Капитан сэр Горацио Хорнблауэр сидел в ванне и с отвращением глядел на свои ноги. Они были худые, волосатые и напоминали ему о виденных в Центральной Америке пауках. Ни о чем, кроме ног, думать было невозможно: в нелепой ванне они только что не упирались в подбородок; они свешивались с одного края, а голова, руки и торс возвышались над другим. Вода покрывала только живот и ляжки. Трудно придумать более идиотский способ мытья. Хорнблауэр тщетно гнал досаду вместе с воспоминаниями о куда более удобных купаниях под корабельной помпой, о безотказно хлещущей из шланга бодрящей морской воде. Он схватил мыло, тряпку и принялся со злостью тереть возвышающиеся над водой части тела, немилосердно заливая дубовый паркет гардеробной. Лишние хлопоты для горничной — а Хорнблауэр был как раз в настроении доставлять хлопоты.

Он неуклюже встал, разбрызгивая воду, намылил и ополоснул туловище, потом кликнул Брауна. Тот мигом вышел из спальни, хотя хороший слуга угадал бы настроение хозяина и замешкался, давая повод сорвать на себе злость. Он набросил на плечи Хорнблауэру теплое полотенце, ловко придерживая края, чтобы те не намокли; Хорнблауэр вылез из мыльной воды и пошел через комнату, оставляя мокрые следы. Он вытерся и через открытую дверь угрюмо уставился на разложенную в спальне одежду.

— Чудесное утро, сэр, — сказал Браун.

— Заткнись, болван, — ответил Хорнблауэр.

Придется напяливать этот чертов синий костюм, лакированные туфли и золотую цепочку для часов. Костюм был новый, ненадеванный, но Хорнблауэр невзлюбил его еще на примерке, злился, когда жена им восхищалась, и, судя по всему, обречен был со злобой носить его до скончания дней. Ненависть была двойная: поначалу слепая, нерассуждающая, а затем — осознанная, — ненависть к наряду, который ему не идет, в котором — Хорнблауэр был уверен — он выглядит смешно, когда мог бы выглядеть скромно. Он надел через голову льняную сорочку ценой в две гинеи, затем с огромным трудом натянул синие панталоны. Они обтягивали, как кожа, и только когда они были вполне надеты, а Браун застегнул на спине пояс, Хорнблауэр спохватился, что не надел чулки. Снимать штаны значило признать оплошность; осторожный совет Брауна был с ругательством отвергнут. Браун философски опустился на колени и принялся закатывать тугие штанины, однако без сколько-нибудь значительного результата; о том, чтобы подсунуть под них длинные чулки, не могло быть и речи.

— Обрежь к чертовой матери! — рявкнул Хорнблауэр.

Браун протестующе закатил глаза, но, увидев яростный взгляд хозяина, счел за лучшее не возражать. В дисциплинированном молчании Браун исполнил приказ. Ножницы нашлись на туалетном столике. Вжик-вжик-вжик! Обрезки упали на пол, Хорнблауэр сунул ноги в обкромсанные чулки и, когда Браун опустил штанины, впервые за это утро почувствовал себя вознагражденным. Пусть судьба ополчилась против него, он, черт возьми, покажет, что сам собою распоряжается. Он втиснул ноги в туфли и сдержал недовольное замечание по поводу их тесноты — вспомнил, как смалодушничал в модной обувной лавке и не приказал сделать туфли посвободнее, тем более что рядом, на страже требований моды, стояла жена.

Он проковылял к туалетному столику и повязал галстук, а Браун застегнул воротничок. Хорнблауэр повертел головой: дурацкая крахмальная полоска подпирала уши и тянула шею. Ему было чудовищно неудобно; он не сможет по-человечески вдохнуть, пока на нем эта идиотская удавка, введенная в моду Браммелом[1] и принцем-регентом. Он надел голубой, в розовый цветочек жилет и темно-синий сюртук с голубыми пуговицами; клапаны карманов, отвороты рукавов и лацканы — того же голубого цвета. Двадцать лет Хорнблауэр проходил в мундире, и то, что отражалось сейчас в зеркале, виделось его предвзятому взгляду неестественным, нелепым, смешным. Мундир — другое дело: никто не осудит офицера, если мундир ему не к лицу. Однако предполагается, что в цивильном платье человек — даже женатый — выказывает собственный вкус, над его выбором можно и посмеяться. Браун прицепил к золотой цепочке часы и затолкнул их в карман. Они некрасиво выпирали, но Хорнблауэр с яростью отбросил мысль выйти без часов ради красоты наряда. Он сунул в рукав льняной носовой платок, который Браун только что надушил. Теперь Хорнблауэр был готов.

— Прекрасный костюм, сэр, — сказал Браун.

— Дерьмо собачье, — ответил Хорнблауэр.

Он прошел через гардеробную и постучал в дальнюю дверь.

— Входи, — сказал голос жены.

Барбара еще сидела в ванне, ее ноги, как и его несколько минут назад, болтались снаружи.

— Ты просто загляденье, дорогой, — сказала Барбара. — Приятное разнообразие — видеть тебя без мундира.

Даже Барбара, лучшая из женщин, не свободна от досадного греха своего пола — одобрять новизну ради новизны; но ей Хорнблауэр ответил иначе, чем Брауну.

— Спасибо, — произнес он с наигранной благодарностью.

— Полотенце, Геба, — сказала Барбара.

Маленькая чернокожая горничная проскользнула вперед и укутала полотенцем вылезающую из ванны хозяйку.

— Венера встает из вод, — галантно произнес Хорнблауэр. Он силился побороть неловкость, нападавшую на него всякий раз, когда он видел жену голой в присутствии другой женщины; хотя, разумеется, Геба всего-навсего служанка и к тому же цветная.

— Надо полагать, — говорила Барбара, пока Геба осторожно вытирала ее полотенцем, — в деревне уже прослышали о нашей чуднóй привычке ежедневно принимать ванну. Не берусь вообразить, что по этому поводу говорят.

Хорнблауэр вполне мог вообразить; он сам когда-то был деревенским мальчишкой. Барбара сбросила полотенце и стояла нагишом, пока Геба надевала ей через голову шелковую сорочку. Когда преграды отброшены, женщина теряет всякое чувство приличия, и Барбара в прозрачной сорочке выглядела еще более вызывающе, чем голая. Она села за туалетный столик и стала мазать лицо кремом, пока Геба расчесывала ей волосы; на столике теснилось множество флакончиков и баночек, и Барбара залезала в них по очереди, словно подбирая составляющие для колдовского зелья.

— Как замечательно, — продолжала Барбара, внимательно разглядывая свое отражение, — что погода исправилась. Для сегодняшней церемонии солнечное утро как нельзя кстати.

Мысль о церемонии не отпускала Хорнблауэра с самого пробуждения; не то чтобы она его пугала, скорее ему было слегка не по себе. Встреча с арендаторами ознаменует начало новой жизни, а он не был уверен, что эта жизнь придется ему по вкусу. Барбара изучала свое лицо в зеркале.

— Приветствуем нового сквайра Смолбриджа, — сказала она, с улыбкой оборачиваясь к Хорнблауэру.

Улыбка преобразила не только ее лицо, но и все настроение ее мужа. Барбара перестала быть знатной дамой, графской дочерью и белой косточкой, чья уверенная манера держаться часто вгоняла Хорнблауэра в унизительную робость; теперь это была женщина, которая стояла рядом с ним на изуродованной ядрами палубе «Лидии», которая дрожала от страсти в его объятиях, верная возлюбленная и желанный друг. В эту секунду Хорнблауэр любил ее всеми силами души. Если бы не Геба, он бы обнял ее и поцеловал. Барбара читала его мысли. Она вновь улыбнулась, на сей раз чуть заговорщицки; это была секунда полного взаимопонимания, и у обоих потеплело на сердце.

Барбара натянула белые шелковые чулки и завязала под коленями красные, шелковые же подвязки. Геба стояла наготове с платьем, Барбара нырнула в него. Платье затрепетало, захлопало, и наконец Барбара высунулась из него, растрепанная, тряся руками в рукавах. Никто не может оставаться великосветской дамой в такую минуту, и Хорнблауэр любил ее сейчас как никогда. Геба расправила на хозяйке платье, накинула ей на плечи кружевную пелерину и принялась доканчивать прическу. Когда последняя шпилька была приколота, последний локон уложен, Геба, скрючившись, с помощью рожка надела хозяйке туфли. Барбара тщательно укрепила на голове шляпу с лентами и розами.

— Который час? — спросила она.

Хорнблауэр с трудом вытащил из узкого кармана часы:

— Девять.

— Замечательно. — Барбара взяла с туалетного столика длинные белые шелковые перчатки, доставленные из Парижа контрабандой. — Геба, мастер Ричард, должно быть, уже одет. Скажи кормилице, пусть несет его сюда. Думаю, дорогой, сейчас вполне уместна была бы лента со звездой.

— У моих собственных дверей? — возразил Хорнблауэр.

— Боюсь, что да, — ответила Барбара.

Она тряхнула пирамидой роз, и губы ее тронула даже не улыбка, а скорее озорная ухмылка. Нежелание надевать звезду испарилось, как не бывало. Это был молчаливый знак, что жена, в точности как он сам, не придает значения торжественному приему, который устраивает население Смолбриджа своему новому помещику. Так мог бы подмигнуть оракул.

У себя в спальне Хорнблауэр достал из комода красную ленту и звезду ордена Бани, а Браун подал ему перчатки. Их Хорнблауэр натягивал уже на лестнице. Перепуганная горничная торопливо сделала реверанс; в прихожей стоял дворецкий Уиггинз с высокой касторовой шляпой хозяина в руках, а за ним — Джон, лакей, в новой ливрее, которую выбрала Барбара. Сама Барбара вышла вслед за мужем, за ней шла кормилица с Ричардом на руках. Кудри у Ричарда были уложены и густо напомажены. Кормилица поставила мальчика на пол, одернула его платьице и кружевной воротник. Хорнблауэр торопливо взял Ричарда за руку, Барбара — за другую; Ричард еще не привык стоять, как все, и постоянно норовил опуститься на четвереньки, что никак не вязалось бы с торжественной обстановкой. Уиггинз с Джоном распахнули двери, и все трое — Хорнблауэр, Барбара и Ричард — вышли на крыльцо. В последнюю секунду Хорнблауэр вспомнил, что надо надеть шляпу.

Внизу выстроились, наверное, все обитатели Смолбриджа. По одну руку стоял приходский священник со стайкой детей, прямо перед крыльцом — четверо арендаторов в нескладных суконных костюмах и работники в куртках, по другую — женщины в передниках и чепцах. Позади детей высился трактирщик из «Коня и кареты»; зажав подбородком скрипку, он провел смычком, священник сделал знак рукой, и детские голоса нестройно затянули:

Очевидно, имелся в виду Хорнблауэр, поэтому он снял шляпу и неловко замер; мелодия ничего не говорила его немузыкальному слуху, но кое-какие слова он разобрал. Хор допел, священник выступил вперед.

— Ваша милость, — начал он, — сэр Горацио. От имени селян горячо приветствую вас. Мы счастливы видеть сэра Горацио, увенчанного победными лаврами, добытыми в борьбе против корсиканского тирана. Мы счастливы видеть вашу милость, жену стоящего перед нами героя, сестру великого полководца, что возглавляет наши доблестные войска в Испании, дочь одного из знатнейших английских семейств. Добро пожаловать в Смолбридж!

— Дя! — неожиданно завопил Ричард. — Па!

Священник и бровью не повел; взяв разгон, он продолжал сыпать трескучими фразами, расписывая ликование Смолбриджа при вести о том, что деревня отныне принадлежит выдающемуся флотоводцу. Хорнблауэр слушал вполуха, больше занятый Ричардом: малыш явно норовил высвободить руку, встать на четвереньки и поползти знакомиться с сельской детворой. Хорнблауэр глядел на сочную зелень парка; дальше вставали отлогие холмы, а за деревьями виднелся шпиль деревенской церкви. В той же стороне радовал взоры цветущий фруктовый сад. Парк, сад и церковь — все принадлежало Хорнблауэру; он сквайр, помещик, владелец многих акров, и арендаторы его приветствуют. За ним — его дом и множество слуг, на груди — лента и звезда рыцарского ордена; в Лондоне, в сейфах «Куттс и Ко» хранятся золотые гинеи, тоже его. Это предел человеческих устремлений. Слава, богатство, обеспеченное будущее, любовь, сын — у него есть все, о чем можно мечтать. Хорнблауэр, стоя на крыльце, слушал разглагольствования пастора и дивился, что не чувствует себя счастливым. В груди закипала злость. Его должно распирать от радости, гордости и счастья, а он смотрит в будущее с тупым отчаянием — отчаянием, что будет жить здесь, — и положительным отвращением к предстоящим модным сезонам в Лондоне, которые не скрасит даже постоянное общество Барбары.

Беспорядочное течение его мыслей внезапно прервалось. Прозвучало что-то недолжное, а поскольку говорил только священник, он, видимо, это и произнес, хоть и продолжал вещать, не подозревая о своей оплошности. Хорнблауэр взглянул на Барбару — она на мгновение закусила нижнюю губу, явный признак раздражения для всякого, кто хорошо ее знает. Во всем остальном она оставалась безукоризненно спокойна, как и пристало английской аристократке. Что из сказанного ее расстроило? Хорнблауэр перебирал услышанные, но невоспринятые слова священника. Да, вот оно. Этот болван упомянул о Ричарде как об их общем ребенке. Барбару задевало, когда пасынка принимали за ее сына, и, что странно, тем болезненнее, чем сильнее она к нему привязывалась. Впрочем, трудно винить священника: когда супружеская чета приезжает с полуторагодовалым младенцем, вполне естественно предположить, что ребенок — их общий.

Священник замолк, наступила неловкая пауза. Явно ждали ответной речи, и сказать ее должен был новый хозяин поместья.

— Кхе-хм, — начал Хорнблауэр (короткий брак с Барбарой еще не вполне отучил его от этой привычки). Он судорожно придумывал, что сказать. Конечно, надо было подготовиться заранее; надо было не витать в облаках, а сочинять речь. — Кхе-хм. С гордостью взираю я на эту английскую местность…

Он сумел сказать все необходимое. Корсиканский тиран. Доблестный английский народ. Король и принц-регент. Леди Барбара. Ричард. Когда он закончил, наступила новая неловкая пауза. Слушатели перешептывались, наконец один из арендаторов выступил вперед:

— Трижды ура ейной милости!

Все грянули «ура», Ричард с испугу заревел.

— Трижды ура сэру Горацио! Гип-гип-ура!

Теперь оставалось только с достоинством удалиться и дать арендаторам время разойтись. Хорошо хоть, все позади. Джон, лакей, стоял в прихожей, полагая, что изображает стойку смирно. Хорнблауэр про себя отметил научить его, чтобы прижимал локти к туловищу. Коли уж он держит лакея, то вымуштрует его. Подбежала кормилица и наклонилась пощупать, сильно ли Ричард обмочился. Стремительно вошел дворецкий с письмом на подносе. Хорнблауэр взглянул на печать. Кровь прихлынула к лицу: печать и толстый полотняный пакет могли быть только из Адмиралтейства. Он не получал адмиралтейских писем несколько месяцев, показавшихся ему годами. Хорнблауэр схватил письмо и каким-то чудом вспомнил бросить на Барбару извиняющийся взгляд, прежде чем сломать печать и прочесть:

Хорнблауэру пришлось дважды перечитать письмо — с первого раза он ровным счетом ничего не понял. Только после второго прочтения перед ним забрезжил грандиозный смысл послания. Первое, что он понял, — жизни в Смолбридже и на Бонд-стрит пришел конец. Он волен купаться под помпой, а не в дурацкой лоханке, которая едва вмещает ковшик воды, ходить по собственной палубе, дышать морским воздухом, снять эти дурацкие узкие панталоны и никогда больше не надевать, не принимать депутаций, не беседовать с чертовыми арендаторами, не нюхать свинарников и не трястись на лошади. Мало того, ему предлагают звание коммодора — коммодора 1-го класса с капитаном под началом, то есть почти адмирала. В честь него поднимут брейд-вымпел и будут палить пушки — не то чтобы это имело значение, но все это внешние знаки оказанного ему доверия, заслуженного продвижения по служебной лестнице. Луис из Адмиралтейства высоко оценил его заслуги, коли назначает его коммодором в обход старших капитанов. Конечно, слова «полагают приличным Вашей выслуге лет и отличиям» не более чем вежливая формула, которая позволит Адмиралтейству оставить его на половинном жалованье, буде он откажется, но вот последние слова, касательно беседы с министрами, невероятно значительны. Значит, ему поручают ответственное дело международного значения. Возбуждение накатывало на него волнами.

Хорнблауэр вытащил часы. Четверть одиннадцатого — по штатским меркам еще утро.

— Где Браун? — бросил он Уиггинзу.

Браун возник как по волшебству, — впрочем, не стоило особо удивляться, весть об адмиралтейском письме наверняка успела облететь дом.

— Мой лучший мундир и шпагу. Вели заложить бричку. Поедешь со мной кучером. Собери мне все для ночлега — и себе тоже.

Слуги опрометью бросились во все стороны, понимая, что исполняют не только приказ хозяина, но государственное дело, которое требует особого рвения. Так что, когда Хорнблауэр вышел из задумчивости, рядом с ним оставалась одна Барбара.

Господи, он в волнении позабыл про нее, и она это поняла. Она сникла, уголок рта опустился. Глаза их встретились, уголок рта пошел вверх, но лишь на секунду.

— Это из Адмиралтейства, — сказал Хорнблауэр смущенно. — Меня назначают коммодором и дают мне капитана.

Какая жалость, что Хорнблауэр видел: радость ее вымучена.

— Это большая честь, — ответила она, — и ты вполне заслужил ее, милый. Ты должен радоваться, и я тоже.

— Мы разлучаемся, — сказал Хорнблауэр.

— Милый, мы пробыли вместе полгода. Ты дал мне шесть месяцев счастья, какого не заслужила ни одна женщина. И ты вернешься.

— Конечно вернусь, — ответил Хорнблауэр.

Погода была обычная апрельская. Во время утренней церемонии перед господским домом солнце светило вовсю, однако уже по пути в Лондон они попали под ливень. Потом вновь выглянуло солнце, согрело и обсушило их, но сейчас, когда бричка ехала через Уимблдонский луг, небо опять почернело и на лица упали первые капли дождя. Хорнблауэр плотнее укутался в плащ и застегнул ворот. Треуголка с золотым позументом лежала у него на коленях, надежно укрытая плащом; в дождь треуголки набирают целые озера воды и теряют форму.

Вот и налетел ветер с дождем, свистящий западный ветер, и хорошей погоды как не бывало. Левой лошади пришлось хуже других, и она попыталась сбавить шаг. Браун хватил ее кнутом по блестящему боку, и у нее сразу прибавилось прыти. Браун — отличный кучер; все, за что бы он ни взялся, спорится у него в руках. Он был лучшим на памяти Хорнблауэра старшиной капитанской гички, верным помощником в бегстве из Франции и сумел стать камердинером, о каком можно только мечтать. Теперь он сидел рядом, безучастный к проливному дождю, и сжимал в большой загорелой горсти скользкие вожжи; кулак, запястье и локоть, словно пружина, обеспечивали то легкое давление удил на лошадиный рот, которое, с одной стороны, не мешает лошадям, с другой — придает им уверенности на размокшей дороге и в случае внезапной опасности позволяет сразу остановить их или повернуть. Они тащили коляску через грязь и слякоть по крутому склону Уимблдонского луга с рвением, какого Хорнблауэр никогда не замечал у них по отношению к себе.

— Хочешь снова оказаться в море, Браун? — спросил Хорнблауэр. Судя по тому, что он задал этот ненужный вопрос, он все еще был немного сам не свой от волнения.

— Еще как, сэр, — коротко отвечал Браун.

Оставалось гадать: то ли лаконичность Брауна — типично английская манера скрывать искреннее нетерпение, то ли камердинер просто вежливо угождает хозяйскому настроению.

Дождь с намокших волос затекал под воротник. Надо было захватить зюйдвестку. Хорнблауэр сгорбился на обитом кожей сиденье. Руки он держал на рукояти шпаги ценою в сто гиней — подарка Патриотического фонда. Поставив шпагу стоймя и держа на рукояти ладони, он поддерживал намокший плащ, чтобы тот не касался лежащей на коленях треуголки. Новый ручеек воды пробежал по шее. Хорнблауэр поежился. К тому времени как дождь перестал, он окончательно промок, зато солнце вновь радостно сияло. Капли воды на утеснике и ежевике лучились самоцветами; от лошадиных тел шел пар, в небе над головой запели жаворонки, Хорнблауэр распахнул плащ, вытер мокрые волосы и шею носовым платком. На гребне холма перед крутым спуском Браун для отдыха пустил лошадей шагом.

— Лондон, сэр, — сказал он.

И впрямь. Дождь прибил копоть и пыль, так что издалека был виден сверкающий на солнце золотой крест над куполом Святого Павла. Острые шпили, крошечные по сравнению с громадой купола, вырисовывались неестественно четко. Видны были даже крыши домов. Браун щелкнул языком, лошади вновь побежали рысью, коляска, раскачиваясь, покатила под уклон к Уондсворту. Хорнблауэр вытащил часы. Начало третьего, времени еще вдоволь. Хотя рубашка под мундиром вымокла насквозь, день выдался куда приятнее, чем можно было ожидать, сидя в ванне.

Браун остановил лошадей перед Адмиралтейством, уличный мальчишка загородил собой колесо, чтобы Хорнблауэр, вылезая из коляски, не испачкал плащ и мундир.

— Жди меня в «Золотом кресте», Браун, — сказал Хорнблауэр, ища в кармане монетку для оборванца.

— Есть, сэр, — отвечал Браун, поворачивая лошадей.

Хорнблауэр надел треуголку, огладил сюртук и поправил пряжку на перевязи. В Смолбридже он сэр Горацио, домовладелец, помещик, царь и бог, но здесь он всего лишь капитан Хорнблауэр в ожидании приема. Однако адмирал Луис был сама сердечность. Он продержал Хорнблауэра в приемной не больше трех минут — ровно столько, сколько надо, чтобы выпроводить предыдущего посетителя, — от души пожал будущему коммодору руку, тут же позвонил клерку, чтобы тот унес мокрый плащ, и собственноручно подвинул стул к большому камину, где с его возвращения из Ост-Индии зимой и летом горел огонь.

— Надеюсь, леди Барбара в добром здравии? — спросил он.

— Да, благодарю, сэр, — сказал Хорнблауэр.

— И Хорнблауэр-младший?

— Да, тоже, сэр.

Хорнблауэр быстро поборол робость. Он сел поглубже, радуясь теплу камина. На стене напротив он приметил новый портрет Коллингвуда, сменивший портрет лорда Бархэма[3]. Приятно было перевести взгляд с написанной маслом орденской ленты на собственную грудь и подумать, что носишь те же знаки отличия.

— И все же вы бросили прелести домашней жизни в ту же минуту, как получили наше письмо?

— Разумеется, сэр.

Возможно, меньше искренности принесло бы больше пользы; вероятно, стоило притвориться, будто он покоряется долгу, приносит жертву на алтарь отечества. Однако Хорнблауэр не мог бы сейчас слукавить, хоть убей. Он искренно радовался повышению и горячо желал знать, что намерено поручить ему Адмиралтейство. Зоркие глаза Луиса внимательно исследовали его лицо, и он честно встретил их взгляд.

— Куда вы думаете меня послать, сэр? — спросил он, не в силах более дожидаться, когда Луис сделает первый шаг.

— В Балтику, — отвечал адмирал.

Вот оно что. Два слова положили конец многим часам лихорадочных умозаключений. Его могли послать куда угодно: на Яву или на Ямайку, к мысу Доброй Надежды или к мысу Горн, в Индийский океан или в Средиземное море — в любую точку в пределах окружности радиусом в двадцать пять тысяч миль, над которой реет британский флаг. Значит, Балтика. Хорнблауэр пытался припомнить, что о ней знает. Последний раз он был в северных водах младшим лейтенантом.

— Если не ошибаюсь, там командует адмирал Китс?[4]

— Сейчас да, но вскорости его сменит Сомарес[5]. Он получит указания предоставить вам широчайшую свободу действий.

Странные слова. Намекают на двоеначалие, а это, безусловно, плохо. Лучше один дурной командир, чем два хороших. Сказать подчиненному, что начальнику предписано разрешить ему действовать по-своему, — опасно, разве что этот подчиненный — человек в высшей степени разумный и ответственный. Тут Хорнблауэр сглотнул — он искренно позабыл, что речь идет о нем самом; быть может, Адмиралтейство как раз и считает его «в высшей степени ответственным и разумным».

Луис разглядывал его с любопытством.

— Вы не хотите узнать, какими силами будете командовать? — спросил он.

— Разумеется, хочу, — отвечал Хорнблауэр, хотя это было не так и важно. Главное, он вообще будет командовать какими-то силами.

— Вы получите «Несравненную», семьдесят четыре пушки, — сказал Луис, — в качестве основной силы, и всякую мелочь, какую мы смогли для вас наскрести: «Лотос» и «Ворон», шлюпы, два бомбардирских кеча — «Мотылек» и «Гарви», а также тендер «Моллюск». Пока все; может быть, к вашему отплытию еще что-нибудь подыщем. Будьте готовы к наземным операциям — их, похоже, вам предстоит немало.

— Надо полагать, — сказал Хорнблауэр.

— Не знаю, будете вы сражаться на стороне русских или против них, — задумчиво произнес адмирал. — То же касательно шведов. Бог весть что там затевается. Но об этом вам расскажет Их Важность.

Хорнблауэр взглянул непонимающе.

— Ваш многоуважаемый шурин, досточтимый маркиз Уэлсли, кавалер ордена Святого Патрика, его британского величества государственный секретарь по иностранным делам, для краткости — Их Важность. Мы пройдем к нему через пару минут. Но прежде надо решить еще одно важное дело. Кого вы хотели бы взять капитаном?

У Хорнблауэра перехватило дыхание. Вот это возможность оказать протекцию! Ему случалось назначать мичманов и помощников судового врача; священник с сомнительным прошлым как-то напрашивался к нему в судовые капелланы, но решать вопрос о назначении капитана, да еще на линейный корабль, — это и впрямь случай облагодетельствовать кого-нибудь из знакомых. В списке сто двадцать капитанов младше его, все люди заслуженные, об их подвигах с замиранием голоса рассказывают по всему свету, все заплатили за свой чин кровью и беспримерным мужеством, умением и отвагой. Каждый второй охотно согласится командовать семидесятичетырехпушечным кораблем. Хорнблауэр и сейчас помнил, как ликовал два года назад, получив назначение на «Сатерленд». Капитаны на половинном жалованье, портовые капитаны спят и видят вернуться на активную службу. В его власти — изменить судьбу любого из них. Однако он не колебался. Есть капитаны умнее и сообразительнее, но ему нужен один-единственный.

— Я возьму Буша, если возможно, — сказал он.

— Вы его получите, — кивнул Луис. — Я так и думал. Вы полагаете, деревянная нога не будет ему большой помехой?

— Полагаю, что да, — сказал Хорнблауэр. Досадно было бы выйти в море с другим капитаном.

— Очень хорошо, — сказал Луис, поворачиваясь к настенным часам. — Если не возражаете, мы пройдем к Их Важности.

Хорнблауэр сидел в приватной гостиной таверны «Золотой крест». В камине жарко пылал огонь, на столе горели аж четыре восковые свечи. Всей этой роскошью — приватной гостиной, огнем в камине и восковыми свечами — Хорнблауэр не без стеснения наслаждался. Он всю жизнь бедствовал, всю жизнь экономил — и теперь швырялся деньгами со странным удовольствием, какой-то почти виноватой радостью. Завтра хозяин выпишет ему не меньше полукроны за свет; сальные свечи обошлись бы от силы в два пенса. Шиллинг за дрова. И уж разумеется, трактирщик не упустит случая содрать втридорога с постояльца, который может себе это позволить, — кавалера ордена Бани, прибывшего в коляске с камердинером и двумя лошадьми. Завтрашний счет будет ближе к двум гинеям, чем к одной. Хорнблауэр тронул нагрудный карман, убедился, что толстая пачка фунтовых банкнот на месте. Он может позволить себе тратить по две гинеи в день.

Успокоенный, он склонился над записями, которые сделал за беседой с министром иностранных дел. Записи были отрывочные, перескакивали с темы на тему, как и сам разговор. Даже в министерстве не могли наверняка сказать, будут ли русские воевать с Бонапартом. Нет, не так. Никто не может сказать, будет ли Бонапарт воевать с русскими. Сколько бы царь ни злился на Францию (а, надо думать, обид у него скопилось немало), он не начнет войну, если Бонапарт не нападет первым. Царь предпочтет любые уступки, по крайней мере сейчас, когда пробует реорганизовать армию.

— Трудно представить, чтобы Бони хватило глупости полезть в драку, — говорил Уэлсли, — когда он и так может получить почти все, что пожелает.

Однако на случай войны Британии желательно иметь в Балтике сильную эскадру.

— Если Бонапарт выкинет Александра из России, вам надо будет его подобрать, — заметил между прочим Уэлсли. — Мы всегда найдем ему применение.

Изгнанные монархи были полезны уже тем, что вдохновляли сопротивление в покоренных Бонапартом странах. За последнее время Англия приняла под свое крыло правителей Сицилии и Сардинии, Нидерландов, Португалии и Гессена. Все они помогали поддерживать надежду в сердцах недавних подданных, стонущих под пятой тирана.

— Многое зависит от Швеции, — сказал Уэлсли. — Один Бог знает, что надумает Бернадот. Шведы не могут простить русским отнятой Финляндии. Мы пытаемся убедить их, что из двух зол Бонапарт — худшее. Он — в устье Балтики, а Россия — гораздо дальше. Но и шведам несладко выбирать между Россией и Бонапартом.

Да, узел завязался: Швецией правит кронпринц, который еще три года назад был французским генералом и успел породниться с Бонапартом; Дания и Норвегия в руках тирана, Финляндия завоевана Россией, а южное побережье Балтики наводнили французские войска.

— Его солдаты стоят в Данциге и Штеттине[6], — говорил Уэлсли. — Южнонемецкие силы растянуты до самого Берлина, я уж не говорю о пруссаках, австрияках и прочих союзниках.

Покорив всю Европу, Бонапарт поставил под свои знамена бывших противников; если он решит воевать с Россией, то, сдается, его армия будет по большей части состоять из иностранцев: итальянцев и немцев, пруссаков и австрияков, голландцев и датчан.

— Мне доносили, что в его армии есть даже испанцы и португальцы, — сообщил Уэлсли. — Надеюсь, прошлая зима в Польше пришлась им по вкусу. Вы ведь говорите по-испански?

— Да, — ответил Хорнблауэр.

— И по-французски?

— Да.

— По-русски?

— Нет.

— По-немецки?

— Нет.

— По-шведски? По-польски? По-литовски?

— Нет.

— Жаль. Впрочем, меня уверяли, что образованные русские говорят на французском лучше, чем на родном, — хотя, судя по тем русским, с которыми мне доводилось общаться, в таком случае с родным языком у них вовсе дело швах. К тому же мы нашли для вас шведского переводчика. Согласуйте с Адмиралтейством, как внести его в судовую роль, — надеюсь, я употребил верное флотское выражение.

Очень в духе Уэлсли — подпустить такого рода шпильку. Он — бывший генерал-губернатор Индии, белая косточка и вращается в самых высоких сферах. Несколькими словами он показал, что не знает и не желает знать морских словечек, что, как человек светский, почитает ниже своего достоинства вникать во флотские материи и с вельможным презрением смотрит на неотесанного морского волка, пусть даже упомянутому морскому волку случилось жениться на его родной сестре. Хорнблауэра это немного задело. Он был все еще достаточно взвинчен, чтобы попытаться в свою очередь уязвить Уэлсли.

— Вы, Ричард, на всем собаку съели, — сказал он спокойно.

Невредно напомнить вельможе, что неотесанный морской волк — его близкий родственник и может обращаться к нему по-свойски, а вдобавок утонченному маркизу должно быть неприятно предположение, что он съел собаку.

— Боюсь, к флоту это не относится, Хорнблауэр. Я так и не сумел запомнить всех этих штирбортов, бакбортов, бейдевиндов[7] и прочего. Их нужно затвердить в детстве, как hic, haec, hoc[8].

Трудно уязвить железного маркиза; Хорнблауэр отогнал воспоминания об этом эпизоде, чтобы подумать о более жизненных вещах. У русских отличный флот, не меньше десяти линейных кораблей в Ревеле[9] и Кронштадте; у шведов почти столько же. Германские и померанские порты кишат французскими каперами, и обязанностью Хорнблауэра будет, в числе прочего, защищать британские торговые суда от морских разбойников, поскольку без торговли со Швецией Англии придется худо. Из Балтики везут все, что нужно для флота, а значит, и для сохранения господства над морем: деготь и скипидар, сосновый мачтовый лес, пеньку и древесину, камедь и ворвань. Если шведы объединятся с Бонапартом против России, из Швеции Англия больше ничего не получит, а это больше половины всего ввозимого. Придется довольствоваться тем, что удастся закупить в Эстонии и Финляндии. На пути этих товаров будет Зунд и шведский заслон, притом что Дания — уже в руках Бонапарта. Россия будет нуждаться в этих припасах для собственного флота, ее придется как-то убеждать, чтобы часть она уделила Британии.

Хорошо хоть Англия не вступилась за Финляндию, когда Россия ввела туда свои войска; в противном случае было бы куда меньше шансов на союз с Россией против Бонапарта. Дипломатией и угрозами, возможно, удастся удержать Швецию от союза с корсиканцем, сохранить балтийский торговый путь и доступ к северогерманскому побережью для вылазок против французских коммуникаций. Не исключено, что под таким нажимом и Пруссия переметнется на другую сторону, особенно если каким-то чудом Бонапарт начнет терпеть поражения. Все это входило в задачи Хорнблауэра: убедить Швецию отказаться от застарелой вражды с Россией, а Пруссию — расторгнуть навязанный ей союз с Францией, при этом не повредить балтийской торговле. Неверный шаг погубит все.

Хорнблауэр отложил бумаги и уперся невидящим взглядом в стену. Туман, лед и мели в Балтийском море; русский флот, шведский флот и французские каперы; балтийская торговля, русский союз и позиция Пруссии; высокая политика и жизненная коммерция; в следующие несколько месяцев судьба Европы будет висеть на волоске, и вся ответственность ложится на плечи британского коммодора. Пульс участился, мускулы напряглись, как всегда в предвкушении опасности. Почти год он не испытывал ничего подобного — с того дня, когда входил в большую каюту «Виктории» выслушать приговор трибунала, который мог осудить его на смерть. Ему неприятно было это предчувствие беды, предчувствие непомерной ответственности; не этого он ждал, когда в середине дня с легким сердцем ехал за приказами. И ради этого он оставляет дружбу и любовь Барбары, жизнь сельского помещика, покой и мир новообретенного дома!

Однако даже сейчас, в минуту почти отчаяния, почти обреченности, грядущие задачи мало-помалу раззадоривали его живой ум. Адмиралтейство дало ему полную свободу — тут грех жаловаться. Ревель замерзает в декабре; Кронштадт — и в ноябре. Когда станет лед, ему придется держаться южнее. Замерзает ли Любек? Если так… Не замечая, что делает, Хорнблауэр резко отодвинул стул. Он не мог мыслить продуктивно, сидя за столом, — это было все равно как надолго задержать дыхание. Сравнение было тем более точным, что, вынужденный напрягать мозг в сидячем положении, он испытывал характерные симптомы медленного удушья — давление поднималось, он начинал метаться.

Сегодня ничто не заставляло его сидеть без движения; отодвинув стул, он мог свободно расхаживать взад-вперед по комнате, от стола к окну и обратно — места столько же, а препятствий куда меньше, чем на шканцах иных из его кораблей. Едва Хорнблауэр заходил по комнате, как дверь приоткрылась и в щелку, привлеченный скрипом отодвигаемого стула, заглянул Браун. Ему хватило одного взгляда: капитан принялся мерить шагами комнату, а стало быть, спать скоро не ляжет.

Браун был умный малый, направивший всю свою сметку на заботы о капитане. Он тихонько притворил дверь и целых десять минут выжидал, прежде чем снова ее открыть. За десять минут Хорнблауэр вошел в ритм ходьбы, и мысли его устремились в русло, с которого их не так просто было свернуть. Браун, не привлекая к себе внимания, проскользнул в комнату — трудно даже сказать, заметил ли его Хорнблауэр вообще. Соразмеряя свои перемещения с ритмом капитанской ходьбы, Браун добрался до свечей — они уже пыхали и чадили, — снял нагар, перебежал к очагу и подбросил угля в догорающий камин. Потом так же незаметно выскользнул из комнаты и устроился ждать. Как правило, капитан заботился о слуге и не заставил бы его бодрствовать допоздна, а отпустил бы спать и сказал, что разденется сам. Браун все понимал и поэтому не обижался, что капитан в кои-то веки о нем позабыл.

Взад и вперед ходил Хорнблауэр, ровным, размеренным шагом, поворачиваясь в двух дюймах от подоконника с одной стороны, с другой задевая боком угол стола. Русские и шведы, торговые караваны и каперы, Стокгольм и Данциг — ему было о чем подумать. В Балтийском море холодно, надо позаботиться, чтобы команда не простужалась. И как только соберется эскадра, первым делом проследить, чтобы на каждом судне был надежный сигнальный офицер. Без отлаженного сообщения между судами дисциплина идет прахом, без нее нет смысла продумывать тактику и строить планы. Недостаток бомбардирских кечей состоит в их…

На этом месте Хорнблауэра отвлек стук в дверь.

— Войдите! — рявкнул он недовольно.

Дверь медленно открылась, явив взору Брауна и перепуганного трактирщика в зеленом бязевом переднике.

— Что такое? — буркнул Хорнблауэр. Теперь, когда его шканцевой прогулке помешали, он внезапно почувствовал смертельную усталость: слишком много всего произошло с торжественной встречи нового сквайра Смолбриджа, а тяжесть в ногах говорила, что он порядком находился.

Браун и трактирщик переглянулись. Наконец последний решился открыть рот.

— Видите ли, сэр, — начал он боязливо. — Их милость в нумере четвертом, прям под этой гостиной, сэр. Их милость человек крутой, сэр, прошу прощения, сэр. Они говорят — еще раз прошу прощения, сэр, — они говорят, в два часа пополуночи поздновато ходить взад-вперед у них над головой. Они говорят…

— Два часа пополуночи? — переспросил Хорнблауэр.

— Ближе к трем, — тактично вмешался Браун.

— Да, сэр, половину пробило, когда их милость вызвали меня во второй раз. Они говорят, лучше бы вы чем-нибудь швырялись или пели. Но слышать, как вы просто ходите взад-вперед, сэр… Их милость говорят, это наводит на мысли о смерти и Страшном суде. Их милость говорят, слишком размеренно. Я сказал им, кто вы, когда их милость позвонили в первый раз. А теперь…

Хорнблауэр окончательно вернулся в реальный мир. Он смотрел на нервно жестикулирующего трактирщика (бедняга оказался между молотом — капитаном сэром Горацио Хорнблауэром — и наковальней — безвестным лордом этажом ниже) и не мог скрыть улыбку; собственно, он даже крепился, чтобы не расхохотаться в открытую. Он легко мог вообразить весь нелепый расклад: неведомый раздражительный пэр звонит в звонок, трактирщик страшится обидеть обоих влиятельных постояльцев, а в довершение Браун до последней секунды упорно не пускает его нарушить хозяйские раздумья. Когда Хорнблауэр улыбнулся, на лицах слуги и трактирщика проступило столь явное облегчение, что, глядя на них, он больше не мог сдерживаться и рассмеялся. Последнее время он был на взводе, и Браун ожидал взрыва, трактирщик же вообще ничего другого не ждал — трактирщики редко видят что-нибудь, кроме вспышек ярости от людей, которым вынуждены услуживать. Хорнблауэр вспомнил, что только этим утром ни за что ни про что обругал Брауна; но этим утром он не находил себе места, как всякий флотский офицер в деревне, теперь же он коммодор, его ждет эскадра, и ничто на свете не властно испортить ему настроение, — этого Браун не учел.

— Мое почтение его милости, — сказал Хорнблауэр. — Скажите ему, что Страшный суд отменяется. Браун, я ложусь спать.

Обрадованный трактирщик побежал на нижний этаж, Браун схватил подсвечник — свеча почти догорела — и пошел впереди, освещая хозяину путь в спальню. Хорнблауэр скинул в руки Брауну тяжелый, украшенный золотыми эполетами мундир. Башмаки, рубашка, панталоны — Хорнблауэр натянул роскошную, лежавшую наготове, вышитую ночную сорочку из плотного китайского шелка с мережкой по вороту и рукавам — Барбара специально заказывала ее на Востоке через друзей в Ост-Индской компании. Грелка успела остыть, но от нее под одеялом распространилось приятное тепло; Хорнблауэр юркнул в мягкую благодать.

— Доброй ночи, сэр, — сказал Браун и задул свечу.

Мрак хлынул в комнату из углов, и с ним — тревожные сны. То ли в сновидении, то ли наяву — следующим утром Хорнблауэр не мог понять — мозг до конца ночи перебирал и прокручивал неисчислимые сложности предстоящей кампании в Балтийском море, где его жизнь, репутация и уважение к себе вновь будут поставлены на карту.

Хорнблауэр сел прямее и выглянул в окно кареты.

— Ветер поворачивает к северу, — сказал он. — Вест-тень-норд, полагаю.

— Да, дорогой, — терпеливо отозвалась Барбара.

— Извини, дорогая, — спохватился Хорнблауэр, — я тебя перебил. Ты говорила про мои рубашки.

— Нет. Про них я уже закончила. Я говорила, чтобы ты до холодов не разрешал распаковывать плоский сундук. Там овечья шуба и плащ на меху. Они пересыпаны камфарой, от моли. Когда поднимешься на борт, сразу вели отнести этот сундук в трюм.

— Да, дорогая.

Карета подпрыгивала на булыжной мостовой Аппер-дил. Барбара вновь взяла мужа за руку.

— Мне неприятно говорить про теплые вещи, — сказала она. — Мне бы хотелось верить, что ты вернешься до холодов.

— Я тоже на это надеюсь, дорогая, — отвечал Хорнблауэр, ничуть не кривя душой.

В карете было темно, только свет из окошка падал Барбаре на лицо, выхватывая его из темноты, словно лик церковной статуи. Тонкий орлиный нос, крепко сжатые губы, ни капли мягкости в голубовато-серых глазах. По лицу леди Барбары никто бы не угадал, что сердце ее рвется на части; однако она сняла перчатку и лихорадочно сжала мужнину ладонь.

— Обязательно вернись ко мне, милый! Обязательно вернись! — тихо произнесла она.

— Конечно вернусь, — сказал Хорнблауэр.

Аристократка, умница, безупречно владеющая собой, Барбара повторяет те же глупые слова, которые шепчет простому матросу его толстуха-жена. Хорнблауэр еще сильнее любил ее за то, что она жалобно просит: «Вернись ко мне», словно он властен над французскими или русскими ядрами. И в ту же секунду ужасная мысль всплыла у Хорнблауэра в мозгу, как раздутый утопленник из морской пучины. Леди Барбара уже провожала мужа на войну, и тот не вернулся. Во время боя в заливе Росас ему вспороло живот отлетевшим куском древесины, и он умер под ножом хирурга в Гибралтаре. Вспоминает ли Барбара о нем в эту минуту? При этой мысли Хорнблауэр вздрогнул, и Барбара, несмотря на обычную свою чуткость, превратно истолковала его движение.

— Милый мой, — сказала она, — любимый.

Она сняла другую перчатку и коснулась его руки, ища губами его губы. Он поцеловал ее, борясь с накатившими на него ужасными сомнениями. Несколько месяцев ему удавалось не ревновать к прошлому, и тем более досадно было бы поддаться этой слабости сейчас. Досада еще сильнее всколыхнула и без того бурлящие чувства. Касание губ обожгло его; сейчас он любил Барбару всем сердцем и целовал со всей силой чувственной страсти, покуда экипаж мотался из стороны в сторону на булыжной мостовой. Монументальная шляпа с розами грозила съехать на бок; Барбара высвободилась из объятий мужа, поправила головной убор и приняла обычный достойный вид. Она чувствовала, хотя и неверно понимала, какая буря бушует у Хорнблауэра в груди, и нарочно перевела разговор на более спокойную тему, чтобы обоим прийти в себя перед появлением на людях.

— Я всякий раз радуюсь, — начала она, — вспоминая, какую высокую честь оказало тебе правительство этим назначением.

— А я рад, что ты рада, дорогая, — сказал Хорнблауэр.

— Ты только-только вошел в верхнюю половину списка, а тебя уже назначили коммодором. Ты будешь адмиралом in petto.

Никакие другие слова не могли бы так успокоить охватившие Хорнблауэра чувства. Он про себя улыбнулся маленькой оплошности, которую допустила Барбара. Она хотела сказать, что он будет адмиралом в миниатюре, по-французски en petit. Однако in petto вовсе не то же самое, что en petit. In petto по-итальянски — «в груди»: когда папа назначает кардинала in petto, это значит, что он до поры до времени сохранит назначение в тайне. Хорнблауэру невероятно лестно было поймать Барбару на подобной ошибке. Это означало, что и ей не чужды человеческие слабости, что она в конечном счете слеплена из того же теста, что и он сам. На душе у него потеплело, нежность и умиление подогрели любовь и страсть.

Тормоза заскрипели, карета резко остановилась, открылась дверца. Хорнблауэр выскочил и, прежде чем оглядеться по сторонам, подал Барбаре руку. Дул крепкий ветер, без сомнения вест-тень-норд. Утром он был свежий, юго-восточный, так что теперь крепчает и поворачивает. Если так пойдет дальше, они окажутся заперты в порту, пока ветер вновь не станет западным. Потерянный час может обернуться днем ожидания. Небо и море были серыми, по морю бежали белые барашки. Неподалеку качался на якорях Ост-Индский караван — им надо, чтобы ветер стал еще чуть-чуть севернее, тогда они расправят паруса и двинутся по Ла-Маншу. Дальше к северу виднелись еще корабли — вероятно, «Несравненная» и эскадра, но без подзорной трубы было не разобрать. Ветер свистел в ушах, рвал с головы треуголку — приходилось крепко держать ее обеими руками. За мостовой начиналась пристань, возле которой покачивалось несколько люгеров.

Кучер и лакей сгружали с козел багаж, Браун ждал распоряжений.

— Договорись, чтобы меня доставили на корабль, — распорядился Хорнблауэр.

Он мог бы подать сигнал, чтобы с «Несравненной» прислали шлюпку, но не хотел терять драгоценное время. Барбара стояла рядом, придерживая руками шляпу, и ее юбка, словно флаг, трепалась на ветру. Сейчас глаза у нее были серые; будь небо и море голубыми, они бы тоже голубели. Она через силу улыбнулась.

— Раз ты отправляешься на люгере, дорогой, — сказала она, — я могу тебя проводить. Люгер доставит меня обратно.

— Ты замерзнешь и вымокнешь, — сказал Хорнблауэр. — В бейдевинд при таком ветре — прогулка не из приятных.

— Какая разница? — ответила Барбара, и мысль о разлуке вновь показалась Хорнблауэру нестерпимой.

Браун уже вернулся, и с ним двое матросов — головы повязаны платком, в ушах серьги, обветренные, просоленные лица словно вырезаны из цельного куска дерева. Они легко, как пушинки, подхватили тяжелые сундуки и понесли к пристани; за девятнадцать военных лет на ней перебывало бесчисленное множество офицерских сундуков. Браун шел следом, Хорнблауэр и Барбара замыкали шествие. Хорнблауэр крепко сжимал портфель с совершенно секретными приказами.

— Доброе утро, капитан, — отсалютовал ему шкипер. — Доброе утро, ваша милость. Отличный ветер. Вы с вашими бомбардирками как раз сможете обогнуть Гудвинд, а за Даунсом вам попутный ветер на Скагген.

Вот как в Англии охраняется военная тайна — прибрежный перевозчик знает, куда и с какими силами Хорнблауэр отправляется. Завтра как пить дать он встретится посреди Ла-Манша с французским шасс-маре, обменяет бренди на табак и новости на новости. Через три дня Бонапарт в Париже будет знать, что Хорнблауэр отбыл в Балтийское море с эскадрой.

— Полегче с ящиками! — завопил шкипер. — Бутылки-то, чай, не железные!

В люгер перегружали с пристани остатки багажа — дополнительные припасы, заботливо купленные Барбарой: ящик с вином, ящик с провизией и ящик с любовно выбранными книгами.

— Может, ваша милость посидит в каюте? — со своеобразной природной учтивостью предложил шкипер. — А то вымокнете, пока доберетесь до «Несравненной».

Барбара поймала взгляд мужа и вежливо отказалась. Хорнблауэр знал эти душные, вонючие каюты.

— Тогда дождевик для ейной милости.

Дождевик надели Барбаре на плечи, и он прикрыл ее до пят, как колпачок — свечу. Ветер упорно рвал шляпу с ее головы; Барбара одним движением сдернула убор и спрятала под дождевик. Свежий ветер тут же растрепал ее волосы; она со смехом тряхнула головой и распустила всю гриву по ветру. Щеки ее раскраснелись, глаза сверкали, как в тот памятный день на «Лидии», у мыса Горн. Хорнблауэру захотелось ее поцеловать.

— Отдать швартовы! Пошел фалы! — закричал шкипер, перебегая на корму и привычно прижимая боком румпель.

Матросы налегли на тали, грот пополз вверх, и люгер кормой вперед двинулся от причала.

— Пошевеливайся со шкотом, Джо-о-ордж!

Шкипер переложил румпель, люгер замер, развернулся и устремился вперед, послушно, словно конь под умелым седоком. Только отошли от пристани, загораживавшей ветер, люгер накренился, но шкипер положил руль к ветру, а «Джо-о-ордж» выбрал шкот, так что парус стал прямым, как доска. Теперь люгер несся в самый крутой бейдевинд — жутковато для всякого, кто не знаком с этими суденышками, — навстречу свистящему ветру. Из-под правой скулы взметались брызги. Даже здесь, в закрытых водах, волнение было сильное; люгер вздрагивал на каждой волне, пробегавшей от правой скулы к левой раковине, и переваливался сперва с боку на бок, потом с носа на корму.

Хорнблауэр вдруг понял, что ему давно пора бы почувствовать тошноту. До сих пор его укачивало в начале всякого плавания, и скачки маленького люгера уж точно должны были его доконать. Однако он не ощущал и намека на морскую болезнь. С крайним изумлением Хорнблауэр видел, как горизонт встает над носом суденышка и ухает вниз, — а желудку хоть бы хны. Он меньше удивлялся, что уверенно стоит на палубе: все-таки после двадцати лет в море привычка держать равновесие так легко не пропадает. Он утрачивал ее, когда голова кружилась от морской болезни, а эта напасть, похоже, обошла его стороной. Обычно он выходил в море, измотанный сборами и поисками матросов, ошалевший от волнений и недостатка сна, усталый до дурноты еще на берегу. Как коммодор, он избавлен от всех этих тревог: Адмиралтейство, Министерство иностранных дел и казначейство завалили его приказами и советами, однако приказы и ответственность — пустяк в сравнении с мелочными хлопотами капитана: набором команды и умасливанием портового начальства. Он чувствовал себя вполне беспечно.

Барбара крепко сжимала поручень; она подняла на мужа лицо, и он понял, что ей немного не по себе — она мучается сомнениями, если не хуже. Хорнблауэру стало забавно, он даже загордился: приятно выйти в море и знать, что тебя не укачивает, еще приятнее в чем-то превзойти безупречную Барбару. Он готов был уже поддразнить ее, щегольнуть собственной неуязвимостью, когда разум и любовь к жене спасли его от такого недостойного поступка. Она бы обиделась; он явственно помнил, как в приступе морской болезни злился на весь свет. Хорнблауэр поспешил ей на выручку.

— Ты счастливица, дорогая, морская болезнь тебя не берет, — сказал он. — Качает сильно, впрочем, у тебя всегда был крепкий желудок.

Она взглянула на него, ветер трепал ее распущенные волосы; взглянула с некоторым сомнением, однако слова мужа ее ободрили. Он принес весьма существенную жертву, но Барбара об этом не знала.

— Завидую тебе, дорогая, — продолжал он. — Я вот серьезно опасаюсь за свой желудок, со мной это бывает в начале всякого плавания. А тебе любая качка нипочем.

Вот уж действительно, ни один мужчина не мог бы явственнее доказать свою любовь — не только скрыть сознание превосходства, но и ради любимой женщины солгать, будто его укачало. Барбара тут же забеспокоилась.

— Бедный мой, — сказала она, кладя руку ему на плечо. — Я искренно надеюсь, что тебе не станет совсем плохо. Это было бы совсем некстати сейчас, когда тебе надо принимать командование.

Стратагема сработала: за тревогой о муже Барбара отвлекалась от собственного желудка и тут же позабыла про дурноту.

— Думаю, что продержусь, — сказал Хорнблауэр.

Он постарался изобразить мужественно-натянутую улыбку, и, хотя актер из него был никудышный, ему удалось обмануть слегка отупевшую от морской болезни Барбару. Хорнблауэр даже немного устыдился, видя, как растрогал ее своим притворным героизмом. Она смотрела на него с обожанием.

— К повороту! — закричал шкипер, и Хорнблауэр, подняв глаза, увидел, что люгер уже под самой кормой «Несравненной». На корабле подняли передние паруса и обстенили крюйсель, чтобы люгеру подойти к правому борту. Хорнблауэр распахнул плащ и встал на виду: хотя бы ради Буша он не желал являться как снег на голову. Затем повернулся к Барбаре.

— Пора прощаться, дорогая, — сказал он.

Лицо ее ничего не выражало, как у морского пехотинца на смотру.

— До свиданья, любимый! — сказала Барбара. Губы ее были холодны, и она не потянулась к нему, а стояла прямая и застывшая, словно он целовал мраморную статую. Внезапно она оттаяла. — Я буду лелеять Ричарда, милый! Нашего сына!

Никакие другие слова не могли бы растрогать его сильнее. Он сжал ее руки в своих.

Люгер привелся к ветру, паруса захлопали, суденышко подошло к подветренному борту большого корабля. Хорнблауэр поднял глаза: над головой покачивалась готовая к спуску боцманская люлька.

— Отставить люльку! — заорал он, потом — шкиперу: — Ближе к борту!

Хорнблауэр не собирался подниматься на корабль в боцманской люльке — слишком несолидно для коммодора предстать перед командой с болтающимися в воздухе ногами. Люгер подошел к самому борту; крашеные орудийные порты оказались вровень с плечами Хорнблауэра, внизу бурлила зажатая кораблями вода. Это были неприятные секунды. Если он оступится, упадет в воду и его вытащат мокрого, вид у него будет еще более несолидный, чем в боцманской люльке. Он сбросил плащ, плотнее надвинул треуголку, поправил шпагу, чтобы не путалась в ногах, и прыгнул. Между кораблями было около ярда, и Хорнблауэр, едва коснувшись скоб, полез вверх. Трудны были только первые три фута — дальше подъем облегчался значительным завалом борта. Он смог даже помедлить и собраться с мыслями перед последним рывком к входному порту. На палубу он вступил уже с приличествующим коммодору достоинством.

Выражаясь профессионально, это была высочайшая точка его карьеры на сей день. Капитанские почести — свист боцманских дудок, четверо фалрепных, караул морских пехотинцев — были ему не в новинку. Теперь же как коммодора его встречали шестеро фалрепных в белых перчатках, морские пехотинцы и оркестр, двойной строй боцманматов с дудками, а в конце строя — офицеры в парадных мундирах. Едва он ступил на палубу, забили, перекрывая свист дудок, барабаны, трубы заиграли марш. Держа руку у треуголки, Хорнблауэр прошел вдоль строя боцманматов и фалрепных; приветствие странно взволновало его, как ни убеждал он себя в ничтожности внешних знаков своего высокого положения. Он крепился, чтобы не расплыться в глупой самозабвенной улыбке, и с трудом сохранял на лице выражение суровой, по чину, сдержанности. В конце строя застыл во флотском приветствии Буш, без усилия опираясь на деревянную ногу. При виде его Хорнблауэр вновь едва не улыбнулся от радости.

— Доброе утро, капитан Буш, — произнес он нарочито резко и протянул руку с самым что ни на есть официальным видом.

— Доброе утро, сэр.

Буш опустил поднятую в приветствии руку и схватил протянутую ладонь, в свою очередь силясь изобразить не дружеское, а просто уважительное пожатие. Рука его была тверда, как встарь, — продвижение по службе ее не разнежило. Однако Буш тщетно пытался совладать с собой. Голубые глаза светились радостью, а обветренное лицо расплылось в невольной улыбке. Хорнблауэру все труднее было держаться официально.

Краем глаза он видел, как матрос пробежал к сигнальному фалу. Черный шар взмыл вверх: только он достиг блока, матрос дернул, и шар раскрылся. Это был коммодорский брейд-вымпел. В следующую секунду из борта корабля выкатился клуб дыма и громкий раскат возвестил о начале салюта. Это была величайшая минута в жизни Хорнблауэра, пик профессионального успеха — тысячи и тысячи флотских офицеров честно служили всю жизнь, но так и не увидели собственного брейд-вымпела, не услышали и одного выстрела в свою честь. Хорнблауэр был уже не в силах сдерживать улыбку. Он встретился глазами с Бушем и рассмеялся в открытую, и Буш рассмеялся вместе с ним. Они походили на пару школьников, которые радуются успешной проказе. И что особенно приятно — Хорнблауэр видел, что Буш не только рад вновь оказаться у него под началом, но и просто радуется его радости.

Буш взглянул за левый фальшборт, и Хорнблауэр проследил его взгляд. Он увидел остальную эскадру: два уродливых бомбардирских кеча, два шлюпа с полной корабельной оснасткой и грациозный маленький тендер. У их бортов тоже показались клубы дыма, которые почти тут же унес ветер: каждое суденышко вторило флагману, приветствуя брейд-вымпел. Буш, сощурив глаза, следил, все ли идет как положено, и, убедившись в этом, вновь широко улыбнулся. Отгремела последняя пушка; с каждого судна дали по одиннадцать выстрелов. Хорнблауэр отметил про себя занятное обстоятельство: церемония поднятия его брейд-вымпела обошлась Англии примерно в пятьдесят фунтов. Это в то время, когда она напрягает все силы в смертельной схватке с тираном, подмявшим под себя пол-Европы. Пересвист дудок возвестил окончание церемонии; команда вернулась к своим делам, морские пехотинцы взяли ружья на плечо и, чеканя шаг, двинулись прочь.

— Счастливая минута, Буш.

— Да, сэр, и впрямь.

Предстояло познакомиться с офицерами: Буш представлял их одного за другим. Все они пока казались на одно лицо, но Хорнблауэр знал: очень скоро в корабельной скученности каждый станет отдельной личностью, а его странности — знакомыми до тошноты.

— Надеюсь, господа, вскоре мы узнаем друг друга ближе, — сказал Хорнблауэр, облекая в вежливую форму последнюю мысль.

Ноковыми талями подняли его багаж под наблюдением Брауна, который менее заметно поднялся на борт — видимо, через орудийный порт. Значит, люгер и Барбара еще рядом. Хорнблауэр подошел к фальшборту и перегнулся. Верно. Барбара стояла, как он ее и оставил, — недвижной статуей. Но вот, похоже, и последний тюк. Как раз в ту минуту, когда Хорнблауэр приблизился к борту, шкипер приказал отцепить швартов. На люгере подняли большой грот, и суденышко с легкостью чайки понеслось прочь от корабля.

— Капитан Буш, — сказал Хорнблауэр. — С вашего позволения, мы немедленно снимаемся с якоря. Сигнальте эскадре.

— Пистолеты я кладу в это отделение стола, сэр, — сказал Браун, заканчивая распаковывать вещи.

— Пистолеты? — переспросил Хорнблауэр.

Браун вытащил ящик; о пистолетах он упомянул, зная, что Хорнблауэр не ведает об их существовании. Ящик оказался очень изящный, красного дерева, внутри обит бархатом; как только Хорнблауэр откинул крышку, в глаза ему бросилась белая карточка. На ней почерком леди Барбары было выведено: «Любимому мужу. Пусть эти пистолеты никогда ему не понадобятся, но уж если понадобятся, пусть служат верно и пусть, по крайней мере, напоминают о любящей жене, которая каждодневно молится о его благополучии, счастье и успехе». Хорнблауэр дважды перечитал записку, прежде чем отложить ее и заняться пистолетами. Они были очень красивы — из сверкающей, инкрустированной серебром стали. Рукоятки черного дерева уравновешивали два тяжелых ствола. Рядом с пистолетами лежали в гнездах две медные трубочки: открыв их, Хорнблауэр обнаружил безупречно-округлые пули. Надо же, изготовители потрудились отлить специальные пули и положить их в ящик! Это заставило Хорнблауэра внимательнее взглянуть на пистолеты. Внутри стволов шли блестящие спиральные борозды, — стало быть, это нарезные пистолеты. Следующая медная коробочка вмещала промасленные кружочки из тонкой кожи — заворачивать пулю перед забиванием в ствол, для большей плотности прилегания. Латунный шомпол и маленький молоточек из того же металла — чтобы забивать пули. Латунный колпачок — мерка для пороха. Маленький — чтобы обеспечить точность стрельбы: небольшой заряд, тяжелая пуля и надежный ствол. Из такого пистолета, если не дрогнет рука, попадешь в яблочко с пятидесяти ярдов.

Но оставалась еще меньшая коробочка. В ней обнаружились очень тонкие медные квадратики. Хорнблауэра они поначалу озадачили. У каждого квадратика была в середине выпуклость, где металл утоньшался и просвечивало черное содержимое. До Хорнблауэра мало-помалу начало доходить, что это те самые капсюли, о которых он вроде бы недавно слышал. Чтобы проверить, он положил один квадратик на стол и резко стукнул молоточком. Послышался треск, из-под молоточка вырвался дым; приподняв молоточек, Хорнблауэр убедился, что капсюль взорван, а на столе осталась выщербина.

Он еще раз осмотрел пистолеты. Где были его глаза? Ни кремня, ни зарядной полки. Боек прилегает к ровному на первый взгляд металлу, однако под ним можно нащупать небольшое углубление по форме капсюля. В середине углубления — дырочка; она, должно быть, сообщается с казенной частью ствола. Заряжаешь пистолет, вставляешь капсюль в углубление и спускаешь курок. Капсюль взрывается, огонь через дырочку поджигает заряд, и пистолет выстреливает. Никаких случайностей с кремнем и затравкой; ни дождь, ни брызги не выведут этот пистолет из строя. Осечки должны быть крайне редки — вряд ли больше одной на сто выстрелов. Чудесный подарок — какая забота со стороны Барбары. Одному Богу известно, сколько они стоят: какой-то умелец несколько месяцев трудился над этими четырьмя стволами, а медные капсюли — пятьсот штук, каждый изготовлен вручную — сами по себе должны стоить баснословных денег. Зато с этими двумя пистолетами он будет держать в руках жизнь четырех человек; ясным днем, имея два двуствольных пистолета с кремневым замком, можно ждать одну, если не две осечки, а в дождь или под сильными брызгами и один выстрел можно считать удачей. Для Хорнблауэра капсюли были куда важнее нарезки; пистолеты, скорее всего, понадобятся ему в абордажной схватке, когда меткость не важна: курок спускают в ту секунду, когда дуло уже уперлось в живот противнику.

Хорнблауэр уложил пистолеты в бархатные гнезда и задумался. Милая Барбара. Она всегда думает о нем, старается угодить его желаниям. И не только. Эти пистолеты — пример того, как она старается удовлетворить те его потребности, о которых он сам еще не догадывается. Барбара подняла брови, когда он сказал, что из чтения ему понадобится только Гиббон, и она купила и уложила ему с собой десятка два книг. Одну из них Хорнблауэр видел с того места, где сидел, — новую поэму, написанную спенсеровой строфой, «Чайльд Гарольд» (надо же было так назвать!), творение безумного лорда Байрона. Перед отплытием все только о ней и говорили, и, надо сознаться, он рад случаю ее прочесть, хотя сам бы ни за что не купил. Хорнблауэр с некоторым даже сожалением вспомнил свою прежнюю спартанскую жизнь и тут же сердито вскочил со стула. В следующую секунду он бы пожалел, что женился на Барбаре, а это уже полная чушь.

Он, не выходя из каюты, мог сказать, что «Несравненная» по-прежнему идет круто к свежему северо-западному ветру, что она сильно накренилась и почти не испытывает бортовой качки, хотя и подпрыгивает довольно ощутимо на коротких морских валах. Указатель компаса над головой сообщал, что корабль держит курс на Скагген. Вся каюта откликалась на гудение натянутого такелажа, передаваемое корабельной древесиной; когда корабль переваливал через волну, доски скрипели так сильно, что в разговоре приходилось повышать голос. Одна из переборок в определенный момент килевой качки издавала хлопок, похожий на пистолетный выстрел; Хорнблауэр так привык к этому звуку, что точно знал, когда он раздастся в следующий раз.

Уже некоторое время он слышал странное неравномерное постукивание и гадал, что бы это могло быть. Собственно, неспособность распознать природу странного звука так задела его за живое, что он надел треуголку и вышел на шканцы — взглянуть своими глазами. Ничего, что могло бы издавать этот ритмичный стук: ни качаемой помпы, никто не отбивает пеньку — даже если предположить, что подобные работы могли бы производиться на шканцах линейного корабля, — только Буш и вахтенные офицеры, застывшие при появлении великого человека. Бог весть что тут стучало; может, он все же ослышался и стук доносился снизу? Надо было сделать вид, будто он вышел на палубу с определенной целью — интересно отметить, что даже коммодор первого класса вынужден прибегать к подобным уловкам, — и Хорнблауэр заходил взад-вперед по наветренной стороне шканцев, привычно сцепив руки за спиной и наклонив голову. Поклонники разнообразных удовольствий писали и говорили о садах и женщинах, вине и рыбалке — странно, что никому еще не пришло в голову воспеть прелести прогулки по шканцам.

Но что все-таки стучало? Хорнблауэр забыл, зачем вышел на палубу. Прохаживаясь, он украдкой взглядывал из-под бровей и все же не видел ничего подходящего. Шум не повторялся с того самого времени, как он вышел на палубу, однако любопытство не унималось. Он встал у гакаборта и поглядел на эскадру. Ладные шлюпы без усилий держались круто к свистящему ветру, а вот бомбардирским кечам приходилось несладко. Без фок-мачты, но с большим стакселем, они рыскали даже при сильном ветре, то и дело зарывались короткими бушпритами и черпали воду скулой.

Хорнблауэра не интересовали кечи. Он хотел знать, что стучало над головой, пока он сидел в каюте. Наконец здравый смысл одолел идиотскую стеснительность. Почему коммодору не задать простой вопрос на простую тему? С какой стати он вообще колебался? Он решительно повернулся и позвал:

— Капитан Буш!

— Сэр! — Буш заспешил к нему, стуча по палубе деревяшкой.

Тот самый звук! При каждом втором шаге Буша кожаный кружок на конце деревянной ноги ударял в палубу. Хорнблауэр, безусловно, не мог задать вопрос, который только что мысленно сформулировал. Замену пришлось придумывать на ходу.

— Надеюсь, вы доставите мне радость, отобедав сегодня со мной в каюте, — сказал Хорнблауэр.

— Спасибо, сэр. Да, сэр. Да, конечно, — ответил Буш.

Он так просиял, получив приглашение, что Хорнблауэр, спускаясь в каюту, где должен был проследить за распаковкой остального багажа, немного стыдился своего лицемерия. Впрочем, хорошо, что забавное происшествие вынудило его пригласить Буша, не то бы он весь вечер просидел в одиночестве, мечтая о Барбаре, вспоминая волшебную поездку по весенней Англии из Смолбриджа в Лондон — короче, изводя себя на корабле так же успешно, как это удавалось ему на суше.

Буш расскажет ему про офицеров и матросов, на кого полагаться и за кем приглядывать, о состоянии корабля и качестве припасов, о сотнях других вещей, которые ему необходимо знать. А завтра, если ветер поутихнет, он просигналит «Всем капитанам» и познакомится с остальными подчиненными, прикинет, что они за люди, и, возможно, начнет внушать им собственные взгляды и теории, чтобы в сражении обойтись минимумом сигналов и чтобы все действовали слаженно, в полном сознании общей цели.

Тем временем предстояло еще одно неотложное дело. Хорнблауэр вздохнул и сказал себе, что сейчас самое время. Превозмогая легкую неприязнь, он распорядился:

— Передайте, чтобы позвали мистера Брауна — моего писаря, — сказал он Брауну, который развешивал за занавеской на переборке последние сюртуки.

— Есть, сэр, — отозвался Браун.

Неудачно, что секретаря и старшину коммодорской шлюпки зовут одинаково, — из-за этого пришлось добавить к распоряжению два лишних слова.

Мистер Браун был довольно молод, худ, с ранней залысиной в бесцветных волосах и сразу Хорнблауэру не понравился. Впрочем, характерно, что Хорнблауэр вел себя с ним куда сердечнее, чем если бы почувствовал искреннюю приязнь. Он усадил Брауна на стул, а сам сел на рундук и, увидев, что молодой человек задержал взгляд на пистолетах — подарке Барбары, — любезно побеседовал о них, прежде чем перейти к делу. Он объяснил преимущества капсюлей и нарезного ствола.

— И впрямь замечательное изобретение, сэр, — сказал Браун, вновь укладывая пистолеты в обитый бархатом ящик.

Он взглянул на Хорнблауэра. Падающий из кормового окна закатный луч осветил его лицо и странно отразился в зеленоватых глазах.

— Вы прекрасно говорите по-английски, — заметил Хорнблауэр.

— Спасибо, сэр. До войны я торговал преимущественно с Англией. Я говорю также на русском, шведском, финском, польском, немецком и французском. Немного на литовском. Немного на эстонском, поскольку он похож на финский.

— Однако ваш родной язык — шведский?

Мистер Браун пожал худыми плечами:

— Мой отец говорил по-шведски. Мать говорила по-немецки, сэр. Я говорил по-фински с няней, по-французски с одним гувернером и по-английски с другим. В моей конторе мы говорили по-русски и по-польски.

— Но я думал, вы швед?

Мистер Браун вновь пожал плечами:

— Шведский подданный, сэр, но финн по рождению. Еще три года назад я мог считать себя финном.

Значит, мистер Браун — из тех бездомных изгнанников, которые в последнее время наводнили Европу, людей без подданства: французов, австрияков, поляков, немцев, обездоленных войной и вынужденных влачить жалкое существование, в надежде, что какая-нибудь будущая война вернет им кров.

— Когда русские, пользуясь пактом, который они заключили с Бонапартом, вторглись в Финляндию, — объяснил Браун, — я в числе немногих взялся за оружие. Что проку? Что могла Финляндия противопоставить российской мощи? Мне посчастливилось бежать. Мои братья, если они живы, в российской тюрьме, но надеюсь — они мертвы. В Швеции государственный переворот — там мне было не укрыться, хотя сражался я за Швецию. Германия, Дания, Норвегия — в руках Бонапарта, и он охотно выдал бы меня новому российскому союзнику. Я был на английском корабле, одном из тех, что покупали у меня лес, и потому бежал в Англию. Когда-то я был богатейшим человеком в Финляндии, где богачей так мало, теперь я беднейший человек в Англии, где бедняков так много.

Водянисто-зеленые глаза вновь отразили свет из кормового окна, и Хорнблауэру опять стало немного не по себе. Да, его секретарь — человек не из приятных. И не только потому, что вынужден служить на чужбине, а Хорнблауэру, несмотря на укоры совести, как и всем, опостылели и сами изгнанники, и бесконечные скорбные рассказы — первые эмигранты начали прибывать лет двадцать назад из Франции, а затем хлынул все возрастающий поток из Польши, Италии и Германии. Вынужденный эмигрант вполне мог вызвать у Хорнблауэра предубеждение — и вызвал, кстати, как сам Хорнблауэр со своим обостренным чувством справедливости признавал. Так или иначе, именно по этой причине Браун ему не понравился. Нет, неправда — он не понравился ему беспричинно.

Досадно, что до конца плавания придется тесно общаться с этим человеком. Однако в столе у Хорнблауэра адмиралтейские приказы, и там черным по белому написано внимательнейшим образом прислушиваться к советам мистера Брауна, «джентльмена, глубоко изучившего жизнь Балтийских стран». И все же Хорнблауэр искренно обрадовался, когда в дверь постучал приглашенный к обеду Буш, избавив от необходимости беседовать с мистером Брауном дальше. Молодой человек поклонился Бушу и выскользнул из каюты. Каждый мускул его тела изображал позу — нарочитую или естественную, Хорнблауэр сказать не мог, — человека, знававшего лучшие дни и вынужденного покоряться судьбе.

— Как вам ваш шведский писарь, сэр? — спросил Буш.

— Он не швед, а финн.

— Финн! Да неужто, сэр! Надо постараться, чтобы не дошло до команды.

На честной физиономии самого Буша было написано плохо скрываемое беспокойство.

— Разумеется, — ответил Хорнблауэр.

Он сделал непроницаемое лицо, чтобы Буш не заметил: коммодор совершенно упустил из виду моряцкие суеверия касательно финнов. Для моряка всякий финн — колдун, который поднятым пальцем насылает шторма, но Хорнблауэр решительно отказывался видеть такого финна в самолюбивом бедняке Брауне, несмотря на его нехорошие бледно-зеленые глаза.

— Восемь склянок, сэр.

Хорнблауэр с трудом возвращался к яви, смутно чувствуя, что его отрывают от приятных сновидений, хотя он уже не помнил каких.

— Еще темно, сэр, — неумолимо продолжал Браун. — Ночь ясная. Ветер устойчивый, сильный, вест-тень-норд. Шлюпы и флотилия видны по левому борту, мы лежим в дрейфе, сэр, под крюйселем, грот-стакселем и кливером. Ваша рубашка, сэр.

Хорнблауэр сел на койке и сонно потянул с себя ночную рубашку. Сперва он думал просто накинуть что-нибудь теплое, чтобы не замерзнуть на палубе, однако требовалось блюсти коммодорское достоинство. Кроме того, он хотел создать себе репутацию человека, не пренебрегающего никакими мелочами. Собственно, для того Хорнблауэр вчера и распорядился, чтобы Браун разбудил его с запасом минут в пятнадцать. Поэтому он надел форменные штаны, сюртук и башмаки, тщательно причесался в дрожащем свете фонаря, который Браун держал в руках, и отбросил мысль о бритье. Если в четыре часа утра выйти на палубу свежевыбритым, все поймут, что коммодор озабочен своим внешним видом. Он надел треуголку, сунул руки в рукава поданного Брауном бушлата. Часовой у дверей каюты при появлении великого человека вытянулся во фрунт. На полупалубе несколько смешливых юнцов, сменившихся с вахты, испуганно смолкли. И правильно.

На шканцах было так холодно и неуютно, как и должно быть до рассвета в Каттегате весенним утром. Суматоха смены вахт только что улеглась; едва различимые в темноте силуэты, которые поспешно отступали к левому борту, оставляя ему правый, были совершенно безлики, зато стук Бушевой деревяшки Хорнблауэр узнал сразу.

— Капитан Буш!

— Сэр?

— Во сколько сегодня восход?

— Э… примерно в половине шестого, сэр.

— Я не спрашивал, когда примерно. Я спросил: «Во сколько сегодня восход?»

Секундное молчание, пока совершенно уничтоженный Буш переваривал выговор. Затем другой голос произнес:

— В пять тридцать четыре, сэр.

Говорил молоденький второй лейтенант, Карлин. Хорнблауэр дорого бы заплатил, чтобы узнать: помнил Карлин время восхода или сказал наугад, в надежде, что коммодор не проверит. Да, бедняга Буш прилюдно схлопотал выволочку, но поделом: он должен был знать, когда восход, учитывая, что вчера они с Хорнблауэром составляли планы, основанные как раз на этом обстоятельстве. А дисциплине будет только на пользу, если все узнают, что коммодор не щадит никого, даже капитана линейного корабля, своего лучшего друга.

Хорнблауэр раза два прошелся по палубе. Семь дней, как они покинули Даунский рейд, и с тех пор никаких вестей. При устойчивом западном ветре их и не может быть: ни один корабль не доберется сюда из Балтики или даже из Гетеборга. Со вчерашнего дня, когда обогнули Скагген и вошли в Каттегат, он не видел ни одного паруса. Последние вести из Швеции были двухнедельной давности, а за две недели могло случиться всякое. Швеция легко могла перейти от недружественного нейтралитета к открытой войне. Впереди Зунд. Его ширина в самом узком месте — три мили, по правому борту будет Дания, союзница Франции, с левого — Швеция, а фарватер Зунда проходит под пушками Хельсингборга. Если Швеция — противник Англии, то пушки Дании и Швеции — Хельсингера и Хельсингборга — легко смогут покалечить эскадру. Отступление же, как всегда, будет опасным и трудным, а то и невозможным. Есть прямой смысл помедлить, отправить шлюпку и выяснить, какова сегодняшняя позиция Швеции.

С другой стороны, в таком случае шведы узнают об их появлении. Если рискнуть сейчас, с первым светом, возможно, удастся застигнуть артиллеристов врасплох и проскочить. Пусть даже эскадра серьезно пострадает — при нынешнем идеальном направлении ветра, вест-тень-норд, покалеченный корабль почти наверняка сумеет выйти в более широкую часть Зунда, где окажется вне досягаемости для береговых батарей. А если шведы еще колеблются, невредно показать им решительно идущую эскадру: пусть знают, что британские силы угрожают их берегам и морской торговле. Если Швеция вступит в войну на стороне Франции, он как-нибудь продержится в Балтике лето — за лето многое может произойти, — а осенью прорвется назад. Доводы за то, чтобы потянуть время и связаться с берегом, веские; за то, чтобы действовать немедленно, — весче.

Корабельный колокол пропел одну резкую ноту — чуть больше часа до восхода солнца. Небо на востоке уже вроде бы чуточку посерело. Хорнблауэр открыл было рот, но тут же себя одернул. Он собирался бросить отрывистый приказ, созвучный напряженности момента и участившемуся пульсу, но не таким ему хотелось выглядеть перед подчиненными. Пока есть время подумать и подготовиться, вполне можно изобразить человека со стальными нервами.

— Капитан Буш! — Хорнблауэр заставил себя цедить слова, отдавая приказ с видом полного равнодушия. — Сигнальте готовить все корабли к бою.

— Есть, сэр.

Два красных фонаря на грота-рее и один пушечный выстрел — ночной сигнал опасности, по которому все капитаны отправят людей по местам. Несколько секунд потребовалось, чтобы принести огонь для фонарей. К тому времени как эскадра подтвердила сигнал, «Несравненная» была уже почти готова к бою: подвахтенных вызвали наверх, у пожарных помп стояли матросы, палубы посыпали песком, пушки выдвинули и переборки убрали. Команда все еще была не очень хорошо обучена — Буш, набирая матросов, прошел через все круги ада, — но действовала не так уж плохо. На востоке занималась серая заря, шлюпы и бомбардирские кечи уже выглядели кораблями, а не просто сгустками темноты, но, чтобы войти в пролив, света еще недоставало.

Хорнблауэр повернулся к Бушу и первому лейтенанту Херсту.

— Будьте любезны, — процедил он, растягивая каждое слово со всем равнодушием, какое мог изобразить, — приготовить к подъему сигнал: «Идти под ветер в боевом строю».

— Есть, сэр.

Теперь все было готово. Последние две минуты бездеятельного ожидания всегда особенно тяжелы. Хорнблауэр хотел пройтись взад-вперед, потом вспомнил, что должен стоять неподвижно, сохраняя видимость полнейшего спокойствия. Возможно, на береговых батареях уже растопили печи, чтобы калить ядра. Возможно, через несколько минут эскадра, которой он так гордится, станет цепочкой горящих остовов. Ну все, пора.

— Поднимайте! — приказал Хорнблауэр. — Мистер Буш, я побеспокою вас просьбой обрасопить паруса по ветру и следовать за эскадрой.

— Есть, сэр.

В голосе Буша звучало сдерживаемое волнение; внезапно Хорнблауэр со слепящей ясностью осознал, что на Буша его притворство не действует. За долгие годы тот усвоил: если Хорнблауэр стоит без движения, вместо того чтобы расхаживать по палубе, если тянет слова, как сейчас, значит впереди опасность. Крайне любопытное наблюдение, но осмысливать его времени не оставалось: эскадра входила в Зунд.

Первым шел «Лотос». Его командира, Викери, Хорнблауэр выбрал из других капитанов как самого хладнокровного. Велико было искушение самому возглавить колонну, однако в этой операции самым опасным будет арьергард. Первые корабли могут проскочить до того, как канониры наведут пушки и пристреляются. «Несравненная» прочнее остальных, у нее больше шансов выдержать тяжелый обстрел и взять на буксир пострадавших, поэтому она будет замыкать строй. «Лотос», развернув марсели и нижние прямые, двинулся на фордевинд. За ним последовал тендер «Моллюск», самое слабое суденышко. Его можно потопить одним выстрелом, значит он должен идти там, где надежда проскочить выше. За «Моллюском» шли два уродливых бомбардирских кеча, за ними, перед «Несравненной», второй шлюп, «Ворон». Заодно будет возможность пронаблюдать, как поведет себе в деле его командир, Коул. «Несравненная» с ветром на правой раковине устремилась следом. Хорнблауэр смотрел, как Буш дал крюйселю заполоскать, чтобы уменьшить скорость и сохранить точную позицию в кильватере «Ворона». В сравнении с изящными шлюпами двухпалубник казался неуклюжей громадиной.

По левому борту показалась Швеция, мыс Куллен.

— Бросьте лаг, пожалуйста, мистер Херст.

— Есть, сэр.

Хорнблауэру показалось, что Херст глянул на него чуть искоса, не понимая, зачем человеку в здравом уме показания лага, когда корабль в смертельной опасности. На самом же деле Хорнблауэр хотел знать, как долго предстоит выдерживать напряжение, а что проку быть коммодором, если не можешь удовлетворить мелкую прихоть? Мичман и двое старшин прибежали на корму с лагом и склянками. Корабль шел так быстро, что катушка, разматываясь, дрожала в поднятых руках старшины.

— Почти девять узлов, сэр, — доложил мичман Херсту.

— Почти девять узлов, сэр, — доложил Херст коммодору.

— Очень хорошо.

Значит, целых восемь часов, прежде чем они минуют остров Сальтхольм и будут вне опасности. По правому борту показалась Дания, едва различимая в предрассветном сумраке; пролив быстро сужался. Хорнблауэр мог вообразить, как сонные дозорные вглядываются в почти невидимые паруса, зовут сержантов, сержанты сонно идут взглянуть своими глазами, бегут к лейтенантам и, наконец, барабанная дробь сзывает канониров к пушкам. С датской стороны будут готовиться к стрельбе, потому что Дания на стороне Бонапарта и не ждет тут дружеских кораблей. А со шведской? Что надумал Бернадот в последние несколько дней? Сохраняет ли маршал Бонапарта нейтралитет или наконец решился бросить силы Швеции на поддержку родной страны?

Вот и низкие обрывы Хельсингера, а вот шпили Хельсингборга, отчетливо видимые с левого борта, и крепость над городом. «Лотос», почти в миле впереди, наверняка уже в самом узком месте пролива. Хорнблауэр навел на него подзорную трубу: реи брасопили к повороту, а ни одного выстрела так и не прозвучало. «Моллюск» поворачивал следующим. Дай бог, чтобы неуклюжие бомбардирские кечи повернули гладко. А! Вот оно! Глухой рокот пушечного выстрела и — сразу за ним — громовой раскат залпа. Хорнблауэр перевел трубу на шведский берег. Дыма не было. Затем на датский. Дым был виден, хотя и быстро рассеивался на ветру. По приказу Буша рулевой повернул штурвал на рукоять или две, готовясь к повороту; Хельсингер и Хельсингборг неожиданно выросли совсем близко. Ширина пролива — три мили, Викери на «Лотосе» точно исполняет приказ, идет по левой стороне фарватера, в двух милях от Дании и всего в миле от Швеции. Остальные суда — точно за ним. Если шведские пушки начнут стрелять и если канониры опытны, они смогут нанести эскадре заметный урон. Три фонтанчика взметнулись по правому траверзу. Взгляд не различил ядра, но легко домысливал, как оно отскакивает от воды. Ближайший всплеск был по меньшей мере в кабельтове от корабля. Шведские пушки по-прежнему молчали. Хорнблауэр мучительно гадал: застигнуты канониры врасплох или им приказано не стрелять?

Хельсингер остался за кормой, пролив расширялся. Хорнблауэр с резким щелчком сложил подзорную трубу, не понимая, из-за чего вообще волновался. Он вызвал в памяти карту, которую так напряженно штудировал в прошедшие дни, и прикинул, что следующий раз эскадра окажется под пушками не раньше чем через час — в том месте, где фарватер проходит вблизи шведского острова Хвен[10], или как это произносится на варварских северных языках? Последняя мысль заставила его оглядеться. Браун-секретарь, как и положено, стоял на шканцах — на случай, если понадобится коммодору. Стиснув руками борт, он смотрел на шведский берег. Хорнблауэр не видел его лица, но вся поза говорила, что несчастный изгнанник с тоской смотрит на землю, куда ему никогда не вернуться. Мир полон изгнанников, но этого Хорнблауэру было искренне жаль.

А вот и солнце — взошло между двумя шведскими холмами и засияло на небе. День обещал быть погожим. По шканцам пробегала тень бизань-вант. Хорнблауэр ощутил солнечное тепло и вдруг понял, что совершенно задубел от холода и неподвижности. Он раза два прошелся по шканцам, разгоняя кровь, и в голове созрела новая мысль: он хочет завтракать. Перед мысленным взором мелькнуло дивное видение дымящейся чашки кофе и тут же сменилось горьким разочарованием: корабль подготовлен к бою, все огни потушены, о горячей еде нечего и мечтать. Разочарование было таким острым, что Хорнблауэр виновато осознал: шесть месяцев на берегу совершенно его разнежили. Тошно было думать о корабельных сухарях и холодном мясе с водой, уже изрядно простоявшей в бочках.

Эта мысль напомнила ему о матросах, которые терпеливо ждали у пушек. Хорошо бы и Буш о них вспомнил. Хорнблауэр не мог вмешиваться в мелочи корабельного распорядка — от этого вреда было бы больше, чем пользы, — но изнывал от желания отдать звучащий в голове приказ. Он попытался телепатически внушить свои мысли Бушу — разумеется, без всякого результата. Тогда он прошел к подветренному борту, якобы желая получше рассмотреть шведский берег, и остановился в двух шагах от капитана.

— Сдается, Швеция все еще нейтральна, — произнес он словно между прочим.

— Да, сэр.

— Точнее узнаем, когда доберемся до Хвена, или как там это читается? Там фарватер проходит близко от шведских батарей.

— Да, сэр, я помню.

— Но до него еще примерно час. Я попрошу принести мне сюда завтрак. Вы присоединитесь ко мне, капитан?

— Благодарю вас, сэр, с превеликим удовольствием.

Такого рода приглашение для капитана равносильно приказу. Однако Буш, как хороший офицер, не станет есть, когда его матросы стоят голодные. По его лицу было явственно видно, что он борется с нервным, хоть и непрактичным желанием держать людей у пушек, пока опасность не минует окончательно. В конце концов, Буш стал капитаном совсем недавно и тяжело переживает свою ответственность. Но здравый смысл все-таки победил.

— Мистер Херст. Отпустите подвахтенных. Полчаса им на то, чтобы позавтракать.

Именно этого приказа Хорнблауэр от него добивался — однако удовольствие от достигнутого не уравновешивало досаду от ненужного разговора и предстоящей теперь застольной беседы. Напряженная тишина подготовленного к бою корабля сменилась топотом босых ног. Буш крикнул, чтобы на шканцы принесли стол и стулья. Он засуетился, выбирая для них место, где коммодору будет удобнее завтракать. По взгляду Хорнблауэра Браун-вестовой расставил на столе закупленные Барбарой деликатесы: лучшие корабельные галеты, масло в горшочке, еще не прогоркшее, клубничный джем, бекон, копченую баранью рульку с эксмутской фермы, чеддер и стилтонский сыр, озерную форель, которую много часов тушили в сливочном масле с пряностями, чтобы она сохранялась долгое время. Кроме того, Брауну пришла блестящая мысль выдавить несколько лимонов из быстро тающего запаса, чтобы отбить привкус корабельной воды. Он прекрасно знал, что Хорнблауэр не может пить за завтраком пиво, даже слабое, а больше воду было заменить нечем.

Буш с явным удовольствием оглядел стол и по приглашению Хорнблауэра сел есть. Буш тоже почти всю жизнь был беден — ему приходилось содержать на свое жалованье целую кучу родственниц. Он еще не пресытился роскошью. Однако Хорнблауэра разобрало упрямство: он хотел кофе, а раз кофе нет, то ему ничего не надо. Даже лимонад казался насмешкой. Он ел через силу. Ему представлялось, что Буш, густо намазывая на галету тушеную форель, а затем с аппетитом отправляя ее в рот, делает это нарочно, чтобы его позлить. Буш глянул через стол и сдержал уже готовую сорваться с губ похвалу еде. Если его непостижимый коммодор решил быть не в духе, лучше просто помолчать. Буш лучше жены, подумалось Хорнблауэру, который чутко уловил эту смену выражений.

Он вытащил часы, чтобы напомнить Бушу о следующем приказе.

— Подвахтенным по местам. Вахтенным завтракать! — крикнул Буш.

Странно — наверное, правильнее сказать, драматично — было сидеть под балтийским солнцем и неторопливо завтракать всего в трех милях от полчищ, которыми наводнил Европу тиран. Браун принес сигары. Буш срезал кончик своей матросским складным ножом, Браун подал тлеющий фитиль из ведра рядом со шканцевой каронадой. Хорнблауэр с наслаждением вдохнул дым и понял, что больше не может злиться: солнце пригревает, сигара отлично тянется, авангард миллионной французской армии в трех милях отсюда смотрит на эскадру с бессильной злостью. Стол убрали, и Хорнблауэр вытянул ноги. Даже Буш сделал то же самое — по крайней мере, сдвинулся с краешка стула чуть глубже. Его деревянная нога торчала вперед, хотя другая скромно оставалась согнутой. «Несравненная» по-прежнему летела вперед под незарифленными парусами, немного кренясь на ветру, и зеленое море весело пенилось под ее носом. Хорнблауэр вновь затянулся сигарой, чувствуя невероятный душевный покой. После недавней досады ощущение было такое, словно по волшебству отпустила зубная боль.

— Хвен почти на расстоянии выстрела, сэр, — доложил первый лейтенант.

— Все по местам! — скомандовал Буш, глянув на Хорнблауэра.

Однако Хорнблауэр сидел спокойно. Он вдруг ощутил полную уверенность, что пушки Хвена стрелять не будут, и ему не хотелось выбрасывать сигару, сослужившую такую добрую службу. Буш еще раз покосился на коммодора и решил последовать его примеру. Хорнблауэр едва удостоил взглядом Хвен, когда тот возник на подветренной скуле и пропал за подветренной раковиной. Он думал о Сальтхольме и Амагере впереди. Там будет и впрямь опасно: оба острова в руках датчан, пролив глубиной в двенадцать саженей проходит между ними близко к обоим. И тем не менее времени докурить сигару еще предостаточно.

Наконец он с искренним сожалением сделал последнюю затяжку, медленно встал и подошел к подветренному борту, чтобы аккуратно бросить окурок в море.

Эскадра, внезапно возникшая в серых рассветных сумерках, застигла гарнизон Хельсингера врасплох. Теперь так не получится. В такую ясную погоду с Сальтхольма и Амагера ее увидят за десять миль, и канониры успеют хорошо подготовиться. Хорнблауэр оглядел строй кораблей.

— Сигнальте «Мотыльку», — бросил он через плечо. — «Лучше держать дистанцию».

Чем сильнее растянется эскадра, тем дольше она будет под огнем. В подзорную трубу острова уже были видны отчетливо. Удачно, что Сальтхольм такой плоский: его пушки не смогут стрелять далеко. Копенгаген, должно быть, сразу за горизонтом по правому борту. Викери вел «Лотос» в точности тем курсом, который Хорнблауэр указал для него в приказах. Над Сальтхольмом заклубился дым, грянули пушки — очень нестройный залп. Все корабли впереди вроде бы были целы. «Лотос» отстреливался. Едва ли игрушечные девятифунтовки могут с такого расстояния нанести батареям вред, но дым хотя бы спрячет суденышко. Теперь уже весь Сальтхольм окутался дымом, пушки грохотали беспрерывно, как барабанная дробь. Амагер все еще был более чем на расстоянии выстрела. Викери разворачивал свой шлюп. Буш весьма разумно поставил на руслене лотового.

— Семь саженей!

Семь саженей при начале прилива — более чем достаточно. Бурое на зеленом — это батареи Сальтхольма, едва различимые в дыму. На главной палубе молодой Карлин указывал цель канонирам двенадцатифунтовок левого борта.

— Глубже шести! Шесть с половиной!

Раздирающий уши грохот — это разом выпалила батарея левого борта. «Несравненная» накренилась от отдачи, и тут раздался крик лотового:

— Шесть с половиной!

— Право руля! — скомандовал Буш. — Приготовиться у пушек правого борта!

«Несравненная» изготовилась к повороту; насколько Хорнблауэр мог сказать, по ним еще не выпустили ни одного ядра.

— Пять саженей!

Должно быть, корабль проходит по краю мели. Батарея Амагера по правому борту была видна отчетливо. Угол подъема пушек при крене чуть больше, значит они вполне могут до нее дострелить. На сей раз два бортовых залпа громыхнули одновременно, оглушая, дым от пушек правого борта заклубился по палубе, раздражая глаза и ноздри.

— Пять с половиной!

Уже лучше. Черт, в «Гарви» попали! Бомбардирский кеч в двух кабельтовых впереди «Несравненной» мгновенно превратился из боевого судна в неуправляемый остов. Непропорционально большая грот-мачта переломилась у самой палубы и вместе с вантами и парусами тащилась за раковиной. Короткая бизань-стеньга тоже рухнула и теперь висела на эзельгофте. «Ворон», согласно приказу, миновал беспомощный «Гарви». Теперь к нему приближалась «Несравненная».

— Обстенить грот-марсель! — гаркнул Буш.

— Приготовиться у бросательного конца! — заорал Херст.

— Пять с половиной!

— Руль под ветер! — скомандовал Буш, и тут снова дали залп пушки правого борта, наведенные на Амагер, и палубы окутались дымом.

«Несравненная» накренилась; обстененный марсель поймал ветер и застопорил ее ход. Большой корабль навис над покалеченным «Гарви». Маунд, его командир, стоял у основания бизань-мачты, направляя усилия команды. Хорнблауэр поднес к губам рупор.

— Теперь рубите обломки, живей! — приказал он.

— Принимайте бросательный конец! — крикнул Херст.

Ловко брошенный конец упал на бизань-ванты, и Маунд сам его поймал; Херст побежал вниз, чтобы проследить, как трос проденут в буксирный канат, приготовленный на нижней, пушечной палубе. Оглушительный треск в носовой части корабля сообщил, что по крайней мере одно ядро попало в «Несравненную». На палубе «Гарви» матросы яростно рубили топорами ванты, несколько человек тянули трехдюймовый канат, привязанный к бросательному концу. Снова треск впереди. Хорнблауэр, обернувшись, увидел, что у русленя лопнули две фок-ванты. «Несравненная» была почти в положении левентик, так что ни правая ее батарея, ни левая не могли бы достать до берега, однако Карлин заставил два орудийных расчета прави́лами развернуть две ближайшие к носу пушки — по берегу стоило палить хотя бы для того, чтобы датские канониры не чувствовали себя как на учениях. Хорнблауэр вновь повернулся к корме: она чуть не врезалась в раковину «Гарви», но какой-то толковый офицер уже отправил матросов на кормовую галерею — отталкиваться запасным рангоутом. Канат медленно полз к «Гарви»; на глазах у Хорнблауэра матросы с кеча потянулись и ухватили его руками.

— Мы потащим вас кормой вперед, мистер Маунд! — крикнул Хорнблауэр в рупор. Не стоило тратить время на то, чтобы перетаскивать канат вперед.

Маунд замахал рукой, показывая, что понял.

— Четверть до пяти, — донесся выкрик лотового. Сцепленные корабли несло на мели Сальтхольма.

Сразу за криком лотового громыхнули пушки, которые Карлин сумел навести на батареи Амагера, и тут же над головой с ревом пролетело ядро. В грот-марселе и крюйселе появились дыры — противник стрелял по мачтам «Несравненной».

— Развернуть паруса по ветру? — раздался рядом с Хорнблауэром голос Буша.

Маунд намотал буксирный канат на бизань-мачту «Гарви», далеко сдвинутую к корме, и махал руками, показывая, что все готово. Его матросы заканчивали рубить грот-ванты.

— Да, капитан. — Хорнблауэр замялся, прежде чем дать совет в деле, находящемся полностью в компетенции Буша. — Канат надо натягивать плавно, не то он лопнет или у них выворотит мачту. Разверните передние паруса к правому борту и постепенно набирайте ход, прежде чем обрасопить марсель.

— Есть, сэр.

Буш не обиделся, что Хорнблауэр ему указывает; он отлично знал, что совет коммодора дороже золота.

— И я бы на вашем месте держал буксирный канат коротким. Кормой вперед, неуправляемый, так «Гарви» пойдет лучше всего.

— Есть, сэр.

Буш повернулся и начал выкрикивать приказы. Под передними парусами «Несравненная» развернулась из положения левентик, и Карлин тут же возобновил стрельбу. Корабль наполнился дымом и адским грохотом пушек. Ядра, выпущенные с Амагера, по-прежнему попадали в цель или проносились над головой. Недолгое относительное затишье прорезал голос лотового:

— Четыре с половиной!

Чем быстрее они уберутся с этих мелей, тем лучше. Фор-марсель и крюйсель начали наполняться, передние паруса давали тягу. Канат натянулся, и слух, оправившись от нового бортового залпа, различил скрип принимающих напряжение битенгов и потрескивание самого каната. С палубы «Несравненной» было слышно даже, как скрипит от натуги бизань-мачта «Гарви». Буш отдавал приказания рулевому. Двухпалубник тянул «Гарви» за корму, постепенно разворачивая. Все делалось образцово. Хорнблауэр кивнул самому себе. Если Буш косится на него (а Хорнблауэр предполагал, что косится), то увидит этот кивок и почувствует себя увереннее.

— К брасам! — заорал Буш, словно читая мысли коммодора.

Под развернутыми фор-марселем и крюйселем «Несравненная» заскользила быстрее. Для судна, не управляемого рулем, кеч следовал за ней на редкость покладисто. Стоило об этом подумать, как он мотнулся вправо, натягивая буксирный канат под ружейный салют скрипов и тресков. Хорнблауэр при этом зрелище покачал головой, и Буш, уже готовый приказать, чтобы обрасопили грот-марсель, закрыл рот.

— Право руля, мистер Маунд! — крикнул Хорнблауэр в рупор. Если развернуть руль «Гарви», может быть, дело пойдет чуть лучше: каждое судно при буксировке ведет себя по-своему. Скорость увеличивается, и это тоже может изменить поведение «Гарви» в ту или иную сторону.

— Пять саженей!

Уже лучше. И «Гарви» тоже вел себя вполне прилично. Теперь он рыскал лишь самую малость: то ли помогло увеличение скорости, то ли поворот руля.

— Отлично, капитан Буш, — важно проговорил Хорнблауэр.

— Спасибо, сэр, — ответил Буш и тут приказал обрасопить грот-марсель по ветру.

— Шесть саженей!

Значит, они миновали Сальтхольмскую мель. Хорнблауэр внезапно осознал, что пушки уже некоторое время не стреляют и что батарея Амагера тоже молчит. Выходит, они миновали пролив ценою всего лишь одной сбитой мачты. Больше не придется идти под вражескими пушками — можно обогнуть Фальстербо, не приближаясь к шведским батареям.

— Девять саженей!

Буш глянул на него с озадаченным восхищением, какое Хорнблауэр видел на лице друга уже не раз. А ведь все было так просто! Каждый догадался бы, что буксировку пострадавших судов лучше доверить «Несравненной», а сообразив это, велел бы заранее приготовить буксирный канат, бросательные концы и все остальное. Всякий поставил бы «Несравненную» в конце строя, чтобы без промедления взять пострадавших на буксир. Любой проделал бы те же выкладки. То, что Буш так на него смотрит, несколько раздражало.

— Дайте общий сигнал «Лечь в дрейф», — сказал Хорнблауэр. — Капитан Буш, пожалуйста, приготовьтесь отдать буксирный канат. Временную мачту на «Гарви» надо поставить до того, как будем огибать Фальстербо. Может быть, вы отправите матросов помочь в работе?

С этими словами он ушел в каюту. Ему не хотелось видеть ни Буша, ни кого-либо другого. Он чувствовал себя совершенно выжатым. Позже будет время сесть за стол и приступить к утомительному: «Сэр, имею честь доложить…» И еще — составить списки убитых и раненых.

Его британского величества семидесятичетырехпушечный корабль «Несравненная» шел на фордевинд с устойчивым западным ветром под малыми парусами. Следом, как два гадких утенка за дородной мамашей, двигались бомбардирские кечи. Справа, на расстоянии предельной видимости — «Лотос», далеко слева — «Мотылек». За «Вороном» — невидимый с «Несравненной» «Моллюск». Четыре корабля составляли цепь, которой можно прочесать узкое горлышко Балтийского моря от Швеции до Рюгена. Новостей по-прежнему не было. В начале навигации все балтийские купеческие суда стремятся наружу, к Англии и Европе; для них западный ветер — встречный. Несмотря на солнце, воздух был свежий и зябкий, море под небом в мелких пятнышках облаков — серебристо-серое.

Под струей из помпы Хорнблауэр задохнулся и задрожал от холода. Пятнадцать лет он служил в тропиках и в Средиземноморье; не упомнить, сколько раз на него лили теплую воду. Балтийская вода, охлажденная льдами Ботнического и Финского заливов, талыми водами Одера и Вислы, всякий раз оказывалась неожиданно студеной. И все же она странно бодрила; он нелепо приплясывал под мощной струей, забыв — как всегда во время купаний — о приличествующем коммодору достоинстве. Шестеро матросов, под присмотром корабельного плотника чинившие разбитый ядром пушечный порт, поглядывали на него с удивлением. Двое у помпы и Браун с халатом и полотенцем наготове хранили серьезные мины — они знали, что коммодор их видит.

Внезапно струя иссякла. Перед коммодором стоял щуплый мичман. Мальчик только что откозырял; несмотря на торжественность момента — как-никак он обращается к великому человеку, — глаза у него были круглые от изумления.

— В чем дело? — спросил Хорнблауэр. Он не мог ответить на приветствие.

— Меня прислал мистер Монтгомери, сэр. «Лотос» сигналит: «Парус под ветром», сэр.

— Очень хорошо.

Хорнблауэр выхватил у Брауна полотенце, но известие было слишком важное — не до вытиранья. Мокрый и голый, он поднялся по трапу, Браун бежал следом с халатом. Вахтенный офицер откозырял, как только Хорнблауэр появился на шканцах. Все было как в старой сказке: окружающие старательно не замечали, что коммодор — голый.

— Новый сигнал с «Лотоса», сэр. Преследуемый идет левым галсом, курсом ост-тень-норд и полрумба к осту.

Хорнблауэр подбежал к нактоузу и на глаз взял пеленг. С палубы видны были только марсели «Лотоса». Чей бы ни был неизвестный парус, его надо остановить и узнать новости. На шканцы, торопливо застегивая мундир, поднялся Буш.

— Капитан Буш, я побеспокою вас просьбой изменить курс на два румба вправо.

— Есть, сэр.

— «Лотос» опять сигналит, сэр. «Преследуемый — трехмачтовый корабль. Вероятно, английский торговый».

— Очень хорошо. Поднимите все паруса, капитан Буш, пожалуйста.

— Есть, сэр.

По кораблю засвистели дудки. Четыреста человек побежали по вантам отдавать бом-брамсели и ставить лисели. Хорнблауэр профессиональным глазом наблюдал за ними. Команде недоставало сноровки; несмотря на крики вахтенного и понукания уорент-офицеров, дело продвигалось чересчур медленно. Маневр еще был не закончен, когда с мачты донесся новый крик:

— Парус на правой скуле!

— Должно быть, тот корабль, который заметили с «Лотоса», — сказал Буш. — Эй, на салинге! Что видно?

— Корабль, сэр! Идет бейдевинд. Мы держим курс на него.

— Поднимите флаг, мистер Херст. Если корабль направляется к Зунду, сэр, он сменил бы галс, даже если бы не появился «Лотос».

— Да, — сказал Хорнблауэр.

Вахтенный мичман с подзорной трубой добежал по вантам до салинга, и оттуда донесся его пронзительный мальчишеский голос:

— Британский флаг, сэр!

Хорнблауэр вспомнил, что по-прежнему стоит мокрый и голый — по крайней мере, мокрый в тех местах, которые не обдувал ветер. Он только начал промокать полотенцем эти укромные необсохшие уголки, как его вновь прервали.

— Вот он! — крикнул Буш. Над горизонтом, видимые с палубы, показались верхние паруса корабля.

— Возьмите курс, чтобы пройти от него на расстоянии окрика, пожалуйста, — сказал Хорнблауэр.

— Есть, сэр. Рулевой, румб вправо. Убрать лисели, мистер Херст.

Корабль, к которому они приближались, шел прежним курсом. Ничто в нем не вызывало подозрений, даже то, что при виде «Лотоса» он сменил галс.

— Лес из Южной Балтики, сэр, — сказал Буш, наведя подзорную трубу. — Уже видно груз на палубе.

Как почти на всех маленьких кораблях, идущих из Балтийского моря, у этого вдоль фальшбортов баррикадами громоздились штабеля бревен.

— Пожалуйста, поднимите сигналы для торговых судов, капитан, — распорядился Хорнблауэр.

Он смотрел, как на фалах корабля появился ответ.

— А… Т… числовой… пять… семь, сэр, — читал Херст в подзорную трубу. — Верные сигналы для прошлой зимы, а новых кодовых книг они еще получить не успели.

— Сигнальте: «лечь в дрейф», — приказал Хорнблауэр.

С задержкой, естественной для торгового судна, где команда мала и никто не умеет толком читать сигналы, корабль обстенил грот-марсель и лег в дрейф. «Несравненная» быстро неслась к нему.

— Они поднимают желтый карантинный флаг, — внезапно доложил Херст.

— Очень хорошо. Пожалуйста, капитан Буш, положите корабль в дрейф.

— Есть, сэр. И если не возражаете, я буду держаться от них на ветре.

«Несравненная» обстенила марсели и привелась к ветру на расстоянии пистолетного выстрела от торгового корабля. Хорнблауэр поднял рупор:

— Что за корабль?

— «Мэгги Джонс» из Лондона. Одиннадцать дней из Мемеля![11]

Кроме рулевого, у штурвала на полуюте «Мэгги Джонс» было только два человека. Один, в белых парусиновых штанах и синем сюртуке, очевидно, капитан. Это он отвечал в рупор.

— Из-за чего карантинный флаг?

— Оспа. Семь больных на борту, двое умерли. Первый случай — неделю назад.

— Оспа, черт побери! — пробормотал Буш. Ему уже рисовалась ужасная картина оспы на его обожаемом корабле, где в невероятной скученности обитают девятьсот человек.

— Почему идете без конвоя?

— В Мемеле не было военных кораблей. Рандеву двадцать четвертого у Лангеланна. Сейчас идем к Бельту.

— Какие новости? — Хорнблауэр терпеливо выдержал всю предварительную часть разговора, прежде чем задать этот вопрос.

— Российское эмбарго по-прежнему в силе, но у нас лицензия.

— Швеция?

— Бог ее знает, сэр. Некоторые говорят, что она ужесточила эмбарго.

Из-под палубы «Мэгги Джонс» донесся странный приглушенный вой, едва различимый на «Несравненной».

— Что там у вас за шум? — спросил Хорнблауэр.

— Один из больных. Он в горячке, бредит. Говорят, на следующей неделе царь встречается с Бернадотом на конференции где-то в Финляндии.

— Есть какие-нибудь признаки, что Россия готовится к войне с Францией?

— В Мемеле я ничего такого не видел.

Горячечный больной, видимо, буйствовал не на шутку, ибо его крики долетали до Хорнблауэра даже против ветра. Неужто один человек способен производить столько шума? Крики больше походили на приглушенный хор. На Хорнблауэра волной нахлынули подозрения. Человек в белых штанах на полуюте «Мэгги Джонс» отвечал слишком четко, слишком по-военному. Флотский офицер вполне мог обсуждать вероятность грядущей войны так хладнокровно, шкипер торгового судна вложил бы в свои слова больше чувства. И шумит явно не один человек. Капитан вполне мог сообщить о встрече царя с Бернадотом для отвода глаз, чтобы Хорнблауэр не обратил внимания на крики. Что-то не так.

— Капитан Буш, — сказал Хорнблауэр, — отправьте туда шлюпку с абордажной командой.

— Сэр! — яростно запротестовал Буш. — Сэр, у них на борту оспа… сэр! Есть, сэр.

Невысказанные протесты Буша скончались в муках при взгляде на лицо коммодора. Он напомнил себе, что Хорнблауэр не хуже его знает, как опасно занести на корабль оспу. Второй взгляд на коммодора убедил Буша, что решение далось тому нелегко.

Хорнблауэр вновь поднес к губам рупор.

— Я отправляю к вам шлюпку, — крикнул он.

С расстояния в двадцать футов трудно определить, изменилось ли поведение человека, особенно если тот говорит в рупор, и все же Хорнблауэру показалось, что капитан вздрогнул. Определенно он немного помедлил, прежде чем ответить:

— Как вам угодно, сэр. Я предупредил про оспу. Вы можете прислать врача и медикаменты?

Именно это он должен был сказать. И все равно пауза была подозрительной, как будто он в замешательстве и спешно подыскивает уместный ответ. Рядом стоял Буш со страдальческой миной, надеясь, что Хорнблауэр возьмет свое распоряжение назад, но тот молчал. По приказу боцмана вельбот подняли талями и спустили за корму. Мичман и гребцы нехотя спустились в шлюпку. Они бы храбро бросились на абордаж против вооруженного неприятеля, но мысль об ужасной болезни лишала их мужества.

— Отваливай, — приказал вахтенный, последний раз взглянув на Хорнблауэра.

Вельбот заплясал на волнах, направляясь к «Мэгги Джонс». Тут Хорнблауэр увидел, что капитан бросил рупор на палубу и озирается, словно ища путь к бегству.

— Оставайтесь в дрейфе, или я вас потоплю! — загремел Хорнблауэр.

Капитан, в отчаянии всплеснув руками, обреченно замер.

Вельбот зацепился за грот-руслень «Мэгги Джонс», и мичман с гребцами запрыгнули на палубу. Команда не сопротивлялась, но, когда матросы добежали до кормы, раздался пистолетный хлопок, и мичман склонился над бьющимся в агонии капитаном. Хорнблауэр мысленно поклялся отдать сопляка под суд, сгноить, пустить по миру, если тот по дурости застрелил капитана. Он безумно алкал и жаждал новостей, сведений, фактов; мысль, что капитан умрет, ничего не сообщив, приводила его в бешенство.

— Какого дьявола я не отправился туда сам? — вопросил он, ни к кому в особенности не обращаясь. — Мистер Буш, будьте любезны спустить на воду мой катер.

— Но оспа, сэр…

— К чертям оспу! Никакой оспы там нет.

Через воду донесся голос мичмана:

— Эй, на «Несравненной»! Это приз! Захвачен вчера французским приватиром!

— Кто капитан, с которым я говорил? — крикнул Хорнблауэр.

— Английский перебежчик, сэр. Он застрелился, когда мы поднялись на борт.

— Он умер?

— Еще нет, сэр.

— Мистер Херст, — сказал Буш, — отправьте туда врача. Даю ему минуту на сборы. Перебежчика надо спасти любой ценой. Я хочу видеть, каков он будет на ноке рея.

— Отправьте врача в моем катере, — сказал Хорнблауэр. Затем — в рупор: — Пришлите ко мне пленных и корабельных офицеров.

— Есть, сэр.

— А теперь, черт побери, я что-нибудь на себя надену.

Хорнблауэр наконец осознал, что больше часа простоял на шканцах голый. Если бы он две минуты назад дал волю порыву, то высадился бы на «Мэгги Джонс» в чем мать родила.

Капитана и двух помощников проводили в коммодорскую каюту, и Хорнблауэр с Бушем, разложив на столе карту Балтийского моря, принялись с жаром выспрашивать у них новости.

— Изменник сообщил вам правду, сэр, — сказал капитан. — Мы действительно уже десять дней шли от Мемеля к Бельту, когда нас атаковал приватир — большой, по десять пушек с каждого борта, гладкопалубный. Название «Бланшфлер». То, что лягушатники зовут корветом. Под французским флагом. Оставили у нас на борту призовую команду во главе с перебежчиком — его фамилия Кларк, сэр. Думаю, когда вы нас перехватили, он держал курс на Киль. Нас заперли в лазарете. Боже, как же мы орали, надеялись, вы нас услышите!

— Мы услышали, — сказал Буш.

— Как обстояли дела в Мемеле, когда вы оттуда уходили? — спросил Хорнблауэр.

Капитан наморщил лоб; если бы он был французом, то пожал бы плечами.

— Все как всегда. Русские порты по-прежнему для нас закрыты, но лицензию дают всякому, кто попросит. То же самое и со Швецией.

— Что насчет войны между Россией и Бонапартом?

На сей раз капитан действительно пожал плечами:

— Все о ней говорят, но пока ничего определенного не происходит. Солдаты повсюду. Если Бони нападет, русские будут худо-бедно готовы.

— А вы думаете, нападет?

— Спросите кого-нибудь другого, сэр, я не знаю. Но Кларк сказал вам правду. Царь скоро встречается с Бернадотом. Я простой человек, мне это ничего не говорит. Вечно у них всякие встречи, конгрессы и конференции.

Значит, все по-прежнему: Швеция и Россия — номинальные враги Англии, номинальные союзники Бонапарта, якобы воюют, якобы мирятся на манер, вошедший последнее время в моду. До сих пор непонятно, решится ли Бонапарт на войну с Россией. Его не понять. Казалось бы, самое разумное — довершить войну в Испании и попытаться захватить Англию, прежде чем начинать военные действия на востоке. С другой стороны, если быстро нанести решительный удар по России, можно будет не опасаться могучего соседа, чьей дружбе Бонапарт не слишком-то доверяет. Он покорил все европейские государства — за исключением Англии, — и Россия едва ли сможет противостоять его натиску. После победы над ней у него не останется врагов на материке, и Англии придется бороться с ним в одиночку. Все-таки хорошо, что Англия не поддержала Финляндию, когда Россия на нее напала, иначе на союз с Россией рассчитывать было бы труднее.

— Теперь расскажите мне подробнее про «Бланшфлер», — сказал Хорнблауэр, склоняясь над картой.

— Он напал на нас у Рюгена. Засниц был на пеленге зюйд-вест, в восьми милях. Понимаете, сэр…

Хорнблауэр внимательно слушал объяснение. Двадцатипушечный корвет под командованием французского капитана — серьезная угроза для балтийской торговли. Сейчас, с началом навигации, первая задача эскадры — захватить его или блокировать в порту. Такой корвет в силах дать серьезный бой даже шлюпу, и в кильватерной погоне «Несравненной» его не догнать, а значит, хорошо бы заманить «Бланшфлер» в ловушку. Он отправляет призы в Киль, откуда, избавившись от пленных и набрав в команду французов, они пускаются в опасный путь вдоль датского побережья: Бонапарт строит военные корабли во всех портах от Гамбурга до Триеста и отчаянно нуждается во флотских припасах.

— Спасибо, джентльмены, — сказал Хорнблауэр, — не буду вас больше задерживать. Капитан Буш, теперь мы поговорим с пленными.

Однако от захваченных моряков ничего толком узнать не удалось, хоть их и приводили для допроса поодиночке. Четверо были французы: Хорнблауэр разговаривал с ними сам под восхищенными взглядами Буша — тот уже позабыл немногие французские слова, выученные за время вынужденного пребывания во Франции. Двое оказались датчанами, еще двое — немцами. Переводить их вызвали мистера Брауна. Все четверо были опытными моряками и, насколько Хорнблауэр мог судить, пошли на «Бланшфлер», чтобы избежать принудительной вербовки в армию или на флот Бонапарта. Французы отказались служить в британском флоте и предпочли отправиться в тюрьму, даже понимая, что, возможно, пробудут в ней до конца дней. Остальные согласились сразу, как Браун перевел им это предложение. Буш довольно потирал руки: его хронически недоукомплектованная команда пополнилась четырьмя бывалыми моряками. На «Бланшфлере» они немного научились говорить по-французски, на «Лотосе» или «Несравненной» быстро начнут понимать английский: линек в руках опытного унтер-офицера — лучший учитель.

— Уведите их и включите в списки, мистер Херст, — сказал Буш, вновь потирая руки. — А теперь, сэр, может, глянем на этого треклятого изменника?

Кларк лежал на главной палубе, куда его талями подняли со шлюпки. Над ним склонился врач. Выстрел, которым Кларк хотел себя убить, всего лишь разнес ему челюсть. Кровь была на синем сюртуке и на белых штанах, голову скрывали бинты, раненый корчился на куске парусины, на котором его подняли на корабль. Хорнблауэр глядел на него сверху вниз. Лицо Кларка было так бело, что загар казался пленкой грязи. Черты — правильные, изящные, безвольные: тонкий нос, впалые щеки, карие женственные глаза, опушенные редкими рыжеватыми ресницами. Волосы, там, где они проглядывали между бинтами, тоже были редкими и рыжеватыми. Что заставило этого человека изменить родине и пойти на службу к Бонапарту? Отвращение к плену? Хорнблауэр знал, что это такое, — он сам был узником в Ферроле и в Росасе. Однако тонкое, чересчур правильное лицо вроде бы не говорило о сильной натуре, которую заточение доводит до умопомешательства. Может быть, тут замешана женщина, или он дезертировал с флота, чтобы избежать наказания; интересно, нет ли у него на спине шрамов от девятихвостой кошки? А может, он ирландец, из тех фанатиков, кто в своей ненависти к Англии не видит, что Бонапарт, случись ему захватить Ирландию, станет притеснителем куда хуже англичан.

Так или иначе, в сообразительности ему не откажешь. Как только Кларк увидел, что путь к бегству отрезан, он предпринял единственно возможный шаг: двинулся к «Несравненной», как ни в чем не бывало, и очень ловко соврал про оспу.

— Он выживет? — спросил Буш врача.

— Нет, сэр. У него множественные оскольчатые переломы мандибулы — я хочу сказать, челюсть вдребезги, сэр. Максилла местами тоже раздроблена, а язык — и вообще вся глоссофарингеальная область — в клочьях. Кровотечение может оказаться фатальным, хотя я этого не жду. Однако гангрена в этой части организма немедленно дает летальный исход. В любом случае он умрет от истощения — в смысле от голода и жажды, даже если некоторое время мы сможем поддерживать его ректальными впрыскиваниями.

Гадко, но необходимо было улыбнуться напыщенности врача и ответить беспечно:

— Коли так, сдается, ничто его не спасет.

А ведь они обсуждают человеческую жизнь!

— Надо повесить его, сэр, пока жив, — сказал Буш, поворачиваясь к Хорнблауэру. — Мы можем собрать трибунал…

— Он не сможет защищаться, — возразил Хорнблауэр.

Буш развел руками в жесте, который для него был более чем красноречив.

— Что он сумел бы сказать в свою защиту? Все необходимые свидетельства у нас есть. Факты налицо, остальное сообщили пленные.

— Возможно, он опроверг бы свидетельства, если бы мог говорить. — Хорнблауэр сам понимал нелепость своих доводов. Вина Кларка не оставляла сомнений — и попытка самоубийства доказывала ее окончательно, — однако Хорнблауэр прекрасно понимал, что не в силах повесить человека, который физически не может ответить трибуналу.

— Если мы будем ждать, он от нас ускользнет.

— Ну и пусть.

— Но пример для матросов…

— Нет, нет, нет! — вспылил Хорнблауэр. — Хорош пример — вешать умирающего, который даже не понимает, что с ним делают!

Ужасно было видеть игру чувств на лице Буша. Буш — славный человек, любящий брат и сын, однако сейчас он явно жаждал крови. Нет, так не совсем честно. Буш жаждет не крови, а мщения — мщения предателю, вставшему на сторону врага.

— Это научило бы матросов не дезертировать, сэр, — упорствовал Буш.

Хорнблауэр по двадцатилетнему опыту знал, что дезертирство — постоянный кошмар каждого британского капитана, который половину бодрственного времени гадает, где взять матросов, а вторую половину — как сделать, чтобы они не сбежали.

— Возможно, — ответил Хорнблауэр, — однако сильно в этом сомневаюсь.

Он не мог придумать никакой пользы (зато легко мог вообразить вред) от того, что матросов заставят смотреть, как беспомощного человека, не способного даже стоять на ногах, просовывают в петлю и вздергивают на рее.

Буш не мог смириться с тем, что повешения не будет. Доводы свои он исчерпал, но лицо хранило прежнее выражение, и протесты готовы были сорваться с языка.

— Спасибо, капитан Буш, — сказал Хорнблауэр. — Мое решение окончательно.

Буш не понимает и, возможно, никогда не поймет, что слепая месть ради мести всегда бессмысленна.

«Бланшфлер» почти наверняка притаился у острова Рюген. Мыс Аркона — самое подходящее место, чтобы подстерегать купеческие суда, идущие из русских и финских портов; здесь они будут зажаты между сушей и Адлергрундской мелью. Французский капитан еще не знает о появлении британской эскадры и о том, что освобождение «Мэгги Джонс» так быстро его выдало.

— Надеюсь, господа, вам все понятно? — спросил Хорнблауэр, обводя взглядом капитанов, собравшихся в его каюте.

Послышался согласный гул. На лицах обоих капитан-лейтенантов — Викери с «Лотоса» и Коула с «Ворона» — читалась суровая решимость. Каждый надеялся, что именно его кораблю выпадет схватиться с «Бланшфлером»: успешный одиночный бой с почти равным противником — самый верный путь к повышению. Викери молод и горяч — это он командовал шлюпками при захвате «Севра», Коул — сутул и сед. Маунд с «Гарви» и Дункан с «Мотылька» — оба молодые лейтенанты. Фримен с тендера «Моллюск» — смуглый, с черными, как у цыгана, длинными волосами, куда больше похож на контрабандиста, чем на капитана британского военного корабля.

Следующий вопрос задал Дункан:

— Скажите, сэр, нейтральна ли Шведская Померания?

— Уайтхолл был бы рад услышать ответ на ваш вопрос, мистер Дункан, — с улыбкой произнес Хорнблауэр. Ему хотелось выглядеть суровым и недоступным, но с такими милыми юношами трудно все время держаться сухо.

Они заулыбались; со странным щемящим чувством Хорнблауэр осознал, что подчиненные его уже полюбили. Он виновато подумал, что просто они не знают о нем всей правды.

— Еще вопросы, господа? Нет? Тогда вы можете вернуться на свои корабли и занять ночные позиции.

На заре, когда Хорнблауэр вышел на палубу, над морем висела дымка. Западный ветер улегся, холодное течение из Финского залива, где сейчас таяли льды, остужало воздух, влага конденсировалась в облака.

— Видал я туман гуще, но редко, сэр, — проворчал Буш.

Со шканцев была видна фок-мачта, но не бушприт. Ветер дул с севера, очень слабый, «Несравненная» шла на фордевинд, почти не качаясь на гладком море. Тишину нарушало только поскрипывание такелажа и перестук блоков.

— В шесть склянок я приказал бросить глубоководный лот, — доложил Монтгомери. — Девяносто одна сажень. Серая глина. Это должна быть Арконская мель, сэр.

— Очень хорошо, мистер Монтгомери, — ответил Буш.

Хорнблауэр почти не сомневался, что Буш, сухо отвечая своим лейтенантам, копирует его манеру.

— Пробираться ощупью по лоту, — с отвращением проговорил Буш, — словно какая-нибудь рыболовная посудина на Доггер-банке. А помните, что пленные сказали про «Бланшфлер», сэр? У них там лоцманы, знающие здешние воды как свои пять пальцев.

Большие двухпалубники строят не для того, чтобы пробираться в тумане по мелководью, однако «Несравненная» в этой кампании ценна другим. По эту сторону Зунда не много кораблей, способных помериться с ней мощью; под ее защитой эскадра может курсировать где угодно. У датчан, шведов, французов и русских много мелких судов, но теперь, когда «Несравненная» в Балтике, им ее не остановить.

— Простите, сэр, — сказал Монтгомери, козыряя. — Это не пушка сейчас выстрелила?

Все прислушались. В густом тумане слышались только корабельные шумы да стук капель — это влага сгущалась на такелаже и стекала на палубу. И тут все различили глухой хлопок.

— Пушка, сэр, или меня зовут не Сильванус Монтгомери!

— Со стороны кормы, — сказал Хорнблауэр.

— Простите, сэр, но мне показалось, что с левой раковины.

— Черти бы побрали этот туман! — воскликнул Буш.

Если французы поняли, что их преследует британская эскадра, то «Бланшфлер» просто исчезнет, как иголка в стоге сена. Хорнблауэр послюнявил палец, поднял его и взглянул на нактоуз.

— Ветер северный, — сказал он. — Может, северо-северо-восточный.

Это успокаивало. Под ветром, куда, скорее всего, поспешит «Бланшфлер» — так это Рюген и Шведская Померания, Лони всего в двадцати милях отсюда. Если «Бланшфлер» не выскользнет из расставленной англичанами сети, то окажется заперт.

— Прикажите бросать лот, мистер Монтгомери, — распорядился Буш.

— Есть, сэр!

— Еще выстрел! — сказал Хорнблауэр. — С левой раковины, теперь уже точно.

С мачты донесся пронзительный крик:

— Парус! Парус прямо по курсу!

В том направлении туман редел. Всего в четверти мили впереди различался призрачный корабль, скользящий сквозь дымку.

— Прямые паруса, гладкая палуба, — сказал Буш. — «Бланшфлер», даю руку на отсечение!

Корабль исчез в следующем сгустке тумана так же внезапно, как появился.

— Право руля! — заорал Буш. — К брасам!

Хорнблауэр был у нактоуза, торопливо брал пеленг.

При слабом ветре капер с его высокими мачтами будет идти куда быстрее громоздкого двухпалубника. Все, что они могут, — это оставаться в наветренной позиции, чтобы отрезать «Бланшфлеру» путь в открытое море.

— Свистать всех наверх! — крикнул Буш. — Все по местам!

Застучали барабаны, матросы бросились занимать места по боевому расписанию.

— Выдвинуть пушки! — продолжал Буш. — Один бортовой залп — и ему крышка!

Взревели катки под тремя тоннами металла. У каждого орудия столпился взволнованный расчет. Медленно тлели фитили.

— Эй, на мачте! Не зевай! — заорал Буш, потом, уже тише, заметил Хорнблауэру: — Он мог повернуть назад и сбить нас со следа.

Всегда оставалась вероятность, что наверху туман реже и впередсмотрящий различит стеньги «Бланшфлера», даже если с палубы ничего не видно.

Несколько минут слышались только крики лотового; «Несравненная» легонько покачивалась на волнах, но того, что она движется вперед, не чувствовалось совсем.

— Метка двадцать! — крикнул лотовый.

Еще до того, как он произнес последнее слово, Буш и Хорнблауэр переглянулись. До сих пор оба подсознательно слушали крики лотового, даже не замечая их на сознательном уровне. Однако слово «метка» означало, что под ними не больше двадцати саженей.

— Мелеет, сэр, — заметил Буш.

Тут впередсмотрящий заорал снова:

— Парус с подветренной раковины, сэр!

Буш и Хорнблауэр кинулись к борту, но в липком тумане ничего было не различить.

— Эй, на салинге! Что видишь?

— Теперь ничего, сэр! Мелькнули брамсели и пропали. А, вот они опять, сэр. Два румба… три румба за левым траверзом.

— Какой курс?

— Тот, что и у нас, сэр. Теперь опять ничего не видно.

— Дать по ним залп, сэр? — спросил Буш.

— Пока нет, — ответил Хорнблауэр.

— Приготовиться батарее левого борта! — крикнул Буш.

Даже с такого расстояния бортовой залп может сбить мачту, и тогда каперу уже не уйти.

— Велите канонирам не стрелять без команды, — сказал Хорнблауэр. — Это может быть «Лотос».

— Верно, черт побери! — воскликнул Буш.

Когда эскадра шла к Рюгену, «Лотос» был на левом траверзе «Несравненной». Кто-то определенно стрелял — возможно, «Лотос». В таком случае он устремился в погоню за «Бланшфлером» и сейчас должен быть ровно там, где впередсмотрящий заметил брамсели; в таком тумане брамсели шлюпа и брамсели француза будут настолько схожи, что даже опытному моряку недолго их перепутать.

— Ветер крепчает, сэр, — заметил Херст.

— Да, — согласился Буш. — Дай-то Бог, чтобы он разогнал туман!

«Несравненная» заметно накренилась под усилившимся ветром. Из-под водореза донеслась веселая музыка рассекаемых морских волн.

— Глубже восемнадцати! — крикнул лотовый.

И тут двадцать голосов завопили разом:

— Вот он! Парус на левом траверзе! Это «Лотос»!

Туман в той стороне рассеялся. «Лотос» под всеми парусами шел примерно в трех кабельтовых от «Несравненной».

— Спросите, где последний раз видели противника! — рявкнул Буш.

— Парус… последний… раз… видели… впереди, — прочитал сигнальный мичман в подзорную трубу.

— Много нам пользы от этих сведений! — проворчал Буш.

Горизонт еще не расчистился, хотя в воздухе уже проблескивал бледный солнечный свет и бледное солнце — не золотое, а серебристое — только что проглянуло на востоке.

— Вот он! — раздалось с мачты. — На левой раковине, корпус за горизонтом!

— Ушел, черт побери! — воскликнул Херст. — Должно быть, они повернули, как только нас увидели.

С палубы были видны только брамсели «Бланшфлера» — значит до него больше шести миль. Он уходил по ветру под всеми парусами. На мачту «Лотоса» взлетела цепочка флажков, и пушечный выстрел известил о важности сигнала.

— Они тоже его увидели, — заметил Буш.

— Поворот через фордевинд, пожалуйста, капитан Буш. Сигнальте: «Все в погоню».

«Несравненная» под брань офицеров, распекавших команду за медлительность, легла на другой галс. «Лотос» развернулся, и теперь его бушприт указывал прямо на «Бланшфлер». Капер был окружен: впереди — померанский берег, на ветре — «Несравненная», справа и слева — «Лотос» и «Ворон».

— «Ворон» уже должен был с ним поравняться, сэр, — сказал Буш. — А кечи мы скоро соберем, как бы они ни рассеялись в тумане.

— Глубже четырнадцати! — крикнул лотовый.

Хорнблауэр смотрел, как он сноровисто раскручивает лотлинь, бросая лот далеко вперед, считывает метку, когда корабль проходит через вертикальную линию, и тут же выбирает линь, чтобы забросить снова. Утомительная и тяжелая работа; более того, вытаскивая сто футов мокрого троса, лотовый неизбежно промокает до нитки. Хорнблауэр хорошо себе представлял, как живут матросы, как мало у них шансов высушить одежду. Мичманом на «Неустанном» он бросал лот в ту дикую ночь, когда они уничтожили «Друа де л’ом» возле Бискайского берега. Тогда он продрог до костей, а пальцы так онемели, что едва различали метки: белый ситец, кожу с дыркой посередине и остальные. Сейчас он наверняка не сумеет бросить лот и уж точно не вспомнит порядок меток. Хотелось верить, что Бушу достанет человеколюбия и здравого смысла вовремя сменять лотовых и проследить, чтоб им было где просушиться, но в такие дела коммодор лезть не вправе. Буш лично отвечает за всю внутреннюю жизнь корабля и ревниво отнесется к любому вмешательству коммодора; высокий статус имеет свои изъяны.

— Метка десять! — крикнул лотовый.

— Вижу «Ворон» за противником! — доложил мичман. — Идет наперерез.

— Очень хорошо, — ответил Хорнблауэр.

— Рюген тоже видно, — сообщил Буш. — Это Стуббенкаммер, или как там его звать. Белый утес.

Хорнблауэр повернул подзорную трубу. «Бланшфлер» обречен, если только не укроется в водах Шведской Померании, а именно это он явно намеревался сделать. Буш разложил перед собой карту и брал пеленг на белые обрывы Штуббенкаммера. Хорнблауэр поглядел на карту, на далекие корабли и снова на карту. Штральзунд — крепость, выдержавшая в последнее время не одну осаду. Если «Бланшфлер» доберется дотуда и Швеция возьмет его под защиту, то эскадра будет бессильна что-нибудь предпринять. А вот остальное побережье — просто мели, песчаные банки да пара бухт, куда могут заходить небольшие суда. Если верить карте, вход в них защищают батареи. Если «Бланшфлер» укроется в какой-нибудь из этих бухт, можно будет подумать о плане захвата. Но Штральзунд совершенно неприступен.

— Сигнальте «Лотосу», — сказал Хорнблауэр. — «Отрезать противнику путь к Штральзунду».

За время нескончаемой войны все навигационные знаки исчезли. Ни один буй не отмечал ведущего к Штральзунду фарватера — на карте он назывался Бодден. Викери на «Лотосе» должен будет постоянно бросать лот и быстро принимать решения.

— Метка семь! — крикнул лотовый.

«Несравненная» была уже на опасном мелководье. Буш встревоженно нахмурился:

— Убавьте паруса, пожалуйста, мистер Буш.

«Несравненной» француза не догнать, а если они сядут на мель, лучше, если это произойдет на меньшей скорости.

— Противник привелся к ветру, — сообщил Херст.

Так и есть: французский капитан отказался от попытки достичь Штральзунда. Это заслуга Викери, который, не страшась мелей, под всеми парусами отчаянно ринулся наперерез.

— Если он будет идти тем же курсом, «Ворон» сможет его обстрелять! — в волнении произнес Буш.

— Противник сменил галс! — доложил Херст.

— И пять с половиной! — крикнул лотовый.

Буш закусил губу: его бесценный корабль средь мелей у подветренного берега, а под килем всего тридцать три фута.

— Положите корабль в дрейф, капитан Буш, — сказал Хорнблауэр. Нет надобности рисковать кораблем, пока они не поймут, что задумал француз.

«Несравненная» привелась к ветру, подставив левую скулу слабым волнам. Солнце приятно пригревало.

— Что с «Вороном»? — воскликнул Буш.

Фор-стеньга шлюпа переломилась у основания, рухнула на свои стаксели и повисла в клубке спутанных парусов.

— Он на мели, сэр, — доложил Херст, глядя в подзорную трубу.

Удар о мель был так силен, что сорвало стеньгу.

— У него осадка на восемь футов меньше, чем у нас, сэр, — сказал Буш, но Хорнблауэр вновь смотрел на «Бланшфлер».

Очевидно, капер сумел войти в фарватер за Хиддензе. На карте здесь стояла единственная отметка глубины: лаконичное «2½». Глубина пятнадцать футов, и батарея в начале длинного полуострова. На горизонте с наветренной стороны показались характерные паруса бомбардирских кечей: Дункан и Маунд, проплутав в тумане, взяли курс на место встречи у мыса Аркона и сейчас, надо думать, заметили «Несравненную».

— Пожалуйста, отправьте шлюпки помочь «Ворону», капитан Буш, — распорядился Хорнблауэр.

— Есть, сэр.

Чтобы поднять баркас и тендер с кильблоков и опустить на воду, нужны сто пар рук. Засвистели дудки, заходила по матросским спинам боцманская трость. Под скрип блоков и шлепанье босых ног тяжелая громада корабля немного накренилась, освобождаясь от веса шлюпок. Хорнблауэр вновь поднес к глазам подзорную трубу.

«Бланшфлер» бросил якорь между Рюгеном и узкой полосой Хиддензе — скорее песчаной косой, чем островом, цепочкой дюн над желтыми мелями. Мачты «Бланшфлера» были по-прежнему видны на фоне глинистых обрывов Рюгена, дюны Хиддензе, протянувшиеся длинным изогнутым молом, скрывали только корпус. С одного конца Хиддензе вход на необычный рейд защищала батарея — Хорнблауэр видел силуэты пушек, черные на фоне заросших травой амбразур, — с другого бурун указывал на мели, непроходимые даже для корабельного баркаса. Эскадра не дала каперу укрыться в Штральзунде, но, судя по всему, здесь он в такой же безопасности. Чтобы его захватить, придется грести на шлюпках по мелководью, потом — через узкий фарватер под пушками, а затем выводить приз под теми же пушками между незнакомыми мелями. Перспектива не слишком заманчивая. Можно высадить морских пехотинцев на Хиддензе и попытаться взять батарею, но на внезапность рассчитывать не приходится, а значит, неизбежны огромные потери. К тому же гарнизон на батарее шведский, а Швецию лучше не злить. Сейчас она только номинальный противник, но это хрупкое равновесие так легко нарушить. Хорнблауэр помнил пункты инструкций, где его предостерегали именно от таких опрометчивых шагов.

Словно в ответ на его мысли сигнальный мичман откозырял и доложил:

— Сигналы с «Лотоса», сэр.

Хорнблауэр прочел сообщение, в спешке накорябанное мелом на грифельной доске: «От Штральзунда приближаются парламентерские флаги. Позволил им пройти».

— Подтвердите, — сказал Хорнблауэр.

Что за чертовщина? Один парламентерский флаг — это понятно, но Викери сообщил по меньшей мере о двух. Хорнблауэр навел подзорную трубу туда, где Викери очень разумно поставил «Лотос» на якорь — между проливом, в котором укрылся «Бланшфлер», и Штральзундом, откуда французу может прийти подмога. Одно… два… три… суденышка только что обогнули «Лотос» и шли прямиком к «Несравненной». У всех трех была характерная балтийская оснастка, похожая на голландскую, но с местным своеобразием: округлый нос, шверцы и большой гафельный грот. Они неслись в бейдевинд, будто на регате, вода пенилась под тупыми носами, брызги, несмотря на слабый ветер, вставали стеной.

— Что за черт? — проговорил Буш, направляя на них подзорную трубу.

Возможно, это уловка, чтобы потянуть время. Хорнблауэр вновь поглядел на мачты «Бланшфлера» за песчаной косой. Капер убрал все паруса и покачивался на якоре.

— Белый над сине-желтым, — сообщил Буш, по-прежнему глядя на приближающиеся суденышки. — Шведский флаг под парламентерским.

Хорнблауэр перевел взгляд на первое судно. Да, Буш не ошибся.

— Дальше, сэр… — Буш виновато хохотнул. — Знаю, сэр, что это нелепо, но выглядит точно как британский флаг под парламентерским.

Поверить было трудно: с такого расстояния и впрямь легко ошибиться. Однако Хорнблауэр видел в подзорную трубу то же самое.

— Что скажете про вторую шлюпку, мистер Херст?

— Британский флаг под белым, — уверенно отвечал Херст.

Третья шлюпка заметно отстала, и ее флага было не разглядеть.

— Кажется, французский, сэр, — сказал Херст, но продолжить наблюдения они не успели: первая шлюпка быстро приближалась.

На палубе, болтаясь в боцманской люльке и придерживая обеими руками треуголку, очутился высокий дородный господин. На нем был синий мундир с золотыми пуговицами и эполетами. Господин степенно поправил ножны и галстук, затем, прижимая к груди шляпу с белым плюмажем и шведской кокардой, отвесил поклон.

— Барон Бассе, — были его первые слова.

Хорнблауэр поклонился:

— Капитан сэр Горацио Хорнблауэр. Коммодор эскадры.

У барона Бассе было квадратное лицо, большой нос и холодные серые глаза; он явно мог только догадываться, что́ сказал Хорнблауэр.

— Вы воевать? — с усилием спросил он.

— Я преследую капера, действующего под французским флагом, — начал Хорнблауэр и тут же понял, как трудно говорить с иностранцем, почти не знающим английского, и при этом дипломатично выбирать выражения. — Эй, где мистер Браун?

Переводчик подошел и коротко представился по-шведски. Хорнблауэр наблюдал быстрый обмен взглядами между Бассе и Брауном. Очевидно, это два смертельных политических врага, встретившиеся на относительно нейтральной почве британского военного корабля. Бассе извлек из нагрудного кармана письмо и протянул Брауну, тот скользнул взглядом по бумаге и передал ее Хорнблауэру.

— Письмо от генерал-губернатора Шведской Померании, — объяснил он. — Тут говорится, что этот господин, барон Бассе, облечен полным доверием губернатора.

— Ясно, — ответил Хорнблауэр.

Бассе уже что-то быстро говорил Брауну.

— Он спрашивает, — объяснил Браун, — что вы намерены предпринять.

— Скажите ему, — ответил Хорнблауэр, — что это зависит от действий Швеции. Спросите его, нейтральна ли Швеция.

Очевидно, на этот вопрос нельзя было ответить простым «да» или «нет». Бассе говорил долго.

— Он говорит, Швеция всего лишь хочет быть в мире со всем миром, — сказал Браун.

— Передайте, что это означает нейтралитет, а нейтралитет влечет за собой не только привилегии, но и обязательства. Здесь находится военный корабль под французским флагом. Капитана следует известить, что его присутствие в шведских водах возможно лишь в течение ограниченного срока, и поставить меня в известность, каков этот срок.

Покуда Браун переводил, тяжелое лицо Бассе все больше собиралось складками. Отвечая, он энергично взмахивал руками.

— Он говорит, что не может нарушить законы международной дружбы, — сказал Браун.

— Тогда скажите, что именно это он и делает. Шведский порт не может служить базой для военных операций. Капитана следует предупредить, что он должен покинуть бухту, а в случае отказа арестовать судно, чтобы оно не выскользнуло без предупреждения.

Теперь Бассе уже буквально заламывал руки, однако ответить он не успел: Буш откозырял Хорнблауэру и доложил:

— Шлюпка под французским парламентерским флагом подошла к борту. Разрешить тому, кто в ней, подняться на корабль?

— Да, — коротко ответил Хорнблауэр.

Человек, поднявшийся на корабль через входной порт, был одет еще пышнее Бассе, хотя значительно уступал ему дородством и ростом. Поверх синего мундира на нем была муаровая алая лента Почетного легиона, на груди блестела звезда. Он тоже снял шляпу и отвесил изысканный поклон.

— Граф Жозеф Дюмулен, — представился новоприбывший по-французски. — Генеральный консул в Шведской Померании его императорского и королевского величества Наполеона, императора Франции, короля Италии, протектора Рейнского союза и медиатора Швейцарской Конфедерации.

— Капитан Хорнблауэр, — сказал Хорнблауэр.

Он внезапно сделался крайне осторожен. Его правительство не признавало звучных титулов, которые перечислил сейчас Дюмулен. В глазах короля Георга и британских министров Наполеон, император Франции, — всего лишь генерал Бонапарт в личном качестве и глава французского правительства — в официальном. Не раз у британских офицеров случались крупные неприятности из-за того, что они ставили свою подпись под документами — скажем, картелями об обмене пленными, — где хотя бы мимоходом упоминалась империя.

— Кто-нибудь здесь говорит по-французски? — вежливо спросил Дюмулен. — Весьма сожалею, что не говорю по-английски.

— Можете обращаться ко мне, сударь, — ответил Хорнблауэр. — И я буду признателен, если вы объясните свое присутствие на корабле.

— Вы прекрасно говорите по-французски, сударь. А, да, конечно, я вспомнил. Вы — капитан Хорнблауэр, совершивший сенсационный побег из Франции год назад. Счастлив познакомиться со столь прославленным человеком.

Он вновь поклонился. Хорнблауэр со смущенным удовольствием осознал, что его известность достигла даже этого отдаленного уголка Балтики. И в то же время он досадовал, что разговор отклонился от насущных вопросов.

— Спасибо, — сказал он, — однако я по-прежнему жду объяснений, чему обязан честью видеть вас здесь.

— Я прибыл, чтобы вместе с господином бароном заверить вас, что Шведская Померания находится в состоянии войны с Англией.

Браун перевел, и смущение Бассе заметно усилилось.

— Шлюпка под английским флагом подошла к кораблю, сэр, — вмешался Буш.

Человек, поднявшийся на борт, был непомерно тучен и одет в черное цивильное платье.

— Гауптманн, — представился он, с трудом сгибаясь в пояснице. — Консульский агент его британского величества в Штральзунде.

По-английски он говорил с сильным немецким акцентом.

— Чем могу служить, мистер Гауптманн? — спросил Хорнблауэр, изо всех сил пытаясь не прийти в замешательство.

— Я здесь, — ответил Гауптманн, — чтобы вместе с господином бароном разъяснить вам позицию Шведской Померании.

— Я не вижу надобности в разъяснениях, — сказал Хорнблауэр. — Если Швеция нейтральна, то каперское судно вы должны либо уведомить о необходимости покинуть порт, либо арестовать. Если Швеция воюет, мои руки развязаны и я предприму те шаги, какие сочту нужными.

Он оглядел собравшихся. Браун начал переводить его слова на шведский.

— Что вы сказали, капитан? — спросил Дюмулен.

Хорнблауэр, чувствуя нарастающее отчаяние, заговорил по-французски, и на «Несравненную» обрушилось вавилонское проклятие. Все пытались говорить одновременно, все разом протестовали и требовали, чтобы им переводили остальных. Бассе, очевидно, хотел угодить и нашим и вашим, убедить и Англию, и Францию в дружеском отношении Швеции. Дюмулен собирался удостовериться, что «Бланшфлер» будет и впредь безнаказанно нападать на британские торговые суда. Хорнблауэр взглянул на Гауптманна.

— Отойдемте на минутку. — Гауптманн жирной лапой сцапал Хорнблауэра за локоть и повлек его подальше от остальных. — Вы молоды, — сказал он, — и я знаю вас, флотских офицеров. Вы склонны рубить с плеча. Вам надо руководствоваться моими советами. Международная ситуация напряженная, крайне напряженная. Необходима чрезвычайная осмотрительность.

— Я всегда осмотрителен, — ответил Хорнблауэр. — Но вы что, хотите, чтобы я позволил каперу вести себя так, будто здесь Тулон или Брест?

Появился Браун:

— Барон Бассе просит передать вам, что у Бонапарта на границе со Шведской Померанией двести тысяч солдат. Он просил сказать, что с хозяином такой армии не ссорятся.

— Вот и я о том же, капитан! — подхватил Гауптманн.

Подошел Дюмулен, за ним — Бассе. Никто не хотел и на минуту оставлять своего коллегу наедине с британским капитаном. Хорнблауэра спас его тактический инстинкт: лучшая защита — яростная узконаправленная атака. Он повернулся к Гауптманну:

— Позвольте спросить, сэр, каким образом его величество держит консульского агента в порту, нейтралитет которого под вопросом?

— Это необходимо для торговых лицензий.

— И вы аккредитованы при шведском правительстве его величеством?

— Нет, сэр. Я аккредитован его баварским величеством.

— Его баварским величеством?

— Я — подданный его баварского величества.

— Который сейчас находится в состоянии войны с его британским величеством, — сухо произнес Хорнблауэр.

Не в человеческих силах распутать клубок балтийской политики. Он слушал мольбы и протесты, чувствуя, что не может их больше выносить. Наконец это поняли и его собеседники.

— Господа, я не могу принять решение прямо сейчас, — сказал он. — Мне надо обдумать полученные от вас сведения. Барон Бассе, если не ошибаюсь, вас как представителя генерал-губернатора положено провожать семнадцатью выстрелами?

Выстрел за выстрелом гремел над зеленовато-желтой водой. Семнадцать — барону Бассе. Одиннадцать — Дюмулену как генеральному консулу. Гауптманн, простой консульский агент, удостоился всего пяти — самый короткий салют в церемониале военно-морского флота. Едва он спустился в шлюпку, Хорнблауэр перешел к действиям.

— Сигнальте капитанам «Мотылька», «Гарви» и «Моллюска»: «Явиться на борт», — коротко распорядился он.

Бомбардирские кечи и тендер уже подошли на расстояние, с которого нетрудно прочесть сигналы, а над песчаными дюнами Хиддензе по-прежнему дразняще высились мачты французского приватира.

Хорнблауэр перелез через борт «Гарви». Лейтенант Маунд, вытянувшись во фрунт, держал руку у полей шляпы, два боцманмата наяривали на дудках. Меньше чем в ярде громыхнула пушка, и Хорнблауэр от неожиданности подпрыгнул. Ах да, конечно: когда коммодорский брейд-вымпел переносится на другое судно (он как раз в эту минуту заплескал на высокой мачте «Гарви»), его приветствуют салютом. Поэтому сейчас и стреляет одна из четырех шестифунтовок на корме «Гарви».

— Отставить эту чушь, — сказал Хорнблауэр и тут же устыдился своих слов. Он прилюдно назвал флотский ритуал чушью. Что еще удивительнее, он сказал так о почестях, которые принимает всего во второй раз, а значит, еще не мог ими пресытиться. Впрочем, судя по всему, дисциплина не пострадала, хотя юный Маунд и ухмыльнулся, давая приказ прекратить огонь.

— Обрасопьте паруса по ветру, мистер Маунд, — сказал Хорнблауэр.

«Гарви», расправив паруса, двинулся под углом к берегу, сразу за ним шел «Мотылек». Хорнблауэр оглядывал непривычное судно: за двадцать лет службы он ни разу не видел бомбардирского кеча в деле. Над ним высилась исполинская грот-мачта, заново установленная после того, как в Зунде ее сбило датское ядро. Она несла непомерно много парусов, компенсируя отсутствие фок-мачты. Бизань-мачта, сильно смещенная к корме, лучше соответствовала размерам суденышка. Колоссальный форштаг, удерживающий грот-мачту, был из стальной цепи, неожиданно чужеродной среди пеньковых канатов. Шкафут располагался на носу — звучит нелепо, но иначе описать конструкцию невозможно. Здесь, по обе стороны срединной линии, были установлены огромные мортиры, ради которых строители пожертвовали мореходными качествами. Хорнблауэр знал, что мортиры стоят на прочной дубовой платформе, которая опирается на кильсон. Четверо матросов под присмотром унтер-офицера складывали рядом с ними огромные тринадцатидюймовые снаряды. Боцманмат и еще несколько матросов пропустили канат через правый пушечный порт и теперь крепили его к взятому на кат якорю. Это был шпринг. Хорнблауэр часто накладывал шпринг во время учебных маневров, но еще никогда не использовал в бою. Совсем рядом с ним, на левом грот-руслене, матрос бросал лот. Хорнблауэру подумалось, что девять десятых времени, проведенного в Балтийском море, он слышит выкрики лотового. Весьма вероятно, что так оно и будет до конца миссии.

— Три с половиной! — крикнул лотовый.

У бомбардирских кечей осадка меньше девяти футов.

Они как раз проходили мимо «Ворона», который готовился верповаться с мели: Хорнблауэр видел канат, черный на фоне воды. Сломанную стеньгу уже убрали. Из-за «Ворона» показался «Моллюск». Интересно, понял ли черноволосый красавчик-капитан данные ему сложные инструкции?

Маунд стоял рядом, отдавая указания рулевому. Он был на «Гарви» единственным офицером, вахты несли мичман и два подштурмана. Подштурманы сейчас стояли на корме, широко расставив ноги для устойчивости, и секстанами измеряли угол между горизонтом и направлением на топы мачт «Бланшфлера». Хорнблауэр чувствовал, что на «Гарви» царит атмосфера бесшабашности, естественная, когда капитану нет и двадцати. На таких маленьких судах дисциплина обычно менее строга — он часто слышал, как старые капитаны на это сетуют.

— Четверть до трех! — крикнул лотовый.

Семнадцать футов глубины.

— Мы на расстоянии выстрела, сэр, — сказал Маунд.

— Однако у ваших мортир точность лучше на расстоянии меньше предельного, так ведь?

— Да, сэр, я предпочитал бы иметь запас на случай, если противник отойдет от нас подальше.

— Только оставьте себе пространство для маневра. Мы ничего не знаем об этих мелях.

— Есть, сэр.

Маунд повернулся на месте, последний раз оценивая тактическую ситуацию: мачты «Бланшфлера» за дюнами, батарею на конце косы, «Моллюск», занимающий позицию, с которой можно будет видеть француза в лагуне, и «Лотос» за входом в нее на случай, если «Бланшфлер» каким-то чудом сумеет выбраться против ветра и вновь попытается достичь Штральзунда. Маунд то и дело подносил руки к карманам и тут же себя одергивал, вспоминая, что рядом коммодор. Это повторялось каждые несколько секунд.

— Бога ради, — сказал Хорнблауэр, — суньте руки в карманы и перестаньте дергаться.

— Есть, сэр, — отвечал Маунд, немного вздрогнув.

Он с благодарностью запустил руки в карманы и блаженно ссутулился, затем еще раз оглядел судно, прежде чем крикнуть мичману у крамбола:

— Мистер Джонс! Отдать якорь!

Канат скользнул в клюз, матросы бросились убирать паруса.

«Гарви» медленно развернулся против ветра; теперь его бушприт указывал почти точно на «Бланшфлер». «Мотылек» встал на якорь почти борт о борт с «Гарви».

Маунд с обманчивой неспешностью начал подготовку к обстрелу. Он взял несколько пеленгов, убеждаясь, что якорь держит. По его команде матрос привязал белую тряпицу на шпринг там, где канат лежал на палубе, и Маунд, выудив из кармана мелок, провел на досках черту с делениями.

— Мистер Джонс, — приказал он. — Поверните шпиль.

Четверо матросов у вымбовок немного повернули шпиль, выбирая шпринг. Белая тряпица поползла по палубе. Шпринг проходил через кормовой пушечный порт и крепился к якорю далеко на носу; выбирая его, можно было развернуть корму под нужным углом к ветру, движение тряпицы по начерченной мелом линии позволяло примерно оценить этот угол.

— Еще, мистер Джонс, — сказал Маунд, беря приблизительный пеленг на мачты «Бланшфлера».

Матросы налегли на вымбовки, защелкали палы.

— Стой! — крикнул Маунд.

Матросы остановились.

— Еще один пал! — скомандовал Маунд, вновь беря пеленг на грот-мачту «Бланшфлера», теперь уже со всей тщательностью.

Матросы всем телом навалились на вымбовки, шпиль щелкнул один раз.

— Еще один!

Щелк!

— Думаю, теперь все как надо, сэр, — сказал Маунд. Осевая линия «Гарви» указывала точно на «Бланшфлер». — Конечно, канаты растягиваются, и якорь может немного ползти, но я легко смогу удерживать нужный пеленг, выбирая или потравливая шпринг.

— Это понятно, — сказал Хорнблауэр.

Он был знаком с теорией бомбардирских кечей и даже пристально ею интересовался, так что сейчас с нетерпением ожидал предстоящей демонстрации. С тех самых пор, как в отчаянную минуту ему пришлось с большого расстояния стрелять по шлюпке из длинной шестифунтовки «Аэндорской волшебницы», Хорнблауэр сознавал, что искусство морской артиллерии нуждается в улучшении. Корабельные пушки стреляют практически наугад. Стрельба из мортиры с бомбардирского кеча — вершина морской артиллерийской науки, пусть и побочный ее побег, зато доведенный до совершенства. Высокая траектория и низкая начальная скорость снаряда, а также отсутствие случайной погрешности из-за неидеальной формы канала позволяли забросить бомбу с поразительной точностью.

— С вашего позволения, сэр, — сказал Маунд, — я пройду на нос. Я предпочитаю сам отрезать фитили.

— Я с вами, — ответил Хорнблауэр.

Две мортиры исполинскими котлами смотрели в небо.

— Тысяча сто ярдов, — сказал Маунд. — Для первого раза возьмем на пробу фунт и три четверти пороха, мистер Джонс.

Порох был разложен в картузы по фунту, по половине и по четверти фунта. Мичман вскрыл по картузу каждого размера, высыпал их содержимое в мортиру правого борта и дослал огромным фетровым пыжом. Маунд держал в руке линейку и смотрел в небо, что-то прикидывая. Потом он согнулся над бомбой и ножницами с большой тщательностью отрезал фитиль.

— Один и одиннадцать шестнадцатых, сэр, — виновато сообщил он. — Не знаю, почему я столько выбрал. При разной погоде фитиль горит с разной скоростью, и вроде сейчас надо столько. Конечно, мы не хотим, чтобы бомба взорвалась в воздухе, но, если сделать фитиль слишком длинным, лягушатники могут затушить его до взрыва.

— Естественно, — ответил Хорнблауэр.

Бомбу подняли и опустили в жерло мортиры; чуть глубже оно резко сужалось, образуя уступ, на который надежно ложился ободок бомбы. Верх тринадцатидюймового снаряда с торчащим из него фитилем был как раз вровень с краем жерла.

— Поднимите красный вымпел! — крикнул Маунд, повышая голос, чтобы его услышал подштурман на корме.

Хорнблауэр повернулся и глянул в подзорную трубу на «Моллюск», стоящий на якоре среди мелей примерно в двух милях от «Гарви», на расстоянии чуть больше выстрела от береговой батареи. Сигнальный код разрабатывали под его личным руководством, и Хорнблауэр очень тревожился, все ли пройдет гладко. Сигналы так легко спутать.

Он по-прежнему смотрел на тендер. На ноке его гафеля появился красный вымпел.

— Сигнал подтвержден, сэр, — крикнул подштурман.

Маунд взял дымящийся пальник и приложил его к фитилю. Через мгновение фитиль вспыхнул и затрещал.

— Раз, два, три, четыре, пять, — медленно считал Маунд, глядя на пыхающий фитиль.

Очевидно, он оставил себе пятисекундный запас на случай, если фитиль не разгорится и его надо будет заменить.

Затем он прижал пальник к запальному отверстию мортиры. Раздался оглушительный грохот. Хорнблауэр стоял прямо за мортирой и видел, как взлетает бомба, — ее траекторию прочерчивал огонек фитиля. Огонек взлетал все выше и выше и вдруг пропал: бомба, начав падать, развернулась к ним другим боком. Они ждали и ждали, однако ничего больше не произошло.

— Промах, — сказал Маунд. — Спустить красный вымпел.

— «Моллюск» поднял белый флажок, сэр, — сообщил подштурман.

— Это означает «перелет», — сказал Маунд. — Фунт с половиной пороха на этот раз, пожалуйста, мистер Джонс.

«Мотылек» поднял два красных вымпела, в ответ два красных вымпела поднял «Моллюск». Хорнблауэр предвидел возможную путаницу и потому распорядился, чтобы сигналы для «Мотылька» всегда были двойными, тогда «Гарви» не примет на свой счет указания «Мотыльку» и наоборот. Грянула мортира «Мотылька», грохот выстрела прокатился над водой. С «Гарви» не было видно, как летит бомба.

— Два желтых флажка для «Моллюска», сэр.

— Значит, недолет, — сказал Маунд. — Поднять наш красный вымпел.

Он выстрелил, и вновь красный огонек фитиля взмыл в небо и пропал. Опять ничего не произошло.

— Белый флажок на «Моллюске», сэр.

— Опять перелет? — удивился Маунд. — Надеюсь, они там не страдают косоглазием.

Снова выстрелил «Мотылек», и «Моллюск» поднял два белых флажка. Первый снаряд упал слишком далеко, второй — слишком близко. Теперь Дункану на «Мотыльке» несложно будет попасть в цель. Маунд проверил пеленг на «Бланшфлер».

— По-прежнему точно на оси, — проворчал он. — Мистер Джонс, отсыпьте от полутора фунтов половину четверти.

Хорнблауэр пытался угадать, что делает сейчас капитан «Бланшфлера» по другую сторону песчаной косы. Вероятно, до той минуты, когда бомбардирские кечи открыли огонь, он воображал себя в полной безопасности, уверенный, что иначе как штурмом батареи до него не добраться. Теперь бомбы падают рядом с ним, а он не может дать ответ или вообще как-нибудь защититься. Поднять паруса ему трудно — он встал на якорь в дальнем конце узкой длинной лагуны. Ближайший выход оттуда такой мелкий, что там не пройдет даже ял — это показывают буруны, — а при нынешнем ветре невозможно вернуться по фарватеру к батарее. Наверняка он кусает локти, что прошел так далеко по ветру, — видимо, желал обезопасить себя на случай шлюпочной операции. Правда, шлюпками или верпом он может отбуксировать корабль ближе к батарее, которая не подпустит кечи на расстояние выстрела из мортиры.

— Красный вымпел приспущен, сэр! — взволнованно доложил подштурман.

Это означало, что бомба не долетела до цели, но упала очень близко.

— Добавьте еще две щепотки, мистер Джонс, — распорядился Маунд.

Снова выстрелила мортира «Мотылька», но на сей раз они увидели, как бомба взорвалась в воздухе — надо полагать, прямо над мачтами «Бланшфлера». За косой возник огромный клуб дыма, и ветер донес слабый отзвук взрыва. Маунд покачал головой: то ли фитиль сгорел быстрее обычного, то ли Дункан слишком коротко его отрезал. Два синих флага на гафеле «Моллюска» известили, что место падения бомбы определить не удалось, — сигнальная система по-прежнему действовала исправно. Долговязый Маунд снова нагнулся и приложил пальник сперва к фитилю, потом — к запальному отверстию. Мортира взревела; по какому-то капризу баллистики кусок горящего пыжа пролетел прямо у Хорнблауэра над головой. Тот пригнулся в дыму, а когда вновь посмотрел вверх, то увидел искорку фитиля высоко в небе, в верхней точке траектории, как раз перед тем, как она пропала из глаз. Хорнблауэр, Маунд, Джонс и весь расчет мортиры напряженно ждали. Наконец из-за дюны показалась бледная струйка дыма, а следом раздался и звук взрыва.

— Думаю, попали, сэр, — с нарочитой беспечностью проговорил Маунд.

— Черный шар на мачте «Моллюска», сэр! — заорал подштурман.

Это означало попадание. Тринадцатидюймовая бомба рухнула с огромной высоты на палубу «Бланшфлера» и взорвалась. Трудно даже вообразить, какие там разрушения.

— Теперь обе вместе! — крикнул Маунд, забыв про свое притворное равнодушие. — Живей, ребята!

Два приспущенных белых флажка на «Моллюске» известили, что следующая бомба «Мотылька» упала близко за «Бланшфлером». Затем выстрелили обе мортиры «Гарви». От отдачи нос кеча резко ушел вниз, потом так же резко выровнялся. На мачту «Моллюска» взлетел черный шар.

— Снова попали! — ликовал Маунд.

Стеньги «Бланшфлера» над дюнами внезапно начали расходиться. Корабль поворачивал: отчаявшаяся команда тянула его шлюпками или верпом.

— Только бы нам его покалечить, пока не ушел! — воскликнул Маунд. — Черт, почему «Мотылек» не стреляет?

Хорнблауэр пристально за ним наблюдал; соблазн выстрелить, как только обе мортиры заряжены, не дожидаясь очереди «Мотылька», был, конечно, очень велик, однако поддаться ему значило сбить с толку наблюдателя на «Моллюске», что в итоге привело бы к полному замешательству. «Мотылек» выстрелил, и два черных шара на мачте «Моллюска» сообщили, что он тоже попал. Однако француз уже повернул. Хорнблауэр видел, как его стеньги медленно-медленно смещаются вдоль дюны. Маунд дал по выстрелу из своих мортир; бомбы еще были в воздухе, а матросы уже подбежали к шпилю и налегли на вымбовки. Щелк! Щелк! Дважды щелкнул на зубчатой рейке пал, кеч повернулся, чтобы его мортиры по-прежнему смотрели на цель. И в этот миг фор-стеньга «Бланшфлера» упала. На виду остались только грот- и крюйс-стеньги.

— Клянусь Богом, снова попали! — крикнул Хорнблауэр. Слова вылетели из него, как пробка из пугача. Он поймал себя на том, что подпрыгивает на палубе, словно школьник. Упала фок-мачта. Он силился вообразить, какие разрушения производят бомбы, падая на деревянные палубы. Теперь над дюнами показался и дым, больше, чем от взрыва бомб, да и чернее. Вероятно, «Бланшфлер» горит. Грот- и бизань-мачта вновь сошлись в одну линию — капер развернулся поперек фарватера. Возможно, он неуправляем: бомба попала в верповочный канат или потопила буксирные шлюпки.

Снова выстрелил «Мотылек»; два приспущенных красных вымпела сообщили, что бомбы упали с недолетом, но близко, — видимо, «Бланшфлер» далеко сместился внутри фарватера. Маунд заметил это и немного прибавил пороха. Дым валил клубами, «Бланшфлер» совершенно точно горел, а судя по тому, что он не двигался (стеньги оставались ровно над той же дюной), еще и сел на мель. Маунд выстрелил снова. Они подождали. Бизань-мачта начала очень медленно заваливаться назад, исчезла и грот-мачта. Дым стал таким густым, что, кроме него, ничего видно не было. Маунд вопросительно глянул на коммодора.

— Лучше продолжать обстрел, — хрипло проговорил Хорнблауэр.

Даже если команда поджаривается живьем, его долг — полностью уничтожить «Бланшфлер». Мортиры взревели снова, бомбы начали крутой подъем, продолжавшийся целых десять секунд, прежде чем траектория пошла вниз. «Моллюск» просигналил: «Близко и перелет». Выстрелил «Мотылек». «Моллюск» отметил попадание. Хорнблауэр мысленным взором видел, как бомбы сыплются с неба на французов, которые средь пламени пытаются спасти корабль — обгорелый, лишенный мачт, на мели. Эти образы возникли в одно мгновение, потому что, как только «Моллюск» поднял два черных шара, Маунд наклонился зажечь фитили; они еще не загорелись, когда его остановил мощный раскат взрыва. Хорнблауэр торопливо поднес к глазу подзорную трубу: над дюнами встал исполинский столб дыма, и в этом дыму вроде бы различались летящие точки — тела или обломки корабля. Огонь добрался до порохового погреба, или туда угодила одна из последних бомб с «Мотылька».

— Сигнальте «Моллюску», мистер Маунд, — сказал Хорнблауэр. — «Что противник?»

Они подождали ответа.

— «Противник… полностью… уничтожен», сэр, — прочел подштурман, и команда нестройно закричала «ура».

— Очень хорошо, мистер Маунд. Думаю, мы можем отойти с мелей, пока еще светло. Поднимите сигнал к отходу с позывными «Моллюска» и «Мотылька».

Бледное северное солнце обманчиво. Оно светит, но не дает тепла. Хорнблауэра пробила дрожь. Он сказал себе, что несколько часов простоял на палубе «Гарви» почти неподвижно. Надо было надеть бушлат. Однако дрожь объяснялась другим, и он это знал. Интерес и волнение ушли, оставив по себе тягостную пустоту. Кровавое и безжалостное дело — уничтожить корабль, который не может ответить выстрелом на выстрел. В рапорте оно будет выглядеть впечатляюще, собратья-офицеры станут обсуждать между собой новый успех Хорнблауэра. И только он будет знать про мучительно-тоскливый стыд, накативший, когда все закончилось.

Буш с обычным своим суетливым вниманием к хорошим манерам утер рот салфеткой.

— Что, по-вашему, скажут шведы, сэр? — С его стороны вопрос был очень рискованным. Вся ответственность целиком лежит на коммодоре, а Буш по опыту знал, как того может разозлить напоминание, что и он, Буш, тоже об этом думает.

— Они могут говорить что угодно, — ответил Хорнблауэр, — но никакие их слова не восстановят «Бланшфлер» из обломков.

Это был на удивление сердечный ответ в сравнении с тем, что Хорнблауэр мог бы сказать. Буш очередной раз задумался, чем объясняется такая перемена — успехом, повышением в чине или женитьбой на леди Барбаре. Что примечательно, Хорнблауэр про себя обдумывал тот же вопрос и пришел к выводу, что все дело в возрасте. Несколько мгновений он предавался всегдашнему безжалостному, почти нестерпимому самоанализу. Ему удалось смириться с тем, что волосы редеют и поседели на висках, — в первый раз зрелище розовой кожи в зеркале вызвало у него омерзение, теперь он хотя бы привык. Потом он оглядел двойной ряд молодых лиц за столом, и у него потеплело на сердце. Без сомнения, это новое для него отеческое чувство. Внезапно Хорнблауэр понял, что ему вообще симпатичны люди — не важно, молодые или старые, — и его — хотя бы на время, напомнил осторожный внутренний голос, — отпустило желание запереться и терзать себя в одиночестве.

Он поднял стакан:

— Предлагаю выпить, господа, за трех офицеров, чьи выдающиеся профессиональные качества и ревностное внимание к долгу позволили уничтожить опасного противника.

Буш, Монтгомери и два мичмана тоже подняли стаканы и с жаром выпили. Маунд, Дункан и Фримен с британской стеснительностью потупили глаза. Маунд, застигнутый врасплох, покраснел, как девушка, и смущенно заерзал.

— Вы не ответите, мистер Маунд? — спросил Монтгомери. — Вы старший.

— Это все коммодор, — пробормотал Маунд, по-прежнему глядя в скатерть. — Это все он. Не мы.

— Верно, — подхватил Фримен, встряхивая цыганскими кудрями.

Пора сменить тему, подумал Хорнблауэр, чувствуя, что после всплеска взаимных поздравлений должна наступить неловкая пауза.

— Песню, мистер Фримен, — сказал он. — Мы все наслышаны, что вы замечательно поете.

Хорнблауэр не стал добавлять, что слышал про певческие таланты Фримена от младшего лорда Адмиралтейства, и умолчал, что сам не видит в пении ничего хорошего. Другие люди испытывают странное желание слушать музыку, почему бы не сделать им приятное.

Когда дело дошло до пения, вся стеснительность Фримена куда-то исчезла. Он просто задрал подбородок, открыл рот и запел:

Удивительная это вещь — музыка. Фримен явно выполнял некое затейливое и трудное упражнение, он доставлял удовольствие остальным (Хорнблауэр исподволь покосился на других офицеров), но при этом просто пищал и басил на разный манер, произвольно растягивая слова — и какие слова! Тысячный раз в жизни Хорнблауэр попытался вообразить, что другие находят в музыке. Он, как всегда, сказал себе, что это так же невозможно, как слепому вообразить цвет.

Фримен умолк, и все в искреннем восхищении замолотили по столу.

— Прекрасная песня и прекрасно спета, — сказал Хорнблауэр.

Монтгомери пытался поймать его взгляд.

— С вашего позволения, сэр, у меня вторая собачья вахта.

Все разом засобирались. Три лейтенанта торопились на свои корабли, Буш хотел обойти палубы, два мичмана с должным сознанием своей ничтожности поспешили поблагодарить за прием и откланяться. Отличный был обед, думал Хорнблауэр, провожая их взглядом, вкусная еда, живой разговор и быстрое завершение. Он вышел на кормовую галерею, аккуратно пригибаясь, чтобы не удариться головой. В шесть часов вечера был еще ясный день: солнце, висевшее довольно высоко, било в галерею прямо с кормы. Под ним угадывалась туманная черточка — остров Борнхольм сразу за горизонтом.

Ветер снова дул с северо-запада. Тендер, ложась в бейдевинд под выбранным втугую, плоским, как доска, гротом, прошел сразу за «Несравненной». Три молодых лейтенанта на корме смеялись и болтали, потом, заметив коммодора на галерее, тут же приняли более серьезный и подтянутый вид. Хорнблауэр мысленно улыбнулся тому, что так привязался к этим мальчишкам, затем ушел в каюту, чтобы больше их не смущать. Там его ждал секретарь Браун.

— Я прочел газеты, сэр, — доложил он. («Лотос» сегодня днем перехватил прусское рыбачье судно. Судно почти сразу отпустили, конфисковав улов и газеты.)

— И что?

— Вот «Кенигсберг хартунгше цайтунг», сэр, издается, разумеется, под французской цензурой. Вся первая полоса посвящена встрече в Дрездене. Бонапарт был там с семью королями и двадцатью одним суверенным правителем…

— Семью королями?

— «Короли Голландии, Неаполя, Баварии, Вюртемберга, Вестфалии, Саксонии и Пруссии», сэр, — прочел Браун. — Эрцгерцоги…

— Дальше не надо, — сказал Хорнблауэр.

Он смотрел на замусоленные страницы, в очередной раз удивляясь, до чего же варварский язык немецкий. Бонапарт явно пытается кого-то напугать. Не Англию, которая уже больше десяти лет бесстрашно противостоит его гневу. Возможно, собственных подданных и всю покоренную Западную Европу. Однако, скорее всего, Бонапарт хочет устрашить русского царя. У России есть много причин злиться на грозного соседа, и сейчас Бонапарт, вероятно, демонстрирует свои силы, чтобы принудить ее к покорности.

— Есть что-нибудь о передвижениях войск? — спросил Хорнблауэр.

— Да, сэр. Я удивлен, как свободно об этом пишут. Императорская гвардия в Дрездене. Упомянуты Первый, Второй, — Браун перевернул страницу, — и Девятый корпуса. Они в Пруссии, идут к Данцигу… и Варшаве.

— Девять корпусов, — задумчиво произнес Хорнблауэр. — Триста тысяч человек, как я понимаю.

— Здесь есть абзац о резервной кавалерии Мюрата. «Сорок тысяч человек, великолепно экипированных, на прекрасных конях». Бонапарт дал им смотр.

Огромная человеческая масса скапливается на границе между империей Бонапарта и Россией. А ведь в распоряжении Бонапарта еще австрийская и прусская армии. Полмиллиона — шестьсот тысяч человек. Мозг отказывался вообразить такие числа. Могучая людская волна катится по Восточной Европе. Если Россия не испугается угроз, едва ли она устоит перед таким натиском. Участь России предрешена: она либо покорится, либо падет. Еще ни одно континентальное государство не устояло перед Бонапартом, только Англия еще противостоит ему да Испания продолжает сражаться, хотя его армия разорила каждую деревню на этом несчастном полуострове.

Хорнблауэром вновь овладели сомнения. Он не мог понять, на какую пользу от захвата России рассчитывает Бонапарт. Какие выгоды оправдают затраченные усилия и пусть небольшой, но риск? Армии и деньгам можно найти куда более разумное применение. Наверное, войны не будет. Россия покорится, и Англии придется воевать с Европой, целиком подвластной тирану. И все же…

— А вот «Варшавский вестник», — продолжал Браун. — Чуть более официальная газета, с французской точки зрения, чем кенигсбергская, хоть и на польском языке. Здесь большая статья про Россию. Говорится о «казачьей угрозе Европе». Александра называют «варварским правителем варварского народа» и «наследником Чингисхана». Пишут, что «Санкт-Петербург — источник всей потенциальной анархии в Европе»… «угроза миру»… что он «сознательно противится благам, которые несет человечеству французский народ».

— И все это, надо думать, печатается с одобрения Бонапарта, — заметил Хорнблауэр наполовину для себя, однако Браун был по-прежнему увлечен статьей.

— «Жестокий разоритель Финляндии», — читал Браун более чем наполовину для себя.

Он поднял зеленые глаза от газеты. В них горела ненависть, которая немного испугала Хорнблауэра. Он вспомнил то, о чем благополучно почти забыл: Браун стал нищим изгнанником из-за того, что Россия захватила его страну. Он пошел на английскую службу, но тогда Россия была хотя бы номинальным врагом Англии. Хорнблауэр мысленно взял на заметку: не доверять Брауну никаких конфиденциальных дел, связанных с Россией. По своей воле она никогда не вернет финнам независимость, а вот Бонапарт может — может провозгласить Финляндию независимой, по крайней мере на словах. Некоторые до сих пор верят его декларациям, несмотря на все прошлые обманы и вероломство, жестокость и грабежи.

За Брауном стоит приглядывать, подумал Хорнблауэр. Еще одна забота, как будто мало ему других. Он может шутить с Бушем о шведах и русских, но тайные тревоги этим не заглушить. Что, если уничтожение «Бланшфлера» в померанских водах стало для Швеции последней каплей? Что, если Бернадот в эту самую минуту готовится по-настоящему вступить в войну против Англии? В таком случае решимость России почти наверняка будет сломлена окончательно. Из-за действий Хорнблауэра Англия останется одна против всего мира. Отличный итог первой самостоятельной операции. Треклятые братцы Барбары высокомерно посмеются над его провалом.

Хорнблауэр с усилием отогнал кошмарные видения и заметил, что Браун по-прежнему погружен в свои. Ненависть в его глазах, напряженное сосредоточенное лицо по-настоящему пугали. Тут кто-то постучал в дверь. Браун вышел из забытья и принял обычное выражение почтительного внимания.

— Войдите! — крикнул Хорнблауэр.

Это был вахтенный мичман.

— Мистер Монтгомери отправил меня передать вот это сообщение с «Ворона».

Он протянул грифельную доску, на которой сигнальный офицер написал следующее:

— Я поднимусь на палубу, — сказал Хорнблауэр. — Спросите капитана, не будет ли он так любезен подняться тоже.

— Капитан на палубе, сэр.

— Очень хорошо.

Буш, Монтгомери и еще человек пять офицеров смотрели в подзорные трубы на марсели «Ворона» далеко по правому траверзу — эскадра вновь прочесывала Балтийское море. До заката оставался еще почти час.

— Капитан Буш, — сказал Хорнблауэр. — Я буду признателен, если вы возьмете курс на «Ворона».

— Есть, сэр.

— И просигнальте эскадре: «занять ночные позиции», пожалуйста.

— Есть, сэр.

«Несравненная» тяжело повернулась, кренясь от ветра. Вахтенные тянули брасы правого борта.

— Парус за кормой «Ворона», сэр, — доложил Монтгомери. — По виду бриг. Судя по форме марселей — шведский, сэр. Из балтийских купцов, каких можно часто видеть на Лейтском рейде.

— Спасибо, — ответил Хорнблауэр.

Скоро он узнает, какие новости. Они могут оказаться — и, вероятно, окажутся — в высшей степени неприятными. Новый груз ответственности на его плечи, если не известие о полном крахе. Он поймал себя на том, что завидует Монтгомери: обязанности вахтенного офицера просты, надо только исполнять приказы, наблюдать за погодой, а все важные решения препоручать старшему по званию. Хорнблауэр заставил себя стоять неподвижно, сцепив руки за спиной, покуда «Несравненная» и бриг сближались. Над горизонтом возникли нижние паруса, а затем и корпус брига. Небо на западе пламенело, однако света было еще достаточно.

— Капитан Буш, — сказал Хорнблауэр, — я попрошу вас лечь в дрейф. Они спустили шлюпку.

Нет, он не проявит вульгарного любопытства, не станет глядеть в шлюпку, пока она приближается. Он спокойно расхаживал взад и вперед по шканцам, наслаждаясь приятной вечерней погодой, глядя куда угодно, только не на шлюпку, в то время как все остальные офицеры и матросы смотрели и строили догадки. И все же Хорнблауэр, при всем своем внешнем равнодушии, повернулся к входному порту в тот самый миг, когда там показался гость. Сперва ему предстала смутно знакомая треуголка с белым пером, затем под треуголкой появились одутловатое лицо и дородная фигура барона Бассе. Тот приложил шляпу к груди и поклонился в точности как прошлый раз.

— Ваш слуга, сэр. — Хорнблауэр поднес руку к полям шляпы. В его движении была некая скованность: он прекрасно помнил барона и даже мог бы описать в малейших подробностях, но начисто позабыл его имя.

Рядом стоял вахтенный мичман.

— Позовите мистера Брауна, — сказал Хорнблауэр.

Швед что-то говорил, но что именно — понять было невозможно.

— Простите, сударь? — сказал Хорнблауэр, и Бассе повторил свои слова — с тем же результатом. Он начал в третий раз, медленнее, но умолк, видя, что Хорнблауэр рассеянно смотрит на входной порт.

Хорнблауэр изо всех сил старался быть вежливым, но над входным портом как раз показался большой меховой кивер, а перед таким интригующим зрелищем он устоять не мог. Большой меховой кивер с белым плюмажем, рыжие усы, алый мундир, красный кушак, много золотого галуна, синие рейтузы с красными лампасами, сапоги, шпага с золотой рукоятью, странно поблескивающая в свете догорающего дня. Гвардейская форма. Ее обладатель был для гвардейца маловат ростом, но регламент знал: он отсалютовал шканцам, просеменил вперед на коротких ногах и молодцевато щелкнул каблуками.

— Добрый вечер, сэр, — сказал он. — Вы капитан сэр Горацио Хорнблауэр?

— Да, — ответил Хорнблауэр.

— Позвольте представиться. Лорд Уичвуд, полковник Первого гвардейского полка.

— Добрый вечер, — сухо ответил Хорнблауэр. Как коммодор, он был выше полковника по званию и мог позволить себе держаться холодно, пока не выяснит, что происходит. Он надеялся скоро услышать, что означает появление полковника гренадерской гвардии в полном парадном мундире посреди Балтийского моря.

— У меня депеши, — объявил полковник Уичвуд, роясь за пазухой мундира. — Вам от посла в Стокгольме.

— Пройдемте в мою каюту. — Хорнблауэр метнул взгляд на Бассе.

— Полагаю, вы уже знакомы с бароном Бассе. Ему тоже есть что вам сообщить.

— Тогда, возможно, барон любезно спустится с нами? Если вы, господа, позволите мне идти первым, я покажу вам дорогу.

Браун церемонно перевел, и Хорнблауэр возглавил шествие. В темной каюте Браун-вестовой поспешил внести лампы и придвинуть стулья. Уичвуд опустился на стул с осторожностью, какой требовали узкие рейтузы. Браун-секретарь встал к переборке.

— Слышали, что учинил Бони? — начал полковник.

— Последнее время я не получал новостей.

— Отправил пятьдесят тысяч солдат в Шведскую Померанию. Как только узнал о вашей бомбардировке под Штральзундом.

— Вот как?

— Ими командует Вандам. Все как обычно. Для начала он оштрафовал штральзундский муниципалитет на сто тысяч франков за то, что его не встретили колокольным звоном. Затем прервал службу в соборе Святого Духа, чтобы изъять церковную утварь. Схватил генерал-губернатора и бросил в тюрьму. Рюгенский гарнизон пытался не пропустить армию на остров, и теперь она вымещает зло на мирном населении. По всему острову убийства, насилия, грабежи. Барон спасся на рыбачьей лодке. Все остальные военные и чиновники арестованы.

— Так Бонапарт теперь воюет со Швецией?

Уичвуд пожал плечами; складывалось впечатление, что все в Балтике пожимают плечами в ответ на прямой вопрос, кто с кем воюет.

— Про это вам расскажет барон, — сказал Уичвуд.

Они оба повернулись к Бассе. Тот начал длинную шведскую речь, Браун переводил:

— Он говорит, что вопросы войны и мира решает его королевское высочество Карл Юхан, известный в прошлом как маршал Бернадот. Его королевское высочество сейчас за пределами Швеции. Он гостит у царя.

— Думаю, об этом есть в депешах, которые я вам привез. — Уичвуд вынул большой холщовый пакет со множеством печатей.

Хорнблауэр разорвал пакет и прочел:

Хорнблауэр дважды внимательно перечел письмо. Решение предстояло важное. Не дело Мэрри ему приказывать, тем более в таких выражениях, — это прерогатива его флотского начальства. Посол — важное лицо (для морского офицера в заграничных водах — самое важное после лордов Адмиралтейства), однако он может только просить и советовать, а не указывать и предписывать. Если Хорнблауэр последует указаниям Мэрри, а дело обернется плохо, он не сможет сослаться на них в адмиралтействе. С другой стороны, если пренебречь письмом Мэрри, тот отправит в Лондон гневную жалобу.

Хорнблауэр припомнил полученные в Адмиралтействе приказы; в отношениях с северными державами ему предоставили широкую свободу действий. Письмо Мэрри не снимает с него ответственности. Он может отправить Уичвуда и Бассе на рыбачьем судне, а может отвезти их сам. Главный вопрос — хорошо ли, что весть о вторжении Бонапарта доставит британская эскадра. Тех, кто приносит дурные вести, всегда не любят — и этот нелепый предрассудок тоже надо держать в голове. Двух властелинов может раздосадовать напоминание, что британский флот повсюду и везде сеет неприятности. С другой стороны, появление британской эскадры напомнит, что у Англии длинные руки. Если Россия и Швеция покорятся Бонапарту, им придется воевать с Англией уже по-настоящему — меньшим Бонапарт не удовлетворится. Британские марсели на горизонте, сознание, что война будет означать немедленную блокаду, что ни одно торговое судно не сможет спокойно покинуть порт, что ни одно прибрежное селение не будет спать спокойно, — все это способно повлиять на царя. Да, Бонапарт у границ России, но британский флот — на подступах к ее столице.

Хорнблауэр принял решение.

— Господа, — сказал он. — Полагаю, что мой долг — доставить вас в Россию. Если вы согласны перебраться на мой корабль, то он в вашем распоряжении.

Несмотря на титул и принадлежность к гвардии, несмотря на рыжие усы и рыбьи глаза, несмотря на комичный мундир и нелепый рост, Уичвуд оказался очень неглуп и сведущ. К тридцати двум годам он успел побывать чуть ли ни при всех европейских дворах, знал их сильные и слабые стороны, численность их войск, обычаи и предрассудки. Сейчас он (по приглашению Хорнблауэра) сидел в коммодорской каюте. Дул резкий западный ветер, «Несравненная», сильно кренясь с боку на бок и с носа на корму, летела по балтийским волнам. Барон Бассе лежал у себя в каюте с морской болезнью, так что их не стесняло его присутствие. Уичвуд был бледнее обычного и несколько напряжен, однако держался молодцом.

— Слабость Бони, — говорил Уичвуд, — что он уверен, будто всякое противодействие можно подавить силой. Часто он оказывается прав, чему свидетельством вся его прошлая карьера. Но временами он ошибается. Люди готовы драться, даже умирать, лишь бы избавиться от его ига.

— Это показала Испания, — кивнул Хорнблауэр.

— Да. Впрочем, с Россией может оказаться иначе. Россия — это царь в куда большей мере, чем Испания — Бурбоны. Если Александр сдастся перед угрозами Бонапарта, сдастся и Россия. Он проглотил уже немало оскорблений.

— Он много чего проглотил, не только оскорбления, — заметил Хорнблауэр.

— Вы о Финляндии? А до того были Литва, Курляндия и другие балтийские провинции. Вы лучше меня понимаете, какое значение они имеют для обороны Санкт-Петербурга, так что мне трудно обвинять царя. Да, в Англии захват Финляндии вызвал бурю чувств. Надеюсь, они поутихнут, когда царь станет нашим союзником.

— И насколько это вероятно?

— Бог его знает. Если он заручится поддержкой Швеции, то, возможно, и вступит в войну. Все зависит от того, готов ли Бернадот без боя уступить Шведскую Померанию.

— Тут Бонапарт явно поспешил.

— Истинная правда! Британский флаг для него — как красная тряпка для быка. Когда вы уничтожили тот корабль — «Бланшфлер», кажется? — под самым его носом, он взбесился. Сам толкает шведов к войне.

— Будем надеяться, — сказал Хорнблауэр, заметно успокоенный.

Решившись уничтожить «Бланшфлер», он сильно рисковал: при неблагоприятном повороте событий его могли бы привлечь к ответу. Человек более осторожный ограничился бы наблюдением за капером (и, вероятно, упустил бы того в первую же туманную ночь, но за туман никого не привлекут к трибуналу). Начни Швеция войну, вся Англия потребовала бы наказать офицера, чьи действия вызвали катастрофу. И все же он чувствовал, что выбрал единственно верный путь: показал, что Англия может и готова проявить силу. В истории мало случаев, когда робость оказывалась полезной.

Эскадра доставит в Санкт-Петербург и другие известия. Веллингтон наступает: он взял Сьюдад-Родриго и Бадахос и теперь готовится нанести удар в самое сердце полуострова. Возможно, царя и Бернадота укрепит мысль, что немалая часть французской армии занята на юге.

Его шурин уже граф. Еще победа-другая — и станет герцогом. Барбара наверняка им горда. Еще один повод страшиться неуспеха для себя — у Барбары высокий эталон для сравнения. Однако она поймет. Ей известно, как велики ставки в его балтийской игре — не ниже, чем у ее брата в испанской; известно, какого морального мужества требуют такие решения. Она разберется… Ну уж нет! Он не хочет, чтобы жена подыскивала ему оправдания. От этой мысли кровь вскипела так, что пришлось, извинившись перед Уичвудом, выйти на палубу, под проливной дождь, и ходить по шканцам, покуда другие офицеры опасливо держались в стороне. Все в эскадре уже поняли, что только дурак сунется под ноги коммодору, когда тот расхаживает по палубе.

Хотя близился уже конец мая, ветер пробирал до костей; эскадра качалась на коротких крутых волнах, серых под свинцовым небом. Они шли на север, к Финскому заливу, к России, где сейчас решаются судьбы мира. Ночь была не темнее неба: здесь, на шестидесяти градусах северной широты, солнце лишь ненадолго пряталось за край горизонта. В призрачном лунном свете они обогнули Гохланд и легли в дрейф в виду острова Лавенсаари, чтобы подойти к Кронштадту, когда рассветет.

Браун в этот ранний час был уже на палубе и стоял у фальшборта, чуть не перевесившись в море. Серая полоса тумана на горизонте — его родина, Финляндия лесов и озер, захваченная и отнятая царем. Хорнблауэр заметил его обреченно ссутуленные плечи и пожалел бедолагу. Однако в душе уже поднималось волнение: какой-то прием окажет им царь? Появился Буш, в эполетах и при шпаге, придирчиво оглядывая палубу и мачты. Скоро на корабль обратятся взгляды недружественной державы, и надо не ударить в грязь лицом.

— Капитан Буш, — сказал Хорнблауэр, — я попрошу вас сняться с дрейфа и взять курс на Кронштадт.

— Есть, сэр.

Хорнблауэру хотелось спросить, идет ли подготовка к салюту, но он сдержался. В обыденных делах Бушу можно довериться целиком, и негоже коммодору посягать на его вотчину. Хорошо, что он до сих пор еще ни разу не забыл, отдавая приказы Бушу как равному по действительному званию, прибавлять «будьте любезны» или «я вас попрошу», хотя для этого до сих пор требовалось некоторое усилие.

Он повернулся спиной к встающему солнцу и направил подзорную трубу за корму. Эскадра снималась с дрейфа и занимала места в кильватерном строю: сперва — два шлюпа, затем — два бомбардирских кеча, последний — тендер.

— Общий сигнал! — гаркнул Хорнблауэр. — «Лучше держать строй!»

Он хотел, чтобы его эскадра проследовала извилистым фарватером точно, словно бусины на нитке. Уичвуд и Бассе тоже вышли на палубу; Хорнблауэр увидел их краем глаза, но сделал вид, будто не заметил.

— Повторите сигнал, — резко произнес он, — с позывными «Гарви».

«Гарви» слегка увалился с курса; юному Маунду надо лучше приглядывать за рулевым. По правому борту, там, где от ораниенбаумского берега тянулись широкие мели, границы фарватера были отмечены буями. Они вились причудливой змеей; если он когда-нибудь будет входить сюда как враг, задача будет не из простых. Слева по курсу показались серые укрепления Кронштадта; поворот фарватера — и нос «Несравненной» указал прямо на них; в случае боя батареи накрыли бы весь строй анфиладным огнем. Затем фарватер опять повернул; здесь он был спрямлен так, что все корабли проходили прямо под пушками Кронштадта. В подзорную трубу Хорнблауэр видел над низкими стенами белый флаг с синим Андреевским крестом.

— Поднимите сигнал «Бросить якорь», — сказал Хорнблауэр сигнальному мичману, потом выразительно глянул на Буша. Тот кивнул. У него все готово. Корабль полз вперед, ближе и ближе к пушкам.

— Опускайте! — приказал Хорнблауэр, и сигнал пошел вниз. Шесть якорных канатов загромыхали в клюзах. На шести кораблях тысяча людей побежала по вантам, и паруса исчезли, словно по волшебству.

— Неплохо, — заметил Хорнблауэр и тут же внутренне улыбнулся собственной слабости: ни один маневр никогда не удовлетворит его полностью.

Пушка на носу громыхнула, начиная отсчитывать салют российскому флагу. Форт выпустил клуб дыма, и вскоре до слуха донесся первый ответный выстрел. Раз… два… три… десять… одиннадцать. Значит, русские узнали брейд-вымпел и знают, как салютовать коммодору. Подошла шлюпка, чтобы выписать им карантинное свидетельство. Доктор, с большой черной бородой, говорил на ломаном французском. Хороший случай проверить, насколько Браун владеет русским. Он легко перевел заявление Хорнблауэра, что на кораблях эскадры нет заразных болезней. Матросы взволнованно столпились у борта и разглядывали русских моряков. Впрочем, по виду они ничуть не отличались от любых других: те же цветные рубахи, драные штаны и босые ноги, и со своим суденышком управлялись довольно ловко.

Буш пришел в ярость и разогнал зевак.

— Болтают, как стая мартышек! — с возмущением сказал он первому лейтенанту. — Трещат, как целое дерево сорок! Что русские о нас подумают? Займите людей работой и не давайте им отвлекаться!

В условиях сомнительного нейтралитета лучше было, чтобы на берег первым отправился Бассе. Формально эскадра зашла в Кронштадт с единственной целью — доставить барона с известиями к кронпринцу. Хорнблауэр распорядился спустить для него собственный катер. Шлюпка вернулась без Бассе и без каких-либо сведений. Бассе сошел на пристани, шлюпка согласно распоряжению Хорнблауэра тут же направилась назад к кораблю. Если не считать салюта и посещения санитарного врача, Российская империя никак не выказала, что знает о появлении британской эскадры.

— За кого они нас принимают? — возмущался Буш — как всегда, изводясь от бездействия.

Он не хуже Хорнблауэра знал, что в дипломатических делах спешка вредна, но, в отличие от коммодора, не мог разыгрывать спокойствие. Хорнблауэр стоял на палубе в парадном мундире, с лентой и звездой, и Буш то и дело выразительно на них косился; ему хотелось, чтобы коммодор отправился на берег, к местным властям, и прояснил ситуацию. Однако Хорнблауэр был непреклонен. Он ждал приглашения. Англия все эти годы выдерживала европейские шторма без помощи России; переговоры пойдут легче, если Россия сделает первый шаг, — при условии, что она его сделает. Эскадра доставила шведского чиновника к Бернадоту. Если русские воспользуются этим случаем для переговоров с британским коммодором — очень хорошо. Если нет — придется изобретать какой-нибудь другой план.

— Телеграф работает без остановки с той минуты, как Бассе сошел на берег, — заметил Буш, глядя в подзорную трубу.

Три черные руки семафора деловито передавали что-то другой станции, расположенной дальше в заливе. В остальном смотреть было практически не на что: за плоским островом торчало несколько мачт, указывая положение военного дока; в той же стороне покачивались на якорях два или три торговых суденышка, рыбачьи лодки выбирали сети.

— Шлюпка! — неожиданно воскликнул Монтгомери.

Щегольской полубаркас вылетел из военного дока и теперь шел в бакштаг поперек фарватера, удаляясь от «Несравненной».

— Русский флаг, — сказал Буш. — Кто на борту, не видите?

Однако шлюпка была слишком далеко.

— Вроде бы я различаю золотой позумент, — неуверенно проговорил Карлин.

— Экая неожиданность, — проворчал Буш. — Слепой бы догадался, что на командирском полубаркасе будет золотой позумент.

Шлюпка все удалялась, ее белый парус стал еле различимым пятнышком.

— Пожалуйста, капитан Буш, позовите меня, если что-нибудь произойдет, — сказал Хорнблауэр.

В каюте Браун помог ему снять тяжелый мундир с эполетами. Оставшись один, Хорнблауэр заходил из угла в угол. Он открыл ящик с пистолетами — подарок Барбары, — перечел записку — последнюю весточку от нее — и снова захлопнул крышку. Вышел на кормовую галерею и тут же вернулся. Мысль, что он нервничает, бесила. Он взял с полки путевые заметки архидьякона Кокса[12] с серьезным намерением больше узнать про Россию, однако длинные ученые фразы казались совершенно бессмысленными. Хорнблауэр отложил Кокса и взял томик «Чайльд Гарольда».

— Ходульность и мишура! — пробормотал он, перелистывая страницы.

Пробило шесть склянок. Раньше двух обед не потребуешь. Хорнблауэр лег на койку, закрыл глаза, стиснул кулаки и приказал себе уснуть. Больше всего ему хотелось сейчас расхаживать по шканцам, но он не мог прилюдно показать, что от волнения не находит себе места. Минуты шли на свинцовых ногах; никогда в жизни он не чувствовал себя таким несчастным.

Пробило восемь склянок, сменилась вахта. Прошла целая вечность, прежде чем снаружи послышались шаги и в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Хорнблауэр и заморгал на мичмана, будто только что пробудился от глубокого сна.

— К нам приближается шлюпка, — сообщил мичман.

— Я поднимусь на палубу, — ответил Хорнблауэр. — Скажите, чтобы позвали моего вестового.

Браун подал ему мундир, и Хорнблауэр вышел на палубу. Шлюпка приближалась.

— Тот же полубаркас, что прежде, — заметил Херст.

Шлюпка привелась к ветру, парус убрали. Баковый матрос что-то крикнул по-русски.

— Где мистер Браун? — спросил Хорнблауэр.

Баковый повторил свой вопрос, Браун перевел:

— Он спрашивает разрешения зацепиться за руслень, сэр. И говорит, у него для вас письмо.

— Скажите, чтобы подошел к борту, — ответил Хорнблауэр. Зависимость от переводчика его раздражала.

Команда шлюпки выглядела молодцевато. На матросах было что-то вроде формы: голубые рубахи и синие штаны. На корме стоял офицер в военном мундире, расшитом шнурами на гусарский манер. Гусар неловко выбрался на палубу и отсалютовал скоплению золотого позумента. Потом вытащил письмо и протянул его, что-то пояснив по-русски.

— От его императорского величества, — перевел Браун дрогнувшим голосом.

Хорнблауэр взял письмо; оно было подписано на французском:

Очевидно, царский секретарь, при всех своих возможных талантах, плохо разбирался в английских титулах и правописании. Само письмо тоже было написано по-французски — Хорнблауэр порадовался, что может обойтись без услуг Брауна.

— Меня приглашают отобедать с царем и Бернадотом, — сказал Хорнблауэр, протягивая Бушу письмо.

Буш оглядел бумагу, склонив голову набок, будто и впрямь понимал по-французски.

— Полагаю, вы идете, сэр?

— Да.

Не очень-то вежливо было бы начинать знакомство с отказа явиться по монаршему приглашению.

Хорнблауэр внезапно огляделся и заметил, что половина корабельных офицеров жадно ловит его слова. Так не годится. Коммодора должен окутывать ореол величавой таинственности. Он совершенно утратил бдительность.

— Вам что, больше нечего делать, кроме как стоять и слушать? — рявкнул он. — Если потребуется, я и старших офицеров могу отправить на салинг!

Приятно было видеть, с каким испугом они заспешили прочь, избегая смотреть в гневные глаза коммодора. Только тут Хорнблауэр заметил в руке у гусара еще письмо. Он взял пакет.

— Это вам, полковник, — сказал он, передавая письмо Уичвуду, затем вновь повернулся к Бушу. — Царь и Бернадот в Петергофе — это место отмечено на карте. Вон там, на ораниенбаумском берегу. Разумеется, в мое отсутствие вы останетесь на корабле старшим.

На открытом лице Буша проступили смешанные чувства. Очевидно, он вспомнил случаи, когда Хорнблауэр оставлял его на корабле вместо себя: в Южной Америке, где отправлялся вести опасную игру с самовластным безумцем, или у французского побережья перед той или иной отчаянной вылазкой.

— Есть, сэр.

— Мне предписано взять с собой офицеров, — сказал Хорнблауэр. — Как по-вашему, кто хотел бы пообедать с царем?

С Бушем, равным ему по действительному званию, коммодор мог и пошутить — особенно после того, как поставил на место других офицеров.

— Наверное, сэр, вам понадобится Браун?

— Да, наверное.

Обед у царя — большое событие для молодого офицера, о таком он сможет рассказывать до конца дней. Это способ поощрить за отличную службу. Быть может, некий будущий адмирал получит сегодня бесценный опыт.

— Я возьму Херста. — (Первый лейтенант не похож на будущего адмирала, но дисциплина требует, чтобы Хорнблауэр включил его.) — И юного Маунда, если вы просигналите, чтобы он прибыл на корабль. И одного мичмана. Кого вы посоветуете?

— Сомерс — самый толковый, сэр.

— Это который толстый? Очень хорошо, возьму его. Вы тоже приглашены, полковник?

— Да, сэр, — отвечал Уичвуд.

— Там надо быть к четырем. Сколько займет дорога?

Он взглянул на гусара, который не понял вопроса, и поискал глазами Брауна. Тот ушел с палубы. Возмутительно! Когда Хорнблауэр разгонял зевак, он, разумеется, не имел в виду переводчика. Очень в духе Брауна с его нарочитым смирением сделать вид, будто он понял коммодора буквально. Хорнблауэр сердито распорядился позвать его, однако с появлением Брауна легче не стало. Гусар в ответ на переведенный вопрос завел глаза к небу, пожал плечами и наконец изрек (Браун переводил), что дорога может занять два часа, а может — четыре. И впрямь, откуда сухопутному офицеру знать, сколько времени займет поездка в шлюпке.

— Черт, на обед к царю опаздывать нельзя, — сказал Хорнблауэр. — Отбываем через полчаса.

Точно в назначенное время он подошел к борту и увидел, что остальные уже ждут. Пухлые щеки Сомерса побагровели от туго затянутого галстука, по Херсту и Маунду было видно, как неловко им в парадных мундирах.

В соответствии с освященной временем традицией Сомерс, как самый младший, первым спустился в шлюпку. Браун шел вторым. Когда он поднял руку, чтобы схватиться за борт, тугой рукав потянул сюртук, а с ним и жилет. Что-то блеснуло за поясом, что-то черное. Это должна быть рукоять пистолета, засунутого под пояс панталон, там, где выпуклость будет наименее заметна. Браун, разумеется, был при шпаге; Хорнблауэр задумался, для чего ему еще и пистолет. Однако Маунд и Херст уже спускались, за ними — Уичвуд в алом мундире и меховом кивере. Следующим полагалось идти гусару, чтобы Хорнблауэр спустился в шлюпку последним, но русский с дурацкой вежливостью кланялся, пропуская коммодора вперед.

— После вас, сударь, — сказал Хорнблауэр.

Ему пришлось топнуть ногой, чтобы невежественный армейский офицер подчинился. Наконец он сам под свист боцманских дудок перелез через борт. Офицеры провожали его, вытянувшись во фрунт и приложив руку к полям шляпы. В носовой части полубаркаса была маленькая каюта, Хорнблауэр с Уичвудом и Херстом ушли туда, Маунд, уорент-офицеры и гусар скромно остались на корме. Рулевой выкрикнул что-то непонятное, матросы развернули люгерный парус, и шлюпка двинулась к ораниенбаумскому берегу.

Со своего места Хорнблауэр видел Брауна на корме — тот сидел в напряженной позе. Все-таки непонятно, зачем ему пистолет. Допустим, он боится, что его арестуют — как недавнего мятежника. Однако даже русские не посмеют тронуть британского офицера в британской форме. Большая пистолетная рукоять, черная. Хорнблауэр внезапно нервно заерзал. Это его пистолет, один из подаренных Барбарой. Рукоять эбенового дерева, ее не спутаешь.

Вор на корабле — это всегда крайне неприятно: подозрительность распространяется мгновенно. Правда, сейчас случай другой, и все равно хорошего мало — ни в предстоящем разбирательстве, ни в том, что Брауна придется наказать. Английский нарезной пистолет с капсюлями, — возможно, в России таких еще не видели; Браун вполне может рассчитывать, что выручит за него двести или триста гиней. И все же при всей неприязни ему трудно было вообразить Брауна мелким воришкой.

Рулевой выкрикнул какой-то новый приказ, и шлюпка легла на другой галс. Рейковый парус приходилось при смене галсов убирать и поднимать снова; Хорнблауэр с профессиональным интересом наблюдал за русскими матросами. Они работали споро и ловко, но чего еще ждать от шлюпки на адмиралтейской службе? «Несравненная» осталась далеко позади, только ее мачты еще виднелись над горизонтом. Близко от шлюпки возник буй и сразу остался за кормой — видимый знак, как быстро она летит.

— Теперь мы идем на зюйд-вест, сэр, — заметил Херст. — Вышли из фарватера.

Он выбрался из тесной каюты и смотрел вперед.

— Земля прямо по курсу, но никакого дворца не видно.

— Я про Петергоф ничего не знаю, — сказал Уичвуд. — Был в Царском Селе и в Зимнем субалтерном при штабе Вильсона[14] перед Тильзитом. Петергоф — одна из малых резиденций; думаю, его выбрали, чтобы Бернадот мог прибыть на встречу прямо по морю.

Бесполезно было обсуждать, к чему приведет сегодняшняя встреча, однако Хорнблауэр лишь с усилием поборол это искушение. Минута уходила за минутой, прежде чем рулевой отдал новый приказ. Парус пошел вниз, шлюпка развернулась, и впереди возникли столбы пристани. Полубаркас пришвартовался у широкой лестницы, ведущей с причала в воду. На сей раз учтивость русского офицера была вполне к месту. Последним в шлюпку, первым из шлюпки, в порядке старшинства — таков флотский этикет. Хорнблауэр, пригнувшись, вышел из каюты, ступил на лестницу и начал подъем, торопливо поправляя на ходу шпагу и треуголку. Как только он достиг последней ступеньки, наверху кто-то выкрикнул приказ. Там выстроился караул из двадцати солдат — гренадеры в меховых киверах и синих мундирах. Они приложили левую руку к груди и взяли на караул — Хорнблауэру, привыкшему к тому, как отдают честь британские морские пехотинцы, движение показалось странным. Однако мундиры и поза выглядели смутно знакомыми. Кого же они ему напоминают? Ах да, конечно! Деревянных солдатиков Ричарда. Кто-то из дипломатических друзей Барбары подарил ему коробку контрабандных немецких солдатиков. Русская армия создана по немецкому образцу, и Петр III ввел немецкие мундиры. Хорнблауэр поднес руку к полям шляпы, отвечая на приветствие офицера, и стоял так, пока не подтянулись остальные. Гусар быстро заговорил с Брауном по-русски.

— Нас ждут кареты, сэр, — перевел Браун.

Хорнблауэр видел их в конце пристани — два открытых четырехместных экипажа, запряженные великолепными лошадьми. Кучера на козлах были в пудреных париках с косичками и в красных ливреях — не того оттенка, как британский военный мундир, а чуть теплее. Лакеи в таком же наряде держали лошадей под уздцы, другие лакеи застыли рядом с дверцами.

— Старшие офицеры поедут в первой карете, — объяснил Браун.

Хорнблауэр, потом Уичвуд и Херст залезли в экипаж. Гусар с виноватой улыбкой забрался следом и сел спиной к лошадям. Дверца захлопнулась. Один лакей вскочил на козлы рядом с кучером, другой — на запятки, и лошади помчали вперед. Дорога вилась через большой парк, поляны сменялись купами деревьев, там и сям фонтаны выбрасывали струи высоко в небо, мраморные наяды склонялись над мраморными бассейнами. Иногда на повороте возникала широкая красивая аллея, мраморная лестница или изящный мраморный павильон, однако у каждого павильона, у каждого фонтана стоял часовой. При виде кареты все они брали на караул.

— Последние три царя были убиты, — заметил Уичвуд. — Только царицы умирают в своей постели. Александр предпочитает не рисковать.

Экипаж снова круто повернул и въехал на широкий, усыпанный гравием двор. Хорнблауэр едва успел разглядеть в дальнем конце длинное здание в стиле рококо, а карета уже остановилась у входа. Часовой взял на караул, лакей в пудреном парике распахнул двери. Гусар по розовой мраморной лестнице провел гостей в просторный вестибюль, где рой слуг тут же бросился к ним, чтобы принять плащи. Хорнблауэр вспомнил сунуть треуголку под мышку, остальные последовали его примеру. Распахнулись следующие двери. За ними гостей встречал сановник в красном мундире (того же имперского оттенка, что кучерские ливреи, насколько можно было различить цвет под золотым шитьем). Он был в пудреном парике и держал в руке церемониальный жезл черного дерева.

— Кочубей, обер-гофмейстер двора, — представился сановник на прекрасном французском. — Коммодор Горнбловер? Лорд Вичвуд?

Они поклонились, Хорнблауэр представил остальных. Обер-гофмейстер скользнул взглядом по их мундирам, убеждаясь, что ничто недостойное царского двора не проникнет дальше этих дверей. Затем он вновь повернулся к Уичвуду и Хорнблауэру:

— Его высокопревосходительство министр флота сочтет за честь, если коммодор Горнбловер уделит ему время для короткой беседы.

— Я к услугам его превосходительства, — ответил Хорнблауэр, — однако прибыл сюда по велению его императорского величества.

— До выхода его императорского величества еще остается время. А его высокопревосходительство министр иностранных дел будет премного обязан, если лорд Вичвуд уделит ему несколько минут.

— Я к услугам его превосходительства, — отвечал Уичвуд. Для человека с его опытом он говорил по-французски на удивление плохо.

— Благодарю вас, — сказал Кочубей.

Он жестом подозвал еще трех придворных, рангом пониже (если считать показателем ранга обилие золотого позумента). По ключу на ленте Хорнблауэр угадал в них камергеров. Последовали новые представления, новые поклоны.

— Теперь, сударь, если вы соблаговолите пройти со мной… — обратился Кочубей к Хорнблауэру.

Два камергера занялись младшими офицерами, один — Уичвудом, а Кочубей повел Хорнблауэра прочь. Тот последний раз оглянулся на спутников. Даже твердокаменный Херст, даже Маунд с его притворной ленцой выглядели испуганными детьми, которых родители оставили незнакомой няньке. Однако у Брауна лицо было совсем другое. Зеленые глаза напряженно блестели, он озирался, как будто замыслил нечто отчаянное. Хорнблауэру сделалось не по себе; он вспомнил, что за волнением поездки во дворец позабыл о Брауне, об украденном пистолете, обо всем, что с ним связано. Требовалось время подумать, однако Кочубей быстро шел вперед. Они миновали великолепную комнату — Хорнблауэр едва успел отметить на ходу картины, мебель, скульптуры, — и двое лакеев (казалось, их тут сотни) распахнули следующие двери. Коридор был высок и широк — скорее картинная галерея, чем коридор, — однако Кочубей прошел по нему лишь несколько ярдов. Он резко остановился у неприметной двери. Два лакея торопливо шагнули в стороны. За дверью началась крутая лестница. Пролет — и они оказались перед следующей дверью. Ее охраняли четыре дюжих молодца в красных мундирах и синих шароварах — первые казаки, которых Хорнблауэр видел собственными глазами. Даже прижавшись к стене, чтобы пропустить гостей, они наполовину перегородили узкую лестницу, и Хорнблауэр вынужден был протиснуться боком. Кочубей очень тихо постучал и тут же открыл дверь, заговорщицким жестом поманив Хорнблауэра за собой.

— Сэр Горнбловер, — объявил он.

Дородный сановник во флотском мундире с эполетами и множеством орденов, очевидно, был министром флота; он сердечно шагнул вперед и на очень хорошем французском выразил сожаление, что не говорит по-английски. Однако в дальнем углу комнаты сидел еще один человек, высокий и стройный, в изящном голубом мундире. Он был очень красив, но какой-то странной, неземной красотой; восковая бледность щек, подчеркнутая короткими темными бакенбардами, не выглядела болезненной, скорее в ней было что-то от иного мира. Он неподвижно сидел, уперев кончики пальцев в небольшой столик, и оба русских сановника не подавали вида, что знают о его присутствии. И все же Хорнблауэр понял, что это царь. Что ж, если царские приближенные ведут себя так, будто не видят царя, он сумеет притвориться не хуже их.

Хорнблауэр перевел взгляд на министра флота.

— Надеюсь, — сказал тот, — вы в добром здравии?

— Благодарю, — ответил Хорнблауэр. — В самом что ни на есть отменном.

— А ваша эскадра?

— Тоже в отменном здравии, ваше превосходительство.

— Она в чем-нибудь нуждается?

Хорнблауэру вновь пришлось соображать быстро. С одной стороны, хотелось выглядеть совершенно независимым, с другой — он помнил, что вода на исходе. Чем бы ни командовал офицер — кораблем или эскадрой, — он постоянно держит в голове необходимость возобновлять запасы воды. И министр флота — даже русского — это наверняка знает.

— Дрова и вода, как обычно, были бы весьма кстати, — сказал он.

— Я постараюсь прислать вам воду завтра утром, — ответил министр.

— Я очень признателен вашему превосходительству, — сказал Хорнблауэр, гадая, что у него попросят взамен.

— Вам известно, сударь, — продолжал министр, меняя тему так резко, что Хорнблауэр мог объяснить это только нервозностью, вызванной присутствием царя, — что Бонапарт захватил Шведскую Померанию?

— Да, ваше превосходительство.

— И что вы об этом думаете?

Хорнблауэр ответил не сразу: ему пришлось выстраивать свои мысли и придумывать французские фразы.

— Очень типично для Бонапарта. Он терпит нейтралитет слабых держав, пока ему это выгодно, потом вероломно вводит туда войска, с которыми приходят все ужасы бонапартизма: террор, страдания, голод. Тюрьмы, расстрелы, тайная полиция. Купцов и банкиров обирают до нитки, мужчин принудительно вербуют в армию, женщин… весь мир знает, что происходит с женщинами.

— Но вы не думаете, что грабеж — его единственная цель?

— Не думаю, ваше превосходительство, хотя для Бонапарта грабеж — один из способов свести непомерные расходы с доходами. Бонапарт захватил Померанию в тот же миг, как она, с появлением моей эскадры, перестала быть удобной базой для его каперов.

На Хорнблауэра сошло вдохновение; видимо, его лицо преобразилось, потому что министр, не дождавшись следующей фразы, с явным интересом спросил:

— Мсье хочет сказать, что…

— Бонапарт теперь владеет балтийским побережьем вплоть до самых владений его императорского величества. Это крайне выгодно для него в одном случае, ваше превосходительство. В случае, если он готовится напасть на Россию.

Хорнблауэр вложил в последние слова всю силу убеждения, и министр кивнул. Искушение взглянуть на царя было огромно, но Хорнблауэр его поборол.

— Пока Померания оставалась шведской, Бонапарт не мог быть вполне спокоен за свои коммуникации. Моей эскадре было бы легко атаковать их с тыла. Теперь он может двинуть войска на Санкт-Петербург, не опасаясь, что их отрежут. Это еще одна угроза владениям его императорского величества.

— И насколько она, по-вашему, серьезна?

— Угрозы Бонапарта всегда серьезны. Вы знаете его приемы, ваше превосходительство. Он требует уступок, а получив их, выдвигает новые, все больше истощая намеченную жертву. Он не остановится, пока не получит все, что желает, а желает он ни много ни мало полной власти над миром.

— Мсье очень красноречив.

— Я красноречив, потому что говорю от чистого сердца. Девятнадцать лет, с самого отрочества, я служу моей стране в ее схватке с чудовищем, готовым поглотить Европу и мир.

— И что принесла эта схватка вашей стране?

— Мы до сих пор свободны. По меркам истории это уже немало. Более того. Сегодня мы уже не просто обороняемся. Мы наступаем. Португалия и Сицилия свободны благодаря Англии. Пока мы с вами говорим, ваше превосходительство, британские войска входят в Испанию. Вскоре Бонапарту придется защищать от них самые границы своей хваленой империи. Мы отыскали слабое место в том исполинском здании, которое он возводит, и теперь бьем в самый фундамент. Скоро оно закачается и рухнет.

В маленькой комнате было очень жарко; Хорнблауэр под толстым сукном мундира обливался потом.

— А здесь, в Балтике?

— Англия проникла и сюда. Ни один французский корабль не войдет в Балтику без моего разрешения. Англия готова поддержать деньгами и оружием любого, кто встанет против тирана. Бонапарт окружен с юга, с запада и с севера. Ему остался только восток. Туда он ударит и там должен получить отпор.

На самом деле его речь адресовалась бледному красивому молодому человеку в дальнем углу комнаты. У министра флота в этой международной игре ставки куда ниже, чем у его государя. Другие монархи рискуют провинцией-двумя, честью и репутацией. Русский царь, самый могущественный из них, рискует жизнью. Он может одним словом отправить дворянина в Сибирь или двинуть в поход полмиллиона солдат, но ошибка будет стоить ему жизни. Военное поражение, малейшая утрата власти над придворными и гвардией — и царь обречен: его сперва низложат, потом убьют. Так было и с отцом, и с дедом Александра. Если он ввяжется в войну и проиграет, если пойдет на неприемлемые уступки и потеряет уважение двора, его ждут шелковый шарф на горло или дюжина клинков в грудь.

Золоченые часы на полке мелодично пропели четыре раза.

— Как видите, час пробил, ваше превосходительство, — сказал Хорнблауэр. Он дрожал от волнения, чувствуя себя опустошенным и обессиленным до предела.

— И впрямь, час пробил, — ответил министр. Он явно перебарывал искушение обернуться на царя. — Кстати, о часах: весьма сожалею, что они напомнили мне о невозможности задерживать вас долее, иначе вы опоздаете на прием к его императорскому величеству.

— Я бы, безусловно, не хотел туда опоздать, — сказал Хорнблауэр.

— Благодарю вас, капитан, что вы так четко изложили свои взгляды. Буду иметь удовольствие видеть вас на приеме. Его превосходительство обер-гофмейстер проводит вас в Таврический зал.

Хорнблауэр поклонился, по-прежнему не разрешая себе взглянуть в угол. Он сумел выйти из комнаты, не поворачиваясь к царю спиной, но так, чтобы его ухищрения не выглядели чересчур явными. Затем протиснулся мимо казаков и вновь оказался на первом этаже.

— Прошу сюда, сударь.

Лакеи распахнули очередные двери, и Хорнблауэр с Кочубеем вошли в огромный высокий зал, сверкающий мрамором и позолотой. Мужчины были в мундирах всех цветов радуги, дамы — в придворных платьях со шлейфом, с перьями на голове. Ордена и драгоценности вспыхивали в свете бесчисленных канделябров.

Кучка мужчин и женщин, со смехом переговаривающихся по-французски, раздвинулась, давая место Хорнблауэру и обер-гофмейстеру.

— Имею честь представить… — начал Кочубей.

Последовал длинный список имен: графиня такая-то, баронесса такая-то, княгиня такая-то — прекрасные женщины, некоторые с дерзкими глазами, другие — равнодушно-томные. Хорнблауэр кланялся и кланялся; звезда ордена Бани хлопала его по груди всякий раз, как он выпрямлялся.

— За столом вы будете сидеть с графиней Канериной, капитан, — сказал обер-гофмейстер, и Хорнблауэр поклонился снова.

— Чрезвычайно польщен, — ответил он.

Графиня была самой красивой из всех, с самыми дерзкими глазами; они смотрели из-под изогнутых бровей, темные и влажные и в то же время исполненные жгучего огня. Овал лица безупречен, кожа нежнее розовых лепестков, пышная грудь в глубоком декольте придворного платья бела как снег.

— Как видный иностранец, — продолжал обер-гофмейстер, — вы пойдете сразу за послами и министрами. Впереди вас будет идти персидский посол, его превосходительство Горза-хан.

Обер-гофмейстер указал на господина в тюрбане и бриллиантах; большая удача, что узнать его будет гораздо легче, чем кого-либо другого в пышной толпе. Все остальные с интересом поглядели на английского капитана, которому отведено такое почетное место в процессии; графиня бросила на него оценивающий взгляд, на который Хорнблауэр ответить не успел, потому что Кочубей теперь называл имена мужчин. Они кланялись в ответ на поклоны Хорнблауэра.

— Его императорское величество, — сообщил обер-гофмейстер, заполняя паузу в разговоре, возникшую, как только было покончено с представлениями, — будет в мундире Семеновского полка.

Хорнблауэр заметил Уичвуда в другом конце зала; тот стоял рядом с Бассе, держа кивер под мышкой, и кланялся — там происходила такая же церемония. Они обменялись кивками, и Хорнблауэр немного рассеянно вернулся к разговору в своей кучке. Графиня спросила о корабле, он попытался описать «Несравненную». С дальнего конца в зал шеренгой по двое входили военные — высокие молодые люди в кирасах, сверкающих серебром (а может, и правда серебряных) и с длинными белыми плюмажами на серебряных касках.

— Кавалергарды, — объяснила графиня. — Все — молодые люди знатного рода.

Она глядела на них с явным одобрением; они выстроились вдоль стены на расстоянии двух или трех ярдов один от другого и тут же застыли серебряными статуями. Толпа медленно начала освобождать центральную часть зала. Хорнблауэр гадал, где остальные его офицеры; он огляделся и понял, что есть вторая толпа гостей — на галерее, опоясывающей две трети зала примерно на высоте второго этажа. Видимо, оттуда гости рангом пониже могли смотреть на высшую знать империи. Херст и Маунд стояли там, перегнувшись через балюстраду. У них за спинами юный Сомерс, со шляпой в руке, изображал какую-то сложную пантомиму перед тремя хорошенькими девицами, которые от смеха вцепились друг в дружку, чтобы не упасть. Одному Богу известно, на каком языке Сомерс пытается с ними говорить, но он определенно имеет большой успех.

На самом деле Хорнблауэра тревожил Браун, но в опустошенности после недавней речи, в блеске и гомоне вокруг, под жаркими взглядами графини думать совершенно не получалось. Надо было срочно сосредоточиться. Пистолет у Брауна за поясом… мрачная решимость на лице… галерея. Части головоломки сложатся, если его хотя бы на секунду перестанут отвлекать.

— Кронпринц Швеции войдет вместе с его императорским величеством, — говорила графиня.

Кронпринц Швеции! Бернадот, основатель новой династии, занявший место Густава, ради которого Браун рисковал жизнью и состоянием. Александр, завоевавший Финляндию, и Бернадот, уступивший ее России. Два человека, которых Браун должен ненавидеть сильнее всех в мире. И у Брауна двуствольный нарезной пистолет с капсюлями, не дающий осечки и бьющий без промаха на пятьдесят ярдов. Хорнблауэр обвел взглядом галерею. Вот и Браун, стоит незаметно между двумя колоннами. Что-то надо было предпринимать сию же секунду. Обер-гофмейстер любезно беседовал с двумя придворными, и Хорнблауэр повернулся к нему, оставив без внимания графиню и грубо перебив разговор единственным предлогом, который сумел выдумать.

— Невозможно! — воскликнул обер-гофмейстер, глядя на часы. — Его императорское величество и его королевское высочество войдут через три с половиной минуты.

— Прошу прощения, — сказал Хорнблауэр. — Глубоко сожалею, но я должен… совершенно безотлагательно…

От волнения он буквально приплясывал на месте, и это придавало убедительности высказанному ранее доводу. Обер-гофмейстер задумался, что хуже: нарушить придворную церемонию или оскорбить человека, который, судя по недавней беседе, имеет влияние на царя.

— Выйдите через ту дверь, сударь, — нехотя разрешил он наконец, — и, пожалуйста, сударь, возвращайтесь как можно незаметнее!

Хорнблауэр, стараясь никого не задеть, проскользнул через толпу к двери и, выйдя из нее, в отчаянии огляделся. Широкая лестница слева, должно быть, вела как раз на галерею. Он схватил ножны, чтобы не споткнуться о них, и побежал вверх, прыгая через две ступеньки. Лакеи, попадавшиеся по дороге, едва ли удостоили его взглядом. Галерея тоже была заполнена людьми, хотя платья дам здесь не отличались таким изяществом, а мундиры офицеров — таким блеском. Хорнблауэр глянул в тот конец, где последний раз видел Брауна, и двинулся широким шагом, изо всех сил изображая, что прогуливается без дела. Маунд поймал его взгляд — Хорнблауэру было не до слов, но он надеялся, что Маунд поймет и последует за ним. Снизу донесся звук открываемых дверей, и гул разговоров мгновенно стих. Зычный голос провозгласил:

— L’Empereur! L’Imperatrice! Le Prince Royal de Suede! [15]

Браун стоял между двумя колоннами и смотрел вниз. Рука его была за поясом — он вытаскивал пистолет. Был лишь один способ остановить его без шума. Хорнблауэр выхватил клинок — шпагу ценою в сто гиней, дар Патриотического фонда — и острым как бритва лезвием полоснул Брауна по запястью, рассекая сухожилие. Пальцы финна безвольно разжались, пистолет выпал на ковер. Сам он обернулся и в немом ошеломлении посмотрел сперва на кровь, хлещущую из руки, потом на Хорнблауэра. Тот упер острие шпаги ему в грудь: одно нажатие — и клинок войдет между ребрами. Видимо, на лице Хорнблауэра была написана такая искренняя решимость убить, если потребуется, что Браун не издал ни звука и не шелохнулся. Кто-то возник у Хорнблауэра за плечом; слава богу, это был Маунд.

— Приглядите за ним, — шепнул Хорнблауэр. — Перевяжите ему запястье и уведите его куда-нибудь.

Он глянул через балюстраду. Царствующие особы шли прямо под ним: Александр в своем голубом мундире, рядом высокий смуглый мужчина с большим носом — надо полагать, Бернадот, — несколько дам, две из них в диадемах, видимо мать и супруга императора, остальные с перьями. Брауну ничего не стоило бы сделать два выстрела. По всему залу мужчины склонились в низких поклонах, дамы делали реверанс; когда они разом выпрямились, мундиры и перья всколыхнулись цветочной волной. Хорнблауэр убрал шпагу в ножны, поднял пистолет и сунул себе за пояс. Маунд, сменивший обычную медлительную вальяжность на плавное кошачье проворство, обнимал Брауна, привалившегося к его плечу. Хорнблауэр успел вытащить носовой платок и протянуть Маунду, но мешкать дольше было нельзя. Он торопливо прошел назад по галерее, мимо придворных, которые постепенно возвращались к прерванным разговорам. Счастье, что в критическую минуту все их внимание было устремлено на государя. Херст и Сомерс как раз собирались продолжить разговор с молодыми дамами, но Хорнблауэр взглядом поманил их к себе.

— Идите к Маунду, — сказал он. — Ему нужна ваша помощь.

Затем быстро спустился по лестнице, отыскал дверь в аудиенц-зал, прошел мимо застывшего перед ней лакея и незаметно проскользнул на прежнее место рядом с графиней. Император и его спутники обходили зал, обращая по нескольку слов к наиболее значительным гостям. Довольно скоро они поравнялись с группой, в которой стоял Хорнблауэр. Обер-гофмейстер представил английского коммодора, и тот, чувствуя себя как в страшном сне после волнения последних минут, по очереди склонился перед членами царской семьи и перед Бернадотом.

— Чрезвычайно приятно познакомиться с коммодором Хорнблауэром, — любезно произнес Александр. — Мы все наслышаны о его подвигах.

— Ваше величество чересчур добры, — еле выговорил Хорнблауэр.

Августейшие особы двинулись дальше, и он повернулся к графине. То, что царь адресовался к нему лично, видимо, подтвердило ее догадки, что Хорнблауэр — лицо потенциально влиятельное, и теперь она приглядывалась к нему с новым интересом.

— Вы надолго в России? — спросила графиня.

Он все не мог отойти от происшествия на галерее. Мысли путались, хотелось одного: сесть и отдохнуть. Хорнблауэр как-то вымучил вежливый ответ, а когда мужчины начали расспрашивать его о британском флоте и общей ситуации на море, попытался отвечать вдумчиво, впрочем без всякого успеха.

Лакеи вкатили длинные буфетные столы, уставленные золотой и серебряной посудой. Хорнблауэр принудил себя собраться, чтобы не нарушить этикет. С одной стороны усаживалась царская семья: государь и его супруга — в кресла, Бернадот, великие князья и княжны — на стулья с высокими спинками. Все остальные внимательно следили за собой, дабы не оскорбить августейший взор зрелищем человеческой спины. Гости начали брать с буфетов еду, и Хорнблауэр, как ни старался, не мог различить, чтобы они подходили к столам в каком-то установленном порядке. Во всяком случае, персидский посол уже что-то ел с золотой тарелки, поэтому Хорнблауэр счел себя вправе переместиться к буфету. И все же это был самый диковинный обед на его памяти: все стояли, за исключением августейших особ, а те, насколько он видел, не притрагивались к еде.

— Позвольте предложить вам руку, графиня? — произнес Хорнблауэр, когда все вокруг двинулись к буфету.

Придворные, очевидно, по долгу службы осваивают искусство есть стоя, да еще со шляпой под мышкой, однако это было очень непросто. Шпага норовила запутаться в ногах, а треклятый пистолет за поясом больно впивался в бок. Лакеи за столом не говорили по-французски, и графиня пришла Хорнблауэру на выручку.

— Это черная икра, — объяснила она, — а это водка, напиток простонародья, но вы обнаружите, что они сочетаются идеально.

Графиня сказала чистую правду. Неаппетитная на вид серая масса оказалась божественно вкусной. Хорнблауэр осторожно глотнул водки и в своем взвинченном состоянии почти не заметил, как она обожгла гортань. Одно и впрямь идеально дополняло другое. От водки внутри распространилось приятное тепло, и он вдруг понял, что зверски голоден. Буфет был уставлен самыми разными кушаньями, как холодными, так и горячими, приготовленными на жаровнях. Под руководством графини Хорнблауэр перепробовал почти все. Тут было что-то неимоверно вкусное: тушеные грибы, если судить по виду, ломтики копченой рыбы, неизвестный салат, несколько сортов сыра, яйца холодные и горячие, какое-то свиное рагу. Помимо водки предлагали еще что-то крепкое. Хорнблауэр ел и пил, веселея с каждой минутой и чувствуя растущую благодарность к графине. Ему уже не составляло никакого труда поддерживать разговор. Да, обед был несколько странноват, зато капитан никогда в жизни не ел так вкусно. Голова немного кружилась; он понял, что опьянел, но почти не ощутил всегдашнего укора совести и даже сумел вовремя одернуть себя, заметив, что смеется чересчур громко. Смех, разговоры, яркий свет — никогда еще на его памяти парадный обед не проходил так весело. Казалось, Брауна по руке меньше часа назад полоснул кто-то другой. Наконец Хорнблауэр поставил изящную фарфоровую тарелку на буфет и утер рот салфеткой. Он чувствовал приятную тяжесть в желудке и с удовольствием сознавал, что переел лишь самую малость, а выпил точно в меру. Теперь недоставало лишь чашки кофе, и Хорнблауэр подозревал, что кофе подадут скоро.

— Я замечательно пообедал, — сказал он графине.

Ответом ему была странная смена выражений на ее лице. Графиня вскинула брови, открыла было рот, потом улыбнулась озадаченно и в то же время расстроенно. Она уже собиралась заговорить снова, но тут открылись еще одни двери и перед ними, образовав коридор, выстроились человек двадцать-тридцать лакеев. Августейшие особы поднялись с места, и по тому, как разом оборвались все разговоры, Хорнблауэр понял, что наступает какой-то чрезвычайно торжественный момент. Пары двигались по залу, словно корабли, занимающие место в строю. Графиня положила руку Хорнблауэру на локоть и легонько направила его вперед. О боже! Вслед за августейшими особами выстраивалась процессия! Вот и персидский посол под руку с какой-то юной красавицей. Хорнблауэр еле успел пристроиться за ним вместе со своей дамой. Как только еще две пары встали позади них, процессия медленно двинулась, удлиняясь на ходу. Глядя в затылок персидскому послу, Хорнблауэр провел графиню между двумя рядами лакеев и оказался в следующем зале.

Придворные расходились: одна пара направо, другая налево, как в контрдансе. Посол свернул влево, и Хорнблауэр догадался свернуть вправо даже без подсказки обер-гофмейстера, готового прийти на помощь, если кто-нибудь растеряется. Огромный зал ярко освещали хрустальные люстры — казалось, их здесь сотни, — а по всей его длине — по ощущениям Хорнблауэра по меньшей мере на милю — тянулся огромный стол, уставленный цветами, золотом и хрусталем. Он имел форму буквы Т с очень маленькой перекладиной; император, Бернадот и члены императорской фамилии уже сидели во главе стола, за каждым стулом стоял лакей в пудреном парике. До Хорнблауэра постепенно дошло, что обед сейчас начнется, а перед этим гостям всего лишь предложили легкие закуски. Ему хотелось рассмеяться над собственной бестолковостью и одновременно застонать при мысли о том, что придется еще долго заталкивать в себя еду, для которой в желудке уже нет места.

Все мужчины, кроме государя и его ближайшего окружения, стояли, пока дамы усаживались; по другую сторону стола персидский посол склонился к своей миловидной спутнице; эгретка на его тюрбане покачивалась, бриллианты вспыхивали в свете люстр. Последняя дама села, и мужчины разом опустились на стулья — не с той слаженностью, с какой морские пехотинцы берут на караул, но и немногим им уступая. Разговоры мгновенно возобновились, и почти сразу под нос Хорнблауэру поставили золотую тарелку и поднесли ему золотую супницу с каким-то красноватым супом. Он глянул вдоль стола: всем гостям супницы подали одновременно. Надо полагать, здесь прислуживают по меньшей мере две сотни лакеев.

— Это господин де Нарбонн, французский посол, — сказала графиня, указывая глазами на красивого молодого человека, который сидел напротив через одно место от персидского посла, ближе к царю. — Разумеется, обер-гофмейстер вас не представил. А это австрийский посол, датский посланник и саксонский посланник — все официально ваши враги. Испанский посол прибыл от Жозефа Бонапарта, а не от повстанцев, которых признаете вы. По-моему, тут нет вообще никого, кроме нас, русских, с кем вас прилично познакомить.

В бокале перед Хорнблауэром было прохладное вино красивого желтоватого оттенка, и он выпил глоток.

— Сегодня я узнал, что русские — самые замечательные люди на свете, а русские женщины — самые красивые и обворожительные.

Графиня стрельнула в него жгучими черными глазами, и в голове у Хорнблауэра поплыло. Глубокую золотую тарелку убрали, вместо нее поставили плоскую. В другой бокал перед ним налили другого вина — шампанского. Оно бурлило пузырьками, и у Хорнблауэра было сильное чувство, что нечто похожее происходит с его мыслями. Лакей обращался к нему по-русски, очевидно предлагая какие-то блюда на выбор, и графиня решила вопрос, не спрашивая Хорнблауэра.

— Поскольку вы в России первый раз, — объяснила она, — вы наверняка не пробовали нашей осетрины.

Говоря, она накладывала себе рыбу с золотого блюда; такое же блюдо держал перед Хорнблауэром его лакей.

— Золотые сервизы очень красивы, но еда на них быстро остывает, — с сожалением заметила графиня. — У себя дома я подаю на золоте, только когда принимаю его императорское величество. Поскольку и в других домах так же, его императорскому величеству едва ли случается когда-нибудь есть горячее.

Золотые вилка и нож, которыми Хорнблауэр разрезал рыбу, были очень тяжелыми и непривычно скребли по золотой тарелке.

— У вас доброе сердце, мадам.

— Да, — многозначительно ответила графиня.

У Хорнблауэра вновь голова пошла кругом; шампанское, такое прохладное, такое вкусное, казалось лучшим лекарством, и он жадно выпил.

За осетриной последовали две жирные птички на вертеле, нежное мясо так и таяло во рту. К ним налили какого-то другого вина. Затем подали мясо — возможно, баранину, но вознесенную на пегасовых крыльях чеснока далеко за пределы земного воображения. Где-то в череде кушаний последовал шербет — Хорнблауэр пробовал его всего третий или четвертый раз в жизни.

«Заморские выкрутасы», — сказал он себе, однако ел с удовольствием и не чувствовал никакого предубеждения против иностранной кухни. Возможно, он сказал «заморские выкрутасы» потому, что именно эти слова произнес бы Буш, сиди он сейчас рядом. А может, потому, что он немного пьян: всегдашний самоанализ привел Хорнблауэра к этому поразительному заключению, подействовавшему так, словно он в темноте врезался головой в столб. Ни в коем случае нельзя напиваться, когда представляешь свою страну, и только дурак напьется, когда ему угрожает непосредственная опасность. Он лично привел во дворец убийцу; и если об этом станет известно, последуют крупные неприятности, особенно если царю донесут, что убийца собирался стрелять из пистолета британского коммодора. Тут Хорнблауэр протрезвел окончательно, поняв, что начисто позабыл про младших офицеров, которых оставил с раненым убийцей без каких-либо указаний, как с ним поступить.

Графиня под столом легонько наступила ему на ногу. Все тело пронизал как будто электрический ток, голова опять закружилась. Хорнблауэр блаженно улыбнулся графине. Та глянула на него из-под полуопущенных ресниц и, отвернувшись, заговорила с соседом по другую руку, тактично напоминая Хорнблауэру, что тому пора обратить внимание на баронессу — с начала обеда он едва ли обратил к ней больше двух слов. Хорнблауэр лихорадочно начал разговор, и генерал в драгунской форме по дальнюю сторону от баронессы включился в беседу, задав вопрос об адмирале Китсе, с которым познакомился в 1807 году. Лакей предлагал следующее блюдо. Между его белой перчаткой и манжетой проглядывала волосатая рука, вся в блошиных укусах. Хорнблауэр вспомнил наблюдение, прочитанное им в одной из книг про северные страны: чем дальше на восток, тем страшнее паразиты. Польская блоха кусает больно, русская — нестерпимо. Если они хуже испанских, с которыми Хорнблауэр был близко знаком лично, то это и впрямь какие-то блохи-исполины.

Здесь, во дворце, сотни — и даже тысячи слуг. Хорнблауэр догадывался, как скученно они живут. Он сам двадцать лет вел безостановочную войну с паразитами на кораблях военного флота и знал, как трудно их истребить. И в то же время, пока одна часть его сознания была занята беседой с драгунским генералом о принципах продвижения по службе в британском флоте, другая продолжала думать, как неприятно, когда тебя обслуживает искусанный блохами лакей. Разговор мало-помалу иссяк, и он вновь повернулся к графине.

— Мсье очень интересуется живописью? — спросила она.

— Конечно, — вежливо ответил Хорнблауэр.

— Дворцовая картинная галерея очень хороша. Вы ее видели?

— Еще не имел удовольствия.

— Сегодня, после того как государь удалится, я ее вам покажу. Или вы предпочитаете карты?

— Я куда охотнее посмотрю галерею, — ответил Хорнблауэр со смехом — немного чересчур громким, даже на его слух.

— Что ж, тогда, после ухода государя, будьте у двери в дальнем конце зала. Я вас провожу.

— Буду чрезвычайно счастлив, мадам.

Во главе стола провозглашали тосты: сперва всем пришлось встать и выпить за здоровье шведского кронпринца, и дальше разговаривать стало почти невозможно, потому что рослый царедворец с необычайно зычным голосом (Стентор[16] в теле Геракла, сказал Хорнблауэр себе, крайне довольный классическим сравнением), стоявший за царским креслом, объявлял все новые тосты. Промежутки между тостами заполнял мужской хор, певший а капелла, — казалось, весь зал гудел от рокота сотен голосов. Хорнблауэр слушал его с нарастающим раздражением. По счастью, скоро хор умолк и все встали, дожидаясь, когда государь с приближенными удалятся через ближайшую к их концу стола дверь. Едва она закрылась, дамы вслед за мадам Кочубей потянулись к другому выходу.

— A bientot![17] — с улыбкой сказала ему графиня.

Мужчины собирались кучками около стола, лакеи торопливо вносили кофе и ликеры; Уичвуд, по-прежнему сжимая кивер под мышкой, пробрался к Хорнблауэру. Лицо его было багровее обычного, глаза еще сильнее вылезли из орбит.

— Если Россия будет воевать, то Швеция ее поддержит, — громким шепотом сообщил полковник. — Так мне сказал сам Бассе, он сегодня весь день был с Бернадотом.

Уичвуд прошел дальше, и вскоре Хорнблауэр услышал, как он на своем примечательном французском разговаривает с группой офицеров дальше за столом. В зале было нестерпимо жарко — вероятно, из-за множества свечей; некоторые мужчины уже выходили в двери, через которые раньше удалились женщины. Хорнблауэр допил кофе и встал — треуголку опять пришлось взять с колен и сунуть под мышку. Зал, в который он вышел, был не меньше аудиенц-зала и заполнен ломберными столами. За одним несколько престарелых дам уже сражались в карты, за другим пожилая пара играла в триктрак. В дальнем конце он сразу различил графиню — она сидела на оттоманке, расправив шлейф, пила кофе и беседовала с другой дамой; вся ее поза дышала девичьей непосредственностью.

По количеству людей, уже собравшихся в зале, было ясно, что сюда впустили и тех, кто прежде находился на галерее; вероятно, после более скромного обеда им позволили смешаться с высшим обществом. Юный Маунд стремительно шел к Хорнблауэру, похожий на долговязого жеребенка-переростка.

— Он в комнате наверху, сэр, — сообщил Маунд. — Сейчас без сознания от потери крови — нам пришлось наложить жгут, чтобы ее остановить. Перевязали его половиной рубашки Сомерса. Сомерс и мистер Херст его стерегут.

— Кто-нибудь об этом знает?

— Нет, сэр. Никто не видел, как мы туда входили. И я выплеснул ему на грудь стакан вина, так что по запаху все подумают, будто он пьян.

Хорнблауэр не ошибся: Маунд и впрямь умеет проявить находчивость в критическую минуту.

— Очень хорошо.

— Чем скорее мы его отсюда заберем, тем лучше, сэр, — сказал Маунд со всей почтительностью младшего офицера, дающего советы старшему.

— Вы совершенно правы, — ответил Хорнблауэр, — но…

Надо было соображать быстро. Едва ли прилично уехать сразу по окончании обеда. И графиня… она наверняка за ними наблюдает. Если он уйдет сейчас, пренебрегши условленной встречей, после короткого совещания с младшим офицером, то к ярости отвергнутой женщины добавятся еще и подозрения. Нет, уйти просто невозможно.

— Нам придется пробыть здесь еще по меньшей мере час, — сказал Хорнблауэр. — Так требует этикет. Возвращайтесь и держите оборону.

— Есть, сэр.

Маунд по многолетней привычке чуть было не отсалютовал при этих словах, но в последний момент сдержался — еще одно свидетельство того, какая у него ясная голова. Он кивнул и пошел прочь с таким видом, будто они беседовали о погоде. Хорнблауэр медленно побрел к графине.

Она заметила его и улыбнулась.

— Княгиня, вы знакомы с коммодором Хорнблауэром? Княгиня Слупская.

Хорнблауэр поклонился. Княгиня была пожилая дама, сохранившая немалую часть своей, видимо, умопомрачительной красоты.

— Коммодор, — продолжала графиня, — выразил желание посмотреть картинную галерею. Желаете пойти с нами, княгиня?

— Нет, спасибо, — ответила та. — Стара я уже для картинных галерей. Идите без меня, детки.

— Мне не хочется оставлять вас одну, — возразила графиня.

— Даже в мои лета я никогда не остаюсь одна, милая. А вы, детки, идите забавляйтесь.

Хорнблауэр поклонился и подал графине руку. У дверей, пока лакеи расступались, давая им дорогу, она сжала его локоть.

— Живопись итальянского Возрождения в дальней галерее, — сказала графиня, когда они вышли в широкий коридор. — Хотите сначала увидеть более современную?

— Как пожелает мадам, — ответил Хорнблауэр.

Сразу за парадной частью дворца начинался лабиринт узких коридоров, бесчисленных лестниц и кабинетов. Покои, куда вела его графиня, были на втором этаже. Они вошли в роскошную гостиную; ждавшая там сонная горничная шмыгнула в соседнюю комнату. Туда графиня и позвала Хорнблауэра пятью минутами позже.

Хорнблауэр со стоном перелег на другой бок; от движения заломило в висках, хотя поворачивался он очень осторожно. Нельзя было столько пить; последний раз он мучился похмельем лет шесть назад. И все же этого нельзя было избежать, как, впрочем, и дальнейшего — события не оставили ему выбора. Он крикнул, чтобы позвали Брауна, — голос прозвучал хрипло и вновь отдался болью в голове. За дверью часовой передал его приказ дальше. Хорнблауэр с бесконечным усилием сел и спустил ноги на палубу. Браун не должен видеть, как он лежит полумертвый.

— Принеси кофе, — сказал он, когда Браун вошел.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр продолжал сидеть на краю койки. Наверху первый лейтенант распекал какого-то нерадивого мичмана.

— Фу-ты ну-ты, — говорил Херст. — Гляньте на эти медяшки! По-вашему, они блестят? Глаза вы у себя в койке забыли? Что ваш дивизион делал последний час? Боже, куда катится флот, если патенты раздают малолетним фертикам, неспособным прочистить себе ноздрю такелажной свайкой! Вы зовете себя королевским офицером? Вы больше похожи на зимний день — серый, короткий и грязный!

Вошел Браун.

— Мои приветствия мистеру Херсту, — проскрежетал Хорнблауэр, забирая кофе, — и скажите, что я прошу его не кричать так громко рядом с моим световым люком.

Впервые с пробуждения он почувствовал себя лучше, когда тирада Херста над головой резко оборвалась. Кофе был обжигающе горяч, и Хорнблауэр пил даже с некоторым удовольствием. Мало удивительного, что Херст с утра не в духе. Хорнблауэр вспомнил, как вчера вечером Херст и Маунд тащили Брауна, бесчувственного и окутанного винными парами, в экипаж у дворцовых дверей. Херст был трезв как стеклышко, однако караулить тайного убийцу в императорском дворце, видимо, оказалось слишком большим испытанием для его нервов. Когда Браун вернулся, Хорнблауэр протянул ему чашку и в ожидании, пока тот снова ее наполнит, потянул через голову ночную рубашку. Когда он складывал ее на койке, взгляд привлекло какое-то движение — из рукава выпрыгнула блоха. Хорнблауэр посмотрел на себя: его гладкий живот испещряли блошиные укусы. Вот она, красочная иллюстрация разницы между царским дворцом и линейным кораблем британского военного флота. Браун, войдя со второй чашкой кофе, услышал, как его коммодор яростно честит грязь императорских покоев и необходимость избавляться от насекомых, которые почему-то особенно его любят.

— Убери ухмылку с физиономии, — рявкнул Хорнблауэр, — а не то будешь скалиться под кошками!

Браун не ухмылялся; он именно что чересчур заметно не ухмылялся. Бесила же Хорнблауэра мысль, что Браун испытывает к нему то снисходительное отеческое сочувствие, с каким здоровый и бодрый человек смотрит на страдающего похмельем.

Купание под помпой отчасти восстановило его душевный покой. Хорнблауэр надел чистое белье, велел Брауну обработать его одежду и вышел на палубу, где сразу увидел Уичвуда, осоловелого и явно терзаемого еще худшей головной болью, нежели он сам. Однако свежий ветер русского утра приятно бодрил. Будничная корабельная жизнь, ряды матросов, драящих палубу, звук выплескиваемой на доски воды — все возвращало ему силы.

— К нам приближается шлюпка, сэр, — доложил мичман вахтенному офицеру.

Это был тот же полубаркас, что вчера возил их на берег. Он доставил флотского офицера с письмом на французском:

Хорнблауэр показал письмо Уичвуду, и тот подтвердил его подозрения.

— Это сам Александр, — сказал Уичвуд. — В бытность наследником он путешествовал по Европе под именем графа Северного[18]. Он будет инкогнито, так что нет надобности оказывать ему королевские почести.

— Да, — сухо ответил Хорнблауэр, слегка раздосадованный непрошеным советом со стороны человека, не связанного со службой на море. — Однако министр российского флота по рангу соответствует первому лорду адмиралтейства, а это означает девятнадцать пушечных выстрелов и весь остальной церемониал. Вахтенный мичман! Мои приветствия капитану Бушу, и я буду весьма обязан, если он любезно поднимется на палубу.

Буш выслушал известия, тихо присвистнул и тут же повернулся, чтобы оглядеть палубу и паруса: все ли безупречно, не заметит ли русский царь какого-нибудь изъяна.

— Как мы будем заливать воду? — жалобно спросил Буш. — Что царь о нас подумает, если увидит всю эту суету? Может, пусть воду сперва зальют остальные корабли флотилии?

— Царь — человек разумный, — отрезал Хорнблауэр. — Пусть посмотрит на матросов за работой. Сам он не отличит бизань-штага от бом-утлегаря, но слаженность отметить сумеет. Будем заправляться водой при нем.

— А чем его кормить? — спросил Буш с ноткой тревоги. — Надо ж будет подать угощение, сэр.

Хорнблауэр широко улыбнулся:

— Чем-нибудь угостим.

Очень характерно для его противоречивой натуры: чем больше трудностей предвидели другие, тем больше он веселел, потому что по-настоящему вогнать Хорнблауэра в тоску мог только сам Хорнблауэр. Голова уже не болела, и он искренне улыбался в предвкушении напряженного утра. Завтрак он съел с аппетитом, затем надел парадный мундир и снова вышел на палубу. Буш по-прежнему суетился, заканчивая приготовления. Команда была уже в чистых белых куртках и парусиновых штанах, забортный трап — повешен, фалрепы — белы как снег, морские пехотинцы — вычищены и вылощены, койки уложены геометрически правильными рядами. Лишь когда вахтенный мичман доложил, что приближается тендер, у Хорнблауэра слегка перехватило дыхание от мысли, что следующие несколько часов могут стать поворотными в истории мира.

Свист боцманматских дудок дрожью пробежал по всему кораблю, команда выстроилась подивизионно, офицеры в эполетах и при шпагах — впереди, Хорнблауэр — у шканцевого поручня, лицом к ним. Британские моряки не могут соперничать с прусской гвардией на смотру — вымуштровать их до такой степени значило бы уничтожить самые ценные их качества, — но всякий мыслящий человек, глядя на ряды толковых, уверенных лиц, почувствовал бы невольное восхищение.

— По реям! — скомандовал Буш.

Снова взвыли дудки, и марсовые упорядоченным потоком хлынули вверх по вантам, не сбавляя скорости даже на путенс-вантах, где лезть приходилось спиной вниз. Они с ловкостью воздушных гимнастов взлетели по брам-вантам, пробежали по реям, словно канатоходцы, и каждый занимал свою позицию на ножном перте в то мгновение, как ее достигал.

Разные чувства вскипали в душе Хорнблауэра. Сперва он пожалел, что его матросы, гордость и честь флота, выступают на потеху восточному монарху, будто цирковые медведи. И все же, когда каждый матрос встал на свое место, как если бы неким чудом порыв ветра взметнул палые листья и они застыли в безупречном геометрическом рисунке, обида утонула в довольстве художника своим творением. Он надеялся, что Александр, подняв глаза, сумеет понять: эти люди способны проделать то же самое ревущей штормовой ночью, когда бушприт устремляется к незримому небу, а нок-рея — к незримым беснующимся волнам.

Боцман, глядевший одним глазом на правый фальшборт, еле заметно двинул головой. По забортному трапу поднималась небольшая процессия офицеров. Боцманматы поднесли дудки к губам. Тамбурсержант морской пехоты исхитрился щелкнуть пальцами, держа руки по швам, и шесть его барабанщиков начали выбивать бодрую дробь.

— На караул! — крикнул капитан Норман, и пятьдесят ружей с примкнутыми штыками встали вертикально перед пятьюдесятью вертикальными рядами блестящих пуговиц, а палаши трех офицеров морской пехоты взметнулись в военном салюте.

Александр поднялся на борт одновременно с министром флота, которому эти почести формально предназначались; сзади следовали два адъютанта. Он поднес руку к полям шляпы; дудки тем времени затихли на последней пронзительной ноте, барабаны завершили четвертую дробь, грянула первая пушка, и оркестр морской пехоты заиграл марш. Хорнблауэр вышел вперед и поклонился.

— Доброе утро, коммодор, — сказал министр флота. — Позвольте представить вас графу Северному.

Хорнблауэр вновь отдал честь, изо всех сил сохраняя бесстрастное выражение, хотя его так и подмывало улыбнуться: уж очень нелепым было желание царя явиться инкогнито.

— Доброе утро, коммодор, — сказал Александр; Хорнблауэр едва не вздрогнул, осознав, что тот говорит по-английски. — Надеюсь, наш визит не слишком вас обеспокоил?

— Ничуть в сравнении с честью, которая оказана моему кораблю, сэр, — ответил Хорнблауэр, гадая, правильно ли он обратился к монарху инкогнито. Очевидно, «сэр» Александра вполне устроило.

— Можете представить своих офицеров, — сказал тот.

Хорнблауэр представлял их одного за другим, они кланялись и отдавали честь с неловким смущением, естественным в младших офицерах, когда перед ними царь всея Руси, да к тому же еще инкогнито.

— Думаю, капитан, вы можете начать подготовку к загрузке воды, — сказал Хорнблауэр Бушу, затем вновь повернулся к Александру. — Желаете осмотреть корабль, сэр?

— Охотно, — согласился царь.

Он задержался на шканцах посмотреть, как готовятся загружать воду. Марсовые бегом спускались с реев. Александр восхищенно заморгал, когда с полдюжины марсовых соскользнули по бизань-штагам и крюйс-марса-фалам на палубу рядом с ним. Матросы, подгоняемые унтер-офицерами, деловито сновали туда-сюда; это походило на разворошенный муравейник, но все указывало на порядок и цель. Люки распахнули, помпы вооружили, на реях основали тали, с левого борта спустили кранцы. Александр засмотрелся, как полроты морских пехотинцев ухватились за таль-лопарь и двинулись почти что строевым шагом.

— Солдаты-моряки, сэр, — небрежно пояснил Хорнблауэр, приглашая царя к трапу.

Александр был очень высок, дюйма на два выше Хорнблауэра; проходя под низкими палубными бимсами, он сгибался почти двое. Хорнблауэр провел его вперед по нижнему гондеку, где высота межпалубного пространства была всего пять футов и шесть дюймов, показал мичманскую каюту и уорент-офицерскую кают-компанию — все неприглядные детали флотского быта. Александр внимательно смотрел близорукими глазами. Хорнблауэр подозвал нескольких матросов, велел им повесить гамаки и лечь, чтобы Александр яснее усвоил, что такое двадцать два дюйма на человека, потом красочно описал, как в шторм сплошная масса людей — от одного конца палубы до другого — качается как одно целое. Ухмылки матросов, вешавших гамаки, убеждали царя не только в истинности услышанного, но в боевом задоре этих людей, так не похожем на забитую покорность темных крестьян, из которых состояла его армия.

Они заглянули в люк, посмотреть, как готовят бочки к заправке водой, и на них пахнуло вонью орлопдека: запахами тухлой воды, сыра, немытых человеческих тел.

— Вы ведь давно служите на флоте, коммодор? — спросил Александр.

— Девятнадцать лет, сэр.

— И сколько из них вы провели в море?

— Шестнадцать лет, сэр. Девять месяцев я был пленником в Испании, шесть месяцев — во Франции.

— Я слышал про ваш побег из Франции. Вы претерпели немало испытаний, чтобы вернуться к такой жизни.

Красивый лоб Александра наморщился; царь силился вообразить, как человек может провести в таких условиях шестнадцать лет, сохранив рассудок и здоровье.

— И как давно вы в теперешнем своем чине?

— Я стал коммодором меньше двух месяцев назад, сэр. Однако у меня девять лет капитанской выслуги.

— А до того?

— Я шесть лет был лейтенантом, четыре года мичманом.

— Четыре года? Вы четыре года жили в мичманской каюте вроде той, что мы сейчас видели?

— Не в столь просторной, сэр. Я служил на фрегате под началом сэра Эдварда Пэлью. На фрегате места куда меньше, нежели на линейном корабле.

Хорнблауэр, пристально наблюдавший за Александром, видел, что сумел произвести впечатление, и мог примерно угадать его мысли. Царя поразили не тяжелые условия жизни на корабле — если он хоть что-нибудь знает про свой народ, то догадывается, что значительная часть его подданных живет куда хуже, — а то, что в таких условиях вырастают способные офицеры.

— Полагаю, это необходимо, — вздохнул Александр, на мгновение приоткрывая ту чувствительную сторону своей натуры, которую давно расписывала молва.

К тому времени как они поднялись на палубу, водоналивная баржа уже подошла к борту. Английские матросы смешались с русскими, помогая им в работе. Сильные руки налегали на помпы, длинные змеи парусиновых шлангов пульсировали им в такт. На баке команда с песней тянула тросы, поднимая на борт вязанки дров.

— Благодаря вашей щедрости, сэр, — сказал Хорнблауэр, — мы, если потребуется, сможем еще четыре месяца пробыть в море без захода в порт.

Завтрак у Хорнблауэра в каюте подали на восьмерых: коммодора, капитана, двух старших лейтенантов и четырех русских. Буша при виде негостеприимного стола бросило в пот: перед самым прибытием царя он увлек Хорнблауэра в сторонку и тщетно молил, чтобы тот добавил к простой корабельной пище что-нибудь из собственных припасов. Буш не мог избавиться от навязчивой мысли, что царя надо покормить хорошо. Младший офицер, который вздумал бы угостить адмирала матросской солониной, навсегда простился бы с надеждой на следующий чин, а в глазах Буша царский визит был чем-то вроде адмиральского — на большее его воображения не хватало.

Царь с любопытством оглядел помятую оловянную супницу, которую Браун водрузил перед Хорнблауэром.

— Гороховый суп, сэр, — объяснил тот. — Один из главных корабельных деликатесов.

Карлин по давней привычке постучал галетой по столу, замер, осознав, что делает, и тут же виновато принялся стучать снова. Он вспомнил, что Хорнблауэр велел офицерам вести себя так, будто никаких высоких гостей нет, более того, пригрозил сурово наказать забывчивых, а Карлин знал, что коммодор не бросает угроз на ветер. Александр с интересом взглянул на Карлина, затем вопросительно — на сидевшего рядом Буша.

— Мистер Карлин вытряхивает жучков, — объяснил Буш, умирая от смущения. — Если постучать легонько, они сами вылезут, вот так, видите, сэр.

— Весьма занятно, — сказал Александр, но галету есть не стал; один из его адъютантов повторил опыт, увидел жирные белые личинки с черными головками и разразился длинной тирадой, состоящей, надо думать, из русских проклятий. Это были едва ли не первые его слова на борту.

После такого невдохновляющего начала гости взялись за суп с осторожностью, однако, как справедливо заметил Хорнблауэр, гороховый суп — лучшее блюдо британского камбуза. Адъютант, чертыхавшийся из-за жучков, после первой ложки издал восхищенный звук, быстро очистил тарелку и не отказался, когда ему предложили вторую. В следующую перемену подали только три блюда: отварные ребра, отварной язык (и то и другое — из говяжьей солонины), а также отварную свиную солонину, все с гарниром из квашеной капусты. Александр оглядел все три блюда и мудро выбрал язык; министр флота и адъютант по совету Хорнблауэра взяли с каждого блюда по куску, отрезанному Хорнблауэром, Бушем и Херстом. Прежде молчаливый, а теперь словоохотливый адъютант с воистину русским аппетитом взялся за говяжью солонину и обнаружил, что ему предстоит долгое сражение.

Браун разлил ром.

— Жизненный эликсир флота, сэр, — сказал Хорнблауэр Александру, который разглядывал свой стакан. — Позвольте, господа, провозгласить тост, который мы все сможем выпить с самым истинным чувством. За императора всея Руси! Да здравствует император!

Все, за исключением Александра, встали и выпили. Не успели они сесть, как поднялся Александр:

— Здоровье короля Великобритании.

Адъютант принялся на французском объяснять, в каком восторге он от английского флотского рома, который попробовал первый раз. В доказательство своих слов он осушил стакан и протянул Брауну, чтобы тот налил еще. Как только со стола убрали, Александр произнес следующий тост:

— За сэра Горацио Хорнблауэра и за британский военный флот.

Когда все выпили, Хорнблауэр огляделся и понял, что от него ждут ответа.

— Флот, — сказал он. — Защитник свободы мира. Несгибаемый союзник, неумолимый враг. Когда тиран озирается вокруг, стремясь всеми правдами и неправдами расширить свои владения, он видит у себя на пути британский флот. И этот флот медленно душит тирана, обескровливая его хваленую империю. Пусть тиран бахвалится неизменными победами на суше, на море он неизменно терпит поражение. И благодаря королевскому флоту каждая победа только больше ослабляет его, вынуждая, как Сизифа, вновь и вновь закатывать камень на недосягаемую вершину. Рано или поздно этот камень его раздавит. Так пусть это случится скорее!

Хорнблауэр закончил под общий согласный гул. Он вновь испытывал душевный подъем. Необходимость говорить речь застала его врасплох, однако он с утра раздумывал над тем, как бы еще раз привлечь внимание царя к выгодам союза с Англией. Александр сравнительно молод и впечатлителен. Апеллировать надо не только к его разуму, но и к его чувствам. Хорнблауэр взглянул на царя, проверяя, достиг ли цели. Александр сидел в глубокой задумчивости, затем с улыбкой поднял на него взор, и Хорнблауэра захлестнула волна ликования — непреложной уверенности, что план сработал. Он умышленно приказал подать Александру простую матросскую еду, он показал царю, как живет, спит, работает королевский флот. Царь не может не знать о британских победах на море; интуиция подсказывала, что тяготы флотской жизни затронут его чувствительную струну — трудно объяснить, каким именно образом, но Хорнблауэр это чувствовал. Александру захочется поддержать людей, заслуживших славу такой ценой, и одновременно — иметь на своей стороне таких несгибаемых бойцов.

Царь начал подниматься со стула; адъютант торопливо опрокинул в себя пятый стакан рома. Эта порция вкупе с четырьмя предыдущими подействовала на него так хорошо, что по пути на шканцы он обнял Буша и от всей души хлопнул по спине. Ордена и медали на груди адъютанта звенели, как дюжина лудильщиков за работой. Буш, чувствуя на себе взгляды всего корабля, попытался вывернуться из объятий, но безуспешно. С багровым лицом он отдал приказ: «По реям!» — и с явным облегчением вздохнул, когда Александр начал спускаться по трапу и адъютант вынужденно последовал за ним.

Попутный ветер не станет ждать. Сейчас он дул с востока, и «Несравненная» под всеми парусами летела через Финский залив. Коммодор расхаживал по шканцам, прокручивая в голове все обычные заботы главнокомандующего. По крайней мере о питьевой воде можно не думать еще месяца два, а если потребуется — то и все четыре. То, что он заполнил бочки, станет хоть каким-то оправданием для захода в Кронштадт, буде Уайтхолл или Даунинг-стрит осудят его последние действия… Он припомнил формулировки в своем рапорте, где подчеркивал достигнутый успех и желательность подобных контактов с русским двором. Вроде бы получилось убедительно, и все же…

Хорнблауэр повернулся и глянул на эскадру.

— Сигнальте «Лотосу», — приказал он. — «Почему отклонились от строя?»

Флаги взмыли по фалу, и шлюп поспешно занял предписанную позицию.

— «Лотос» подтвердил сигнал, сэр, — доложил мичман.

— Тогда просигнальте: «Почему не ответили на мой вопрос?» — резко потребовал Хорнблауэр.

Прошло несколько секунд, прежде чем показался ответ.

— «Лотос» сигналит: «Невнимательность со стороны вахтенного офицера», сэр.

— Подтвердите, — сказал Хорнблауэр.

Легко вообразить, что происходит сейчас на «Лотосе»: Викери рвет и мечет, а злополучный вахтенный офицер горько раскаивается в своей невнимательности. Скорее всего, эскадре это только на пользу. Однако Хорнблауэр прекрасно знал, что распек Викери единственно из желания оттянуть тягостное решение. Интересно, сколько других выволочек на флоте — в том числе тех, что он сам получал в бытность младшим офицером, — сделаны адмиралами в сходном состоянии духа? Мысли, от которых он пытался отвлечься, были такими: что делать с Брауном?

На севере как раз показались низкие финские берега, на нижней палубе Карлин проводил артиллерийские учения, заставляя орудийные расчеты выдвигать и заряжать пушки. Ветер дул почти прямо в корму, на «Несравненной» поставили лисели, и она резво летела по волнам, — если ветер усилится, надо будет убавить парусов, чтобы бомбардирские кечи не отстали. На баке боцман вытянул матроса по спине фор-марса-гитовом. Немного слишком толстый трос для такой цели. Хорнблауэр собрался было вмешаться во внутреннюю жизнь корабля, однако лейтенант уже сделал боцману замечание, избавив коммодора от хлопот. Очевидно, некоторые его идиосинкразии через Буша передались офицерам на корабле. Хорнблауэр смотрел, как боцман, матрос и лейтенант разошлись по своим делам, пока и этот повод отвлечься от Брауна не исчерпал себя окончательно.

Браун покушался на убийство, а это по законам Англии и флота карается смертной казнью. Однако уорент-офицера может осудить на смерть лишь трибунал из пяти капитанов первого ранга, а таких в радиусе ста миль только два: Хорнблауэр и Буш. Викери и Коул — всего лишь капитан-лейтенанты. По закону Браун должен оставаться под арестом, пока не соберется трибунал, если только — и тут в уставе имелась лазейка — насущные обстоятельства службы, безопасность корабля либо благополучие Англии не потребуют решительных действий. В таком случае он может созвать трибунал из имеющихся старших офицеров, судить и повесить Брауна на месте. Доказательств предостаточно — его и Маунда показаний хватит, чтобы вздернуть Брауна десять раз кряду.

Впрочем, оснований спешить нет. Браун в лазарете, полумертвый от потери крови, с неработающей (теперь уже до конца жизни) правой рукой. Он точно не сможет поднять среди матросов мятеж, поджечь корабль или склонить офицеров к измене. Однако по нижней палубе уже наверняка гуляют самые дикие слухи. Не угадать, как матросы объясняют факт, что Брауна доставили из царского дворца тяжелораненым. Рано или поздно об этих домыслах прознают агенты Бонапарта, а тот не брезгует ничем, если видит способ посеять раздор между своими врагами. Александр не простит страну, по вине которой оказался на волосок от смерти. Высшие английские сановники придут в бешенство, и весь их гнев будет направлен на Хорнблауэра. Он вспомнил рапорт у себя в столе, помеченный «Совершенно секретно и конфиденциально», — там изложены факты. Легко представить, как этот рапорт зачитают во время трибунала, который соберется его, Хорнблауэра, судить. Не трудно предсказать и мнение собратьев-капитанов, которые будут его судьями.

Мгновение Хорнблауэр раздумывал, не уничтожить ли рапорт и не замять ли историю вообще, однако отбросил эту мысль как неосуществимую. Кто-нибудь обязательно проболтается. С другой стороны, ему предписано всемерно опираться на Брауна и его опыт. Возможно, это означает, что у Брауна есть высокие покровители. Коли так, им публичный скандал невыгоден. Все чрезвычайно сложно.

— Мистер Монтгомери, — резко спросил Хорнблауэр, — куда смотрят ваши рулевые? Пусть держат ровнее, не то мне придется потребовать у вас объяснений.

— Есть, сэр, — ответил Монтгомери.

По крайней мере, он сделал все, чтобы втянуть Россию в войну с Бонапартом. Перед самым отбытием из Кронштадта Уичвуд как-то узнал, что Александр ответил на последние требования Бонапарта резким письмом. Если война начнется, Бонапарт этим летом бросит основные силы на Восток, и Веллингтон сможет нанести решающий удар на юге. Однако как долго выстоит Россия? Вот уже двенадцать лет Бонапарт каждый год одерживает по крупной победе, занимая очередную страну в течение нескольких недель. Возможно, к следующей зиме Россия покорится, как уже покорились Австрия и Пруссия; Даунинг-стрит, заполучив в лице России нового врага, будет с сожалением вспоминать ее былой нейтралитет, тем более что Бонапарт, разгромив Россию, наверняка захватит и Швецию. Тогда вся Европа, от Нордкапа до Дарданелл, объединится против Англии; ее вытеснят из Испании, и она, утеряв этот последний крошечный плацдарм, вынуждена будет либо продолжать бесконечную изматывающую войну, либо заключить опасный мир с тираном, чья злоба никогда не утихнет. В таком случае никто не скажет спасибо человеку, подтолкнувшему Россию к войне.

На палубу поднялся Буш, — видимо, Монтгомери за ним послал. Буш изучил черновой журнал Монтгомери и вахтенную доску, затем, стуча деревяшкой, подошел к Хорнблауэру на правой стороне шканцев и отсалютовал.

— Ревель — Таллин на шведских картах, сэр, — в двадцати милях к юго-востоку по счислению пути, сэр. Земля слева — северный мыс острова Найссаар, уж не знаю, как это выговорить.

— Спасибо, капитан Буш.

Хорнблауэр постоянно чувствовал искушение срывать досаду на Буше. Он живо представил, как уязвит Буша колкость по поводу его мучений с иностранными словами. Буш — легкая мишень и очень удобная в том смысле, что результат достигается мгновенно. Хорнблауэр раздумывал, поддаться ли соблазну, а Буш тем временем стоял перед ним в ожидании приказа. Даже забавно было длить эти секунды; наверняка Буш нервно гадает, какая шпилька ему готовится. И тут Хорнблауэру сделалось стыдно. Плохо уже то, что безвестный вахтенный офицер на «Лотосе» пострадал из-за нежелания его коммодора решать вопрос с Брауном; куда хуже, что честный Буш мучается без всякой вины.

— Пожалуйста, капитан Буш, проложите курс на Кенигсберг.

— Есть, сэр.

Раскаяние было так сильно, что Хорнблауэр снизошел до объяснений:

— Данциг, Кенигсберг и Восточная Пруссия — плацдармы Бонапарта. Припасы для армии, которую он собирает в Польше, доставляют по рекам и каналам — Висле, Прегелю, Мемелю. Мы попытаемся вставить палку ему в колесо.

— Так точно, сэр.

— Сегодня утром я намерен провести общие маневры эскадры.

— Есть, сэр.

Буш положительно расцвел от внезапной словоохотливости своего непредсказуемого командира. А ведь он страдает безвинно — капитан флагмана вправе ждать, что коммодор посвятит его в свои планы. В конце концов, шальная пуля, упавший рей, апоплексический удар или болезнь — и Буш может оказаться во главе эскадры. И все равно он с благодарностью принимает те жалкие крохи, которые Хорнблауэр соблаговоляет ему бросить.

Буш со штурманом быстро провели расчеты, и «Несравненная» привелась к ветру на левом галсе. Она накренилась под высокой пирамидой парусов, натянутый такелаж запел на ветру, и Хорнблауэр перешел на левую, наветренную часть шканцев — свое законное место. Он поглядел назад. Все корабли эскадры поворачивали вслед за флагманом: «Лотос» и «Ворон», «Гарви» и «Мотылек». «Моллюск» остался в Кронштадте, чтобы догнать их с вестями, если Уичвуд выяснит что-нибудь новое. Однако пяти кораблей для учений вполне довольно.

— Принесите мне сигнальную книгу, — распорядился Хорнблауэр.

Флажки взмыли по фалам, каждый сигнал — цепочка черных шаров, как бусины на шнурке. С кораблей эскадры на них зорко смотрели в подзорные трубы, читая флажки еще до того, как они расправятся окончательно, и тут же приказывая поднять ответ. Все последовательно сменили галс, разом выстроились в строй пеленга и вновь последовательно привелись к ветру в кильватерном строю. Они убавляли паруса вслед за флагманом — каждый капитан отправил наверх сколько мог матросов, чтобы убрать нижние прямые и брамсели в тот же миг, как станет ясно намерение коммодора, — и тут же ставили их снова. Они взяли сперва один риф на марселях, потом два, затем отдали рифы. Они легли в дрейф, спустили шлюпки с абордажной командой, подняли шлюпки обратно. Легли на прежний курс, открыли орудийные порты, выдвинули пушки, закрепили, опять выдвинули, опять закрепили. По фалам «Несравненной» взлетел новый сигнал, на сей раз с позывными «Ворона»: «Коммодор — капитану. Почему не исполнили мой приказ?»

В подзорную трубу Хорнблауэр различил, что на «Вороне» не полностью закрепили пушки — не заперли орудийные порты, а только прикрыли, чтобы быстрее распахнуть в случае надобности. Однако Хорнблауэр видел, как крышки легонько приоткрываются от качки, и у него были серьезные основания полагать, что расчеты не отцепили и не убрали откатные тали, дав себе полных пять секунд форы. Большая глупость со стороны Коула — прибегнуть к такому старому трюку, и очень хорошо, что его позор видела вся эскадра. Половина задачи маневров — развить в капитанах смекалку. Если кто-нибудь из них сумеет перехитрить коммодора, тем лучше: больше вероятности, что в бою он перехитрит французов.

На «Вороне» поспешно задраили орудийные порты и сняли откатные тали; чтобы урок усвоился окончательно, Хорнблауэр выждал, пока, по его прикидкам, приказ исполнят на всех палубах шлюпа, и дал сигнал вновь выдвинуть пушки. Он легко мог вообразить, как чертыхаются офицеры на «Вороне», как сбивается в действиях орудийная прислуга. Шлюп просигналил: «Маневр завершен» — на семь секунд позже других кораблей эскадры. Впрочем, указывать на это не стоило — все на «Вороне» и так понимают, что произошло, а еще один нагоняй подорвет авторитет Коула, а значит — дурно скажется на дисциплине.

Утро выдалось напряженным для всех в эскадре; Хорнблауэр, вспоминая себя мичманом, легко мог вообразить, с каким облегчением вздохнула команда, когда в полдень он завершил учения, дав матросам возможность поесть. Он наблюдал, как на «Несравненной» выстроилась очередь за ежедневной порцией рома: веселые матросы, каждый со своей деревянной чаркой, часовые возле бочки с надписью «Боже, храни короля», Монтгомери и два подштурмана наблюдают за раздачей. Одного из матросов возмущенно отогнали от бочки: видимо, он лишен рома за провинность, однако рассчитывал обманом получить порцию. На иных кораблях за такое можно схлопотать два десятка плетей, но, судя по действиям Монтгомери, нарушитель отделается лишением рома на дополнительный срок, нарядом на помпы или чисткой гальюнов.

Веселость и оживленность на корабле обнадеживали. Эти люди, когда придет время, будут драться не за страх, а за совесть, и, что не менее важно, они выдержат долгие тягостные дни в море, утомительную рутину корабельной жизни, ропща не больше обычного. Впрочем, надо напомнить Бушу, что бодрый настрой команды необходимо всячески поддерживать. Состязание танцоров, театральный спектакль — что-нибудь в таком роде нужно будет устроить в ближайшее время, пока матросы не заскучали, если только боевые действия не внесут разнообразие в их жизнь еще раньше. С этим решением Хорнблауэр пошел в каюту, благополучно отложив мысли о Брауне до тех пор, пока тот выздоровеет. В конце концов, Браун еще может умереть.

К тому же внизу ждали карты Фришского залива[19]. Надо придумать, как нанести удар по французским коммуникациям в тех краях. Если попутный ветер сохранится, на составление планов у него не больше трех дней. Хорнблауэр велел принести карты и склонился над ними. Через минуту он раздраженно потребовал лампы, чтобы читать мелкие надписи. Рельеф дна по промерам глубин был сложен невероятно, и задача не упрощалась тем, что изучить предстояло целых три карты: шведскую с замерами в шведских футах, новую французскую с глубинами в метрах и схематическую английскую с морскими саженями. Пришлось изрядно помучиться, прежде чем удалось их сопоставить и прийти к неутешительному выводу, что они друг дружке противоречат.

И все же у Хорнблауэра не было сомнений, что нанести удар надо именно здесь. В лишенных дорог Польше и Восточной Пруссии у Бонапарта есть лишь один способ снабжать растущую армию — по воде. Главный его плацдарм — Данциг, туда боеприпасы и провиант доставляют по Висле. Однако крупные силы в Восточной Пруссии и на востоке Польши снабжаются по другим рекам, и реки эти впадают во Фришский залив неподалеку от Кенигсберга и Эльбинга. Сам залив — длинная узкая лагуна, почти отрезанная от моря песчаной косой. Баржи наверняка так и снуют по ней из Эльбинга в Кенигсберг и обратно. Пятьдесят миль в длину, десять с небольшим в ширину, глубина — от силы три-четыре морские сажени, узкий вход охраняют батареи Пиллау, — на взгляд французов, это совершенно безопасный путь для перевозки припасов, надежно защищенный и от штормов, и от англичан. Конечно, самая лучшая цель — Данциг, но он далеко от моря, несколько миль вверх по Висле, да к тому же надежно укреплен. Если Бонапарт со ста тысячами солдат взял его только после трехмесячной осады, для Хорнблауэра с двумя сотнями морских пехотинцев Данциг совершенно неприступен. И Кенигсберг с Эльбингом, кстати, тоже. Однако его цель — всего лишь нарушить морское сообщение между ними, этого будет вполне довольно. Да и ветер попутный — римлянин счел бы это добрым знамением.

Для рекогносцировки входа во Фришский залив ночь выдалась идеальная. Пасмурная, так что низкие облака почти не пропускали последних отблесков заката, и ветреная — шлюпу, с которого Хорнблауэр только что перебрался в тендер, час назад пришлось взять рифы на марселях. Свежий ветер и сильное волнение означают, что у них меньше шансов встретить сторожевой катер, обходящий дозором то самое заграждение, которое Хорнблауэр задумал осмотреть.

Однако те же волны доставляли ему заметное личное неудобство. Тендер, на корме которого он сидел, подпрыгивал, то вскидываясь задом, то вставая на дыбы, брызги летели стеной, и два матроса должны были безостановочно вычерпывать воду. Брызги неумолимо проникали под плащ, так что Хорнблауэр промок и замерз, а сочетание холода и качки обратило его мысли к морской болезни. Желудку было так же неуютно, как и остальному телу. В темноте Хорнблауэр не различал ни Викери, сидевшего рядом за румпелем, ни Брауна, держащего шкот; сознание, что они не видят его предательской бледности, утешало лишь самую малость. В отличие от других, он не мог просто страдать от морской болезни, не раздумывая, как выглядит со стороны; ничего удивительного, со всегдашней безжалостностью напомнил себе Хорнблауэр, он вообще не умеет отдаться чувствам и забыть про чужие мнения.

Он сел поудобнее и плотнее закутался в плащ. Немцы и французы в Пиллау еще не знают о появлении британской эскадры; два шлюпа, оставив «Несравненную» и кечи за горизонтом, приблизились к берегу меньше часа назад, уже в темноте. Сердобольный старший офицер в Кенигсберге вполне мог пожалеть гребцов и не отправить их в ненастную ночь обходить дозором боновое заграждение, а если и отправил, унтер-офицер в катере не станет сильно усердствовать, тем более что немцы-подчиненные едва ли питают любовь к своим командирам-французам.

Впередсмотрящий на носу издал тихий предостерегающий возглас, и Викери немного повернул руль, беря чуть круче к ветру. Шлюпка приподнялась на волне, потом ухнула вниз. Рядом возникло что-то черное, едва различимое на фоне морской пены.

— Канат, сэр, — доложил Викери. — А вот и бон, прямо по курсу.

На вздымающихся волнах впереди смутно угадывалось что-то темное.

— Подведите шлюпку к нему, — приказал Хорнблауэр.

Викери привел шлюпку к ветру и приказал убрать люгерный парус. Шлюпка приблизилась к бону. Ветер дул не совсем вдоль него, так что за боном оставалось немного спокойной воды; по дальнюю сторону волны с грохотом били в заграждение, здесь же море было почти гладкое, хоть и в белой, слабо поблескивающей пене. Матросы зацепились за канат в том месте, где он подходил к ограждению.

Хорнблауэр сбросил плащ, подставив себя ветру и брызгам, изготовился и прыгнул на бон. В этот самый миг волна ударила в заграждение, окатив его с ног до головы. Хорнблауэру пришлось изо всех сил держаться руками и ногами, чтобы не смыло. Он сидел верхом на исполинском древесном стволе, почти целиком погруженном в воду. В распоряжении французов весь корабельный лес Европы, который ничего не стоит доставить сюда морем, — разумеется, для защиты порта они выбрали самую плотную древесину. Хорнблауэр пополз вдоль бревна, отчаянно балансируя на своем норовистом скакуне. Марсовый матрос — да и Викери, надо полагать, тоже — легко прошел бы ногами, однако Хорнблауэр хотел все осмотреть сам, а не выслушать отчет. Канат, когда удалось до него добраться, оказался невиданно толстым, не меньше тридцати дюймов, — самый толстый канат на «Несравненной» имел обхват всего девятнадцать дюймов. Ледяные брызги обдавали с головой, но Хорнблауэр продолжал ощупывать бревно, пока не нашел, что искал, — цепь, связывающую его с соседним. То была двухдюймовая якорная цепь, способная выдержать нагрузку тонн в сто, если не больше. Чуть дальше отыскалась и вторая. Очевидно, были и другие под водой, так что общее число получалось четыре или пять. Даже линейный корабль, летя с полным ветром, едва ли проломит такое заграждение, скорее только повредит свой корпус. Вглядываясь сквозь брызги, Хорнблауэр различил следующее бревно и его канат; зазор не превышал десяти футов. Ветер, дующий почти вдоль бревен, сносил их, насколько позволяли канаты, так что канаты и бревна создавали туго натянутый каркас, наподобие рыбьего скелета.

Хорнблауэр прополз по бревну обратно, встал и прыгнул в шлюпку. В темноте, на качающейся опоре трудно было правильно рассчитать время, так что он плюхнулся животом на планширь, одной ногой в море, и Викери пришлось втаскивать его в шлюпку без всяких церемоний.

— Отцепитесь и пусть нас сносит ветром, — приказал Хорнблауэр. — Я хочу замерить глубину у каждого бревна.

Викери отлично управлялся с румпелем. Двое матросов работали веслами, а он, держа тендер носом к ветру, ловко огибал натянутые канаты. Браун, балансируя посередине скачущей шлюпки, промерял глубину неудобным тридцатифутовым шестом. Управляться на ветру с длинным шестом мог лишь очень сильный человек, зато при должной сноровке шума он производил меньше, чем если бы бросал лот. Четыре сажени… три с половиной… четыре… боновое заграждение было устроено точно поперек фарватера, как и следовало ожидать. С наветренной стороны оно не более чем в двух сотнях ярдах — кабельтове — от берега, на котором стоит Пиллау, и Хорнблауэр, вглядываясь во тьму, более чем подозревал, что там устроен второй бон, так что проходящему судну придется совершить поворот. Это значит, что пушки Пиллау потопят или сожгут любого, кто вздумает прорваться в залив.

Тендер добрался до подветренного конца заграждения. Впереди за полосой воды начиналась двадцатимильная коса — или Нерунг, как именовали ее немецкие карты, — отделяющая залив от Балтийского моря. Сама полоса воды была с четверть мили, не меньше, но совершенно несудоходна. Два раза Браун намерил по десять футов, дальше пошли глубины восемь и шесть.

Викери внезапно тронул Хорнблауэра за локоть и указал в сторону суши. Там угадывалось что-то темное: сторожевой катер шел через мели, обходя дозором заграждение.

— Весла! — скомандовал Хорнблауэр. — Уходим в море.

Вальки весел были обмотаны шпигованными матами, чтобы они двигались в уключинах без всякого звука; гребцы налегли, и тендер заскользил прочь от дозорной шлюпки. Когда отошли достаточно далеко в темноту, поставили люгерный парус, и тендер двинулся назад к «Лотосу». Хорнблауэр в мокрой одежде неудержимо трясся от холода и с горьким стыдом думал, что Викери видит, как дрожит его коммодор, хотя для любого стойкого моряка промокший бушлат — обыденная житейская мелочь. Досаднейшим (хоть и вполне ожидаемым) образом в первый раз они мимо «Лотоса» проскочили, так что тендеру пришлось повернуть и двинуться вспять, прежде чем в темноте вырос силуэт шлюпа. Как только с «Лотоса» раздался оклик, Браун поднес ко рту рупор.

— Коммодор! — крикнул он, и Викери подвел тендер к подветренному борту «Лотоса». Едва шлюпка коснулась корабля, Хорнблауэр выбрался на невысокую палубу. На шканцах Викери повернулся к нему в ожидании приказов.

— Возьмите курс в открытое море, мистер Викери, — сказал Хорнблауэр. — Убедитесь, что «Ворон» за нами следует. К рассвету нас должно быть не видно с суши.

Стаскивая мокрую одежду в крохотной каюте Викери, пока Браун стоял рядом наготове, Хорнблауэр мучительно заставлял себя думать о диспозиции, однако усталый мозг решительно отказывался работать. Браун подал полотенце, и Хорнблауэр растер задубевшие руки и ноги. Викери постучался и вошел: задав курс, он тут же поспешил проследить, чтобы у коммодора было все необходимое. Хорнблауэр, закончив вытирать ноги, выпрямился и с размаху въехал головой в палубный бимс: высота каюты на шлюпе была от силы пять футов. Хорнблауэр чертыхнулся.

— Под световым люком на фут выше, сэр, — дипломатично заметил Викери.

Люк был три фута на два; прямо под ним Хорнблауэр мог выпрямиться в полный рост, хотя даже так его волосы касались решетки. А рядом на палубном бимсе висела лампа; Хорнблауэр неосторожно задел ее голым плечом, и теплая ворвань плеснула ему на ключицу. Он чертыхнулся снова.

— Вам несут горячий кофе, сэр, — сказал Викери.

Кофе оказался такой, какого Хорнблауэр не пробовал уже много лет, — пережаренный хлеб со щепоткой настоящего кофе для запаха, — но хотя бы согревал. Хорнблауэр допил чашку и протянул Брауну, затем взял с казенной части двенадцатифунтовки чистую рубаху и принялся надевать.

— Будут еще распоряжения, сэр? — спросил Викери.

— Нет, — хмуро ответил Хорнблауэр, вытягивая голову вперед, чтобы снова не удариться о бимс.

Он пытался не выдать своей досады, но, кажется, ему это не удалось. Благоразумие, здравый смысл, инстинкты — все требовало признать, что проникнуть во Фришский залив невозможно. Заграждение не прорвать, и ни один из кораблей эскадры не сможет пройти в обход. И зачем он только сказал Бушу, что удар желательно нанести здесь? Вот очередной урок, лишнее напоминание, что рот надо держать на замке. Вся эскадра ждет действий, а он вынужден будет отплыть, ничего не предприняв. В будущем надо дважды стиснуть зубы, трижды прикусить болтливый язык: не поговори он тогда с Бушем так легкомысленно, сейчас все было бы куда проще. А так Буш, в отсутствие прямых указаний молчать, наверняка поделился услышанным с офицерами. Теперь все живут в ожидании великих свершений, к которым бесстрашный Хорнблауэр (с горьким смешком сказал он себе) поведет их с прославленной дерзкой изобретательностью.

Он еще раз обреченно перебрал все, что знает. Со стороны косы вдоль бона есть полоса воды, по которой пройдут корабельные шлюпки. Можно отправить три или четыре баркаса с установленными на нос четырехфунтовками. Полторы сотни матросов. Нет сомнений, что ночью они обойдут бон и, застав всех в лагуне врасплох, потопят или сожгут некоторое количество судов. Вполне вероятно, уничтожены будут тысячи тонн груза. Однако шлюпочный десант не сможет вернуться. Выход из лагуны окажется заперт: на батарее канониры будут день и ночь дежурить у пушек, полосу воды в другом конце бона перекроют канонерские лодки, а канонерки, даже с командой из солдат, легко разделаются с несколькими баркасами. Эскадра не может пойти на потерю ста пятидесяти опытных моряков — десятой части всего личного состава, — а меньше посылать бессмысленно.

Нет. Никакие каботажные суда не стоят такой цены. Затею придется бросить. Как будто скрепляя принятое решение, Хорнблауэр стал надевать сухие штаны, которые раздобыл для него Викери. И тут, одной ногой в штанине, он внезапно придумал выход и замер, как стоял — левая нога голая, правая в штанине до колена.

— Мистер Викери, — сказал он, — дайте-ка мне карты еще раз.

— Есть, сэр, — отвечал Викери.

Пылкость в его голосе явно была вызвана чувством, прозвучавшим в словах коммодора. Хорнблауэр это заметил, поэтому, застегивая пояс, укрепился в решении впредь следить за тем, что и как говорит. Необходимо вернуть себе репутацию молчаливого героя. Викери разложил на столе карты, и Хорнблауэр склонился над ними, зная, что его лицо с жадностью изучают. Он тщательно хранил непроницаемое выражение, чтобы не дать молодому офицеру и малейшей подсказки, а закончив, сказал спасибо самым бесстрастным тоном, на какой только был способен. Тут он вспомнил идеальное междометие на все случаи жизни и прочистил горло.

— Кхе-хм. — Результат был настолько хорош, что Хорнблауэр повторил с еще большей растяжкой: — Кхе-е-е-хм.

Ошарашенное лицо Викери порадовало его несказанно.

На следующее утро, вновь в своей каюте на «Несравненной», он немного отыгрался за прошлое, наблюдая за офицерами, пока те выслушивали его план. Каждый мечтал командовать десантом, каждый рвался рискнуть свободой и жизнью в операции, которая на первый взгляд могла показаться безумной. Оба коммандера отдали бы все за шанс получить капитанский чин, лейтенанты надеялись стать коммандерами.

— Операцию возглавит мистер Викери, — сказал Хорнблауэр, и ему вновь представился случай пронаблюдать за их минами. Однако в данном случае все присутствующие имели право знать, почему их обошли, так что он снизошел до короткого объяснения:

— Оба капитана бомбардирских кечей незаменимы; у нас нет других лейтенантов, умеющих так же ловко управляться с их адскими машинами. Я могу не объяснять, почему незаменим мистер Буш. Мистер Викери был со мной на рекогносцировке, поэтому знает ситуацию лучше мистера Коула — второго очевидного кандидата на руководство операцией.

Отговорка, конечно, чтобы хоть немного подсластить пилюлю, но лучше другим не знать, что он не доверяет Коулу — сгорбленному седому Коулу, который и со своим-то делом управляется еле-еле, но все равно грезит о капитанском чине, даже сознавая всю тщетность таких надежд. У Хорнблауэра было неприятное чувство, что Коул разгадал его тактику; пришлось утешить себя банальной мыслью, что невозможно вести войну и никого не обидеть. Он торопливо перешел к следующему пункту:

— Теперь, господа, я попрошу вас предложить кандидатуры офицеров, которые будут участвовать в операции под началом мистера Викери. Мистер Викери первый, как наиболее заинтересованная сторона.

Как только все детали обсудили, пришло время готовить шлюпки: баркас и тендер «Несравненной», тендеры «Лотоса» и «Ворона». Четырехфунтовка — на баркас, трехфунтовки — на тендеры; провиант, воду, боеприпасы, горючие материалы, чтобы поджигать захваченные суда. Отобрать и вооружить команду: матросам — пистолеты и абордажные сабли, морским пехотинцам — ружья со штыками. В конце дня Викери поднялся на борт «Несравненной», чтобы выслушать последние указания.

— Удачи, — сказал Хорнблауэр.

— Спасибо, сэр, — отвечал Викери.

Он открыто взглянул Хорнблауэру в глаза и добавил:

— Я вам так благодарен, сэр.

— Не благодарите меня, благодарите себя, — резко ответил Хорнблауэр.

Юный Викери благодарит коммодора за то, что тот рискует его жизнью, — и это раздражало неимоверно. Если бы он женился мичманом, у него мог бы быть сын — ровесник Викери.

С наступлением темноты эскадра взяла курс к берегу. Ветер стал чуть более северным, но дул с прежней силой, и, хотя ночь была не такая пасмурная, как вчера, у шлюпок оставались все шансы проскользнуть незамеченными. Ровно в две склянки ночной вахты Хорнблауэр пронаблюдал, как они отходят от кораблей, а как только их очертания растаяли в серой мгле, отвернулся прочь. Теперь предстояло ждать. Он в очередной раз с интересом поймал себя на том, что искренне предпочел бы сам возглавить десант. Много легче рисковать свободой и жизнью во Фришском заливе, чем мучиться неизвестностью на корабле. Хорнблауэр знал свою трусость, знал, что до тошноты страшится увечья, а смерти — лишь ненамного меньше. Тем занятнее обнаружить, что есть вещи, которые он ненавидит еще больше опасности. Когда прошло довольно времени, чтобы шлюпки успели обогнуть бон (или попасть в руки врага), Хорнблауэр спустился в каюту и лег, но мог лишь притворяться спящим, усилием воли не позволяя себе метаться и ворочаться с боку на бок. Большим облегчением было с первыми проблесками зари вновь выйти на полупалубу, искупаться под помпой, а затем выпить кофе на шканцах, поглядывая за правую раковину, где («Несравненная» лежала в дрейфе на левом галсе) были сейчас Пиллау и вход в залив.

Вскоре рассвело настолько, что их стало видно в подзорную трубу. На расстоянии дальнего пушечного выстрела лежал желто-зеленый мыс, на котором стоит Пиллау: двойной шпиль колокольни различался вполне отчетливо. Линию бона поперек прохода можно было угадать по бурунам, в которых иногда мелькало что-то темное — бревна. Темные бугры у кромки воды, надо полагать, батареи, защищающие проход. По другую сторону тянулась полоска Нерунга, желтовато-зеленая цепь дюн, вздымающаяся и опадающая в окуляре подзорной трубы. Однако за проходом глаз не видел ничего, кроме серой воды, испещренной белыми бурунами там, где глубина всего меньше. Противоположный берег залива с корабля было не разглядеть.

— Капитан Буш, — сказал Хорнблауэр, — будьте добры отправить на мачту зоркого офицера с подзорной трубой.

— Есть, сэр.

Молодой лейтенант, чувствуя на себе взгляд коммодора, пулей взлетел по вантам, перегнулся назад, влезая по путенс-вантам, в два счета преодолел брам-ванты. Хорнблауэр знал, что ему самому пришлось бы в таком подъеме отдыхать на грот-марсе, да и зрение у него уже не то, что прежде, — куда хуже, чем у этого лейтенантика. Тот устроился на грот-брам-салинге, поднес к глазу подзорную трубу и начал медленно обводить горизонт. Не в силах больше терпеть, Хорнблауэр схватил рупор:

— Эй, на мачте! Что видите?

— Ничего, сэр! Дымка слишком плотная. Но парусов не видать, сэр.

Может, сейчас весь гарнизон над ним потешается. Может, шлюпки угодили прямо в руки врага, и теперь все на берегу злорадно наблюдают за эскадрой, ждущей шлюпки и моряков, которые уже никогда не вернутся. Хорнблауэр твердо сказал себе, что не даст дурным опасениям взять над собой власть. Он попытался вообразить состояние людей, увидевших с первым светом британскую эскадру на расстоянии чуть больше выстрела от батареи и города. Как гремят барабаны и завывают трубы, как солдат поднимают по тревоге, чтобы обороняться от возможной высадки. Вот что сейчас происходит на самом деле. Ни гарнизон, ни губернатор-француз пока не знают, что в их овчарню забрались волки, что британские шлюпки проникли в залив, не видевший врагов с тех пор, как пять лет назад Данциг пал под французским натиском. Хорнблауэр пытался успокоить себя мыслями о том, как неразбериха усиливается с каждой минутой: вестовые скачут с приказами, на канонерках готовятся отдать концы, каботажные суда спешат под укрытие батарей — если там вообще есть батареи. Он готов был держать пари, что между Эльбингом и Кенигсбергом нет ни одной батареи, ведь до сих пор в них не возникало нужды.

— Эй, на мачте! Видно что-нибудь у берега?

— Нет, сэр… да, сэр! От города отходят канонерки.

Хорнблауэр и сам видел, что из Эльбинга выходит флотилия двухмачтовых суденышек с характерными для Балтики шпринтовыми парусами. Они немного напоминали норфолкские баржи с их единственной высоченной мачтой. У каждого на носу должна стоять тяжелая пушка, скорее всего двадцатичетырехфунтовая. Они бросили якорь на мелководье, создав перед боном дополнительный заслон на случай возможной атаки. Четыре канонерки перегородили проход между боном и Нерунгом. «Заперли конюшню после того, как лошадь свели», — подумал Хорнблауэр и тут же отверг сравнение. Они запирают конюшню, чтобы конокрад не ушел, если, конечно, знают, что вор внутри (впрочем, последнее очень маловероятно). Дымка быстро рассеивалась; небо над головой стало голубым, выглянуло бледное солнце.

— Эй, на палубе! С вашего позволения, сэр, там, в заливе, показался дымок. Больше ничего не вижу, сэр, но дым черный. Может, горит судно.

Буш, на взгляд прикинув уменьшающееся расстояние между боном и кораблем, приказал обрасопить паруса и отойти чуть дальше в море. Оба шлюпа в точности повторили маневр «Несравненной». Хорнблауэр гадал, правильно ли поступил, целиком положившись на юного Маунда в том, что касается кечей. У Маунда на следующее утро назначено важное рандеву; сейчас он с «Гарви» и «Мотыльком» за горизонтом, вне пределов видимости. До сих пор гарнизон Эльбинга видел лишь три английских корабля и не знает о существовании кечей. Это хорошо — только бы Маунд в точности исполнил приказы. А еще может начаться шторм, или ветер изменится, и буруны не дадут исполнить того, что задумал Хорнблауэр. На него вновь навалилась тревога. Он усилием воли принял спокойный вид, затем разрешил себе немного пройтись по шканцам, правда размеренным шагом, а не так быстро, как бы ему хотелось.

— Эй, на палубе! Вижу еще дым, сэр! Два столба, как будто горят два судна.

Буш приказал вновь обстенить грот-марсель и, как только «Несравненная» легла в дрейф, подошел к коммодору.

— Сдается, у Викери уже есть первый улов, да, сэр? — с улыбкой сказал он.

— Будем надеяться, — ответил Хорнблауэр.

На лице Буша не было и следа тревоги, только кровожадное удовольствие при мысли, что Викери настигает и жжет каботажные суда. Хорнблауэр уже начал проникаться его уверенностью, пока не сообразил с досадой, что Буш и не думает вникать в обстоятельства. Буш знает, что операцию придумал Хорнблауэр, и не может допустить, что она окончится крахом.

— Эй, на палубе! Вижу два паруса! Идут от города через залив круто к ветру. Точно не скажу, сэр, но, думаю, второй — наш тендер.

— Да, сэр, это он! — заорал другой голос. Все, не занятые другими делами, повзбирались на салинги.

— Это, должно быть, Монтгомери, — сказал Буш. Он продел деревянную ногу в рым-болт на тали ближайшей к корме каронады, чтобы без усилий стоять на покачивающейся палубе.

— Догнал, сэр! — прокричал тот же голос. — Наш тендер догнал преследуемого!

— Да, Бони недополучит изрядно солонины и сухарей, — заметил Буш.

Очень большой ущерб каботажным судам во Фришском заливе отчасти искупит потерю ста пятидесяти опытных моряков. Однако, чтобы лорды Адмиралтейства поверили в этот ущерб, нужны веские доказательства.

— Эй, на палубе! Два паруса разошлись. Наш тендер идет на фордевинд. У другого судна грот вроде бы взят на гитовы, сэр. Впечатление, что…

Лейтенант оборвал себя на середине фразы.

— Рвануло! — крикнул другой голос, и в тот же миг все на мачтах закричали «ура!».

— Судно взорвалось! — заорал лейтенант, от волнения позабыв добавить «сэр» в обращении к коммодору. — Дым валит столбом! Наверное, даже вам с палубы видно!

И впрямь над горизонтом встало исполинское грибообразное облако. Черное и тяжелое, оно провисело несколько минут, пока ветер не разорвал его на причудливые клубы и не развеял окончательно.

— Клянусь Богом, там были не солонина и сухари! — воскликнул Буш, молотя ладонью по кулаку. — Там был порох! Целая баржа пороха! Тонн пятьдесят, не меньше, клянусь Богом!

— Эй, на мачте! Что тендер?

— Цел, сэр! Вроде его не задело взрывом! Корпус уже за горизонтом, сэр!

— Погнался за следующим, дай-то бог, — заметил Буш.

Взрыв пороховой баржи — лучшее доказательство, что Бонапарт перевозит вдоль берега военные припасы. Хорнблауэр почувствовал, что добился ощутимого результата, даже если не сможет убедить в этом Уайтхолл. Он невольно улыбнулся и тут же подавил улыбку: триумф надлежало принимать так же равнодушно, как и томительное неведение.

— Осталось только вытащить назавтра Викери и остальных, сэр, — сказал Буш.

— Да, только это, — ответил Хорнблауэр с самым деревянным лицом, какое сумел изобразить.

Взрыв пороховой баржи остался единственным безусловным свидетельством того, что операция во Фришском заливе идет успешно, хотя впередсмотрящие несколько раз неуверенно докладывали о дымках над горизонтом. К вечеру подошла еще одна вереница канонерок — видимо, из Кенигсберга — и заняла позицию вдоль бона. По берегу в сторону Пиллау промаршировала колонна солдат: даже с палубы можно было различить горизонтальные линии белых штанов и синих мундиров.

Вечером Хорнблауэр поднялся из каюты, где некоторое время просидел за обедом, притворяясь, будто ест. На палубе он огляделся, однако за столом его чувства были так напряжены, что сейчас зрение не сообщило ничего нового. Ветер к концу дня немного ослаб, солнце клонилось к закату, хотя до захода оставалось еще часа два.

— Капитан Буш, я буду признателен, если вы отправите лучших наводчиков к пушкам правого борта нижней орудийной палубы.

— Есть, сэр.

— Пожалуйста, прикажите отцепить и выдвинуть пушки. Затем я попрошу вас подойти к батарее на расстояние выстрела. Я хочу вызвать огонь на себя.

— Есть, сэр.

По всему кораблю засвистели дудки, боцманы и боцманматы выкрикивали команды, матросы бежали по местам. По палубам прошла дрожь, как от землетрясения: это с грохотом выдвигали большие двадцатичетырехфунтовые пушки.

— Пожалуйста, проследите, чтобы канониры целились как можно тщательнее, — сказал Хорнблауэр.

Он знал, как мало видит канонир на нижней палубе через орудийный порт в ярде от воды. А если пушки не будут стрелять прицельно, враг может сообразить, что эволюции «Несравненной» — всего лишь отвлекающий маневр. Матросы выбрали подветренные брасы грот-марселя, большой парус развернулся, «Несравненная» привелась к ветру и начала набирать скорость.

— Лево помалу! — крикнул Буш рулевому. — Отводи! Одерживай! Так держать!

— Есть так держать, сэр! — отозвался рулевой, затем натренированным движением лицевых мышц переправил табак из-за щеки к зубам и сплюнул точно в плевательницу рядом со штурвалом, и на миг не отрывая взгляда от шкаторины грот-марселя и компасной стрелки.

«Несравненная» приближалась к проходу и к батарее. Нервное дело — идти под обстрел. Сбоку от батареи поднимался дымок. Может, там всего лишь готовят ужин артиллеристам, а может — калят ядра. Однако Буш знал, чего можно ждать от береговых батарей, и в предупреждениях не нуждался. Все свободные матросы стояли наготове с ведрами, все помпы были вооружены. Теперь он на глаз прикидывал расстояние до берега.

— Пожалуйста, еще немного ближе, капитан Буш, — сказал Хорнблауэр — ему было очевидно, что расстояние еще слишком велико.

Над волнами, в двух кабельтовых справа по курсу, взметнулся и тут же исчез фонтан брызг.

— Еще чуть ближе, капитан Буш.

Корабль в напряженной тишине скользил вперед. Сразу несколько фонтанов неожиданно взметнулись под правой раковиной — один так близко, что по какой-то причуде ветра и волн большая пригоршня воды плеснула Бушу в лицо.

— Дьявол их побери! — выговорил тот, отплевываясь и протирая глаза.

Не должна эта батарея бить так далеко, и дыма над ее амбразурами видно не было. Хорнблауэр повел подзорной трубой, и у него перехватило дыхание. Стреляла совсем другая батарея, дальше влево, — батарея, о которой он до сей минуты не подозревал. Трава, выросшая на парапете, совершенно скрыла ее от глаз. Однако она слишком рано выдала свое существование. Выжди тамошний офицер еще минут десять, «Несравненной» пришлось бы худо.

— Теперь довольно, капитан Буш, — сказал Хорнблауэр.

— Круто к ветру! — скомандовал Буш рулевому, затем повысил голос: — Пошел брасы подветренного борта!

«Несравненная» развернулась пушками правого борта к батарее; теперь, в бейдевинд, она приближалась к противнику не так быстро. Хорнблауэр указал на только что стрелявшую батарею вахтенному мичману и отправил того бежать с этими сведениями к артиллеристам.

— Круче к ветру! — рявкнул Буш рулевому.

— Есть круче к ветру, сэр.

Мгновение или два фонтаны вставали вокруг всего корабля, от грохота канонады заложило уши. Примечательно, что ни одно ядро не попало, — по крайней мере, так Хорнблауэр думал, пока, подняв глаза, не обнаружил две овальные дыры в крюйселе. Целят из рук вон плохо, ведь стреляло, судя по дымкам на берегу, около двадцати пушек. Хорнблауэр тщательно приметил расположение батарей — эти сведения еще могут пригодиться.

— Откройте огонь, капитан, будьте любезны, — сказал он, и еще до того, как прозвучали последние два вежливых слова, Буш поднял рупор и во всю глотку повторил приказ.

Помощник артиллериста у грот-люка передал команду на нижнюю орудийную палубу. Хорнблауэр с удовольствием отметил короткую паузу — она означала, что канониры наводят пушки на цель, а не просто дергают шнур сразу, как услышали приказание. Затем прерывисто громыхнуло, корабль содрогнулся, дым клубами полетел по ветру. В подзорную трубу Хорнблауэр видел, как вокруг замаскированной батареи взлетает выбитый ядрами песок. Вновь и вновь ревели семнадцать двадцатичетырехфунтовок, палуба под ногами содрогалась от выстрелов и от грохота пушечных катков.

— Спасибо, капитан Буш, — сказал Хорнблауэр. — Можете поворачивать.

Буш заморгал; он вошел в такой боевой раж, что не в первое мгновение осознал приказ.

— Есть, сэр. — Буш поднял рупор. — Прекратить огонь! К повороту оверштаг!

Команду передали канонирам, и грохот сразу смолк, так что «Руль под ветер!» Буша, обращенное к рулевому, прозвучало неестественно громко.

— Пошел грот! — взревел Буш.

Когда «Несравненная» начала поворачивать, вставая на ровный киль, сразу несколько фонтанов взметнулось у правой раковины. Ядра впервые легли так кучно, — если бы не внезапный поворот, они бы попали в цель. Сейчас Хорнблауэр мог лежать на шканцах в крови, с выпавшими кишками.

«Несравненная» прошла линию ветра, паруса наполнялись.

— Пошел фока-брасы!

Матросы побежали к корме с брасами подветренного борта, кливер и грот-стаксель наполнились ветром, «Несравненная» легла на новый галс.

— Будут еще приказания, сэр? — спросил Буш.

— Пока достаточно.

В крутой бейдевинд на правом галсе «Несравненная» устремилась туда, где ждали шлюпы. На берегу, надо думать, сейчас ликуют, что отбили серьезное нападение; какой-нибудь хвастун-канонир клянется, что своими глазами видел, как ядра били в британский корабль. Теперь надо их убедить, что эскадра по-прежнему замышляет совершить прорыв.

— Мичман! — позвал Хорнблауэр.

По фалам «Несравненной» взлетела цепочка цветных флажков. Хорошее упражнение для сигнального мичмана: передать «Уже бледнеет день, скрываясь за горою»[20] как можно быстрее. Теперь он в подзорную трубу читал ответ «Ворона»:

— «М-ы… мы… ч-а-щ-и»… наверное, «чаще», сэр… «е»… нет, получается «мычащие», сэр. «С-т-а»… утвердительный флажок…

Значит, Коул хотя бы знаком с «Элегией на сельском кладбище» Грея, а сигнальный офицер на «Вороне» догадался заменить два буквенных флажка одним утвердительным.

— «Мычащие стада толпятся над рекой», сэр, — доложил озадаченный мичман.

— Очень хорошо. Подтвердите.

Весь этот обмен сигналами наверняка вызвал интерес на берегу. Хорнблауэр распорядился поднять еще одно сообщение с позывными «Лотоса»: «Усталый селянин медлительной стопою» — и тут же получил в ответ недоуменное: «Сигнал не понят». Первис, первый лейтенант шлюпа, командующий в отсутствие Викери, явно не очень сообразителен, а может, просто плохо начитан. Что он в таком случае сейчас думает, Хорнблауэр вообразить не брался, хотя эта мысль и вызвала у него улыбку.

— Отменить сигнал, — распорядился он, — и передать другой: «Немедленно сообщите количество рыжих женатых матросов на борту».

Хорнблауэр подождал, надеясь, что Первису достанет фантазии соединить в ответе почти несовместимые остроумие и почтительность, но тот ограничился лаконичным: «Пять». Хорнблауэр вернулся к делу:

— Сигнальте обоим шлюпам: «Двигаться к бону в угрожающей манере, избегая боя».

В густеющих сумерках шлюпы устремились вперед, словно намереваясь атаковать. Они повернули, беря круто к ветру, затем вновь спустились под ветер. Дважды Хорнблауэр видел клубы дыма и слышал глухой раскат: стреляли канонерские лодки, проверяя, не достанут ли с такого расстояния. С последним светом, пока еще можно было читать флажки, он просигналил: «Прекратить операцию через полчаса».

Он сделал все, чтобы привлечь внимание противника к этой части косы — единственному входу в залив. Теперь, надо думать, гарнизон убежден, что прорыва следует ждать здесь: что на рассвете шлюпки попробуют обойти бон у Пиллау при поддержке больших кораблей со стороны моря. Хорнблауэр сделал, что мог. Теперь следовало спуститься в каюту, лечь и спокойно дожидаться утра. Если, конечно, он сможет дожидаться спокойно.

Разумеется, о таком нечего было и мечтать, когда на кону стояла жизнь ста пятидесяти моряков и его репутация удачливого тактика. Через полчаса Хорнблауэр пожалел, что не пригласил трех младших офицеров играть с ним в вист до зари. Некоторое время он раздумывал, не встать ли и не пригласить их сейчас, но тогда все догадаются, что он пытался уснуть и не смог. Оставалось лишь стоически ворочаться с боку на бок и ждать, пока рассвет избавит от этой пытки.

Когда он вышел на шканцы, жемчужная мгла балтийского утра делала смутные очертания предметов еще более смутными. Все обещало ясный день, умеренный ветер немного заходил. Буш уже встал — Хорнблауэр знал, что тот на палубе, потому что слышал над головой стук деревяшки. Он взглянул на серого от бессонницы Буша и понадеялся, что на его собственном лице следы волнения не столь очевидны. По крайней мере, эта мысль заставила собраться и глубже спрятать свои переживания.

— Надеюсь, сэр, у Викери все будет хорошо, — сказал Буш.

То, что он обратился к коммодору в столь ранний час, несмотря на весь опыт совместной службы, лучше всего выдавало его тревогу.

— О да, — весело ответил Хорнблауэр. — Я уверен, он выберется из любой переделки.

Он ничуть не кривил душой. Произнося эти слова, Хорнблауэр подумал — в который раз! — что его беспокойство никак не связано с реальными фактами. Он сделал все возможное. Он помнил, как тщательно штудировал карты, как пристально следил за барометром в попытке (теперь уже ясно — вполне успешной) заранее угадать погоду. Заставь его держать пари, он бы поставил на то, что Викери вернется, более того, оценил бы свои шансы на выигрыш как три к одному. И все равно это не разгоняло тревогу. Разогнало ее беспокойство на лице Буша.

— При таком ветре сильных бурунов не будет, сэр, — сказал тот.

— Да, разумеется.

За прошлую ночь Хорнблауэр думал об этом раз пятьдесят, а сейчас постарался сделать вид, что не больше одного. В тающей дымке мало-помалу проступал берег: вдоль бона по-прежнему дежурили канонерские лодки, мимо них запоздалым дозором проходил сторожевой катер.

— Для кечей ветер попутный, сэр, — сказал Буш. — Они должны были уже забрать Викери и сейчас идти назад.

— Да.

Буш вскинул голову, проверяя, на месте ли впередсмотрящие и не задремал ли кто из них ненароком. Маунд должен был забрать Викери и его людей в двенадцати милях отсюда, на Нерунге — длинной песчаной косе, отделяющей Фришский залив от Балтики. Викери предстояло в темноте высадиться на Нерунг, бросить шлюпки, пересечь косу и за час до рассвета встретиться с Маундом. Кечи с их неглубокой осадкой подойдут близко к берегу и на шлюпках перевезут десант. Четыре шлюпки с другой стороны косы забрать не удастся, но они — малая цена за нанесенный врагу ущерб. Хорнблауэр надеялся, что его отвлекающий маневр у Пиллау возымел действие и Викери не встретит сопротивления. А если и встретит — коса тянется на пятнадцать миль, а у Викери полторы сотни моряков: они легко прорвут жидкий кордон дозорных или таможенников.

Однако, если все прошло по плану, кечи должны сейчас показаться. Ближайшие несколько минут решат все.

— Если вчера в заливе была перестрелка, сэр, мы бы при таком направлении ветра все равно не услышали, — сказал Буш. — Они могли напороться на большой военный корабль.

— Могли, — согласился Хорнблауэр.

— Вижу парус! — донеслось с мачты. — Два паруса на левом траверзе! Это бомбардирские кечи, сэр.

Возможно, они возвращаются, так и не сумев забрать Викери, но вряд ли — в таком случае Маунд подождал бы еще какое-то время. Буш широко улыбался, уже не сомневаясь, что все прошло успешно.

— Думаю, капитан, — сказал Хорнблауэр, — вы можете положить руль под ветер и двинуться им навстречу.

Поднять вопросительный сигнал в тот же миг, как с палубы «Гарви» смогут прочесть флажок, не позволяло коммодорское достоинство. Однако «Несравненная» делала добрых пять узлов, вода под ее форштевнем весело бурлила, «Гарви» летел навстречу, и ждать оставалось лишь несколько минут.

— «Гарви» сигналит, сэр, — доложил мичман. Он читал флажки, торопливо сверяясь с кодовой книгой. — «Моряки на борту», сэр.

— Очень хорошо. Сигнальте: «Коммодор — капитану. Вместе с мистером Викери явиться на борт для доклада».

Теперь ждать осталось совсем недолго. Подойдя на расстояние окрика, кечи легли в дрейф, «Гарви» спустил гичку, и она запрыгала по волнам к «Несравненной». Усталый, с серым землистым лицом и багровыми, как рубцы, мешками под глазами, поднялся Викери на борт. Он благодарно рухнул на стул в коммодорской каюте сразу, как Хорнблауэр пригласил его и Маунда сесть.

— Итак? — сказал Хорнблауэр. — Сначала я выслушаю вас, Викери.

— Все прошло очень хорошо, сэр. — Викери извлек из кармана клочок бумаги, на котором, очевидно, делал заметки. — Ночью пятнадцатого мы без труда обогнули бон. Противника не видели. На рассвете шестнадцатого были напротив устья реки у Кенигсберга. Там захватили… как его… «Фридрих», каботажное судно из Эльбинга, водоизмещение примерно двести тонн, команда семь человек, с грузом риса и живых свиней. Судно сожгли, команду отправили на берег в их шлюпке. Потом настигли… «Блитцер», тоже из Эльбинга, водоизмещение примерно сто тонн, с грузом зерна. Тоже сожгли. Потом «Шарлотта» из Данцига. Водоизмещение четыреста тонн, корабельная оснастка, двадцать пять человек команды, груз — военное снаряжение: палатки, носилки, подковы, десять тысяч стволов стрелкового оружия. Сожгли. Дальше «Риттергауз», пороховая баржа, примерно семьдесят тонн. Взорвали.

— Думаю, мы видели, — сказал Хорнблауэр. — Это был тендер с «Несравненной».

— Да, сэр. Больше в том конце залива судов не осталось. Мы взяли курс на запад. Атаковали «Вейс Росс» из Кольберга, двести тонн водоизмещение. У немцев были четыре шестифунтовки, и они отстреливались, но Монтгомери взял их на абордаж, и они бросили оружие. У нас двое получили ранения. Мы сожгли «Вейс Росс», потом…

— Сколько всего?

— Один корабль, сэр. Восемь каботажных судов. Двадцать четыре баржи. Все уничтожены.

— Превосходно! — сказал Хорнблауэр. — А дальше?

— К тому времени практически стемнело, сэр. Мы бросили якорь в северной части залива, дождались полуночи и вылезли на косу. Наткнулись на двух солдат, взяли их в плен. Преодолеть косу оказалось довольно легко, сэр. Мы зажгли голубой фонарь и посигналили «Гарви». В два часа нас начали забирать, в три, с первым светом, я был на борту. Перед этим я вернулся и сжег шлюпки, которые мы бросили на берегу.

— Еще лучше.

Противнику за все его потери не достанется даже жалкого утешения в виде четырех корабельных шлюпок. Хорнблауэр повернулся к Маунду.

— Мне нечего особо докладывать, сэр. Там мелко, это правда. Но к месту встречи я прошел без труда. После того как забрали отряд мистера Викери, мы сели на мель, сэр. Видимо, из-за ста лишних человек на борту осадка увеличилась примерно на фут. Но мы благополучно снялись: я велел матросам бегать от борта к борту, чтобы раскачать судно, обстенил все паруса, и мы соскочили.

— Ясно.

Хорнблауэр взглянул на Маунда и внутренне улыбнулся его ленивой вальяжности. Пройти в темноте среди мелей — подвиг воистину эпический. Хорнблауэр мог оценить, какое потребовалось навигационное искусство, но не в традициях флота расписывать пережитые трудности. И менее надежный офицер постарался бы скрыть, что посадил судно на мель. То, что Маунд выложил все напрямик, делает ему честь.

— В рапорте Адмиралтейству я особо отмечу ваши действия, которые нахожу образцовыми, — сказал Хорнблауэр. Он чувствовал, что слова звучат напыщенно и казенно, но, как ни старался, не мог говорить иначе. — Разумеется, мне потребуются ваши рапорты, как только они будут готовы.

— Есть, сэр.

Теперь, став коммодором, Хорнблауэр лучше понимал старших офицеров, говоривших с ним сугубо официальным тоном. Теперь он сам говорил так — то был способ не показать подчиненным, что он за них волновался.

Хорнблауэр обедал в одиночестве. Он прислонил раскрытого Гиббона к горшочку с сыром перед собой и блаженно вытянул ноги под столом. Сегодня он, вопреки обыкновению, решил побаловать себя полбутылкой вина, а мясной пирог на столе выглядел чрезвычайно заманчиво. Один из редких дней, когда можно бездумно покачиваться вместе с кораблем, зная, что жизнь прекрасна, еда вкусна, а вино — выше всяких похвал. Хорнблауэр уже запустил ложку в пирог, но тут в дверь постучали, и вошел мичман.

— На ветре показался «Моллюск», сэр, — доложил тот.

— Очень хорошо.

Хорнблауэр переложил кусок пирога с блюда на тарелку и, разламывая его, чтобы остыл, почувствовал нарастающее волнение. «Моллюск» доставит новости — он для того и остался в Санкт-Петербурге. Возможно, Россия уже воюет с Бонапартом. А может, Александр безоговорочно капитулировал. Или Александр убит приближенными, как его отец. Уже не раз бывало, что внешнюю политику России менял дворцовый переворот. Могло приключиться что угодно, однако пирог остывал. Хорнблауэр только понес его ко рту, как в дверь вновь постучал мичман.

— «Моллюск» сигналит: «Имею депеши для коммодора», сэр.

— Сколько до него?

— Он на горизонте с наветренной стороны, виден корпус. Мы идем к нему, сэр.

— Сигнальте: «Коммодор — „Моллюску“. Пришлите депеши, как только будет возможно».

— Есть, сэр.

Ничего удивительного в сообщении нет — удивляться стоило б, приди «Моллюск» без депеш. Хорнблауэр поймал себя на том, что запихивает пирог в рот большими кусками, — как будто чем быстрее жевать, тем быстрее придут депеши. Он отхлебнул вина, однако и вино, и еда утратили всякий вкус. Вошел Браун и подал сыр; Хорнблауэр проглотил кусок и сказал себе, что хорошо пообедал. По звукам наверху он догадывался, что к борту подошла шлюпка. Довольно скоро в дверь опять постучали, и вошел лорд Уичвуд. Хорнблауэр встал, предложил ему стул, предложил обед, взял объемистый полотняный пакет и расписался в получении. Затем, не распечатывая пакет, взглянул на гостя.

— Война, — сказал Уичвуд.

Хорнблауэр удержался и не спросил: «Кого с кем?»

— Александр решился. Вернее, решился Бони. Десять дней назад он перешел Неман с пятнадцатью армейскими корпусами. Без объявления войны, разумеется. Зачем такие учтивости между двумя монархами, которые шельмовали друг друга на всех существующих языках в каждой европейского газете. Войны следовало ждать с тех самых пор, как Александр отправил свой ответ месяц назад — за день до вашего отбытия. Остальное покажет время.

— Кто победит?

Уичвуд пожал плечами:

— Не верю, что Бони потерпит поражение. И говорят, что в Финляндии русская армия, несмотря на реорганизацию, показала себя не ахти. А у Бони на Москву идет полмиллиона солдат.

Полмиллиона солдат. Самая большая армия с тех пор, как Ксеркс переправился через Геллеспонт.

— По крайней мере, — продолжал Уичвуд, — до конца лета он будет занят в России. На следующий год посмотрим, — может, потери окажутся так велики, что французский народ его сбросит.

— Хорошо бы, — сказал Хорнблауэр.

Он взял перочинный нож и распечатал депеши.

— Каткарт — дельный малый, — сказал Уичвуд, заметив, что Хорнблауэр кончил читать депешу. — И как военный, и как дипломат стоит двух Мэрри в Стокгольме. Я рад, что Уэлсли отправил его сюда.

Депеша была, безусловно, написана лучше, чем та, что Хорнблауэр получил от Мэрри, и Каткарт не брал на себя смелость предписывать и указывать коммодору.

— Вы отправитесь в Англию на «Моллюске», — сказал Хорнблауэр. — Должен просить вас подождать, пока закончу собственные депеши в Адмиралтейство.

— Естественно, — ответил Уичвуд.

— Это займет лишь несколько минут, — продолжал Хорнблауэр, — а пока компанию вам составит капитан Буш. Без сомнения, для передачи в Англию скопилось уже много писем. И еще я отправлю на «Моллюске» своего секретаря. Бумаги касательно него я поручу вам.

Оставшись один, Хорнблауэр достал из стола перо и чернила. К официальным депешам надо было добавить совсем немного. Он перечел последние слова: «Особенно подчеркиваю храбрость и отменные профессиональные качества капитан-лейтенанта Уильяма Викери и лейтенанта Персиваля Маунда» — и начал следующий абзац: «Пользуюсь отбытием „Моллюска“, дабы переслать Вам это письмо. В соответствии с рекомендациями его превосходительства лорда Каткарта, я вместе с эскадрой немедленно направляюсь к Риге, дабы по возможности оказать содействие русской армии». Он подумал было добавить какой-нибудь стандартный оборот вроде «и надеюсь на одобрение моих действий со стороны Ваших сиятельств», потом решил не засорять депешу бессмысленными словами. Он вновь обмакнул перо и написал просто: «Честь имею оставаться Ваших сиятельств покорным слугой. Горацио Хорнблауэр, капитан и коммодор».

Он запечатал письмо, кликнул Брауна и начал выводить адрес: «Эдварду Непину, эсквайру, секретарю Адмиралтейского совета». К тому времени как с этим было покончено, Браун принес свечу и сургуч. Хорнблауэр запечатал письмо и отложил в сторону, затем взял другой лист и начал писать:

Уичвуд забрал у Хорнблауэра письма и на столе Буша пером Буша расписался в их получении. Затем протянул руку.

— До свидания, сэр, — сказал он, немного замялся и наконец выпалил: — Бог весть чем обернется эта война. Думаю, русские проиграют. Но вы сделали более, чем кто-либо, чтобы она началась. Вы целиком исполнили свой долг, сэр.

— Спасибо, — ответил Хорнблауэр.

На душе у него скребли кошки. Со шканцев «Несравненной», которая сейчас приспустила флаг, прощаясь с «Моллюском», Хорнблауэр смотрел вслед уходящему тендеру, пока тот не скрылся из глаз. Буш тем временем положил руль под ветер, и «Несравненная» устремилась к Риге и ждущим там неведомым приключениям. Хорнблауэр прекрасно понимал, чтó с ним происходит: он тоскует по дому. Письма в Англию, как всегда, всколыхнули душу, а последние слова Уичвуда странным образом еще усугубили дело. Они напомнили о непомерном грузе ответственности. Судьбы мира и будущее его страны зависят от того, как он станет действовать. Если российская авантюра закончится крахом и поражением, вину постараются свалить на него. Коммодора объявят недальновидным глупцом. Хорнблауэр поймал себя на том, что завидует Брауну, у которого впереди суд и, возможно, казнь. Он с нежностью вспоминал мелкие смолбриджские заботы; мысль, что тогда его самой тяжелой обязанностью было принять депутацию селян, вызвала улыбку. Он думал о чуткости Барбары, о счастье внезапного открытия, что Ричард его любит и радуется его обществу. Здесь, в Балтике, приходилось довольствоваться нерассуждающей преданностью Буша и непрочным восхищением подчиненных.

Хорнблауэр вспомнил, как пела его душа, когда пришло письмо из Адмиралтейства, и то, с каким легким сердцем он оставил сына, вспомнил — отрицать было бесполезно — чувство освобождения при разлуке с женой. Перспектива полностью распоряжаться собой, не сообразуясь с желаниями Барбары или с тем, что у Ричарда режутся зубы, казалась тогда в высшей степени привлекательной. А теперь он мысленно сетует на бремя ответственности, в то время как ответственность — неизбежная цена независимости; нельзя быть свободным и ни за что не отвечать.

Все это было очень умно и логично, однако не отменяло того факта, что его тянет домой. Он так живо вообразил касание Барбариной руки, что, вернувшись в реальность, почувствовал жгучее разочарование. Ему хотелось держать на коленях Ричарда и смешить того до икоты, щипая за нос. И вовсе не хотелось рисковать жизнью, свободой и добрым именем в совместной операции с непредсказуемыми русскими на глухих задворках Европы, в какой-то Риге. И все же интерес всколыхнулся сам собой, без всякого сознательного усилия — он решил, что надо спуститься в каюту и перечесть лоции. И на карту Рижского залива тоже невредно будет взглянуть.

Северное лето пришло, как всегда, стремительно. На прошлой неделе у Пиллау в воздухе еще отчетливо чувствовалась зима, а сегодня, когда на горизонте показалась Рига, было уже настоящее лето. Такая жара сделала бы честь экваториальной тропической полосе, но в отличие от тропического зноя она дарила бодрость и жажду действий. Солнце сияло в безоблачном небе, хотя горизонт и скрадывала легкая дымка. С юго-запада дул слабый двухузловый ветер; даже поставив все паруса до бом-брамселей и лиселей, «Несравненная» еле-еле сохраняла скорость, необходимую для управления рулем. Остальные поспевали, как могли: «Лотос» был на горизонте за правой раковиной, «Ворон» — сразу за «Несравненной», два бомбардирских кеча тащились далеко позади — при таком ветре даже тяжелый линейный корабль был куда ходче.

Вокруг текла мирная корабельная жизнь. На баке матросы под надзором парусного мастера чинили грот. На шкафуте другие матросы таскали взад-вперед «медведя» — нагруженный песком мат из кокосового волокна, отчищающий доски лучше, чем пемза. На шканцах штурман проводил урок навигации, мичманы и подштурманы стояли перед ним полукругом, держа в руках секстаны. Хорнблауэр прошел довольно близко и услышал, как один мичман, совсем еще мальчик, высоким детским голосом отвечает на заданный вопрос:

— Параллакс объекта измеряется в градусах дуги вертикальной окружности, заключенной между линией, проведенной из центра Земли, и линией… линией… линией…

Мичман внезапно понял, что его слышит грозный коммодор. Мальчишеский голос дрогнул и стих. До сих пор он шпарил по «Судовождению» Нори слово в слово. Это был Джерард, племянник второго лейтенанта с «Сатерленда», — Буш взял его на корабль ради дядюшки, все еще томящегося во французской тюрьме. Штурман сдвинул брови.

— Продолжайте, мистер Джерард, — сказал он.

Хорнблауэр явственно представил, как юному Джерарду, согнутому над пушкой, боцманской тростью внушают необходимость знать «Судовождение» назубок. Он с торопливой жалостью вмешался.

— …между линией, проведенной из центра Земли, — сказал он через плечо Джерарда, — и линией, проведенной через глаз наблюдателя к центру объекта. Правильно, мистер Туд?

— Совершенно правильно, сэр, — ответил штурман.

— Думаю, мистер Джерард все так и помнил. Верно, юноша?

— Д-да, сэр.

— Я так и полагал. Мне было столько же, сколько вам, когда я учил это определение.

Хорнблауэр возобновил прогулку, надеясь, что спас тощий зад Джерарда от боцманской трости. Вахтенный мичман схватил грифельную доску и мелок — это означало, что какой-то из кораблей эскадры поднял сигнальные флажки. Через две минуты тот же мичман с доской в руках откозырял Хорнблауэру:

— «„Лотос“ — коммодору. Земля по пеленгу зюйд».

Это должен быть мыс Питрагс на входе в Рижский залив.

— Ответьте: «Лечь в дрейф и ждать коммодора», — ответил Хорнблауэр.

Если бы не дымка, с мачты сейчас увидели бы на севере остров Эйзель[21]. Милях в семидесяти дальше, в глубине залива, лежит Рига, которую, вероятно, сейчас штурмуют французские войска. При такой пародии на ветер эскадра доберется туда не раньше чем через два дня. Тот факт, что они вновь входят в российские воды, никак не всколыхнул тихую гладь корабельной жизни. Все шло своим чередом, но Хорнблауэр внезапно подумал, что многие из входящих сейчас в Рижский залив уже из него не выйдут. А может, не выйдет никто. Солнце все так же пекло, небо голубело по-прежнему, но его внезапно пробила холодная дрожь предчувствия, от которого трудно было отделаться. Он сам… странно думать, что его могут похоронить в далекой России.

Кто-то — русские, финны или шведы — надежно разметили буями фарватер, вьющийся меж предательских мелей Финского залива. Ветер слегка усилился и сменил направление: даже притом что ночью эскадре пришлось встать на якорь, весь залив удалось пройти к вечеру следующего дня. В полдень взяли лоцмана, бородача, одетого, несмотря на палящую жару, в бушлат и моряцкие сапоги. Он оказался англичанином по фамилии Каркер, живущим в Лифляндии уже четверть века. Когда Хорнблауэр принялся бомбардировать его вопросами о ходе войны, Каркер только заморгал, как сыч. Да, в окрестностях Риги видели французские и прусские кавалерийские разъезды. Говорят, что сейчас идут тяжелые бои под Смоленском, и все ожидают, что Бонапарта разобьют там. Рига вроде бы готовится к осаде — по крайней мере, вчера в городе висели прокламации с призывами стоять до конца, да и солдат на улице много, — однако никто не верит, что французы решат ударить по Риге.

В конце концов Хорнблауэр с досадой прекратил расспросы. Обычное дело: гражданские не знают, что происходит, и не могут оценить опасность. Лифляндия, перевидавшая в прошлом столько сражений, уже давно не видела неприятеля и позабыла, что такое захватчики. Хорнблауэр не имел намерения подниматься с эскадрой по Западной Двине (ну и названия у русских!), если остается шанс, что их отрежут с тыла. Он внимательно изучил в подзорную трубу низкие зеленые берега, которые наконец-то стали видны с палубы. Почти точно за кормой садилось в пылающие облака багровое солнце, однако до темноты оставалось еще часа два, и «Несравненная» уверенно двигалась к Риге. Подошел Буш и отдал честь:

— Простите, сэр, вы ничего не слышали? Вроде бы канонада?

Хорнблауэр прислушался.

— Да, черт побери, — сказал он.

С далекого берега долетал едва различимый рокот.

— Лягушатники успели раньше нас, сэр.

— Приготовьтесь отдать якорь, — сказал Хорнблауэр.

«Несравненная» со скоростью три-четыре узла медленно скользила к берегу; вода за ее бортом была серовато-желтой от речного ила. Устье Западной Двины лежало всего в миле-двух по курсу. Сейчас, после весенних дождей и таяния снега, на ней должен быть паводок. По буям, отмечающим мель в средней части фарватера, Хорнблауэр точно определил, где находится: «Несравненная» подходит на расстояние выстрела к этим плоским зеленым берегам. По правому борту виднелась церковь: она как будто стояла в желтой воде, и отблеск заката на куполе с крестом бил в глаз даже с такого расстояния. Это, должно быть, деревушка Даугавгрива на левом берегу; если французы ее захватили и поставили на берегу тяжелую артиллерию, то войти в реку будет трудно, а то и невозможно.

— Капитан Буш, — сказал Хорнблауэр, — я буду признателен, если вы бросите якорь.

Канат заскрежетал в клюзе, матросы, взбежав на реи, убрали паруса, и «Несравненная» развернулась по ветру. Остальная эскадра привелась к ветру и приготовилась бросить якорь как раз в ту минуту, когда Хорнблауэр подумал, что немного поторопился. Он с горечью осознал, что не успеет до ночи связаться с берегом.

— Прикажите спустить мой катер, — приказал он. — Капитан Буш, я перехожу на «Гарви». Вам поручается командовать эскадрой в мое отсутствие.

Маунд ждал его у низкого фальшборта «Гарви». Хорнблауэр перелез на палубу.

— Мистер Маунд, обрасопьте паруса по ветру. Мы пойдем вон к той церкви. Поставьте на руслень надежного лотового.

Бомбардирский кеч со взятым на кат якорем заскользил по спокойной воде. На пятидесяти семи градусах северной широты, за несколько дней до летнего солнцестояния, солнце недалеко уходит за горизонт, так что ночь оставалась светлой.

— Луна взойдет через час, сэр, — сказал Маунд. — Она в третьей четверти.

Вечер был чудесный, бодрящий и свежий. Кеч скользил по серебристой воде, чуть слышно журчащей под водорезом. Хорнблауэр подумал, что для полного ощущения прогулки на яхте не достает лишь гитары и нескольких красивых дам. Что-то на берегу остановило его взгляд; Хорнблауэр поднес к глазу подзорную трубу — одновременно с Маундом, заметившим то же самое.

— Огни на берегу, — сказал Маунд.

— Походные костры, — ответил Хорнблауэр.

Он видел походные костры раньше — костры войска Эль-Супремо в Центральной Америке, костры наземного десанта под Росасом. Неровные ряды огней красновато мерцали в ночных сумерках. Поведя подзорной трубой, он обнаружил другое скопление огней дальше по берегу. Два бивуака разделяла темная полоса. Хорнблауэр указал на нее Маунду.

— Ничейная земля между двумя армиями, — сказал он. — Видимо, русские удерживают деревню на левом берегу реки.

— А не могут это все быть французские костры, сэр? — спросил Маунд. — Или только русские?

— Нет, — ответил Хорнблауэр. — Солдаты не станут разбивать бивуак, если могут встать на постой в деревне. Не будь противника, солдаты спали бы в избах и амбарах.

Наступила длинная пауза, пока Маунд переваривал услышанное.

— Две сажени, сэр, — сказал он наконец. — Если позволите, сэр, я хотел бы привестись к ветру.

— Очень хорошо. Держитесь так близко к берегу, как сочтете возможным.

Полдюжины матросов споро выбрали грота-шкот, и «Гарви» заскользил вполветра. Над берегом встала круглая красная луна, на ее фоне силуэтом чернел купол. Впередсмотрящий на носу закричал:

— Вижу лодку слева по курсу! Идет на веслах!

— Захватите ее, мистер Маунд, если получится, — сказал Хорнблауэр.

— Есть, сэр. Два румба вправо! Гичку к спуску! Команде гички приготовиться!

Они уже видели впереди смутные очертания лодки и даже различали всплески воды под веслами. Хорнблауэру подумалось, что гребцы не слишком умелы, а тот, кто командует лодкой, не слишком сообразителен. Чтобы не попасть в плен, надо было тут же свернуть к мелям, он же пытается на веслах уйти от парусного судна — задача безнадежная даже при таком слабом ветре. Лодка повернула к берегу лишь через несколько минут — за это время расстояние между преследователем и жертвой уже заметно сократилось.

— Руль под ветер! — гаркнул Маунд. — Спустить гичку!

«Гарви» привелся к ветру, гася скорость, гичку спустили, команда запрыгнула в нее.

— Мне нужны пленные! — крикнул Хорнблауэр.

— Есть, сэр! — отозвался голос с гички.

Опытные гребцы изо всех сил налегли на весла: к тому времени как обе лодки растаяли в сумерках, гичка почти нагнала жертву. Затем Хорнблауэр увидел оранжево-алые пистолетные вспышки, а через мгновение до слуха донеслись звуки выстрелов.

— Надеюсь, это не русские, сэр, — сказал Маунд.

Хорнблауэру тоже пришла в голову эта мысль, и он нервничал, однако ответил с притворной бодростью:

— Русские не стали бы убегать. Они не ждут французов в море.

Вскоре из темноты медленно выплыли две лодки.

— Взяли всех! — раздалось в ответ на оклик Маунда.

На палубу «Гарви» вытолкнули пятерых пленных. Один стонал от боли — у него была прострелена рука. Кто-то принес фонарь, и Хорнблауэр с трудом сдержал вздох облегчения, увидев на груди одного из пленников звезду Почетного легиона.

— Я хотел бы знать имя и звание мсье, — учтиво произнес он по-французски.

— Jussey, chef de bataillon du corps de Génie des armées de l’Empéreur[22].

Майор инженерных войск; очень неплохой улов. Хорнблауэр поклонился и представился, придумывая на ходу, как вытянуть из майора побольше сведений.

— Премного сожалею, что вынужден удерживать господина майора в плену, — сказал он, — особенно в начале такой многообещающей кампании. Однако, возможно, в скором времени мне удастся заключить картель об обмене пленными. Полагаю, во французской армии у господина майора есть друзья, которым он желал бы сообщить о своих нынешних обстоятельствах? Я сделал бы это при первой же парламентерской встрече.

— Маршал герцог Тарентский будет рад узнать, что со мной, — ответил Жюсси, немного приободряясь. — Я состою при его штабе.

Маршал герцог Тарентский — это Макдональд, сын шотландца, бежавшего во Францию после мятежа младшего претендента, командующий прусско-французским корпусом. Коли так, не исключено, что Жюсси — главный инженер. Улов оказался лучше, чем Хорнблауэр смел надеяться.

— Нам исключительно повезло захватить вас в плен, — продолжал Хорнблауэр. — У вас не было оснований подозревать, что в заливе есть британская эскадра.

— Да, мы получили прямо противоположные сведения. Эти лифляндцы…

Значит, французский штаб получает сведения от лифляндских предателей. Хорнблауэр мог бы догадаться и сам, однако всегда лучше знать наверняка.

— Ненадежны, как все русские, — сочувственно произнес он. — Полагаю, ваш император практически не встречает сопротивления?

— Смоленск наш, император идет на Москву. Наша задача — взять Санкт-Петербург.

— Но не станет ли Двина серьезной преградой?

Жюсси пожал плечами:

— Не думаю. Переправимся через устье, и русские побегут, как только их фланг окажется под ударом.

Так вот чем занимался Жюсси: проводил рекогносцировку, ища, где высадить войско на русской стороне реки.

— Смелый шаг, мсье, в славных традициях французской армии. У вас ведь хватит транспортных судов для перевозки войск?

— Несколько десятков барж. Мы захватили их в Митаве до того, как русские успели их уничтожить.

Жюсси осекся, внезапно поняв, сколько уже выболтал.

— Русские не умеют воевать, — произнес Хорнблауэр тоном полнейшего согласия. — Быстрая атака с вашей стороны, пока они не успели подготовиться, безусловно, самый разумный шаг. А теперь, с вашего позволения, я хотел бы вернуться к своим обязанностям.

Он видел, что сейчас из Жюсси ничего больше не вытянуть. Однако тот сообщил хотя бы, что французы захватили баржи, которые русские забыли или не смогли уничтожить, и намереваются форсировать устье. И есть надежда, что он притворным равнодушием усыпил бдительность Жюсси, так что потом его удастся разговорить вновь. Жюсси отвесил поклон, и Хорнблауэр повернулся к Маунду.

— Мы возвращаемся к эскадре, — сказал он.

Маунд приказал положить «Гарви» в бейдевинд на правом галсе. Французы торопливо пригнулись, когда большой грота-гик повернулся у них над головой; матросы, бегущие к шкоту, натыкались на пленных. Покуда Хорнблауэр разговаривал с Жюсси, двое из них разрезали раненому рукав и перевязали руку. Теперь все они сидели на корточках в шпигате, чтобы не попадаться под ноги, а «Гарви» тихонько скользил к стоящей на якоре «Несравненной».

— Суши весла! — скомандовал Браун. — Крюк!

Баковый гребец втащил весло в шлюпку и схватил лодочный крюк. Браун тем временем подвел катер к пристани; стремительное течение Двины закручивалось у борта водоворотами. С набережной любопытствующие смотрели, как Хорнблауэр взбегает по каменным ступеням, сверкая на солнце звездой, эполетами и шпагой. За складами вдоль реки смутно различались большая площадь, каменные средневековые дома и острые шпили, однако сейчас некогда было разглядывать Ригу. Как всегда, британского коммодора встречал почетный караул с офицером во главе, а рядом высилась дородная фигура военного губернатора Риги, генерала Эссена[23].

— Добро пожаловать в город, сэр, — сказал Эссен. Он был балтийский немец, потомок рыцарей-меченосцев, захвативших Лифляндию в языческие времена, и по-французски говорил с тем лающим произношением, какое этот язык приобретает в устах эльзасцев.

Рядом стояла открытая коляска, две горячие лошади били копытами землю. Губернатор пропустил Хорнблауэра вперед, а сам залез следом.

— Ехать совсем недолго, — сказал он, — зато народ сможет на нас посмотреть.

Коляска запрыгала по булыжной мостовой; Хорнблауэру пришлось дважды поправлять съехавшую на бок треуголку, однако он старался сидеть прямо, как будто не замечает тряски. Люди на узких улочках с любопытством разглядывали седоков. Хорошо, что жители осажденного города увидят британского коммодора в парадном мундире. Это будет для них знаком, что Рига в этот трудный час — не одна.

— Дворянское собрание, — пояснил Эссен, когда кучер остановил лошадей перед красивым старинным зданием, вход в которое охраняли несколько часовых.

Внутри ждал прием: офицеры в мундирах, несколько штатских в черном, много женщин в бальных нарядах. Некоторых офицеров Хорнблауэр уже видел на утреннем совещании. Эссен начал представлять самых важных из тех, кого там не было.

— Его превосходительство генерал-суперинтендант Лифляндии, — сказал Эссен, — и графиня…

— Я уже имел удовольствие встречаться с графиней, — перебил Хорнблауэр.

— Коммодор был моим партнером за обедом в Петергофе.

Графиня все так же сияла красотой и живостью, хотя сейчас, стоя под руку с мужем, смотрела, быть может, не столь чувственно. Она присела с вежливым безразличием. Ее супруг был высок, худ и немолод, с обвислыми усами и часто подносил к близоруким глазам лорнет. Хорнблауэр поклонился, стараясь держаться так, будто в этой встрече нет ничего необычного, хотя на самом деле испытывал глупую неловкость. Однако сухопарый генерал-суперинтендант глядел даже с большим безразличием, чем его жена: другим явно льстило знакомство с британским флотским офицером, он же всем видом показывал, что для представителя царя и завсегдатая императорских дворцов этот провинциальный прием скучен, а почетный гость — персона малозначительная.

Хорнблауэр уже знал, как проходят русские торжественные обеды: закуски подают в качестве пролога перед основной трапезой. Он вновь попробовал водку с икрой, и приятное сочетание вкусов подняло волну воспоминаний. Хорнблауэр не удержался и глянул в сторону графини: та беседовала с несколькими важными офицерами. На миг их глаза встретились — всего на миг, но Хорнблауэр понял, что она вспоминает о том же самом. Голова у него немного закружилась, и он дал себе слово пить сегодня как можно меньше. Затем торопливо заговорил с губернатором.

— Как прекрасно подходят друг к другу икра и водка! — сказал он. — Они достойны занять место среди других сочетаний, открытых пионерами гастрономического искусства. Яичница и ветчина, куропатки и бургундское, шпинат и… и…

Он замялся, вспоминая, как будет по-французски «копченый окорок», и губернатор подсказал. Поросячьи глазки на мясистом красном лице зажглись живым интересом.

— Так вы гурман, сэр? — спросил он.

Остаток времени до обеда Хорнблауэру не составило труда поддерживать беседу: ему не впервой было говорить о еде с ценителем. Пришлось немного напрячь фантазию, расписывая экзотическую кухню Вест-Индии и Центральной Америки; по счастью, в последние полгода он вместе с женой вращался в богатых лондонских кругах и ел за многими прославленными столами, в том числе и на приеме у лорд-мэра, так что мог строить свои вымыслы на прочном европейском основании. Губернатор, как выяснилось, в военных походах не упускал случая знакомиться с кухней разных стран. Он ел в Вене и в Праге во время Аустерлицкой кампании, пил смоляное вино на Ионических островах; он экстатически закатил глаза, вспоминая фрутти ди маре в Ливорно, где был с войском Суворова. Баварское пиво, шведский шнапс, данцигский голдвассер — его превосходительство пил их все. Он ел вестфальский окорок, итальянские бекафико и турецкий рахат-лукум. Он завороженно слушал, как Хорнблауэр рассказывает о жареной летучей рыбе и тринидадской перечной похлебке. Наконец позвали обедать, и губернатор с большим огорчением прервал разговор, чтобы занять место во главе стола. Однако и там он постоянно обращал внимание Хорнблауэра на то или иное блюдо, подавшись вперед и говоря через двух дам и суперинтенданта Лифляндии, а после обеда попросил извинений за то, что они вынуждены встать из-за стола так скоро. Коньяк, к превеликому огорчению Эссена, пришлось допивать залпом: надо было ехать в балет, куда они опаздывали уже на час.

Эссен тяжело поднялся ко входу в театр, звеня шпорами и считая ступени длинными ножнами. Два капельдинера шли впереди, показывая дорогу, за Эссеном и Хорнблауэром следовали другие избранные: графиня с мужем и еще два сановника с женами. Капельдинеры распахнули дверь в ложу, и Хорнблауэр остановился, пропуская дам.

— Коммодор первый, — объявил Эссен.

Хорнблауэр вошел. Театр был ярко освещен, галерка и партер переполнены. Британского коммодора встретили громом рукоплесканий, от которого тот оглох и остолбенел. По счастью, инстинкт подсказал, что следует поклониться, сперва в одну сторону, потом в другую, — как будто он актер, подумал Хорнблауэр про себя. Затем кто-то сзади придвинул ему стул, и Хорнблауэр сел. Остальные уселись вокруг него, капельдинеры в зале принялись гасить лампы, оркестр заиграл увертюру. Занавес поднялся, явив нарисованный на заднике лес, и балет начался.

— Бойкое создание эта мадам Николя, — раздался в ухе пронзительный шепот губернатора. — Скажите, если она вам по вкусу, — я пришлю ее вам после спектакля.

— Благодарю вас, — шепнул Хорнблауэр в ответ, чувствуя нелепое смущение.

Графиня сидела по другую руку от него, и он ощущал ее тепло, что еще больше усиливало замешательство.

Музыка гремела, в золотистом свете рампы балет переливался и тек, порхали юбки, мелькали ножки. Неправильно будет сказать, что музыка на Хорнблауэра не действовала. Если приходилось слушать достаточно долго, монотонное биение ритма что-то в нем пробуждало, хотя для уха пресловутая мелодичность оставалась китайской водяной пыткой. Первые пять минут вгоняли его в тупое оцепенение, через пятнадцать — он чувствовал неодолимое желание ерзать, час был одной нескончаемой мукой. Он стоически сохранял недвижную позу, а про себя думал, что охотно променял бы театральную ложу на шканцы военного корабля в самом жарком и безнадежном бою. Он силился поставить заслон на пути назойливых звуков, обратиться в зрение и следить, как мадам Николя в чем-то воздушно-белом кружится по сцене и как танцовщицы кордебалета, уперев в подбородок палец и поддерживая локоть другой рукой, на цыпочках выбегают из-за кулис. Бесполезно: его страдания росли с каждой минутой.

Близость графини тоже волновала. Хорнблауэр знал, телепатически, о чем она думает. Из всей мировой литературы, от «Искусства любви» до «Опасных связей», он усвоил, в теории, как музыка и зрелище воздействует на женский мозг, и в нынешнем состоянии ненавидел графиню так же страстно, как и музыку. За весь первый акт, терпя ради долга адские муки, он шевельнулся лишь раз — когда отодвинул свою ногу подальше от графининой. Все подсказывало ему, что скоро она захочет его коснуться — притом что ее сухопарый муж с лорнетом сидит прямо за ними. Антракт стал лишь короткой передышкой: музыка умолкла, в ложу через раскрытую дверь хлынул яркий свет, и Хорнблауэр, моргая, поднялся наконец с кресла. Он раскланялся с какими-то еще чиновниками, явившимися засвидетельствовать ему почтение, однако почти сразу пришлось сесть обратно, оркестр возобновил свое одуряющее пиликанье, занавес подняли, и начался второй акт.

И тут к музыке добавился новый звук. Хорнблауэр не мог бы точно сказать, когда впервые его услышал: возможно, в попытке наглухо заградить слух он пропустил начало перестрелки. Вынырнув из кошмара, он почувствовал в воздухе общее напряжение. Грохот тяжелой артиллерии слышался вполне отчетливо; казалось, само здание театра легонько содрогается. Хорнблауэр, не поворачивая головы, украдкой покосился на губернатора, однако Эссен с прежним вниманием следил за пируэтами мадам Николя. И все же не слышать канонады он не мог. Где-то далеко били пушки — много больших пушек, и били они часто. Первым делом Хорнблауэр подумал про свои корабли, но он знал, что они в безопасности и, если ветер за время спектакля не изменился, Буш сможет увести их от берега, даже если Ригу возьмут штурмом этой же ночью.

Публика брала пример с губернатора: тот невозмутимо смотрел балет, и все остальные храбро сделали вид, будто не слышат никаких посторонних звуков. Однако все в ложе внутренне напряглись, когда звон шпор и быстрые шаги по каменным плитам коридора возвестили о появлении ординарца. Тот нагнулся к Эссену и что-то быстро зашептал. Губернатор выслушал и лишь через минуту после того, как ординарец вышел, наклонился к Хорнблауэру.

— Французы штурмуют Даугавгриву, — объяснил он. — Им ее не взять.

Речь шла о деревне на левом берегу Двины, в треугольнике, образованном рекою и морем. Для осаждающей армии, которой нужно отрезать город от помощи с моря, это была первая и очевидная цель. Деревня стояла почти на острове: с одного фланга ее защищал Рижский залив, с тыла — река в милю шириной, с другого фланга подходам мешали болота и оборонительные валы, на строительство которых согнали окрестных крестьян. Французы, естественно, начали с атаки открытой силой, поскольку успех избавил бы их от недель утомительной подготовки, а они пока не знали, сумели ли русские укрепить деревню. С начала наступления Макдональд впервые встретил серьезный отпор — основные русские силы защищали дорогу на Москву и подступы к Смоленску. Сегодня утром Хорнблауэр осматривал укрепления перед Даугавгривой и убедился в их надежности, да и русские гренадеры в деревне выглядели браво. По всему выходило, что иначе как систематической осадой это место не взять. И все же он завидовал спокойствию Эссена.

С другой стороны, все, что можно сделать, уже сделано. Если деревня падет, значит она падет, а город ничего не потеряет, кроме одного из внешних укреплений. Если атака будет отбита, перейти в контрнаступление все равно не удастся: у Макдональда шестьдесят тысяч человек, у русских — от силы одиннадцать тысяч с половиной. Да, Макдональд должен был начать с атаки на Даугавгриву. Интересно, каким будет его следующий шаг в случае неудачи? Он может попытаться форсировать реку выше города, но для этого войску надо пройти по болотистому бездорожью, да и лодок там не сыщешь. А может на захваченных в Митаве баржах переправиться в устье, оставив Даугавгриву в тылу, и поставить русских перед выбором: атаковать французов на подступах к городу, отступить к Санкт-Петербургу или оказаться в полной осаде. Трудно угадать, что выберет Макдональд. Одно известно точно: он отправил Жюсси на рекогносцировку в устье реки и, хотя глава инженерного корпуса не вернулся, едва ли откажется от столь заманчивого способа продолжить наступление на Санкт-Петербург.

Хорнблауэр отвлекся от раздумий и, к своей радости, обнаружил, что пропустил заметную часть балета. Неизвестно, сколько он был погружен в свои мысли, но, видимо, долго. Пальба уже стихла: либо атака отбита, либо французы захватили деревню.

Тут дверь снова отворилась, и другой ординарец что-то зашептал Эссену.

— Атака отбита, — сказал тот Хорнблауэру. — Яковлев докладывает, что его люди почти не пострадали, а вся местность перед деревней усеяна мертвыми французами и немцами.

Ничего удивительного: при неудачной атаке потери всегда огромны. Макдональд рискнул, поставив на кон несколько тысяч жизней, и проиграл. И все же такой отпор не обескуражит, а только разозлит французскую армию. В любую минуту можно ждать новых атак.

Приятно было обнаружить, что Хорнблауэр, сам того не заметив, высидел целый акт. Через распахнутую дверь в ложу вновь проникал свет. Еще один антракт, еще одна возможность встать и размять ноги. Даже пустая светская болтовня на французском, окрашенном акцентами половины Европы, доставила некоторое удовольствие. К концу антракта он вполне смирился с необходимостью сесть и вытерпеть еще акт; но лишь только занавес начал подниматься, Эссен ткнул его в бок, встал и направился к выходу из ложи.

— Теперь можно поехать и посмотреть, — сказал губернатор, когда Хорнблауэр притворил за собой дверь. — Негоже было бы встать и уйти с началом пальбы. А так никто не заметит, что мы ушли.

У входа в театр ждал гусарский отряд, два конюха держали под уздцы двух оседланных лошадей, и Хорнблауэр понял, что придется ехать верхом в парадном мундире. В прежние дни это опечалило бы его гораздо сильнее, сейчас же он с удовольствием вспомнил, что у него в каюте двенадцать пар запасных шелковых чулок. Эссен залез на лошадь, Хорнблауэр последовал его примеру, и они, сопровождаемые эскортом, двинулись через залитую лунным светом площадь. Подковы звонко стучали по булыжной мостовой. Два поворота, некрутой спуск — и отряд выехал к понтонному мосту через Двину. Теперь подковы застучали глуше. За мостом дорога шла по высокой насыпи вдоль воды, по другую сторону поблескивали пруды и канавы, а между ними горели бесчисленные походные костры. Здесь Эссен остановился и велел офицеру с половиной эскорта выехать вперед.

— Не хочу, чтобы меня обстреляли свои же, — объяснил он. — Часовые на взводе, а въезжать в деревню после только что отбитой атаки опасней, чем штурмовать батарею.

Хорнблауэр выслушал эти слова, не вникая в смысл, — его мысли были поглощены другим. Он всегда был плохим наездником, а шпага, лента со звездой и треуголка еще добавляли трудностей. Он неизящно трясся в седле, обливаясь потом в ночной прохладе и судорожно поправляя то одно, то другое всякий раз, как отваживался оторвать руку от поводьев. По дороге отряд несколько раз окликали, однако мрачные пророчества Эссена не сбылись — ни один слабонервный часовой в них не выстрелил. Наконец в ответ на очередной оклик остановились в таком месте, с которого был виден купол даугавгривской церкви, черный на фоне бледного неба. Как только стих стук копыт, Хорнблауэр различил еще один звук: протяжный вой, в котором по временам прорывались дикие крики — целый хор стонов и воплей. Часовой пропустил их, отряд въехал в деревню, и стало ясно, откуда стоны: по левую руку тянулось освещенное факелами поле, где сейчас врачи занимались ранеными. Хорнблауэр мельком увидел бьющееся на столе белое тело и склоненных над ним врачей — в отблесках факелов они выглядели служителями инквизиции. По всему полю корчились и стонали раненые. А ведь это была обычная мелкая стычка — всего несколько сотен раненых с той и с другой стороны.

Они спешились перед церковью, и Эссен, ответив на салют бородатого гренадера у двери, вошел. Свечи создавали в темноте зыбкий островок света, за столом перед шипящим самоваром сидели несколько офицеров. При появлении губернатора они встали, и Эссен представил:

— Генерал Дибич[24], полковник фон Клаузевиц[25]. Коммодор сэр Горнбловер.

Дибич — поляк, Клаузевиц — прусский перебежчик, о котором Хорнблауэр слышал раньше, военный-интеллектуал, решивший, что истинный патриотизм требует воевать с Бонапартом вне зависимости от того, на какой стороне формально воюет Пруссия.

Они отрапортовали на французском: враг попытался с восходом луны овладеть деревней, был отброшен и отступил с большими потерями. Есть пленные: некоторых взяли на хуторе, отрезанном русской контратакой, других — из разных подразделений — в стычках по периметру деревни.

— Их уже допросили, сэр, — добавил Дибич. У Хорнблауэра возникло чувство, что пленным, которых допрашивает генерал Дибич, не позавидуешь.

— Они сообщили ценные сведения, сэр, — сказал Клаузевиц, доставая листок бумаги.

Каждого пленного спрашивали, из какого он батальона, сколько там людей, сколько батальонов в полку, каковы его бригада, дивизия и корпус. По этим сведениям Клаузевиц смог восстановить всю структуру французской части армии и довольно точно прикинуть ее численность.

— Численность прусской части мы уже знаем, — сказал Эссен. Наступила неловкая пауза, когда все избегали смотреть на Клаузевица, — сведения были получены от него.

— Через полчаса рассветет, — вмешался Дибич с неожиданным при его внешности тактом. — Не желаете ли подняться на колокольню и взглянуть своими глазами?

К тому времени как они поднялись по узкой лестнице на открытую галерею, небо уже заметно посветлело. Перед ними как на ладони лежала плоская болотистая местность, кое-где поблескивали пруды и канавы, речка Митава вилась через деревню у подножия церкви и впадала в Двину у самого устья. Можно было различить четкие линии брустверов и засек, поставленных русскими на левом берегу Двины, а дальше — редкие укрепления французов. Над землей плыл дым от тысячи бивачных костров.

— Полагаю, сударь, — почтительно сказал Клаузевиц, — если противник решит вести регулярную осаду, то он начнет здесь. Первая параллель пройдет там, за сосняком, сапу будут рыть вперед, к деревне, батарею поставят на перешейке, вон там. Через три недели они подведут батарею к гласису и начнут штурм.

— Возможно, — ответил Эссен.

Хорнблауэру не верилось, что наполеоновский корпус в шестьдесят тысяч человек на пути к Санкт-Петербургу станет тратить три недели на осаду, не предприняв решительную попытку вроде вчерашней ночной. Он попросил у одного из штабных офицеров подзорную трубу и принялся разглядывать лабиринт проток и болот впереди, затем обошел купол по галерее и направил трубу на Ригу с ее шпилями за рекой. Далеко, там, где река впадала в залив, различались мачты его эскадры. Крохотные суденышки, столь маленькие в сравнении со своим нынешним окружением, столь важные для истории мира.

Тревога застала Хорнблауэра на «Несравненной». Еще во сне — а может быть, в краткие пробуждения, о которых он сам не помнил, — его подсознание отметило все перемены погоды. Во всяком случае, проснувшись окончательно, он уже смутно знал, что ветер за ночь поменял направление, развернув «Несравненную» на якоре, а по палубе несколько раз принимался стучать дождь. Совершенно точно проснулся он от крика вахтенного на палубе и услышал торопливые шаги мичмана, бегущего по трапу с вестями. К тому времени как мичман замолотил в дверь, сна уже не было ни в одном глазу.

— Ракета с «Ворона», сэр!

— Очень хорошо, — ответил Хорнблауэр, спуская ноги с койки.

Браун, образцовый слуга, был уже в каюте — бог весть как он так быстро проведал, что происходит, — и вешал на палубный бимс зажженный фонарь. Он подал мундир и штаны, Хорнблауэр торопливо натянул их на ночную рубашку. Взбегая на шканцы, он столкнулся с другой спешащей фигурой.

— Дьявол тебя разорви! — рявкнула фигура голосом Буша. В следующий миг тот узнал коммодора. — Простите, сэр.

По всему кораблю заливались дудки, поднимая спящих матросов, главная палуба гудела от топота босых ног. Монтгомери, вахтенный офицер, стоял у правого борта.

— «Ворон» пустил ракету, сэр, две минуты назад. Пеленг зюйд-тень-вест.

— Ветер вест-тень-норд, — сообщил Буш, вглядываясь в слабо освещенный нактоуз.

Западный ветер и темная ненастная ночь — все, что нужно Макдональду, чтобы переправиться через устье. У него двадцать больших речных барж, в которые уместятся пять тысяч солдат и несколько пушек. Если он сумеет перевезти их на правый берег Двины, то диспозиция изменится в его пользу. С другой стороны, если он потеряет пять тысяч солдат — если они будут убиты, утонут или попадут в плен, — такой удар надолго его задержит и русские получат передышку. Укрепленные позиции в конечном счете только для этого и нужны — выгадать время. Хорнблауэр всей душой надеялся, что Коул, до того как пустить ракету, дал французам хорошенько засунуть голову в петлю.

— Пушечный огонь под ветром, сэр! — крикнули с мачты.

С палубы в темноте можно было различить лишь огненную точку далеко на западе, потом вторую.

— Слишком далеко к западу, — сказал Хорнблауэр Бушу.

— Боюсь, что так, сэр.

Там, где стреляют, стоит на якоре «Ворон» — выбор определила его маленькая осадка. Викери на «Лотосе» стережет другой берег, а «Несравненная» вынужденно остается в фарватере. Все шлюпки эскадры на веслах обходят дозором устье: тендер с трехфунтовой пушкой может считаться равным по силам речной барже, даже если у нее на борту триста солдат. Однако, судя по тому, откуда стреляют, тревогу подняли слишком рано. На западе снова блеснула вспышка; выстрела они не слышали, поскольку ветер относил звуки в другую сторону.

— Спустите мой катер, — приказал Хорнблауэр, не в силах больше терпеть неопределенность.

Шлюпка отвалила от «Несравненной», и гребцы налегли на весла, преодолевая встречный ветер. Браун в темноте рядом с Хорнблауэром чувствовал его тревожное беспокойство.

— Навались, сукины дети! — крикнул он гребцам.

Шлюпка прыгала на волнах, Браун стоял на корме, держа румпель.

— Опять пушка, сэр, — доложил он. — Прямо по курсу.

— Очень хорошо.

Последовали томительные пятнадцать минут, покуда шлюпку мотало на крутых коротких волнах, а матросы гребли как проклятые. Плеск воды за бортом и скрип весел в уключинах монотонно аккомпанировали стремительным мыслям Хорнблауэра.

— Теперь много пушек стреляет, сэр, — доложил Браун.

— Я их вижу, — сказал Хорнблауэр.

Вспышка за вспышкой разрывали темноту; ясно было, что шлюпки сгрудились вокруг одной жертвы и бьют без передышки.

— Вижу «Ворон», сэр. Править к нему?

— Нет, правь туда, где стреляют.

Впереди смутно вырисовывался силуэт шлюпа; Браун повернул руль так, чтобы пройти от него в кабельтове. Катер был на траверзе «Ворона», когда борт озарила вспышка, раздался грохот и над головой у Хорнблауэра пролетело ядро.

— Черт! — воскликнул Браун. — Они там что, ослепли?

Видимо, с «Ворона» окликнули проходящую шлюпку, и Коул, не получив ответа (ветер отнес оклик в другую сторону), распорядился открыть огонь. Довольно близко пролетело еще ядро, и кто-то в катере взвыл от досады. Безобразие, когда по тебе стреляют свои!

— Поверни к «Ворону», — приказал Хорнблауэр. — Зажги синий фальшфейер.

В любое мгновение шлюп мог дать бортовой залп и разнести катер в щепки. Хорнблауэр взял румпель. Браун, вполголоса чертыхаясь, сражался с кремнем, огнивом и трутом. Один из гребцов начал было торопить его под руку.

— Заткнись, болван! — рявкнул Хорнблауэр.

Все шло наперекосяк, и каждый в шлюпке это понимал. Браун подпалил трут, прижал к нему фитиль фальшфейера и раздул искру в огонек. Через мгновение катер и воду вокруг озарил призрачный голубой свет. Хорнблауэр встал, чтобы с «Ворона» видели его лицо и мундир. Мстительная мысль о том, чтó чувствуют сейчас на шлюпе, хоть немного, да утешала. В холодной ярости он перелез через корабельный борт. Встречал его, разумеется, сам Коул.

— Да, мистер Коул?

— Простите, что обстрелял вас, сэр, но вы не ответили на мой оклик.

— Вам не пришло в голову, что при таком ветре я не могу вас услышать?

— Пришло, сэр. Но мы знаем, что французы вышли в море. Шлюпки стреляли по ним час назад, а половина моей команды в шлюпках. Что, если бы меня взяли на абордаж триста французских солдат? Я не мог рисковать, сэр.

Бесполезно спорить с человеком, который боится собственной тени.

— Вы пустили ракету?

— Да, сэр. Я должен был подать сигнал, что баржи в море.

— Вы пустили ее, как только их заметили?

— Да, сэр. Конечно, сэр.

— Вы не подумали, что французов она тоже всполошит?

— Я думал, вы этого и хотите, сэр.

Хорнблауэр с презрением отвернулся. Коул от страха перезабывал все приказы.

— С наветра приближается шлюпка, сэр, — доложил кто-то; его белая рубаха смутно различалась в предрассветных сумерках.

Коул взволнованно бросился на бак. Когда Хорнблауэр его нагнал, тот стоял у недгедсов, вглядываясь в шлюпку.

— Эй, на шлюпке! — крикнул Коул в рупор.

— Есть! — донеслось по ветру.

Правильный ответ с шлюпки, в которой находится офицер. Это был тендер под люгерным парусом. На глазах у Хорнблауэра парус нерасторопно убрали, и шлюпка на веслах двинулась к «Ворону». Поравнявшись с носом шлюпа, тендер все так же неуклюже повернул к борту.

— Солдаты! — заорал Коул, взволнованно указывая пальцем на шлюпку. — У пушек стоять! Эй, не приближайтесь!

Хорнблауэр видел кивера и перекрещенные ранцевые ремни — надо думать, именно такие кошмары и преследовали всю ночь Коула. Из-за борта донесся спокойный английский голос:

— Отставить! Это тендер «Лотоса» с пленными.

Говорил определенно Первис. Хорнблауэр прошел на шкафут и глянул вниз. На корме сидел Первис, на веслах — британские матросы в клетчатых рубахах, но все остальное место занимали солдаты — испуганные и угрюмые. На носу тендера стояли четверо морских пехотинцев с ружьями на изготовку, чтобы пленным не вздумалось бунтовать.

— Отправляйте их на корабль, — распорядился Хорнблауэр.

Пленные перелезали через борт на палубу, где их встречали ухмыляющиеся матросы, и озирались по сторонам. Первис тоже перемахнул через борт и откозырял Хорнблауэру.

— Они вроде все немцы, сэр, не французы. Мы сняли их с баржи. Пришлось по ней долго стрелять — мы разнесли ее в куски, мы и другие шлюпки. Они идут за нами, сэр, с остальными пленными.

— Вы захватил всего одну баржу?

— Да, сэр. Остальные повернули назад, как только с «Ворона» пустили ракету. Но у нас сотни две пленных, да и убили мы никак не меньше сотни.

Захвачена одна-единственная баржа с двумя сотнями солдат, в то время как Хорнблауэр рассчитывал по меньшей мере на десяток барж и три тысячи пленных. А Первис по простоте душевной гордится своей добычей.

— Вот один из их офицеров, сэр.

Через борт устало перебирался офицер в голубом мундире.

— Кто вы, сэр? — спросил Хорнблауэр по-французски.

Тот на мгновение опешил, потом с запинкой ответил на том же языке:

— Лейтенант фон Бюлов, Пятьдесят второй пехотный полк.

— Французская пехота?

— Короля Пруссии, — твердо ответил офицер с лающим тевтонским призвуком в слове «Пруссия»; он явно оскорбился, что его приняли за француза.

Итак, Макдональд не стал отправлять французов в столь опасное предприятие. Этого и следовало ожидать: последние десять лет Бонапарт воюет все больше за счет союзников.

— Я распоряжусь, чтобы вас покормили, — сказал Хорнблауэр. — Прикажите своим солдатам, чтобы они сели вот там, у борта.

Удивительно, как при первом «ахтунг!» мокрые измученные солдаты вытянулись по струнке. Судя по виду, многие из них долго пробыли в воде, прежде чем сдаться. Хорнблауэр приказал, чтобы их покормили. Тем временем подходили еще шлюпки, и каждая выгружала свою порцию пленных. Двести пленных на тесной палубе «Ворона» являли собой занятное зрелище. Коул приказал развернуть и направить на них две погонные каронады. Обе были заряжены картечью, у каждой стоял канонир с зажженным фитилем. Матросы, по-прежнему ухмыляясь, ходили между рядами пленных, раздавая пиво и сухари.

— Гляньте, как они едят, сэр! — воскликнул Первис. — Вон тот — накинулся на сухарь, словно волк на кость. Черт побери, уже сжевал! Верно говорят, сэр, что Бони не кормит своих людей.

Французская армия обходится тем, что реквизирует в занятых деревнях. Шестидесятысячное войско Макдональда уже две недели стоит под Ригой, в малонаселенном краю. Вероятно, оно уже на голодном пайке. Каждый лишний день осады приносит огромные потери в живой силе, и, хотя Бонапарта потери не останавливают, может прийти день, когда у него не останется солдат — даже пруссаков, даже итальянцев. Тем обиднее, что не уничтожена вся дивизия. Хорнблауэр винил в провале себя: нельзя было поручать ничего ответственного истеричной старухе Коулу. Надо было самому перебраться на «Ворон». С другой стороны, правый берег, который он поручил Викери, не менее важен, и «Несравненной» следовало находиться посередине, чтобы координировать действия флангов. Допустим, он поменял бы Коула и Викери местами. Викери, конечно, не захлопнул бы мышеловку слишком рано, но вот сумел бы Коул удержать ее закрытой? Если бы правый берег Двины стерег Коул, там сейчас могли бы находиться пять тысяч пруссаков. Хорнблауэр горько жалел, что не знал точно, когда Макдональд отправит баржи. С таким же успехом он мог жалеть, что не в силах достать луну с неба.

— Мистер Коул, — сказал Хорнблауэр. — Сигнальте «Несравненной»: «Коммодор — капитану. Следую в Ригу с пленными». Затем шлюпки можно отправить к их кораблям, а вас я попрошу любезно поднять якорь.

Хорнблауэр вновь стоял на галерее, опоясывающей купол даугавгривской церкви.

— Вот то, о чем я вам говорил, сэр, — произнес Клаузевиц, указывая вперед.

За русскими укреплениями тянулась длинная бурая линия — траншея, вырытая французами за ночь. Макдональд — деятельный полководец: он приказал копать ее тогда же, когда отправил пруссаков на правый берег Двины. Тот план провалился, зато здесь достигнут значительный успех. Под покровом ненастной ночи французы значительно приблизились к русским позициям.

— Это первая параллель, сэр, в ее средней части возводится батарея. А вон там… видите, сэр?.. начали копать сапу.

Хорнблауэр вгляделся через подзорную трубу. На ближнем краю первой параллели он различил нечто, похожее на стену из связанных в пуки жердин. Русские пушки внизу били как раз в это место: там то и дело взлетала выбитая ядрами земля. Стена завершалась какой-то странной конструкцией вроде щита на колесах. На глазах у Хорнблауэра щит резко сдвинулся, так что между ним и стеной образовался узкий зазор, в котором на миг мелькнули фигуры в синих мундирах. Миг — и зазор закрыли новым пуком. Над ним замелькали лопаты: очевидно, пук внутри полый, вроде корзины, и теперь укрытые за ним люди засыпают его землей. Хорнблауэр понял, что видит классический метод подступа к позициям неприятеля с помощью туров и фашин. Большая цилиндрическая корзина — тур. Дальше, под прикрытием уже наполненных туров, французы одевают бруствер фашинами — шестифутовыми связками хвороста, — а еще дальше засыпают все вместе землей изо рва. Пока Хорнблауэр смотрел, щит сдвинулся еще на ярд, и в зазор встал новый тур: осаждающие на три фута приблизились к земляным укреплениям Даугавгривы. Нет, не совсем на ярд, меньше: сапу вели не прямо, а под углом, чтобы она не простреливалась анфиладным огнем. Вскоре она поменяет направление: неприятель будет продвигаться зигзагом, безжалостно и неотвратимо. Из всех военных операций научная осада — самая предсказуемая, если только помощь не придет извне.

— Смотрите, сэр! — внезапно сказал Клаузевиц.

За бруствером показалась длинная цепочка лошадей. С такого расстояния они походили на муравьев, но в ярком солнечном свете отчетливо различались белые штаны погонщиков. Лошади тащили пушку — судя по тому, что размером она была примерно с лошадь, большую. Пушка ползла к батарее в центре первой параллели, рядом с ней суетились мириады белых пятнышек-солдат. Высокий бруствер скрывал движение пушки от русских канониров и защищал ее от огня. Хорнблауэр знал, что, когда все пушки будут на месте, в бруствере проделают амбразуры и орудия начнут бить по деревне, подавляя огонь противника, тем временем сапу расширят до траншеи, «второй параллели», а от нее, если потребуется, проведут третью, из которой атакующие устремятся в пробитую артиллерией брешь.

— Батарею закончат к завтрашнему дню, — сказал Клаузевиц. — И гляньте — вон поставили еще тур.

Научная осада в своей неотвратимости подобна приближению змеи к парализованной птице.

— Почему ваши пушки их не остановят? — спросил Хорнблауэр.

— Как видите, они пытаются. Однако с такого расстояния нелегко попасть в одиночный тур, а уязвим только последний. К тому времени как сапа приблизится настолько, что целить станет легко, их батарея уже подавит наш огонь.

За бруствером ползла следующая пушка; первую уже устанавливали на позиции.

— А вы не можете подвести сюда корабли, сэр? — спросил Клаузевиц. — Вон там вода подходит практически к траншее. Вы своими пушками сравняли бы ее с землей.

Хорнблауэр мотнул головой: он сам подумал о том же и уже отбросил эту мысль. Глубина здесь меньше сажени, а даже бомбардирским кечам с их малой осадкой нужны девять футов под килем. Или хотя бы семь, если освободить их от всех припасов.

— Я бы это сделал, если б мог, — сказал Хорнблауэр, — но сейчас не вижу способов подвести свои пушки на расстояние выстрела.

Клаузевиц глянул на него холодно. Да, приязнь между союзниками хрупка. Утром британцы и русские были лучшими друзьями, Эссен и Клаузевиц ликовали, что Макдональду не удалось переправиться через реку. Подобно нерассуждающим младшим офицерам эскадры, они восприняли уничтожение половины прусского батальона как значительную победу, не ведая, что Хорнблауэр думал уничтожить дивизию, а Коул своей паникой сорвал эти планы. Пока все идет хорошо, между союзниками царят любовь и согласие; но едва военная удача им изменит, каждый начинает винить другого. Сейчас, когда французские апроши приближаются к Даугавгриве, он спрашивает Клаузевица, отчего их не остановят русские пушки, а Клаузевиц его — отчего бездействуют британские корабли.

Хорнблауэр начал подробно объяснять, почему тут нельзя подойти к берегу, но Клаузевиц явно счел его слова отговоркой, и Эссен, когда при расставании разговор повторился, тоже. Хорошо же британский флот доказывает, что для него нет преград! На корабль Хорнблауэр вернулся злой и раздраженный. Он ничего не сказал Бушу, вышедшему его встречать. Каюта выглядела унылой и неуютной, да еще, как назло, Буш именно сегодня объявил день стирки и починки одежды. По всей палубе звучали болтовня и смех, и Хорнблауэр знал, что даже на шканцах не сможет сосредоточиться. Целую минуту его подмывало потребовать от Буша, чтобы тот отменил приказ и занял матросов какой-нибудь тихой работой. Все бы поняли, что коммодор хочет тишины, и прониклись сознанием его значимости. Однако он прекрасно знал, что не лишит матросов законного отдыха и уж тем более — последняя мысль была особенно отвратительна — не станет раздувать свою значимость в глазах команды.

Вместо этого он вышел на кормовую галерею и, пригибаясь, чтобы не удариться головой, заходил по ней взад-вперед: двенадцать футов туда, двенадцать обратно. И впрямь обидно, что нет способа обстрелять французские апроши из корабельных пушек. Тяжелые орудия с близкого расстояния разметали бы французский бруствер. А за валом, из-за которого вывозили пушки, — французский обоз. Нескольких бомб хватит, чтобы разметать и его. Если бы только удалось провести кечи в залив, забросить бомбы за вал не составило бы труда. Однако преобладающие глубины в заливе — три-четыре фута, глубже семи дно не опускается нигде. Лучше позабыть про эту затею. Чтобы отвлечься, Хорнблауэр шагнул через перила на смежную галерею и заглянул через окно в каюту к Бушу. Тот спал, лежа на спине. Рот его был открыт, руки раскинуты по бокам, деревяшка висела в стропке на переборке. Хорнблауэр ощутил легкую досаду от того, что капитан мирно спит, в то время как его коммодора осаждают тягостные заботы. Он охотно послал бы за Бушем, чтобы того подняли, но знал, что и этого тоже не сделает. Он не умел злоупотреблять властью, даже когда хотелось.

Хорнблауэр шагнул обратно на свою половину галереи, и в этот миг, под тихое поскрипывание рулевых петель, ему пришла мысль. Он так и замер с одной ногой на весу. Потом все-таки усилием воли поставил ее на палубу, вошел в каюту и кликнул вестового.

— Мои приветствия вахтенному офицеру, и попросите его просигналить, чтобы мистер Маунд с «Гарви» явился ко мне немедленно.

Маунд вошел в каюту, молодой, исполненный ожиданий и в то же время прячущий свой пыл за деланой беззаботностью. Пока они обменивались приветствиями, Хорнблауэра осенило: Маунд копирует его манеру. Вот откуда эта нарочитая неспешность! Более чистосердечной лести нельзя было вообразить — она означала, что молодой лейтенант считает его чуть ли не героем, да что там, настоящим героем, которому стоит подражать. Мысль эта заставила Хорнблауэра сухо улыбнуться, пока он предлагал Маунду сесть, и сразу забылась, едва они перешли к делу.

— Мистер Маунд, вы знаете, как продвигаются французские осадные работы?

— Нет, сэр.

— Тогда давайте посмотрим карты. Вот тут у них прорыты траншеи, здесь стоят пушки. Основной фланг и обоз — вот за этим валом. Если бы мы могли провести кечи в залив, мы бы разбомбили и то и другое.

— Мели, сэр, — с сожалением произнес Маунд.

— Да, — ответил Хорнблауэр. Он не смог отказать себе в удовольствии выдержать эффектную паузу, перед тем как произнести ключевое слово. — Но осадку можно уменьшить камелями.

— Камелями! — воскликнул Маунд, переваривая услышанное. В следующий миг лицо его осветилось. — Клянусь Богом, сэр, вы правы!

Камели — средство уменьшить осадку корабля: наполненные балластом суда прочно принайтовливают к обоим бортам, а затем разгружают, так что они, всплывая, поднимают и сам корабль. Маунд уже продумывал детали.

— В Риге есть баржи и лихтеры, сэр. Нам их дадут, можно не сомневаться. Для балласта возьмем песок, его тут много, или зальем воду, а потом откачаем помпами. С двумя большими лихтерами я могу уменьшить осадку «Гарви» на пять футов — да хоть совсем оторвать его от воды. У лихтеров грузоподъемность — двести тонн, а осадка у порожних — меньше двух футов.

Пока Маунд говорил, Хорнблауэру вспомнилось затруднение, о котором он поначалу не подумал.

— А как вы будете держать курс? «Гарви» станет неуправляем.

— Поставлю дополнительную планку на задней кромке руля, сэр, — тут же ответил Маунд. — Если сделать ее достаточно большой, она повернет что угодно.

— «Дайте мне рычаг, и я переверну землю», — процитировал Хорнблауэр.

— В точности так, сэр. А в лихтерах выпилю отверстия для весел. Ветром сносить будет не больше, чем плот. Если прикажете, сэр, могу приступить немедленно.

Маунд говорил с жаром десятилетнего мальчишки, от его напускного спокойствия не осталось и следа.

— Я отправлю записку губернатору, — сказал Хорнблауэр. — Попрошу четыре лихтера. Даже шесть, на всякий случай. Даю вам час на составление планов. Можете брать матросов и материалы с «Несравненной» и шлюпов.

— Есть, сэр.

Надо было спешить, потому что в тот же вечер залив огласили выстрелы — не угрожающее рычание полевой артиллерии, которое они слышали раньше, но низкий рев осадных пушек: неприятель на пробу открыл огонь из установленных в траншее тяжелых орудий. На следующее утро, как раз когда Хорнблауэр вышел на шканцы, с берега донесся как будто раскат грома: первый неприятельский залп. Его эхо еще не стихло, как грянул другой, менее стройный, за ним третий, еще более разноголосый, и наконец воздух наполнился беспрестанным грохотом, от которого ухо тщетно ждало передышки. Впередсмотрящий с мачты докладывал, что от вражеской батареи по ветру плывет длинный шлейф дыма.

— Спустите мой катер, — приказал Хорнблауэр.

К «Несравненной» уже были пришвартованы чуть ли не все шлюпки эскадры, нагруженные припасами с кечей. В искристом свете зари катер запрыгал по волнам туда, где стояли на якоре кечи, каждый с двумя лихтерами по бокам. Дункан, капитан «Мотылька», обходил три сцепленных судна на ялике. Поравнявшись с катером, он откозырял Хорнблауэру:

— Доброе утро, сэр, — и тут же, возвращаясь к делу, поднял рупор. — Чересчур высоко нос! Подберите носовой канат еще на пал!

Хорнблауэр велел подвести катер к «Гарви» и, не беспокоя офицеров и команду официальными приветствиями, вспрыгнул на лихтер — практически шагнул, поскольку судно было тяжело нагружено балластом. Маунд стоял на крохотных шканцах, ногой проверяя натяжение каната, обмотанного вокруг кеча и лихтеров, по два витка на каждом, на носу и на корме. Канат пришлось позаимствовать на «Несравненной».

— Левая, продолжай! — заорал он.

На каждом лихтере стояли матросы с лопатами, по большей части сколоченными на скорую руку из чего попалось. Как только Маунд отдал приказ, с левого лихтера начали выбрасывать песок за борт. Пыльные облака поплыли к корме. Маунд вновь проверил натяжение каната.

— Правая, продолжай! — крикнул он, затем, увидев подходящего коммодора, отсалютовал.

— Доброе утро, мистер Маунд, — сказал Хорнблауэр.

— Доброе утро, сэр. Как видите, балласт приходится выбрасывать постепенно. Я так облегчил нашу старушку, что она опрокинется, только дай.

— Ясно, мистер Маунд.

— Русские очень быстро прислали лихтеры, сэр.

— Ничуть не удивлен, — ответил Хорнблауэр. — Слышите, как бьет французская батарея?

Маунд прислушался и, очевидно, впервые различил канонаду. Он так погрузился в работу, что до сих пор не замечал грохота пушек. По серому небритому лицу было ясно, что он не отдыхал с тех пор, как вчера днем Хорнблауэр изложил ему свой план. За это время с обоих кечей сняли припасы и доставили на них канаты. В темноте подошли лихтеры, и суда соединили по трое. Натяжение канатов обеспечивал шпиль.

— Извините, сэр, — сказал Маунд и побежал на бак проверить второй канат.

По мере того как сто пар рук выкидывали за борт балласт, лихтеры всплывали, поднимая кеч, канаты скрипели, и надо было следить, чтобы они постоянно оставались натянутыми. Хорнблауэр повернулся к корме глянуть, чем занята там еще одна команда матросов. За борт скинули большую, наполненную водой бочку. К ней были привязаны два троса. Они тянулись к обеим раковинам и дальше от киповых планок к импровизированным лебедкам на палубе. Травя или выбирая тросы, можно было регулировать положение бочки: когда кеч будет на ходу, она станет работать как мощный рычаг. Ей предстояло заменить руль, который уже значительно поднялся над водой.

— Такая вот самоделка, сэр, — сказал вернувшийся с бака Маунд. — Я, как говорил вам, сэр, собирался увеличить заднюю кромку руля. Идею с бочкой предложил Уилсон — я хотел бы особо его отметить, сэр. Убежден, такой руль будет гораздо действенней.

Уилсон, подняв глаза от работы, улыбнулся щербатым ртом.

— Ваше звание? — спросил Хорнблауэр.

— Помощник плотника, сэр.

— Лучший, какого я знал, сэр, — вмешался Маунд.

— Где служили?

— Сперва на старине «Великолепном» два плавания, сэр, потом одно на «Аретузе», теперь здесь.

— Я назначу вас исполняющим обязанности плотника, — сказал Хорнблауэр.

— Благодарствую, сэр, благодарствую.

Маунд легко мог приписать всю заслугу себе. То, что он так не поступил, делает ему честь. Быстро вознаграждать за хорошую работу полезно и для дисциплины, и для боевого духа команды.

— Очень хорошо, мистер Маунд. Продолжайте.

Хорнблауэр вернулся на катер и велел грести к «Мотыльку». Здесь работа продвинулась дальше: песка выбросили столько, что теперь матросам приходилось кидать его через борт на высоте своего плеча. Над водой уже показалась медная обшивка подводной части «Мотылька».

— Следите за дифферентом, мистер Дункан, — сказал Хорнблауэр. — Судно немного наклонилось влево.

— Есть, сэр.

Пришлось довольно долго травить и выбирать канаты, прежде чем «Мотылек» вновь встал на ровный киль.

— Когда закончим, осадка будет меньше двух футов, сэр! — с жаром сообщил Дункан.

— Превосходно, — ответил Хорнблауэр.

Дункан отправил на лихтеры еще матросов, чтобы те перекидывали песок от внутреннего борта к внешнему, облегчая работу тем, кто выбрасывал его за борт.

— Еще два часа — и мы выбросим весь балласт, сэр. Потом останется только выпилить порты для весел.

Он глянул на солнце, еще невысоко поднявшееся над горизонтом, и добавил:

— Будем готовы за полчаса до полудня, сэр.

— Отправьте плотников вырезать порты сейчас, — сказал Хорнблауэр, — а остальные пусть пока отдохнут и позавтракают. А после они смогут кидать песок в порты, и дело пойдет быстрее.

— Есть, сэр.

Теперь Хорнблауэр скорее готов был поверить, что работу закончат к одиннадцати тридцати. Впрочем, даже если она займет на два часа больше, светлого времени, чтоб нанести удар, будет еще вдоволь. Покуда в бортах вырезали порты для весел, он вызвал Дункана и Маунда к себе для последних указаний.

— Я буду с сигнальщиками в церкви, — закончил Хорнблауэр, — и прослежу, чтобы они действовали четко. Ну что ж, удачи.

— Спасибо, сэр! — в один голос ответили они. За радостным возбуждением их усталость была почти незаметна.

Хорнблауэр велел спустить катер и грести к деревне, где узенький дощатый причал избавил его и сигнальщиков от необходимости брести к берегу по мелкой воде. Дибич и Клаузевиц встретили их у пристани и повели к церкви. Проходя мимо земляного вала, опоясывающего деревню со стороны суши, Хорнблауэр поднял глаза и увидел, как русские солдаты — бородатые, голые по пояс из-за жары — заряжают пушки. Офицер переходил от орудия к орудию, наводя каждое на цель.

— В нашей артиллерии мало хороших канониров, — сказал Клаузевиц.

Деревня уже заметно пострадала от обстрела: в ветхих домишках зияли провалы. Когда отряд подходил к церкви, срикошетившее ядро ударило в ее стену, выбив сноп осколков, и осталось в кладке, как слива в пироге. Через мгновение Хорнблауэр обернулся на непонятный звук и увидел, что два мичмана ошалело смотрят на безголовое тело матроса, который мгновение назад шел следом за ними. Ядро, перелетевшее через бруствер, разорвало голову на мельчайшие частицы и бросило тело вперед. Сомерс в ужасе уставился на кровь и мозги, забрызгавшие его белые штаны.

— Идем, — сказал Хорнблауэр.

С галереи вокруг купола осадные работы были как на ладони. Диагональная траншея уже протянулась на половину расстояния до деревни. Русские пушки били по ее ближнему концу, так что летящая земля практически скрывала его из глаз. Однако центральный редут, защищающий вход в деревню, был в плачевном состоянии: от парапета остались только кучи земли, рядом с разбитым лафетом лежала полузасыпанная пушка, хотя вторая все так же упорно отвечала на огонь неприятеля. Все французские укрепления окутывала тонкая пелена дыма от центральной батареи, но даже сквозь него можно было разглядеть пехотную колонну, марширующую от дальнего конца траншеи.

— Солдаты в траншее сменяются в полдень, — пояснил Клаузевиц. — Где же ваши суда, сэр?

— Вот и они, — ответил Хорнблауэр.

По серебристой воде ползли фантастического вида конструкции: кечи под убранными парусами, по бокам от них — уродливые громады лихтеров. Длинные неуклюжие весла, по двенадцать с каждого борта, походили на ноги водомерки, но двигались гораздо медленнее — каждый взмах давался тяжелым усилием гребцов.

— Сомерс! Джерард! — крикнул Хорнблауэр. — Что там у вас? Принайтовьте блоки вот сюда, на карниз! Давайте поскорей, время не ждет.

Мичманы и матросы принялись оснащать на галерее сигнальную станцию. Блоки принайтовили к карнизу, через них пропустили фалы. Русские с интересом наблюдали за приготовлениями. Тем временем бомбардирские кечи медленно ползли на веслах; Хорнблауэру с галереи было хорошо видно, как их сносит ветром. Противник не обращал на странные суденышки никакого внимания: солдаты Бонапарта, покорившие всю Европу от Мадрида до Смоленска, практически не имели случая встретиться с бомбардирскими кечами. Батарея без передышки била по укреплениям, русские яростно отстреливались из-за полуразрушенных валов.

«Гарви» и «Мотылек» подползли совсем близко к берегу: Хорнблауэр в подзорную трубу различил суетящиеся на баке крошечные фигурки и понял, что они бросают якорь. Весла судорожно дергались то с одного борта, то с другого, кечи разворачивались, словно насаженные на булавку жуки. Хорнблауэр наблюдал за ними с колотящимся сердцем. Он мог вообразить, как Дункан и Маунд на шканцах отдают приказы гребцам. Кечи занимали позицию, чтобы бросить второй якорь с кормы, — тогда, травя и подтягивая якорные канаты, можно будет бомбардировать берег в пределах большой дуги. Клаузевиц и штабные офицеры в недоумении наблюдали за непонятными маневрами. Кечи бросили кормовые якоря, и крошечные фигурки навалились на шпили; суденышки еле заметно дернулись сперва в одну сторону, потом в другую: капитаны разворачивали их по ориентирам на берегу.

— На «Гарви» подняли сигнал готовности, — сказал Хорнблауэр, глядя в подзорную трубу.

Блок над головой пронзительно заскрипел, фал с подтверждающим сигналом пошел вверх. В следующий миг «Гарви» выбросил огромный клуб дыма. С такого расстояния Хорнблауэр не мог видеть летящего снаряда и нервно ждал, обводя подзорной трубой все пространство вблизи батареи, чтобы наверняка не пропустить взрыва. Однако там не происходило ровным счетом ничего. Нехотя он велел Сомерсу поднять черный шар, означавший, что они не видели, где взорвалась бомба. «Гарви» выстрелил снова. На сей раз небольшой вулкан земли и обломков взметнулся сразу за батареей.

— Перелет, сэр, — сказал Сомерс.

— Да. Сигнальте «Гарви».

К этому времени Дункан тоже поднял сигнал готовности. Следующая бомба с «Гарви» поразила самый центр батареи, и сразу же туда попала первая бомба с «Мотылька». Без промедления оба кеча начали систематически бомбардировать батарею. Бомбы падали одна за другой, так что не было мгновения, когда над французской траншеей не стоял бы фонтан из земли и дыма. Она была прямоугольная, без переломов или разделительных стенок, и теперь, когда бомбы падали сверху, там не оставалось укрытия. Первые минуты французы еще поддерживали огонь, затем бросились бежать. Внутренность траншеи походила на разворошенный муравейник. Одна из тринадцатидюймовых бомб угодила в парапет; когда дым рассеялся, виден стал огромный пролом в бруствере и за ним — сброшенная с лафета пушка. Она беспомощно застыла жерлом вверх — радостное зрелище для защитников деревни. И это было только начало. Брешь в парапете возникала одна за другой, вся траншея была изрыта бомбами. Один взрыв оказался заметно сильнее остальных: Хорнблауэр предположил, что взлетел на воздух расходный пороховой погреб — небольшой запас пороха, который держат на батарее и постоянно пополняют из основного погреба в тылу. Русские в деревне воодушевились, и теперь все орудия из-за полуразрушенного вала били по французской траншее. Одно из ядер ударило в торчащую стоймя пушку и сбило ее на землю.

— Сигнальте: «Прекратить огонь», — распорядился Хорнблауэр.

Тринадцатидюймовые бомбы в Балтике достать нелегко, так что глупо тратить их на цель, которая надолго выведена из строя. А тем временем, как он и ожидал, французы начали готовить контрудар. На дальний склон въехала полевая батарея: шесть пушек, крошечных на таком расстоянии, мотались и подпрыгивали на передках. Лето еще не просушило местность, и орудия, по ось в раскисшей грязи, продвигались медленно.

— Сигнальте: «сменить цель», — приказал Хорнблауэр.

С галереи нельзя было наблюдать, как кечи бьют по новой цели: бомбы падали за высоким земляным валом. Причинят ли они заметное разрушение — вопрос случая, однако Хорнблауэр предполагал, что склады и транспорт шестидесятитысячной армии, ведущей регулярную осаду, занимают немалую площадь и притом довольно скучены, так сбросить туда несколько бомб будет небесполезно. Первая полевая батарея уже доползла до берега, орудия распределили через равные геометрические интервалы, и лошади разворачивали их жерлами к морю.

— «Гарви» сигналит о смене цели, сэр, — доложил Джерард.

— Очень хорошо.

«Гарви» теперь стрелял по береговой батарее; ему потребовалось некоторое время, чтобы пристреляться, а далеко отстоящие одна от другой пушки — плохая цель для мортир, даже притом что корректировать огонь можно было непосредственно с палубы. На фланге первой батареи сейчас устанавливали вторую пушку, а чуть дальше и третью. Бомба с «Гарви» взорвалась совсем рядом с пушкой, вероятно убив весь расчет, но по какой-то случайности не задев самого орудия. Другие пушки открыли огонь, из их жерл лениво пополз дымок. Незачем было подвергать кечи обстрелу с берега: у Макдональда двести полевых орудий, а бомбардирских кеча всего два.

— Сигнальте: «Прекратить операцию», — приказал Хорнблауэр и почти сразу подумал, что распоряжение следовало отдать раньше.

Казалось, прошли века, прежде чем бомбардирские кечи подняли якоря. В подзорную трубу было видно, как у бортов взлетают фонтаны от ядер. Наконец длинные весла вошли в воду и развернули суда, мачты расцвели белыми парусами, и обе нелепые конструкции почти боком — так сильно сносил их ветер — двинулись прочь от берега. Хорнблауэр с облегчением повернулся к губернатору, который все это время терпеливо наблюдал за операцией в большую подзорную трубу. Подставкой для трубы служило плечо ординарца — тот ни разу не шелохнулся, хотя спина у него, вероятно, разламывалась от боли.

— Превосходно, сэр, — сказал губернатор. — Благодарю вас, сэр, от имени царя. Россия вам признательна, сэр, и город Рига тоже.

— Спасибо, ваше превосходительство, — ответил Хорнблауэр.

Дибич и Клаузевиц непременно хотели обсудить операцию, и пришлось их выслушать. Хорнблауэр отпустил мичманов и сигнальщиков, искренне надеясь, что Сомерс верно понял его напутственный взгляд и проследит, чтобы матросы не накачались латышской водкой. Затем вернулся к разговору, который постоянно прерывали ординарцы с известиями и короткие приказы на языках, ему непонятных. Однако результаты этих приказов вскоре стали заметны: через деревню промаршировали два пехотных полка с примкнутыми штыками, выбрались на вал и с дикими криками высыпали на гласис. Батарея, которая должна была бы изрешетить их картечью, молчала. Солдаты, не встретив никакого сопротивления, добежали до апроша и принялись растаскивать туры и мешки с песком, составлявшие парапет. К тому времени как появилась французская пехота, дело было почти сделано, да она и не смогла бы продвинуться вперед под огнем русской полевой батареи. За час траншею засыпали, саперный инструмент забрали, запасные туры свалили в кучу и подожгли.

— Благодаря вам, сэр, — сказал Клаузевиц, — осада продлится лишних четыре дня.

Четыре дня; а у французов в запасе все время до конца года. И он, и русские должны сделать все возможное, чтобы сдержать Макдональда, насколько удастся. Немного удручает, что они обороняют деревушку, в то время как Бонапарт неудержимо подступает к сердцу России. И все же игру надо доигрывать до конца. Прощаясь с русскими, Хорнблауэр чувствовал усталость и недовольство. Мысль об успехе — успехе, благодаря которому французы возьмут Даугавгриву на четыре дня позже, — не радовала нисколько. Под свист боцманских дудок он поднялся на палубу «Несравненной». Буш, первый лейтенант и вахтенный офицер встретили его на шканцах.

— Добрый вечер, мистер Буш. Будьте любезны просигналить мистеру Маунду и мистеру Дункану, чтобы они немедленно явились ко мне.

— Да, сэр. — Буш на секунду умолк, однако не повернулся, чтобы отдать приказ сигнальному офицеру. — Да, сэр. Маунд убит.

— Что вы сказали?

— Его разорвало ядром, сэр. Один из последних выстрелов с берега.

Буш старался сохранить обычное выражение, но видно было, как он огорчен. А ведь Буш не привязался к Маунду, как Хорнблауэр. И в тот же миг на Хорнблауэра нахлынула волна сомнений и сожалений, которыми ему предстояло терзаться еще долго. Если бы только он раньше приказал кечам отойти! Зачем было рисковать человеческой жизнью после того, как полевые батареи начали ответный огонь? Маунд был лучшим молодым офицером из всех, кем ему выпало счастье командовать. Англия понесла тяжелую потерю, и он тоже. Однако чувство личной утраты было еще сильнее, а мысль о бесповоротности смерти давила свинцом. Волна еще не достигла своего пика, когда Буш заговорил снова:

— Просигналить Дункану и первому лейтенанту «Гарви», сэр?

— Да, пожалуйста, капитан Буш.

Хорнблауэр писал губернатору письмо по-французски — крайне утомительное занятие. Иногда ему не хватало слов, иногда грамматики, чтобы выразить желаемое, и тогда фразу приходилось начинать заново.

Только что прибывшие из Англии депеши, пытался сказать он, сообщают, что армия его величества короля Великобритании и Ирландии 14-го числа прошлого месяца одержала выдающуюся победу под Саламанкой в Испании. Маршал Мармон, герцог Рагузский, ранен, взято примерно десять тысяч пленных. Британский генерал маркиз Уэлсли, согласно полученным сведениям, идет на Мадрид, и нет сомнений, что город вскорости будет взят. Последствия этой битвы трудно переоценить.

Хорнблауэр чертыхнулся себе под нос. Не его дело советовать губернатору, как поступить с известиями. Однако то, что одна из армий Бонапарта наголову разбита в крупном сражении войском такой же численности, чрезвычайно важно. На месте губернатора он устроил бы салют, выпустил прокламации, вообще сделал бы все, чтобы поддержать дух солдат и мирного населения Риги. Еще более эти известия важны для основной части русской армии, которая сейчас готовится дать решающее сражение на подступах к Москве.

Он подписал записку, запечатал, кликнул Брауна и велел немедленно отправить ее на берег. На столе, рядом с только что полученными депешами, лежала стопка писем от Барбары. Пятнадцать штук — она писала ему каждую неделю, письма скапливались в Адмиралтействе, и сегодня «Мотылек» доставил их все разом. Хорнблауэр распечатал только последнее — убедиться, что дома все хорошо. Теперь он взял его и перечитал еще раз.

Хорнблауэр перевернул страницу: и впрямь, там был дрожащий крестик, нарисованный Ричардом под изящным росчерком мачехи, и отпечатки измазанных чернилами пальцев. Ему отчаянно захотелось увидеть сына, чумазого, со счастливой детской сосредоточенностью копающего лопаткой под кустами. Над крестиком были последние строчки Барбары:

Хорнблауэр твердо решил, что не позволит себе расчувствоваться; он безжалостно давил всякий отклик, который рождало в сердце это письмо. Итак, теперь у него два шурина-маркиза, один из них — генерал армии, а он сам — всего лишь кавалер ордена Бани и при теперешних темпах даже контр-адмиралом станет в лучшем случае лет через восемь — если, конечно, до тех пор не погибнет и не попадет под трибунал. Он взял депешу, которую вскрыл первой, и перечитал абзац — свое руководство на ближайшее время.

Другими словами, подумал Хорнблауэр, Ригу следует оборонять до последнего человека — и корабля, а если лорды адмиралтейства решат, что он сделал не все возможное, его расстреляют. Он крикнул, чтобы спускали катер, запер письменный стол, взял шляпу и, после секундного колебания, пистолеты. Через пять минут катер уже вез его к Даугавгриве.

В деревне не осталось ни одной целой постройки за исключением церкви, все остальное уничтожил недавний пожар и ядра, рикошетом отлетавшие от валов. Убитых было так много, а закапывали их так неглубоко, что в воздухе стоял трупный запах. Для безопасного передвижения по деревне подвалы разрушенных домов соединили траншеями; по ним Хорнблауэр и добрался до церкви. Вид с галереи открывался зловещий. Осаждающие закончили вторую параллель менее чем в двухстах ярдах от оборонительных укреплений, и апроши неумолимо приближались ко рву. Французская батарея била без передышки, с русской стороны отвечали редким огнем: слишком много канониров погибло, слишком много пушек вышло из строя, а при недостатке людей и орудий разумнее было поберечь их для отражения штурма. На берегу со стороны осаждающих надежно укрепленная батарея щетинилась пушками в направлении того места, где несколько дней назад стояли на якоре кечи. Не было ни малейшего шанса повторить операцию, которая позволила продлить осаду на четыре дня ценою гибели Маунда.

Покуда Хорнблауэр в подзорную трубу изучал диспозицию, Клаузевиц сухо ее комментировал. Для доктринера осада — род интеллектуального упражнения. Можно математически просчитать скорость приближения апрошей и разрушительное действие батарей, предсказать каждый удар и контрудар, с точностью до часа определить время штурма. Теперь, когда русские не могли больше бить по головной части сапы, пришел черед вылазки.

— Но если французы знают, что сейчас должна произойти вылазка, они успеют подготовиться?

— Да, — отвечал Клаузевиц без всякого выражения в холодных серых глазах.

— Не лучше ли застать их врасплох?

— Лучше. Но во время осады это невозможно.

— Мы застигли их врасплох бомбардировкой с моря.

— Да, но теперь… — Клаузевиц указал на прибрежную батарею.

— И все же… — начал было Хорнблауэр, но тут же себя оборвал.

Незачем критиковать, если сам не можешь предложить что-нибудь дельное. Он в поисках вдохновения еще раз оглядел французские апроши. Внизу грохотали пушки. Пушки грохотали и выше по течению: французы штурмовали пригороды на противоположном берегу от Риги. Макдональд сжал добычу зубами, как бульдог, и вырваться из его хватки будет нелегко, тем более что силы осажденных на исходе, а обороняться надо сразу на двух направлениях. На снабжение его армии брошены все ресурсы Пруссии, и он уже доказал, что не отступит от Риги, пусть даже в его тылу восстали литовские и латышские крестьяне и вся страна охвачена партизанской войной.

— Река приносит трупы, — заметил Клаузевиц. У него были крупные белые зубы, которые он показывал по малейшему поводу.

Хорнблауэр взглянул на него, не понимая.

— После сражения двухнедельной давности, — пояснил Клаузевиц. — Под Витебском и Смоленском в двухстах милях к югу от нас. По большей части это русские. Но есть и французы, и баварцы, и вестфальцы, а также итальянцы. Много итальянцев. Должно быть, сражение было крупное.

— Очень интересно, — сказал Хорнблауэр, еще раз оглядывая траншеи.

В центре второй параллели поставили новую батарею: она остановит любую фронтальную атаку. Не в человеческих силах пробежать двести ярдов по открытому гласису, а потом штурмовать ров и парапет. Фланги тоже были надежно защищены: с одной стороны — рекой, с другой — заливом. Залив! Французские батареи не дадут кечам приблизиться к берегу при свете дня, но они не помешают высадить десант под покровом ночи. Тогда на заре траншеи можно будет атаковать с фланга. Хорнблауэр поделился мыслью с Клаузевицем, и тот сразу ее одобрил. Армейские офицеры, составляя планы, обычно забывают про море, но Клаузевиц, даром что пруссак, обладал довольно гибким умом и сразу увидел все преимущества такого плана.

Время терять было нельзя: не сегодня завтра французы будут штурмовать Даугавгриву. Требовалось составить расписание, согласовать сигналы, выделить солдат для десанта и отправить их туда, откуда речные баржи с британской командой доставят их к месту высадки. Хорнблауэру предстояло назначить на баржи матросов и офицеров, отдать приказы и убедиться, что они поняты. Дункана, Первиса и Карлина надо было вызвать в деревню и показать им сверху французские траншеи. В ожидании, пока они прибудут в Даугавгриву, Хорнблауэр нервно расхаживал кругами по галерее. Трех ординарцев отправили во весь опор скакать в Ригу; они вернулись с тремя русскими полковниками, чьи полки откомандировали в десант. Хорнблауэр объяснил им все по-французски, потом своим офицерам по-английски. Затем пришлось переводить вопросы. Несколько русских субалтерн-офицеров, сидя на корточках с планшетами, записали приказы, которые продиктовал Клаузевиц. В самый разгар подготовки из Риги прискакал Эссен; он еще раньше устно одобрил план и сейчас, увидев, как далеко продвинулось дело, разумно не стал вмешиваться в детали. Все разговоры происходили на фоне нестихающей канонады, русские валы все так же крошились под градом ядер, апроши все так же неумолимо продвигались вперед.

Хорнблауэр изложил свою мысль Клаузевицу в первой половине дня; было уже восемь, когда он на катере прибыл в устье Двины, чтобы осмотреть баржи и пронаблюдать, как в них грузятся русские гренадеры.

— Вы поняли ваши приказы, мистер Дункан? — спросил Хорнблауэр.

— Да, сэр.

— Сколько на ваших часах? Поставьте их по моим.

— Есть, сэр.

— Мистер Монтгомери, мистер Первис. Помните, что высадиться должны все разом. Не с интервалами в полчаса. Убедитесь, что солдаты знают, в какую сторону должны наступать.

— Есть, сэр.

— В таком случае удачи.

— Спасибо, сэр.

К тому времени как Хорнблауэр вновь выбрался на шаткую пристань в Даугавгриве, было уже совсем темно — темно и зябко. Лето перевалило через середину, близилась осень. По траншеям до церкви пришлось добираться ощупью и ощупью же искать вход на лестницу. Ноги гудели так, что темные ступени казались нескончаемыми. Он почти не присел с утра и ничего не ел, голова кружилась от голода и усталости. Клаузевиц был на прежнем посту, на галерее, под звездами, пронзительно яркими после кромешного мрака лестницы.

— Французы сегодня необычно активны, — сказал Клаузевиц вместо приветствия. — После заката они сменили солдат в траншеях.

Французские траншеи внезапно озарились оранжевыми вспышками, и до церкви долетел грохот залпа.

— Они иногда стреляют по рву картечью, чтобы помешать нашим восстановить укрепления, — объяснил Клаузевиц. — Так бывает каждый вечер, но скоро они перестают видеть цель.

Если осадная война — такое механическое искусство, если каждый шаг очевиден и предсказуем, всегда есть вероятность, что оригинально мыслящий полководец нарушит правила. Если через два дня апроши и брешь будут окончательно готовы для штурма — что мешает начать его чуть раньше и застать осажденных врасплох? Хорнблауэр поделился этой мыслью с Клаузевицем.

— Такое всегда возможно, — веско произнес тот. — Но сегодня из-за готовящейся вылазки оборона наших валов усилена.

Хорнблауэр на ощупь отыскал в темноте солому — ее натаскали на галерею, чтобы сделать передовой штаб чуть более пригодным для жизни. Ноги уже дрожали от усталости, так что он блаженно сел, а когда еще и теплее закутался в плащ, то понял, что хочет одного — спать. Хорнблауэр вытянулся на хрусткой соломе, затем приподнялся на локте и подтащил под голову еще пук, вместо подушки.

— Я немного отдохну, — сказал он, откинулся на солому и закрыл глаза.

В его желании уснуть было что-то больше простой усталости. Во сне он мог вырваться из этой осады с ее вонью, опасностями и разочарованиями, мог сбросить с себя ответственность, не слушать бесконечных известий о неуклонном продвижении Бонапарта к сердцу России, не мучиться сознанием того, что ведет безнадежную войну с противником, который, благодаря своей колоссальной мощи, рано или поздно возьмет верх. Уснуть — значит впасть в забытье: беспамятство, нечувствие, блаженное забвение лотофагов. Сейчас Хорнблауэр мечтал провалиться в сон, как другой мечтает упасть в объятия возлюбленной. Несмотря на все тревоги и напряжение прошедших недель, а может быть — в силу своей противоречивой натуры, даже благодаря им, он был сейчас совершенно спокоен. Он устроился на соломе, и яркие кошмары, в которых прошла ночь, были лучше (каким-то образом Хорнблауэр понимал это даже во сне) тех мыслей, что обуревали бы его, останься он бодрствовать.

Он проснулся оттого, что Клаузевиц тронул его за плечо, и усилием воли собрал себя, как собирают разрезанную картинку, в человека, который помогает держать оборону Риги.

— Час до рассвета, — сказал Клаузевиц. Его смутный силуэт с трудом угадывался в предутренней мгле.

Хорнблауэр сел; он замерз под плащом, и теперь все тело было как деревянное. Он глянул через парапет галереи, но в темноте ничего было не разобрать. Другая тень возникла рядом и вложила ему в руку что-то обжигающе горячее — стакан с чаем. Хорнблауэр с благодарностью отхлебнул, чувствуя, как внутри разливается тепло. Издалека донесся одиночный ружейный выстрел, Клаузевиц начал что-то объяснять, но его прервал яростный треск — где-то на ничейной земле между траншеями завязалась перестрелка. Темноту усеяли вспышки.

— Может, патрулю что-то померещилось, — сказал Клаузевиц.

Однако перестрелка не стихала. Даже напротив — она становилась ожесточеннее. Копье огня было нацелено на бесформенную массу вспышек, — видимо, колонна надвигалась на линию. Вспышки возникали и гасли, слышалась беспорядочная стрельба. Вскоре к ружьям присоединились пушки, и сразу атакующие и обороняющиеся принялись бросать с парапетов светящиеся ядра, снаряженные бенгальским порошком, чтобы осветить противника. Над заливом встала извилистая полоса желтого огня, взмыла к небу и рассыпалась алыми звездами.

— Слава богу! — вырвалось у Хорнблауэра. Впрочем, он сказал это тихо, чтобы не слышали другие.

Десант высадился чуть раньше назначенного времени, и кто-то — англичанин или русский — решил атаковать французский фланг сразу, как началась перестрелка. Клаузевиц что-то сказал адъютанту, и тот бегом припустил по ступеням. Почти в то же мгновение по лестнице взлетел вестовой и заговорил так быстро, что Клаузевиц, плохо понимавший по-русски, велел повторить то же самое медленнее. Затем повернулся к Хорнблауэру:

— Враг наступает крупными силами, видимо, с намерением захватить деревню внезапной атакой. Если бы ему это удалось, он бы сэкономил два дня.

Внизу разгоралась новая схватка: десант встретил наконец сопротивление, и невидимая местность вдоль берега зажглась огоньками ружейных вспышек. Шел ожесточенный бой, в котором смешались атака, контратака и атака на фланг. Ночь потихоньку светлела, и теперь Хорнблауэр мог различить Клаузевица — небритого, с соломинками на мундире, так не вязавшимися с его всегдашней подтянутостью. Однако внизу по-прежнему не было видно ничего, кроме плывущего в полумраке дыма. Хорнблауэру вспомнился кэмпбелловский «Гогенлинден»[26] — строки, где «утреннего солнца луч сернистых не пронзает туч». Треск ружейного огня и грохот канонады говорили о яростной баталии. Один раз Хорнблауэр различил многоголосый рев, и тут же в ответ грянули пронзительные вопли. Видимо, атака схлестнулась с контратакой. Понемногу светало, и на галерее начали появляться вестовые.

— Шевцов взял береговую батарею! — ликующе воскликнул Клаузевиц.

Генерал Шевцов командовал десантом. Раз он взял батарею, морской путь к отступлению свободен, а раз его посыльный добрался до церкви в Даугавгриве, значит русские захватили французский фланг. Стрельба понемногу стихала, хотя пороховой дым по-прежнему мешался с утренним осенним туманом и ничего разглядеть было нельзя.

— Кладов в апрошах, — продолжал Клаузевиц. — Его люди ломают парапеты.

Перестрелка снова усилилась, но теперь рассвело настолько, что Хорнблауэр не видел вспышек. Внизу явно шла схватка не на жизнь, а на смерть. Они так напряженно вглядывались, пытаясь различить что-нибудь в серой дымке, что почти не обратили внимания на прибывшего военного губернатора.

Эссен задал несколько быстрых вопросов Клаузевицу, затем повернулся к Хорнблауэру:

— Я прибыл бы час назад, если бы меня не задержали депеши.

Массивное лицо Эссена было мрачно; он взял Хорнблауэра под руку и отвел туда, где их не могли слышать младшие офицеры.

— Дурные известия? — спросил Хорнблауэр.

— Да. Хуже некуда. Мы разбиты в крупном сражении под Москвой, и Бонапарт в городе.

Известие и впрямь было хуже некуда. Хорнблауэр предвидел время, когда это сражение встанет в ряд с Маренго, Аустерлицем и Йеной — победами, сокрушавшими целые народы, а вступление в Москву — в ряд с захватом Берлина и Вены. Неделя-другая, и Россия запросит мира — если уже не просит. Англия останется одна против всего мира. Неужели ничто на земле не устоит перед силой и гением Бонапарта? Даже британский флот? Хорнблауэр заставил себя принять известие совершенно бесстрастно, не выдав лицом своего отчаяния.

— Мы все равно будем сражаться, — сказал он.

— Да, — ответил Эссен. — Мои солдаты будут стоять до конца. И мои офицеры тоже.

Он почти с ухмылкой кивнул в сторону Клаузевица — вот кому деваться некуда, ведь если его возьмут в плен, то повесят как перебежчика. Хорнблауэр вспомнил слова Уэлсли, что эскадре, возможно, придется вывозить русский двор. Его корабли будут переполнены людьми, бегущими из последней континентальной державы, посмевшей дать отпор Бонапарту.

Мгла редела, кое-где проглядывало поле сражения. Хорнблауэр и Эссен вернулись к насущным задачам, словно спасаясь от мыслей о будущем.

— Ха! — сказал Эссен, показывая рукой.

Некоторые апроши были видны уже целиком, и в их парапетах зияли провалы.

— Кладов исполнил приказы, сэр, — сказал Клаузевиц.

Пока проломы не заделают, один за другим, начиная с ближайшего к первой параллели, никто не доберется до головной части сапы, и уж тем более там не смогут пройти крупные силы. Еще два дня выиграны, решил про себя Хорнблауэр, на глаз оценивая разрушения, — за эти недели он сделался знатоком осадной войны. Арьергарды, прикрывающие отступление войск, все еще вели беглый огонь. Эссен положил огромную подзорную трубу на плечо адъютанта и направил на поле сражения. Хорнблауэр смотрел в собственную трубу: баржи, доставившие солдат, лежали брошенные на берегу, шлюпки с британской командой уже отошли на безопасное расстояние. Внезапно губернатор схватил его за плечо и развернул.

— Смотрите, коммодор! — воскликнул Эссен.

Хорнблауэр поднял подзорную трубу и сразу увидел то, что хотел показать ему Эссен. Разрозненные французские пехотинцы бежали через ничейную землю к своим траншеям и — Хорнблауэр видел своими глазами — на бегу добивали штыками раненых русских. Возможно, этого и следовало ожидать после долгой и кровавой осады. Ожесточение должно было вырасти многократно, особенно среди солдат Бонапарта, с юности живущих грабежом и не ведающих иных мировых судей, кроме ружья и штыка. Эссен побелел от гнева; Хорнблауэр пытался разделить его чувства и не мог. Такого рода жестокость — естественное следствие войны. Он готов был и впредь убивать матросов и солдат Бонапарта, но не льстился мыслью, будто вершит праведный суд, убивая одних людей за то, что другие убили его раненых союзников.

В траншеях, ведущих к церкви, оперировали раненых — тех, кому посчастливилось доползти до своих, — и Хорнблауэр подумал, что счастливцы скорее те, кого закололи на ничейной земле. Он шел, протискиваясь мимо закопченных от дыма усталых русских солдат, которые говорили с шумной несдержанностью людей, только что одержавших трудную победу.

Среди прочей почты из Англии были толстые пачки памфлетов на французском и немецком, даже немного на датском и на голландском. Они призывали солдат Бонапарта дезертировать (не разом, конечно, а поодиночке), рассказывали, что Англия встретит каждого с распростертыми объятиями, опровергали измышления Бонапарта, будто англичане держат пленных в плавучих тюрьмах, а вражеских дезертиров насильно вербуют на военную службу, обещали легкую жизнь и почетную возможность (только для тех, кто сам пожелает бороться против тирана) вступить в британскую армию. Французские памфлеты определенно были написаны хорошо, остальные, надо полагать, тоже, — возможно, их сочинил Каннинг или тот малый — как там его? — Хукхем Фрир.

В сопроводительном письме, предписывающем Хорнблауэру любыми путями передать эти памфлеты в армию Бонапарта, имелось занятное приложение: письмо Бонапарта Мармону, перехваченное, надо думать, где-то в Испании. Император гневно негодовал на это новое свидетельство лживости и наглости англичан. Видимо, он прочел некоторые памфлеты, и они задели его за живое. Судя по выражениям, попытка сманить его людей привела Бонапарта в бешенство. Если степень императорской злости может служить мерилом действенности, такой метод ведения войны должен быть очень результативным. Обычно сытые пруссаки под командованием Макдональда уже давно на голодном пайке, а в разоренной Лифляндии провианта взять неоткуда; обещание сытой жизни вкупе с призывом к патриотизму вполне может вызвать массовое дезертирство. Хорнблауэр мысленно начал составлять письмо к губернатору: тот мог бы отправить во французский лагерь торговцев и поручить им раздачу памфлетов. Здесь солдаты испытывают настоящие тяготы и удручены длительным неуспехом, так что призыв дезертировать скорее подействует на них, чем на основную часть армии в сердце России: Хорнблауэр был не склонен верить трескучим русским бюллетеням о якобы сгоревшей Москве и громким публичным заявлениям Александра, будто тот не сложит оружия, покуда на Русской земле остается хоть один французский солдат. Скорее всего, боевой дух французских войск по-прежнему высок, а сила Бонапарта по-прежнему велика, так что он сможет добиться мира штыком, направленным из российской столицы, как бы ни пострадала Москва, — даже если бюллетени не лгут и она действительно сгорела дотла.

Кто-то постучал в дверь.

— Войдите! — взревел Хорнблауэр, злясь, что его опять отвлекают. Он надеялся за сегодняшний день разделаться со скопившейся бумажной работой.

— Письмо с берега, сэр, — доложил вахтенный мичман.

Это была короткая записка от губернатора. Вся ее содержательная часть уложилась в одну фразу:

Хорнблауэр вздохнул; рапорт в Лондон, похоже, не удастся закончить никогда, но и отказаться от губернаторского приглашения невозможно.

— Спустить мой катер! — приказал он мичману и запер стол.

Бог весть кто эти «новоприбывшие». Как же эти русские любят разводить таинственность на пустом месте! Скорее всего, он напрасно потратит время; с другой стороны, прежде чем отправлять депеши в Англию, лучше выяснить, что же такое произошло. Покуда шлюпка плясала на волнах, Хорнблауэр разглядывал осадные работы. Батарея все так же била по русским укреплениям — грохот сделался настолько привычен, что Хорнблауэр не замечал его, пока специально не обратит внимания, — и над низким берегом по-прежнему плыл шлейф дыма.

Затем катер вошел в устье реки. Разрушенная деревня скрылась из глаз, виден был только купол даугавгривской церкви, на галерее которой он так часто стоял. Рига приближалась. Они вынуждены были идти вдоль берега, где стремительное течение Двины чуть слабее. Вот наконец катер подошел к ступеням каменной набережной, и гребцы убрали весла. Наверху ждал губернатор со штабными офицерами и стояла лошадь для Хорнблауэра.

— Ехать близко, — сказал Эссен. — Думаю, вы не пожалеете о потраченном времени.

Хорнблауэр влез на лошадь, кивком поблагодарил грума, державшего ее под уздцы, и кавалькада загрохотала по гулким улочкам. В восточной части стены для них открыли потерну (на этот берег Двины враг еще не пробился), и всадники въехали на подъемный мост через ров. На гласисе за рвом лежали и сидели солдаты, множество солдат; при виде кавалькады они вскочили, построились в колонны и под звуки горнов взяли на караул. Полковые знамена трепетали на ветерке. Эссен натянул поводья и отсалютовал.

— И как они вам, сэр? — со смешком полюбопытствовал он.

Солдаты были оборваны — в прорехи синих и грязно-серых мундиров проглядывало голое тело. Не солдаты, а сборище босяков; всякое войско, побывавшее в тяжелых боях, будет оборванным, но в этой расхлябанности угадывалось что-то нарочитое. Эссен все так же посмеивался, и Хорнблауэр вгляделся внимательнее, силясь понять, что его так насмешило. Губернатор не стал бы показывать гостю просто оборванных солдат — за последние три месяца Хорнблауэр насмотрелся их на всю жизнь. Солдат было несколько тысяч — сильная бригада или слабая дивизия. Он глянул на знамена, чтобы прикинуть число полков, и от изумления чуть не свалился с лошади. Флаги были красно-желтые, национальных цветов Испании. Как только Хорнблауэр это понял, до него дошло, что лохмотья на солдатах — остатки сине-белых бурбонских мундиров, которые он так возненавидел за время феррольского плена. Более того, на левом фланге развевался одинокий сине-белый португальский штандарт, за которым выстроился один-единственный батальон грязных оборванцев.

— Я так и полагал, что вы удивитесь, сударь, — сказал Эссен все с тем же смешком.

— Кто они? — спросил Хорнблауэр.

— Добровольные союзники Бонапарта, — произнес губернатор с ироническим нажимом на первом слове. — Они были в войске Сен-Сира под Полоцком, потом в один прекрасный день оказались у самой линии аванпостов и пробились вниз по реке к нам. Я познакомлю вас с их генералом.

Он пустил коня в легкий галоп, и они подъехали к оборванному офицеру на тощей белой лошади. Штабные офицеры восседали на еще более жалких клячах.

— Честь имею представить, — церемонно произнес Эссен. — Его превосходительство граф де Лос-Альтос — его превосходительство коммодор Горацио Хорнблауэр.

Граф отсалютовал. Хорнблауэру потребовалось несколько секунд, чтобы заставить себя думать по-испански, — последний раз он говорил на этом языке два года назад, во время неудачной атаки на Росас.

— Чрезвычайно польщен знакомством с вашим превосходительством.

При звуках родного языка лицо графа вспыхнуло радостным изумлением, и он заговорил быстро:

— Вы — английский адмирал, сеньор?

Хорнблауэр счел, что сейчас не время объяснять разницу между адмиралом и коммодором, поэтому просто кивнул.

— Я просил отправить моих людей и португальцев в Испанию, дабы мы могли сражаться против Бонапарта на родной земле. Мне ответили, что, поскольку это возможно только морем, необходимо ваше согласие. Вы ведь его дадите?

Просьба была не пустячная. Пять тысяч человек по четыре регистровых тонны[27] на каждого — двадцать тысяч тонн. Целый конвой. Трудновато будет выпросить у правительства столько транспортов — судов всегда не хватает. А что почувствует рижский гарнизон, когда увидит, что пополнение из пяти тысяч опытных бойцов, упавшее, можно сказать, с неба, исчезает за горизонтом? С другой стороны, Россия еще вполне может заключить мир с Бонапартом, и тогда чем быстрее испанцы окажутся вне досягаемости обеих держав, тем лучше. Пять тысяч солдат на Пиренейском полуострове, где испанцы будут сражаться лучше всего, — значительная сила; для континентальной войны миллионов они — капля в море. Однако в первую очередь думать надо о моральном воздействии. Что будет, если баварцы, пруссаки, итальянцы и австрияки узнают, что их товарищи по несчастью не просто пробились к союзникам — их еще приняли как братьев и при первой возможности отправили на родину? Возможно, настроения среди тех, кто сражается на французской стороне не по своей воле, сильно переменятся, особенно если русские не изменят своей решимости воевать и зимой. Не исключено, что империя Бонапарта начнет рассыпаться именно сейчас.

— Я буду счастлив отправить вас и ваших людей в Испанию, как только сумею, — сказал он. — Сегодня же отдам приказ готовить транспорты.

Граф рассыпался в благодарностях, но Хорнблауэр еще не закончил говорить.

— Взамен я попрошу об одном, — сказал он.

— О чем, сударь?

Вся горькая подозрительность — следствие долгих лет международного двурушничества, лжи, угроз и предательства, от жалких интриг Годоя до железной хватки Бонапарта, — разом проступила на лице графа.

— О вашей подписи под воззванием. Я постараюсь распространить среди других вынужденных союзников Бонапарта известие о том, что вы перешли на правую сторону, и просил бы вас его засвидетельствовать.

Граф метнул в Хорнблауэра еще один испытующий взгляд и сказал:

— Я подпишу.

Немедленное согласие было лестным комплиментом и самому Хорнблауэру, и репутации британского флота.

— В таком случае остается только составить прокламацию и собрать транспорты для вашего войска, — сказал Хорнблауэр.

Во время всего разговора Эссен нетерпеливо ерзал в седле — он явно не понимал ни слова по-испански, — и Хорнблауэр, которому в последние месяцы приходилось вот так же слушать бесконечные разговоры на русском и на немецком, почувствовал себя хоть немного отмщенным.

— Он рассказал вам про условия в армии Бонапарта? — спросил Эссен. — Про болезни и голод?

— Еще нет, — ответил Хорнблауэр.

В ответ на лающие вопросы Эссена рассказ испанца полился бурно, захлебываясь. Армия Бонапарта дошла до Москвы полуживой, солдат, измученных форсированными маршами через разоренную страну, косят голод и эпидемии.

— Лошади почти все пали. Их нечем было кормить, кроме как недоспелой рожью.

Если лошади пали, значит не на чем подвозить провиант; армия должна либо отступить, либо рассредоточиться, а пока у русских есть хоть какие-то войска, рассредоточиться ей не позволят. Покуда у Александра не сдадут нервы, покуда он готов продолжать борьбу, надежда остается. По всему выходило, что силы главной армии в Москве на исходе. В таком случае армия Макдональда под Ригой приобретает еще большее значение. Она по-прежнему угрожает Санкт-Петербургу. Едва ли Александр будет так же непреклонен, если лишится обеих своих столиц.

Несчастные испанские пехотинцы во все время этого долгого разговора держали ружья на караул, и Хорнблауэр мучительно чувствовал, как им тяжело. Он несколько раз покосился в их сторону, намекая графу, что пора бы вспомнить о долге. Наконец тот отдал распоряжение штабным, полковники повторили приказ, солдаты неловко поставили ружья к ноге и встали вольно — последнее с природной грацией.

— Его превосходительство сообщил мне, — сказал граф, — что вы недавно служили в Испании, сударь. Каковы новости из моей страны?

Нелегко было в двух словах пересказать события последних четырех лет испанцу, который все это время не получал вестей с родины. Хорнблауэр старался, как мог, всячески сглаживая рассказ о бесчисленных испанских поражениях и превознося мужество партизан. Закончил он обнадеживающим известием, что Веллингтон недавно взял Мадрид. Штабные офицеры подъехали ближе, чтобы не пропустить ни слова, и теперь он говорил в плотном кольце испанцев. Четыре долгих года, с тех самых пор, как испанский народ из подневольного союзника Бонапарта превратился в непримиримого врага, император следил, чтобы его испанские войска, в трех тысячах миль от родины, не узнали и слова правды. Им оставалось лишь читать лживые имперские бюллетени и строить на них свои смутные теории. Со странным чувством, как будто в голове и впрямь что-то сдвинулось, Хорнблауэр вспомнил, как сам узнал о переходе Испании в стан противников Бонапарта. Это было на палубе «Лидии», в далеких тихоокеанских тропиках. На несколько секунд его мозг стал полем битвы воспоминаний. Золото и синь Тихого океана, жара, ураганы, морские сражения, Эль-Супремо и губернатор Панамы — пришлось отрывать себя от них и возвращаться на берега Балтики.

Во весь опор прискакал ординарец, взметая пыль из-под копыт. Он торопливо отсалютовал Эссену и начал говорить еще до того, как опустил руку. Одно слово губернатора — и он поскакал назад. Эссен повернулся к Хорнблауэру.

— Противник скапливается в траншеях, — сказал он. — Сейчас начнется штурм Даугавгривы.

Эссен принялся зычно отдавать приказы штабным; лошади, чувствуя разом шпоры и удила, поворачивали и брали с места в карьер. Через мгновение десяток офицеров с ординарцами уже скакали в разные стороны.

— Я еду туда, — сказал Эссен.

— Я тоже, — ответил Хорнблауэр.

Его лошадь круто повернула вслед за губернаторской, и он едва усидел в седле: пришлось ухватиться за переднюю луку и ловить выскользнувшее из-под ноги стремя. Эссен обернулся и выкрикнул приказ последнему оставшемуся ординарцу, потом еще пришпорил скакуна. Подковы звонко били в рижские мостовые, глухой рев канонады все нарастал. Дощатый настил понтонного моста гудел под конскими копытами. Осеннее солнце припекало, и пот бежал у Хорнблауэра по лицу, шпага била по ноге, треуголка опасно сползла на лоб, так что он еле поймал ее в последний момент. Хорнблауэр краем глаза видел стремительное течение Двины сперва под мостом, затем — по правую руку от набережной. Рокот бомбардировки становился громче, громче и внезапно смолк.

— Штурм начался! — взревел Эссен, приникая дородным телом к лошадиной шее, чтобы еще увеличить скорость.

В деревне, среди разрушенных домов, они увидели войско. Солдаты в серых от пыли мундирах беспорядочно отступали, офицеры чертыхались и лупили их шпагами плашмя, пытаясь согнать вместе. Голос Эссена загудел снова, словно немузыкальная труба; он выхватил шпагу и, подняв ее над головой, устремился в гущу солдат. При виде него те начали сбиваться в кучу, поворачивали лицом к врагу и машинально строились в линию.

Среди развалин показалась вражеская колонна — видимо, она вихрем ворвалась в брешь, — однако теперь это была уже не колонна, а толпа. Офицеры размахивали шпагами и шляпами, увлекая солдат за собой. Над ними развевалось знамя. При виде выстроенной линии колонна замедлилась, и обе стороны открыли беглый огонь. Хорнблауэр увидел, как один из машущих шляпой офицеров рухнул, и оглянулся на Эссена, но тот по-прежнему высился в дыму. Хорнблауэр поворотил лошадь к флангу; мозг работал с восхитительной быстротой, рядом свистели пули, и он знал, что эти секунды решают все. Если атакующих хоть ненадолго остановить, ход боя может переломиться, и они побегут назад так же быстро, как бежали вперед. Он подъехал к дверям церкви как раз тот момент, когда оттуда высыпали солдаты: гарнизон торопился отступить, пока его не отрезали. Хорнблауэр выхватил шпагу из ножен, чудом не упав при этом с коня.

— За мной! — прогремел он, размахивая клинком.

Они не поняли слов, только заморгали на синий с золотом мундир, но смысл жеста был понятен всякому. За солдатами Хорнблауэр видел Дибича и Клаузевица — вести людей надлежало им, но сейчас было не время разбираться. В голове у Хорнблауэра пронеслась мысль, что эти двое, быть может незаменимые в научной войне, бесполезны в такие отчаянные минуты.

— За мной! — взревел он снова, указывая шпагой на фланг вражеской колонны.

Никто не мог устоять перед силой примера и жеста. Колонна медленно продвигалась вперед, все так же стреляя по линии. Линия отстреливалась и отступала.

— В линию! — заорал Хорнблауэр, поворачиваясь в седле. Его раскинутые руки говорили русским, что делать. — Заряжай!

Они выстроились — двести человек от силы — и двинулись за ним через развалины, на ходу вставляя шомпола в дула. Прямо впереди был фланг колонны; Хорнблауэр видел обращенные к себе лица французов, различал изумление и ужас людей, понимающих, что их атакуют с фланга.

— Пли! — крикнул Хорнблауэр, и линия за ним дала нестройный залп.

Два шомпола взмыли вверх по дуге: двое в горячке атаки выстрелили по команде, не кончив заряжать. Один шомпол дротиком вонзился во французского солдата. Колонна дрогнула — для девяноста девяти человек из ста нападение с фланга стало полной неожиданностью: все их внимание было сосредоточено на линии Эссена впереди.

— В атаку! — заорал Хорнблауэр и, взмахнувши шпагой, послал лошадь вперед.

Русские с криком «ура!» хлынули за ним, враг, сминая ряды, обратился в бегство. Хорнблауэру вдруг вспомнились слышанные когда-то слова, что для солдата нет зрелища отраднее неприятельского ранца. Тут один из французов обернулся и навел на него ружье. Из дула вырвался дымок, лошадь судорожно скакнула, затем кувыркнулась вперед. Секунду Хорнблауэр ощущал, что летит; он не успел даже испугаться, так что падение застало его врасплох. Но даже в тот миг, когда удар о землю вышиб воздух из легких и сотряс каждую косточку, мозг продолжал работать с поразительной ясностью, так что Хорнблауэр видел и слышал, как атака с криками пронеслась над ним. Только вновь поднявшись на ноги, он внезапно осознал, что от ушибов и слабости едва может стоять, — ноги чуть не подломились, когда он шагнул вперед подобрать шпагу, блестевшую на земле между двумя убитыми.

Он внезапно ощутил себя забытым и одиноким, но не успел проникнуться этим чувством, как его окружила ликующая толпа. Хорнблауэр стоял, весь в ссадинах и ушибах, со шпагой в руке, а Эссен и штабные, захлебываясь, изливали на него непонятные поздравления. Один из офицеров спрыгнул с коня, Хорнблауэра втащили в седло, и все устремились вперед, к укреплениям, — лошади на полном скаку выискивали дорогу на истерзанной земле, между убитыми и ранеными. Остатки французской колонны бежали через брешь, русские палили им в спины. Тут осадная батарея заговорила вновь, над головой со свистом пролетело ядро. Эссен разумно осадил лошадь и отъехал подальше от линии огня.

— Будет что вспомнить, — сказал он, оглядываясь туда, где произошла стычка.

Сознание Хорнблауэра вновь обрело ясность. Он понял, какое горькое разочарование постигло французов. После ожесточенных предварительных боев они подвели апроши к укреплениям, пробили брешь, пошли на штурм, почти уже овладели деревней, и тут их отбросили назад. Макдональду нелегко будет поднять их на новую атаку: после такого кровавого поражения осаждающие надолго падут духом. Ему придется еще несколько дней бомбардировать валы, прокладывать новые апроши и параллели. Возможно, Рига устоит. Возможно, эта атака была последней. Хорнблауэр ощущал себя провидцем; он вспомнил, как впервые услышал, что Массена отступает от Лисабона, — то был первый неуспех империи на юге, а теперь Веллингтон в Мадриде и угрожает Франции. Может быть, Рига поставит предел империи на севере. Может быть, сегодняшний прорыв в брешь останется в истории самым дальним рубежом, до которого войска Бонапарта продвинулись на север. В таком случае — пульс у Хорнблауэра застучал чаще — двести человек, которых он собрал и повел в атаку, нанесли удар, помешавший Бонапарту завоевать мир. Вот что он совершил. И в «Таймс» будет замечательно смотреться, что «в ходе атаки под возглавившим ее коммодором сэром Горацио Хорнблауэром, К. Б., была убита лошадь». Барбаре понравится.

Опьянение победы внезапно схлынуло, Хорнблауэр почувствовал себя усталым и разбитым. Он понимал, что если сейчас не спешится, то выпадет из седла, поэтому ухватился за переднюю луку, выдернул правую ногу из стремени, перекинул ее на левую сторону и соскочил с коня. В тот миг, когда подошвы коснулись земли, земля устремилась ему навстречу. Очнулся он какое-то время спустя и сообразил, что сидит на земле, галстук на шее развязан, лицо в холодном поту. Над ним склонился встревоженный Эссен, а кто-то, надо полагать врач, стоял рядом на коленях. Рукав у Хорнблауэра был закатан до локтя, и врач, с ланцетом в руке, готовился отворить ему вену. Хорнблауэр резко отдернул руку: он не хотел, чтобы его касались ланцет и руки, черные от крови других людей.

Столпившиеся вокруг штабные громко запротестовали, но Хорнблауэр с отрешенностью больного не слушал их уговоров. Невесть откуда возник Браун — на боку тесак, за поясом пистолеты — и с ним остальная команда катера. Вероятно, он увидел, как коммодор поскакал через мост, и догадался привести катер сюда. Лицо Брауна было искажено тревогой, и он тоже бросился на колени рядом с Хорнблауэром:

— Ранены, сэр? Где? Позвольте…

— Нет, нет, нет. — Хорнблауэр с досадой оттолкнул слугу и шатаясь поднялся на ноги. — Пустяки.

Его взбесило восхищенное выражение Брауна. Все считают его героем, когда он просто поступает разумно. Неподалеку — видимо, сразу за брешью — высоко запела труба, и это, по крайней мере, отвлекло остальных от неуместного попеченья о его особе. Все повернулись на звук. Вскоре показались несколько русских офицеров. Они вели человека в синем мундире с серой меховой опушкой — форме имперского штаба. Глаза у него были завязаны. По слову Эссена повязку сняли, и офицер — седоусый гусар — с достоинством отсалютовал.

— Капитан Верьер, — сказал он, — адъютант маршала герцога Тарентского. Маршал предлагает приостановить боевые действия на два часа. Брешь завалена ранеными, и человечность требует оказать им помощь. Каждая сторона сможет забрать своих.

— Я уверен, раненых французов и немцев там больше, чем русских, — ответил Эссен на своем ужасном французском.

— Французы или русские, — ответил парламентер, — они умрут, если им не помочь.

К Хорнблауэру вернулась способность мыслить; идеи всплывали на поверхность, как остовы затонувших кораблей. Он поймал взгляд Эссена и выразительно кивнул. Тот, как хороший дипломат, не подал виду, что получил намек, и сказал, обращаясь к Верьеру:

— Ваша просьба удовлетворена, сударь, во имя человечности.

— Во имя человечности благодарю ваше превосходительство, — сказал Верьер, отдавая честь, и повернулся, чтобы ему завязали глаза.

Едва его увели, Хорнблауэр вновь обернулся к Брауну.

— Бери катер и отправляйся на корабль, — приказал он. — Быстро. Мои приветствия мистеру Бушу, и пусть он любезно отправит ко мне лейтенанта фон Бюлова. Его должен сопровождать кто-нибудь из лейтенантов равного ранга. Поторопись.

— Есть, сэр.

Слава богу, что с Брауном и Бушем все так просто. Понятный приказ исполняется быстро и толково. Хорнблауэр отсалютовал Эссену.

— Возможно ли, сэр, — спросил он, — вывести испанское войско на эту сторону реки? Я только что распорядился доставить сюда пленного немецкого офицера, которого собираюсь передать врагу, и хотел бы, чтобы по пути он первым делом увидел испанцев.

Эссен улыбнулся пухлыми губами:

— Я не только исполняю любые ваши желания, сэр, но даже стараюсь их предвосхитить. Последний мой приказ на той стороне реки был отправить испанцев на левый берег и поставить их охранять склады на набережной — никого другого у меня под рукой не было. Уверен, они уже там. Распорядиться, чтобы их прислали сюда?

— Если вы будете так любезны, сэр.

Хорнблауэр без всякого особого дела стоял на пристани, когда к ней подошла шлюпка и оттуда выбрался Пятьдесят второго прусского пехотного полка лейтенант фон Бюлов в сопровождении мистера Туда, Брауна и гребцов.

— А, лейтенант, — сказал Хорнблауэр.

Бюлов напряженно отсалютовал, явно недоумевая, зачем его вытащили из-под замка и доставили в разрушенную деревню.

— Сейчас между нами и вашей армией перемирие, — объяснил Хорнблауэр. — Нет, не мир, просто боевые действия ненадолго прекращены, чтобы вынести раненых из бреши. Однако я воспользуюсь этой возможностью вернуть вас к товарищам.

Бюлов взглянул вопросительно.

— Это позволит избежать лишних формальностей с картелями и парламентерскими флагами, — сказал Хорнблауэр. — Сейчас вам довольно пройти в брешь, и вы окажетесь среди своих. Разумеется, вас не обменяли, как положено, но вы, если пожелаете, можете дать мне слово не сражаться против его британского величества и его императорского величества царя России до того, как произойдет обмен.

Бюлов на минуту задумался и ответил:

— Даю слово.

— Превосходно! В таком случае я позволю себе удовольствие проводить вас до бреши.

По пути через разрушенную деревню Бюлов то и дело косился по сторонам. Военный этикет не запрещал ему воспользоваться беспечностью противника и сделать полезные наблюдения, а если б и запрещал, профессиональное любопытство побороть трудно. Хорнблауэр заметил светски:

— В сегодняшнем вашем штурме — полагаю, вы слышали грохот даже с корабля — участвовали, насколько я мог судить по мундирам, отборные гренадеры. Прекрасные войска — воистину жаль, что они понесли такие потери. Прошу вас передать вашим товарищам мои самые искренние соболезнования. Впрочем, разумеется, у них не было ни малейших шансов на успех.

На земле перед церковью отдыхали испанцы. При виде Хорнблауэра полковник скомандовал «стройсь!» и «на караул!». Хорнблауэр ответил на приветствие и почувствовал, что Бюлов рядом с ним идет как-то иначе. Чуть покосившись, он понял, что лейтенант во все время церемонии печатал шаг. Примечательно, что даже въевшаяся привычка тянуть носок при обмене воинскими приветствиями не помешала ему разглядеть мундиры. Его глаза лезли из орбит от невысказанного вопроса.

— Испанские войска, — сказал Хорнблауэр словно между прочим. — Дивизия испанцев и португальцев недавно перешла на нашу сторону. Они славно бьются, — собственно, они и отразили последнюю атаку. Занятно наблюдать, как те, кого Бонапарт обманом привлек на свою сторону, отпадают один за другим, понимая его несостоятельность.

Бюлов ответил то ли нечленораздельно, то ли по-немецки, — во всяком случае, Хорнблауэр не понял слов, однако тон говорил сам за себя.

— Разумеется, — так же светски продолжал Хорнблауэр, — я мечтал бы видеть превосходное прусское войско в стане врагов Бонапарта и союзников Англии. Однако вашему королю виднее, на какой стороне воевать, — если, конечно, окруженный людьми Бонапарта, он волен в своем выборе.

Бюлов ошалело вытаращил глаза — Хорнблауэр представил дело в совершенно новом для него свете. Однако Хорнблауэр продолжал болтать так, будто всего лишь поддерживает легкий разговор.

— Это, конечно, высокая политика, — со смешком отмахнулся он, — но когда-нибудь, возможно, мы вспомним наш разговор как провидческий. Ничего нельзя знать наверняка, не так ли? Когда-нибудь, когда мы встретимся как полномочные представители, я напомню вам нашу беседу. А вот и брешь. Мне очень жаль с вами расставаться, и в то же время я рад, что возвращаю вас соратникам. Искренне желаю вам всего наилучшего, сударь.

Бюлов скованно отдал честь. Хорнблауэр на прощанье подал ему руку. Для прусского лейтенанта было настоящим событием, что коммодор удостоил его рукопожатия. Он зашагал через брешь по изуродованной земле. Санитары сновали, как растревоженные муравьи, вынося на носилках раненых. Хорнблауэр провожал Бюлова взглядом, пока тот не дошел до своих, затем повернул назад. Он смертельно устал и отчаянно досадовал на себя за свою слабость. Забираясь на корму катера, он пошатнулся.

— Вы здоровы, сэр? — заботливо спросил Браун.

— Да! — рявкнул Хорнблауэр, дивясь его наглости.

Вопрос его разозлил, а злость придала сил, чтобы вскарабкаться на борт корабля и ответить на приветствия встречающих офицеров. Злость не прошла и в каюте, поэтому он не поддался порыву упасть на койку и провалиться в сон. Несколько минут Хорнблауэр расхаживал по каюте. Чтобы хоть чем-то себя занять, он глянул в зеркало. Что ж, глупый вопрос Брауна можно отчасти извинить. Лицо в зеркале было серое от пыли и спекшегося пота, на скуле багровела кровавая ссадина. Мундир тоже был перепачкан, один эполет сбился набок. Хорнблауэр выглядел как человек, побывавший в смертельной схватке.

Он всмотрелся пристальнее. Перед ним было заострившееся лицо с воспаленными веками. Хорнблауэр с внезапным вниманием посмотрел снова. Волосы на висках стали совсем белые. Это не просто человек, побывавший в жарком бою, это человек, который долгое время живет в сильнейшем напряжении. Он тащит груз этой осады уже несколько месяцев. Хорнблауэру неожиданно пришло в голову, что его лицо говорит окружающим не меньше, чем ему — лица других людей. Долгие годы он не позволял себе выражать никаких чувств. Есть забавная ирония в том, что он не властен запретить волосам седеть, а складкам у губ — становиться глубже.

Палуба под ногами качалась, словно корабль — в открытом море. Чтобы устоять, пришлось ухватиться за скобу в переборке. Не помогала даже многолетняя привычка к качке. Осторожно-осторожно Хорнблауэр выпустил скобу, добрался до койки и рухнул ничком.

«Несравненная» покачивалась на якоре в Рижском заливе, и Хорнблауэр, расхаживая по шканцам, думал о новой заботе, которую давно предвидел, но которая не потеряла от этого своей остроты. Близилась зима; он уже позабыл, когда была последняя ночь без заморозков, а в последние два дня несколько раз начинал идти снег — его остатки и сейчас белели на северных сторонах валов. Дни стали короче, ночи — длиннее, воду Рижского залива покрывала тонкая корка льда. Если не уйти в ближайшее время, его корабли вмерзнут в лед. Эссен заверил, что по меньшей мере в ближайшие две недели эскадра сможет выбраться каналом, который выпилят во льду присланные им рабочие, но Хорнблауэр не слишком на это надеялся. Северный ветер может задуть в любую минуту, и тогда им долго отсюда не выйти: за это время замерзнет узкое горло залива между материком и Эйзелем, а нагромождения пакового льда уже не выпилить и даже не взорвать. Замурованная льдами эскадра останется неподвижной до весны. Двадцать лет назад французские гусары атакой по льду захватили голландский флот у Амстердама. Можно вообразить, с какими фанфарами Бонапарт объявит на весь мир, что британскую эскадру под командованием недоброй славы коммодора Хорнблауэра постигла та же судьба! Хорнблауэр круто повернул на ходу. Осторожность требует сняться с якоря сегодня же.

Трос для крепления каронады разлохматился; когда Буш это увидит, кому-то достанется на орехи. И все же уходить из залива нельзя. Когда на днях он упомянул о такой возможности, Эссен пришел в отчаяние. Если его люди увидят, как уходит британская эскадра, они решат, что Рига обречена. Британский офицер, возглавивший последнюю атаку в Даугавгриве, стал для них легендарной фигурой, талисманом, залогом удачи. Если он покинет Ригу, для них это будет верным знаком, что он отчаялся. Ему отсюда уходить нельзя. Надо придумать компромисс. Отослать всю эскадру, а самому остаться со шлюпом и канонеркой. Отослать всех и остаться одному. Нет — полностью расстаться с вверенной эскадрой не позволяет устав.

Какой-то болван-мичман вертится впереди, словно нарочно отвлекая его от размышлений. На салинг его, — видит Бог, плаванье длится уже достаточно долго, чтобы каждый запомнил: коммодору во время прогулки мешать нельзя.

— Что за черт?! — рявкнул он.

— П-п-приближается шлюпка, сэр, — запинаясь, выговорил побледневший мичман. — Меня п-п-послал мистер Херст. Он думает, что на борту губернатор.

— Почему мне не сообщили раньше? — рявкнул Хорнблауэр. — Вы послали за капитаном Бушем, мистер Херст? Постройте караул!

— Есть, сэр! — ответил Херст.

Он еще не договорил, когда Хорнблауэр увидел, что Буш поднимается на шканцы, а за бизань-мачтой уже строится караул морских пехотинцев.

Разумеется, Херст отдал все необходимые распоряжения, не дожидаясь приказа; Хорнблауэр, выхваченный из своих раздумий, не сразу это сообразил. Он зашагал к борту. Губернатор приближался на большой гребной лодке; она шла по черной воде там, где стремительное течение Двины не дало еще льду схватиться. Завидев Хорнблауэра, Эссен вскочил, замахал треуголкой, затем вскинул руки над головой и пустился в пляс с риском упасть за борт.

— Что-то случилось, сэр, — сказал Буш.

— Сдается, вести хорошие, — ответил Хорнблауэр.

Губернатор поднялся на шканцы, по-прежнему держа треуголку в руках. Он сгреб Хорнблауэра в охапку и легко, словно малое дитя, оторвал от палубы. Хорнблауэр мог вообразить, как ухмыляется команда. Губернатор поставил его обратно, нахлобучил себе на голову шляпу, затем схватил Хорнблауэра с Бушем за руки и попытался закружить их в хороводе. Унять его было бы не легче, чем утихомирить медведя.

— Что за известия, ваше превосходительство? — спросил Хорнблауэр. Эссен так стиснул его ладонь, что было больно.

Эссен выпустил англичан, чтобы снова раскинуть руки.

— Бонапарт отступает!

— Вот как?!

— Что он говорит, сэр? — спросил Буш, не понимавший из французского Эссена ни слова, однако Хорнблауэру было не до него. Губернатор извергал новости рокочущим потоком, мешая термины из половины европейских языков, так что даже Хорнблауэр с трудом улавливал смысл.

— Он оставил Москву пять дней назад! — гремел Эссен. — Мы разбили его под Малоярославцем. Разбили в генеральном сражении, и теперь он со всех ног бежит к Смоленску и Варшаве. И он не доберется туда до снега! Чичагов идет к Березине, чтобы отрезать его отступление! Ему конец! Его солдаты умирают тысячами каждую ночь! Провианта у них нет, а зима на носу!

Эссен притоптывал ногами, больше обычного похожий на дрессированного медведя.

— Сэр, пожалуйста, сэр. Что он говорит? — жалобно спросил Буш.

Хорнблауэр перевел, как мог, остальные офицеры на шканцах беззастенчиво подслушивали разговор. В тот миг, когда ошеломляющий смысл известий начал до них доходить, они закричали «ура!», зараза тут же перекинулась на нижнюю палубу, и вскоре вся команда вопила и подбрасывала шляпы, не зная еще ничего, кроме двух слов, перелетавших из уст в уста: «Бони разбит!»

— Клянусь Богом, мы уйдем отсюда до тех пор, как станет лед! — воскликнул Буш, щелкая пальцами. Видно было, что, если бы не деревянная нога, он бы тоже пустился в пляс.

Хорнблауэр взглянул в сторону суши.

— Макдональд пока не отступает, — сказал он. — Если бы отступал, губернатор бы это упомянул.

— А как вы думаете, сэр, разве ему не придется отступить? — На открытом лице Буша ликование сменилось тревогой. Только что он предвкушал, как они уйдут из-под Риги, из замерзающего Балтийского моря, может быть — даже вернутся в Англию. Теперь Хорнблауэр вернул его к суровой реальности, напомнив, что Рига по-прежнему в осаде.

— Может, и придется, — ответил Хорнблауэр, — но до тех пор мы остаемся здесь, если только я не получу приказ увести эскадру.

Эссен увидел их помрачневшие лица. Он хлопнул Буша по спине так, что тот зашатался от удара, щелкнул пальцами у Хорнблауэра под носом и с грацией циркового тюленя крутанулся на месте. Удивительное дело: Буш спрашивал о будущем, Эссен, словно буйнопомешанный, выкидывал коленца, команда, позабыв дисциплину, кричала «ура!», а мозг Хорнблауэра по-прежнему строил планы с той лихорадочной быстротой, какая, он теперь знал, предвещала некое новое решение. Бонапарт отступает, Бонапарт разбит — это значит, что настроения в Европе кардинальным образом изменятся. Весь мир знает, что Веллингтон угрожает Франции с юга, теперь ее теснят и на востоке. Едва ли отступающая с такими потерями армия удержится в Польше; на следующем этапе кампании союзники подступят к рубежам Австрии и Пруссии. Весьма вероятно, что в таком случае и Австрия, и Пруссия перейдут на их сторону. Прусский король фактически пленник Бонапарта, но прусская армия — основная часть войска, осаждающего сейчас Ригу, — может, если пожелает, действовать независимо. Испанцы показали немцам путь; воззвания, которые Хорнблауэр отпечатал в Риге, а Эссен через русских торговцев распространил в неприятельской армии, не дадут им его забыть. Бюлов сможет подтвердить истинность сказанного в памфлетах — Хорнблауэр был рад, что отпустил его на свободу.

— Я отправлю Дибича на вылазку, — говорил Эссен. — Хочу прощупать французов — посмотреть, как они восприняли известия. Поедете со мной, сударь?

— Да, — ответил Хорнблауэр, выходя из задумчивости. От усталости — она в последнее время стала его неотвязной спутницей — и стремительных мыслей он был немного как пьяный. — Капитан Буш, я отправляюсь на берег.

— Вы устали, сэр, — запротестовал Буш. — На вас лица нет. Отправьте кого-нибудь другого, сэр. Отправьте меня. Или Дункана. Вы сделали все, что должны, сэр.

— Еще нет, — ответил Хорнблауэр, но все же рискнул промедлением и предложил Эссену выпить за славные известия.

— Спасибо, сударь, нет, — к его облегчению, ответил Эссен. — Дибич пойдет в атаку, как только стемнеет, а дни сейчас короткие.

— Вы ведь возьмете свой катер, сэр? — настаивал Буш. — Возьмите Брауна.

Буш квохтал над ним, как курица над единственным цыпленком. Он очень не любил доверять своего бесценного Хорнблауэра этим непредсказуемым русским.

Хорнблауэр улыбнулся.

— Что угодно, лишь бы вам было спокойнее, — сказал он.

Катер шел за лодкой губернатора по протоке во льду; Хорнблауэр сидел рядом с Эссеном на корме русской лодки. Дул холодный ветер, небо затянули тучи.

— Скоро опять пойдет снег, — заметил Эссен, глядя на небо. — Не завидую французам.

Теперь, когда солнце спряталось, холод пробирал до костей. Хорнблауэр подумал о французах, бредущих по разоренной России, и ему стало их жаль. А снег и впрямь скоро пошел, засыпал разрушенные парапеты, разбитые пушки и могилы на пепелище Даугавгривы. Было уже почти темно, когда долготерпеливые русские гренадеры выстроились в траншеях и двинулись к вражеским позициям. Они не пробежали и половины ничейной полосы, когда вражеская батарея прорезала падающий снег языками оранжевого огня.

— Здесь противник отступать пока не собирается, — заметил Клаузевиц, наблюдая за боем с галереи. Хорнблауэр и Эссен стояли тут же.

Если бы сомнения еще оставались, их бы развеяли гренадеры, которые вернулись, потеряв каждого десятого. Осаждающие дали им решительный отпор, ничейная полоса патрулировалась, а в траншеях было достаточно солдат. В отместку французы открыли огонь из осадной батареи — земля содрогалась от выстрелов, черную ночь вновь пронзили языки пламени. В темноте наводка быстро сбивается, так что вскоре ядра уже свистели по всей деревне, и осажденным до самой Двины приходилось пригибаться в окопах. Во второй параллели противник установил мортиры; бомбы взмывали по высокой дуге, они падали и взрывались повсюду, каждые две-три минуты, вздымая фонтаны пламени и осколков, если только глубокий снег не успевал затушить фитиль.

— Видать, у них много лишнего пороха и снарядов, — проворчал Эссен, дрожа от холода под толстым плащом.

— Возможно, они собираются перейти в контратаку, — сказал Клаузевиц. — Я на этот случай не отвел солдат из траншей.

И в этот самый миг батарея из четырех пушек начала стрелять залпами через частые интервалы. Хорнблауэр вновь и вновь видел четыре одновременные вспышки, так что, когда промежуток оказался длиннее, удивился сперва отсутствию звука, затем — его неожиданности. Затем вновь наступила тьма. Хорнблауэр пытался вспомнить, чем же последний залп отличался от предыдущих, помимо большего интервала. Одна вспышка — самая правая — была не такая четкая, как остальные, но при этом сильнее и длилась дольше. Возможно, какая-то ошибка при заряжании. Тут громыхнул очередной залп, всего три вспышки. Крайняя правая пушка не выстрелила. Возможно, на запальном отверстии стояла «втулка» и ее выбило, — с пушками такое бывает. Опять долгий промежуток, затем новый залп: две резкие вспышки, одна смазанная. В следующий залп выстрелили две пушки, и Хорнблауэр понял, что происходит. Он дернул Эссена за рукав:

— Они уничтожают орудия. Палят по нам, и в каждый залп предпоследняя пушка стреляет по цапфам крайней. Там было четыре пушки, ваше превосходительство. Теперь — видите — осталось только две.

— Возможно, — согласился Эссен, вглядываясь во тьму.

— Пальба стихает, — признал Клаузевиц, — но, возможно, им просто надоело зря жечь порох.

Следующий раз на батарее блеснула только одна вспышка, и та была какая-то странная.

— Последняя пушка на батарее, — заметил Эссен. — Возможно, ее взорвали, переложив пороха.

Он направил подзорную трубу в ночной мрак и добавил:

— Гляньте на их главный лагерь. На костры. Они вроде бы горят ярко, но…

В непроглядной тьме тускло поблескивали крохотные огоньки. Хорнблауэр повел трубой вдоль ближайшего ряда. Кажется, один огонек замерцал и потух, но сказать было трудно. Глаза слезились от холода и усталости. Покуда он тер их, Эссен со стуком сложил подзорную трубу.

— Костры гаснут, — сказал он. — Ни одно войско не даст кострам погаснуть в такую ночь. Клаузевиц, готовьте своих людей к новой атаке. Дибич…

Губернатор отдавал приказания. Хорнблауэру на миг стало жалко русских солдат, которые сидят, сгрудившись, в мерзлых окопах, удрученные недавними потерями, а сейчас их вновь поднимут в атаку, из которой, быть может, не вернется уже никто. Внезапно со свистом налетел ветер, пробирая до костей. Хорнблауэр плотнее завернулся в плащ, но это не помогло.

— Вот, сэр, — неожиданно произнес над ухом голос Брауна. — Я принес одеяло. Позвольте укрыть вас поверх плаща. А вот ваши перчатки, сэр.

В темноте Браун заботливо укутал его одеялом. На свету наряд выглядел бы дико, но, по счастью, до зари было еще далеко. Хорнблауэра трясло, и он притоптывал ногами, чтобы хоть немного согреться.

— Клаузевиц, ваши люди когда-нибудь пойдут в атаку? — ворчал губернатор. — Который час? Второй? Пошлите к бригадиру и передайте, что, если он не выступит сию же секунду, я его разжалую!

Они еще долго мерзли, прежде чем темноту впереди пронзили булавочные уколы вспышек — ружейный огонь во второй параллели.

— Ха! — сказал Эссен.

Снова долгое ожидание, прежде чем вернулся вестовой. Атакующие нашли передовые траншеи брошенными. Сейчас они через снег и тьму пробиваются к главному лагерю.

— Значит, они все-таки отступают, — сказал Эссен. — Пусть кавалерия построится за два часа до рассвета. Будем нагонять арьергард. А теперь, бога ради, стакан чая.

Согреваясь у костра, разложенного на каменном церковном полу, поднося горячий стакан к стучащим зубам, Хорнблауэр смотрел на этих железных людей, которые не выказывали признаков усталости и почти не замечали холода. Сам он так замерз и, удивительное дело, так утомился, что за два часа на соломе перед солеей даже не уснул толком, а вот Эссен вулканически храпел, пока адъютант не начал его трясти. Снаружи было еще темно и холоднее вчерашнего. К дверям церкви подвели коней.

— Мне лучше поехать с вами, сэр, — сказал Браун. — Я раздобыл себе лошадь.

Как ему это удалось при незнании языка, Хорнблауэр даже предположить не мог. Он подумал, что Браун, наверное, выучился ездить верхом в бесконечно далекие смолбриджские дни. Кавалькада медленно двинулась через темноту в сторону Митавы, лошади скользили и оступались на снегу. Брезжила серая заря, но в воздухе по-прежнему холодало; Хорнблауэр пожалел, что оставил одеяло в церкви. Внезапно впереди глухо громыхнуло, потом еще раз и еще — там била полевая артиллерия.

— Дибич догнал их арьергард, — сказал Эссен. — Славно!

В бледном свете уже можно было различить брошенные траншеи; проезжая мимо, всадники заглядывали в них. Вот батарея, разбитые пушки пьяно покосились в амбразурах, вот павшая лошадь: брюхо замело снегом и только ноги деревянно торчат вверх. А вот и главный лагерь, ряды и ряды крохотных лачуг, по большей части фута два-три высотой, погасшие костры уже занесло снегом. Перед одной такой лачугой лежал солдат в серой французской шинели. Он лежал ничком и был еще жив, потому что ноги его подергивались.

— Здесь шел бой? — Эссен озадаченно глянул по сторонам. Крови нигде видно не было.

Кто-то спешился и перевернул лежащего; его лицо было в багровых точках, открытые глаза незряче смотрели в небо.

— Прочь! — крикнул внезапно кто-то из адъютантов. — Это тиф!

Все отпрянули от тифозного и только тут поняли, что зараза повсюду. Одна лачуга была полна мертвыми, другая — умирающими. Эссен пустил лошадь рысью, остальные двинулись за ним.

— Нас он тоже не обошел, — сказал губернатор Хорнблауэру. — Два дня назад в дивизии Кладова было десять заболевших.

Этот первый переход отступающей армии уже начал выбраковывать слабых. По обочинам проселка лежали больные, мертвые, умирающие, хотя бои происходили левее, на Митавской дороге, откуда по временам доносились пушечные выстрелы. Только когда всадники выехали на большую дорогу, им начали попадаться следы настоящего сражения: убитые и раненые солдаты, русские, французы, немцы. Здесь авангард Дибича схватился с арьергардом французов. Наконец отряд нагнал русские колонны и поехал вдоль них. Они казались бесконечными: сперва одна дивизия, затем другая. Солдаты с тяжелыми ранцами за спиной шагали в молчании; десять миль быстрого марша заметно охладили первый восторг погони.

— Макдональд отступает хорошим темпом за счет того, что бросил пушки и раненых, — заметил Клаузевиц. — Интересно, долго ли он так продержится.

Хорнблауэр не вступал в разговор. Седло натирало, и это, вместе с усталостью и общим чувством недомогания, вытеснило из головы всякие мысли. Однако он сможет написать в рапорте, что преследовал отступающую армию на протяжении по меньшей мере одного дневного перехода. А лучше бы даже двух или трех. Однако у него была и другая цель. Он хотел нагнать пруссаков, пусть даже это будет последнее, что он успеет в жизни, — у Хорнблауэра почему-то было странное чувство, что дальше уже не будет ничего. Голова кружилась, и сознание, что Браун где-то сразу позади, вместе с верховыми ординарцами, как-то неожиданно грело душу.

Прискакал вестовой от Дибича. Хорнблауэр как сквозь сон слушал объяснения Клаузевица:

— Пруссаки заняли позицию на развилке дороги впереди. Два других корпуса уходят разными дорогами, пруссаки будут прикрывать отступление.

Удивительно: именно это Хорнблауэр ожидал услышать, словно Клаузевиц пересказывает ему какой-то давно слышанный рассказ.

— Пруссаки! — воскликнул Хорнблауэр и непроизвольно дал лошади шенкелей, торопясь скорее попасть туда, где, судя по глухим пушечным раскатам, пруссаки сдерживали русский авангард.

Штабной отряд давно оторвался от главной части войска, лошади рысью бежали по разбитой дороге, которая на этом участке шла через густой ельник. Довольно скоро лес закончился, впереди дорога взбиралась на холм. Здесь остановился русский авангард, а на холме можно было различить прусские пехотные колонны, черные прямоугольники на фоне серых полей. Слева по бездорожью двигалась серая русская колонна, обходя пруссаков с тыла, между двумя войсками разъезжали по двое, по трое казаки на косматых лошадках, с длинными пиками на плече. Бледное солнце выглянуло из-за туч, только подчеркнув унылость пейзажа. Подъехал генерал и отсалютовал Эссену, но Хорнблауэр не хотел знать, о чем они говорят. Он хотел к пруссакам. Его лошадь рысила вперед, остальные кони следовали ее примеру, и Эссен, слушая доклад генерала, некоторое время не замечал, что они мало-помалу приближаются к вражеским позициям. Только свист пролетевшего близко ядра вернул его к яви.

— Куда это мы едем, скажите на милость? — вопросил он. — Нас сейчас всех уложат.

Хорнблауэр смотрел вперед, на прусское войско, на блеск штыков и колыхание флагов, черных на фоне белого снега.

— Я хочу поехать к пруссакам, — сказал он.

Грохот артиллерийского залпа заглушил слова Эссена, однако их смысл угадать было легко.

— Я еду, — упрямо повторил Хорнблауэр. Он повернулся и поймал взгляд Клаузевица. — Вы со мной, полковник?

— Конечно нет! — возмутился Эссен. — Ему нельзя попадать в плен.

Если пруссаки схватят Клаузевица, то наверняка повесят как перебежчика.

— Лучше бы ему поехать, — безучастно ответил Хорнблауэр.

У него было странное чувство нездоровья и одновременно — редкой ясности в мыслях.

— Я еду с коммодором, — внезапно сказал Клаузевиц, приняв, быть может, самое смелое решение в своей жизни. Возможно, его заразило машинальное бесстрашие Хорнблауэра.

Эссен пожал плечами — вероятно, решил, что они оба сошли с ума.

— Тогда поезжайте, — сказал он. — Может, я возьму в плен достаточно генералов, чтобы на вас обменять.

Они рысью двинулись вперед. За спиной у них Эссен крикнул командиру батареи, чтобы тот прекратил огонь. Хорнблауэр оглянулся. Браун ехал на почтительном расстоянии в пять корпусов. Казаки, мимо которых они проезжали, поглядывали на них с удивлением. Вот уже казаки остались позади. Хорнблауэр с Клаузевицем ехали мимо прусских застрельщиков, которые с большого расстояния целили по казакам из-за укрытий. В них никто не выстрелил. Прусский капитан отдал Клаузевицу честь, тот ответил на приветствие. Дальше стоял прусский военный полк, выстроенный в строй ротных колонн: два батальона — по одну сторону дороги, один — по другую. Полковник и штабные удивленно смотрели на приближающееся странное трио: британский флотский офицер в синем с золотом мундире, Клаузевиц в русской военной форме с орденами и английский матрос с абордажной саблей и пистолетами за поясом. Когда они подъехали, полковник резким сухим голосом что-то спросил. Клаузевиц натянул поводья и ответил.

— Скажите ему, что нам надо видеть генерала, — по-французски сказал Хорнблауэр Клаузевицу.

После быстрого диалога на немецком полковник подозвал трех верховых офицеров — возможно, своего адъютанта и майоров — и велел им сопроводить гостей по дороге. Здесь они увидели большое пехотное соединение и линию пушек, здесь же расположилась большая группа всадников — перья, золотой галун, ордена и присутствие верховых ординарцев указывали на штаб. А вот и генерал. Хорнблауэр вспомнил его фамилию: Йорк. Он тут же узнал Клаузевица и резко обратился к тому по-немецки. Обмен короткими фразами, очевидно, только накалил обстановку. Наступила пауза.

— Он говорит по-французски, — сказал Клаузевиц, и оба посмотрели на Хорнблауэра.

— Генерал, — начал Хорнблауэр; это походило на сон, но он заставил себя говорить во сне. — Я представляю английского короля, а полковник Клаузевиц — русского императора. Мы сражаемся, чтобы освободить Европу от Бонапарта. А за что сражаетесь вы? Чтобы сохранить власть тирана?

Вопрос был риторический. Йорк мог только ждать, что Хорнблауэр скажет дальше.

— Бонапарт разбит. Он отступает из-под Москвы, и едва ли десять тысяч человек из его войска дойдут до Германии. Испанцы, как вы знаете, перешли на другую сторону. Португальцы тоже. Вся Европа обращается против него теперь, когда стало ясно, как мало значат его обещания. Вы знаете, как он обошелся с Германией, не мне вам рассказывать. Трон под Бонапартом шатается и вот-вот рухнет. Сражаясь, вы подарите ему несколько лишних дней власти, растянув на тот же срок муки Германии. Но у вас есть долг перед вашей порабощенной страной и перед вашим королем во французском плену. Вы можете вернуть им свободу. Вы можете остановить бессмысленную гибель ваших людей сейчас, в эту минуту.

Йорк отвел взгляд и посмотрел на серые поля, на медленно надвигающееся русское войско.

— Что вы предлагаете? — спросил он наконец.

Это было все, что Хорнблауэр хотел услышать. Если Йорк задает вопросы, вместо того чтобы немедленно взять их в плен, дело уже практически сделано. Можно предоставить дальнейшее Клаузевицу и погрузиться в усталость, вновь накрывшую его с головой. Он глянул на Клаузевица, приглашая того вступить в разговор.

— Перемирие, — сказал тот. — Немедленное прекращение боевых действий. Точные условия можно будет обсудить позже.

Йорк еще мгновение думал. Хорнблауэр, несмотря на слабость, разглядывал его с новым интересом. Суровое лицо, белая седина в резком контрасте с кирпичной от загара кожей. Йорку предстоит судьбоносное решение. Сейчас он верный слуга прусского короля, полководец без особо громких заслуг. Два слова — и он станет предателем сейчас и, возможно, крупной исторической фигурой в будущем. Отпадение Пруссии — во всяком случае, отпадение прусской армии, — как ничто другое, покажет миру, что империя Бонапарта — колосс на глиняных ногах. Дело было за Йорком.

— Я согласен, — сказал он.

Наконец-то. Теперь Хорнблауэр мог провалиться в свой сон, в свой кошмар, и пусть разговор дальше течет как угодно. Когда Клаузевиц повернул обратно, лошадь Хорнблауэра последовала за ним без всякого участия седока. Появился Браун — только лицо, ничего другого Хорнблауэр не различал.

— Вы здоровы, сэр?

— Конечно, — машинально ответил Хорнблауэр.

Земля под ногами была мягкой, словно он ступал по перине или по слабо натянутому парусному холсту. Наверное, лучше лечь. И внезапно Хорнблауэр понял, что в музыке и впрямь есть что-то хорошее. Всю жизнь он считал ее досадной мешаниной звуков, но сегодня ему открылся ее смысл. Она была дивной, чарующей, та музыка, которую он слышал, — нескончаемые переливы, пленительные всплески мелодий. Он просто не мог не подпевать, он пел, пел, пел. А когда музыка завершилась последним громогласным аккордом, остался только его голос, хриплый, словно воронье карканье. Хорошо, что кто-то другой подхватил песню. Лодочник пел, налегая на весла:

Восхитительный тенор; ради него Хорнблауэр готов был простить лодочнику, что тот распевает за работой.

Барбара рядом с ним заливисто смеялась. Как чудесно сияет солнце, как красивы зеленые луга по берегам реки! Он мог только смеяться вместе с ней, смеяться, смеяться, смеяться. А вот и маленький Ричард — карабкается к нему на колени. Какого черта Браун так на него уставился?

Звонили церковные колокола, а Хорнблауэр лежал и слушал. Обычно подобные звуки раздражали его немузыкальный слух, но сейчас ему было хорошо. Поначалу он даже не мог бы сказать определенно, что это колокола; он вообще ничего не мог бы сказать определенно. В мозгу всплывали другие звуки, вроде бы слышанные недавно: бесконечные раскаты пушек, стук подков, скрип тележных колес. Однако Хорнблауэру было так уютно и покойно, что он не пытался разобраться, где и когда это происходило. В мысленных картинах то появлялось, то исчезало лицо Брауна, другие незнакомые лица, а на самом горизонте памяти грозовыми тучами висело что-то очень мрачное и тягостное.

Колокола звонили радостно, будто на всей земле царит мир. Мир! Об этом стоило подумать. Там, где идет война, колокола так не звонят. Он где-то на суше, далеко от полей сражений. А нечто приятно-прохладное рядом с подбородком — льняная простыня. Под головой — пуховая подушка в льняной наволочке. Хорнблауэр блаженно потянулся, постепенно осознавая, что лежит на перине. Взгляд наконец сфокусировался. Над ним высился золоченый резной балдахин, но зеленый полог был незадернут, так что Хорнблауэр видел всю комнату: массивные столы, бюро, диваны и стулья, все золоченое, резное, украшенное бронзой и черепаховым панцирем. На стене висела ало-золотая шпалера: всадники в треуголках трубят в рога, собаки преследуют оленя. Не иначе как он во дворце. Хорнблауэр мучительным усилием выудил из памяти последнее воспоминание — заснеженный серый холм, — однако даже не стал гадать, как оттуда сюда попал, а просто смежил веки и вновь погрузился в дрему.

Проснулся он от негромкого шума. Подле кровати стоял Браун с подносом в руках и явно не знал, будить ли хозяина или тихонько выйти. Хорнблауэр тоже раздумывал, не притвориться ли спящим, когда внезапно понял, что страшно голоден и меньше всего на свете хочет упустить этот дымящийся поднос. Он попытался сесть. Браун, поставив поднос на столик, одной рукой крепко взял Хорнблауэра за плечи, а другой поднес к его губам ложку восхитительно пахнущего бульона. Хорнблауэр жадно всосал бульон с ложки и, когда Браун недостаточно быстро поднес ему вторую, потянулся к чашке. Браун поднял ее, и теплый живительный напиток потек в горло, согревая внутренности. Тут Хорнблауэр вспомнил, что должен казаться выше человеческих слабостей, и заговорил:

— Как я понимаю, это дворец? — Собственный голос показался ему чужим и каким-то детским.

— Да, сэр, — ответил Браун. — Дворец короля Пруссии.

— Где?

— В Кенигсберге, сэр.

Эти сведения следовало переварить. Пленника не поселили бы в дворцовой опочивальне, значит прусский король вслед за своей армией перешел на другую сторону.

— Замерз ли порт? — спросил Хорнблауэр, повинуясь первому инстинктивному порыву флотского офицера.

— Еще нет, сэр. Только шуга на воде.

Разумеется, Кенигсберг замерзает много позже Риги, которая гораздо севернее и дальше вглубь Балтийского моря. Отсюда вытекал следующий вопрос.

— Где эскадра?

— Ушла в Англию по приказу капитана Буша, после того как врачи признали вас негодным к командованию из-за болезни. Но «Моллюск» только что прибыл с депешами.

— Вот как?!

Блаженная расслабленность улетучилась в один миг. Хорнблауэр хотел действовать немедленно. Он попытался сбросить одеяло и встать.

— Полегче, сэр, полегче, — запротестовал Браун, вновь укрывая его одеялом.

Почему-то Хорнблауэру показалось лучше не противиться и лечь обратно. Однако приказы отдавать он мог.

— Мои приветствия капитану «Моллюска», и я желал бы видеть его как можно скорее.

— Есть, сэр. И я приглашу к вам доктора, сэр.

— Исполняй, что велено.

— Есть, сэр.

Однако, вместо того чтобы направиться к двери, Браун взял гребень и зеркало. Зеркало он вложил Хорнблауэру в руки, а сам начал расчесывать ему волосы. Хорнблауэр увидел свое отражение и вздрогнул.

— Боже! — вырвалось у него.

Из зеркала смотрело страшное, заросшее до бровей лицо. Дюймовой длины шерсть — по крайней мере, выглядело это именно шерстью — топорщилась дыбом. Он походил на бабуина. Однако любопытство взяло верх, и он вгляделся внимательнее. Среди каштановых волос проглядывали седые, что, на его взгляд, еще добавляло зрелищу непотребства, а довершала впечатление высокая залысина на лбу. Хорнблауэр и не подозревал, что может быть так безобразен.

— Как долго это продолжалось? — спросил он.

— Да почти четыре недели, сэр.

— Немедленно позови мне цирюльника. До того, как придет мистер Фримен.

— Есть, сэр. Мистер Фримен, цирюльник, доктор, сэр.

Спорить было бесполезно. Первым явился доктор, судя по треуголке и шпаге — лейб-медик. Он поздоровался на ломаном французском, затем пальцами с черной грязью под ногтями задрал на Хорнблауэре ночную рубаху и приложил ухо к его груди. Хорнблауэр успел заметить свои выступающие ребра и впалый живот. Ноги у него были как щепки.

Наконец доктор закончил осмотр и накрыл больного одеялом.

— Что со мной было? — спросил Хорнблауэр.

— Тиф, — ответил врач.

Тиф. Тюремная лихорадка. Бич армии и флота.

— Вы оправились, — продолжал врач. — Другие умерли. Тысячи. Десятки тысяч.

От доктора Хорнблауэр немного узнал о судьбе Великой армии, отступавшей из-под Москвы через Польшу. О том, как ее косили болезни, голод и холод, так что из полумиллиона французов до Германии добрались лишь несколько тысяч. Все города Германии и Восточной Пруссии, где нет французского гарнизона, вышли из повиновения императору.

— Тогда мои дела здесь закончены, — сказал Хорнблауэр. — Я должен вернуться в Англию.

— Через два месяца можно будет об этом подумать, — ответил доктор.

— Завтра, — отрезал Хорнблауэр.

Цирюльник оказался и чище, и профессиональнее доктора. Он сперва подстриг бороду, затем ее сбрил. Ощущение бритвы, скользящей по коже, было на удивление приятно. Наконец цирюльник театральным жестом подал Хорнблауэру зеркало. Нынешнее лицо уж немного походило на прежнее — и все равно было другим. Впервые за двадцать лет загар совершенно исчез, из-за бледности и впалых щек скулы и подбородок выступали неестественно сильно. Полчаса назад он напоминал бабуина, теперь — скелет.

Фримен вошел стремительной походкой, смуглый и коренастый, его длинные волосы были засалены и нечесаны.

— Какие у вас приказы? — спросил Хорнблауэр, не дав Фримену осведомиться о своем здоровье.

— Идти в любой английский порт, куда позволит ветер, сэр. Ждать депеш, сколько будет можно без риска вмерзнуть в лед, а потом — Лейт, Ярмут или Ширнесс.

— У вас найдется место для выздоравливающего?

— Конечно, сэр, но…

Очевидно, Браун и доктор предупредили Фримена, какой просьбы ждать.

— Вы возьмете меня с собой, — сказал Хорнблауэр. — Это мои личный приказ, которого вы не можете ослушаться. Вы его слышали?

Приятно было вот так отдавать приказы, куда менее приятно было, когда Фримен ушел, откинуться на подушку и почувствовать невероятную слабость. Хорнблауэр по-прежнему был очень слаб, когда, двумя днями позже, его уложили на носилки, застланные медвежьей шкурой, и снесли по крутой лестнице во двор, а оттуда — на пристань. Мимо, скрипя, проехала тяжелогруженая телега, укрытая холстиной; сбоку из-под холстины свешивалась голая человеческая рука. Браун, руководивший погрузкой носилок, поспешил встать между Хорнблауэром и телегой, но опоздал.

— Кладбищенская подвода, как я понимаю, — заметил Хорнблауэр. Несмотря на весь ужас увиденного, он хотел показать Брауну, что тот не так умен и ловок, как думает.

— Да, сэр, — ответил Браун. — Они по-прежнему мрут тысячами.

Фримен заранее поручил расширить ахтерлюк и убрать трап, так что Хорнблауэра вместе с носилками спустили туда талями, пропущенными через грот-топенант-блок. На пугающие секунды носилки повисли над пирсом, и вот уже Хорнблауэр в своей каюте. Он лежал, не вслушиваясь в официальные прощания. Дорога его вымотала, но, когда наверху отдали швартовы, сердце невольно сжалось от радостного предвкушения. Юго-западный ветер был почти, но не совсем встречный; лежа на койке, Хорнблауэр ощущал каждый поворот, пока «Моллюск», чередуя короткие и длинные галсы, лавировал к выходу в открытое море. Боновое заграждение, на котором Хорнблауэру однажды пришлось стоять — теперь казалось, что это было в другой жизни, — убрали, ведь Пруссия теперь союзница Англии. Еще до темноты «Моллюск» вышел из Фришского залива и двинулся по Балтийскому морю. Хотя по-прежнему дул зюйд-вест и два кошмарных дня пришлось лавировать у Мальмё, прежде чем удачный порыв ветра позволил им выйти в Зунд, Хорнблауэр не позволял себе тревожиться. Швеция теперь надежный союзник Англии, и подле ее берегов оставаться безопасно. Перед Скаггеном он с помощью Брауна поднялся на палубу. Укутанный медвежьей шкурой, Хорнблауэр сидел на стуле и тайно улыбался тому, как нервничает Фримен, ведя свое суденышко под зорким взглядом коммодора. За Скаггеном их ждал морозный штормовой норд с норвежских нагорий, и они под тремя рифами понеслись к Англии. Потом на полдня пришлось лечь в дрейф, но затем ветер ослабел и стал западнее.

— Мы пойдем к Ширнессу, сэр, — доложил Фримен.

— Очень хорошо, — ответил Хорнблауэр, и по его уже немного окрепшему телу впервые пробежал легкий трепет волнения. Из всех портов Англии, куда мог войти «Моллюск», Ширнесс ближе всего к Смолбриджу. К Смолбриджу, где ждет Барбара и где маленький Ричард лепит куличики в саду. Хорнблауэр не видел их восемь месяцев. Восемь месяцев не видел Англии. Когда он сидел под медвежьей шкурой, глядя на серый песок и пологие зеленые холмы Эссекса, ему казалось, что это сон. По логике сна удачный порыв ветра пронес их весь последний отрезок пути и позволил Фримену, обогнув Гаррисон-пойнт, подойти к докам, где дымки лениво вились над крышами Блу-тауна. По той же логике адмирал — сэр Дэннис Клу, вице-адмирал красного флага, — узнав о прибытии Хорнблауэра, лично явился его встретить и пригласил переночевать у себя в доме.

Обед за длинным столом красного дерева был утомительным, а неотступное чувство, будто все происходит во сне, мешало сосредоточиться на словах адмирала, хотя они относились непосредственно к гостю. Клу деликатно восхвалял его подвиги в Балтийском море, рассказывал об отступлении Бонапарта и гадал, удастся ли союзникам к июлю вступить в Париж.

— Этот Браун, которого вам навязали, оказался скверным субъектом, — заметил Клу.

— Да, — ответил Хорнблауэр, не входя в подробности.

— Вернись вы месяца на два пораньше, могли бы его застать. Кости рассыпались всего несколько недель назад.

Хорнблауэр глянул вопросительно.

— Его вздернули и оставили болтаться, — пояснил адмирал. — Месяца два висел. Если бы его получше вымазали смолой, продержался бы дольше.

— Пока Хорнблауэр не вернул Швецию на нашу сторону, у нас был недостаток шведской смолы, — хохотнул кто-то из капитанов в дальнем конце стола.

Мир жесток, напомнил себе Хорнблауэр десятитысячный раз в жизни. Он по-прежнему так думал сизым промозглым утром, несмотря на доброту адмирала, одолжившего ему собственный катер. Река, заполненная торговыми суденышками, выглядела унылой и серой, и, хотя на лице Брауна читалось плохо скрываемое волнение, Хорнблауэру оно не передалось.

Все происходило так, будто каждое мгновение расписано и предопределено заранее. Был ярмарочный день, на улицах, которыми они шли к таверне «Корона», толпился народ. Пока Браун ходил нанимать почтовую коляску, Хорнблауэр сидел в кофейне и слушал оживленную болтовню фермеров. Потом копыта застучали по мостовой, и коляска, оставив позади город, покатила меж зимних полей к Смолбриджу.

Сторож, открывший ворота, при виде Хорнблауэра ошалело разинул рот, но еще больше было изумление Уиггинза, когда тот в ответ на громкий стук Брауна распахнул парадную дверь. Дворецкий не смог выговорить ни слова и даже не сразу посторонился, чтобы пропустить хозяина в дом. Из большого зала неслось пение, стены были украшены остролистом, ярко горели свечи. Очевидно, Барбара принимала крестьянских детей, которые пришли исполнить рождественские гимны и получить угощение.

— Весть бла-а-агая для всех для нас, — выводили дети.

Стремительные шаги — и вот уже руки Барбары обвили его шею, а губы коснулись его губ. А вот и маленький Ричард, большеглазый, серьезный, немного оробевший при виде незнакомого отца. Хорнблауэр подхватил сына на руки, и тот продолжил серьезно изучать отца с близкого расстояния.

— Весть благая для всех для нас, — сказала Барбара, держа его за локоть.

Резная дубовая скамья под сэром Горацио Хорнблауэром была исключительно жесткой, а проповедь, которую читал сейчас настоятель Вестминстерского аббатства, — исключительно скучной. Хорнблауэр ерзал, как ребенок, и, как ребенок, глазел по сторонам в попытке хоть немного отвлечься. Над головой уходил ввысь веерный свод бесспорно красивейшего здания в мире: была какая-то математическая правильность в том, как сходились и расходились нервюры готических розеток, некая вдохновенная логика. Безымянные каменотесы, создавшие этот узор, были воистину гении, опередившие свое время.

Проповедь все тянулась, и Хорнблауэр подозревал, что после нее снова начнется пение, снова его будут терзать пронзительные голоса мальчиков-хористов в белых стихарях. Вот цена, которую приходится платить за ленту со звездой, за принадлежность к ордену Бани; поскольку все знали, что он в Англии по болезни — и совершенно выздоровел, — ему никак невозможно было пропустить эту главную церемонию ордена. Разумеется, капелла выглядела довольно впечатляюще: тусклый дневной свет из окон вспыхивал и дробился на пурпурных рыцарских мантиях и сверкающих орденах. Да, надо признать, помпезная церемония по-своему красива, даже если не думать о ее истории. Может быть, в прежние годы та же скамья доставляла такие же мучения Хоуку или Ансону; может быть, Мальборо, в малиновом и белом, как сейчас Хорнблауэр, так же изводился и ерзал во время похожей проповеди[29].

Вон тот важный господин в золоченой короне и бархатном плаще, расшитом королевскими гербами, — всего-навсего герольд ордена, чей-то родственник, получающий приличный доход за то, что раз в год высиживает скучную проповедь. Рядом — принц-регент, суверен ордена, его багровое лицо неприятно дисгармонирует с пурпурной мантией. Есть здесь и военные, незнакомые Хорнблауэру полковники и генералы. Но остальные в капелле — люди, с которыми он горд состоять в одном ордене. Лорд Сент-Винсент, грузный и мрачный человек, который с пятнадцатью линейными кораблями атаковал почти тридцать испанских. Дункан, уничтоживший голландский флот в битве при Кампердауне, и еще десяток адмиралов и капитанов, некоторые даже младше его в списке: Лидьярд, захвативший «Помону» у побережья Кубы; Самюэль Худ, командовавший «Рьяным» у Абукирка; Йео, штурмовавший испанскую крепость Эль-Муро. Хорнблауэр с легким стыдом осознавал, что ему лестно быть их собратом по ордену. И еще трижды столько героев сейчас в море (здесь присутствовали лишь те, кто в увольнении либо служит на суше) — ведут последний отчаянный бой с империей Бонапарта.

Флотский лейтенант вошел в капеллу и на мгновение застыл, отыскивая глазами лорда Сент-Винсента, затем приблизился к нему и подал большой пакет (печати были уже сломаны). Никто больше не слушал проповеди: первые люди королевского флота тянули шеи, глядя, как Сент-Винсент читает депешу, доставленную, надо полагать, из Адмиралтейства в другом конце Уайтхолла. Настоятель сбился, потом взял себя в руки и бодро продолжил вещать в глухие уши, которым еще долго предстояло оставаться глухими, поскольку Сент-Винсент прочел депешу, ни разу не изменившись в лице, и тут же начал читать ее по второму разу. Человек, который так дерзко поставил на карту судьбу отечества в битве при Сан-Висенти, принесшей ему нынешний титул, не желал действовать сгоряча, когда есть время подумать.

Он прочел депешу второй раз, сложил ее и обвел глазами капеллу. Два десятка рыцарей ордена Бани от волнения перестали дышать, и каждый надеялся, что Сент-Винсент посмотрит на него. Адмирал встал и подобрал полы пурпурной мантии, что-то сказал ожидавшему лейтенанту и, взяв шляпу с плюмажем, вышел. Лейтенант под взглядами всех присутствующих флотских офицеров двинулся поперек главного нефа. Хорнблауэр смущенно заерзал, сердце у него забилось сильнее: лейтенант шел прямо к нему.

— Его милость шлет вам свои приветствия, сэр, — сказал лейтенант, — и желал бы немедля с вами переговорить.

Теперь наступил черед Хорнблауэра подбирать мантию и оборачиваться за шляпой, которую он чуть не забыл. Надо было любой ценой сохранить невозмутимость, чтобы другие рыцари не посмеялись над его волнением, держаться так, словно разговор с первым лордом Адмиралтейства для него — самое привычное дело. Хорнблауэр небрежно встал со скамьи, зацепился ногой за шпагу и только по милости Провидения не грохнулся на пол. Звеня шпорами и ножнами, он кое-как удержал равновесие и с величавым достоинством двинулся к выходу. Все смотрели на него: армейские офицеры — с праздным любопытством, но вот флотские — Лидьярд и другие — наверняка гадали, какой неожиданный оборот приняла война на море, и каждый в душе завидовал его будущим подвигам и наградам. В дальнем конце капеллы, там, где были скамьи для привилегированной публики, пробиралась между сидящими Барбара. Заговорить под столькими взглядами Хорнблауэр не решался из опасения не совладать с голосом, поэтому только улыбнулся и подал ей руку. В следующий миг он почувствовал ее твердое касание и услышал ясный, уверенный голос: Барбару ничуть не страшило, что все на них смотрят.

— Новости неприятные, дорогой? — спросила она.

— Думаю, да, — промямлил Хорнблауэр.

За дверью ждал Сент-Винсент, легкий ветерок колыхал белые страусиные перья на шляпе и раздувал полы шелковой мантии. Первый лорд Адмиралтейства расхаживал взад-вперед на огромных раздутых ногах: белые шелковые о-де-шосс[30] и чулки еще больше подчеркивали их отечность, белые шелковые сапожки бугрились от подагрических шишек, однако даже нелепый костюм не мог отнять у этого человека его мрачного величия. Барбара выпустила локоть мужа и приотстала, чтобы мужчины могли поговорить с глазу на глаз.

— Сэр? — спросил Хорнблауэр и тут же — он еще не привык обращаться к пэрам — поправился: — Милорд?

— Вы готовы к действительной службе, Хорнблауэр?

— Да, милорд.

— Вам надо будет выйти в море сегодня вечером.

— Есть, сэр… милорд.

— Как только эти болваны подадут карету, я отвезу вас в Адмиралтейство и вручу вам приказы. — Сент-Винсент возвысил голос до рева, каким окликал впередсмотрящего на мачте в вест-индские ураганы. — Черт подери, Джонсон, готовы лошади или нет?

Тут он заметил леди Барбару.

— Ваш слуга, мэм. — Адмирал снял шляпу и, прижимая ее к груди, отвесил поклон. Годы, подагра и целая жизнь службы на флоте не отучили его от придворной учтивости, однако государственные дела по-прежнему были на первом месте, так что он тут же вновь повернулся к Хорнблауэру.

— Что вы мне поручаете, милорд? — спросил тот.

— Подавить мятеж, — мрачно ответил Сент-Винсент. — Треклятые черти снова взбунтовались. Это может стать повторением девяносто четвертого[31]. Вы, случаем, не знали такого Чодвика? Лейтенанта Огастина Чодвика?

— Мы с ним вместе были мичманами у Пэлью, милорд.

— Так вот, он… Наконец мой экипаж, черт его дери. Как насчет леди Барбары?

— Я поеду на Бонд-стрит в своей карете, — сказала Барбара, — а потом пришлю ее за Горацио к Адмиралтейству. Вот, кстати, и она.

Карета с кучером и Брауном на козлах как раз остановилась сразу за экипажем Сент-Винсента. Браун спрыгнул на мостовую:

— Очень хорошо. Идемте, Хорнблауэр. Еще раз ваш слуга, мэм.

Сент-Винсент с усилием взобрался в экипаж, Хорнблауэр влез следом, и кони зацокали по мостовой, увлекая тяжелый экипаж. Адмирал, сгорбившись, сидел на кожаном сиденье; бледный свет из окна падал на его изборожденное глубокими морщинами лицо. Уличные оборванцы, заметив ярко одетых господ в карете, заорали «ура» и замахали драными шляпами.

— Чодвик командовал восемнадцатипушечным бригом «Молния» в заливе Сены, — начал Сент-Винсент. — Команда взбунтовалась. Его и остальных офицеров держат в заложниках. Подштурмана и четырех матросов, не примкнувших к мятежу, отпустили на гичке с ультиматумом Адмиралтейству. Гичка добралась до Бембриджа вчера вечером, бумаги мне принесли только что — вот они.

Сент-Винсент потряс депешей, которую все это время не выпускал из рук.

— Чего они требуют, милорд?

— Полного прощения. И повесить Чодвика. В противном случае обещают сдать бриг французам.

— Безумцы! — воскликнул Хорнблауэр.

Он помнил Чодвика по службе на «Неустанном»: тогда, двадцать лет назад, он был староват для мичмана. Теперь ему за пятьдесят, а он всего лишь лейтенант. То, что его так долго не повышали в чине, наверняка еще сильнее испортило и без того дурной характер. При желании он мог превратить бриг, на котором, скорее всего, был единственным офицером, в сущий ад. Вероятно, это и привело к мятежу. После страшных уроков Спитхеда и Нора, после убийства Пигота на «Гермионе»[32] некоторые худшие несправедливости флотской жизни были устранены. Жизнь эта оставалась суровой, но не настолько, чтобы поднять матросов на самоубийственный мятеж, если их не подталкивают какие-то особые обстоятельства. Жестокий и несправедливый капитан, умный и решительный вожак в команде — это сочетание может породить бунт. Однако, каковы бы ни были причины мятежа, подавлять его надо быстро и безжалостно. Чума и оспа не так заразны и губительны, как волнения на флоте. Позволь одному бунтовщику уйти от наказания, и все обиженные последуют его примеру.

А борьба с французской деспотией сейчас на переломе. Пятьсот военных кораблей — из них двести линейных — поддерживают британское господство на море. Сто тысяч солдат под командованием Веллингтона пробиваются через Европу в Северную Францию. А в Восточной Европе Бонапарта теснят русские и пруссаки, австрийцы и шведы, хорваты, венгры и голландцы — всех их кормит, одевает и вооружает Англия. Ее силы на пределе. Бонапарт бьется за свою жизнь, он хитер и решителен, как никогда. Еще несколько месяцев самоотреченного упорства — и тирания рухнет, обезумевшее человечество обретет мир; мгновенная слабость, тень сомнения — и Европа погрузится во мрак деспотии на десятилетия, на века.

Экипаж въехал во двор Адмиралтейства, и два одноногих флотских инвалида, стуча по мостовой деревяшками, подошли открыть дверцу. Сент-Винсент и Хорнблауэр, в мантиях малинового и белого шелка, направились в кабинет первого лорда.

— Вот их ультиматум, — сказал Сент-Винсент, бросая бумагу на стол.

Первым делом Хорнблауэр отметил корявый почерк — это явно писал не разорившийся торговец и не помощник стряпчего, нечаянно угодивший под вербовку.

По всем полям письма шли подписи — семь настоящих и около сотни крестиков с приписками: «Генри Уилсон руку приложил», «Уильям Оуэн руку приложил» и так далее, — отражающие обычную пропорцию грамотных и неграмотных в корабельной команде. Хорнблауэр закончил читать письмо и поднял взгляд на адмирала.

— Собаки! — сказал тот. — Треклятые бунтовщики!

Может, и так, подумал Хорнблауэр, но их можно понять. Он легко мог вообразить, что им пришлось вынести: изощренную бессмысленную жестокость вдобавок к обычным тяготам блокадной службы. Безысходные страдания, от которых избавит только смерть или мятеж.

Матросов пообещали выпороть, и они восстали — Хорнблауэр не мог их винить. Он видел много спин, изодранных в клочья девятихвостой кошкой, и знал, что сам бы пошел на все, буквально на все, чтобы такого избежать. От одной мысли, что бы он испытал, если бы его пообещали выпороть через неделю, по коже побежали мурашки. Моральное право — на стороне бунтовщиков; то, что их необходимо наказать, — вопрос не справедливости, а целесообразности. Ради будущего страны мятежников необходимо схватить, вожаков повесить, остальных выпороть — прижечь язву до того, как она распространится. Их надо повесить, даже если они правы, точно так же как надо убивать французов — быть может, заботливых мужей и отцов. Однако нельзя показывать Сент-Винсенту свои чувства — первый лорд Адмиралтейства яро ненавидит бунтовщиков и не желает вникать в то, что ими двигало.

— Какие приказы вы даете мне, милорд? — спросил Хорнблауэр.

— Я даю вам карт-бланш, — ответил Сент-Винсент. — Полную свободу действий. Приведите «Молнию» назад в целости и сохранности, с бунтовщиками на борту, а уж как это сделать — решайте сами.

— Вы даете мне все полномочия — например, вести переговоры, милорд?

— Черт побери, я такого не говорил, — ответил Сент-Винсент. — Я имел в виду, что вы получите все, что потребуется. Хотите — дам вам три линейных корабля. Пару фрегатов. Бомбардирские кечи. Даже ракетный катер, если придумаете, что с ним делать, — Конгрив[33] был бы счастлив еще разок увидеть свои ракеты в бою.

— Я не думаю, что тут нужны крупные силы. Линейные корабли, на мой взгляд, будут излишни.

— Знаю, черт побери! — На массивном лице Сент-Винсента явственно отразилась внутренняя борьба. — Мерзавцы при первых признаках опасности улизнут в устье Сены, и поминай как звали. Тут нужны мозги. Поэтому-то, Хорнблауэр, я и послал за вами.

Лестный комплимент. Хорнблауэр даже приосанился; на удивление приятно было сознавать, что он говорит почти на равных с величайшим адмиралом в истории Англии. Чувства, кипящие в груди Сент-Винсента, выплеснулись еще одним неожиданным признанием:

— И вас любят. Черт побери, я не знаю такого, кто бы вас не любил. За вами идут, вас слушают. Вы из тех офицеров, о которых матросы говорят между собой. На вас надеются, от вас ждут подвигов — и я тоже жду, сами видите.

— Но чтобы говорить с матросами, я должен вступить с ними в переговоры, милорд.

— Никаких переговоров с бунтовщиками! — взревел Сент-Винсент и грохнул по столу кулаком, огромным, как баранья ляжка. — Допереговаривались уже в девяносто четвертом!

— Тогда карт-бланш, который вы мне даете, — не более чем обычные приказы флотскому офицеру, милорд, — сказал Хорнблауэр.

Вопрос был очень важен: ему поручают крайне трудное задание и за провал придется отвечать по всей строгости. Он и вообразить не мог, что станет препираться с первым лордом Адмиралтейства, однако необходимость вынудила. Хорнблауэр с неожиданной ясностью осознал, что борется не за себя, не себе выторговывает условия, а спорит совершенно безлично. Офицер, которого отправляют вернуть «Молнию» и чье будущее зависит от широты полномочий, — не Хорнблауэр в белом и малиновом шелке, сидящий в резном кресле, а неведомый бедолага, чьи интересы надо отстаивать, потому что они совпадают с интересами страны. Тут оба персонажа слились, и это вновь стал он, муж Барбары, человек, обедавший вчера у лорда Ливерпуля[34] и оттого страдающий сегодня легкой головной болью, офицер, которому поручено это неприятное дело, не сулящее ни славы, ни отличий, но способное превратить его в посмешище для флота и всей страны.

Хорнблауэр вновь пристально глянул на адмирала: Сент-Винсент не дурак, за этим изрезанным лбом работает мощный мозг. Он борется со своими предрассудками, готовится отбросить их ради долга.

— Ладно, Хорнблауэр, — сказал наконец первый лорд. — Даю вам все полномочия. Они будут изложены в приказах. Разумеется, за вами сохранится звание коммодора.

— Спасибо, милорд, — ответил Хорнблауэр.

— Вот судовая роль, — продолжал Сент-Винсент. — Ни о ком ничего порочащего не известно. Натаниэль Свит, боцманмат, — вот его подпись — был первым помощником на ньюкаслском углевозном бриге. Списан за пьянство. Может, вожак — он. Но может быть, и любой другой.

— Известие о бунте уже распространилось?

— Нет. И дай-то бог, чтобы не распространилось до открытия трибунала. Холдену в Бембридже хватило ума придержать язык. Он посадил подштурмана и матросов под замок. На следующей неделе «Дротик» уходит в Калькутту — я отправлю их на нем. В ближайшие месяцы никто ничего не узнает.

Мятеж — зараза, передаваемая словами. Очаг инфекции необходимо изолировать, потом уничтожить.

Сент-Винсент придвинул к себе лист бумаги и взял перо — роскошное индюшачье, с новомодным золотым кончиком.

— Так какой корабль вы хотите взять?

— Что-нибудь маленькое и маневренное, — ответил Хорнблауэр.

Он и отдаленно не представлял, как захватит мятежный бриг в двух милях от французского берега, однако гордость вынуждала держаться уверенно. Интересно, подумалось ему, другие люди такие же: напускают на себя храбрый вид, когда в душе чувствуют себя слабыми и беспомощными? Он вспомнил рассказ Светония о Нероне, считавшем, что другие столь же развратны, но ловко скрывают свои пороки.

— У нас есть «Porta Coeli»[35], — сказал Сент-Винсент, поднимая седые брови. — Восемнадцатипушечный бриг — в точности такой же, как «Молния». Сейчас в Спитхеде, готов к отплытию. Капитан — Фримен, командовал тендером «Моллюск» в вашей балтийской эскадре. Он же и доставил вас в Англию, если не ошибаюсь?

— Да, милорд.

— Годится вам этот бриг?

— Думаю, да, милорд.

— Пэлью сейчас командует Средне-Ла-Маншской эскадрой. Я отправлю ему приказ, чтобы он оказал вам любую помощь, какую попросите.

— Спасибо, милорд.

Вот он соглашается на трудное — быть может, невыполнимое — задание, не оставляя никаких путей к отступлению, не пытаясь посеять семена оправданий на случай будущего провала. Крайне легкомысленно с его стороны, однако дурацкая гордость мешала поступить иначе. Он не мог говорить Сент-Винсенту «если» и «но». Да и никому другому, коли на то пошло. Интересно — почему? Потому что комплимент первого лорда Адмиралтейства вскружил ему голову? Или потому, что адмирал разрешил ему «требовать» помощи у Пэлью, главнокомандующего, человека, у которого он двадцать лет назад служил мичманом? Не по той и не по другой причине, решил Хорнблауэр. Просто из нелепой гордости.

— Ветер норд-вест, устойчивый, — продолжал Сент-Винсент, глядя на картушку со стрелкой, управляемой флюгером, на крыше Адмиралтейства. — Впрочем, барометр падает. Чем скорее вы тронетесь в путь, тем лучше. Я пришлю вам приказы на квартиру — воспользуйтесь случаем попрощаться с женой. Где ваши вещи?

— В Смолбридже, милорд. Почти по дороге в Портсмут.

— Отлично. Сейчас полдень. Тронетесь в три. С одним сундуком вы можете поехать почтовой коляской. Дороги еще не развезло, так что до Портсмута доберетесь часов за семь-восемь. В полночь сможете выйти в море. Приказы для Фримена я отправлю курьерской почтой прямо сейчас. Удачи вам, Хорнблауэр.

— Спасибо, милорд.

Хорнблауэр подобрал мантию и, придерживая шпагу, встал. В дверях он чуть не столкнулся с секретарем, которого первый лорд вызвал колокольчиком. Снаружи дул тот самый норд-вест, о котором говорил адмирал, и Хорнблауэру в шелковой рыцарской мантии стало зябко и неуютно. Впрочем, как и обещала Барбара, карета уже ждала у дверей.

Барбара встретила его, спокойная внешне, как пристало дочери и сестре воинов, однако заговорила она напряженно и позволила себе только одно слово:

— Приказы?

— Да. — Хорнблауэра обуревали смешанные чувства, и он, не в силах полностью с ними совладать, добавил: — Да, дорогая.

— Когда?

— Отплытие сегодня ночью из Спитхеда. Сейчас пишут приказы; как только они прибудут, я должен буду тронуться.

— Глядя на Сент-Винсента, я так и подумала, поэтому отправила Брауна в Смолбридж упаковать твои вещи. К нашему приезду твой сундук будет уже готов.

Предусмотрительная умница Барбара, не теряющая головы даже в такие минуты! И все же он сумел выговорить лишь: «Спасибо, дорогая». Даже и теперь, на третьем году брака, случалось, что его переполняли чувства, которые он (может быть, именно из-за силы этих чувств) не мог выразить словами.

— Можно мне спросить, куда тебя отправляют, дорогой?

— Даже если ты спросишь, я не вправе буду ответить. — Хорнблауэр выдавил улыбку. — Извини, дорогая.

Барбара никому ничего не скажет и тенью намека не выдаст, куда и зачем отправился ее муж, но все равно он должен молчать. Тогда, если слухи о мятеже просочатся, Барбара останется вне подозрений. Однако истинная причина в другом. Долг требует хранить молчание, и долг не знает исключений. Барбара улыбнулась в ответ так безмятежно, как требовал долг, и аккуратно расправила складки шелковой мантии у него на плечах.

— Как жаль, — сказала она, — что в наше время мужчины редко одеваются красиво. Пурпурное и белое замечательно подчеркивает твою привлекательность. Ты очень хорош собой — ты это знаешь?

И тут хрупкий барьер между ними исчез, как лопнувший мыльный пузырь. Натура Хорнблауэра требовала любви, знаков привязанности, однако привычка к самодисциплине в жестоком мире не позволяла эту потребность обнаруживать. Он подсознательно боялся нарваться на упрек и потому всегда был настороже: по отношению к себе, по отношению к миру. И Барбара — она знала эти стороны его характера, хоть они и ранили ее гордость. Стоическое английское воспитание приучило ее не доверять чувствам, осуждать любое их проявление. Она досадовала, что ее счастье зависит от него, как он досадовал, что нуждается в ее любви. Эти два гордых человека по той или иной причине сделали эгоцентричную самодостаточность своим идеалом совершенства; отказаться от этого идеала значило переступить через себя, принести жертву, на которую они были, как правило, не готовы.

Но сейчас, когда над ними нависла тень разлуки, гордость и досада исчезли, рухнули укрепления, возведенные каждым вокруг себя за долгие годы. Барбара припала к мужу, ее руки ощущали сквозь шелк камзола его тепло. Он так же страстно стиснул ее в объятиях. Веяния времени избавили женщин от корсетов, так что в лиф платья были вшиты лишь несколько узких пластин китового уса, и Хорнблауэр чувствовал, как слабеет под ласками тело, упругое и мускулистое от долгих пеших прогулок и верховой езды, — тело, которое он научился любить таким, хотя раньше считал, что женщины должны быть мягкими и податливыми.

— Милый! Радость моя! — воскликнула она, а когда их губы соприкоснулись, прошептала самые нежные слова, какие может сказать бездетная женщина: — Мой маленький! Дитя мое!

Самые дорогие для него слова. Когда он сбрасывал защитную броню, он хотел быть не только ее мужем, но и ребенком, подсознательно желал уверенности, что, по-детски нагой и беспомощный, он будет как с любящей матерью, которая его не обидит. Последние преграды рухнули, они отдались друг другу с той страстью, какую так редко себе позволяли. Ничто не могло испортить им эти минуты. Сильными пальцами Хорнблауэр дернул шелковые завязки плаща, расстегнул непривычные застежки камзола и расслабил нелепую шнуровку о-де-шосс — он почти не замечал, как это делает. Мгновение спустя Барбара целовала его руки — длинные красивые пальцы, память о которых преследовала ее ночами, когда он уходил в море, — и это было проявлением чистейшей страсти без всякого символизма. Они были свободны друг для друга, все запреты сняла любовь. Они были едины, даже когда все закончилось, удовлетворены, но не пресыщены. Они были едины, даже когда он встал с постели и, глянув в зеркало, увидел, что его редеющие волосы дико всклокочены.

Мундир висел на двери гардеробной: пока он был у Сент-Винсента, Барбара обо всем позаботилась. Хорнблауэр вымылся, окуная губку в умывальный таз и водя ею по разгоряченному телу, — и у него не было мысли, что он смывает с себя нечистоту. Постучал дворецкий; Хорнблауэр набросил халат поверх рубахи и штанов и вышел. Оказалось, что доставили приказы. Он расписался в получении, сломал печати и внимательно прочел все, убеждаясь, что не осталось неопределенностей, которые надо прояснить до отъезда из Лондона. Старинные обороты: «Сим предписывается и указывается… вам надлежит всемерно», — так же были написаны приказы, по которым Нельсон вступил в бой у Трафальгара, а Блейк — у Тенерифе[36]. Суть приказов была ясна, передача полномочий изложена предельно четко. Если зачитать это корабельной команде — или трибуналу, — каждое слово будет понятно. Придется ли ему читать их вслух? Только если он вступит в переговоры с бунтовщиками. Такое право приказы ему давали, но воспользоваться им значило проявить слабость: другие флотские офицеры брезгливо поморщатся, на массивное лицо Сент-Винсента ляжет тень разочарования. Каким-то образом он должен обманом заманить в ловушку сто британских моряков, дабы наказать за то, что сам бы сделал на их месте. Таков долг. Иногда долг требует убивать французов, иногда — делать что-то другое. И если уж кого-нибудь убивать, Хорнблауэр предпочел бы, чтоб это были французы. И как, ради всего святого, подступиться к нынешней задаче?

Из спальни вышла сияющая Барбара. Они встретились глазами. Ни мысль о разлуке, ни раздумья Хорнблауэра о предстоящем тягостном долге не могли разрушить их душевного единения. Они были ближе друг к другу, чем когда-либо прежде, и счастливы вместе. Хорнблауэр встал.

— Я буду готов через десять минут, — сказал он. — Доедешь со мной до Смолбриджа?

— Я надеялась, что ты меня позовешь, — ответила Барбара.

Ночь была темная, хоть глаз выколи, умеренный норд-вест сменился крепким вестом и продолжал усиливаться. Штаны хлопали Хорнблауэра по коленям, бушлат надувался, как парус, а вокруг и над ним выл и стонал такелаж, словно жалуясь на безумцев, подставляющих хрупкое творение человеческих рук буйству стихий. Даже здесь, за островом Уайт, маленький бриг сильно качало на волнах. С наветренной стороны кто-то — наверное унтер-офицер — честил матроса за какую-то провинность, и грязная брань долетала до Хорнблауэра отдельными залпами вместе с порывами ветра.

Ему думалось, что такие внезапные перемены ведомы сумасшедшим, только сейчас они происходят не в мозгу умалишенного, а в мире вокруг. Сегодня утром, чуть больше двенадцати часов назад, он сидел в Вестминстерском аббатстве среди рыцарей ордена Бани, облаченных в белый и малиновый шелк; вчера обедал с премьер-министром. Он лежал в объятиях Барбары, жил в роскоши особняка на Бонд-стрит, и любой его каприз исполнялся, стоило позвонить в колокольчик. Довольство и праздность; два десятка слуг свято блюли мерный распорядок сэра Горацио. Барбара все лето заботилась о нем, пока он оправлялся от последних следов русского тифа, из-за которого его отослали в Англию. Хорнблауэр гулял по смолбриджским садам за руку с маленьким Ричардом, а садовники почтительно уступали им дорогу и снимали шляпу. Теплыми вечерами они с Ричардом лежали на животе у пруда и пытались руками ловить золотых карпов, домой возвращались в сиянии заката, мокрые, грязные, — отец и сын, близкие душой, как были они близки с Барбарой нынче утром. Счастливая жизнь, слишком счастливая.

Сегодня в Смолбридже, пока Браун и форейтор несли его сундук в почтовую коляску, он простился с Ричардом — рукопожатием, как мужчина с мужчиной.

— Ты опять уходишь воевать, папа? — спросил Ричард.

Простился Хорнблауэр и с Барбарой, — это было непросто. Он знал, что может вернуться через неделю, но сказать ей такое значило бы обронить чересчур явный намек на порученное ему дело. Умолчание помогло разорвать близость; Хорнблауэр вновь говорил сдержанно и отстраненно, а повернувшись к Барбаре спиной, испытал странное чувство, будто оставляет ее навсегда. Затем он сел в кибитку, Браун залез следом, и они покатили по осенним холмам в Гилдфорд. В сумерках выехали на Портсмутскую дорогу и понеслись по ней в сгущающейся темноте. Переход от роскоши к тяготам был краток. В полночь он поднялся на борт «Porta Coeli», где уже ждал Фримен — все такой же плечистый, худощавый и смуглый, с длинными цыганскими локонами; Хорнблауэр всякий раз невольно дивился, что в ухе у него нет серьги. Меньше десяти минут потребовалось, чтобы рассказать Фримену (под запретом разглашения), куда и зачем отправляется «Porta Coeli»; согласно приказам, полученным четыре часа назад, тот заранее подготовил бриг к выходу в море, так что к концу этих десяти минут матросы уже выбирали якорь.

— Паршивая будет ночка, сэр, — произнес из темноты Фримен. — Барометр все еще падает.

— Вы правы, мистер Фримен.

Тут Фримен возвысил голос — едва ли не самый громкий голосище, какой Хорнблауэру доводилось слышать за все время службы на флоте, — и начал отдавать приказы:

— Мистер Карлоу! Все наверх паруса убавлять! Убрать грот-брам-стаксели! Еще риф на марселях! Рулевой, курс зюйд-ост-тень-зюйд!

— Есть зюйд-ост-тень-зюйд, сэр!

Палуба под Хорнблауэром задрожала от топота бегущих ног; больше ничто не выдавало, что во тьме матросы исполняют приказы Фримена: визг блоков уносился ветром или тонул в гудении такелажа, а людей, бегущих по вантам, было не различить. Хорнблауэр замерз и к тому же устал после целого дня, который начался — как ни трудно теперь было поверить — с того, что пришел портной, дабы облачить его в церемониальный рыцарский костюм.

— Я спущусь в каюту, мистер Фримен, — сказал Хорнблауэр. — Позовите меня, если потребуется.

Фримен сдвинул люк над сходным трапом («Porta Coeli» была гладкопалубная); средь кромешной тьмы слабый свет, озаряющий ступени, показался ослепительным. Хорнблауэр спустился, сгибаясь почти вдвое под палубными бимсами. Дверь справа открывалась в его каюту: шесть квадратных футов — площадь, четыре фута десять дюймов — высота. Чтобы оглядеть ее в тусклом свете лампы, подвешенной к верхней палубе, ему пришлось сесть на корточки. И это лучшая каюта на корабле, ее теснота — ничто в сравнении с тем, как живут другие офицеры, двадцать раз ничто в сравнении с тем, что приходится терпеть матросам. В носовой части корабля расстояние между палубами такое же — четыре фута десять дюймов, — а матросы спят там на койках, подвешенных в два яруса. Нос человека во втором ярусе задевает о палубу наверху, зад его товарища в первом ярусе ударяется о палубу внизу, а посередине носы упираются в спины. «Porta Coeli» — лучшая боевая машина своего водоизмещения; на ней хватит пушек, чтобы разнести любое судно такого же размера, пороха — чтобы вести бой в течение часов или даже дней, воды и припасов — чтобы провести в море много месяцев без захода в порт, ее прочный корпус выдержит любые шторма. Единственный ее недостаток — ради этого люди на ней живут хуже, чем скотина у мало-мальски заботливого фермера. За господство на море Англия платит жизнью и здоровьем своих сынов.

Удивительно, сколько запахов вмещала одна маленькая каюта. В первый миг входящего обдавало едким чадом горящей лампы, а следом на него обрушивалось и все остальное. Был затхлый душок трюмной воды, которого Хорнблауэр почти не заметил, поскольку вдыхал его почти всю жизнь. Пахло крысами и кислятиной, пахло мокрой одеждой, и ко всему этому примешивались человеческие запахи, главным образом — застарелая вонь немытого тела.

Смешение запахов уравновешивалось какофонией звуков. В каждой доске отдавалось гудение такелажа, и человек в каюте ощущал себя мышью в скрипке, по которой водят смычком. Топот ног на шканцах, удары бросаемых на палубу концов звучали так — если продолжать аналогию, — будто по скрипке еще и стучат молоточками. Деревянный корпус брига скрипел, словно исполинские кулаки молотят по нему снаружи; при любом движении судна ядра в ящиках немного перекатывались, мерно брякая в конце каждого крена.

Неожиданно палуба ушла у Хорнблауэра из-под ног, — видимо, «Porta Coeli» как раз вышла в открытое море и западный ветер, дующий здесь в полную силу, накренил ее набок. Хорнблауэра это застигло врасплох — после долгого пребывания на суше он всегда долго восстанавливал привычку к качке. Его бросило вперед — по счастью, на койку. Он рухнул лицом вниз и остался лежать, слушая, как падают на палубу плохо закрепленные предметы — так всегда бывает в начале плаванья при встрече с первой настоящей волной, — затем попытался сесть, но вновь не учел крена и, с размаху врезавшись головой в палубный бимс, повалился обратно на жесткую подушку. Во влажной духоте каюты его пробил пот — признак начинающейся морской болезни. Хорнблауэр чертыхнулся — тихо, но от всего сердца. В душе вскипала ненависть к этой войне, еще более острая от своего бессилия. Ему трудно было вообразить мирную жизнь — Англия не знала мира с его детства, — но он всем сердцем желал прекращения войны. Он устал от нее, а события последних лет многократно усилили эту усталость. Весть о том, что армия Бонапарта наголову разбита в России, породила надежды на скорый мир, однако Франция не выказывает намерения сдаваться, она собирает новые армии и сдерживает натиск русских войск далеко от жизненных центров Европы. Умники указывали, что Бонапарт снижает возраст призыва, что он обложил страну тяжелейшими налогами и народ вот-вот взбунтуется, что среди генералов тоже зреет недовольство. С этих предсказаний прошло десять месяцев, а они так и не начали сбываться. Когда к врагам Бонапарта присоединились Австрия и Швеция, все были убеждены, что победа близка. Эта надежда всколыхнулась вновь, когда невольные союзники Бонапарта — Дания, Голландия и остальные — расторгли навязанный им союз. Казалось, империя падет со дня на день — и вновь всех постигло разочарование. Думающие люди давно предрекали, что, когда Бонапарт вынужден будет воевать на своей территории и поддерживать армию за счет собственных подданных, а не союзников или врагов, все закончится само собой. Однако Веллингтон во главе стотысячного войска перешел французскую границу три месяца назад, и он по-прежнему в семистах милях от Парижа, а империя сопротивляется все с тем же упорством. Силы Бонапарта неисчерпаемы.

Хорнблауэру в его нынешнем отчаянии казалось, что война будет продолжаться, пока вся Европа не вымрет, пока Англия полностью не истощит себя в борьбе, и что сам он волею одного человека обречен до старости влачить дни и ночи в нынешнем ужасе, вдали от жены и сына, мучимый морской болезнью, холодом и беспросветной тоской. Едва ли не первый раз в жизни он возмечтал о чуде или о невероятном стечении обстоятельств: что Бонапарта убьет шальной пулей, или что он совершит какую-нибудь грандиозную ошибку, которая окажется роковой, или во Франции случится неслыханный недород, или маршалы, спасая себя, составят против императора заговор и сумеют привлечь на свою сторону всю армию. И он знал, что ничего этого не произойдет, что война будет продолжаться, а он до седых волос останется измученным узником в цепях дисциплины.

Он открыл плотно сжатые веки и увидел над собой Брауна.

— Я стучал, сэр, но вы не услышали.

— В чем дело?

— Принести вам что-нибудь, сэр? На камбузе сейчас будут гасить огонь. Чашку кофе, сэр? Чаю? Горячего грога?

Добрая порция хмельного поможет ему уснуть, прогонит мрачные мысли, даст короткую передышку от навалившейся черной тоски. Искушение было так велико, что Хорнблауэр искренне ужаснулся. Он, с юности не искавший забытья в бутылке, ненавидевший опьянение в себе даже больше, чем в других, всерьез о таком помыслил… Этого порока за ним прежде не водилось. А то, что он чуть не поддался слабости в секретной миссии, для которой нужны ясный ум и готовность быстро принимать решения, удесятеряет его вину.

— Нет, — сказал Хорнблауэр. — Я вернусь на палубу.

Он спустил ноги с койки. «Porta Coeli» бешено качалась с боку на бок и с носа на корму; ветер, дующий с раковины, накренил ее так сильно, что Хорнблауэр, встав, отлетел бы к противоположной переборке, если бы не Браун. Хорнблауэр всегда завидовал его физической силе. Браун никогда не теряет привычку к качке, Брауну неведома морская болезнь. Вот и сейчас он стоял на расставленных ногах, неколебимый как скала, тогда как Хорнблауэра шатало из стороны в сторону, — он едва не врезался головой в качающуюся лампу, но Браун вовремя удержал его за плечо.

— Паршивая ночка, сэр, и будет еще много хуже, прежде чем ветер уляжется.

Вот так же утешали Иова его друзья. Хорнблауэр метнул в Брауна раздраженный взгляд и разозлился еще хуже, увидев, что Браун принял это с философским спокойствием. Невыносимо, когда на тебя смотрят как на расходившегося ребенка.

— Вам стоит надеть шарф, который подарила вам ее милость, сэр, — невозмутимо продолжал Браун. — К утру будет собачий холод.

Одним движением он выдвинул ящик и достал шарф. Квадрат бесценного шелка, легкий и теплый, — быть может, самая дорогая вещь, какой Хорнблауэр когда-либо владел, включая наградную шпагу за сто гиней. Барбара вышила его собственными руками, несмотря на свою ненависть к рукоделию, — трогательнейший знак ее любви. Хорнблауэр укутал горло под воротником бушлата, радуясь теплу, мягкости и воспоминаниям о Барбаре, встал покрепче, приноравливаясь к качке, и решительно шагнул к двери. Пять ступеней трапа — и он на шканцах.

Ночь была беспросветно темна; Хорнблауэр, выйдя из тусклого света каюты, почувствовал себя ослепшим. Вокруг яростно ревел ветер — Хорнблауэру пришлось нагнуться навстречу его порывам. «Porta Coeli» шла, сильно накренясь, хотя ветер дул не с траверза, а с раковины. Она качалась с боку на бок и с носа на корму. Дождь и брызги били в лицо, пока Хорнблауэр на ощупь добирался до наветренного фальшборта. Глаза постепенно привыкли к темноте, но все равно он не сразу различил узкий прямоугольник зарифленного марселя. Суденышко дико плясало на высоких волнах, и даже в реве ветра отчетливо слышался скрип рулевых тросов; это рулевой налегал на штурвал, не давая бригу скатиться в подошву волны.

Хорнблауэр чувствовал рядом присутствие Фримена, но не заговаривал с ним. Сказать было нечего, да и в любом случае трудно перекрикивать ветер. Он для равновесия уперся локтем в коечную сетку и стал смотреть во тьму. Сразу за бортом на миг возникал белый гребень волны, и в следующее мгновение «Porta Coeli» взмывала на эту волну. На баке матросы откачивали воду; до Хорнблауэра временами долетал глухой перестук помп. Ничего удивительного: при таких волнах швы наверняка размыкаются и смыкаются, словно рты. Где-то в этой тьме терпят крушение корабли, выброшенные ветром на прибрежные скалы, моряки гибнут в прибое под безжалостный рев ветра. Якоря не держат, тросы рвутся. И тот же ветер свистит сейчас над бивуаками воюющей Европы. Сотни тысяч голодных солдат, вчерашних крестьян, сгрудились у костров и клянут ветер и дождь в ожидании завтрашнего сражения. Странно было думать, что от этих безвестных людей в значительной мере зависит его избавление. Тут морская болезнь накатила в полную силу, и Хорнблауэр согнулся над шпигатом в приступе рвоты.

Фримен что-то говорил, но Хорнблауэр не разбирал ни слова. Фримен заорал во все горло:

— Сдается, надо будет лечь в дрейф, сэр!

Первый раз он заговорил негромко, словно извиняясь. Положение у него щекотливое. Согласно закону и морскому обычаю Фримен — капитан брига, а Хорнблауэр, хоть и много выше по званию, — всего лишь пассажир. Только адмирал может без долгой и сложной процедуры отстранить офицера от командования вверенным ему кораблем, капитан, пусть даже в ранге коммодора, не может. По действующему уложению, Хорнблауэр может лишь направлять действия брига; за то, как будут исполняться его приказы, полностью отвечает Фримен. Он один вправе решать, ложиться ли в дрейф. И все же лейтенант, командующий восемнадцатипушечным бригом, не станет действовать вразрез с желаниями коммодора, особенно если этот коммодор — Хорнблауэр, известный свой нелюбовью к промедлениям, — по крайней мере, лейтенант, озабоченный своим будущим. Хорнблауэр, невзирая на тошноту, мысленно улыбнулся.

— Можете лечь в дрейф, мистер Фримен, если считаете нужным, — крикнул он, и в тот же миг Фримен поднес к губам рупор:

— Лечь в дрейф! Убрать фор-марсель! Поставить грот-стаксель! Руль на ветер!

— Есть руль на ветер, сэр!

Убрав фор-марсель, он уменьшил скорость «Porta Coeli», а поставив грот-стаксель, выровнял ее, а затем дал ей привестись. До сих пор она противилась ветру, теперь уступила ему, словно женщина — настойчивому возлюбленному. Судно встало на ровный киль и развернулось правой скулой к волнам: теперь оно качалось в одном с ними ритме, а не взмывало и не падало вниз. За грот-вантами правого борта ветер ощущался не так сильно, и казалось даже, что он немного ослаб.

Так, разумеется, было гораздо спокойнее: исчезла опасность, что штормовой ветер сломает мачту или порвет парус или что швы разойдутся сильнее. Однако теперь бриг не приближался к «Молнии», напротив, его сносило под ветер. Под ветер! Хорнблауэр, как всякий моряк, постоянно помнил про необходимость держаться на ветре от цели. Он оплакивал каждый ярд, на который снесло «Porta Coeli», горше, чем скряга оплакивает свое золото. Поздней осенью в Ла-Манше при преобладающих западных ветрах за дрейф к востоку придется платить с бешеными процентами. Каждый час предстоит наверстывать двумя-тремя часами лавировки, если только не задует ост, чего в это время года ждать не приходится.

А каждый час на счету: неизвестно, что предпримут бунтовщики. В любой миг они могут сдать судно французам. Или главари бросят «Молнию» и сбегут во Францию, и тогда их уже не схватить и не повесить. В любой миг флот может узнать, что команда британского корабля успешно сбросила цепи дисциплины, что простые матросы ведут переговоры с Адмиралтейством, словно одна держава с другой. Хорнблауэр легко мог вообразить последствия. Чем скорее бунтовщики будут примерно наказаны, тем лучше, а он по-прежнему не знал, как этого достичь. «Молнии» нынешний шторм не страшен: она укрыта от западных ветров побережьем Нормандии. К северу от бунтовщиков — Гавр, к югу — устье реки Кан, а малая осадка брига обеспечивает полную свободу маневра.

«Молнию» защищают батареи Котантенского побережья, ей готовы прийти на выручку шасс-маре и канонерки Сены. И в Шербуре, и в Гавре есть фрегаты и линейные корабли — они недоукомплектованы командой и не готовы к выходу в море, но в случае опасности для «Молнии» смогут отойти на несколько миль от берега и взять ее под защиту. А при появлении больших английских кораблей мятежники тут же устремятся к Франции; возможно, они примут бой с судном своего класса, таким как «Porta Coeli», но Хорнблауэр не хотел бы схватиться на равных с британскими моряками, бьющимися за свою жизнь. Победа достанется недешево — с какой радостью бонапартистская пресса будет смаковать бой между двумя британскими судами! Неизбежны большие потери — как флот воспримет известие, что британские моряки убивают друг друга? Что скажут в парламенте? И велика вероятность, что оба брига, покалеченные в бою, станут легкой добычей для канонерок и шасс-маре. Хуже того, есть шанс потерпеть поражение. Одинаковые суда, одинаковая команда — это игра в орлянку. Нет, атаковать «Молнию» — последнее средство. Но что же, черт побери, делать?

Хорнблауэр усилием воли заставил себя выйти из тупика безнадежных мыслей и вернулся к яви. Вокруг по-прежнему ревел ветер, но тьма немного поблекла. Узкий прямоугольник зарифленного грот-марселя отчетливо выделялся на фоне неба. В бледном сером свете видны были волны, на которых беспокойно качался бриг. Наступало утро. Они дрейфуют посреди Ла-Манша, вдали от берегов. И все еще меньше суток прошло с тех пор, как он восседал среди рыцарей ордена Бани в Вестминстерском аббатстве, меньше суток с тех пор, как Барбара… эти мысли он тоже постарался быстрее отогнать. Снова полил дождь, холодные капли били в лицо. Хорнблауэр промерз до костей; шелковый шарф насквозь вымок от стекавшей за шиворот воды. Рядом стоял Фримен; однодневная щетина на его щеках еще больше увеличивала сходство с цыганом.

— Барометр по-прежнему стоит низко, сэр, — сказал он. — Никаких признаков, что ветер скоро уляжется.

— Я их тоже не вижу, — ответил Хорнблауэр.

Скудная почва для разговора, даже если бы он хотел вести разговоры с подчиненным. Серое небо и серые волны, вой ветра, зябкая сырость, безнадежность, омрачившая его мысли, — все помогало Хорнблауэру сохранять ту немногословность, которую он так долго в себе воспитывал.

— Позовите меня, если погода начнет меняться, мистер Фримен, — сказал он и повернулся к люку.

Требовалось огромное усилие, чтобы переставлять ноги; еще труднее было согнуть спину, чтобы взяться за комингс люка. Пригибаясь под опасными палубными бимсами на входе в каюту, Хорнблауэр чувствовал, как болит каждый сустав. Он совершенно отупел от холода, усталости и морской болезни и сознавал только одно: нельзя просто броситься на койку в одежде, как ему хотелось, — не из страха заработать ревматизм, а потому что неизвестно, когда еще удастся просушить постель. И тут сбоку материализовался Браун, — видимо, он ждал в кают-компанейской кладовой.

— Позвольте мне снять с вас бушлат, сэр, — сказал Браун. — Вы замерзли, сэр. Давайте я развяжу шарф. И расстегну пуговицы. Сядьте, я сниму с вас башмаки, сэр.

Браун снял с него мокрую одежду, как с маленького, потом, словно по волшебству, извлек откуда-то полотенце и растер Хорнблауэру ребра. От прикосновения грубой ткани застывшая кровь вновь побежала по жилам. Браун надел ему через голову фланелевую сорочку и, встав на колени, растер ноги. В руках у Брауна спорится любое дело: он одинаково ловко вяжет узлы, накладывает сплесни и правит лошадьми, он мастерил для Ричарда игрушечные кораблики и притом был мальчику разом учителем и нянькой, он умеет бросать лот, брать рифы и прислуживать за столом, держать штурвал, разрезать жареного гуся и раздевать усталого человека. Что не менее важно, он знает, когда умолкнуть, накрыть хозяина одеялом и выйти без раздражающих пожеланий доброго сна. Перед тем как провалиться в забытье, Хорнблауэр успел подумать, что Браун — куда более полезный член общества, нежели его коммодор. Будь он грамотный, попади он на корабль мичманом, а не завербованным матросом, был бы сейчас капитаном. Что примечательно, эти мысли не отравляла и тень зависти: годы научили Хорнблауэра восхищаться без злости. Какой-то женщине повезет: Браун будет отличным мужем — до тех пор, пока рядом нет других женщин. Хорнблауэр улыбнулся и продолжал улыбаться во сне, несмотря на морскую болезнь и волны, швырявшие маленький бриг из стороны в сторону.

Он проснулся окрепший и голодный, немного полежал, с удовольствием прислушиваясь к корабельным шумам, затем высунул голову из-под одеяла и крикнул, чтобы позвали Брауна. Часовой у двери повторил приказ, и Браун появился почти мгновенно.

— Который час?

— Две склянки, сэр.

— Какой вахты?

— Полуденной, сэр.

Можно было не спрашивать: разумеется, он проспал четыре часа. Девять лет капитаном не вытравили привычку, приобретенную за то время, что он нес вахты. «Porta Coeli» резко задрала нос, взбираясь на особо крутую волну, потом ухнула вниз.

— Ветер все не слабеет?

— Все еще штормовой, сэр. Вест-зюйд-вест. Мы в дрейфе под грот-стень-стакселем и грот-марселем в три рифа. Земли не видать, других кораблей тоже, сэр.

Это сторона войны, к которой давно следовало привыкнуть: вечное промедление, когда опасность сразу за горизонтом. После четырех часов сна Хорнблауэр чувствовал себя совершенно ожившим. Тоска и желание, чтобы война закончилась, отступили — они не исчезли совсем, но их вытеснил вернувшийся фатализм ветерана. Он с удовольствием потянулся на качающейся койке. Желудок по-прежнему глухо возмущался, но не бунтовал в открытую, хотя и мог взбунтоваться, если встать и начать ходить. Однако в этом не было никакой надобности. Решительно незачем вставать и одеваться: ему не надо нести вахту, по закону он всего лишь пассажир и, пока ветер не уляжется или не возникнет какая-нибудь непредвиденная опасность, может ничем себя не обременять. Можно выспаться за все прошедшие дни, а заодно и впрок — наверняка впереди еще много бессонных ночей.

— Очень хорошо, Браун. — Ему удалось произнести это с той безучастностью, к какой он всегда стремился. — Позови меня, если ветер уляжется.

— Завтрак, сэр? — Браун явно не ждал такого от своего нетерпеливого коммодора; изумление в его голосе прозвучало для Хорнблауэра райской музыкой. — Немного холодной говядины и вина, сэр?

— Нет, — ответил Хорнблауэр. Его желудок в любом случае не удержал бы еды.

— Ничего, сэр?

Хорнблауэр не удостоил его ответом. Он показал себя непредсказуемым, а это большая победа. Браун слишком много на себя берет, слишком уверен, что видит коммодора насквозь, — маленький урок поставит его на место. Нельзя быть героем для своего слуги; что ж, он будет, по крайней мере, эксцентричным хозяином. Пока озадаченный Браун не удалился, Хорнблауэр равнодушно смотрел в палубные бимсы прямо над головой, затем, перебарывая тошноту, вновь нырнул под одеяло. Просто лежать, задремывая по временам, было почти блаженством. Там, откуда дует ветер, его ждет целый бриг мятежников. Пусть сейчас он удаляется от них со скоростью миля-две в час, он все равно приближается к ним так быстро, как только может. А с Барбарой было так хорошо…

Хорнблауэр спал неглубоко и к концу вахты проснулся от свиста боцманских дудок — звука, к которому должен был привыкнуть давно. Он кликнул Брауна, встал и торопливо оделся, чтобы выйти на палубу, пока еще светло. Наверху ему предстала ожидаемая тоскливая картина: затянутое тучами серое небо и серое море с белыми барашками крутых ла-маншских валов. По-прежнему дул штормовой ветер, вахтенные офицеры, низко надвинув зюйдвестки, укрывались за наветренным фальшбортом бака.

Глядя вокруг, Хорнблауэр чувствовал, что на него смотрят. Команда «Porta Coeli» впервые могла поглядеть на коммодора при свете дня. Подштурман ткнул локтем вахтенного мичмана, и тот бегом припустил по трапу — видимо, сказать Фримену, что коммодор на палубе. Сгрудившиеся на баке матросы — темная масса брезентовых курток — тоже толкали друг друга в бок, белые пятна лиц поворачивались к шканцам. Его обсуждают: для них он человек, который потопил «Нативидад» в Тихом океане, дал бой французскому флоту в заливе Росас, оборонял Ригу от армии Бонапарта в прошлом году.

Сегодняшний Хорнблауэр мог почти спокойно думать о том, что его обсуждают. На его счету есть безусловные достижения, победы, за которые он справедливо увенчан лаврами. Угрюмость, раздражительность, морская болезнь — простительные слабости великого человека, не повод для ехидной насмешки. Для этих людей он окружен ореолом славы. Они не знают о его сомнениях и колебаниях, даже о настоящих ошибках: не знают, что отзови он бомбовые кечи на пять минут раньше — как следовало поступить — и молодой Маунд был бы сейчас жив и успешно продвигался по службе. В парламенте действия Хорнблауэра назвали «лучшим за последние годы образцом использования флота против сухопутных войск»; Хорнблауэр знал свои упущения, но, очевидно, другие предпочли их не заметить. Он может смело глядеть в глаза собратьям-офицерам, и не только им, но и всем, кому равен по положению. Он женат на красавице-аристократке, которой можно гордиться, а не думать мрачно, что над ней смеются за глаза, как было с бедной Марией, спящей теперь под одиноким могильным камнем в Саутси.

Фримен поднялся по трапу, на ходу застегивая дождевик. Он коснулся шляпы, приветствуя коммодора, Хорнблауэр ответил тем же.

— Барометр поднимается, сэр! — крикнул Фримен, складывая руки рупором. — Шторм скоро уляжется.

Хорнблауэр кивнул; хотя в этот самый миг налетевший шквал хлестнул его дождевиком по ногам, сама порывистость ветра говорила, что шторм скоро пойдет на убыль. Серое небо быстро темнело, — возможно, после заката ветер начнет слабеть.

— Обойдете вместе со мной корабль? — крикнул Хорнблауэр; на сей раз был черед Фримена ответить кивком.

Они прошли на бак, с трудом удерживая равновесие на мокрой кренящейся палубе. Хорнблауэр пристально смотрел по сторонам. Две длинные пушки на баке — шестифунтовки, остальные — двадцатифунтовые каронады. Орудийные брюки и тали в полной исправности. Наверху — такелаж, стоячий и бегучий, все надежно закреплено. Впрочем, лучшее доказательство образцового порядка на корабле — что за сутки шторма ничто не оторвалось. Фримен — хороший капитан, Хорнблауэр знал это и прежде. Однако для нынешней задачи важны не пушки и даже не способность брига противостоять непогоде. Главное — двуногие орудия; осматривая корабль, Хорнблауэр исподволь разглядывал матросов, как они выглядят, как держатся. Не угрюмые, слава богу. По виду спокойные и бодрые, от работы не отлынивают. Хорнблауэр спустился по баковому трапу в невыносимую вонь твиндека. Некоторые матросы спали, как умеет спать их брат — английский моряк: громко храпели прямо на голых досках, несмотря на адский грохот наверху. Другие, сидя кружком, резались в карты. При появлении Хорнблауэра они принялись дергать друг друга за рукав, показывать пальцами и перемигиваться. Хорнблауэр, трезво оценивая общую атмосферу, чувствовал в ней скорее энтузиазм, чем обреченность или недовольство.

Удивительно, но факт: эти люди рады служить под его началом — под началом человека, каким они его воображают, не того Хорнблауэра из плоти и крови, что был сейчас в его штанах и бушлате. Они ждут славы, успеха, подвигов. Бедные глупцы! Они не задумываются, что под его командованием гибнут люди. От голода (Хорнблауэр не помнил, когда последний раз ел) и морской болезни в голове наступила странная ясность, и он отчетливо осознавал сразу несколько противоречивых чувств: радость от того, что за ним так охотно идут, и жалость к безмозглым жертвам, трепет предвкушения и неуверенность, что ему и на сей раз удастся вырвать успех из когтей случая, удовольствие от того, что он снова в море и командует кораблем, и горькое сожаление о только что оставленной жизни, о любви Барбары и доверчивом обожании Ричарда. Хорнблауэр мысленно обозвал себя сентиментальным глупцом и тут заметил, что один матрос отдает ему честь, кивая и ухмыляясь во весь рот.

— Я тебя знаю, — сказал Хорнблауэр, лихорадочно роясь в памяти. — Дай-ка вспомнить. Должно быть, это было на старине «Неустанном».

— Верно, сэр. Мы там вместе служили, сэр. А вы тогда были совсем мальчонка, сэр, уж не серчайте за такие слова, сэр. Марсовый мичман — вот кто вы тогда были, сэр.

Матрос вытер пятерню об одежду и с жаром пожал руку, которую Хорнблауэр ему протянул.

— Тебя зовут Гардинг, — судорожно вспомнил Хорнблауэр. — Ты учил меня накладывать длинные сплесни близ Уэссана.

— Точно, сэр. Верно говорите, сэр. Это было в девяносто втором? Или девяносто третьем?

— В девяносто третьем. Рад, что мы снова на одном корабле, Гардинг.

— Премного благодарен, сэр. Премного благодарен, сэр.

Почему весь корабль радостно загудел, когда он узнал матроса, с которым вместе служил двадцать лет назад? Что для них это меняет? И все же Хорнблауэр видел и чувствовал, что для команды это необычайно важно. Трудно сказать, чего было больше в его душе: жалости или симпатии к этим бедным глупцам. Возможно, сейчас Бонапарт точно так же завоевывает солдатские сердца, пожимая руку старому однополчанину где-нибудь на бивуаке в Германии.

Они дошли до юта, и Хорнблауэр повернулся к Фримену:

— Сейчас я пообедаю, мистер Фримен. Потом, быть может, нам удастся поставить какие-нибудь паруса. Я в любом случае выйду на палубу посмотреть.

— Есть, сэр.

Обед. Хорнблауэр ел, сидя на сундучке у переборки. Холодная солонина, очень неплохой кусок, — он поймал себя на том, что за одиннадцать месяцев стосковался по ее вкусу. «Превосходные морские галеты Рексама» из запаянной жестянки, которую отыскала и положила к его вещам Барбара, — лучший корабельный хлеб на его памяти, раз в двадцать дороже тех источенных жучками сухарей, какими ему частенько приходилось довольствоваться. Кусочек красного сыра, пикантного и выдержанного, как раз под второй стакан кларета. Невероятно, что он рад вернуться к прежней жизни, но именно это Хорнблауэр сейчас испытывал. Безусловно, неоспоримо.

Он утер рот салфеткой, влез в дождевик и поднялся на палубу.

— Мне сдается, мистер Фримен, что ветер немного утих.

— Мне тоже, сэр.

«Porta Coeli» покачивалась на темных волнах почти плавно — они определенно стали менее крутыми. По лицу стекали не брызги, а капли дождя, и по дождю тоже чувствовалось, что шторм выдыхается.

— Под зарифленными кливером и косым гротом мы сможем идти в бейдевинд, сэр, — задумчиво проговорил Фримен.

— Очень хорошо, мистер Фримен. Приступайте.

Управлять бригом — особое искусство, а уж на встречных курсах — тем более. Под кливером, стакселями и косым гротом им можно править как судном с косым парусным вооружением; Хорнблауэр знал все это теоретически, но знал и другое: на практике он бы справился с такой задачей довольно плохо, тем более в темноте и при сильном ветре. У Фримена опыта куда больше — пусть действует на свое усмотрение. Фримен выкрикнул приказы; под громкий скрип блоков зарифленный косой грот поднялся на мачту, матросы на рее тем временем убрали грот-марсель. Под действием кливера бриг начал уваливаться.

— Пошел грот-марса-шкоты! — гаркнул Фримен. — Так держать!

Руль встретил напор воды, не давая бригу увалиться дальше, косой грот повлек его вперед. В один миг «Porta Coeli» из вялой и безропотной преобразилась в яростную и неукротимую. Она больше не покорствовала ветру и волнам, а встречала их грудью; тигрица, перебегавшая от укрытия к укрытию, в исступлении бросилась на загонщиков. Ветер накренил ее, над бушпритом встала пелена брызг. Плавные подъемы и спуски сменились бешеными скачками; бриг содрогался всем корпусом, преодолевая сопротивление волн. Человек, слабый смертный, бросил вызов первобытным силам этого мира, правившим землей и водой от их сотворения. Природа обрушила на Ла-Манш крепкий западный ветер; «Porta Coeli» заставила его нести себя к западу. Да, она продвигалась медленно и мучительно, но — продвигалась! Хорнблауэр, стоя подле штурвала, внезапно ощутил, как в душе закипает ликование. Он — Прометей, похитивший огонь у богов; он взбунтовался против законов природы и может гордиться званием простого смертного.

Фримен склонился над куском сала, вложенным в нижнее углубление лота; матрос светил ему фонарем. Подштурман и вахтенный мичман завершали группу — виньетку из черных фигур вокруг светлого пятна. Фримен не торопился вынести вердикт. Он посмотрел на грунт, поднятый со дна моря, — сперва под одним углом, затем под другим. Понюхал образец, затем тронул его и лизнул палец.

— Песок и черные ракушки, — задумчиво пробормотал он.

Хорнблауэр держался в сторонке; в этом Фримен разбирается лучше его, хотя сказать такое прилюдно было бы почти кощунством, ведь он — капитан в ранге коммодора, а Фримен — простой лейтенант.

— Возможно, мы у мыса Антифер, — сказал наконец Фримен, глядя в темноту, туда, где стоял Хорнблауэр.

— Смените галс, мистер Фримен. И продолжайте бросать лот.

Ползти в темноте вдоль коварного побережья Нормандии — нервное занятие, хотя за последние сутки штормовой ветер улегся до крепкого бриза. Однако Фримен хорошо знает свое дело: десять лет управления маленькими судами на мелководье у европейских берегов дали ему опыт и чутье, каких не приобретешь иначе. Хорнблауэру приходилось целиком полагаться на Фримена; сам он с компасом, картой и лотом худо-бедно управился бы, но считать себя ла-маншским лоцманом лучше Фримена было бы просто глупо. «Возможно», — сказал Фримен, однако Хорнблауэр видел: он вполне уверен в своих словах. «Porta Coeli» — у мыса Антифер, близковато к подветренному берегу, к рассвету хорошо бы отойти чуть дальше. Хорнблауэр по-прежнему не знал, как быть с «Молнией». Чисто геометрически не существовало способа отрезать бунтовщиков от укрытия: с одной стороны от них — Гавр, с другой — Кан, не считая множества бухточек, каждая из которых надежно защищена батареями. При малейшей угрозе со стороны «Porta Coeli» мятежники вздернут Чодвика на рее — это будет худший и самый опасный прецедент со времени убийства Пигота. Однако с бунтовщиками надо для начала хотя бы поговорить — и лучше, если при этом «Porta Coeli» будет в наиболее выгодной позиции. Вдруг случится чудо? Нужно сделать все, чтобы оказаться на пути блуждающих чудес. Как там сказала Барбара? «Удачлив тот, кто знает, что предоставить воле случая». Барбара чересчур высоко его ценит, даже после нескольких лет брака, но в этих ее словах определенно что-то есть.

«Porta Coeli» послушно повернула оверштаг и устремилась на северо-запад в крутой бейдевинд при юго-западном ветре.

— Скоро начнется отлив, сэр Горацио, — заметил Фримен.

— Спасибо.

Еще одно условие в завтрашней задачке, которая до сих пор еще не вполне ясна. Война — полная противоположность сферической тригонометрии, подумал про себя Хорнблауэр и тут же улыбнулся этой неуместной мысли. Часто к военной задаче приступаешь, не зная точно, к чему хочешь прийти и даже какими средствами. Здесь все приблизительно, на глазок, угадаешь — не угадаешь. Даже если забыть о других мрачных ее сторонах, война — плохое занятие для человека, привыкшего полагаться на логику. А может, он просто чересчур высокого о себе мнения, и другой офицер — Кокрейн, скажем, или Лидьярд — сейчас уже точно знал бы, как поступит с бунтовщиками, и действовал бы по безотказному плану.

Резко пробили четыре склянки; бриг шел этим галсом уже полчаса.

— Будьте любезны сменить галс, мистер Фримен. Я не хочу слишком далеко уходить от берега.

— Есть, сэр.

Если бы не война, ни один вменяемый капитан не стал бы приближаться в темноте к мелководью, особенно когда он не вполне уверен в своей позиции. Их оценка выстроена на череде догадок: как далеко бриг снесло ветром за время дрейфа, как действовали на него приливы и отливы, как замеры глубины соотносятся с отметками на картах.

— Как по-вашему, сэр, что сделают бунтовщики, когда нас увидят? — спросил Фримен.

Хорнблауэр сам дал повод для такой бесцеремонности, когда объяснил, зачем хочет сменить галс. Вопрос раздосадовал его — главным образом потому, что он сам не знал ответа.

— Бесполезно задавать вопросы, на которые время ответит само, мистер Фримен, — резко произнес он.

— Однако так приятно поразмышлять, сэр Горацио, — заметил Фримен настолько невозмутимо, что Хорнблауэр в темноте вытаращил на него глаза. Буш, одерни его Хорнблауэр в таком тоне, обиженно замкнулся бы в скорлупе.

— Можете предаваться размышлениям, мистер Фримен, коли вам так угодно. У меня такого намерения нет.

— Спасибо, сэр Горацио.

Уж не скользнула ли во внешне почтительном ответе легкая нотка иронии? Неужто Фримен тайком посмеивается над старшим по званию? Если так, он играет с огнем. Малейший намек на недовольство в рапорте, который Хорнблауэр представит адмиралтейству, — и Фримен останется на суше до конца дней. Однако Хорнблауэр прекрасно знал, что не сделает такой подлости — не загубит будущность толкового офицера из-за того, что тот недостаточно раболепен.

— Быстро мелеет, сэр, — внезапно произнес Фримен (и он, и Хорнблауэр подсознательно прислушивались к выкрикам лотового). — Я хотел бы сменить галс.

— Да, разумеется, мистер Фримен, — сухо ответил Хорнблауэр.

Они огибали мыс Эв, северную оконечность эстуария Сены, сразу за которой лежит Гавр. Был крошечный шанс, что на рассвете они окажутся под ветром от «Молнии», между нею и Францией, что «Porta Coeli» отрежет мятежникам путь к бегству. А ночь близилась к концу; небо уже заметно посветлело.

— У вас надежный впередсмотрящий на мачте, мистер Фримен?

— Да, сэр Горацио.

Надо сказать матросам, что им предстоит, даже если в итоге известие о мятеже станет всеобщим достоянием. В обычных обстоятельствах разумный офицер не произнесет при своих людях слово «бунт», как укротитель не станет напоминать львам, что они сильнее человека. И обычно нет надобности вводить команду в курс дела: за двадцать лет войны британские моряки навидались всякого, они будут стрелять во французов, американцев или голландцев, не особо задумываясь о том, на чьей стороне правда. Однако, если им без предупреждения прикажут обстрелять британское судно, в точности такой же бриг, возможно все еще под вымпелом Белой эскадры, матросы растеряются и замешкаются.

Уже почти рассвело.

— Будьте добры, мистер Фримен, прикажите свистать всех наверх. Я обращусь к команде.

Заиграли дудки; сонные подвахтенные высыпали из люков. Бедолаги недобрали час сна из-за того, что солнце встает не точно по расписанию вахт. Хорнблауэр огляделся, ища место повыше: на гладкопалубной «Porta Coeli» не было высоких шканцев, чтобы обратиться с них к собравшимся матросам. Придерживаясь рукой за бакштаг, он вспрыгнул на наветренный фальшборт.

— Матросы! Хотите ли вы знать, зачем вас сюда отправили?

Если они и хотели, это никак не отразилось на сонных лицах незавтракавших людей.

— Хотите ли вы знать, зачем с вами отправили меня?

О да! Наверняка они ломали голову и строили догадки, чего ради коммодора — и не просто коммодора, а легендарного Хорнблауэра — отправили в море на восемнадцатипушечном бриге. Лестно было видеть, как они оживились, как вскинули головы, — хотя Хорнблауэр и проклинал судьбу, вынуждающую его прибегать к риторическим уловкам, а уж тем более — апеллировать к своей славе.

— Совершено ужасное преступление, — продолжал он. — Британские моряки покрыли себя позором. Они взбунтовались перед лицом неприятеля.

Не было никаких сомнений, что Хорнблауэр завладел вниманием слушателей. Он произнес слово «бунт» перед рабами боцманских дудок и кошек. Бунт, лекарство от всех их бед, от тягот матросского быта, опасностей и жестокого обращения, плохой кормежки и запрета на все жизненные удовольствия. Одна команда взбунтовалась — отчего бы не взбунтоваться им? Он должен будет рассказать о «Молнии», напомнить, как близко они от берегов Франции, где Бонапарт радостно осыплет благами любого британского моряка, который добровольно сдаст британское судно. Хорнблауэр продолжил, стараясь вложить в голос побольше презрения:

— Команда «Молнии», точно такого же брига, как наш, совершила это гнусное предательство. Теперь бунтовщики укрылись здесь, в заливе Сены. Против них ополчился весь свет. Французы мятежниками брезгуют, а наша задача — вытащить этих крыс из норы. Они предали Англию, забыли свой долг перед королем и отечеством. Полагаю, в большинстве своем это честные, однако недалекие люди, сбитые с толку несколькими подлыми мерзавцами. Эти мерзавцы должны ответить за свое злодеяние, и наше дело — не дать им уйти от кары. Если они настолько обезумели, что решат драться, мы захватим корабль с боем. Если они сдадутся добровольно, то заслужат смягчения приговора. Я хотел бы избежать кровопролития — вы не хуже меня знаете, что ядро убивает человека, не спрашивая, негодяй он или просто глупец. Однако, если они выберут бой, мы дадим им умыться кровью.

Хорнблауэр закончил речь и взглядом показал Фримену, что можно отпустить матросов. Мало радости ораторствовать перед голодными людьми на серой заре, но Хорнблауэр, глядя на матросов, видел, что за них можно не опасаться. Они, конечно, возбужденно переговаривались, но любая команда будет судачить о мятеже, как деревня будет судачить об убийстве. Все говорило, что это именно праздные пересуды, что матросы не делают опасных выводов из его слов. Он явно показал, что ждет от команды исполнения долга против бунтовщиков, и не выказал страха, что она последует дурному примеру. Такая мысль матросам еще не пришла — но может прийти, если дать им время на раздумья. Надо проследить, чтобы они были постоянно заняты. Впрочем, сейчас думать об этом не было нужды, поскольку всякий корабельный день начинался с работы — еще до завтрака им предстояло отдраить палубы.

— Земля! — раздалось с мачты. — Земля справа по курсу!

Утро было туманное, как всегда в Ла-Манше в это время года, но в брезжущем свете Хорнблауэр различил темную полосу между серым морем и серым небом. Фримен изучал землю в подзорную трубу.

— Южный берег залива, — сказал он. — Вон река Кейн.

До Хорнблауэра только начало доходить, что это искаженное на английский манер «Кан», как Фримен огорошил его еще двумя примерами того, что англичанин может сделать с французскими названиями:

— Да, а вот мыс Евы и Харбор-Грейс[37].

В свете наступающего дня стала ясна позиция «Porta Coeli», ближе к южному берегу эстуария Сены.

— Вы весьма похвально вели корабль этой ночью, мистер Фримен.

— Спасибо, сэр Горацио.

Хорнблауэр добавил бы более теплые похвалы, если бы Фримен ответил не так холодно, — что ж, можно простить ему некоторую утреннюю раздражительность. Всякий способный лейтенант убежден, что капитан — тот же лейтенант, только более удачливый: ему повезло однажды и продолжает везти дальше, его доход от призовых денег в три раза больше лейтенантского, он пожинает плоды лейтенантских трудов и спокойно глядит в будущее, зная, что рано или поздно получит адмиральский чин, в то время как повышение лейтенанта по-прежнему зависит от каприза старших по званию. Хорнблауэр отлично помнил, что сам в юности думал точно так же; поведение Фримена естественно, хоть и глупо.

Выкрики лотового на руслене указывали, что глубины вновь уменьшаются: срединная банка осталась далеко позади, а сейчас они пересекали южный фарватер эстуария. Впрочем, осадка «Porta Coeli» позволяла им двигаться свободно: бриг для того и сконструирован, чтобы проникать в устья рек и заливчики, угрожая Бонапарту у его собственных берегов. Власть Бонапарта заканчивается на расстоянии выстрела от береговых батарей, а за этой границей безраздельно властвует Британия.

— Парус на подветренной скуле! — крикнул впередсмотрящий.

Фримен с обезьяньей ловкостью взлетел по грот-вантам и, держась за выбленки, навел подзорную трубу.

— Бриг, сэр! — крикнул он Хорнблауэру несколько секунд спустя. — Это точно «Молния», сэр.

— Руль на ветер, мистер Фримен, будьте любезны, и попробуем к ней подойти.

«Молния» была ровно там, где он рассчитывал ее обнаружить, — в таком месте, где берег защитит ее от почти любого ветра, но достаточно далеко в море, чтобы в случае опасности ускользнуть и от британских, и от французских кораблей. Вскоре Хорнблауэр и сам смог увидеть ее в подзорную трубу: суденышко лежало в дрейфе у самого края мелей. Он не различал — по крайней мере, с такого расстояния — признаков какого-либо беспорядка на борту. Интересно, сколько подзорных труб направлено сейчас оттуда на «Porta Coeli», как взволнованно переговариваются бунтовщики при виде брига — первого ответа лордов Адмиралтейства на ультиматум. Каждый из этих людей понимает, что его голова — в петле.

— Они от нас не убегают, — заметил Фримен.

— Посмотрим, как долго это продлится, — сказал Хорнблауэр.

— Что это вы вздумали языками чесать, других дел нет? — неожиданно взорвался Фримен. Он обращался к нескольким взволнованным матросам у фальшборта бака. — Старшина судовой полиции! Запишите имена этих людей и подайте мне список в конце вахты! Эй, боцманмат! Кольер! Займите их работой! Это военный корабль, а не пансион для барышень!

Тонкий лучик бледного света пробился сквозь облака и озарил «Молнию» в объективе подзорной трубы. Хорнблауэр увидел, как ее реи поворачиваются. Бриг встал по ветру и заскользил в направлении Орнфлера. На марселе «Молнии» была заметна заплата — светлый крест на фоне более темной парусины, словно это корабль крестоносцев.

— Решили нас не ждать, — сказал Фримен.

— Вижу парус! — крикнул впередсмотрящий. — Парус на подветренной раковине!

Подзорные трубы разом повернулись, словно приводимые в движение одной машиной. В дымке за срединной банкой появился корабль под всеми прямыми парусами до бом-брамселей. Он шел к берегу курсом, на котором расстояние между ним и «Porta Coeli» стремительно увеличивалось. Хорнблауэр тут же понял, что́ это, и не нуждался в подсказке Фримена.

— Французский вестиндиец, — сказал Фримен. — Идет прямиком к Харбор-Грейс.

Воспользовавшись тем, что шторм раскидал британские военные корабли, судно французской Вест-Индской компании прорвало континентальную блокаду и спешит к Бонапарту с зерном и сахаром. Груз, доставленный на Сену, в средоточие имперской власти, откуда расходится сеть дорог и каналов, стоит двух в какой-нибудь далекой Бискайской бухте. Маленькие военные суда, такие как «Молния» и «Porta Coeli», для того и строились, чтобы такого не допускать.

— Нам его не догнать, он успеет укрыться в Харбор-Грейс, — пробормотал Фримен.

— Не будем его преследовать, — произнес Хорнблауэр громко. — Наш долг — прежде разобраться с «Молнией». Вот уходят по десять фунтов призовых денег на брата.

Достаточно матросов слышали эти слова — они разнесут их остальной команде. Мысль об утраченных призовых деньгах не добавит симпатий бунтовщикам.

Хорнблауэр вновь повернул подзорную трубу к «Молнии»: она по-прежнему держала курс на Орнфлер. Глупо вынуждать бунтовщиков сдаться французам, остается лишь проглотить горькую пилюлю.

— Пожалуйста, мистер Фримен, положите судно в дрейф. Посмотрим, что они сделают.

«Porta Coeli», повинуясь парусам и рулю, встала против ветра. Хорнблауэр поворачивал подзорную трубу, наблюдая за «Молнией». Как только стало очевидно, что «Porta Coeli» легла в дрейф, «Молния» повторила ее маневр. Теперь она покачивалась на волнах, и Хорнблауэр отчетливо видел в трубу светлый крест заплатки на ее марселе.

— Попробуйте сблизиться еще, мистер Фримен.

«Молния» мгновенно развернулась к Франции.

— Что ж, мистер Фримен, намек понятен. Положите судно в дрейф.

Очевидно, бунтовщики не намеревались подпускать «Porta Coeli» ближе, чем на теперешнее расстояние, много превышающее дальность выстрела. Они скорее сдадутся французам, чем позволят британскому кораблю приблизиться еще.

— Мистер Фримен, сделайте одолжение, прикажите спустить шлюпку. Я отправлюсь к этим мерзавцам.

Вступить с бунтовщиками в переговоры — значит обнаружить свою слабость. Однако бунтовщикам и без того известно, как сильна их позиция и слаба его. Они не узнают ничего, кроме того, что знали и раньше: что держат Хорнблауэра, лордов адмиралтейства и всю Британскую империю на рогатине. Фримен не стал протестовать, что неразумно ценимому капитану подвергаться такому риску. Хорнблауэр спустился в каюту и взял приказы: быть может, надо будет подтвердить свои полномочия. Впрочем, он собирался сделать это лишь в крайнем случае: незачем бунтовщикам знать, что пишут лорды адмиралтейства. Когда он поднялся на палубу, шлюпка уже была на воде, Браун сидел у румпеля. Хорнблауэр перелез через борт и устроился на кормовой банке.

— Отваливай! — крикнул Браун.

Весла коснулись воды, и шлюпка поползла к бригу, приплясывая на невысоких волнах.

Хорнблауэр разглядывал «Молнию»: она лежала в дрейфе, но пушки были выдвинуты, абордажные сетки — натянуты. Бунтовщики явно не собирались допустить захвата. Матросы стояли на боевых постах, с марсов наблюдали дозорные, на баке расположился уорент-офицер с подзорной трубой под мышкой — никаких признаков, что на корабле бунт.

— Эй, на шлюпке! — разнеслось над водой.

Браун поднял четыре пальца — универсальный жест, означающий, что в шлюпке капитан. Четыре пальца соответствовали четырем фалрепным, необходимым для церемонии встречи.

— Кто вы? — крикнул голос.

Браун взглянул на Хорнблауэра и, получив кивок, проорал:

— Коммодор сэр Горацио Хорнблауэр, кавалер ордена Бани!

— Мы впустим коммодора Хорнблауэра, но никого больше. Подойдите к борту и не вздумайте шутить шутки — у нас тут приготовлены ядра, чтобы на вас сбросить.

Хорнблауэр выбрался на грот-руслень, матрос приподнял абордажную сетку, чтобы он мог под нее подлезть.

— Будьте любезны, коммодор, прикажите шлюпке отойти от греха подальше.

К Хорнблауэру обращался седой старик — судя по подзорной трубе под мышкой, вахтенный офицер. Его белые волосы трепетали на ветру, пронзительные голубые глаза, обрамленные сетью морщин, смотрели из-под белых бровей. Необычным было только одно — заткнутый за пояс пистолет. Хорнблауэр повернулся к шлюпке и отдал требуемый приказ.

— Позвольте спросить, что вам тут надобно, коммодор.

— Я хочу поговорить с главарем мятежников.

— Я капитан этого корабля. Можете обращаться ко мне. Натаниэль Свит, сэр.

— Мне не о чем с вами говорить, если только вы не главарь мятежников.

— Коли так, сэр, можете подозвать свою шлюпку и покинуть судно.

Патовая ситуация. Хорнблауэр пристально смотрел в глаза старика. Рядом стояло еще несколько человек, но в их поведении не чувствовалось неуверенности — они были готовы поддержать своего капитана. И все же попробовать стоило.

— Матросы! — начал Хорнблауэр, возвышая голос.

— Отставить! — рявкнул старик. Он вытащил из-за пояса пистолет и направил Хорнблауэру в живот. — Еще одно слово в таком духе — и я выпущу в вас унцию свинца.

Хорнблауэр твердо смотрел на него и на дуло пистолета; удивительным образом он совершенно не испытывал страха, как будто наблюдает за ходами в шахматной игре и не помнит, что сам он одна из пешек и на кону его жизнь.

— Убейте меня, и Англия не остановится, пока вас не вздернут на виселицу.

— Англия отправила вас сюда, чтобы вздернуть меня на виселицу, — мрачно ответил Свит.

— Нет, — возразил Хорнблауэр. — Я здесь, чтобы вернуть вас на службу королю и отечеству.

— Мы получим полное прощение?

— Вас будут судить честным судом. Вас и ваших сообщников.

— Что означает виселицу, как я и сказал. Виселицу для меня, и это лучше того, что ожидает других.

— Честный суд, — повторил Хорнблауэр. — С учетом всех смягчающих обстоятельств.

— Я готов присутствовать лишь на одном суде, — ответил Свит. — Где я буду свидетельствовать против Чодвика. Полное прощение для нас, честный суд для Чодвика. Таковы наши условия, сэр.

— Вы глупцы, — сказал Хорнблауэр. — Вы отбрасываете свой последний шанс на спасение. Сдайтесь сейчас, выпустите Чодвика, передайте мне корабль в исправном состоянии, и суд все это учтет. Иначе вас ждет смерть. Вот и все. Смерть. Что спасет вас от возмездия? Ничто.

— Прошу прощения, капитан, но нас спасет Бони, — сухо возразил старик.

— Вы верите слову Бонапарта? — проговорил Хорнблауэр, в отчаянии парируя этот неожиданный выпад. — Да, он будет счастлив заполучить судно, но что ждет вас? Бонапарт не станет поддерживать мятежников — его собственная власть опирается на армию. Он выдаст вас Англии для острастки своим людям.

Это был выстрел наугад, и он попал в «молоко». Свит убрал пистолет за пояс, вытащил из кармана три письма и помахал ими перед Хорнблауэром:

— Вот письмо от военного губернатора Харбор-Грейса. Здесь всего лишь обещают, что нас примут. А вот от префекта департамента Внутренней Сены. Он обещает нам провиант и воду в случае нужды. А это из Парижа, доставлено курьерской почтой. В нем нам обещают неприкосновенность, французское гражданство и пенсию для каждого после шестидесяти лет. Подписано: «Мария Луиза, императрица, королева и регентша». Бони не откажется от слова, данного его женой.

— Вы вступили в сношения с берегом?! — Хорнблауэр не мог даже изобразить спокойствие.

— Да, — ответил старик. — И вы, капитан, сделали бы так же, если бы вам грозила порка на всех кораблях эскадры[38].

Бесполезно было продолжать этот разговор. Бунтовщики не желали принимать ничьих условий, кроме собственных, и аргументов у Хорнблауэра не осталось. Он не видел признаков раскола на борту. Но может, если дать им время на размышления… если они хотя бы несколько часов подумают о том, что за них взялся сам Хорнблауэр, их решимость пойдет на убыль. Может, среди мятежников есть умеренные и они, спасая свою шею, отобьют корабль у главарей. Или команда доберется до спиртного (Хорнблауэр был совершенно ошарашен тем, что взбунтовавшиеся британские моряки не пьяны в стельку). Или произойдет что-нибудь еще. Однако он должен был удалиться гордо, а не поджав хвост.

— Так вы не только бунтовщики, но и предатели? Мне следовало об этом догадаться. Мне следовало знать, что вы за мразь. Я не желаю осквернять свои легкие, дыша одним с вами воздухом.

Он повернулся к борту и подозвал шлюпку.

— Мы такая мразь, — ответил старик, — что отпустим вас, хотя могли бы запереть в кубрике вместе с Чодвиком. Мы могли бы дать вам испробовать девятихвостую кошку, коммодор сэр Горацио Хорнблауэр. Понравилось бы вам это, сэр? Вспоминайте завтра: если ваша кожа по-прежнему у вас на ребрах, так это потому, что мы вас пощадили. Желаю здравствовать, капитан.

В последних словах было столько яда, что у Хорнблауэра мороз пробежал по коже: ему отчетливо представилось то, о чем говорил Свит. Подлезая под абордажную сетку, он совсем не чувствовал, что отступает с гордо поднятой головой.

Шлюпка запрыгала на волнах, за ее кормой мерно покачивалась «Молния». Хорнблауэр переводил взгляд с одного брига на другой: два судна-близнеца, единственное отличие — белый крест заплатки на фор-марселе «Молнии». Какая ирония, что даже его опытный глаз не видит разницы между бригом, чья команда хранит верность королю, и кораблем мятежников. От этой мысли ему сделалось еще горше: переговоры с бунтовщиками закончились полным и сокрушительным провалом. Никакой надежды, что они смягчат условия. Ему предстоит выбор: пообещать им безоговорочную амнистию или загнать их в руки Бонапарту. В обоих случаях он покажет себя никчемным офицером: так с заданием справился бы последний желторотый мичман. Время пока не торопило, поскольку известие о мятеже еще не достигло флота, но, если среди бунтовщиков не возникнет раскол — а Хорнблауэр не думал, что раскол возможен, — промедление ничего не даст.

Шлюпка была сейчас ровно на половине пути между двумя бригами; с двумя этими судами у побережья Нормандии он столько бы мог сделать! Весь эстуарий Сены оказался бы в его власти! Горечь захлестнула с головой, и тут он решительно взял себя в руки. Ему пришла мысль, а с ней — и привычные симптомы: сухость во рту, покалывание в ногах, участившееся сердцебиение. Хорнблауэр смотрел то на один бриг, то на другой, а расчеты ветра, прилива, времени захода и восхода происходили в голове сами собой, без всякого сознательного усилия.

— Поднажмите, ребята, — сказал он гребцам, и они поднажали, но для его теперешнего нетерпения скорость все равно была слишком мала.

Браун глядел на своего капитана искоса, силясь вообразить, что тот придумал; сам Браун, знавший ровно столько же, сколько Хорнблауэр, не видел никакого выхода. Ему было известно только одно: капитан то и дело оглядывается через плечо на мятежный бриг.

— Весла! — рявкнул Браун, и по сигналу вахтенного офицера шлюпка подошла к борту.

Загребной уцепился багром за руслень, Хорнблауэр с неловкой торопливостью, которой не мог сдержать, перелез через борт. На шканцах ждал Фримен. Хорнблауэр отсалютовал ему и, еще держа пальцы у треуголки, отдал первый приказ:

— Мистер Фримен, будьте добры позвать парусного мастера. И всех его помощников, и всех матросов, кто умеет держать иголку и гардаман.

— Есть, сэр.

Приказ есть приказ, даже такой дикий: шить паруса во время переговоров с бунтовщиками. Хорнблауэр глядел на «Молнию», которая по-прежнему лежала в дрейфе вне досягаемости для пушек. Фронтальная атака ничего не даст, фланги бунтовщиков надежно защищены, единственная надежда — ударить по их тылам, и, кажется, он придумал, как это сделать. Обстоятельства сошлись невероятно удачно, его дело — не упустить подарок судьбы. Придется пойти на очень большой риск, но он сделает все, чтобы уменьшить шансы провала. Удачлив тот, кто знает, что предоставить случаю.

Перед ним стоял ссутуленный моряк, рядом с моряком — Фримен.

— Свенсон, помощник парусного мастера, сэр.

— Спасибо, мистер Фримен. Видите вон тот залатанный фор-марсель? Свенсон, посмотри на него хорошенько в подзорную трубу.

Старик-швед морщинистой рукой взял трубу и поднес к глазу.

— Мистер Фримен, мне нужен точно такой же фор-марсель для «Porta Coeli». Чтобы их никто не отличил. Это возможно?

Фримен глянул на Свенсона.

— Так точно, сэр. Справлюсь, — ответил Свенсон, переводя взгляд с Фримена на Хорнблауэра и обратно. — У меня есть рулон новой парусины и старые марсели. Справлюсь, сэр.

— Мне нужен готовый парус к четырем склянкам полуденной вахты. Приступайте немедленно.

Тем временем успели выяснить, кто из матросов искусен в шитье парусов. Избранные кандидаты обступили Свенсона; многие ухмылялись во весь рот. Хорнблауэр чувствовал, как предвкушение чего-то необычного расходится по кораблю, словно круги от брошенного в пруд камня. Никто до конца не понимал, что задумал коммодор, но все видели: он готовит какую-то хитрость. Это поддерживало дисциплину и боевой дух лучше, чем будничный распорядок.

— Итак, мистер Фримен, я предлагаю следующее, — начал Хорнблауэр, подходя к борту. — «Молния» и «Porta Coeli» похожи как две капли воды, а когда мы поднимем новый фор-марсель, станут и вовсе неотличимы. Бунтовщики вошли в сношение с берегом, они сами мне рассказали. Более того, мистер Фримен, они вели переговоры с военным губернатором Гавра. Харбор-Грейс, мистер Фримен. Бони и военный губернатор пообещали им деньги и неприкосновенность, если они войдут в порт. Вместо них войдем мы. А там сейчас тот вестиндиец, которого мы видели утром.

— Мы его захватим, сэр!

— Возможно. Бог весть что там в гавани, но мы будем готовы ко всему. Выберите двадцать самых надежных матросов и офицера. Объясните каждому, что он должен делать, если мы сможем захватить приз. Кливера, марсели, штурвал, перерезать якорный канат — вы все это знаете не хуже меня. Мы войдем в гавань с началом сумерек, если ветер не переменится, — а я думаю, он не переменится. Странно будет, если мы не найдем, чем досадить лягушатникам.

— Клянусь Богом, сэр, они решат, что это бунтовщики! Подумают, что весь мятеж был только уловкой! И тогда…

— Надеюсь, что так и будет, мистер Фримен.

Уже близился вечер, когда «Porta Coeli», очевидно, так и не приняв никакого решения, двинулась прочь от «Молнии» и вполветра пересекла широкий эстуарий. День был по-прежнему туманный, так что ни с «Молнии», ни из Гавра не могли разглядеть, как команда убрала фор-марсель и подняла другой, на который Свенсон и его рьяные помощники наложили крестообразную заплату. Немного времени ушло и на то, чтобы закрасить одно название и написать другое. Хорнблауэр и Фримен были в бушлатах поверх мундиров, чтобы не выдать свой чин. Фримен внимательно оглядывал гавань в подзорную трубу.

— Вот индиец, сэр. На якоре. Рядом с ним лихтер. Ну конечно, они не станут разгружаться у пирса. Погрузят все на лихтеры и баржи и отправят вверх по реке, в Руан и Париж. Как я заранее не сообразил?

Хорнблауэр сообразил заранее. Сейчас он осматривал в подзорную трубу оборонительные сооружения: форты Сент-Адресс и Турнвиль на крутых обрывах над городом, два маяка на мысе Эв, где уже больше десяти лет не зажигали огня, батареи на старом пирсе. Этих последних следовало опасаться больше всего — он надеялся, что артиллеристы фортов не успеют узнать, что происходит внизу, и открыть огонь.

— Дальше вглубь гавани еще много кораблей, сэр, — продолжал Фримен. — Вроде бы даже линейные. Реи не подвешены. Я еще никогда не видел их так близко.

Хорнблауэр повернулся и глянул на запад. Быстро темнело, плотные облака на горизонте и не думали расходиться. Ему надо было войти в гавань со светом, пока видно, куда править, и выскользнуть из нее под защитой темноты.

— Приближается боцманский люгер, сэр, — сказал Фримен. — Нас и впрямь приняли за «Молнию».

— Очень хорошо, мистер Фримен. Отправьте матросов к борту — пусть кричат «ура». Свяжите лоцмана, как только он к нам поднимется. Я поведу корабль.

— Есть, сэр.

Приказ как нельзя лучше соответствовал темпераменту британского моряка. Матросы, войдя во вкус, принялись горланить и размахивать шляпами, приплясывая на месте — вылитая орда бунтовщиков. «Porta Coeli» обстенила грот-марсель, люгер подошел к борту, и лоцман взобрался на грот-руслень.

— Пошел брасы! — крикнул Хорнблауэр.

Грот-марсель вновь наполнился ветром, руль повернулся, и «Porta Coeli» вошла в гавань. Тем временем Фримен плечом сдвинул лоцмана в люк, где два матроса быстро его скрутили.

— Лоцман связан, сэр, — доложил Фримен.

Его тоже захватило общее волнение, так заразителен был стоящий на корабле гвалт. От ироничного спокойствия не осталось и следа.

— Право руля! — скомандовал Хорнблауэр. — Одерживай! Так держать!

— Есть, сэр.

Они приближались к индийцу; большой корабль поворачивался на единственном якоре под обстененными парусами. К нему был пришвартован лихтер, но разгрузка явно еще не началась. В наступающих сумерках Хорнблауэр с трудом различал десяток матросов: все они стояли у борта и глазели на «Porta Coeli». Он вновь приказал обстенить грот-марсель, и к борту подошел тендер с несколькими официальными лицами. Судя по мундирам, среди них были флотские, армейские и таможенные офицеры. Они вылезли на палубу и, с любопытством поглядывая по сторонам, двинулись к Хорнблауэру. Он тем временем вновь приказал развернуть грот-марсель по ветру и, едва «Porta Coeli» набрала ход и оставила тендер позади, направил ее к индийцу. В темноте рядом с новоприбывшими блеснули абордажные сабли.

— Один звук — и вы мертвы, — предупредил Фримен.

Кто-то громко возмутился. Матрос ударил его по голове рукоятью пистолета; протесты сразу оборвались, недовольный рухнул на палубу. Остальные от растерянности утратили дар речи; их быстро загнали в люк.

— Очень хорошо, мистер Фримен. — Хорнблауэр нарочито цедил слова, дабы показать, что здесь, во вражеской гавани, он чувствует себя как дома. — Можете спускать шлюпки. Обстенить грот-марсель!

Портовые чиновники наблюдают за бригом в сгущающейся темноте. Если «Porta Coeli» сделает что-нибудь непредвиденное, они неспешно начнут гадать, какие неожиданные обстоятельства на борту заставили представителей власти (которые теперь лежали в твиндеке, связанные, с кляпами во рту) отклониться от первоначального плана. «Porta Coeli» замерла на волнах; под скрип блоков шлюпки коснулись воды, в них спустились заранее отобранные матросы. Хорнблауэр перегнулся через борт:

— Помните, ребята, ни одного выстрела!

Весла легли на воду, и шлюпки двинулись к индийцу. Уже практически стемнело; до индийца было всего футов пятьдесят, но Хорнблауэр не видел, как абордажная команда взбирается на борт. До него доносились удивленные восклицания, затем кто-то громко закричал. Люди на берегу должны были удивиться, но едва ли они насторожились. А вот и шлюпки возвращаются, в каждой всего по два гребца. Прицепили тали, шлюпки подняли на борт. Сквозь скрип блоков с палубы индийца донеслись звуки ударов: матрос, которому было поручено перерубить якорный канат, не забыл прихватить из шлюпки топор и успешно выполнил свою задачу. Как же приятно, когда все делается хорошо. Не зря он накануне подробно проинструктировал абордажную команду, объяснил каждому, что тому предстоит делать, и повторял до тех пор, пока все всё не усвоили, — теперь дело идет как по маслу.

На фоне серого неба марсели индийца изменили форму: те матросы, которым это было поручено, выбрали шкоты. Благодарение Богу, что несколько отборных моряков, захвативших в темноте нужный корабль, не запутались и отыскали нужные концы. Реи индийца повернулись, от его борта отделилось темное пятно — лихтер. Матросы на борту перерубили швартовые тросы.

— Можете сняться с дрейфа, мистер Фримен, — сказал Хорнблауэр. — Индиец за нами последует.

«Porta Coeli» двинулась к юго-восточному выходу из гавани, индиец шел в ее кильватере. Несколько долгих секунд никто не обращал внимания на происходящее. Затем раздался окрик — видимо, с тендера, доставившего официальных лиц. Хорнблауэр давно не говорил по-французски и сейчас ничего не разобрал.

— Comment?[39] — крикнул он в рупор.

Раздраженный голос вновь спросил, чего это, бога ради, он делает.

— Якорь… мммм… течение… мммм… отлив! — проорал Хорнблауэр в ответ.

На сей раз француз помянул не Бога, а черта:

— Кто вы, черт побери, такой?

— Мммм… мммм… мммм! — прогудел Хорнблауэр и тихо приказал рулевому: — Приводи к ветру. Помалу.

Одновременно говорить по-французски и вести корабль сложным фарватером, как бы хорошо Хорнблауэр ни изучил его на карте, было свыше человеческих сил.

— Ложитесь в дрейф! — прогремел голос.

— Извините, капитан! — крикнул Хорнблауэр. — Мммм… якорный канат… мммм… не можем.

Новый громкий окрик с тендера, на сей раз в угрожающем тоне.

— Так держать! — приказал Хорнблауэр рулевому. — Мистер Фримен, будьте любезны, поставьте на руслень лотового.

Он знал, что больше драгоценных секунд не выгадать: к тому времени как лотовый начал выкрикивать глубины и стало ясно, что бриг пытается выскользнуть из залива, официальные лица на берегу уже наверняка и без того поняли, что дело нечисто. Редкую дымку разорвала вспышка света, и над водой прогремел ружейный выстрел: капитан тендера воспользовался самым простым способом привлечь внимание береговых батарей.

— К повороту! — рявкнул Хорнблауэр. Приближался самый сложный этап выхода из гавани.

Паруса захлопали, корабль пересек носом линию ветра. Из темноты вырвался длинный язык пламени, громыхнул выстрел: на тендере наконец-то выдвинули и зарядили погонную шестифунтовку. Хорнблауэр не слышал, как пролетело ядро. Он смотрел на индийца, смутно различимого на фоне белой кильватерной струи брига. Большой корабль уверенно повернул оверштаг. Подштурман Калвери, которого Фримен порекомендовал старшим в абордажный отряд, — толковый офицер; его надо будет отметить в рапорте.

И тут пирс озарился вспышками и огласился ревом: установленные там тридцатидвухфунтовые орудия наконец открыли огонь. Вслед за грохотом последнего выстрела неожиданно послышался свист летящего ядра; непонятным образом Хорнблауэр успел подумать, как же он ненавидит этот звук. Им предстояло обогнуть пирс — значит они будут под огнем несколько минут. Пока Хорнблауэр не видел повреждений ни у брига, ни у захваченного индийца. Отвечать на огонь не имело смысла: шестифунтовки «Porta Coeli» для батареи не угроза, а вот целить на вспышки канонирам было бы легче. Впрочем, второй залп раздался не скоро. Бонапарт наверняка забрал всех опытных артиллеристов в Германию, оголив береговые батареи. Необученные рекруты, которых в темноте по тревоге отправили к пушкам, естественно, справляются с делом из рук вон плохо. Наконец снова блеснуло пламя и раздался грохот, но как летит ядро — Хорнблауэр не услышал. Видимо, канониры утратили всякое представление о цели — неудивительно в такой тьме. А ему вспышки помогали уточнить свою позицию.

С носа раздался крик впередсмотрящего, и Хорнблауэр, повернувшись в ту сторону, с трудом различил темный квадрат — грот лоцманского люгера прямо по курсу, совсем близко. Люгер пытался преградить им путь.

— Так держать! — крикнул Хорнблауэр.

Пусть уступает дорогу тот, кто слабее. С оглушительным треском люгер и бриг столкнулись правыми раковинами. Бриг содрогнулся, люгер проскрежетал по его борту. Что-то зацепилось и тут же оторвалось, суда разошлись. С люгера донесся истошный крик; видимо, от удара его нос раскололся, как яичная скорлупа, и в пробоину хлынула вода. Хорнблауэр отчетливо слышал, как оборвался крик, словно пловца захлестнули волны. Индиец по-прежнему шел в кильватере брига.

— Восемь саженей! — крикнул лотовый.

Хорнблауэр приказал сменить галс; в тот же самый миг батарея дала еще один бесполезный залп. Ясно было, что к тому времени, как орудия перезарядят, оба корабля будут уже вне опасности.

— Операция проведена образцово, мистер Фримен, — громко сказал Хорнблауэр. — Вся команда превосходно выполнила свой долг.

Кто-то в темноте закричал «ура», остальные подхватили. Матросы орали как безумные.

— Хорни! Старый чертяка! Да здравствует Хорни! — выкрикнул кто-то, и ор сделался еще громче.

Из-за кормы тоже неслось «ура» — немногочисленная призовая команда присоединилась к общему ликованию. У Хорнблауэра защипало в глазах, и тут же ему сделалось стыдно за свои теплые чувства к этим простодушным дурачкам.

— Мистер Фримен, — резко приказал он. — Велите матросам замолчать.

Авантюра была чудовищно опасной — не только для его жизни, но и для репутации. Если бы «Porta Coeli» оказалась сильно повреждена или попала в плен, никто бы не задумался о его настоящих мотивах — убедить французские власти, что бунт на «Молнии» не более чем уловка с целью проникнуть в гавань. Нет, все бы решили, что Хорнблауэр воспользовался случаем пополнить свой кошель: бросил бунтовщиков и погнался за призом. Вот что все бы сказали — и внешние обстоятельства дела подкрепляли бы это мнение. Хорнблауэра ждал бы вечный позор. Он рисковал не только жизнью и свободой, но и честью. Он легкомысленно ввязался в игру с огромными ставками ради незначительного результата — ввязался по всегдашней своей глупости.

И тут черная волна реакции схлынула. Он просчитал риск, и его расчеты оправдались. Бунтовщикам не скоро удастся вернуть доверие французских властей — если вообще удастся. Хорнблауэр представил, как верховые гонцы скачут сейчас к батареям Орнфлера и Кана — предупредить артиллеристов о коварстве неприятеля. Он отрезал бунтовщикам путь к отступлению, лишил их тыла. Он щелкнул Бонапарта по носу под жерлами береговых орудий на главной реке Франции. И захватил приз. Его доля составит по меньшей мере тысячу фунтов, а тысяча фунтов — это всегда приятно. Барбара найдет, на что их потратить.

Внезапно он понял, как непомерно устал — всплеск чувств забрал последние силы, — и уже собирался сказать Фримену, что идет вниз, но одернул себя. В этом нет никакой надобности: если коммодор не на палубе, значит у себя в каюте, и Фримен прекрасно сам это сообразит. Хорнблауэр устало спустился по трапу и рухнул на койку.

— Мистер Фримен свидетельствует вам свое почтение, сэр, — сказал Браун, — и просит сообщить, что светает, погода ясная, сэр. Ветер зюйд-тень-вест, сэр, умеренный. Мы в дрейфе, и приз тоже, прилив заканчивается, сэр.

— Очень хорошо.

Хорнблауэр встал с койки. Он еще не до конца проснулся; в каюте было холодно и в то же время душно даже при открытом кормовом окне.

— Я вымоюсь, — неожиданно объявил Хорнблауэр. — Поди скажи, чтобы вооружили помпу.

Он чувствовал, что не сможет прожить грязным еще день, ноябрь или не ноябрь. Матросы у помпы встретили его появление удивленными возгласами и шутками. Не обращая на них внимания, Хорнблауэр сбросил халат; один матрос боязливо направил на него струю из парусинового шланга, второй качал помпу. Ледяная вода обожгла кожу, Хорнблауэр нелепо запрыгал и завертелся, ловя ртом воздух. Он показал жестом «хватит», но матросы не поняли, а когда он попытался сбежать, направили струю ему вслед.

— Отставить! — завопил Хорнблауэр, окоченевший и почти захлебнувшийся. Безжалостная струя наконец иссякла.

Браун закутал его в большое полотенце и растер пошедшую мурашками кожу. Хорнблауэр тем временем приплясывал и дрожал.

— Я бы в неделю не согрелся, если бы попробовал такое, сэр, — заметил Фримен, с любопытством наблюдавший за представлением.

— Да, — ответил Хорнблауэр, пресекая разговор.

Он оделся в каюте при закрытом окне, чувствуя, как по телу растекается блаженное тепло, затем жадно выпил принесенный Брауном обжигающий кофе. Его переполняла приятная, неожиданная бодрость. Он легко взбежал по трапу обратно на палубу. Уже почти рассвело; можно было различить захваченный индиец, который лежал в дрейфе под ветром от брига на расстоянии в половину пушечного выстрела.

— Приказы, сэр Горацио? — спросил Фримен, козыряя.

Хорнблауэр огляделся, выгадывая время. Он преступно позабыл о делах; он не вспоминал о долге с самого пробуждения, а вернее — с тех пор, как вчера повалился на койку. Надо сейчас же отправить приз в Англию, но в таком случае с ним надо отослать письменный рапорт… При одной мысли о рапорте ему сделалось тошно.

— Пленные, сэр, — напомнил Фримен.

Черт, он позабыл о пленных! Их нужно допросить, записать, что они скажут. Хорнблауэр одновременно чувствовал бодрость и глубочайшую лень — необычное сочетание.

— Им наверняка есть что рассказать, — неумолимо продолжал Фримен. — Лоцман немного понимает по-английски, и мы вчера пригласили его в кают-компанию. Он говорит, Бони получил очередную взбучку. Под городом, который называется Лейпциг, или что-то в таком роде. Лоцман говорит, русские через неделю перейдут Рейн. Бони уже в Париже. Может быть, это конец войны.

Они переглянулись; уже целый год мир ждал окончания войны, и много надежд расцвело и увяло за это время. Но русские на Рейне! Английское вторжение с юга не сокрушило империю — что ж, может быть, ее сокрушит этот новый натиск. Впрочем, многие — и Хорнблауэр в том числе — предрекали, что первое же крупное поражение Бонапарта на суше положит конец и его славе непобедимого полководца, и его правлению. Не исключено, что нынешние пророчества так же ошибочны.

— Вижу парус! — крикнул дозорный с мачты — и тут же: — Это «Молния», сэр!

Бриг бунтовщиков был там же, где вчера; разошедшийся туман на миг явил его взглядам и тут же сомкнулся вновь. Затем налетел порыв ветра и унес туман окончательно. Хорнблауэр принял решение, которое так долго откладывал.

— Корабль к бою, мистер Фримен, будьте любезны. Мы их вытащим из норы.

Разумеется, другого пути не оставалось. В первый же час после захвата вестиндийца из Гавра во все окрестные французские порты поскакали гонцы — сообщить, что британский бриг с белым крестом на марселе ведет двойную игру. До этой стороны эстуария новость добралась примерно к полуночи: гонец мог переправиться через реку на пароме в Кильбефе. Все ждут, что бриг совершит еще одно нападение, и левый берег реки — самое подходящее место для атаки. Промедлить — значит дать бунтовщикам шанс устранить недоразумение; если на берегу узнают, что в заливе Сены два английских брига-близнеца, мятежники будут спасены. Нельзя терять ни часа.

Все очень ясно и логично, и тем не менее Хорнблауэр, стоя на шканцах, нервно сглотнул. Бой предстоит беспощадный — и очень скоро. На палубу «Porta Coeli» обрушится град картечи. Быть может, час спустя он будет лежать убитым или кричать под ножом корабельного врача. Вчера ночью ему угрожало поражение, сегодня угрожает смерть. Приятное тепло от купания улетучилось, по телу пробегал озноб. Хорнблауэр яростно оскалился от жгучего презрения к себе и принялся расхаживать по крохотным шканцам нарочито легкой походкой. Все дело в воспоминаниях, сказал он мысленно, это они лишают его мужества: память о том, как Ричард семенит рядом, крепко сжимая ручонкой отцовский палец, память о Барбаре… даже о Смолбридже и Бонд-стрит. Он не хочет расставаться с «цветущим пределом радостно-светлого дня»[40]. Он хочет жить, а ему, возможно, скоро предстоит умереть.

На «Молнии» поставили еще паруса: косой грот и кливера. В крутой бейдевинд она успела бы достичь Орнфлера раньше, чем «Porta Coeli» приблизится на расстояние выстрела. Страхи Хорнблауэра отступили на задний план, настолько занимательна была нынешняя тактическая задача.

— Пожалуйста, мистер Фримен, проследите, чтобы матросы позавтракали, — сказал он. — И пушки пока выдвигать не стоит.

— Есть, сэр.

Впереди долгий тяжелый бой; лучше, если матросы позавтракают. А выдвинуть пушки — значит показать бунтовщикам, что «Porta Coeli» рассчитывает на сражение; они сообразят, что помощи от французов ждать почему-то не стоит. Чем полнее будет неожиданность, тем больше шансов на легкую победу. Хорнблауэр с ненавистью разглядывал «Молнию» в подзорную трубу, чувствуя холодную, тупую злобу на бунтовщиков, из-за которых должен рисковать жизнью. Сочувствие, которое он испытывал, сидя в покойном адмиралтейском кабинете, совершенно ушло. Мерзавцы заслужили виселицу — от этой мысли в его настроении произошла разительная перемена. Он даже сумел улыбнуться Фримену, когда тот доложил, что бриг готов к бою.

— Очень хорошо, мистер Фримен.

В груди бурлило волнение; Хорнблауэр вновь навел трубу на «Молнию», когда с мачты раздался крик:

— Эй, на палубе! От берега отходит целая флотилия маленьких судов, сэр. Сдается, они движутся к «Молнии», сэр.

Бунтовщики выполняли тот же маневр, что и вчера: шли к французскому берегу, не подпуская «Porta Coeli» на расстояние выстрела. Они решат, что это приветственная депутация. На «Молнии» обезветрили грот, все движения брига замедлились. Хорнблауэр предполагал, что на шканцах кипит жаркий спор: одни мятежники настаивают, что от «Porta Coeli» надо держаться подальше, другие не хотят окончательно сдаваться французам. Быть может, есть и те, кто требует вступить в бой, и даже такие, кто предлагает капитулировать и отдаться на милость судей. В любом случае решение будет принято не единогласно. Наконец парус вновь наполнился ветром; «Молния» шла прямым курсом к Орнфлеру и канонеркам. От «Porta Coeli» ее по-прежнему отделяли мили две.

— Канонерки приближаются к ней, сэр, — произнес Фримен, глядя в подзорную трубу. — А тот люгер шасс-маре полон людьми. Боже! Вот и пушка.

С «Молнии» дали предупредительный выстрел — возможно, чтобы канонерки не приближались, пока команда не примет окончательное решение. В следующий миг она повернула — бунтовщики наконец осознали, что французы их атакуют, — и тут же мелкие суденышки устремились к ней, словно гончие, берущие в кольцо оленя. Прозвучал пяток выстрелов — слишком нестройных, чтобы их можно было назвать бортовым залпом. Канонерки двигались прямо на бриг, длинные весла — по шесть с каждой стороны — придавали им дополнительную скорость и маневренность. Их носы окутались дымом, и над водой прокатился грохот двадцатичетырехфунтовых орудий, куда более низкий, чем тот звук, с которым били каронады «Молнии». Люгер сошелся с нею борт к борту; в подзорную трубу Хорнблауэр видел, как абордажная команда прыгает на палубу брига.

— Пожалуйста, выдвиньте пушки, мистер Фримен, — сказал он.

События развивались с ошеломляющей быстротой — ничего подобного Хорнблауэр не предвидел. Впереди по-прежнему шел отчаянный бой, но, по крайней мере, с французами, не с англичанами. Над палубой «Молнии» клубился пистолетный дым — команда сопротивлялась захватчикам.

Он прошел несколько ярдов в сторону бака и обратился к канонирам:

— Слушайте меня, ребята. Канонерки надо потопить, как только мы с ними сблизимся. Хватит по бортовому залпу на каждую, если будете целить метко. Цельте как следует, в основание мачт. Не стреляйте, пока не будете уверены, что попадете.

— Есть, сэр! — ответили несколько голосов.

Рядом возник Браун:

— Ваши пистолеты, сэр. Я перезарядил их и вставил новые капсюли.

— Спасибо, — ответил Хорнблауэр. Он сунул пистолеты за пояс, по одному с каждой стороны, там, где до них легко будет дотянуться обеими руками. Это немного походило на детскую игру в пиратов, но через пять минут пистолеты могли спасти ему жизнь. Он наполовину вынул шпагу из ножен, убеждаясь, что она вынимается свободно, и двинулся к своему месту подле штурвала, на ходу засовывая ее обратно.

— Чуть круче к ветру, — скомандовал он. — Так держать!

«Молния» привелась к ветру и лежала под обстененными парусами, — видимо, сейчас у штурвала никого не осталось. Люгер по-прежнему был у ее борта, четыре канонерки, убрав паруса, застыли между двумя бригами. Хорнблауэр видел, как канониры на них склонились над двадцатичетырехфунтовыми погонными орудиями.

— Поставьте матросов к шкотам, мистер Фримен, будьте добры. Мы пройдем между канонерками. Канониры, готовьсь! Руль круто под ветер!

Штурвал повернулся, «Porta Coeli» послушно легла на другой галс. Очень близко грянули выстрелы, и палуба взорвалась фонтаном щепок из рваной дыры у кнехтов грот-мачты: двадцатичетырехфунтовое ядро, выпущенное с близкого расстояния почти вверх, пробило и борт, и палубу.

— К повороту! Руль на борт! — заорал Хорнблауэр, и «Porta Coeli» на новом галсе вошла в узкий просвет между канонерками. Одна за другой выстрелили каронады обоих бортов. Хорнблауэр видел канонерку справа: человек пять — у румпеля на корме, гребцы — по двое на каждое весло — налегают изо всех сил, пытаясь развернуть суденышко, еще человек пять — у погонного орудия. Кто-то в красном платке стоял у мачты, держась за нее рукой; Хорнблауэр видел его раскрытый от ужаса рот. Тут ядра обрушились на суденышко. Человек в красном платке исчез — может быть, прыгнул в воду, но, вероятнее, его разорвало в клочья. Корпус канонерки — по сути, просто большой шлюпки, укрепленной, чтобы нести пушку, — разваливался на куски; борт вмяло, словно ударами кузнечного молота. На глазах у Хорнблауэра ее заполняла вода, — видимо, ядра, выпущенные сверху, вслед за бортами пробили и дно. Тяжелый нос ушел в волны под весом пушки, корма еще оставалась над водой. Затем пушка соскользнула, и остов на мгновение встал ровно, прежде чем перевернуться. Среди обломков плавали люди. Хорнблауэр глянул за левый борт: вторая канонерка уже погрузилась по планширь, команда пыталась спастись вплавь. Тот, кто командовал этими канонерками, безмозглый глупец — нельзя было подставлять их под огонь настоящего военного корабля, пусть даже такого маленького, как «Porta Coeli». Они хороши лишь против беспомощного судна — севшего на мель или лишенного мачт.

Шасс-маре и «Молния», по-прежнему сцепившиеся бортами, были уже совсем близко.

— Мистер Фримен, будьте добры, зарядите картечью. Мы пройдем вдоль борта француза. Один бортовой залп, затем в дыму возьмем его на абордаж.

— Есть, сэр.

Фримен повернулся, чтобы отдать приказы.

— Мистер Фримен, все свободные матросы нужны мне в абордажной команде. Вы останетесь здесь…

— Сэр!..

— Вы останетесь здесь. Отберите себе шесть надежных матросов, чтобы вывести корабль отсюда в случае, если мы не вернемся. Вы поняли, мистер Фримен?

— Да, сэр Горацио.

Покуда «Porta Coeli» неслась к французу, у Фримена еще оставалось время отдать приказы, а у Хорнблауэра — с удивлением отметить, что его слова о возможности не вернуться были вполне искренни. Он чувствовал странную решимость победить или погибнуть — он, человек, пугающийся теней. Матросы орали как безумные, французский люгер стремительно приближался. Уже можно было разобрать его название на корме: «Бонн Селестин» из Орнфлера. На борту видны были синие мундиры и белые штаны. Это солдаты — значит правда, что Бонапарт из-за нехватки артиллеристов вынужден забирать в армию моряков, а на их место отправляет необученных рекрутов. Жаль, что сейчас они не в открытом море, где большинство новобранцев страдало бы от качки.

— Подведи нас к борту, — приказал Хорнблауэр рулевому.

На палубе «Бонн Селестин» царило замешательство: солдаты бежали к орудиям левого борта, того, к которому приближался бриг.

— Тихо, ребята! — крикнул Хорнблауэр. — Тихо!

В наступившем молчании ему почти не пришлось повышать голос.

— Канониры, смотрите, чтобы каждый выстрел попал в цель. Абордажная команда, готовы?

В ответ раздался новый многоголосый крик. Тридцать человек с пиками и тесаками пригнулись за фальшбортом; как только будет дан бортовой залп и спущен грот, освободятся еще тридцать: маловато для абордажа, если только картечь не нанесет противнику заметный урон и рекруты не дрогнут. Хорнблауэр глянул на рулевого: седобородый моряк спокойно оценивал расстояние между судами и в то же время смотрел на нижнюю шкаторину грота — «Porta Coeli» как раз привелась к ветру. Хорнблауэр сделал мысленную отметку: похвалить его в рапорте. Рулевой круто повернул штурвал.

— Грот долой! — заорал Фримен.

Оглушительно взревели пушки «Бонн Селестин», и в клубящемся дыму лицо обожгло крупинками пороха. Грянули каронады «Porta Coeli», два судна с треском сошлись бортами. Хорнблауэр выхватил шпагу и в дыму вскочил на фальшборт. В тот же миг кто-то рядом одним прыжком перемахнул на палубу «Бонн Селестин» — это был Браун с тесаком в руке. Хорнблауэр прыгнул за ним, но Браун оставался впереди, разя направо и налево возникающие из дыма фигуры. На палубе лежали груды убитых и раненых — те, кого накрыло картечью с «Porta Coeli». Хорнблауэр споткнулся о чью-то ногу, с трудом удержал равновесие, увидел стремительно надвигающийся штык и в последнее мгновение увернулся. В левой руке у него был пистолет; он направил дуло французу в грудь и выстрелил почти в упор. Дым рассеялся. На баке британские матросы рубились с загнанными в угол солдатами — Хорнблауэр слышал звон стали, — но на корме не осталось ни одного француза. Подштурман Гиббонс тянул фал, спуская с мачты трехцветный флаг. Справа высилась «Молния», над ее фальшбортом мелькали кивера французских пехотинцев. Затем появились голова, плечи, ружейное дуло. Оно начало поворачиваться от Гиббонса к Хорнблауэру, и тут Хорнблауэр выстрелил из второго ствола. Француз упал. С «Porta Coeli» на люгер перепрыгивали матросы — вторая половина абордажной команды.

— За мной! — крикнул Хорнблауэр, торопясь захватить «Молнию», пока там не организовали оборону.

Бриг был выше шасс-маре, так что предстояло карабкаться вверх. Хорнблауэр упер левый локоть в фальшборт и хотел толкнуться, но мешала шпага.

— Помогите мне, черт побери! — крикнул он.

Матрос подставил плечо под его тыльную часть и толкнул с таким похвальным усердием, что Хорнблауэр перемахнул через фальшборт и лицом вниз рухнул в шпигат «Молнии»; шпага отлетела в сторону. Он на четвереньках пополз к ней, когда внезапно шестым чувством осознал опасность и нырнул вперед. Голени француза, занесшего над ним саблю, были прямо перед глазами, и Хорнблауэр с размаху боднул их головой. Тут новая волна людей хлынула через фальшборт, на Хорнблауэра наступили, потом кто-то навалился на него сверху и вцепился мертвой хваткой. Где-то выше кричал Браун, звенели сабли, палили пистолеты, и вдруг наступила полная тишина. Человек, с которым Хорнблауэр боролся, внезапно обмяк. Тело оттащили в сторону, Хорнблауэр встал.

— Вы ранены, сэр? — спросил Браун.

— Нет, — ответил он.

На палубе лежали трое или четверо убитых, подле штурвала стояли французские солдаты и двое моряков, разоруженные. Их караулили британские матросы с пистолетами. Рядом сидел французский офицер, совсем мальчишка, с его правого рукава капала кровь, по щекам катились слезы. Хорнблауэр собрался было обратиться к нему, но тут сзади раздалось: «Сэр! Сэр!»

Говорил незнакомый Хорнблауэру британский матрос в бело-красной полосатой рубахе. Он взволнованно размахивал руками и тряс косичкой.

— Сэр! Я сражался против мусью! Я и вот эти ребята. Ваши люди нас видели.

Он указал на матросов, которые до сих пор жались в сторонке, а теперь вышли вперед. Все они согласно закивали.

— Бунтовщики? — спросил Хорнблауэр. В пылу боя он совершенно позабыл про бунт.

— Я не бунтовщик, сэр! Я просто спасал свою жизнь. Правда, ребята?

— Прочь! — рявкнул Браун; лезвие его тесака было в крови.

Перед мысленным взором Хорнблауэра возникла пророческая картина: трибунал, полукруг судей в парадных мундирах, запуганные матросы, не понимающие и половины из разбирательства, которое определит, жить им или умереть, сам он на свидетельском месте, дает показания, честно пытаясь вспомнить каждое слово, произнесенное той и другой стороной. Одно слово может определить выбор между петлей и поркой.

— Взять их под стражу! — приказал он. — Посадить под замок!

— Сэр! Сэр!

— Молчать! — рявкнул Браун.

Несчастных схватили и уволокли прочь.

— Где остальные бунтовщики? — спросил Хорнблауэр.

— Спрятались внизу, — ответил Браун. — Там и французы с ними.

Удивительно, как часто побежденная команда забивается под палубу. Хорнблауэр искренне верил: лучше встретить ярость победителей наверху, чем позорно сдаться в темной духоте твиндека.

С «Porta Coeli» донесся громкий оклик.

— Сэр Горацио! — кричал Фримен. — Нас несет на мель! Испрашиваю позволения отцепиться и поднять паруса.

— Подождите! — крикнул Хорнблауэр.

Он огляделся: три судна сцеплены вместе, пленные под охраной там, тут и повсюду. Под палубами, и на «Молнии», и на «Бонн Селестин», — вооруженные враги; возможно, их много больше, чем у него людей. Снизу донесся оглушительный треск, потом крики и вопли; «Молния» качнулась от удара. Хорнблауэр вспомнил, что секунду назад ухо различило свист пролетающего ядра, но тогда ему было не до того. Он посмотрел на море. Две уцелевшие канонерки покачивались на веслах примерно в двух кабельтовых от сцепленных кораблей. Обе были обращены к ним носом. Хорнблауэр догадывался, что они на мелководье, то есть недосягаемы. Одна канонерка изрыгнула струю дыма; снова сокрушительный треск внизу и крики. Должно быть, двадцатичетырехфунтовые ядра прошивают насквозь всю нижнюю часть корабля, сминая шпангоуты, как бумагу. Хорнблауэр нырнул в неотложные заботы, словно пловец — в ревущие волны.

— Задраить люки, Браун! — крикнул он. — Поставь рядом с каждым по часовому! Мистер Гиббонс!

— Сэр?

— Задрайте у себя люки. Готовьтесь поднять паруса.

— Есть, сэр.

— Кто здесь марсовые? К фалам! Кто умеет держать штурвал? Никто? Мистер Гиббонс! У вас есть лишний рулевой? Пришлите его сейчас же. Мистер Фримен! Можете отцепляться и поднимать паруса. Встреча у другого приза.

Еще одно ядро с треклятой канонерки ударило в корму «Молнии» у него под ногами. Слава богу, ветер дул от берега, что позволяло быстрее увести суда в безопасное место. «Porta Coeli» вновь подняла косой грот и отцепилась от «Бонн Селестин», на которой одни матросы по командам Гиббонса поднимали люгерный грот, другие — отталкивались от «Молнии».

— Пошел шкоты! — крикнул Хорнблауэр, как только суда разошлись. — Право руля!

Его внимание привлекли какие-то звуки за бортом. Люди — бунтовщики или французы — выбирались в пробоины от ядер и прыгали в воду, чтобы вплавь добраться до канонерок. Футах в двадцати от брига из волн вынырнула седая голова — Натаниэль Свит. Вот кого ни в коем случае нельзя было упускать. Ради Англии, ради блага службы главарь мятежников должен умереть. Часовой у ахтерлюка не выглядел метким стрелком.

— Дай мне ружье, — сказал Хорнблауэр, выхватывая приклад у него из рук.

Он шагнул к гакаборту, на ходу проверяя затравку и кремень, затем прицелился в седую голову и спустил курок. Дым отнесло в лицо, и секунду ничего не было видно. Когда Хорнблауэр вновь взглянул на воду, то успел увидеть длинные седые волосы, затем они медленно погрузились. Со Свитом было покончено. Может быть, где-то по нему заплачет старуха-вдова, но лучше, что его больше нет. Хорнблауэр отвернулся от гакаборта и вновь занялся тем, чтобы отвести «Молнию» к месту встречи.

Только этого Лебрена Хорнблауэру и не хватало. Забот и без того по горло: заделать пробоины в бортах «Молнии», чтобы она пересекла Ла-Манш, распределить малочисленную команду «Porta Coeli» (в которой опытных моряков — раз-два и обчелся) по четырем судам (два брига, индиец и шасс-маре), и при этом выделить достаточно людей для охраны пленных — и бунтовщиков, и французов, — и, что хуже всего, написать длинный рапорт. Некоторые бы подумали, что последняя задача — самая простая, учитывая, что предстояло изложить длинную череду побед: захвачены два приза, «Молния» отбита, почти все бунтовщики в кандалах под палубами, а главаря коммодор застрелил собственной рукой. Однако водить пером — тяжкий труд, а он смертельно устал. К тому же надо будет тщательно продумывать формулировки: Хорнблауэр уже представлял, как будет мучительно лавировать между Сциллой открытой похвальбы и Харибдой притворной скромности. Сколько раз он презрительно морщился, читая литературные упражнения других офицеров! И хотя убийство Натаниэля Свита грозным коммодором Хорнблауэром украсит анналы флотской истории, хотя в рассуждении дисциплины это самый благоприятный исход дела, едва ли Барбаре будет приятно о нем узнать. Ему самому тяжело было вспоминать седую голову, тонущую в волнах. Если Барбара прочтет, как он убил человека собственными руками — которые она так любит и которые иногда целовала, — то наверняка почувствует омерзение.

Хорнблауэр усилием воли выпутался из клубка воспоминаний — о Барбаре, о Натаниэле Свите — и обнаружил, что по-прежнему смотрит на молодого матроса, который передал ему слова Фримена касательно просьбы Лебрена.

— Мои приветствия мистеру Фримену, и пусть он пришлет этого человека ко мне.

— Есть, сэр.

Матрос козырнул и с явным облегчением повернулся к выходу. Коммодор смотрел на него минуты три кряду — матросу они показались тремя часами.

Конвоир ввел Лебрена в каюту, и Хорнблауэр внимательно оглядел француза. Это был один из пленных, захваченных в Гавре, — член депутации, которая поднялась на борт «Porta Coeli» в убеждении, что приветствует бунтовщиков.

— Мсье говорит по-французски?

— Немного.

— Не так уж немного, если правда то, что рассказывают о капитане Хорнблауэре.

— Что вам нужно? — спросил Хорнблауэр, обрывая поток французских любезностей.

Лебрен был смуглый, моложавый, с очень белыми зубами; в его внешности и манерах сквозила какая-то неприятная приторность.

— Я адъюнкт барона Момá, мэра Гавра.

— Да?

Хорнблауэр старался не выказывать любопытства, но он знал, что в имперской системе власти мэр большого города, такого как Гавр, очень важное лицо, а его адъюнкт, то есть заместитель или помощник, — чрезвычайно влиятельный чиновник.

— Вы наверняка наслышаны о фирме «Братья Мома». Она много поколений ведет торговлю с Америками. История Гавра неотделима от истории фирмы.

— Да?

— Соответственно, война и блокада наносят огромный ущерб и Гавру, и фирме Мома.

— Да?

— «Кариатида», которую вы, мсье, так отважно захватили два дня назад, могла бы поправить наши дела — как вы легко поймете, корабль, прорвавший блокаду, стоит десяти кораблей в мирное время.

— Да?

— Не сомневаюсь, что господин барон и весь город Гавр сейчас в отчаянии.

— Да?

Они смотрели друг на друга, словно дуэлянты во время передышки. Хорнблауэр твердо решил не выказывать интереса, а Лебрен медлил, остерегаясь говорить прямо.

— Надеюсь, мсье, все, что я скажу дальше, будет рассматриваться как сугубо конфиденциальное.

— Я ничего не могу обещать. Более того — мой долг сообщить обо всех ваших словах британскому правительству.

— Полагаю, министры будут молчать в собственных интересах, — задумчиво проговорил Лебрен.

— Министры его величества будут действовать, как сочтут нужным, — сказал Хорнблауэр.

Лебрен наконец собрался, словно перед прыжком в холодную воду.

— Вам известно, мсье, что Бонапарт разбит в великой битве под Лейпцигом?

— Да.

— И русские на Рейне.

— Да.

— Русские на Рейне! — повторил Лебрен, словно с трудом верил своим словам. Все в мире — и противники, и сторонники Бонапарта — никак не могли до конца поверить, что империя за несколько коротких месяцев потеряла половину Европы.

— А Веллингтон идет на Тулузу, — добавил Хорнблауэр. Полезно напомнить Лебрену, что Британия угрожает его стране с юга.

— Именно так. Империя долго не продержится.

— Рад слышать, что вы так думаете.

— А когда империя падет, наступит мир и возобновится торговля.

— Безусловно, — ответил Хорнблауэр, все еще заинтригованный.

— В первые несколько месяцев прибыли будут огромны. Вся Европа много лет не видела заморских товаров. Настоящий кофе сейчас стоит больше ста франков за фунт.

Лебрен раскрыл карты — скорее невольно, чем сознательно. Алчность на его лице говорила куда красноречивее слов.

— Все это более или менее очевидно, мсье, — сказал Хорнблауэр, не подавая виду, что понял, куда он клонит.

— Фирма, которая будет готова к миру, которая заранее наполнит склады колониальным товаром, намного опередит конкурентов. Можно заработать миллионы. Миллионы.

Лебрен явно воображал эти миллионы в своих карманах.

— Я очень занят, мсье, — сказал Хорнблауэр. — Будьте любезны перейти к делу.

— Его величество король Великобритании мог бы позволить своим друзьям подготовиться заранее. — Лебрен говорил медленно, словно выдавливая из себя слова, и немудрено: проведай о них Бонапарт, его бы ждала гильотина. Он собирался продать империю за коммерческие преимущества.

— Его величеству прежде понадобятся неопровержимые свидетельства, что эти друзья и впрямь ему дружественны, — сказал Хорнблауэр.

— Qiud pro quo[41], — ответил Лебрен.

Впервые с начала разговора Хорнблауэр растерялся: латинские слова в галльском произношении звучали так непривычно, что он в первый миг принял их за незнакомые французские.

— Вы можете изложить мне свои предложения, — с чопорной важностью проговорил Хорнблауэр, — однако я не смогу дать вам никаких обещаний. Возможно, правительство его величества откажется связывать себя какими бы то ни было обязательствами.

Он с удивлением поймал себя на том, что копирует министерский стиль речи, — эту фразу мог бы произнести его шурин, Уэлсли. Вероятно, большая политика одинаково действует на всех. В данном случае это было ему на руку, поскольку позволяло скрыть самую живую заинтересованность.

— Qiud pro quo, — задумчиво повторил Лебрен. — Допустим, Гавр объявит, что переходит на сторону Людовика Восемнадцатого?

Хорнблауэру такая мысль пришла в голову раньше, но он отбросил ее как пустую мечту.

— Допустим, и что дальше?

— Это может стать примером, которого давно ждет империя; не исключено, что он окажется заразительным. Бонапарт не выдержит такого удара.

— Он выдержал много ударов.

— Но не таких. И если Гавр перейдет на сторону короля, то станет союзником Великобритании. Блокада будет отменена. Либо, если она сохранится, фирма братьев Мома могла бы получить лицензию.

— Возможно. Помните, я ничего не обещаю.

— И когда Людовик Восемнадцатый воссядет на трон отцов, он будет благосклонен к тем, кто первым присягнул ему на верность, — продолжал Лебрен. — Перед адъюнктом мэра Гавра откроется блистательная карьера.

— Несомненно. Но вы говорите о собственных чувствах. Известны ли вам мысли господина барона? И каковы бы ни были его настроения, пойдет ли за ним город?

— Уверяю вас, я могу говорить от имени барона. Мне доподлинно известны его чувства.

Вероятно, Лебрен шпионил за своим начальником по поручению имперского правительства и теперь не прочь продать добытые сведения тому, кто предложит за них больше.

— А город? Другие чиновники?

— В день, когда вы взяли меня в плен, мсье, из Парижа доставили образцы прокламаций и предуведомления о некоторых декретах. Прокламации следовало отпечатать — это было последнее распоряжение, которое я отдал в своем официальном качестве, — и в понедельник расклеить. Тогда же будут обнародованы декреты.

— Да?

— И это самые суровые декреты за все время существования империи. Рекрутский набор — в армию заберут всех конскриптов пятнадцатого года[42], а все классы начиная с восемьсот второго подлежат пересмотру. Семнадцатилетние мальчишки, калеки, отцы семейств, даже те, кто купил освобождение, — всех их забреют в армию.

— Франция привыкла к конскрипции.

— Франция устала от нее, мсье. У меня есть официальные сведения о числе дезертиров и жестокости принимаемых к ним мер. Но дело не только в конскрипции. Другие декреты еще страшнее. Налоги! Прямые пошлины, косвенные пошлины, droits réunis[43] и прочие! Те из нас, кто переживет войну, останутся нищими.

— И вы думаете, что обнародование декретов приведет к восстанию?

— Возможно, нет. Но создаст благоприятные исходные условия для решительного человека, который захочет поднять народ.

Француз явно отличался острым умом: последнее его замечание было точным и, пожалуй что, верным.

— А другие городские чиновники? Военный губернатор? Префект департамента?

— Некоторые будут на нашей стороне — я знаю их настроения, так же как знаю настроения барона Мома. Что до остальных… десяток своевременных арестов, обращение к войскам, прибытие британских кораблей (ваших кораблей, мсье), воодушевляющие прокламации к народу, объявление осадного положения — и все будет закончено. Как вам известно, Гавр надежно укреплен. Взять его может только армия с осадной артиллерией, а лишних солдат и пушек у Бонапарта нет. Новость распространится по империи как лесной пожар — Бонапарт не сумеет ее остановить.

Каковы бы ни были нравственные качества Лебрена, в уме ему явно не откажешь. Он несколькими штрихами обрисовал типичный государственный переворот. Если попытка удастся, результат будет очень значительный. Даже если она провалится, семя мятежа даст ростки в других городах империи. Измена, как сказал Лебрен, заразительна. Крысы на тонущем корабле очень быстро устремляются за теми, кто побежал с него первыми. Если поддержать Лебрена, риск будет невелик, а выигрыш огромен.

— Мсье, — сказал Хорнблауэр. — До сих пор я слушал вас терпеливо. Однако за все время вы не сделали ни одного конкретного предложения. Слова… расплывчатые идеи… надежды… желания — вот и все, а я, как уже сказал, очень занят. Пожалуйста, говорите конкретнее. И быстрее, если вас не затруднит.

— Что ж, буду конкретен. Отправьте меня на берег — в качестве предлога можно объявить, что я буду договариваться об обмене пленными. Позвольте мне заверить господина мэра в вашей поддержке. К следующей пятнице я все подготовлю. Вы тем временем будете оставаться поблизости со всеми силами, какие сможете собрать. Завладев цитаделью, мы сразу поднимем белый флаг, а вы, как только его увидите, войдете в гавань, чтобы в зародыше пресечь любое сопротивление. За это я прошу лицензию на торговлю колониальными товарами для барона Мома и ваше слово чести, что вы скажете королю Людовику: первым этот план предложил вам я, Эркюль Лебрен.

— Кхе-хм, — сказал Хорнблауэр. После того как Барбара высмеяла его привычку в затруднительные моменты разговора прочищать горло, он крайне редко прибегал к этому полезному междометию, но сейчас оно вырвалось само собой. Хорнблауэр возвысил голос: — Позовите охрану, пусть уведут пленного!

— Мсье! — взмолился Лебрен.

— Я дам вам ответ через час, — сказал Хорнблауэр. — А до тех пор с вами для виду надлежит обращаться сурово.

— Мсье! Помните, никому не слова! Бога ради, сохраняйте тайну!

Лебрен был совершенно прав: затевая мятеж против Бонапарта, следовало хранить глубочайшую секретность. Хорнблауэр думал об этом, когда поднимался на палубу, чтобы начать расхаживать взад-вперед, отбросив все мелкие заботы ради одного, главного вопроса.

Над цитаделью Гавра — крепостью Сент-Адресс — по-прежнему развевался трехцветный флаг; Хорнблауэр видел его с палубы «Молнии», которая ползла под малыми парусами на расстоянии чуть больше выстрела от береговых батарей. Разумеется, он решил поддержать Лебрена и сейчас в тысячный раз говорил себе, что выигрыш в любом случае будет очень велик, а потери — незначительны: всего-то жизнь Лебрена и, возможно, репутация самого Хорнблауэра. Лишь Богу ведомо, что скажут в Уайтхолле и на Даунинг-стрит, когда узнают о его нынешней авантюре. В Лондоне еще не решили, кто должен править Францией после свержения Бонапарта; реставрацию Бурбонов поддерживали далеко не все. Возможно, правительство откажется поддержать его обещание касательно лицензии либо заявит, что и не думало признавать Людовика XVIII. Да и все прочие его действия после захвата «Молнии» могут вызвать самые серьезные нарекания.

Он своею властью амнистировал сорок бунтовщиков — всех матросов и юнг из команды брига. Здесь в оправдание можно было сослаться на крайнюю необходимость: на то, чтобы охранять и пленных, и бунтовщиков, а также снабдить командой два приза, потребовались бы все его люди. Ему едва хватало матросов для управления двумя судами, а о каких-либо операциях не могло быть и речи. Он разрешил это затруднение так: французов отправил в Гавр на «Бонн Селестин» (официально утверждалось, что Лебрен будет вести переговоры об их обмене), а корабль Вест-Индской компании — с депешами к Пэлью, себе же оставил два брига и необходимую команду. Заодно удалось избавиться от Чодвика — ему Хорнблауэр поручил депеши и командование вестиндийцем. После двух недель заточения в черной яме, когда его в любую минуту могли повесить, Чодвик выглядел осунувшимся и бледным; его воспаленные глаза не вспыхнули радостью при известии, что своим спасением он обязан юному Хорнблауэру, которым когда-то помыкал в мичманской каюте «Неустанного» и который теперь несравнимо дальше продвинулся по службе. Чодвик немного скривился, получая от него приказы, — но лишь немного. Он взвесил депеши в руке, вероятно гадая, что там сказано о нем, однако привычка либо осторожность взяли верх, и Чодвик со словами «есть, сэр» повернулся прочь.

Пэлью уже наверняка получил и прочел депеши, а возможно — и отправил их в Уайтхолл. Ветер для вестиндийца от Средне-Ла-Маншской эскадры к Старту попутный, и для подкрепления, о котором просил Хорнблауэр, тоже. Пэлью не откажет. Последний раз они виделись пятнадцать лет назад, два десятилетия прошло с тех пор, как Пэлью произвел Хорнблауэра в лейтенанты. Теперь один из них адмирал и главнокомандующий, другой — коммодор, но Хорнблауэр не сомневался: Пэлью по-прежнему будет добрым товарищем, всегда готовым прийти на выручку.

Хорнблауэр глянул в подзорную трубу в сторону открытого моря, туда, где, едва различимая в тумане, несла патруль «Porta Coeli». Она остановит подкрепление до того, как его увидят с берега: властям Гавра незачем знать, что готовится крупная операция. Впрочем, это не очень существенно. Англия вечно похваляется своей боевой мощью у вражеских берегов, и вид «Молнии» под флагом Белой эскадры у самого входа в гавань не удивит жителей Гавра. Вот почему Хорнблауэр оставался здесь, на расстоянии, с которого видел в подзорную трубу флаг над цитаделью.

— Смотрите внимательнее, не сигналит ли «Porta Coeli», — резко бросил он вахтенному мичману.

— Есть, сэр.

«Porta Coeli», «Врата Небес», «Цельный портер», как называли ее матросы. Хорнблауэр смутно помнил, что читал о сражении, из-за которого в реестре британских кораблей появилось такое необычное название. Первая «Porta Coeli» была испанским капером — вероятно, наполовину пиратом. Ее захватили у берегов Кубы. Испанцы бились так отчаянно, что в честь их корабля назвали британский бриг. «Тоннан», «Темерэр»[44], почти все другие иностранные названия в реестре имеют сходную историю; если война продлится еще долго, в британском флоте будет больше кораблей с чужими именами, чем с собственными, и во флотах других держав тоже. У французов есть «Свифтшур»[45]; возможно, у американцев появится «Македонец»[46]. Хорнблауэр еще не слышал о французском «Сатерленде»… На него внезапно накатило сожаление. Он сложил подзорную трубу, повернулся на каблуках и зашагал, словно пытался убежать от воспоминаний. Ему тяжело было думать о сдаче «Сатерленда», пусть даже судьи оправдали его с почетом; как ни странно, со временем чувства не притупились, а сделались острее. А стыд за сданный «Сатерленд» неизбежно вызвал воспоминания о Марии, которой уже три года нет в живых. О бедности и отчаянии, о латунных пряжках на башмаках, о сочувствии к Марии. Жалость — плохая замена любви, и все же память о ней ранила больно. Прошлое оживало, и это было жутко, как всякое оживление мертвеца. Хорнблауэру вспомнилось, как Мария тихонько посапывает во сне, вспомнился неприятный запах ее волос; Мария, бестактная и глупая, к которой он привязался, как привязываются к детям, хотя и совсем не так сильно, как теперь к Ричарду. Его почти заколотило от воспоминаний о ней, и тут внезапно образ Марии поблек, вытесненный образом Мари де Грасай. Какого черта он думает о ней? Как самозабвенно она его любила, как угадывала малейшие его настроения… безумие думать сейчас о Мари де Грасай, ведь и недели не прошло, как он расстался с верной и чуткой женой. Хорнблауэр постарался думать о Барбаре, но ее мысленный образ тут же поблек, и на его фоне вновь проступила Мари. Лучше уж вспоминать о сдаче «Сатерленда». Хорнблауэр вышагивал по шканцам «Молнии» бок о бок с призраками прошлого, и офицеры, видя его лицо, уступали дорогу поспешнее обычного. Однако думали они, что Хорнблауэр просчитывает, как бы еще похитрее досадить Бонапарту.

День уже начал клониться к вечеру, когда пришло долгожданное избавление.

— «Porta Coeli» сигналит, сэр! Восемнадцать… пятьдесят один… десять. Это значит: «Вижу дружественные корабли, идут курсом норд-вест».

— Очень хорошо. Запросите их номера.

Пэлью прислал подмогу — больше британским кораблям тут взяться неоткуда. Матросы-сигнальщики закрепили флажки и выбрали фалы, поднимая их наверх. Прошло несколько минут, прежде чем мичман прочел ответ и расшифровал его по книге:

— «Несравненная», семьдесят четыре пушки, капитан Буш, сэр.

— Буш, клянусь Богом!

Слова вырвались невольно; от одной мысли, что верный простодушный друг сразу за горизонтом, окружавшие Хорнблауэра демоны исчезли, словно их окропили святой водой. Ну разумеется, Пэлью должен был прислать Буша, зная, что их с Хорнблауэром связывает многолетняя дружба.

— «Камилла», тридцать шесть пушек, капитан Говард, сэр.

Про Говарда Хорнблауэр не знал ровным счетом ничего. Он заглянул в список: капитан с выслугой менее двух лет. Надо думать, Пэлью выбрал его, с тем чтобы Буш оказался старше.

— Очень хорошо. Ответьте: «Коммодор…»

— Простите, сэр, «Porta» все еще сигналит. «„Несравненная“ — коммодору. Имею… на борту… триста… морских пехотинцев… сверх… штатного состава».

Пэлью не поскупился: снял пехотинцев с других кораблей эскадры, и теперь у Хорнблауэра есть ощутимая сила для десанта. Триста морских пехотинцев, плюс те, что входят в команду Буша, плюс матросы — при необходимости можно высадить в Гавре пять сотен человек.

— Сигнальте: «Коммодор — „Несравненной“ и „Камилле“. Рад принять вас под свое командование».

Хорнблауэр снова взглянул на Гавр, потом на небо. Прикинул силу ветра, вспомнил, когда сменяются прилив и отлив, рассчитал время наступления темноты. Сейчас Лебрен осуществляет свой план. Сегодня все решится. Надо быть готовым нанести удар.

— Сигнальте: «Коммодор — всем кораблям. Присоединитесь ко мне с наступлением темноты. Ночной сигнал: два фонаря горизонтально на грот-рее».

— «…на грот-рее». Есть, сэр, — повторил мичман, записывая на доске.

Радостью было снова увидеть Буша, пожать тому руку, когда он в темноте поднялся на палубу «Молнии». Приятно было сидеть в маленькой душной каюте с Бушем, Говардом и Фрименом и рассказывать о завтрашних планах. Чудесно было планировать действия после целого дня мучительного копания в себе.

Буш внимательно разглядывал коммодора глубоко посаженными глазами:

— Вы много себя утруждали, сэр, с тех пор как вышли в море.

— Разумеется, — ответил Хорнблауэр.

Последние дни и ночи выдались напряженные: распределить команду по кораблям, договориться с Лебреном, написать длинные депеши — все требовало огромных усилий.

— Чересчур много, сэр, если мне позволено так сказать, — продолжал Буш. — Вы слишком рано вернулись на службу.

— Ерунда. Я почти год провел в отпуске.

— В отпуске по нездоровью, сэр. После тифа. А потом…

— А потом, — подхватил Говард, — захват корабля во вражеской гавани. Бой. Взяты три приза. Два судна потоплены. Планируется вторжение. Полуночный военный совет.

Хорнблауэр внезапно почувствовал раздражение.

— Вы хотите сказать, джентльмены, — сурово произнес он, — что я не годен для службы?

Они затрепетали от его гнева.

— Нет, сэр, — ответил Буш.

— Тогда, будьте добры, держите свое мнение при себе.

Бедный Буш — он всего лишь осведомился о здоровье старого друга. Хорнблауэр знал это, как знал и то, что нечестно вымещать на Буше свои сегодняшние страдания. И все же соблазн был непреодолим. Хорнблауэр еще раз обвел их взглядом, заставив потупиться, и, добившись этой жалкой победы, тут же раскаялся.

— Джентльмены, — объявил он, — я сказал не подумав. Перед завтрашним делом мы должны быть совершенно единодушны. Простите ли вы меня?

Они что-то смущенно забормотали. Буш был совершенно уничижен извинениями от человека, который, по его мнению, имел право говорить все, что заблагорассудится.

— Вы все поняли, что должны делать завтра — если это произойдет завтра? — спросил Хорнблауэр.

Все трое кивнули, глядя на расстеленную перед ними карту.

— Вопросов нет?

— Нет, сэр.

— Я знаю, что план самый приблизительный. Не исключены любые повороты событий. Невозможно предвидеть в точности, как все пойдет. Но в одном я уверен: кораблями этой эскадры будут командовать образцово. Мистер Буш и мистер Фримен много раз действовали отважно и решительно у меня на глазах, а репутация капитана Говарда говорит сама за себя. Когда мы вступим в Гавр, джентльмены, мы напишем новую главу, подведем черту под еще одной страницей в истории тирании.

Капитанам приятно было слышать эти слова, произнесенные с самым искренним чувством. Они заулыбались. У Марии было забавное выражение для умеренной лести, призванной завоевать расположение собеседника. Она называла это «немного сахара для птичек». Заключительная речь была именно сахаром для птичек, хотя он ничуть не лицемерил… или лицемерил лишь самую малость, поскольку о репутации Говарда не знал практически ничего. Так или иначе, ему удалось их воодушевить.

— Что ж, джентльмены, с делами покончено. Чем я могу вас развлечь? Капитан Буш помнит, как мы накануне сражений играли в вист, однако он не большой поклонник этой игры.

Хорнблауэр сильно преувеличил. Буш ненавидел вист всеми фибрами души и сейчас смущенно улыбнулся дружескому подтруниванию; ему было приятно, что коммодор помнит этот его изъян.

Два других капитана взглянули на Буша как на старшего.

— Вам нужно отдохнуть, сэр, — сказал тот.

— Мне надо на корабль, сэр, — подхватил Говард.

— И мне, сэр, — добавил Фримен.

— Мне жаль вас отпускать, — возразил Хорнблауэр.

Фримен заметил на полке колоду игральных карт.

— Я могу погадать присутствующим, пока мы не разошлись, — предложил он. — Попробую вспомнить, чему учила меня бабушка-цыганка, сэр.

Значит, в жилах Фримена и впрямь течет цыганская кровь; Хорнблауэр частенько об этом думал, глядя на его смуглую кожу и черные глаза. Сейчас он немного удивился, что Фримен так спокойно упоминает это обстоятельство.

— Погадайте сэру Горацио, — сказал Буш.

Фримен опытными пальцами перетасовал колоду, положил ее на стол, затем взял руку Хорнблауэра и опустил на карты:

— Снимите три раза, сэр.

Хорнблауэр снисходительно исполнил шарлатанский ритуал, и Фримен начал раскладывать карты на столе лицом вверх.

— Здесь что было, — объявил он, вглядываясь в сложный пасьянс, — здесь что будет. Вот прошлое. У вас богатое прошлое, сэр. Вижу деньги, золото. Вижу опасность. Опасность, опасность, опасность. Вижу казенный дом — тюрьму, сэр. Два раза тюрьма. Темноволосую женщину. Белокурую женщину. Вы путешествовали по морю.

Он, не переводя дыхания, кратко изложил предшествующую карьеру Хорнблауэра. Любой, поверхностно знакомый с прошлым коммодора, мог бы рассказать то же самое. Хорнблауэр слушал не без удовольствия, искренне восхищаясь тем, как бойко Фримен превращает обычные фразы в жаргон гадалок. Он чуть нахмурился при кратком упоминании о покойной Марии, но тут же заулыбался, когда Фримен перешел к событиям в Балтике, — уж очень забавно у него получалось.

— А вот болезнь, сэр, — заключил он. — Вы совсем недавно оправились от тяжелой болезни.

— Поразительно! — с улыбкой воскликнул Хорнблауэр. Ожидание боя всегда пробуждало в нем лучшие качества; только в такие вечера он бывал по-человечески сердечен с младшими офицерами.

— «Поразительно» — не то слово, сэр, — проговорил Буш.

Хорнблауэр с изумлением понял, что Буш принял все за чистую монету; то, что он не разгадал уловку, во многом объясняло успех шарлатанов всех времен и народов.

— А как насчет будущего, Фримен? — спросил Говард.

Облегчением было видеть, что хотя бы на Говарда гадание большого впечатления не произвело.

— Будущее… — Фримен забарабанил пальцами по столу, разглядывая вторую половину пасьянса. — Будущее всегда труднее прочесть. Я вижу корону. Золотую корону.

Он переложил карты.

— Корона, сэр, как ни перекладывай.

— Горацио Первый, король Каннибальских островов, — рассмеялся Хорнблауэр. Лучший знак его нынешнего благодушия, что он позволил себе шутить по поводу собственного имени — своего больного места.

— И снова опасность. Опасность и белокурая женщина. Они тесно связаны. Опасность из-за белокурой женщины, опасность для белокурой женщины. Все виды опасности вместе. Я бы посоветовал вам остерегаться белокурых женщин, сэр.

— Не надо разбираться в гадании, чтобы дать такой совет, — заметил Хорнблауэр.

— Иногда карты говорят правду, — сказал Фримен, со странной пристальностью глядя на него блестящими черными глазами.

— Корона, белокурая женщина, опасность, — повторил Хорнблауэр. — Что еще?

— Больше я ничего не могу прочесть, сэр, — ответил Фримен, собирая карты.

Говард вытащил из кармана большие серебряные часы.

— Если бы Фримен сказал, увидим ли мы завтра белый флаг над цитаделью, — произнес он, — мы могли бы продлить этот приятный вечер. А так, сэр, мне надо отдать приказы.

Хорнблауэру искренне жаль было с ними прощаться. Он стоял на палубе «Молнии» и смотрел, как гички исчезают в темной зимней ночи. Свист боцманских дудок возвестил смену вахт. После теплой и душной каюты на ветру было особенно зябко, и, может быть, отчасти поэтому Хорнблауэр чувствовал себя одиноким, как никогда. Здесь, на «Молнии», всего два вахтенных офицера, взятые с «Porta Coeli»; завтра он позаимствует еще с «Несравненной» или «Камиллы». Завтра? Не рано ли загадывать? Может, сегодня они захватят Гавр. Может, сегодня Хорнблауэр погибнет.

Туман был такой, какого в здешних краях и следует ожидать в это время года на рассвете, вернее, в тот час, когда глаз начинает ощущать рассеянный серый свет. В сплошной пелене с трудом угадывались смутные очертания «Porta Coeli». Заорав во всю глотку, Хорнблауэр получил чуть слышный ответ, что «Несравненную» видно с кормы брига, а чуть позже — что с «Несравненной» видно «Камиллу». Вся эскадра была под рукой, оставалось только ждать. Матросы драили палубу, шлепая босыми ногами по ледяной воде, и Хорнблауэр в тысячный раз гадал, как они это выдерживают. Однако они, по всегдашнему обыкновению, смеялись и балагурили — британский матрос сделан из прочного материала. Видимо, нижняя палуба ощутила сгущение атмосферы — предвестие скорого боя — и воодушевилась. Отчасти это происходило потому, что команда была заранее уверена в успехе неведомого предприятия. Наверное, очень приятно полностью кому-то довериться и ни о чем больше не думать. Наблюдая за матросами с жалостью, Хорнблауэр им в то же время завидовал.

Сам он только что не трясся от лихорадочного беспокойства, перебирая в голове все, о чем договорился с Лебреном, прежде чем отпустить того на берег. План был прост — неразумно прост, как представлялось теперь Хорнблауэру, для заговора против империи, подмявшей под себя всю Европу. Впрочем, заговор и должен быть простым: чем меньше в машине составных частей, тем меньше вероятность, что она сломается. Вот почему он настоял, чтобы его часть плана осуществлялась при свете дня. Слишком много может пойти не так, если высаживаться ночью в незнакомом порту. День удваивает шансы на успех — но и возможные потери в случае провала.

Хорнблауэр взглянул на часы — последние десять минут он боролся с искушением их достать.

— Мистер Кроули, — обратился он к подштурману, теперь первому лейтенанту «Молнии», — командуйте: «Все по местам» и «Корабль к бою».

Дул слабый восточный ветер, как Хорнблауэр и рассчитывал. Войти в гавань будет непросто. Хорошо, что он решил идти первым на маленькой и маневренной «Молнии», показывая путь громоздкой старушке «Несравненной».

— Корабль к бою готов, — доложил Кроули.

Хорнблауэр взглянул на часы. Еще целых пятнадцать минут томительного ожидания. Он окликнул «Porta Coeli», услышал в ответ, что остальные корабли тоже готовы к бою, и мысленно улыбнулся. Фримен, Буш и Говард поспешили отдать приказ, в точности как он, — они тоже изводятся нетерпением.

— Помните, мистер Кроули, — сказал он, — если меня убьют при входе в гавань, вы должны подвести «Молнию» к причальной стене. Мистера Буша следует известить как можно скорее, но «Молния» должна продолжать путь.

— Есть, сэр, — ответил Кроули. — Я буду помнить.

Черт, неужели обязательно было отвечать таким будничным тоном? Можно подумать, Кроули заранее уверен, что коммодора убьют. Хорнблауэр повернулся и быстро зашагал по шканцам, чтобы хоть немного согреться. Глянул на матросов, которые застыли на своих постах.

— Веселей, ребята! — приказал он. — Ну-ка, покажите, как вы умеете прыгать.

Бесполезно идти в бой с задубевшей от холода командой.

Матросы у пушек и шкотов начали переминаться с ноги на ногу.

— Прыгайте, ребята!

Хорнблауэр нелепо запрыгал на месте, показывая пример: он хотел, чтобы команда как следует разогрелась. В прыжке он хлопал себя по бокам, эполеты парадного мундира били по плечам.

— Выше! Выше!

Ноги заболели, дыхание вырывалось с хрипом. Хорнблауэр уже жалел о своей затее, но и показать, что устал, тоже не мог.

— Стой! — крикнул он наконец, израсходовав на короткое слово чуть ли не все последние силы. Матросы ухмылялись, коммодор стоял, тяжело дыша.

— Да здравствует Хорни! — заорал кто-то на баке, и над морем прокатилось нестройное «ура».

— Молчать!

Браун стоял рядом, весело сверкая глазами.

— Убери ухмылку со своей физиономии! — рявкнул Хорнблауэр.

Теперь на флоте будет еще одна легенда о нем, в пару к истории, как он приказал танцевать хорнпайп на палубе «Лидии» под пушками «Нативидада». Хорнблауэр достал часы, глянул на них и взял рупор:

— Мистер Фримен! Я сменю галс. Передайте эскадре: поворачивать последовательно. Мистер Кроули!

— Сэр!

— Поставьте двух лотовых на руслени, пожалуйста.

Одного могут убить, а замеры глубины должны звучать непрерывно.

— Пошел кливер-шкоты! Пошел грота-шкоты!

«Молния» легла на правый галс. Под косыми парусами при слабом ветре она делала примерно три узла. Туманный силуэт «Porta Coeli» тоже повернул. За ней, невидимая, поворачивала «Несравненная» — Хорнблауэр еще не видел ее с тех пор, как она присоединилась к эскадре. Если совсем точно — с тех пор, как заболел тифом. Добрый старина Буш. Хорнблауэру отрадно было думать, что сегодня его будут поддерживать мощные пушки «Несравненной» и несокрушимая верность Буша.

Лотовый уже выкрикивал глубины. «Молния» ощупью отыскивала фарватер, чтобы войти в гавань. Хорнблауэр задумался, что происходит в городе, и тут же сердито себя одернул: скоро это выяснится само. Ему казалось, что он помнит каждое слово долгого разговора с Лебреном. Они предусмотрели разные варианты, в том числе плохую видимость: любой моряк знает, что зима в устье Сены — время туманов.

— Буй справа по курсу, сэр, — доложил Кроули.

Это единственный буй, оставленный французами на входе в гавань, он отмечает срединную банку. Хорнблауэр смотрел, как буй прошел мимо борта и скрылся за кормой; прилив чуть накренил его в сторону берега. Они входили в порт.

— Слушайте меня, ребята, — крикнул Хорнблауэр. — Ни одного выстрела до моего приказа. Того, кто выпалит из пушки без моей команды, я не просто выпорю. Я повешу его, не разбирая причин. Сегодня до заката он будет болтаться на рее. Все слышали?

Он был искренне готов выполнить обещание — по крайней мере, в эту минуту — и по лицам матросов видел, что его намерение ясно прозвучало в голосе. «Есть, сэр», — негромко раздалось в ответ.

— Qui va la?[47] — крикнул кто-то в тумане совсем близко. Хорнблауэр с трудом различил французскую канонерку, которая обходила на веслах вход в гавань. Лебрен предупредил, что устранить это препятствие будет не в его силах.

— Депеши для барона Мома, — крикнул Хорнблауэр в ответ.

Уверенный тон, хороший французский, упоминание барона Мома — все это поможет выиграть немного времени.

— Что за судно?

Командир канонерки не мог не узнать «Молнию», — очевидно, он задал риторический вопрос от растерянности, чтобы оттянуть решение.

— Британский бриг «Молния», — ответил Хорнблауэр и негромко скомандовал рулевому переложить руль.

— Немедленно лечь в дрейф, или я открою огонь!

— Если вы откроете огонь, то будете нести полную ответственность! — крикнул Хорнблауэр. — У нас депеши для барона Мома.

Ветер к пристани был попутный. После поворота канонерка оказалась у борта. Хорнблауэр видел на баке, рядом с погонным орудием, офицера, рядом матрос держал тлеющий пальник. С канонерки теперь могли различить парадный мундир Хорнблауэра, и офицер медлил: люди, которые собираются сражаться, не надевают парадную форму. Тут он вздрогнул, заметив выходящую из тумана «Porta Coeli», и отдал приказ. Пальник вошел в отверстие, трехфунтовка взревела, ядро с треском ударило в борт «Молнии». Сейчас на батареях услышат выстрел и поднимут тревогу.

— Мы не будем открывать ответный огонь! — крикнул Хорнблауэр. Может быть, так удастся выгадать еще чуточку времени, и, может быть, это время пригодится.

В гавани туман был не такой плотный. Из мглы впереди проступал силуэт пристани. В следующие несколько секунд станет ясно, западня это или нет. Если западня — батареи накроют их шквалом огня. Хорнблауэр продолжал размышлять об этом и одновременно прикидывал, как подойти к пристани. Он не думал, что Лебрен ведет двойную игру, но, даже если и так, пострадает одна «Молния» — у других кораблей будет время развернуться.

— Круче к ветру! — скомандовал он рулевому.

В следующие несколько минут все его мысли были целиком заняты маневром: требовалось подвести «Молнию» к причалу как можно быстрее и при этом не слишком сильно ее повредить. Бриг под скрип кранцев с треском ударился о пристань, Хорнблауэр прыгнул на фальшборт и оттуда на берег — при шляпе, шпаге, эполетах и всем прочем. Оглядываться было некогда, но он не сомневался, что «Porta Coeli» бросила якорь, готовая прийти на помощь, и что «Несравненная» подходит к причалу, а морские пехотинцы выстроены на ее палубе. Сердце бешено колотилось. Вот и первая батарея, в амбразуры смотрят пушечные жерла. Он видел движение по ту сторону амбразур, от кордегардии к батарее бежали еще артиллеристы.

Хорнблауэр был уже на краю рва. Левую руку он держал поднятой, приказывая артиллеристам не стрелять.

— Где ваш офицер? — крикнул он.

Последовала небольшая заминка, потом на парапет запрыгнул молодой человек в синей с красным артиллерийской форме.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Прикажите своим людям не стрелять, — сказал Хорнблауэр. — Вы не получили новые приказы?

Парадный мундир, уверенная манера, необычные обстоятельства — все сбивало молоденького офицерика с толку.

— Новые приказы? — растерянно переспросил он.

Хорнблауэр изобразил начальственный гнев:

— Велите своим людям отойти от пушек, дабы не произошло прискорбного инцидента.

— Но, мсье…

Лейтенант указал на пристань, и Хорнблауэр позволил себе обернуться. От того, что он там увидел, сердце забилось радостью. «Несравненная» была у причала, следом подходила «Камилла», а главное — на пристани выстраивался большой прямоугольник красных мундиров. Одно подразделение во главе с офицером уже двигалось к батарее.

— Немедленно отправьте гонца на другую батарею, — распорядился Хорнблауэр, — чтобы тамошний офицер не наделал глупостей.

— Но, мсье…

Хорнблауэр нетерпеливо топнул. Он слышал позади мерный шаг морских пехотинцев и за спиной сделал им знак двигаться дальше.

— Равнение налево! — приказал субалтерн, козыряя французскому офицеру.

Это приветствие вышибло из парусов француза последний ветер, так что новый протест замер у него на губах. Колонна морских пехотинцев обошла батарею слева по самому краю сухого рва. Хорнблауэр не отрываясь смотрел на французского лейтенанта, но чувствовал, что происходит в задней части батареи. Ворота были открыты, и морские пехотинцы так и вошли, колонной по четыре, с ружьями на плече. Теперь они оттаскивали артиллеристов от пушек, вырывали у них из рук дымящиеся пальники. Молодой офицер в отчаянии ломал руки.

— Все хорошо, что хорошо кончается, мсье, — сказал Хорнблауэр. — Мог произойти крайне неприятный инцидент.

Он позволил себе обернуться. Другое подразделение морских пехотинцев быстрым шагом двигалось ко второй батарее. Остальные пехотинцы и матросы направлялись к прочим стратегическим позициям, перечисленным в приказах. Браун, запыхавшись, взбежал по склону и остановился рядом с коммодором.

Стук подков заставил его обернуться снова: верховой французский офицер галопом подскакал к ним и натянул поводья.

— Что такое? — спросил он. — Что тут происходит?

— Очевидно, мсье, до вас еще не дошли последние известия. Величайшие известия за последние двадцать лет.

— Какие?

— Бонапарт низложен. Да здравствует король!

Это были волшебные слова, и они подействовали как заклятие. С 1772 года никто на просторах империи не отваживался произнести «Vive le Roi!». У верхового офицера отвисла челюсть.

— Неправда! — выкрикнул он наконец. — Император правит!

Офицер взялся за поводья, чтобы скакать прочь.

— Останови его, Браун! — приказал Хорнблауэр.

Браун шагнул вперед, могучими ручищами ухватил офицера за ногу и одним рывком выдернул его из седла. Хорнблауэр успел поймать уздечку, пока лошадь не убежала. Браун высвободил ноги офицера из стремян.

— Мне потребуется ваша лошадь, мсье, — сказал Хорнблауэр.

Он поставил ногу в стремя и неловко запрыгнул в седло. Взволнованная лошадь вздыбилась и чуть его не сбросила, но он усидел и даже смог ее развернуть, после чего пустил в бешеный галоп к другой батарее. Треуголка слетела, эполеты и шпага подпрыгивали, сам он изо всех сил старался усидеть в седле. Хорнблауэр пронесся мимо колонны морских пехотинцев, услышал приветственные крики и сумел удержать обезумевшую лошадь на краю рва. Тут в голову пришла новая мысль, и он рысью подъехал к воротам с задней стороны батареи.

— Откройте! — крикнул Хорнблауэр. — Именем короля!

Магическое заклинание подействовало. Загремел засов, верхняя половина деревянной двери отворилась, и в нее выглянули изумленные лица. За ними кто-то целился в Хорнблауэра из ружья — фанатичный бонапартист или просто кто-то, не поверивший ему на слово.

— Отнимите у этого недоумка ружье! — приказал Хорнблауэр. От напряжения эти слова прозвучали так резко, что им немедленно подчинились. — А теперь откройте ворота!

За спиной слышалась поступь морских пехотинцев.

— Откройте ворота! — рявкнул он.

Французы открыли; Хорнблауэр въехал на батарею.

Двенадцать двадцатичетырехфунтовых пушек смотрели через амбразуру на гавань. Сзади располагалась печь для каления ядер. Если бы обе батареи открыли огонь, ни один корабль не продержался бы долго; более того, они простреливали не только залив, но и пристань и набережную. Батареи были вырублены в скале: парапеты в пять футов толщиной и восемь высотой, десятифутовый сухой ров — взять такие можно только регулярной осадой.

Ошарашенные французские артиллеристы смотрели на Хорнблауэра и на британских морских пехотинцев, которые вслед за ним вступили на батарею.

Подошел желторотый субалтерн:

— Я не понял, мсье. Кто вы и почему сказали то, что сказали?

Он не смел произнести запретное слово «король» и спрашивал обиняком, словно старая дева, задающая деликатный вопрос врачу. Хорнблауэр улыбнулся, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не торжествовать слишком явно.

— Франция вступает в новую эпоху, — объявил он.

С пристани донеслась музыка. Хорнблауэр спешился и, оставив лошадь, взбежал по каменным ступеням на парапет, субалтерн за ним. Отсюда, стоя под исполинскими лопастями семафора, они видели всю панораму порта: британские корабли — у причала, отряды морских пехотинцев и матросов — красные мундиры и белые рубахи, — занимающие позиции в разных местах, а на самой пристани — оркестр морской пехоты в красных мундирах с белыми ремнями крест-накрест, идущий к городу под гром барабанов и завывание блещущих медью труб. Отрадное зрелище. Это была идея Хорнблауэра, последний завершающий штрих: ничто так не убедит гарнизон в их мирных намерениях, как оркестр, преспокойно играющий бравурную музыку.

Вся береговая оборона была полностью захвачена: Хорнблауэр выполнил свою часть плана. Что бы ни случилось с Лебреном, эскадре серьезная опасность не грозит. Если основной гарнизон города откажется перейти на сторону заговорщиков и даст британцам отпор, Хорнблауэр заклинит пушки на батареях, взорвет пороховые погреба и спокойно отверпует свои корабли обратно, прихватив столько пленных и добычи, сколько на них поместится. Неприятный момент был один: когда канонерка открыла огонь — пальба заразительна. Но туман и то, что прозвучал всего один выстрел, а потом все надолго стихло, заставило неопытных офицеров на батареях промедлить и дало Хорнблауэру возможность пустить в ход силу личного убеждения. В этой части план Лебрена сработал. Лебрен, покидая «Молнию», еще не решил в точности, куда пригласит всех старших офицеров — на военный совет или на званый ужин, — чтобы оставить батареи без командиров. Так или иначе, ему это удалось. Очевидно также, помогла выдумка Лебрена, будто этой ночью в гавань должен войти прорвавший блокаду корабль, и просьба не стрелять, пока точно не будет видно, что это за судно. Лебрен пообещал Хорнблауэру особенно напирать на то, что люгер и канонерки, атаковавшие «Молнию», когда та собиралась сдаться, как раз и дали британцам возможность ее отбить.

— Я придумаю еще много чего в таком роде, — с ухмылкой произнес Лебрен. — Путаница в приказах — путаница в головах.

Так или иначе ему удалось создать такую путаницу в головах и такую атмосферу неопределенности на батареях, что Хорнблауэр овладел ими без боя. Этот человек — прирожденный интриган, однако Хорнблауэр по-прежнему не знал, осуществилась ли другая часть плана. Мешкать было нельзя: история знает немало примеров, когда многообещающее начинание заканчивалось пшиком только из-за того, что кто-то не поднажал в нужный психологический момент.

— Где моя лошадь? — спросил Хорнблауэр, так и оставив субалтерна в полном неведении, если не считать расплывчатой фразы про новую эпоху.

Он спустился с парапета и увидел, что какой-то сообразительный морской пехотинец держит его лошадь под уздцы. Британцы комически пытались завязать дружбу с ошалелыми французскими рекрутами. Хорнблауэр забрался в седло и выехал на открытое место. Он хотел решительно вступить в город, но в то же время опасался вести десант узкими улицами без всяких гарантий, что их встретят как союзников.

Подъехал Говард, тоже раздобывший себе лошадь; Хорнблауэр отметил, как прекрасно он держится в седле.

— Будут приказы, сэр?

За Говардом бежали Браун и два мичмана — последним, вероятно, была отведена роль связных.

— Пока нет, — ответил Хорнблауэр, пряча тревогу.

— Ваша шляпа, сэр, — произнес великолепный Браун, подобравший ее по пути с другой батареи.

Показался верховой: он мчался во весь опор, размахивая белым платком. На руке у него была белая повязка.

— Вы мсье… мсье… — проговорил он, останавливаясь перед Хорнблауэром, в котором по золотому позументу узнал старшего офицера.

— Хорнблауэр. — Ни один француз не мог произнести его фамилию.

— Я от барона Мома, сэр. Цитадель наша. Он собирается выйти на главную площадь.

— Солдаты в казармах?

— Они подчиняются нашим приказам.

— А стража у главных ворот?

— Не знаю, сэр.

— Говард, берите резерв. Идите к воротам так быстро, как только можете. Этот человек поедет с вами и поможет объясниться со стражниками. Если те не захотят перейти на нашу сторону, пусть уходят куда хотят. Постарайтесь обойтись без кровопролития, но воротами надо овладеть.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр перевел свои слова французу, затем повернулся к Брауну:

— Иди со мной. Говард, если я понадоблюсь, то буду на главной площади.

Процессия, выстроенная Говардом, получилась не слишком впечатляющая — человек сорок матросов и морских пехотинцев, — но оркестр наяривал во всю мочь. Хорнблауэр въехал в город триумфатором. Люди на улицах смотрели на него кто удивленно, кто растерянно, кто просто равнодушно, однако явного недовольства не чувствовалось. На ратушной площади было более шумно и оживленно. Хорнблауэр видел множество верховых. Выстроенные шеренгой жандармы придавали происходящему вид законности. Однако первым делом в глаза бросалось обилие белых эмблем: белые кокарды на жандармских шляпах, белые шарфы или повязки у верховых офицеров, белые флаги — по большей части, вероятно, простыни — почти во всех окнах. Впервые за двадцать лет над французской землей реяли белые знамена Бурбонов. Навстречу Хорнблауэру торопливо засеменил толстый господин, подпоясанный широким белым кушаком (что-то подсказывало: до сего дня он носил такой же кушак, только трехцветный). Очевидно, это и был барон Мома.

— Наш друг! — воскликнул барон, раскрывая объятия. — Наш союзник!

Хорнблауэр позволил французу обнять и расцеловать себя (гадая, как это нравится солдатам британской морской пехоты), затем приветствовал свиту мэра. Лебрен подошел первым, широко улыбаясь.

— Великий миг, сударь, — произнес мэр.

— О да, великий миг, господин барон.

Мэр указал на флагшток, установленный перед ратушей.

— Сейчас начнется церемония.

Лебрен подал ему лист бумаги. Мома поднялся на ступени перед флагштоком, набрал в грудь воздуха и начал читать речь. Удивительно, что, даже совершая измену, французы не могли обойтись без бюрократической проформы. Речь была густо пересыпана архаизмами и в своем нудном многословии казалась бесконечной. Мэр перечислил преступления узурпатора Наполеона Бонапарта, отверг все его претензии на власть, клятвенно отрекся от повиновения тирану и объявил, что все французы признают единственным своим повелителем его христианнейшее величество Людовика XVIII, короля Франции и Наварры. При этих словах люди у флагштока потянули за трос, и на мачту взмыл белый штандарт Бурбонов. Пришло время британцам внести свой вклад в церемонию. Хорнблауэр повернулся к своему отряду.

— Трижды ура королю! — крикнул он и, сорвав треуголку, замахал ею над головой. — Гип-гип…

— Ура! — подхватили морские пехотинцы.

Едва ли один из десяти понимал, о каком короле речь, но это не имело значения.

— Гип-гип…

— Ура!

— Гип-гип…

— Ура!

Хорнблауэр надел шляпу и отсалютовал знамени. Время не ждало — они бросили вызов Бонапарту, и теперь надо было готовиться к обороне.

— Ваше превосходительство. — Лебрен проскользнул в кабинет, где сидел за письменным столом Хорнблауэр. — Депутация рыбаков просит ее принять.

— Да? — В случае Лебрена Хорнблауэр предпочитал не давать ответов, которые можно расценить как обещание.

— Я постарался выяснить, что им нужно, ваше превосходительство.

Кто бы сомневался, что Лебрен постарается все выяснить. Что до понятного заблуждения, будто Хорнблауэру льстит «ваше превосходительство» в каждой второй фразе и такое раболепство делает его более покладистым, то Хорнблауэр сознательно поддерживал в нем эту иллюзию.

— Да?

— Речь об их судне, захваченном вчера в качестве приза.

— Да?

— У него был наш сертификат, что судно вышло из свободного порта Гавр, и тем не менее ваш британский капитан его захватил.

— Вот как?

Лебрен не знал, что у Хорнблауэра на столе лежит рапорт того самого капитана, где сказано, что рыбачье судно возвращалось из Орнфлера на другой стороне эстуария. В Орнфлере, который по-прежнему верен Бонапарту, а значит, по-прежнему в блокаде, за рыбу можно получить в три раза больше, чем в освобожденном Гавре. Таким образом, рыбаки торговали с неприятелем, а значит, призовой суд одобрит захват.

— Мы желаем сохранять доброе отношение народа, ваше превосходительство, особенно той его части, которая связана с морем. Не могли бы вы заверить депутацию, что судно будет возвращено владельцам?

Интересно, сколько рыбаки заплатили Лебрену, чтобы заручиться его содействием? Наверняка этот хитрец зарабатывает на взятках состояние, к которому стремится не меньше, чем к власти.

— Впустите их, — сказал Хорнблауэр.

Он порадовался, что в запасе есть несколько секунд, чтобы составить речь. Его французского не хватало для уклончивых фраз — необходимые слова и обороты ускользали из памяти в самый неподходящий момент.

Вошла депутация — три седовласых нормандских рыбака, крайне респектабельные, в лучших воскресных нарядах. Они улыбались, насколько позволяла солидность — видимо, Лебрен заверил их, что просьба будет удовлетворена, — и совершенно опешили, когда Хорнблауэр заговорил о последствиях торговли с неприятелем. Он напомнил, что Гавр воюет с Бонапартом, воюет не на жизнь, а на смерть. Если Бонапарт возьмет Гавр, погибнут сотни людей. Всем памятно, как он поступил с Тулоном двадцать лет назад; тулонские зверства могут повториться в Гавре, усиленные тысячекратно. Чтобы свергнуть тирана, необходимо действовать сообща. Давайте думать об этом, а не о своей мошне. Хорнблауэр закончил обещанием не просто передать захваченное судно в британский призовой суд, но и в случае повторного нарушения блокады наказать команду по всей строгости законов военного времени, что в данном случае, безусловно, означает смерть.

Лебрен выпроводил депутацию, и Хорнблауэр на мгновение задумался, как тот объяснит рыбакам свой провал. Но только на мгновение. Дел у губернатора Гавра было невпроворот; Хорнблауэр со вздохом взглянул на кипу бумаг. Сакстон, инженер, только что присланный из Англии, хочет выстроить люнет, или равелин, или как там это называется на их ужасном саперном арго, — для дополнительной защиты Руанских ворот. Дело хорошее, но на работы надо мобилизовать местных жителей. Из Уайтхолла прислали кучу депеш, по большей части донесения шпионов касательно сил и перемещений Бонапарта; Хорнблауэр просмотрел их все, но некоторые требовалось перечитать внимательнее. Надо придумать, как разгрузить корабли с провиантом, присланные Уайтхоллом. Гавру и впрямь необходим запас продовольствия на случай осады, однако теперь у Хорнблауэра еще одна забота: где разместить тысячу бочек солонины? Надо решить вопрос с полицейским патрулированием улиц. Два или три видных бонапартиста были убиты (Хорнблауэр догадывался, что речь шла о сведении личных счетов, и даже подозревал за одним из убийств руку Лебрена); были и покушения со стороны тайных мстителей, пока неудачные. Хорнблауэр не мог позволить, чтобы город раскололся на два враждующих лагеря. Шел трибунал по делу тех бунтовщиков, которых он не амнистировал; не оставалось сомнений, что всех их приговорят к смерти, и об этом тоже следовало подумать. Став губернатором Гавра, он сохранил командование эскадрой, и все сопутствующие заботы тоже лежали на нем. В частности, предстоит решить…

Хорнблауэр уже расхаживал из угла в угол. Просторный кабинет в ратуше подходил для прогулок лучше любых шканцев. За две недели удалось привыкнуть к отсутствию свежего воздуха и морских просторов; коммодор ходил, уперев подбородок в грудь и сцепив руки за спиной. Вот цена победы: он — узник кабинета, прикованный к письменному столу, отбывает срок среди чиновников и бесчисленных просителей, словно задерганный коммерсант из Сити, а не флотский офицер, только как флотскому офицеру ему приходится каждый день писать длинные рапорты в Уайтхолл. Конечно, большая честь стать губернатором Гавра и возглавить атаку на Бонапарта, но как же это утомительно!

Ну вот, еще один посетитель — пожилой офицер в темно-зеленом мундире — размахивает какой-то бумагой. Как же его фамилия? Ах да, Хау, капитан 60-го егерского полка. Никто уже не знал, кто он по национальности, возможно, не знал этого даже сам Хау. 60-й егерский, с тех пор как утратил звание «королевского американского», стал свалкой для иностранцев на британской службе. Видимо, до французской революции Хау был придворным в каком-то из бесчисленных маленьких государств по французскую сторону Рейна. Его повелитель уже двадцать лет как в изгнании, а сам он эти двадцать лет исполняет различные поручения британского правительства.

— Пакет из министерства иностранных дел, сэр, — сказал Хау. — Одна из депеш помечена «срочная».

Хорнблауэр отвлекся от вопроса, кого назначить новым мировым судьей (взамен старого, сбежавшего на бонапартистскую территорию), и взял бумаги. Закончив читать, он поднял глаза на Хау:

— К нам отправляют принца.

— Которого, сэр? — оживился Хау.

— Герцога Ангулемского[48].

— Второй на очереди к престолу, — педантично отметил Хау. — Старший сын графа д’Артуа, брата Людовика. По матери происходит из Савойского дома. Женат на Марии Терезе, узнице Тампля[49], дочери короля-мученика Людовика Шестнадцатого. Хороший выбор. Ему должно быть сейчас лет сорок.

Хорнблауэр рассеянно подумал: зачем им принц? Иногда полезно иметь знаковую фигуру, но весь прежний горький опыт подсказывал: от герцога Ангулемского будет много дополнительных ненужных хлопот.

— При попутном ветре он будет здесь завтра, — продолжал Хау.

— Ветер попутный, — сказал Хорнблауэр, глянув через окно на флагшток, где бок о бок трепетали знамена Британии и Бурбонов.

— Его следует принять со всей торжественностью. — Хау, сам того не замечая, по очевидной ассоциации перешел на французский. — Бурбонский принц вступает на французскую землю впервые за двадцать лет. Встреча на набережной — должны присутствовать все представители власти. Королевский салют. Шествие к церкви, там молебен с пением «Te Deum», затем большой банкет в ратуше.

— Это все ваше дело, — сказал Хорнблауэр.

Зимние холода и не думали отступать. На гаврской набережной, где Хорнблауэр стоял в ожидании, когда фрегат с герцогом на борту отверпуют к причалу, дул пронизывающий норд-ост, от которого не спасал даже теплый плащ. Жалко было смотреть на матросов и солдат, выстроенных в шеренгу, на других матросов, которые расположились на реях военных кораблей в заливе. Сам он вышел из ратуши в последнюю минуту — когда посыльный известил, что герцог вот-вот сойдет на берег, — а городские чиновники мерзли тут уже долго. Хорнблауэру казалось, что он слышит, как стучат в унисон их зубы.

Он с профессиональным интересом следил, как верпуют фрегат; до набережной доносились щелканье брашпиля и крики офицеров. Корабль медленно подполз к пристани. На шкафут выбежали фалрепные и боцманматы, за ними показались офицеры в парадных мундирах. Выстроился караул морских пехотинцев. С корабля на берег перекинули сходни, и вышел сам герцог — высокий, прямой как палка, в гусарском мундире с голубой лентой через плечо. Боцманские дудки протяжно взвыли, морские пехотинцы взяли на караул, офицеры отдали честь.

— Выступите навстречу его высочеству, сэр, — подсказал Хау.

На сходнях, по которым шел герцог, была магическая срединная черта; миновав ее, он шагнул с британского корабля на землю Франции. Французский флаг на мачте пополз вниз. Дудки последний раз экстатически взвыли и умолкли. Оркестры заиграли туш, солдаты и моряки отсалютовали оружием по армейским и флотским уставам двух наций. Хорнблауэр механически проделал несколько шагов, прижал шляпу к груди и отвесил поклон, который сегодня утром мучительно разучивал под руководством Хау.

— Сэр Орацио, — благосклонно произнес герцог — за долгие годы в изгнании он так и не научился выговаривать трудную для француза букву «г», — затем огляделся. — Франция, прекрасная Франция.

Ничего безобразнее гаврской набережной при северо-восточном ветре Хорнблауэр вообразить не мог, но, быть может, герцог смотрел на нее другими глазами, да и вообще эти слова предназначались для вечности. Возможно, их заранее придумали для него сановники, которые теперь спускались по сходням вслед за его высочеством. Одного из них герцог представил как мсье (Хорнблауэр не разобрал имени)… камергера, а тот, в свою очередь, представил шталмейстера и военного секретаря.

Уголком глаза Хорнблауэр видел, что городские чиновники, которые при появлении герцога склонились в низком поклоне, теперь выпрямились, но по-прежнему держат шляпы у живота.

— Прошу вас, господа, покройте головы, — сказал герцог.

Чиновники с благодарностью спрятали седые головы и лысые макушки от зимнего ветра.

У герцога, судя по всему, тоже зуб на зуб не попадал. Хорнблауэр мельком глянул на Хау и Лебрена, которые с невозмутимой вежливостью протискивались к нему и герцогу, и внезапно решил сократить церемонию до минимума, выбросив всю сложную программу, подготовленную Лебреном и Хау. Что проку от бурбонского принца, если позволить ему умереть от воспаления легких. Разумеется, надо представить барона Мома (имя барона войдет в историю) и Буша как старшего флотского офицера — по одному человеку от каждой союзной нации. Буш искренне восхищается знатью и обожает особ королевской крови. В списке его выдающихся знакомцев, возглавляемом царем всея Руси, герцог займет почетное место.

Хорнблауэр знаком велел подвести коней; шталмейстер подскочил, чтобы подержать стремя, и герцог — прирожденный наездник, как все в их семействе, — легко запрыгнул в седло. Хорнблауэр взобрался на смирную лошадку, которую выбрал для себя. Остальные последовали их примеру; было заметно, как чиновникам мешают непривычные шпаги. До церкви Божьей Матери было не больше четверти мили, и Лебрен расстарался, чтобы каждый ярд дороги провозглашал верность Бурбонам: из каждого окна свешивалось белое знамя, перед западным входом в церковь стояла триумфальная арка в бурбонских лилиях. Однако приветственные крики замерзших горожан звучали довольно жидко, да и сама кавалькада — нахохлившиеся от ветра всадники — не выглядела особенно впечатляюще.

Церковь приняла их под свой теплый кров, как истинное прибежище от всех житейских бурь и треволнений, — Хорнблауэр поймал себя на этой неуместной метафоре и тут же вновь ушел мыслями в дела. Он сел за герцогом, так что краем глаза мог видеть Лебрена, который выбрал свою позицию из соображений стратегических: глядя на него, Хорнблауэр знал, когда вставать, когда опускаться на колени. Он впервые был в католической церкви, присутствовал при католическом обряде и немного жалел, что из-за множества мыслей не может изучить все так внимательно, как хотел бы. Облачения, древний церемониал — все это могло бы его впечатлить, но вместо этого он думал, как Лебрен надавил на священников, чтобы те отслужили молебен, способный навлечь на них гнев Бонапарта, и намерен ли этот отпрыск Бурбонов играть активную роль в кампании, и насколько серьезно следует относиться к донесениям о том, что имперские войска готовятся к наступлению на Гавр.

Запах ладана, тепло, бессвязные мысли — все это навевало дремоту. Хорнблауэр уже начал клевать носом, когда увидел, что Лебрен встает, и последовал его примеру. Процессия вышла из церкви.

От Нотр-Дам проехали по Рю-де-Пари и сделали полный круг по главной площади, прежде чем спешиться перед ратушей. В криках толпы не чувствовалось энтузиазма, а герцог приподнимал шляпу и махал в ответ на приветствия деревянным жестом. Его королевское высочество в полной мере владел обязательным для августейших особ умением стоически терпеть на публике любые телесные неудобства, но, судя по всему, умение это сделало его сдержанным и молчаливым. Хорнблауэр гадал, способен ли он воодушевить народ, ведь скоро французам предстоит убивать французов под номинальным предводительством герцога — как только Хорнблауэр решит, что на роялистов можно положиться в бою.

В большом зале ратуши было смертельно холодно, несмотря на ярко пылающие камины. Герцог поочередно приветствовал местных чиновников с супругами, которых подводили к нему пара за парой. Деревянная улыбка, учтивые бездушные фразы, точно отмеренная мера благосклонности от едва заметного кивка до легкого поклона — все указывало, как хорошо он вымуштрован. А сзади и по бокам от него толпились советчики: привезенные из Англии эмигранты, Мома и Лебрен — представители послереволюционной Франции, Хау на страже британских интересов. Неудивительно, что при таком количестве людей, дергающих за ниточки, герцог выглядит марионеткой.

Хорнблауэр видел красные носы и, над перчатками, красные локти женщин, мерзнущих в сильно декольтированных бальных платьях, дурно сшитых в последний день, когда они — жены торговцев и мелких чиновников — узнали, что приглашены на банкет. Некоторые толстухи задыхались в тугих корсетах, дамы постройнее силились изобразить томную незатянутую грацию, модную десять лет назад. Все они трепетали, предвкушая знакомство с особой королевской крови. Их мужья отчасти заразились общим волнением и оживленно переходили от группки к группке, но Хорнблауэр знал, что каждого грызет тревога: если империя Бонапарта устоит, они вскоре лишатся своих жалких состояний и надежд на покойную обеспеченную старость, окончат жизнь на гильотине или окажутся нищими изгнанниками. Герцог здесь в том числе и для того, чтобы этим людям пришлось открыто засвидетельствовать верность Бурбонам; наверняка многие явились на банкет лишь по настоятельному совету Лебрена, хотя предпочли бы отсиживаться по домам. Сомнения и душевные муки тщательно скрывались — в будущих исторических книгах напишут, что герцога Ангулемского приняли с ликованием. Вероятно, встреча Молодого Претендента[50] в Шотландии сопровождалась такими же тайными чувствами, что бы ни гласила позднейшая легенда. С другой стороны, банкет в Холируде не украшали красные мундиры морских пехотинцев и сине-золотые — офицеров королевского флота.

Кто-то тронул его за рукав; Хорнблауэр медленно повернулся и увидел парадно одетого Брауна.

— Меня прислал полковник Доббс, сэр.

Браун говорил тихо, не глядя на капитана и почти не двигая губами: он старался не привлекать внимания и не хотел, чтобы его подслушали.

— Да? — спросил Хорнблауэр.

— Пришла депеша, сэр, и полковник Доббс говорит, вам стоит на нее взглянуть, сэр.

— Я сейчас приду.

— Есть, сэр.

Браун выскользнул из залы; при своем росте и дюжем сложении он умел, когда надо, двигаться совершенно незаметно. Хорнблауэр выждал, чтобы не выходить слишком явно после него, затем направился к двери, прошел мимо часовых и, прыгая через две ступени, взбежал по лестнице.

В кабинете его ждал полковник морской пехоты.

— Они наконец выступили. — Доббс протянул Хорнблауэру записку.

Это была полоска бумаги, очень узкая, но тем не менее согнутая и по ширине, и по длине. Хорнблауэр удивленно взглянул на Доббса.

— Она была спрятана в пуговице гонца, сэр, — объяснил тот. — От агента в Париже.

Хорнблауэр знал, что многие высокопоставленные приближенные Бонапарта продают военные и политические секреты своего господина с целью обогащения или ради будущих выгод. Возможно, это письмо от кого-нибудь из них.

— Гонец выехал из Парижа вчера, — продолжал Доббс. — Добрался на почтовых до Орнфлера, ночью переправился через реку.

Писал явно человек очень осведомленный.

Подписи не было.

— Сообщение подлинное? — спросил Хорнблауэр.

— Да, сэр. Гаррисон говорит, да. И оно согласуется с тем, о чем нам доносят из Руана.

Итак, Бонапарт, припертый на востоке русскими, австрийцами и пруссаками, на юге — Веллингтоном, нашел людей и пушки, чтобы устранить новую угрозу на севере. Вниз по Сене от Парижа у него только один противник — мятежный Гавр, а присутствие саперов и минеров свидетельствует, что артиллерия предназначается для осады, а не для усиления какой-нибудь прибрежной крепости. И у Кио в Руане собраны две дивизии.

По реке перебросить артиллерию куда проще, чем по дорогам, тем более по зимним, и даже войска на баржах будут двигаться быстрее, нежели пешим ходом. День и ночь баржи тянут на буксире вниз по течению — сейчас они наверняка уже приближаются к Руану. Через несколько дней Кио будет под стенами Гавра. Хорнблауэр вспомнил осаду Риги, неумолимое приближение апрошей, медленно ползущие фашины и туры; через несколько дней ему предстоит отражать этот смертельный натиск.

Внезапно он ощутил обиду на правительство: за две недели столько можно было успеть! Хорнблауэр в самых сильных выражениях, какие мог себе позволить по отношению к вышестоящим, указывал на нежелательность бездействия — да, он употребил эти самые слова. Однако Англия, истощенная двадцатью годами войны, не могла прислать ему людей и пушки — все шло армии Веллингтона. Мятеж в Гавре оставался малозначительным эпизодом в общей смертельной схватке народов. Сэра Горацио в лестных письмах заверяли, что политический и моральный эффект его действий огромен, однако средств, чтобы закрепить военный успех и перейти в наступление, правительство не находило. Мятежники могли только обороняться. Бонапарт, чья империя якобы доживает последние дни, Бонапарт, ведущий бои на заснеженных полях Шампани, тем не менее нашел две дивизии и осадную артиллерию, чтобы усмирить Гавр. Неужели этого человека когда-нибудь удастся сокрушить?

Хорнблауэр забыл про полковника и смотрел сквозь него в пустоту. Мятежу пришло время перейти от обороны к нападению, как ни малы силы британцев, как ни велика мощь противника. Что угодно, только не сидеть, как кролики в норе, и не ждать, пока Кио и его саперы до них доберутся.

— Дайте я еще раз взгляну на карты. Какая сейчас стадия прилива? Не знаете? Так идите и выясните. Немедленно. И мне нужен рапорт о состоянии дорог между Руаном и Гавром. Браун! Позови капитана Буша с банкета!

Он все еще составлял планы и отдавал приказы, когда вошел Хау:

— Прием заканчивается, сэр. Его королевское высочество скоро удалится.

Хорнблауэр последний раз взглянул на карту низовий Сены; его мозг бурлил от расчетов.

— Очень хорошо. Я вернусь через пять минут.

Он улыбался, входя в зал, — многие оборачивались на него и это отмечали. Какая ирония, что честные обыватели на банкете успокоились только потому, что Хорнблауэр получил тревожные известия о наступлении на их город.

Пасмурный зимний день сменялся промозглой ночью. В серых сумерках Хорнблауэр стоял на набережной и смотрел, как снаряжают шлюпки. Туман и наступающая темнота скрыли приготовления от любого наблюдателя вне городских стен, с какой бы высокой точки тот ни смотрел, так что моряки и морские пехотинцы могли начинать погрузку. Оставался всего час до начала прилива, и ни минуты терять не следовало.

Вот тоже плата за успех — стоять и смотреть, как другие отправляются на вылазку, которую он предпочел бы возглавить сам. Увы, губернатор Гавра не волен рисковать жизнью и свободой в незначительной операции: Хорнблауэр отправлял вверх по Сене всего полдюжины корабельных баркасов — даже для капитана маловато.

Подошел Буш — стук деревяшки о булыжную мостовую чередовался с более глухим звуком единственного башмака.

— Будут еще приказы, сэр?

— Нет. Я всего лишь хочу пожелать вам удачи, — ответил Хорнблауэр.

Он протянул руку. Удивительно, что ладонь Буша и теперь оставалась твердой и мозолистой, как будто он по-прежнему тянул тросы.

— Спасибо, сэр. — Буш глянул на него честными голубыми глазами и, чуть помявшись, добавил: — Не тревожьтесь за нас, сэр.

— Когда операцию возглавляете вы, Буш, я не тревожусь.

Это была почти правда. За долгие годы Буш усвоил его методы. Он не хуже Хорнблауэра знает, как много значит внезапность, как важно ударить быстро и неожиданно, как много зависит от четкого взаимодействия всех частей отряда.

Шлюпки «Несравненной» стояли у пристани, и в них садились морские пехотинцы. Они устраивались на банках, прямые и неподвижные, зажав между коленями ружья.

— Все готово, сэр? — спросил мальчишеский голос с кормы.

— До свиданья, Буш, — сказал Хорнблауэр.

— До свиданья, сэр.

Буш сильными руками ухватился за планширь и, несмотря на деревянную ногу, легко запрыгнул в баркас.

— Отваливай.

Шлюпка отошла от набережной, две другие тронулись вслед за ней. В последнем свете дня можно было разглядеть, как остальная флотилия отваливает от пришвартованных кораблей. До Хорнблауэра долетели приказы:

— Весла на воду!

Шлюпка Буша во главе процессии заскользила вверх по реке, где ее быстро поглотила мгла, однако Хорнблауэр еще долго смотрел в черноту, прежде чем развернулся и пошел прочь. Состояние дорог и донесения шпионов не оставляли сомнений, что Кио со своей артиллерией спустится по Сене до самого Кодбека: баржи идут по течению со скоростью пятьдесят миль в день, по размокшим дорогам пушки не проедут и пятидесяти миль в неделю. А в Кодбеке есть эстакада для подъема тяжелых грузов. Прикрывать разгрузку будет авангард Кио в Лильбонне и Больбеке. Есть неплохой шанс, что шлюпки, быстро пройдя в темноте с приливом, доберутся до эстакады незамеченными. В таком случае десант, не торопясь, сожжет и уничтожит боеприпасы и пушки. Войска Бонапарта, привычные к войне на суше, едва ли ждут фланговой атаки с реки, а если и ждут, десант в темноте почти наверняка пробьется к баржам, пользуясь преимуществом внезапности. Однако, несмотря на все эти утешительные умозаключения, тяжело было вот так провожать шлюпки в темноту. Хорнблауэр зашагал по темной Рю-де-Пари к ратуше. Полдюжины серых фигур отделились от домов и двинулись в нескольких ярдах впереди и позади — телохранители, приставленные к нему Лебреном и Хау. Оба пришли в ужас от мысли, что губернатор намерен перемещаться по городу один и, что еще хуже, пешком. Когда он наотрез отказался от постоянного военного эскорта, они приставили к нему этих людей. Он шел быстрым шагом, чтобы согреться, и мысленно улыбался, слыша, как телохранители то и дело переходят на бег: почему-то почти все они были коротконогие.

Добравшись до ратуши, Хорнблауэр сразу поднялся в спальню — единственное место, где мог остаться один, — и, как только Браун зажег свечи на ночном столике, велел тому идти спать, а сам, как был в мундире, с блаженным вздохом рухнул на постель. Несмотря на горящий камин, в комнате было сыро и холодно. Хорнблауэр встал, чтобы взять плащ, потом лег обратно, укрылся и приступил наконец к стопке газет на столике у изголовья. Их прислала Барбара. Ее письмо, читаное-перечитаное, лежало у него в кармане. Днем Хорнблауэр успел только мельком проглядеть отмеченные статьи, теперь принялся изучать их внимательно.

Если пресса действительно глас народа, то британская общественность горячо одобряла сэра Горацио Хорнблауэра и его последние действия. Ему было на удивление трудно воскресить в памяти свои чувства от событий, о которых писали газеты, хотя с тех пор прошло всего несколько недель. «Таймс» восхваляла его уловку, лишившую бунтовщиков возможности укрыться во французском порту, называя ее «шедевром изобретательности и мастерства, которых мы привыкли ждать от этого блестящего офицера». Статья была настолько помпезна, что Хорнблауэру подумалось: прописное «МЫ» выглядело бы в ней естественнее.

«Морнинг кроникл» в красках расписывала атаку на «Молнию» с палубы «Бонн Селестин». История (писала газета) знает лишь один такой же подвиг: захват Нельсоном «Сан Хосе»[51] в битве у мыса Сан-Висенти. Хорнблауэр поднял брови. Какое неуместное сравнение! Ему ничего другого не оставалось, да и сражаться пришлось только с командой «Бонн Селестин» — «Молния» сдалась почти без боя. Нельсон был гений, человек феноменального ума, вдохновлявший всех, кто оказался с ним рядом. Хорнблауэр — просто удачливый трудяга. Корень всех его успехов — исключительное везение. Везение, трезвый расчет и преданность людей, которыми ему довелось командовать. Ужасно, что его сравнивают с Нельсоном, ужасно и неприлично. Хорнблауэр ощутил неприятное чувство под ложечкой, как в первые часы на корабле после долгого пребывания на суше. После этой статейки общественность и собратья-офицеры будут судить его по стандартам, которые задал Нельсон. Он высоко взобрался, а значит — у него под ногами пропасть. Ему вспомнилось, как он впервые залез на клотик грот-мачты «Неустанного». Подъем был нетруден, даже по путенс-вантам, но, когда Хорнблауэр глянул вниз, у него голова закружилась, а к горлу подступила тошнота — как сейчас.

Он отбросил «Морнинг кроникл» и раскрыл «Антигалл». Автор статьи упивался победой над бунтовщиками; он с восторгом писал, что Натаниэль Свит уничтожен, и особо подчеркивал, что коммодор лично застрелил негодяя. Далее автор выражал надежду, что сообщники Свита вскоре понесут заслуженное наказание и что счастливые обстоятельства их захвата не станут поводом для недопустимой мягкости к преступникам. Хорнблауэр, которому предстояло подписать двадцать смертных приговоров, вновь почувствовал тошноту. Этот газетчик не знает, что такое смерть. Хорнблауэру вспомнился плывущий по воздуху ружейный дым и седые волосы Свита на воде. Чодвик пообещал разжаловать его и выпороть. Хорнблауэр в двадцатый раз сказал себе, что сам бы в таком случае взбунтовался. Автор статьи не знает, с каким тошнотворным звуком ударяет о тело девятихвостая плеть. Не слышал, как взрослые мужчины кричат от невыносимой боли.

В последнем номере «Таймс» обсуждали захват Гавра. Хорнблауэр увидел те самые слова, которые боялся прочесть. Во всегдашней манере «Таймс» они были написаны на латыни. Initium finis — начало конца. «Таймс» ждет, что империя Бонапарта, простоявшая столько лет, рухнет в одночасье. Переход союзников через Рейн, отпадение Гавра, а следом и Бордо — все убеждало автора статьи, что завтра Бонапарт будет низложен. Однако у Бонапарта есть сильная армия, и она не сдается. Последние донесения сообщали о победах над австрийцами и пруссаками; Веллингтон на юге ведет упорные бои с Сультом и почти не продвигается. Никто не ждет скорого конца войны, кроме этого щелкопера в пыльной редакции на Принтинг-хауз-сквер.

И все же в чтении прессы было некое очарование пугающего. Хорнблауэр потянулся за следующей газетой, точно зная, что она вызовет только ужас или гадливость. Словно курильщик опиума, бессильный противостоять пагубной привычке, он читал и читал отмеченные пассажи — по большей части отчеты о его собственных достижениях, — так старая дева, одна дома в ненастную ночь, читает повесть Мэтью Льюиса, автора «Монаха», не в силах бросить книгу на страшном месте, хотя и знает, что после каждого прочитанного слова будет еще страшнее.

Хорнблауэр еще не дошел до конца стопки, когда кровать под ним внезапно качнулась, а пламя свечей затрепетало. Он не придал этому значения; возможно, неподалеку выпалила тяжелая пушка (правда, звука выстрела вроде не было). Однако через несколько секунд скрипнула приоткрываемая дверь. Хорнблауэр поднял глаза: в щелку, проверяя, спит ли хозяин, заглядывал Браун.

— Что тебе надо? — рявкнул Хорнблауэр с таким раздражением, что Браун на миг замялся. — Выкладывай скорей. Почему меня беспокоят вопреки моему приказу?

За спиной Брауна показались Говард и Доббс. К их чести, они были готовы не только взять ответственность на себя, но и встретить грудью первый залп коммодорского гнева.

— Произошел взрыв, сэр, — сказал Говард. — Мы видели вспышку в небе на ост-тень-норд отсюда — я взял азимут. Это должно быть в Кодбеке.

— Дом тряхнуло, сэр, — добавил Доббс, — однако мы не слышали звука. Слишком далеко. Очень сильный взрыв, сэр, если ощущается, но не слышится.

Это практически наверняка означало, что Буш справился с заданием. Вероятно, он захватил и взорвал французские пороховые баржи. По тысяче зарядов на каждую из двадцати четырех двадцатичетырехфунтовых пушек — минимальный запас для осады. Восемь фунтов пороха каждый заряд. Восемь на двадцать четыре тысячи. Почти двести тысяч фунтов — около ста тонн. Сто тонн пороха — очень мощный взрыв. Покончив с вычислениями, Хорнблауэр вновь сфокусировал взгляд на Доббсе и Говарде — до того он смотрел как будто сквозь них. Браун уже тактично ускользнул, чтобы не мешать вышестоящим.

— Да? — спросил Хорнблауэр.

— Мы подумали, надо вам сообщить, сэр, — робко проговорил Доббс.

— Вы поступили правильно. — Хорнблауэр вновь закрылся газетой, потом на миг опустил ее и добавил: — Спасибо.

Из-за газеты он слышал, как два его штабных офицера вышли, тихонько притворив за собой дверь. Хорнблауэр мысленно поздравил себя; заключительное «спасибо» было мастерским штрихом, показавшим, что коммодор хоть и равнодушен к таким пустякам, как уничтожение осадной артиллерии неприятеля, всегда помнит о вежливости к подчиненным. И тут же ему сделалось стыдно: как можно упиваться таким мелочным триумфом! Острое презрение к себе накатило и схлынуло, осталась глухая тоска. Хорнблауэр отложил газету и, разглядывая пляшущие на пологе тени, внезапно почувствовал себя ужасно одиноким. Он хотел дружбы, а еще сильнее — обожания и человеческого тепла, всего того, чего лишен губернатор в этом промозглом враждебном городе. Он несет весь груз ответственности и ни с кем не может разделить свои чаяния и тревоги. И внезапно Хорнблауэр осознал, что начинает себя жалеть. Такого с ним прежде не случалось: постоянный самоанализ и пристальное внимание к собственным промахам удерживали от этой позорной слабости. В своем одиночестве он виноват сам — незачем было так высокомерно отсылать Говарда и Доббса. Разумный человек порадовался бы вместе с ними, послал за бутылкой шампанского, чтобы отпраздновать победу, провел бы час или два за дружеским разговором… и уж точно намекнул бы подчиненным, что успех — в значительной мере их заслуга. Пусть это неправда, но им было бы лестно, и они стали бы служить ему с еще большим рвением. Нынешнее одиночество — плата за мимолетное и крайне сомнительное удовольствие показать себя человеком, который выше всяких естественных чувств. Что ж, надо принять горькую истину — он наказан поделом.

Хорнблауэр вынул часы. Со взрыва прошло полчаса, отлив в устье реки идет уже часа полтора, значит в Кодбеке он уже тоже начался. Надо полагать, Буш со своей флотилией, ликуя, спешит вниз по течению. На расстоянии в двадцать пять миль по дороге, почти в тридцать по реке от враждебного города, под защитой двадцатитысячной армии, солдаты французской осадной артиллерии чувствовали себя в полной безопасности. И все же менее чем за шесть часов шлюпки, подгоняемые приливом, проделали в темноте путь, на который пехоте требуется два дня. На широкой реке, где нет мостов, шлюпки могут нанести удар и в ту же ночь вернуться обратно, а именно из-за ширины Сены и отсутствия мостов Кио считал реку надежным прикрытием своего фланга, не подозревая, что по ней-то и подойдет враг. Кио до последнего времени командовал бригадой в имперской гвардии, которой за двадцать победоносных лет ни разу не случилось десантироваться по воде.

Хорнблауэр внезапно понял, что проделывал те же умозаключения, в том же порядке уже много раз. Он снял нагар со свечей, еще раз взглянул на часы и беспокойно потянулся под плащом. Взял было следующую газету из рассыпанной стопки, но тут же отдернул руку. Лучше уж тягостное общество собственных мыслей, чем измышления «Морнинг кроникл» и «Таймс». А еще лучше — честно признать вину, особенно если унижение будет немного скрашено мыслью, что он исполняет свой долг. Хорнблауэр сбросил плащ и встал. Он расправил мундир, старательно причесался и лишь затем покинул комнату. Часовой у двери вздрогнул и вытянулся во фрунт — видимо, задремал на посту. Хорнблауэр прошел по коридору и открыл дверь в душную и жаркую комнату. Единственная свеча в подсвечнике с абажуром почти не рассеивала мрака. Доббс спал за столом, уронив голову на руки. Говард лежал на койке позади стола. В темноте Хорнблауэр не видел его лица, но слышал тихий размеренный храп.

Значит, никто все-таки не нуждается в его компании. Хорнблауэр вышел, тихо прикрыв дверь. Браун, надо думать, отыскал себе какую-нибудь конуру и спит. Хорнблауэр думал было послать за ним и потребовать кофе, но отказался от этой мысли из человеколюбия, так что просто лег на кровать и закрылся плащом. В комнате сильно дуло, и Хорнблауэр, потушив свечи, задернул полог. Ему подумалось, что надо бы раздеться и залезть под одеяло, но усилие казалось чрезмерным — он внезапно понял, что смертельно устал. Под пологом стояла непроглядная тьма; веки сомкнулись, и Хорнблауэр заснул прямо в одежде.

То, что он заснул одетым, подсказало вошедшим Брауну, Говарду и Доббсу, что коммодор лишь разыгрывал спокойствие, однако всем троим хватило ума оставить свои наблюдения при себе. Браун просто раздвинул полог и отрапортовал:

— Светает, сэр. Утро холодное, чуток туманное. Отлив заканчивается, о капитане Буше и шлюпках пока никаких вестей.

— Ясно. — Хорнблауэр встал, зевнул и тронул щетину на лице. Он досадовал, что до сих пор ничего не знает о Буше, и еще — что сам он такой немытый и грязный. Ему хотелось позавтракать, но известий о Буше хотелось еще сильнее. Даже после нескольких часов крепкого сна его одолевала усталость, и он сошелся с ней в единоборстве, как Христианин с Аполлионом[52].

— Сделай мне ванну, Браун. Приготовь ее, пока я буду бриться.

— Есть, сэр.

Хорнблауэр разделся и начал бриться над умывальным тазом в углу комнаты, не глядя на свое отражение в зеркале, на тощие волосатые ноги и намечающееся брюшко так же решительно, как не позволял себе думать об усталости и тревожиться о Буше. Браун с морским пехотинцем внесли ванну и поставили на пол; Хорнблауэр, тщательно выбривая щетину рядом с углами губ, слышал, как льется горячая вода из ведер. На то, чтобы разбавить ее до нужной температуры, ушло порядочно времени. Наконец Хорнблауэр с блаженным вздохом погрузился в ванну — довольно много воды выплеснулось наружу, но ему было все равно. Сперва он думал намылиться, но не нашел в себе сил и остался лежать, отмокая.

— Сэр!

Голос Говарда заставил его открыть глаза.

— Показались две шлюпки, сэр. Только две.

Буш ушел к Кодбеку с семью шлюпками. Хорнблауэру оставалось только ждать, когда Говард закончит докладывать.

— Одна — баркас с «Камиллы», сэр, я узнал его в подзорную трубу. Не думаю, что вторая шлюпка с «Несравненной», хотя точно сказать и не могу.

— Очень хорошо, капитан, я сейчас выйду.

Чудовищный итог. Не вернулись пять шлюпок из семи — и Буш, видимо, тоже. Для того, кто в силах холодно взвесить выгоды и потери, уничтожение французской осадной артиллерии (если она и впрямь уничтожена) вполне окупило бы гибель даже всей флотилии. Но Буш! Невозможно, немыслимо! Хорнблауэр быстро вылез из ванны и, не найдя полотенца, сдернул с кровати простыню. Только вытершись ею и начав искать глазами чистую рубашку, он обнаружил полотенце, где тому и надлежало быть — на туалетном столе. Он торопливо оделся, с каждой минутой все острее переживая случившееся — первый удар был совсем не так силен, как постепенное осознание утраты, — затем вышел в соседнюю комнату.

— Первая шлюпка подходит к причалу, сэр. Я послал за ее офицером — он будет здесь с докладом через пятнадцать минут, — сообщил Говард.

Браун стоял у дальней двери. Сейчас, как никогда, Хорнблауэр мог показать себя железным человеком. Довольно было бросить: «Мой завтрак, Браун» — и спокойно сесть за еду. Однако он не мог притворяться, когда Буш, возможно, погиб. Легко разыгрывать хладнокровие перед боем, но сейчас речь шла о потере лучшего друга. Браун, видимо, прочел выражение его лица, потому что выскользнул из комнаты, даже не заикнувшись о завтраке. Хорнблауэр стоял как потерянный.

— Вот решения трибунала на подпись, сэр, — сказал Говард.

Хорнблауэр сел, взял верхний лист из стопки, глянул на него невидящими глазами и отложил обратно:

— Я займусь ими позже.

— Местные крестьяне узнали, что в городе хорошо продается сидр, и теперь везут его со всех окрестностей в огромном количестве, сэр, — сказал Доббс. — У нас участились случаи пьянства. Нельзя ли…

— Действуйте на свое усмотрение, — ответил Хорнблауэр. — Какие меры вы бы хотели предпринять?

— Я предложил бы, сэр…

От сидра разговор естественно перешел на обменный курс французских и британских денег, однако насущные дела не могли заглушить растущую тревогу о Буше.

— Где, черт побери, этот офицер? — Говард раздраженно вскочил и вышел из комнаты.

Вернулся он почти сразу.

— Мистер Ливингстон, сэр. Третий помощник на «Камилле».

Хорнблауэр оглядел вошедшего: пожилой лейтенант, по виду — уверенный и надежный.

— Докладывайте.

— Мы поднялись по реке без всяких происшествий, сэр. Шлюпка «Молнии» села на мель, но ее быстро удалось снять. Первый раз нас окликнули с берега, когда мы огибали излучину и огни Кодбека были уже видны. Баркас капитана Буша шел первым, сэр.

— Какой шла ваша шлюпка?

— Последней, сэр. Мы не ответили на окрик, как и было приказано. Я увидел две баржи на якоре и еще несколько у берега. Согласно приказам я направился к той группе барж, которая была ниже всех по течению. Нас встретили ружейным огнем, но французов было мало, и мы заставили их отступить, сэр. На берегу стояли две двадцатичетырехфунтовые пушки на дорожных лафетах, сэр. Я приказал заклинить их и сбросить в реку. Одна упала на баржу и пробила ей дно, сэр. Баржа потонула рядом с нашим баркасом: палуба была вровень с водой, и это аккурат перед началом отлива. Не знаю, что на ней был за груз, но, судя по осадке, что-то легкое. Ее люки были открыты.

— Продолжайте.

— Я повел свой отряд вдоль берега согласно приказам, сэр. Там было сложено много ядер, только что выгруженных с баржи, сэр. Она была разгружена только наполовину. Я оставил несколько человек затопить баржу и скатить ядра в реку, а сам с пятнадцатью матросами двинулся дальше, сэр. Там шла стычка между отрядом с «Молнии» и французами, сэр. Как только мы появились, враг обратился в бегство. Там были пушки на берегу и, еще не выгруженные, на баржах, сэр. Мы заклинили их все, те, что были на берегу, сбросили в воду, а баржи затопили. Пороха там не было, сэр. Мне было приказано по возможности взорвать цапфы, сэр, но возможности не представилось.

— Понимаю.

Пушки с заклиненными запальными отверстиями, сброшенные на илистое дно быстрой реки, не скоро смогут стрелять вновь, хотя лучше было бы взорвать цапфы и вывести их из строя навсегда. И ядра со дна реки тоже поднять непросто. Хорнблауэр легко мог вообразить яростную кровавую стычку на темном берегу.

— Тут мы услышали барабанный бой, сэр, и на нас двинулись солдаты. Пехотный батальон. До тех пор от нас отбивались только артиллеристы и саперы. Мне было приказано в случае появления превосходящих сил отступить, так что мы побежали к шлюпкам. Мы как раз оттолкнулись от берега и солдаты по нам стреляли, когда произошел взрыв.

На сером от усталости лице Ливингстона проступило беспомощное выражение. Он немного помедлил, затем продолжил:

— Взорвались пороховые баржи выше по реке, сэр. Не знаю, кто их поджег. Может, выстрел с берега. Может, капитан Буш, сэр…

— Вы не видели капитана Буша с начала атаки и не получали от него известий?

— Нет, сэр. Он был в первой шлюпке, я — в последней, а баржи у берега стояли двумя группами. Я атаковал одну, капитан Буш — другую.

— Понятно. Давайте дальше про взрыв.

— Он был очень сильный, сэр. Нас накрыло волной, залило по планширь, сэр. А когда волна прошла, мы вроде бы коснулись дна, сэр. Летящие обломки задели шлюпку «Молнии». Гиббонса, подштурмана, убило, а шлюпка раскололась. Мы подбирали уцелевших и одновременно вычерпывали воду. С берега по нам больше не стреляли, так что я ждал. Была как раз полная вода, сэр. К нам подошли еще две шлюпки: второй баркас «Камиллы», сэр, и рыбачье судно с морской пехотой. Мы ждали дальше, но шлюпки «Несравненной» не появлялись. Мистер Хейк из морской пехоты сказал, что капитан Буш и три другие шлюпки во время взрыва были рядом с пороховыми баржами. Может, пуля попала в груз, сэр. С берега по нам снова начали стрелять, и я, как старший офицер, дал приказ к отступлению.

— Скорее всего, вы поступили правильно.

— За излучиной по нам открыли огонь из полевых орудий, сэр. Было темно, сэр, ядра пролетали мимо, но одно из последних все-таки попало во второй баркас, и мы потеряли еще нескольких людей — течение было уже сильное.

Мистер Ливингстон явно рассказал все, что мог, но Хорнблауэр не мог отпустить его без последнего вопроса.

— А капитан Буш, мистер Ливингстон? Вы что-нибудь знаете о нем?

— Нет, сэр. Очень сожалею, сэр. Мы не подобрали ни одного человека со шлюпок «Несравненной». Ни одного.

— Что ж, мистер Ливингстон, тогда идите отдыхать. Вы действовали весьма похвально.

— До конца дня жду от вас письменный рапорт и список погибших, мистер Ливингстон, — вмешался Доббс. Как начальник адъютантского отдела штаба, он жил в атмосфере рапортов и списков.

— Есть, сэр.

Ливингстон вышел. Не успела дверь за ним закрыться, как Хорнблауэр пожалел, что ограничился такой сдержанной похвалой. Операция была проведена блестяще. Без артиллерии и боеприпасов Кио не сможет осадить Гавр; пройдет немало времени, прежде чем военное министерство в Париже наскребет ему еще пушек. Однако смерть Буша затмила для Хорнблауэра все. Он жалел, что придумал этот план: лучше бы уж Кио осадил их в Гавре, зато Буш был бы рядом, живой. Трудно было представить мир без Буша, череду лет, в которые он уже никогда, никогда Буша не увидит. Люди скажут, что гибель капитана и ста пятидесяти человек — небольшая плата за то, чтобы остановить Кио, но людям его не понять.

Хорнблауэр глянул на Говарда и Доббса. Они сидели в угрюмом молчании, уважая его горе. Однако их почтительная мрачность разбудила в нем дух противоречия. Если подчиненные думают, будто коммодор сломлен и не может работать, он покажет, что они ошибаются.

— Пожалуйста, капитан Говард, дайте мне решения трибунала.

Начался обычный день, наполненный обычными хлопотами. Хорнблауэр, несмотря на опустошенность, мог думать ясно, принимать решения, работать, как будто ничего не произошло. Более того, мог составлять новые планы.

— Пойдите найдите Хау, мистер Говард. Передайте, что я хотел бы ненадолго увидеться с герцогом.

— Есть, сэр. — Говард встал. Он позволил себе улыбнуться и слегка подмигнуть. — Сэр Горацио испрашивает у его королевского высочества краткую аудиенцию, если его королевское высочество любезно согласится уделить ему время?

— Именно так, — ответил Хорнблауэр с невольной улыбкой. Он мог даже улыбаться.

Герцог стоял у камина, грея августейшую спину у жаркого огня.

— Не знаю, — начал Хорнблауэр, — известны ли вашему королевскому высочеству обстоятельства, которые изначально привели меня в эти воды.

— Расскажите мне о них, — ответил герцог. Возможно, этикет не дозволяет августейшей особе сознаваться в своем неведении. Так или иначе, лицо его высочества не выражало ни малейшей заинтересованности.

— На одном из кораблей его величества… его британского величества произошел мятеж.

— Вот как?

— Меня отправили с ним разобраться. Я сумел захватить корабль и почти всех бунтовщиков, ваше королевское высочество.

— Превосходно, превосходно.

— Двадцать из них трибунал приговорил к смертной казни.

— Превосходно.

— Я был бы рад не приводить приговор в исполнение.

— Вот как? — Его королевское высочество подавил зевок.

— Я не могу помиловать их своей властью без серьезного ущерба для дисциплины.

— Совершенно верно. Совершенно верно.

— Однако, если ваше королевское высочество сочтет нужным вмешаться, я могу их помиловать, поскольку мое положение не позволяет мне ни в чем отказывать вашему королевскому высочеству.

— Зачем мне вмешиваться, сэр Орацио?

Хорнблауэр попытался обойти вопрос:

— Ваше королевское высочество может выдвинуть аргумент, что негоже омрачать возвращение династии во Францию казнью англичан, пусть и преступивших закон. Я бы для виду согласился с крайней неохотой. Таким образом помилование не станет соблазном для тех, кто подумывает о мятеже. Они не смогут надеяться на столь исключительное стечение обстоятельств; возвращение семейства вашего высочества на законный трон — счастливое событие, которого мир больше не увидит.

Комплимент вышел неудачный: нескладно сформулированный и оттого двусмысленный. По счастью, герцог этого не заметил, впрочем, и доводом не проникся. С типично бурбонским упрямством он повторил свой вопрос:

— Но зачем мне это делать, сэр Орацио?

— Во имя человеколюбия, ваше королевское высочество. Вы можете спасти жизнь двум десяткам людей. Ценных людей.

— Ценных людей? Бунтовщиков? Возможно, якобинцев, революционеров, эгалитаристов — даже социалистов!

— Сейчас эти люди в кандалах, ваше королевское высочество, и ждут повешенья.

— Не сомневаюсь, что вполне заслуженно, сэр Орацио. Прекрасное начало для регентства, порученного мне его христианнейшим величеством, — помиловать шайку революционеров! Не для того его христианнейшее величество двадцать один год в изгнании боролся с революционным духом. На меня смотрит весь мир.

— Я не помню случая, когда мир возмутился бы актом милосердия.

— У вас странные представления о милосердии, сударь. Мне думается, что ваша невероятная просьба имеет скрытую цель. Возможно, вы сами либерал, из тех опасных людей, которые считают себя мыслителями. Вы в своих политических интересах хотите, чтобы наша династия в первые же дни скомпрометировала себя, показав, что готова простить революционерам их прошлые злодейства.

Хорнблауэр задохнулся от такого чудовищного обвинения.

— Сударь! Ваше королевское высочество!

Он не нашел бы слов даже на английском и уж тем более был не в силах ответить по-французски. Его взбесила не столько оскорбительность герцогского предположения, сколько типично бурбонская узколобость.

— Я не считаю возможным исполнить вашу просьбу, — сказал его высочество, берясь за звонок.

Хорнблауэр вышел из аудиенц-зала. Щеки у него горели; он прошел мимо придворных и часовых, ничего не видя от ярости. Ему редко случалось так гневаться: склонность смотреть на вопрос с обеих сторон делала его покладистым и отходчивым — слабым, как Хорнблауэр называл это в минуты острого презрения к себе. Он влетел в кабинет, бросился в кресло, через секунду вскочил, прошелся по комнате и опять сел. Доббс и Говард с изумлением глянули на свирепое лицо коммодора и тут же уткнулись в бумаги. Хорнблауэр рывком ослабил галстук, рванул жилет, так что чуть не отлетели пуговицы, и почувствовал, что пар постепенно выходит. Мысли по-прежнему неслись водоворотом, но над их бурлением, словно луч солнца над штормовым морем, проглянула усмешка над собственной яростью. Она ничуть не смягчила его решимости, просто теперь он видел в происходящем забавную сторону. Решение пришло почти мгновенно.

— Пошлите за французами из свиты герцога, — распорядился он. — Шталмейстером, камергером, альмонарием. Полковник Доббс, пожалуйста, будьте готовы писать под мою диктовку.

Озадаченные советники-эмигранты вошли в кабинет с некоторой опаской. Хорнблауэр сидел, вернее, полулежал в кресле.

— Добрый день, господа, — бодро начал он. — Сейчас я буду диктовать письмо премьер-министру, а вас пригласил, чтобы вы послушали. Надеюсь, вам хватит знания английского, чтобы уловить суть. Готовы, полковник?

— Сударь! — вмешался шталмейстер, но Хорнблауэр нетерпеливо сделал ему знак молчать.

— Будьте добры, полковник, продолжайте.

Шталмейстер, камергер и альмонарий вскочили. У Говарда брови поползли на лоб. Доббс склонился над письмом, так что лица видно не было, но шея у него побагровела и стала одного цвета с мундиром.

— Продолжайте, полковник, будьте любезны.

— Сударь! — воскликнул альмонарий. — Вы не можете отправить это письмо!

Он заговорил сперва на французском, потом на английском. Шталмейстер и камергер поддержали его на двух языках.

— Не могу? — переспросил Хорнблауэр.

— И вы не можете отослать его королевское высочество в Англию. Не можете! Не можете!

— Не могу? — повторил Хорнблауэр, откидываясь в кресле.

Три француза молчали. Хорнблауэр напомнил им, кому по-настоящему принадлежит власть в Гавре. Она принадлежит человеку, в чьем распоряжении единственная дисциплинированная и надежная армия и без чьего дозволения ни один корабль не войдет в порт и не выйдет из порта. Человеку, которому довольно одного слова, чтобы отдать город на милость Бонапарта.

— Вы же не хотите сказать, что его королевское высочество физически воспротивится моему приказу доставить его на корабль? — с деланой озабоченностью проговорил Хорнблауэр. — Вы когда-нибудь видели, господа, пойманного дезертира? Человек, которого волокут с заломленными назад руками, выглядит прежалко. И мне говорили, это довольно болезненно.

— Но ваше письмо, — начал шталмейстер, — дискредитирует его королевское высочество в глазах всего мира и нанесет тяжелый удар семейству Бурбонов. Престолонаследие может оказаться под угрозой!

— Я знал об этом, когда пригласил вас присутствовать при диктовке.

— Вы не отправите письмо, — произнес шталмейстер, на миг усомнившись в силе его воли.

— Уверяю вас, господа, что отправлю всенепременно.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, и сомнения шталмейстера отпали. Он понял, что Хорнблауэр и впрямь намерен исполнить сказанное.

Шталмейстер откашлялся и, косясь на коллег — одобрят ли, — сделал новый заход:

— Возможно, сударь, произошло какое-то недоразумение. Если его королевское высочество отказал вашему превосходительству в какой-либо просьбе, вероятно, его королевское высочество просто не знал, какое значение ваше превосходительство придает данному вопросу. Если ваше превосходительство позволит нам ходатайствовать перед его королевским высочеством…

Хорнблауэр глядел на Говарда, и умница Говард не подкачал.

— Да, сэр, — сказал он. — Я уверен, его королевское высочество поймет.

Доббс поднял взгляд от письма и поддакнул. Всем пятерым потребовалось несколько минут, чтобы убедить Хорнблауэра не отправлять письмо сразу, — лишь с крайней неохотой тот сдался на уговоры своих офицеров и приближенных герцога. Как только французы вышли, Хорнблауэр откинулся в кресле — теперь уже без всякого притворства. Он был весь наэлектризован и от пережитого напряжения, и от своей дипломатической победы.

— Его королевское высочество образумится, — сказал Доббс.

— Ничуть не сомневаюсь, — рассудительно произнес Говард.

Хорнблауэр подумал о двадцати моряках в трюме «Несравненной», закованных в кандалы, ждущих завтрашней казни.

— И еще, сэр, — сказал Говард. — Я могу отправить к французам парламентеров — верхового офицера под белым флагом и трубача. Они бы передали генералу Кио ваше письмо касательно известий о капитане Буше. Если Кио что-нибудь знает, я уверен, он вам сообщит.

Буш! В волнении последнего часа Хорнблауэр совершенно о нем забыл. Приятное волнение ушло, как вода в песок, и над Хорнблауэром вновь сомкнулось отчаяние. Говард и Доббс заметили эту перемену и — наверное, лучшее свидетельство любви, которую он сумел внушить им за такое короткое время, — предпочли бы коммодорский гнев зрелищу его бессильного горя.

Это произошло в тот день, когда вернулись парламентеры, — Хорнблауэр потому и запомнил его на всю жизнь. Любезное письмо Кио не оставляло надежд; изложенные им мрачные подробности были вполне красноречивы. Французы собрали и похоронили ошметки человеческих тел, однако ничего пригодного для опознания не нашли. Буш погиб, разорван на куски взрывом. Хорнблауэр досадовал на себя, что думает о таких частностях, и все равно горевал, что останки Буша разметало по берегу, что у него не будет даже могилы. Если бы Буш мог сам выбирать смерть, он, наверное, предпочел бы погибнуть в море, в разгар сражения, чтобы его похоронили в гамаке, с ядрами в ногах и в голове, накрытого британским флагом, чтобы плачущие матросы сбросили тело в волны с палубы корабля, лежащего в дрейфе под обстененными марселями. Какая горькая ирония, что он отдал жизнь в мелкой стычке на берегу реки, превратился в неопознаваемые клочья мяса…

Однако не все ли равно, как он погиб? Мгновенная смерть — разве это не везенье? И еще обиднее, что Буш встретил ее сейчас, пережив двадцать лет жестокой войны на море, — сейчас, когда войска коалиции подходят к Парижу, Франция слабеет день ото дня, а правительства-союзники обсуждают условия мира. Уцелей Буш в последней вылазке, его бы ждала долгая покойная жизнь на капитанскую пенсию, в окружении любящих сестер. Буш бы радовался — хотя бы потому, что знал: всем разумным людям по душе покой и достаток. От этой мысли Хорнблауэру сделалось еще горше. Он не думал, что может скорбеть о ком-нибудь так, как скорбел о Буше.

Доббс еще расспрашивал парламентера о том, что тот видел в лагере Кио, когда в кабинет вбежал Говард:

— Военный шлюп «Газель» только что вошел в порт, сэр. Он под бурбонским флагом и передал такой сигнал: «У нас на борту герцогиня Ангулемская».

— Герцогиня? — спросил Хорнблауэр, с трудом выкарабкиваясь из летаргии. — Скажите герцогу. Известите Хау, пусть он распорядится насчет салюта. Браун! Браун! Мой парадный мундир и шпагу.

В сыром воздухе уже чувствовалось приближение весны. «Газель» подходила к пристани, над портом гремел салют, как при встрече его королевского высочества. Герцог и свита стояли в почти военном строю; на палубе несколько женщин в плащах ждали, пока установят сходни. Бурбонский этикет, очевидно, не позволял выказывать волнение; мужчины на пристани и женщины на палубе не подавали виду, что радуются встрече. За исключением одной: она стояла у бизань-мачты и махала платком. Приятно было видеть, что хоть кому-то требования этикета не указ; Хорнблауэр решил, что это белошвейка или горничная, заметившая среди морских пехотинцев на берегу своего сердечного дружка.

Герцогиня в сопровождении дам сошла с корабля; герцог сделал предписанное число шагов ей навстречу. Она присела в предписанном реверансе, он поднял ее с предписанной учтивостью, и они предписанным движением соприкоснулись щеками, изображая поцелуй. Теперь Хорнблауэр выступил вперед, чтобы его представили герцогине, и поцеловал ее руку в перчатке.

— Сэр Орацио! Сэр Орацио!

Хорнблауэр распрямился после поклона. На него смотрели голубые бурбонские глаза. Герцогиня — очень красивая дама, лет примерно тридцати, — явно что-то хотела ему сказать. Что-то такое, чего не дозволял этикет. Наконец она повернула голову, взглядом указывая на кого-то у себя за спиной. Там, чуть в стороне от фрейлин, стояла женщина — Хорнблауэр в первый миг ее не узнал. Это была Барбара! Она с улыбкой шагнула вперед. Хорнблауэр ринулся к ней, на ходу вспомнив, что нельзя поворачиваться спиной к особам королевской крови, и тут же решив, что к чертям условности. Через мгновение он уже целовал ее ледяные от морского воздуха губы. В голове вихрем неслись мысли. Хорнблауэр всегда осуждал адмиралов и капитанов, которые брали с собой жен, но то, что Барбара решила приехать, вполне разумно: теперь, когда здесь герцогиня, присутствие губернаторской супруги тоже крайне желательно. Все это он успел подумать в один миг — до того, как нахлынули более человеческие чувства. За спиной предупреждающе кашлянул Хау, и Хорнблауэр торопливо отступил от жены. Экипажи ждали у пристани.

— Вы поедете с их высочествами, сэр, — хрипло прошептал Хау.

Реквизированные в Гавре экипажи не блистали красотой и удобством, но доехать до ратуши вполне годились. Герцог и герцогиня уже сидели; Хорнблауэр помог Барбаре влезть в карету, потом сел рядом с нею, спиной к лошадям. Под стук подков и скрип колес экипажи покатили по Рю-де-Пари.

— Скажите, сэр Орацио, разве не приятная неожиданность? — спросила герцогиня.

— Ваше королевское высочество чересчур добры, — ответил Хорнблауэр.

Герцогиня подалась вперед и положила руку Барбаре на колено:

— У вас удивительно красивая и умная жена, сэр Орацио.

Герцог рядом с ней выпрямился и недовольно прочистил горло: для дочери короля и будущей королевы Франции она вела себя чересчур приветливо.

— Надеюсь, путешествие прошло благополучно? — обратился его высочество к жене.

Озорное любопытство заставило Хорнблауэра подумать: случается ли ему хоть когда-нибудь говорить с нею не так чопорно?

— Мы постараемся как можно скорее предать его забвению, — со смехом ответила герцогиня.

Она была мила, непосредственна, и новое приключение ей явно нравилось. Хорнблауэр разглядывал ее с интересом. Детство герцогини прошло при самом блистательном дворе Европы, отрочество — в заточении у революционеров. Ее отец и мать, король и королева, умерли на гильотине, брат скончался в тюрьме. В семнадцать лет ее обменяли на нескольких пленных генералов и вскоре выдали замуж за двоюродного брата — наследника нищего, но высокомерного претендента. В следующие годы она вместе с ним мыкалась по Европе, пока не осела в Великобритании. Пережитое сделало ее человечной — или сухая чопорность марионеточного двора не сумела убить в ней человеческое? Она — единственный уцелевший ребенок Марии Антуанетты, прославленной очарованием, живостью и неосмотрительностью, — возможно, этим многое объясняется.

Экипаж остановился перед ратушей, пассажиры вылезли; очень неудобно подавать дамам руку, держа под мышкой флотскую треуголку. Сегодня же должен был состояться банкет, однако его назначили на более позднее время, чтобы герцогиня успела получить свои сундуки (которые пока находились в трюме «Газели») и переодеться. Тем временем они с Барбарой уже входили в штабное крыло. Часовые и ординарцы вытянулись во фрунт. Доббс и Говард вытаращили глаза, увидев, что губернатор пропускает в кабинет даму. Оба торопливо вскочили, Хорнблауэр их представил. Они поклонились и шаркнули ногой; разумеется, им не раз доводилось слышать о леди Барбаре Хорнблауэр, сестре герцога Веллингтона.

Хорнблауэр машинально глянул на стол и увидел письмо Кио там, где оставил, уходя: каллиграфический почерк, вычурная подпись с росчерками и завитушками. Оно вновь напомнило, что Буша нет. Эта скорбь была реальной, живой, настоящей; приезд Барбары, такой неожиданный, еще не успел стать для него реальностью. Мозг, не желая осмыслять центральный факт, что Барбара здесь, цеплялся за побочные несущественные детали; мозг требовал порядка в мелочах и не позволял Хорнблауэру отдаться простому семейному счастью, а предпочел углубиться в бытовую сторону жизни флотского офицера, который сошелся в смертельной схватке с Бонапартом, но должен в то же время заботиться о жене. При всей многогранности Хорнблауэра главной его приводной пружиной был воинский долг. Более двадцати лет, всю взрослую жизнь, он жертвовал собой ради службы, так что теперь эта жертва стала привычной и на судьбу он не роптал. За последние несколько месяцев он настолько ушел в борьбу с Бонапартом, что любые помехи его только раздражали.

— Сюда, дорогая, — произнес Хорнблауэр чуть хрипловато — он намеревался прочистить горло, но вовремя себя одернул. Несколько лет назад Барбара легонько поддразнила его за привычку прочищать горло от смущения или неуверенности, так что сделать это сейчас значило уронить себя и перед Барбарой, и перед собой.

Они прошли через маленькую прихожую. Хорнблауэр открыл дверь в спальню, посторонился, пропуская жену, затем вошел следом и закрыл дверь. Барбара стояла посередине, прислонившись спиной к изножью большой кровати, и, чуть приподняв бровь, улыбалась половиной рта. Она начала было расстегивать плащ, но тут же уронила руку, не зная, плакать или смеяться над своим непредсказуемым мужем; однако она была Уэлсли, и гордость не дозволяла ей плакать.

Хорнблауэр шагнул к ней на секунду позже, чем следовало, — Барбара уже успела полностью овладеть собой.

— Дорогая, — сказал он, беря ее холодные руки.

Барбара весело улыбнулась, но ее улыбка могла быть чуточку теплее.

— Ты рад меня видеть? — спросила она шутливо, без видимого оттенка тревоги.

— Конечно. Конечно, дорогая. — Хорнблауэр перебарывал инстинктивное желание замкнуться в себе, пробуждавшееся, когда он шестым чувством угадывал опасность. — Я все еще не могу поверить, что ты здесь, дорогая.

Последняя фраза была сказана от всего сердца, и ему стало немного легче. Он обнял Барбару, они поцеловались. Слезы бежали по ее щекам.

— Каслри[53] перед самым своим отбытием в коалиционный штаб решил отправить герцогиню в Гавр, и тогда я спросила, можно ли мне с нею.

— Я очень этому рад, — сказал Хорнблауэр.

— Каслри называет ее единственным мужчиной в семье Бурбонов.

— Ничуть не удивлюсь, если это и впрямь так.

Они постепенно оттаивали; два гордых человека заново учились идти на жертвы, признавая взаимную нужду друг в друге. Они снова поцеловались, и Хорнблауэр почувствовал, как она отзывается на его ласку. Тут в дверь постучали, и они поспешно отступили на шаг. Вошел Браун с несколькими матросами, тащившими вещи. Геба, негритянка Барбары, остановилась на пороге, не входя в комнату. Барбара подошла к зеркалу и принялась снимать шляпу и плащ.

— Маленький Ричард весел и здоров, — сказала она тоном обычного разговора. — Он безостановочно говорит и по-прежнему копает. Его уголок сада выглядит так, будто там поработала команда барсуков. Вон в том сундуке у меня его рисунки, которые я для тебя сберегла, — хотя нельзя сказать, что он обнаруживает заметное художественное дарование.

— Я бы, скорее, удивился противоположному.

— Полегче с этим саквояжем, — сказал Браун одному из матросов. — Чай не бочку с солониной бросаешь. Куда поставить сундук ее милости, сэр?

— Поставь вон к той стене, Браун, — ответила леди Барбара. — Геба, вот ключи.

Невероятно было сидеть вот так, глядя на Барбару в зеркале, наблюдая, как Геба распаковывает вещи, — здесь, в городе, куда он назначен военным губернатором. Мужской консерватизм мешал просто принять все как есть. За двадцать лет службы он сделался несколько узколобым, привык к мысли, что всему свое время и место.

Геба тихонько взвизгнула и тут же умолкла. Хорнблауэр, обернувшись, поймал быстрый обмен взглядами между Брауном и матросом, — судя по всему, тот, не смущаясь присутствием коммодора, легонько ущипнул Гебу. С матросом Браун разберется — негоже военному губернатору Гавра вмешиваться в такие пустяки. А не успел Браун с матросами уйти, как в дверь вновь постучали: явился шталмейстер сообщить, что по велению его королевского высочества на обеде следует быть при полном параде и напудренным. Хорнблауэр в ярости топнул ногой: он пудрил волосы всего дважды или трижды в жизни и каждый раз чувствовал себя преглупо. Следом пришел Хау, озабоченный теми же вопросами, что и Хорнблауэр, но с несколько иной стороны. На основании чего выписывать довольствие леди Барбаре и ее горничной? Где последняя будет квартироваться? Хорнблауэр выгнал его с приказом самому почитать регламенты и найти формулировки. Барбара, спокойно поправляя перед зеркалом страусиные перья, сказала, что Геба будет спать в гардеробной, которая примыкает к спальне. Затем постучался Доббс: он прочел депеши, доставленные «Газелью», и пришел сказать, что некоторые из них Хорнблауэру надо посмотреть немедленно. Кроме того, кое-какие документы требуют внимания губернатора. Сегодня отплывает пакетбот. Надо подписать очередные приказы. И…

— Хорошо, я иду, — сказал Хорнблауэр. — Извини, дорогая.

— Бони потерпел еще одно поражение! — ликующе объявил Доббс, едва они вышли из комнаты. — Пруссаки взяли Суассон и отрезали два французских корпуса. Но это еще не все!

Они как раз добрались до кабинета, и Доббс протянул Хорнблауэру депешу:

— Лондон наконец пришлет нам людей. Ополченцы готовы ехать на континент добровольцами — теперь, когда война почти что окончена. Мы получим столько батальонов, сколько попросим. Ответ надо отправить с сегодняшним пакетботом, сэр.

Хорнблауэр попытался очистить мысли от пудры, от любострастных наклонностей Гебы и сосредоточиться на грядущем наступлении по долине Сены к Парижу. Что он знает об ополчении? Генерал, которого пришлют с добровольческим войском, будет старше его по званию. Как закон устанавливает субординацию между военным губернатором, назначенным патентной грамотой, и армейскими офицерами? Он должен знать, но формулировки припоминались с трудом. Из прочитанных депеш в голове не осело ровным счетом ничего, так что пришлось читать их второй раз, уже внимательно. Хорнблауэр поборол соблазн сказать Доббсу: «Действуйте по собственному усмотрению» — и, собравшись, начал диктовать. Скоро он был вынужден делать паузы, чтобы Доббс успевал записывать.

Когда с этим было покончено, Хорнблауэр подмахнул десяток документов и вернулся в спальню. Барбара стояла перед зеркалом в белом платье узорного атласа, с перьями на голове, в колье и серьгах. Хорнблауэр замер, и не только от ее величественной красоты. Он внезапно понял, что не может переодеться с помощью Брауна в этой комнате — не может сменить штаны на панталоны с чулками в присутствии Барбары, Гебы и Брауна одновременно. Он извинился, потому что Браун, как всегда шестым чувством угадавший, что Хорнблауэр закончил с работой, стучал в дверь. Они собрали все нужное, ушли в гардеробную — даже там уже пахло женскими духами, — и Хорнблауэр торопливо начал одеваться. Панталоны, чулки, шитая золотом перевязь. Браун со всегдашней своей оборотливостью нашел в городе женщину, которая отлично крахмалит галстуки — так, что складки сохраняют форму, но не заламываются на сгибах. Сейчас он набросил на плечи хозяину халат и принялся взбивать ему волосы гребнем, одновременно посыпая их мукой. Когда Хорнблауэр наконец поднял голову и глянул в зеркало, то исподтишка порадовался. За последние месяцы он отпустил волосы, главным образом потому, что не находил времени стричься, и Браун взбил снежно-белую волну так, что совершенно спрятал залысины. Пудреная прическа отлично шла к обветренному лицу и карим глазам. Правда, щеки были немного запавшие, глаза — немного меланхолические, но лицо совсем не выглядело старым, так что белые волосы создавали яркий контраст, придавая ему моложавый вид и подчеркивая выразительность черт, что, видимо, и было изначальной целью моды на такие прически. Синий с золотом мундир, белый галстук и пудра, лента со звездой — из зеркала на него смотрел очень представительный мужчина. Икры немного слишком худые, лучше бы пополнее — но то был единственный изъян, который Хорнблауэр находил в своей фигуре. Он поправил перевязь и шпагу, сунул под мышку шляпу, взял перчатки и вернулся в спальню, у самой двери вспомнив, что надо постучать.

Барбара уже приготовилась выходить — в белом атласном платье она выглядела величественной, как статуя. И это было не просто избитое сравнение. Хорнблауэр вспомнил виденную где-то статую Дианы — или какой-то другой богини, — у которой край платья был перекинут через левую руку в точности, как у Барбары шлейф. Из-за напудренных волос выражение лица казалось немного холодным — к ее цвету кожи и чертам эта мода не шла. Хорнблауэру вновь вспомнилась Диана.

— Самый красивый мужчина в британском флоте, — сказала Барбара с улыбкой.

Он ответил на комплимент неловким поклоном:

— Как бы я хотел быть достойным моей дамы.

Она взяла его под руку и вновь поглядела в зеркало. Ее перья были выше его головы. Барбара умелым движением раскрыла веер.

— Как, по-твоему, мы выглядим?

— Могу лишь повторить: хотел бы я быть достойным тебя.

Браун и Геба смотрели на хозяев в зеркале, и отражение Барбары им улыбнулось.

— Надо идти, — сказала она, сжимая Хорнблауэру локоть. — Негоже заставлять их высочеств ждать.

Они прошли из одного конца ратуши в другой, через коридоры и комнаты, заполненные людьми в самых разных мундирах: редкий случай, когда не особо примечательное здание служило одновременно дворцом регента, штабом иностранной армии, да и флагманом эскадры, если на то пошло. Все отдавали честь и почтительно сторонились; Хорнблауэр, отвечая на приветствия, живо представлял, каково быть лицом королевской крови. Он видел почти раболепную угодливость, так не похожую на дисциплинированное почтение флотских. Барбара величественно плыла рядом с ним — Хорнблауэр искоса поглядывал на нее и чувствовал, что она сознательно борется с искусственностью своей улыбки.

На него накатило глупое желание: ему хотелось быть простодушным человеком, который в силах порадоваться внезапному приезду жены и способен отдаться чувственной страсти, ни в чем себя не коря. Он знал, что подвержен малейшим влияниям, даже тем, что существуют только в его фантазии, но оттого не менее сильны. Его разум — словно чересчур капризная стрелка компаса, скачущая при каждой перемене курса, скачущая еще сильнее при каждой попытке ее поправить, так что у неопытного рулевого корабль вскоре начинает считать румбы или теряет ветер. Даже понимание того, что во всех сложностях повинен он сам, что чувства Барбары к нему были бы проще, не отражай они его собственную противоречивость, — даже это понимание лишь усугубляло хаос.

Хорнблауэр попытался отбросить меланхолию, уцепиться за какой-нибудь простой и реальный факт, и такой факт возник в сознании с ужасающей ясностью, как лицо человека, при казни которого он однажды присутствовал, — скрытое платком лицо висельника, бьющегося в петле. Он же еще не сказал Барбаре главного!

— Дорогая, ты ведь не знаешь. Буш погиб.

Рука Барбары на его локте дрогнула, но ее лицо оставалось ликом улыбающейся статуи.

— Погиб четыре дня назад, — продолжал Хорнблауэр с безумием человека, которого боги задумали погубить.

Только сумасшедший мог сказать такое женщине, которая входит на монарший прием и уже занесла ногу над порогом, однако Хорнблауэр не понимал, что совершает преступление. И все же в последний миг он осознал — совершенно неожиданно для себя, — что для Барбары это одно из величайших мгновений жизни, что, когда она надевала платье, когда улыбалась ему в зеркале, ее душа пела от предвкушения. По своей тупости он и предположить не мог, что она любит такого рода светские обязанности, что ей приятно войти в блистающий зал под руку с сэром Горацио Хорнблауэром, героем дня. Он ничуть не сомневался, что для нее, как и для него, это всего лишь обременительный долг.

— Их превосходительства губернатор и миледи Барбара Орнблор! — объявил мажордом.

Все лица обратились к ним. В последний миг, перед тем как погрузиться в идиотизм светских обязанностей, Хорнблауэр успел понять, что каким-то образом испортил жене вечер, и его кольнула злость — не на себя, на нее.

Прибыли ополченцы, вывалились, все еще зеленые от морской болезни, из тесных транспортных судов. Не сказать, что это был совсем уж уличный сброд в красных мундирах: они умели строиться в линию и в колонну, браво маршировали за полковыми оркестрами, хоть и таращились при этом на незнакомый город. Однако они при каждой возможности напивались до бесчувствия, обижали женщин, тащили все, что плохо лежит, — короче, совершали все преступления, какие возникают из-за отсутствия дисциплины. Офицерам (одним батальоном командовал граф, другим — баронет) не хватало опыта, чтобы держать их в руках. Хорнблауэр, уставший слушать жалобы мэра, порадовался, когда следующие транспорты доставили два обещанных полка добровольческой кавалерии. Теперь он мог отправить свою маленькую армию в наступление на Руан.

Известия доставили, когда Хорнблауэр сидел с Барбарой за завтраком. Барбара в сине-голубом домашнем платье наливала ему кофе из серебряного кофейника, а он клал ей на тарелку яичницу с ветчиной — домашний уют, по-прежнему казавшийся ему нереальным. До завтрака Хорнблауэр три часа провел за работой, и ему было трудно перейти от штабной атмосферы к семейной.

— Спасибо, дорогой, — сказала Барбара, принимая у него тарелку.

В дверь громко постучали.

— Войдите! — крикнул Хорнблауэр.

Вошел Доббс — один из немногих, кому дозволялось беспокоить сэра Горацио, когда тот завтракает с женой.

— Депеши, сэр. Французы ушли.

— Ушли?

— Бегут во все лопатки, сэр. Вчера ночью Кио отступил к Парижу. В Руане не осталось ни одного французского солдата.

В рапорте, которой он протянул Хорнблауэру, повторялось то же самое более официальным языком. Очевидно, Бонапарту для обороны Парижа необходимы все его войска; отозвав Кио, он оставил Нормандию открытой для вторжения.

— Надо выступить вслед за ними, — сказал Хорнблауэр себе, потом — Доббсу: — Скажите Говарду… нет, я пойду сам. Извини меня, дорогая.

— Неужто нет времени допить кофе и доесть завтрак? — строго спросила Барбара.

На лице Хорнблауэра так явственно отразилось внутреннее борение, что она рассмеялась:

— Дрейк успел и закончить игру, и разбить испанцев[54]. Я проходила это в школе.

— Ты совершенно права, дорогая, — сказал Хорнблауэр. — Доббс, я приду через десять минут.

Он принялся за яичницу с ветчиной. Возможно, так даже лучше для дисциплины. Пусть все знают, что героический Хорнблауэр иногда умеет быть мягким и прислушаться к упрекам жены.

— Победа, — произнес он, глядя на Барбару через стол. — Войне конец.

Хорнблауэр понял это сердцем, а не просто подвел итог умозаключениям. Тиран, затопивший весь мир кровью, скоро падет. Барбара встретилась с мужем глазами; чувства были больше любых слов. Война, которая шла с самого их детства, близится к концу, и они с трудом представляли, какой будет жизнь без войны.

— Мир, — проговорила Барбара.

Хорнблауэру сделалось чуточку не по себе — он не мог проанализировать свои чувства, поскольку не знал, от чего отталкиваться. Он поступил на флот мальчишкой и сражался все последующие годы; ему неоткуда было узнать о Хорнблауэре, чисто гипотетическом Хорнблауэре, который вырос бы в мирной стране. Двадцать с лишним лет испытаний, опасностей и тягот сформировали его нынешний характер. Он не родился воином; человек чуткий и одаренный, брошенный случаем на войну, он добился успеха на этом поприще, как добился бы на любом другом, однако за успех пришлось дорого заплатить. Его мнительность, его ранимая гордость, причуды и слабости его натуры — возможно, все это следствие пережитого. Холодность между ним и женой, привычно скрываемая за дружеским тоном (ее не могла устранить даже чувственная страсть, которой они самозабвенно предавались), — в значительной степени следствие его душевных изъянов; вина Барбары тут тоже есть, но куда меньшая.

Хорнблауэр утер рот салфеткой и встал:

— А теперь мне и впрямь пора, дорогая. Извини меня.

— Конечно, ты должен идти, коли того требует долг, — ответила она, поднимая к нему лицо.

Хорнблауэр поцеловал ее, даже в это мгновение продолжая думать, что не следует мужчине на боевой службе брать с собою жену. Это разнеживает, не говоря уже о практических неудобствах вроде того, что случилось позавчера: спешные известия доставили ночью, когда он был с Барбарой в постели, и офицеру пришлось войти в супружескую спальню.

У себя в кабинете он вновь прочел донесения разведчиков. Там сообщалось, что имперские войска обнаружить не удалось и, по заверениям видных граждан Руана, добравшихся до британских аванпостов, в городе нет ни одного французского солдата. Руан практически взят — осталось только вступить в город, и, судя по всему, число подданных Бонапарта, желающих перейти на сторону Бурбонов, стремительно растет. Каждый день в Гавр — по дороге и по реке — прибывало все больше людей, готовых служить герцогу.

— Vive le Roi! — кричали они, приближаясь к часовым. — Да здравствует король!

То был пароль, отличавший роялистов, — ни один бонапартист, ни один якобинец, ни один республиканец не осквернит язык такими словами. А число дезертиров растет день ото дня. Силы Бонапарта утекают, как вода из решета, а заменить выбывших некем — люди бегут от конскрипции кто в леса, кто под защиту англичан. Казалось бы, из них можно составить роялистскую армию, но затея была обречена с самого начала. Эти люди не хотели воевать вообще, а не только за Бонапарта. Войско, которое должен был собрать во Франции герцог Ангулемский, по-прежнему насчитывало менее тысячи человек, и больше половины в нем составляли офицеры-эмигранты, которые прежде служили в армиях коалиционных держав.

Однако Руан следовало занять. Хорнблауэр мог отправить своих ополченцев по размокшим весенним дорогам, а сам вместе с герцогом Ангулемским поехать в карете. Вступить в столицу Нормандии надлежало как можно торжественнее: Руан — не какой-нибудь провинциальный городишко, и за ним — Париж, где с трепетом ловят все последние новости. Хорнблауэру пришла в голову свежая мысль. В Восточной Европе монархи стран коалиции победоносно вступают в захваченные города чуть ли не каждый день. Он может доставить герцога Ангулемского в Руан более впечатляющим образом, а заодно продемонстрировать, как далеко простирается власть Британии над морями, и лишний раз напомнить, что именно британская военно-морская мощь определила исход войны. Ветер был западный; Хорнблауэр не знал точно, когда начнется прилив, но вполне мог подождать.

— Капитан Говард, — сказал он, поднимая глаза от бумаг, — предупредите, чтобы на «Молнии» и «Porta Coeli» были готовы к отплытию. Я доставлю герцога и герцогиню в Руан по реке. И всю их свиту, да. Леди Барбару я тоже возьму. Передайте капитанам, пусть готовятся к встрече и размещению гостей. Отправьте ко мне Хау, мы обсудим детали. Полковник Доббс, хотите совершить небольшую прогулку на яхте?

И впрямь плавание, в которое они пустились на следующее утро, больше всего напоминало катание по реке. «Porta Coeli» заранее отверповали от пристани, и они добрались до нее на шлюпках, так что Фримену оставалось лишь по кивку Хорнблауэра отдать команды к постановке парусов и снятию с якоря. Солнце светило по-весеннему, мелкие речные волны сверкали и приплясывали в его лучах. Мужчины в роскошных мундирах и женщины в ярких платьях стояли на шканцах. По звукам Хорнблауэр догадывался, что под палубой и сейчас кипит напряженная работа — корабль заканчивали готовить к приему высоких гостей, — но здесь, у гакаборта, были только смех и радостные ожидания. А до чего же приятно было вновь стоять на палубе, чувствовать на щеке ветер, видеть в кильватере «Молнию» под косыми парусами, а над головой — флаг Белой эскадры и собственный брейд-вымпел рядом с бело-золотым бурбонским штандартом.

Хорнблауэр встретился с Барбарой глазами и улыбнулся ей; герцог и герцогиня Ангулемские соблаговолили подойти к нему и завязать разговор. Фарватер проходил близко к северному берегу эстуария; миновали Арфлер, обменявшись салютами с батареей. Двигались со скоростью восемь узлов, быстрее, чем если бы ехали в карете; впрочем, Хорнблауэр знал, что дальше река станет извилистой и узкой, так что такую скорость сохранить не удастся. Южный берег надвигался, низкая зеленая равнина различалась все четче, и вот корабль уже вошел в реку, оставив за кормой Кильбеф. Впереди лежал длинный прямой отрезок до Кодбека, на низком левом берегу проплывали средь пастбищ богатые крестьянские усадьбы, правый был высокий и лесистый. Рулевой повернул штурвал, матросы выбрали шкоты, но ветер, дующий вдоль речной долины, по-прежнему был попутный, а приливное течение все так же гнало корабли к Руану. Объявили второй завтрак, и гости толпой хлынули вниз. Дамы взвизгивали, пугаясь крутизны трапа. Часть переборок убрали, чтобы их высочествам было просторнее; Хорнблауэр догадывался, что из-за этого половине команды придется спать на палубе. Герцогские слуги подавали угощенье, им помогали кают-компанейские стюарды. И тем и другим явно было не по себе: слугам — из-за обстановки, стюардам — от сознания, что они прислуживают столь знатным особам. Только приступили к еде, как вошел Фримен и шепотом обратился к Хорнблауэру, сидевшему между герцогиней и одной из фрейлин.

— Показался Кодбек, сэр, — сообщил Фримен. (Хорнблауэр оставил приказ позвать его, когда корабль будет приближаться к городку.)

Извинившись перед герцогиней и отвесив поклон герцогу, Хорнблауэр незаметно выскользнул из каюты. Придворный этикет предусматривал в том числе и путешествие на корабле: флотским офицерам дозволялось входить и выходить без всяких церемоний, если того требует управление судном. Кодбек был виден впереди и быстро приближался, так что нужда в подзорной трубе отпала уже через несколько минут. Разрушения от взрыва, стоившего Бушу жизни, были видны с первого взгляда. От домов остались руины не выше шести-восьми футов, каменная церковь уцелела, но у нее сорвало крышу, на месте выбитых окон зияли дыры. Из воды рядом с изуродованной пристанью торчали почерневшие обломки мачт. Чуть выше на берегу стояла одна-единственная двадцатичетырехфунтовая пушка — все, что осталось от осадной артиллерии Кио. Людей на улицах почти не было; малочисленные прохожие останавливались и смотрели на идущие по реке военные бриги.

— Мрачное зрелище, сэр, — сказал Фримен.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

Здесь погиб Буш; Хорнблауэр почтил память друга молчанием. Он уже решил, что после войны поставит над пристанью скромный памятник. Ему хотелось, чтобы город так и остался лежать в развалинах, — то был бы лучший памятник погибшему другу. Развалины — или пирамида из черепов.

— Грота-шкоты! — взревел Фримен. — Кливер-шкоты!

Впереди река поворачивала вправо. Вести большой бриг по узкой реке — не шутка. Туго натянутые паруса взревели, поймав отраженный от холмов ветер. Бриг, скользя по инерции, вошел в поворот. Чем сильнее он поворачивал, тем круче обтягивались паруса, и скоро уже «Porta Coeli» шла в крутой бейдевинд курсом, почти противоположным тому, на котором приближалась к Кодбеку.

На палубе появился Хау:

— Его высочество спрашивает, не можете ли вы сойти в каюту. Он желал бы произнести тост и просит вас присоединиться.

— Иду, — ответил Хорнблауэр.

Он последний раз глянул на исчезающий за поворотом Кодбек и торопливо сошел по трапу. Солнце било в открытые порты, расцвечивая импровизированную гостевую каюту. При появлении Хорнблауэра герцог встал, пригибаясь под низкими палубными бимсами.

— Здоровье его королевского высочества принца-регента! — произнес он, поднимая бокал.

Все выпили и посмотрели на Хорнблауэра, которому полагалось ответить.

— Здоровье его христианнейшего величества! — провозгласил Хорнблауэр и, как только все выпили, вновь поднял бокал. — Здоровье регента его христианнейшего величества в Нормандии, его королевского высочества герцога Ангулемского!

Все выпили под общий одобрительный гул. Было что-то мучительно-странное в том, что они пьют и празднуют, в то время как вокруг рушится империя. «Porta Coeli» шла в самый крутой бейдевинд — Хорнблауэр чувствовал это по ощущению палубы под ногами и по звуку воды за бортом. Еще до того, как спуститься в каюту, он приметил, что дальше река изгибается еще круче к ветру. Фримену нелегко будет войти в следующий поворот. С палубы донеслись новые приказы. Хорнблауэр чувствовал себя на детском празднике, где малыши забавляются, пока взрослые управляют миром. Не в силах больше сдерживать волнение, он поклонился и вышел на палубу.

Все было, как он и предполагал: «Porta Coeli» шла в самый крутой бейдевинд, может быть — даже круче. Паруса трепетали, скорость замедлилась, а до поворота оставалось еще добрых полмили. Фримен глянул на полощущие паруса и покачал головой.

— Вам придется лавировать, мистер Фримен, — сказал Хорнблауэр.

— Есть, сэр.

Матросы у шкотов, понимая сложность маневра, замерли наготове. Секунду Фримен стоял, оценивая расстояние, затем ненадолго наполнил паруса — бриг ускорился, но зато опасно приблизился к берегу. В следующий миг шкоты выбрали, руль положили на борт, и «Porta Coeli» пронеслась несколько ярдов против ветра, потеряв почти весь ход. Тут же шкоты потравили, руль немного повернули на ветер, и бриг стал набирать скорость. Он вновь шел в крутой бейдевинд, заметно приближаясь к подветренному берегу.

— Отлично, — сказал Хорнблауэр.

Он хотел добавить, что следующий раз лучше не тянуть до последнего, но, взглянув, как тщательно Фримен оценивает расстояния, промолчал. Тот явно решил больше не терять скорость. Как только паруса захлопали, он обстенил их и положил руль на борт — на сей раз бриг по инерции вылетел почти на середину реки. За кормой «Молния» повторяла маневр «Porta Coeli». Подветренный берег надвигался — вскоре предстояло повторить маневр. Однако Хорнблауэр с облегчением видел, что поворот уже заметно ближе.

В это самый миг над люком показалась голова герцога, а вслед за ним на палубу высыпали и остальные придворные. Фримен в отчаянии глянул на коммодора. Хорнблауэр мгновенно принял решение и пригвоздил ближайшего придворного — это оказался шталмейстер — таким взглядом, что тот разом оборвал веселую речь, обращенную к своей спутнице.

— Присутствие на палубе его королевского высочества и свиты сейчас неуместно, — громко объявил Хорнблауэр.

Смех и восклицания умолкли, словно их отрезали ножом. Лица придворных вытянулись. Они и впрямь были как дети — избалованные дети, которым не дали позабавиться.

— Управление судном требует слишком много внимания, — продолжал он, чтобы устранить последние сомнения.

Фримен уже отдал команду выбрать шкоты.

— Очень хорошо, сэр Орацио, — сказал герцог. — Идемте, дамы. Идемте, господа.

Он постарался отступить как можно величественнее; впрочем, последнего придворного едва не затоптали бегущие по палубе матросы.

— Руль на ветер! — скомандовал Фримен рулевому и во время передышки, пока они в бейдевинд набирали скорость, повернулся к Хорнблауэру. — Задраить люки, сэр?

Дерзкое предложение сопровождалось широкой ухмылкой.

— Нет, — отрезал Хорнблауэр, решительно не настроенный шутить.

На следующем галсе «Porta Coeli» обогнула излучину. Фримен перебрасопил паруса, и бриг в полный бакштаг заскользил дальше. По одну сторону лежали поросшие лесом холмы, по другую — сочные заливные луга. Хорнблауэр подумал было отправить в каюту мичмана с сообщением, что гости могут на пятнадцать минут выйти проветриться, но тут же решил, что не будет. Пусть остаются внизу, Барбара и все остальные. Он взял подзорную трубу и с трудом взобрался по грот-вантам. С грот-салинга открывался широкий обзор во все стороны. На удивление приятно было сидеть здесь и праздно любоваться видами Франции на манер заезжего иностранца. Крестьяне в полях почти не смотрели на проходящие мимо красавцы-бриги. Война как будто не затронула эти края, нигде не было видно следов опустошения; еще ни одна чужеземная армия не продвинулась в Нормандию дальше Кодбека. Перед следующим поворотом впереди на миг открылся Руан — далекие церковные шпили и колокольни. У Хорнблауэра отчего-то защемило сердце, но тут бриг повернул, и лесистые холмы вновь заслонили город. Хорнблауэр сложил подзорную трубу и спустился на палубу.

— Прилив заканчивается, сэр, — сказал Фримен.

— Да. Будьте любезны встать на якорь за следующим поворотом. Носовой и кормовой якоря. Просигнальте «Молнии», чтобы там сделали так же.

— Есть, сэр.

Куда спокойнее иметь дело с природными явлениями — закатами и приливами, — чем с причудами людей — принцев и жен. Бриг встал на якоря, чтобы переждать отлив и на рассвете двинуться дальше. Хорнблауэр принял все меры предосторожности на случай атаки: приказал натянуть абордажные сетки и спустить на воду две шлюпки, которым предстояло всю ночь обходить бриги на веслах. Однако он не опасался нападения в этих уставших от войны крестьянских краях. Будь поблизости армия, веди Бонапарт бои не к западу от Парижа, а к востоку, дела бы обстояли иначе. Однако помимо Бонапарта и его солдат во Франции не осталось желающих обороняться; страна, апатичная и безвольная, обреченно ждала захватчиков.

Гости на борту продолжали веселиться. Герцог, герцогиня и свита на «Porta Coeli» постоянно обнаруживали, что нужные им слуги или сундуки на «Молнии» и наоборот, так что между бригами то и дело сновали шлюпки. Впрочем, чего еще было ждать от этих людей? Зато они на удивление мало возмущались теснотой, в которой им предстояло спать. Барбара вместе с еще четырьмя дамами безропотно устроилась в капитанской каюте, где и двоим было бы неудобно. Герцогские слуги под руководством ухмыляющихся матросов натянули себе гамаки, и никто из них не высказал и слова жалобы: уроки двадцатилетних скитаний по Европе не прошли даром. Едва ли кто-нибудь заснул, но в приятном волнении перед завтрашним днем они не сомкнули бы глаз и на пуховых постелях во дворце.

Хорнблауэр велел повесить себе гамак на палубе и час или два пытался уснуть (последний раз он спал в гамаке, когда «Лидия» чинилась у острова Койба), затем бросил эти тщетные попытки и остался лежать, глядя в ночное небо. Раза два налетал дождь, и тогда ему приходилось укрываться с головою куском парусины, зато, бодрствуя, он знал, что по-прежнему дует вест, как обычно и бывает здесь в это время года. Если бы ветер переменился или утих, бриги пришлось бы буксировать в Руан шлюпками. С зарею и ветер, и дождь усилились, а еще через два часа начался прилив, и Хорнблауэр приказал поднять якорь.

За первым же поворотом показались церковные шпили Руана; после второго — между городом и бригом осталась лишь узкая полоска земли, хотя, чтобы дотуда добраться, предстояло миновать длинную и очень красивую излучину. Еще до полудня «Porta Coeli» обогнула последний поворот, и впереди открылся весь город: остров с мостами, множество суденышек у пирсов, здание торговых рядов за пристанью и устремленные ввысь готические башни, видевшие казнь Жанны д’Арк. Прилив уже заканчивался, и постановка на якорь оказалась делом непростым. Хорнблауэр воспользовался тем, что здесь река немного поворачивала, обстенил паруса и бросил якорь с кормы — в двух кабельтовых дальше от города, чем сделал бы это в иных обстоятельствах. Он разглядывал набережную в подзорную трубу — не едут ли встречающие. Рядом стоял герцог, досадуя на промедление.

— Спустите шлюпку, пожалуйста, мистер Фримен, — сказал Хорнблауэр наконец. — Позовите моего рулевого!

На пристани уже собрался народ: все глазели на британские корабли, на флаг Белой эскадры и бурбонские лилии, которых в Руане не видели два десятилетия. Браун подвел шлюпку к пристани сразу за мостом, и Хорнблауэр на глазах у зевак поднялся по ступеням — толпа была вялая, тихая, совсем не похожая на обычную французскую толпу — и, увидев человека в форме таможенного сержанта, обратился к нему:

— Я желаю видеть мэра.

— Да, сударь, — почтительно ответил таможенник.

— Подайте мне экипаж, — сказал Хорнблауэр.

Таможенник растерянно огляделся, но тут голоса из толпы начали подавать советы, и скоро к пристани подъехала дребезжащая извозчичья коляска. Хорнблауэр уселся, и они покатили по тряской мостовой. Мэр, узнав о приезде британского офицера, торопливо вышел к дверям ратуши.

— Почему его королевское высочество не встречают? — резко спросил Хорнблауэр. — Где салют? Почему не звонят колокола?

— Сударь… ваше превосходительство… — Мэр не знал, что означают парадный мундир и звезда, поэтому предпочел не рисковать. — Нас не предупредили… мы не были уверены…

— Вы видели королевский штандарт. Вы знали, что его королевское высочество направляется сюда из Гавра.

— Да, слухи такие были, — нехотя признал мэр. — Но…

Мэр хотел сказать, что рассчитывал совсем на другое. Он надеялся, что герцог вступит в город с большим войском и мэрии не придется устраивать торжественную встречу, свидетельствуя таким образом свою верность Бурбонам, — а именно этого добивался от него британец.

— Его королевское высочество, — продолжал Хорнблауэр, — очень раздосадован. Если вы хотите сохранить его благоволение и благоволение короля, который прибудет следом, вам следует немедленно загладить промах. Депутация — вы, советники, префект и супрефект, если они еще здесь, все заметные граждане города — должна быть на пристани через два часа и приветствовать герцога, когда он сойдет с корабля.

— Сударь…

— Запишите, кто придет. И кто уклонился. Звонить в колокола можно уже сейчас.

Мэр умоляюще заглядывал ему в глаза. Он по-прежнему страшился Бонапарта, по-прежнему трепетал, что тот вернется и снимет с него голову. Хорнблауэр прекрасно понимал, что, если власти Руана устроят герцогу торжественную встречу, они трижды подумают, прежде чем сдать город Бонапарту, даже если военная удача вновь тому улыбнется. Он хотел отрезать им путь к отступлению и таким образом заполучить союзников.

— Двух часов вполне довольно, чтобы собрать депутацию, украсить улицы и подготовить резиденцию для его королевского высочества и свиты.

— Сударь, вы не понимаете, что это значит, — запротестовал мэр.

— Это значит, что вы либо заслужите расположение короля, либо нет. Выбор целиком за вами.

Хорнблауэр делал вид, будто не понимает, что есть и другой выбор, кроме как рисковать своей шеей.

— Разумный человек, — с нажимом произнес он, — не колебался бы и минуты.

Мэр колебался так долго, что Хорнблауэр уже готов был скрепя сердце пустить в ход угрозы. Он мог пригрозить жестокой расправой завтра, когда подойдет армия. И даже действеннее: пообещать, что разнесет город из корабельных пушек прямо сейчас. Однако приводить угрозы в исполнение ему хотелось меньше всего. Он желал создать видимость, будто народ, измученный тиранией, восторженно встречает своих правителей, и обстрел Руана никак бы с этим не вязался.

— Время не терпит, — сказал он, глядя на часы.

— Хорошо. — Мэр принял наконец решение, которое могло стоить ему жизни. — Я все сделаю. Что ваше превосходительство посоветует?

На обсуждение деталей ушло всего несколько минут: о том, как встречать монархов, Хорнблауэр за последнее время много узнал от Хау. Затем он откланялся, проехал в коляске мимо безмолвных толп и спустился в шлюпку, где ждал встревоженный его долгим отсутствием Браун. Едва успели оттолкнуться от берега, как Браун навострил уши. Звонили колокола — сперва в одной церкви, затем к ней присоединилась вторая. На палубе «Porta Coeli» герцог выслушал рассказ Хорнблауэра. Город готовился к встрече.

Когда они высадились на пристани, там уже ждали кареты с лошадьми и обещанная депутация. В окнах плескали белые флаги. И еще вдоль улиц стояли толпы — молчаливые, оглушенные свалившимся на город несчастьем. Однако это значило, что Руан покорился. Следующие дни проходили мирно, на приемах в честь герцога все старательно изображали веселье, и Хорнблауэр с Барбарой каждый вечер ложились в постель вымотанные.

Хорнблауэр повернул голову на подушке: он наконец понял, что в дверь уже некоторое время громко стучат.

— Войдите! — рявкнул он и, все еще не до конца проснувшись, потянулся раздвинуть полог. Барбара рядом заворочалась.

Это был Доббс, в домашних туфлях, без сюртука, со спущенными подтяжками и всклокоченной головой. В одной руке он держал свечу, в другой — депешу.

— Бони отрекся! — крикнул Доббс с порога. — Блюхер в Париже!

Итак, это свершилось. Победа. Конец двадцатилетней войны. Хорнблауэр сел и заморгал.

— Надо немедленно сообщить герцогу, — сказал он, все еще пытаясь собраться с мыслями. — Король по-прежнему в Англии? Что говорится в депеше?

Он в ночной рубашке спрыгнул с кровати. Барбара села, волосы у нее были встрепанные со сна.

— Хорошо, Доббс. Я выйду через пять минут. Пошлите кого-нибудь разбудить герцога. Пусть предупредят о моем приходе.

Доббс вышел. Хорнблауэр начал надевать штаны и, прыгая на одной ноге, взглянул на Барбару.

— Мир, — сказал он. — Война окончена.

Даже когда его будили среди ночи, Хорнблауэр одевался быстро — он вообще все делал стремительно — и успел комком затолкать в штаны длинную ночную рубаху, прежде чем Барбара ответила.

— Мы знали, что это случится, — проговорила она чуть ворчливо. Из-за последних событий ей почти не удавалось выспаться.

— И все равно герцогу надо сообщить немедленно. — Хорнблауэр сунул ноги в башмаки. — Думаю, на рассвете он тронется к Парижу.

— На рассвете? Который час?

— Шесть склянок, думаю. Три часа.

Барбара со стоном рухнула на подушку.

Хорнблауэр надел мундир и наклонился ее поцеловать. Она ответила, но без теплоты, словно по обязанности.

Герцог заставил его прождать в гостиной бывшей резиденции префекта целых пятнадцать минут, затем, в окружении советников, выслушал новость, с августейшим стоицизмом не выказав никаких чувств.

— Что с узурпатором? — был первый вопрос герцога.

— Его судьба отчасти решена, ваше королевское высочество. Он получит небольшое владение на правах суверена. — Произнося эти слова, Хорнблауэр сам ощутил их нелепость.

— А его величество, мой дядя?

— В депешах об этом ничего не сказано, ваше королевское высочество. Без сомнения, его величество сейчас должен выехать во Францию. Возможно, он уже в пути.

— В таком случае нам надлежит встречать его в Тюильри.

Хорнблауэр сидел в гостиной парижского отеля «Мерис» и перечитывал доставленный вчера хрустящий пергаментный документ. Выражения, как и общий смысл, были чрезвычайно лестными — для тех, кого вообще такое заботит.

Итак, теперь он пэр Англии, барон Соединенного Королевства, лорд Хорнблауэр из Смолбриджа в графстве Кент. История знает лишь два или три примера, когда флотский офицер становился пэром, еще не став адмиралом. Лорд Хорнблауэр Смолбриджский, — разумеется, он решил сохранить в титуле собственную фамилию. Пусть она немного нелепа, но он к ней привязался и не променяет ее на что-нибудь почти анонимное: лорд Смолбридж или тому подобное. Пэлью теперь лорд Эксмут. Что ж, это годится Пэлью, но не годится ему. Его шурин, поднявшись на следующую ступень, вернулся к фамильному имени, став из лорда Морнингтона маркизом Уэлсли. Другой шурин не смог последовать его примеру, так как фамилия Уэлсли была уже занята, и стал лордом Веллингтоном, чтобы сохранить похожее звучание. Теперь он герцог, куда выше простого барона, и тем не менее они все трое — пэры. Лорды, наследственные законодатели. Маленький Ричард теперь — досточтимый Ричард Хорнблауэр, а по смерти отца станет лордом Хорнблауэром. Забавные формальности связаны с титулами. Взять, например, Барбару: как дочь графа (значение имел только титул отца, а не то, что один ее брат герцог, другой — маркиз), она стояла выше супруги рыцаря и до вчерашнего дня звалась леди Барбара Хорнблауэр. Теперь, когда ее муж — пэр, она — леди Хорнблауэр. Лорд и леди Хорнблауэр. Звучит неплохо. Это высокая честь, венец его профессиональной карьеры. А если совсем честно — глупейший вздор. Мантия и корона. Хорнблауэр, пораженный внезапной мыслью, резко выпрямился на стуле. Нелепое карточное предсказание о золотой короне сбылось. Удивительно смелая догадка со стороны Фримена — сам Хорнблауэр тогда и думать не мог, что сделается пэром. Однако в остальном Фримен попал пальцем в небо. Он пообещал опасность и белокурую женщину. С завершением войны все опасности остались позади, и в его жизни нет белокурых женщин, если не считать белокурой Барбары с ее голубыми глазами и светло-русыми волосами.

Он с досадой встал и, наверное, заходил бы по комнате, но тут из спальни вышла Барбара, одетая для приема в посольстве. Прием устраивался в честь Бурбонов, и дамы обязаны были явиться в белом, даже если оно им не к лицу: быть может, идя на такую жертву, женщина лучше всего свидетельствует свою верность восстановленной династии. Хорнблауэр взял шляпу и плащ, готовый ее сопровождать. Ему подумалось, что он делает это сороковой раз за последние сорок дней.

— Мы не пробудем у Артура долго, — сказала Барбара.

Она имела в виду своего брата, герцога Веллингтона, который недавно совершил внезапную метаморфозу: из командующего войсками, воюющими с Францией, — в посла его британского величества при французском дворе.

Хорнблауэр глянул удивленно.

— Нам надо будет поехать к Полиньякам, — объяснила Барбара, — на встречу с мсье принцем.

— Хорошо, дорогая, — ответил Хорнблауэр. Он был уверен, что вполне успешно скрывает свое недовольство.

Мсье принц — принц Конде, представитель младшей ветви Бурбонов. Хорнблауэр постепенно осваивался с мудреным устройством французского общества — устройством, целиком перенесенным в этот век из прошлого, — и про себя гадал, неужто никто, кроме него, не видит, какой это нелепый анахронизм? Мсье принц. Мсье герцог — герцог де Бурбон, кажется. Мсье — просто мсье, без добавлений — граф д’Артуа, брат и наследник короля. А вот монсеньор — герцог Ангулемский, сын мсье; и если его отец переживет своего брата, он станет дофином. Самое слово «дофин» архаичное, попахивающее Средними веками. А главные отличительные качества будущего дофина — упрямая твердолобость и пронзительный смех, напоминающий куриное квохтанье.

— В британское посольство, Браун, — сказал Хорнблауэр.

— Да, милорд.

За те сутки, что Хорнблауэр носил новый титул, Браун ни разу не сбился. Его хозяин, наверное, отдал бы все, чтобы тот машинально произнес «есть, сэр», однако Браун был выше таких оплошностей. Удивительно, что он решил остаться слугой, хотя мог бы преуспеть в чем-нибудь ином.

— Ты меня совершенно не слушаешь, — сказала Барбара.

— Извини, дорогая, — ответил Хорнблауэр, поскольку отпираться не было смысла.

— Это действительно очень важно, — продолжала она. — Артур едет в Вену представлять нас на конгрессе. Каслри вынужден вернуться в Англию и заняться парламентом.

— Артур оставляет посольство? — спросил Хорнблауэр, чтобы поддержать светский разговор.

Карета громыхала по мостовой; в свете редких фонарей за окнами мелькали мундиры разных стран и родов войск — бурление парижской жизни первых послевоенных недель.

— Конечно. Это куда важнее. В Вену съедутся все представители всех королевских дворов.

— Да, понимаю.

Конгресс будет вершить судьбы мира.

— Вот что я собиралась тебе рассказать. Артуру необходимо быть с дамой — там, разумеется, будут беспрестанные балы и приемы, — и он приглашает меня.

— Боже! — Светский разговор внезапно привел на край пропасти.

— Ведь правда замечательно? — спросила Барбара.

Хорнблауэр чуть не ответил: «Да, дорогая», но тут его душа взбунтовалась. Он уже и так терпит ради жены бесчисленные муки, а эта пытка станет еще более изощренной и долгой. Барбара будет хозяйкой салона, спутницей самого влиятельного депутата на важнейшем конгрессе мира. Хорнблауэр уже знал, что для дипломатии намек, брошенный в гостиной, порой важнее заявления кабинета министров. Гостиная Барбары станет средоточием интриг. Она будет хозяйкой дома, Веллингтон — хозяином, а он сам — кем будет он? Еще более лишним человеком, чем сейчас. Хорнблауэр представил себе трехмесячную череду приемов, театров и балов, себя за пределами внутреннего круга — и даже за пределами внешнего. Никто не доверит ему министерских секретов, а мелких светских и политических дрязг он будет сторониться сам. Рыба, выброшенная на песок, — неплохое сравнение для флотского офицера в венских салонах.

— Ты не отвечаешь мне? — спросила Барбара.

— Будь я проклят, если туда поеду! — ответил Хорнблауэр. Удивительно, что, при всем своем такте, при всей интуиции, в редких спорах с женой он пускал в ход кузнечный молот, когда хватило бы мухобойки.

— Ты не поедешь, дорогой?

На протяжении одной короткой фразы тон Барбары переменился от расстроенного в начале до враждебного в конце.

— Нет! — взревел Хорнблауэр.

Он так долго сдерживал в себе пар, что теперь взорвался.

— Ты лишишь меня главного события в моей жизни? — проговорила Барбара ледяным тоном.

Хорнблауэр силился побороть свои чувства. Уступить было бы легко — очень легко. Но он не уступит. Это просто не в его силах. И все же Барбара права: поехать с братом на конгресс, решать вместе с ним судьбы Европы — замечательно. С другой стороны, Хорнблауэр не имел ни малейшего желания вливаться в клан Уэлсли, а уж тем более — на правах самого малозначительного члена. Он слишком долго был капитаном корабля. Ему не по душе политика, даже политика европейского масштаба. Он не хочет целовать руки венгерским графиням и болтать о пустяках с русскими великими князьями. Это было занятно в прошлом, когда от умения вести себя в обществе зависела его профессиональная репутация, и тогда он справлялся. Но поддерживать образ светского льва без всякой конкретной цели — нет уж, увольте.

Ссоры в экипажах обычно достигают пика к концу поездки. Карета остановилась, и слуги в ливреях Веллингтона открыли дверь раньше, чем Хорнблауэр успел объясниться или принести извинения. Входя в посольство, он искоса смотрел на жену: ее щеки раскраснелись, глаза опасно блестели. Такой она и оставалась до конца приема. Всякий раз, отыскивая ее глазами, Хорнблауэр видел, что Барбара весело болтает или смеется, обмахиваясь веером. Неужели она флиртует? Красные мундиры и синие, зеленые и черные — она постоянно была в центре восторженного кружка. С каждым взглядом Хорнблауэр все больше раздражался.

Однако он поборол досаду и решил загладить свою вину.

— Тебе лучше поехать в Вену, дорогая, — сказал он, когда они, выйдя из посольства, вновь сели в карету. — Ты нужна Артуру, и это твой долг.

— А ты? — Барбара по-прежнему говорила немного холодно.

— Я тебе не понадоблюсь, да и делать мне там нечего. Я поеду в Смолбридж.

— Ты очень добр, — сказала Барбара. Зависимость от мужа больно ранила ее гордость. Просить дозволения — неприятно, выпросить его — ужасно.

Они уже подъехали к особняку Полиньяков.

— Милорд и миледи Хорнблауэр! — громогласно провозгласил дворецкий.

Они засвидетельствовали свое почтение принцу, обменялись приветствиями с хозяином и хозяйкой дома. Что это?.. Нет, не может быть!.. Голова у Хорнблауэра пошла кругом. Сердце бешено колотилось, в ушах стучало, как когда он боролся за жизнь с течением Луары. Все исчезло в тумане, осталось лишь одно лицо. От дальней стены зала на него, неловко улыбаясь, смотрела Мари. Мари! Хорнблауэр провел рукой по лицу, принуждая себя думать ясно, словно в пылу изнурительного сражения. Мари! Всего за несколько месяцев до женитьбы на Барбаре он сказал Мари, что любит ее, и не сильно покривил душой. А когда она сказала, что любит его, он почувствовал на своем лице ее слезы. Мари, нежная, верная, искренняя. Мари, которую он предал, женившись на Барбаре.

Он сделал над собой усилие, подошел, поцеловал ей руку. Она улыбалась по-прежнему скованно. Такой же она была, когда… когда он злоупотребил ее чувствами, словно эгоистичный ребенок, вымогающий последнее у безотказной матери. Хватит ли ему духу вновь посмотреть ей в глаза? И все же он посмотрел. Они глядели друг на друга с притворной веселостью; Мари была в платье из золотой парчи, и Хорнблауэр чувствовал идущее от нее живое тепло. Он попытался мысленно уцепиться за Барбару, как потерпевший крушение — за обломок мачты среди бушующих волн. Барбара — стройная и элегантная, Мари — мягкая и округлая. Барбара — в белом, которое ее портит. Мари — в парче. У Барбары глаза голубые, ясные, у Мари — карие, нежные. У Барбары волосы светло-русые, у Мари — золотисто-каштановые. Нет, не годится думать о Барбаре, когда смотришь на Мари.

А вот и граф, с чудаковатой мягкостью ждет, когда Хорнблауэр его заметит, — добрейший человек в мире. Все его сыновья погибли за Францию; однажды он сказал гостю-англичанину, которого прятал от французских жандармов, что относится к нему как к сыну. Хорнблауэр горячо стиснул ему руку. Наступил тягостный миг. До чего же неловко знакомить своих жену и любовницу!

— Леди Хорнблауэр — госпожа виконтесса де Грасай. Барбара, дорогая, это господин граф де Грасай.

Оценивают ли они друг друга, словно дуэлянты перед поединком, эти две женщины — та, которую он публично избрал, и та, которую тайно назвал своей?

— Господин граф и его невестка помогли мне бежать из Франции, — лихорадочно выпалил Хорнблауэр. — Они прятали меня, пока полиция не прекратила поиски.

— Помню. — Барбара заговорила на своем ужасающем школьном французском. — Я безгранично признательна вам за то, что вы сделали для моего мужа.

Вновь тягостная неловкость. И Мари, и граф смотрели удивленно: по рассказам Хорнблауэра, они представляли его жену совершенно другой. Им неоткуда было знать, что Мария умерла и Хорнблауэр женился на Барбаре, во всем отличной от своей предшественницы.

— Мы бы охотно сделали это еще раз, мадам, — сказал граф. — По счастью, такой надобности больше не возникнет.

— А лейтенант Буш? — спросила Мари. — Надеюсь, он здоров?

— Он погиб, мадам. В последний месяц войны. Он был уже капитаном.

— Ой!

Глупо было упоминать, что Буш стал капитаном. В случае любого другого человека — не было бы. Всякий флотский офицер так алчет повышения, что о случайном знакомом и впрямь можно сказать: «Да, он погиб, зато перед смертью успел стать капитаном». Но не о Буше.

— Очень сожалею, — сказал граф. Он замялся, прежде чем заговорить вновь. Сейчас, когда они вынырнули из кошмара войны, о старых друзьях спрашивали осторожно, боясь услышать скорбный ответ. — А Браун? Силач Браун? Он-то жив?

— Жив и здоров, господин граф. Сейчас он мой камердинер.

— Мы читали о вашем побеге, — сказала Мари.

— Как всегда, пополам с бонапартистской ложью, — добавил граф. — Вы захватили корабль… простите, забыл название.

— «Аэндорскую волшебницу», сударь.

Было это нестерпимо больно или нестерпимо приятно? В голове теснились воспоминания: о замке де Грасай, о путешествии по Луаре, о победоносном возвращении в Англию, о Буше… И мучительно-сладостные воспоминания о Мари… Хорнблауэр заглянул ей в глаза — в них была бесконечная доброта. О боже! Он чувствовал, что не выдержит.

— Но мы позабыли о том, что должны были сделать в первую очередь, — сказал граф. — Мы не поздравили вас с признанием ваших заслуг перед отечеством. Теперь вы пэр Англии, а я знаю, как много это значит. Мои самые искренние поздравления, милорд. Ничто… ничто не обрадовало бы меня больше.

— И меня, — подхватила Мари.

— Спасибо, спасибо. — Хорнблауэр неловко поклонился.

Для него самого гордость и любовь на лице графа были ценнее любых наград.

Он внезапно понял, что Барбара потеряла нить разговора, и быстро перевел ей сказанное. Она закивала и заулыбалась графу. Однако лучше бы уж Барбара силилась разбирать их французскую речь; начав переводить, он только усугубил языковой барьер — взял на себя роль переводчика между женой и друзьями и тем отодвинул ее от них.

— Вам нравится во Франции, мадам? — спросила Мари.

— Да, очень, спасибо, — ответила Барбара.

У Хорнблауэра осталось впечатление, что женщины друг другу не понравились. Разговор сделался официальным и неловким. Хорнблауэр не позволял себе думать, что это из-за Барбары, но от подсознательного ощущения было не отделаться. Ему хотелось свободно поболтать с графом и Мари, а в присутствии Барбары это почему-то было невозможно. Когда подошла хозяйка и стало ясно, что пора расходиться, он даже почувствовал некоторое облегчение. Они обменялись адресами и условились друг друга навестить, если будет время до отъезда Барбары в Вену. В глазах Мари, когда Хорнблауэр поклонился ей на прощанье, мелькнула такая печаль, что у него оборвалось сердце.

В карете, по пути в отель, Хорнблауэр внезапно порадовался, что посоветовал Барбаре ехать в Вену одной прежде, чем увидел де Грасаев. Что в этом хорошего, он понять не мог, но почему-то мысль его согревала.

Он сидел в халате и разговаривал с Барбарой, пока Геба готовила хозяйку ко сну, снимала с нее бальное платье, расчесывала и заплетала волосы.

— Когда ты рассказала мне о просьбе Артура, я не сразу понял, как это важно. Я очень за тебя рад. Ты будешь первой дамой Англии. И вполне заслуженно.

— Ты точно не хочешь поехать со мной? — спросила Барбара.

— Думаю, тебе будет без меня лучше, — ответил Хорнблауэр вполне искренне. Он непременно испортит ей настроение, если ему придется выносить бесконечную череду балов и балетов.

— А ты? Тебе будет хорошо в Смолбридже?

— Настолько хорошо, насколько может быть без тебя. — Хорнблауэр вновь не кривил душой.

До сих пор они еще ни словом не упомянули де Грасаев. Барбара была начисто лишена вульгарной привычки, так раздражавшей его в Марии, — обсуждать только что встреченных людей. Они уже лежали в постели, держась за руки, когда Барбара заговорила о графе и Мари — внезапно, без всяких предварительных заходов.

— Твои друзья де Грасаи очень милы, — заметила она.

— Правда они такие, как я о них рассказывал? — Хорнблауэр мысленно порадовался, что, описывая Барбаре свои приключения, не обошел молчанием этот эпизод, хотя, разумеется, сообщил не все — далеко не все. Чуть неловко он добавил: — Граф — один из приятнейших и добрейших людей в мире.

— Она красавица, — продолжала Барбара — ему не удалось сбить ее с мысли. — Глаза, кожа, волосы. У кареглазых рыжеватых женщин так часто бывает плохой цвет лица.

— Она совершенство, — ответил Хорнблауэр, чувствуя, что безопасней всего будет согласиться.

— Почему она снова не вышла замуж? — спросила Барбара. — Ты говорил, она вдовеет давно?

— С Асперна, — сказал он. — Это тысяча восемьсот девятый. Один сын графа погиб при Аустерлице, другой — умер в Испании, ее муж Марсель — под Асперном.

— Почти шесть лет.

Хорнблауэр попытался объяснить, что сама Мари — даже не дворянка, что ее состояние в случае повторного брака вернется де Грасаям и что при такой уединенной жизни ей просто негде встретить будущего мужа.

— Теперь они с графом будут вращаться в высшем свете, — задумчиво проговорила Барбара и чуть позже добавила вне всякой связи: — Рот у нее крупноват.

Позже, под тихое дыхание спящей Барбары, Хорнблауэр задумался о ее словах. Мысль о новом браке Мари была ему почему-то неприятна. Какая глупость! Скорее всего, они вообще больше не увидятся. Он может до отъезда в Англию нанести де Грасаям визит, но на этом все и завершится. Впереди у него Смолбридж, собственный дом, маленький Ричард, английские слуги. Будущее обещает быть скучным, зато счастливым. Барбара уезжает в Вену не до конца дней. Вместе с женой и сыном он заживет разумной, полезной и упорядоченной жизнью. С таким благим решением уже можно было закрыть глаза и уснуть.

Два месяца спустя Хорнблауэр ехал в почтовой коляске к Неверу и замку де Грасай. Венский конгресс по-прежнему заседал — или отплясывал. Кто-то недавно отпустил шутку, что конгресс танцует, но не движется с места. Маленький Ричард теперь первую половину дня проводил в классной комнате, и деятельному человеку в Смолбридже оставалось только изводиться одиночеством. Соблазн подполз к Хорнблауэру, как наемный убийца. Шесть недель бесцельного хождения по дому вогнали его в тоску; шесть недель английских зимних дождей, шесть недель в обществе дворецкого, экономки и гувернантки, от которых нигде не спрятаться, шесть недель безрадостных верховых прогулок и обедов у соседей-помещиков. На корабле он был одинок, но все время занят, а это совсем не то, что одиночество при отсутствии дел. Даже светская жизнь в Париже меньше его терзала.

Он поймал себя на том, что говорит с Брауном, по любому поводу вспоминает эпизоды прошедших лет службы, — а это уже никуда не годилось. Ему следовало подумать о своем достоинстве: неприлично сильному человеку страдать от безделья. А Браун с жаром поддерживал разговоры о Франции, о замке де Грасай и путешествии по Луаре, — возможно, вина Брауна, что мысли Хорнблауэра постоянно обращались в ту сторону. Как беглец он обрел там дом, дружбу, любовь. Хорнблауэр думал о графе — может быть, причина в больной совести, но, так или иначе, он в первую очередь думал о графе, не о Мари, — о его учтивости, доброте и приятном обхождении. Быть может, после смерти Буша граф для него — самый дорогой человек в мире. Душевная связь, которую Хорнблауэр ощутил годы назад, не исчезла. Не исключено, что под безбурным течением мыслей о графе стремительным потоком проносились воспоминания о Мари, но Хорнблауэр этого не знал. Знал он только, что беспокойство и нежелание сидеть на месте внезапно сделались невыносимы. В кармане лежало письмо от графа, пришедшее несколько дней назад, — тот уведомлял, что вместе с невесткой возвращается в Грасай и по-прежнему зовет у них погостить. Хорнблауэр еще раз перечел письмо, затем крикнул Брауну складывать одежду и запрягать лошадей.

Две ночи назад они спали в Монтагри на постоялом дворе «Сирена», вчера заночевали на почтовой станции в Бриаре, а теперь ехали над Луарой, которая серым океаном колыхалась справа от дороги, широкая и пустынная, за полосою голых затопленных ив. Ливень стучал по кожаному верху коляски так громко, что трудно было разговаривать. Хорнблауэр велел Брауну пересесть к нему под крышу; несчастный форейтор на левой лошади низко надвинул шляпу и поднял воротник. Браун сидел, сложив руки на груди, — образцовый слуга, который молчит, пока к нему не обратятся, но готов вежливо поддержать разговор, если хозяину придет охота поболтать. Благодаря его заботам и расторопности Хорнблауэр не испытывал в путешествии и малейших неудобств. Впрочем, это и не требовало особых хлопот: английскому милорду во Франции старались угодить все. Даже станционный смотритель, узнав, кто перед ним, отбросил чиновничью заносчивость и сделался крайне предупредителен.

Внезапно Браун сел прямее и глянул в окно кареты, за стену дождя.

— Бек д’Алье. — Он заговорил первым, что было не в его правилах.

Хорнблауэр тоже видел место, где серый Алье впадает в серую Луару. Удивительно, что рулевой капитанской шлюпки прекрасно говорит по-французски. В те месяцы, когда они трое, вместе с Бушем, прятались в доме у графа, Браун, живший вместе со слугами — и служанками, — определенно не терял времени даром. Хорнблауэр чувствовал, что Браун взволнован не меньше его самого, и не мог понять почему. У Брауна нет никаких причин всем сердцем стремиться в Грасай.

— Помнишь эти места? — спросил Хорнблауэр.

— Так точно, милорд, помню.

Именно по Луаре они совершили свой исторический побег — долгое, странное, счастливое путешествие к Нанту, к Англии, к славе. От слияния рек до Грасая — всего несколько миль. Браун нетерпеливо подался вперед. А вот и они, серые перечницы башен, едва различимые за дождем на фоне серого неба, и темное пятнышко флага. Граф там. И Мари. Форейтор подстегнул усталых лошадок, замок впереди рос, невероятный миг приближался с каждой минутой. Всю дорогу из Смолбриджа Хорнблауэр не верил, что они едут в Грасай. Он казался себе ребенком, требующим луну с неба, такой желанной и недостижимой представлялась цель. И вот они здесь, останавливаются перед воротами, слуга распахивает тяжелые створки, коляска въезжает во двор. Вот старый дворецкий Феликс бежит их встречать, за спиной у него, на кухне, служанки, и среди них — толстая кухарка Жанна. А вот на каменных ступенях, укрытых от дождя выступающей крышей, граф и Мари. Дом. Родной дом.

Хорнблауэр неловко выбрался из коляски. Он поцеловал руку Мари, обнял графа и приложился щекой к его щеке, словно ничего не может быть естественнее.

Граф похлопал его по плечу:

— С приездом. С приездом.

Ни одно удовольствие в мире не сравнится с чувством, что тебя ждали и тебе рады. Вот и такая знакомая гостиная с золочеными стульями времен Людовика XVI. Старческое лицо графа собралось приветливыми морщинками, Мари улыбается. Этот мужчина однажды разбил ей сердце, и она готова к тому, что он сделает это снова, знает, что так будет, — потому что любит его. Хорнблауэр видел только ее улыбку, теплую и… материнскую. В этой улыбке была печальная гордость матери, которая видит, что сын вырос и скоро ее покинет. Впрочем, впечатление мелькнуло и тут же исчезло — чувства, захлестнувшие Хорнблауэра, лишили его всегдашней проницательности. Он хотел прижать Мари к себе, ощутить ее цветущее тело в кольце своих рук, забыть в ее объятиях все тревоги, разочарования и сомнения, как эгоистично забыл их четыре года назад.

— Куда более радостное прибытие, чем в прошлый раз, милорд.

Прошлый раз Хорнблауэр попал сюда беглецом, с раненым Бушем на руках, спасаясь от французских жандармов.

— О да, — ответил он и тут сообразил, как церемонно граф к нему обратился. — Обязательно ли мне быть «милордом» для вас, сударь? Мне кажется…

Все трое разом улыбнулись.

— Если позволите, я буду называть вас «Орацио», — сказал граф. — Для меня это будет большая честь.

Хорнблауэр взглянул на Мари.

— Орацио, — произнесла та. — Орацио.

Так она называла его, тихим срывающимся голосом, у себя в спальне. От этих звуков Хорнблауэра вновь захлестнуло желание. Его переполняла любовь — та любовь, на какую он был способен. Он еще не понимал, что дурно было приезжать сюда и снова мучить Мари. Все мысли заглушила страсть — и тут можно привести единственное оправдание: он по глупому самоуничижению не думал, что женщина способна полюбить его так сильно.

Вошел Феликс с вином.

— За ваше счастливое возвращение, Орацио, — сказал граф, поднимая бокал.

Эти простые слова вызвали в памяти Хорнблауэра целую процессию возвращений — они выступали чередой, словно призраки в «Макбете». Жизнь моряка состоит из разлук и встреч. Возвращение к Марии, которая теперь лежит в могиле. К Барбаре. А сейчас — к Мари. Нехорошо думать о Барбаре, когда он с Мари; он думал о Мари, когда был с Барбарой.

— Надеюсь, Браун хорошо устроился? — спросил Хорнблауэр Феликса. Долг хозяина — позаботиться о слуге, однако вопрос имел и другую цель — переменить направление своих мыслей.

— О да, милорд. Браун устроился превосходно.

Феликс говорил без всякого выражения — не чересчур ли подчеркнуто? Не было ли здесь тонкого намека на что-то, что Хорнблауэр должен знать, но не знает? Странно. Однако, когда Хорнблауэр пошел к себе в комнату переодеваться к обеду, его ждал Браун — все тот же образцовый слуга. Вещи были распакованы, черный фрак — последний лондонский фасон! — рубашка и галстук лежали на туалетном столе. В камине весело потрескивал огонь.

— Ты рад вновь здесь оказаться, Браун?

— О да, милорд, чрезвычайно рад.

Браун — настоящий полиглот: он бегло говорит на языке слуг, на языке нижней палубы, на языке деревенских улиц и городских закоулков, а в придачу еще и на французском. Очень досадно, что он их никогда не путает, думал Хорнблауэр, завязывая галстук.

По пути к лестнице Хорнблауэр встретил Мари. Оба на миг замерли как в столбняке, словно никак не ждали здесь друг друга увидеть. Затем Хорнблауэр поклонился и подал руку, Мари сделала реверанс и взяла его под локоть. Ее пальцы дрожали, а от их прикосновения его бросило в жар, словно они проходили рядом с отрытой печью.

— Милая! Любовь моя! — прошептал Хорнблауэр, совершенно теряя голову.

Мари продолжала спускаться по ступеням, однако ее рука задрожала сильнее.

Обед получился превосходный: кухарка Жанна превзошла самое себя, а граф был в ударе и то шутил, то беседовал на серьезные темы, выказывая в одном случае остроумие, в другом — глубокую осведомленность. Поговорили о решениях правительства, обсудили Венский конгресс, который все никак не закончится, и мельком обменялись мыслями по поводу Бонапарта на острове Эльба.

— До нашего отъезда из Парижа там обсуждали, что такое соседство чересчур опасно, — заметил граф. — Предлагали перевести его в более спокойное место — в этой связи упоминался ваш остров Святой Елены.

— Возможно, так было бы лучше, — согласился Хорнблауэр.

— Пока этот человек плетет интриги, Европа не перестанет бурлить, — сказала Мари. — Почему этому не положат конец?

— Царь был его другом, и царь сентиментален, — пожал плечами граф. — К тому же австрийский император — его тесть.

— И они потакают своим чувствам в ущерб Франции… в ущерб всему миру? — горько проговорила Мари.

Женщины почти всегда ненавидят врагов своей страны сильнее, чем мужчины.

— Я не думаю, что Бонапарт сейчас и вправду опасен, — примиряюще сказал Хорнблауэр.

Прихлебывая послеобеденный кофе, граф мечтательно взглянул на ломберный столик:

— Вы не разучились играть в вист, Орацио? Теперь нас только трое, но мы можем сыграть с болваном. Пусть эта мысль покажется еретической, но игра с болваном представляется мне более научной.

Никто не упомянул, что прежде с ними играл Буш, но все о нем думали. Подсняли, перетасовали, раздали. В мысли графа о большей научности игры с болваном и впрямь был некоторый резон; по крайней мере, в ней можно точнее просчитать вероятности. Граф играл, как всегда, талантливо, Мари — с прежним умением, Хорнблауэр старался выказать всегдашнюю математическую точность. И все же что-то было не так. Вист с болваном всегда немного выбивает из колеи, хотя бы из-за необходимости пересаживаться. У Хорнблауэра не получалось с головой уйти в игру, он постоянно чувствовал присутствие Мари, то рядом, то напротив, и дважды допустил мелкие ошибки. Когда закончился второй роббер, Мари положила руки на колени:

— Я на сегодняшний вечер наигралась. Уверена, Орацио играет в пикет ничуть не хуже, чем в вист. Если позволите, я уйду спать, а вы развлекайтесь вдвоем.

Граф с обычной своей предупредительной учтивостью тут же встал и спросил, хорошо ли она себя чувствует. Мари заверила, что чувствует себя превосходно, только устала, и граф проводил ее до двери, как провожал бы королеву.

— Доброй ночи, Орацио, — сказала Мари.

— Доброй ночи, мадам, — ответил Хорнблауэр, стоя у карточного стола.

Один взгляд, длившийся от силы десятую долю секунды, сказал им друг о друге все.

— Надеюсь, Мари не ошиблась в своем предположении, — проговорил граф, возвращаясь. — Не имея возможности играть в вист, мы с ней постоянно играем в пикет. Однако почему я решил, что вы непременно захотите играть? Как невежливо с моей стороны! Прошу вас…

Хорнблауэр поспешил заверить, что сыграет с огромным удовольствием.

— Прекрасно, — произнес граф, длинными белыми пальцами тасуя колоду. — Я очень счастливый человек.

Счастье и впрямь улыбалось ему в тот вечер, по крайней мере — картежное. Он играл, по обыкновению, рискованно, и всякий раз ему фантастически везло с прикупом. Если у Хорнблауэра оказывалась квинта из старших карт, граф перебивал ее семеркой из младших, кварта валетов спасла его, когда у Хорнблауэра были три туза, три короля и три дамы, и дважды карт-бланш[55] выручал его, когда у противника собиралась отличная комбинация. Если Хорнблауэру приходили сильные карты, графу везло; когда слабые — граф разносил его в пух и прах. После третьей партии Хорнблауэр беспомощно глянул на хозяина дома.

— Боюсь, вам не очень интересно играть, — сокрушенно произнес граф. — Я дурно поступаю с гостем.

— Мне куда приятнее проигрывать в этом доме, чем выигрывать в любом другом.

Граф польщенно улыбнулся.

— Это чрезмерный комплимент, — сказал он. — Могу ответить лишь, что, когда вы в этом доме, мне безразлично, выигрывать или проигрывать. Надеюсь, вы пробудете у нас долго?

— Как и судьба Европы, это зависит от Венского конгресса.

— Вы знаете, что мой дом — ваш, — пылко продолжал граф. — И я, и Мари просим вас считать его своим.

— Вы очень добры, сударь. Можно мне позвонить, чтобы принесли свечу?

— Позвольте мне. — Граф торопливо встал и дернул сонетку. — Надеюсь, вы не слишком устали с дороги? Феликс, милорд удаляется в спальню.

Хорнблауэр поднялся по старым дубовым ступеням, мимо стен, обшитых резными деревянными панелями, сзади на подагрических ногах ковылял Феликс со свечой. Браун клевал носом в гостиной небольшой анфилады комнат, и Хорнблауэр сразу отправил его спать. Боковая дверь вела в коридор, куда выходили комнаты Мари в башне — как хорошо Хорнблауэр их помнил! Поколения Ладонов, графов де Грасай, плели в замке интриги; быть может, короли и принцы проскальзывали через эту дверь к дамам сердца.

Мари ждала, истомленная желанием, истомленная любовью, нежная, сладостная. Хорнблауэр приник к ней, чувствуя, что погружается в покой и блаженство, безбрежные, как залитое солнцем море. Его голова лежала на ее груди, аромат кожи разом умиротворял и пьянил. Мари плакала от счастья, хотя и знала, что ей принадлежит лишь половина его сердца. Да, он жесток, он бездумно эгоистичен, но этот худощавый мужчина, которого она сжимала в объятиях, был для нее важнее всего в мире. Чудовищно, что он вернулся и затребовал ее назад. Она знала, что новые страдания будут горше прежних, и все же понимала, что он таков. Таким она его любит. Время летит стремительно: у нее есть лишь эти светлые мгновения, а за ними — целая беспросветная жизнь. Так надо спешить! Она притянула его к себе, рыдая от счастья, умоляя время остановиться. И оно остановилось. Время застыло, а мир вихрем проносился вокруг нее.

— Можно с вами поговорить, милорд? — спросил Браун.

Он только что поставил рядом с кроватью завтрак на подносе и отодвинул полог. За окном блестела под весенним солнцем Луара. Браун почтительно дождался, когда Хорнблауэр выпьет первую чашку кофе, и лишь потом задал вопрос.

— В чем дело? — Хорнблауэр заморгал со сна.

Браун вел себя как-то необычно: предупредительная осанка камердинера сменилась прежней дисциплинированной выправкой — так настоящий матрос держит голову и плечи, когда его приговаривают к порке или хвалят за отвагу в бою.

— В чем дело? — повторил Хорнблауэр. Его уже разобрало любопытство.

Дикое подозрение, что Браун хочет заговорить об их близости с Мари, мелькнуло и тут же исчезло — такое было попросту невозможно. И все же Браун вел себя странно; можно было подумать даже, что он робеет.

— Дело в том, сэр… простите, милорд… — За все время, что Хорнблауэр носил титул, Браун ошибся впервые. — Я не знаю, понравится ли вашей милости… Я не беру на себя смелость, сэр… милорд.

— Выкладывай! — резко перебил Хорнблауэр. — И можешь называть меня «сэр», если тебе так проще.

— В общем, так, милорд. Я хочу жениться.

— Боже! — Хорнблауэр всегда считал Брауна сердцеедом и подумать не мог, что тот вздумает связать себя узами брака. — И кто же счастливица? — поспешил он задать наиболее уместный вопрос.

— Аннета, милорд, дочь Жанны и Бертрана. А счастливец — я, милорд.

— Дочь Жанны? Ах да, хорошенькая брюнетка.

Хорнблауэр не видел никаких препятствий к браку здоровяка-англичанина и бойкой француженки. Браун будет хорошим мужем — во всяком случае, лучше многих. Его избраннице, безусловно, повезло.

— Ты разумный человек, Браун. Тебе незачем спрашивать об этом меня. Я уверен, что ты сделал правильный выбор, так что от всей души желаю тебе счастья.

— Спасибо, милорд.

— А если Аннета стряпает так же хорошо, как ее мать, — задумчиво продолжал Хорнблауэр, — то ты и впрямь счастливец.

— Это еще одно, о чем я хотел поговорить с вами, милорд. Она хоть и молода, но готовит — лучше некуда. Сама Жанна так говорит, а уж если она…

— То можно не сомневаться, — кивнул Хорнблауэр.

— Я подумал, милорд, не беря на себя смелость предполагать, что, если ваша милость решит оставить меня при себе, вы могли бы взять Аннету кухаркой.

— Силы небесные! — выговорил Хорнблауэр.

Только представить, что он до конца дней будет есть такие обеды, как у Жанны! В Смолбридже готовили почти хорошо, но уж очень однообразно и просто. Английское поместье и французская кухня — интригующий контраст. И уж точно с Аннетой в роли кухарки Смолбридж станет куда привлекательней… О чем он думает? Куда подевались все прежние сомнения? Не он ли говорил себе, что останется с Мари? И вот теперь ему рисуется Аннета во главе смолбриджской кухни.

— Конечно, я не могу принять такого решения сам, — произнес Хорнблауэр, чтобы выгадать время. — Ты же понимаешь, Браун, надо посоветоваться с ее милостью. У тебя есть какие-нибудь другие варианты?

— О да, лишь бы они устроили вашу милость. Я сберег все призовые деньги и подумывал открыть небольшую гостиницу.

— Где?

— Наверное, в Лондоне, милорд. А может, в Париже. Или в Риме. Мы это обсуждали с Феликсом, Бертраном и Аннетой.

— Боже! — повторил Хорнблауэр. Ничего подобного ему в голову не приходило, и все же… — Я уверен, Браун, у тебя все получится.

— Спасибо, милорд.

— Сдается, ты завоевал ее сердце скоропалительно. Так ли это?

— Не совсем так, милорд. Когда мы были тут прошлый раз, у нас с Аннетой… ну, вы понимаете, милорд.

— Теперь понимаю.

Невероятно. Браун, бросивший буксирный конец на «Плутон» и одним ударом утихомиривший полковника Кайяра, преспокойно рассуждает о том, как откроет гостиницу в Риме. Впрочем, это не более фантастично, чем его собственные мысли о возможности забыть Англию и сделаться французским помещиком. А ведь он предавался таким раздумьям не далее как нынешней ночью: за пять дней его любовь к Мари стала только сильнее, даже после того, как первое желание было утолено, и Хорнблауэру хватало ума понять, как много это значит.

— Как скоро вы собираетесь пожениться, Браун?

— Так скоро, как дозволяют законы этой страны, милорд.

— Я понятия не имею, сколько это, — сказал Хорнблауэр.

— Я сейчас выясняю, милорд. Нужен ли я вам сейчас?

— Нет. Я сейчас же встаю — не могу лежать в постели после того, как услышал такую новость. Я подыщу тебе хороший свадебный подарок.

— Спасибо, милорд. Я принесу вам горячую воду.

Мари ждала в будуаре. Она поцеловала его, провела пальцами по гладковыбритым щекам, и они, обнявшись, подошли к окну башни: Мари хотела показать, что на яблонях в саду распустились первые цветы. Хорошо любить и быть любимым весной в цветущем краю. Хорнблауэр взял ее руки в свои и перецеловал каждый пальчик. День ото дня он все больше восхищался Мари, ее добротой и жертвенной любовью. Смесь уважения и любви пьянила Хорнблауэра, как самое крепкое вино: он готов был упасть перед нею на колени, словно перед святой. Мари чувствовала его растущую страсть, как чувствовала все, что с ним происходит.

— Орацио, — сказала она. Почему его нелепое имя в ее неверном произношении всякий раз действовало на него с такой силой?

Он припал к Мари, и она прижала его к себе, не думая о будущем. Впереди у нее — горечь и одиночество, но сейчас она ему нужна.

Чуть позже, когда они лежали рядом, улыбаясь друг другу, Хорнблауэр спросил:

— Ты слышала о Брауне?

— Он женится на Аннете. Я очень за нее рада.

— Для тебя это не новость?

— Я узнала раньше Брауна. — Мари заулыбалась, так что на щеках у нее появились ямочки, а в глазах сверкнул озорной блеск. Она была невероятно желанна.

— Из них получится прекрасная пара, — сказал Хорнблауэр.

— Ее сундук с бельем уже готов, и Бертран дает за ней приданое.

Они спустились в гостиную сообщить графу новость, которую тот принял с большой радостью.

— Гражданскую церемонию я могу совершить сам. Вы же помните, Орацио, что я — здешний мэр? Благодаря трудолюбию моего адъюнкта это почти что синекура, но я могу воспользоваться своей властью, когда заблагорассудится.

На счастье (по крайней мере, в рассуждении сроков), Браун, за которым тут же послали, оказался сиротой и старшим в семье, так что не нуждался в родительском разрешении, требуемом по французским законам. А король Людовик XVIII хоть и объявил, что вновь сделает венчание обязательным, пока не издал соответствующего закона. Впрочем, молодые все равно хотели еще и венчаться. Разрешение было дано со всеми принятыми в таких случаях оговорками: что Аннета не оставит попыток обратить мужа к истинной вере и что дети будут воспитываться в католичестве. Браун, когда ему это объяснили, только кивнул: видимо, конфессиональные вопросы не слишком его занимали.

Смолбриджцы и без того были шокированы, что хозяйка привезла с собой горничную-негритянку, и осуждали дикарский обычай господ ежедневно принимать ванну; что они скажут о кухарке-папистке и целом папистском семействе, Хорнблауэр не брался вообразить. Ну вот, он вновь думает о Смолбридже — двойная жизнь в самом прямом смысле слова. Хорнблауэр беспокойно глянул на графа — человека, чей кров оскверняет. Трудно было думать о своей любви к Мари как о низости или преступлении. Мари ни в чем не виновата. А он сам? Можно ли раскаиваться в том, чему не мог противостоять? Был ли он виновен, когда Луара кружила его и тащила на дно меньше чем в миле отсюда? Хорнблауэр перевел взгляд на Мари, и в нем вновь всколыхнулось желание. Он вздрогнул, поняв, что граф к нему обращается:

— Орацио, будем ли мы танцевать на свадьбе?

Праздник закатили на славу — к большому удивлению Хорнблауэра, имевшего самые смутные и превратные представления о том, как старорежимные французские сеньоры обходились со своими крестьянами. На заднем дворе выставили огромные бочки вина, собрали целый оркестр скрипачей и музыкантов с инструментами наподобие шотландских волынок — их пронзительные звуки резали Хорнблауэру слух. Граф повел в танце толстуху Жанну, отец невесты — Мари. Пили, ели, отпускали скабрезные шутки и произносили напыщенные тосты. Жители Грасая на удивление терпимо отнеслись к тому, что местная девушка выходит за английского протестанта, — крестьяне хлопали Брауна по спине, их жены с радостным визгом целовали его в обветренные щеки. Впрочем, Браун был здесь всеобщим любимцем, да и плясал едва ли не лучше всех.

Хорнблауэр, неспособный отличить одну ноту от другой, вынужден был напряженно прислушиваться к ритму и следить, что делают другие танцоры, но даже он откалывал неуклюжие коленца в паре с краснощекими селянками. То он сидел, отяжелев от обжорства, за составленными из досок столами, то скакал по двору за руки с двумя аппетитными красотками и хохотал до упаду. Изредка, когда удавалось по привычке взглянуть на себя со стороны, Хорнблауэр дивился, что может так веселиться. Мари улыбалась ему из-под ресниц.

Невероятно усталый и невероятно счастливый, он развалился в гостиной, неизящно вытянув ноги, а Феликс, вновь преобразившийся в образцового дворецкого, наливал им с графом вина.

— Ходят чудны́е слухи, — сказал граф. Он сидел в кресле очень прямо, как всегда щеголеватый и по виду ничуть не усталый. — Я не хотел омрачать праздник такими разговорами, но говорят, что Бонапарт бежал с Эльбы и высадился во Франции.

— И впрямь чуднó, — лениво согласился Хорнблауэр; отяжелевший мозг отказывался принимать новость. — И зачем ему это?

— Он вновь объявил себя императором, — произнес граф без тени улыбки.

— Меньше года прошло с тех пор, как народ от него отвернулся.

— Верно. Быть может, Бонапарт разрешит за нас затруднение, которое мы обсуждали несколько дней назад. Теперь король вынужден будет схватить его и расстрелять, чтобы положить конец интригам и беспорядкам.

— Истинная правда.

— И все же, пусть это желание нелепо, я предпочел бы услышать о смерти Бонапарта тогда же, когда услышал о его высадке.

Лицо графа было мрачно, и Хорнблауэру сделалось не по себе. Он доверял интуиции и опыту собеседника, поэтому немного собрался с мыслями и спросил:

— Чего вы опасаетесь, сударь?

— Я опасаюсь, что он добьется каких-нибудь неожиданных успехов. Вы знаете, какой властью обладает его имя, а король — король и королевские советники — после реставрации не проявили всей возможной умеренности.

Вошла Мари, улыбающаяся, счастливая. Мужчины встали, а когда сели обратно, граф не стал возобновлять прерванный разговор. В следующие дни на Хорнблауэра временами накатывали опасения, хотя новые вести лишь подтверждали первую, ничего к ней не добавляя. На его счастье легла тень, однако оно было так велико, что такое крохотное пятнышко не могло омрачить безбрежную радость. Чудесные весенние дни, прогулки в саду под цветущими деревьями и вдоль бурной от паводка Луары, катание на лошадях (почему он раньше не знал, что ездить верхом так приятно?), даже два или три обязательных визита в Невер на официальные церемонии — каждое мгновение было прекрасно. Их не мог отравить страх перед Бонапартом — или даже перед письмом из Вены. Внешне Барбаре не на что было жаловаться: она поехала в Вену, а ее муж тем временем решил навестить старых друзей. Однако Барбара обо всем догадается. Может быть, ничего не скажет, но догадается точно.

Порой Хорнблауэр завидовал безоблачному счастью Брауна, тому, что тот может открыто выказывать свою любовь. Им с Мари приходилось таиться, к тому же его совесть по отношению к графу была не совсем чиста. И все же он был счастлив — счастлив как никогда в своей беспокойной жизни. Исчезло мучительное самокопание, он не сомневался в себе, не сомневался в Мари, и это было настолько внове, что все страхи отступили на второй план. Он будет жить сегодняшним днем; и если бы его счастью недоставало остроты, этой остротой стало бы сознание, что впереди опасность, а он о ней пока не думает. Укоры совести и неопределенность будущего лишь теснее привязывали его к Мари — не потому, что он хотел забыться в ее объятиях, а потому, что надо было спешить.

То была любовь беспримесная, самозабвенная, восторг того, что любишь, изумление, что любят тебя. Она наконец пришла к нему, после стольких лет. Можно цинично сказать, что Хорнблауэр просто очередной раз желал недосягаемого, однако в данном случае он сам этого не осознавал. В те дни ему часто вспоминались слова англиканского молитвенника: «Чье служение есть совершенная свобода». Таким было его служение Мари.

Паводок на Луаре еще продолжался; порог, на котором Хорнблауэр едва не утонул — и который привел его к встрече с Мари, — был сейчас грохочущим склоном зеленой воды в обрамлении белой пены. Хорнблауэр слышал его рокот, лежа в объятиях Мари у нее в башне, а на прогулках вдоль Луары смотрел на порог без дрожи или волнения. Все было позади. Рассудок говорил, что он — тот же человек, что взял на абордаж «Кастилию» и смотрел в глаза взбешенному Эль-Супремо, человек, стоявший под обстрелом в заливе Росас, на залитой кровью палубе. И все же ему казалось, будто все это происходило с кем-то другим. Теперь он — праздный обыватель, и порог на Луаре — просто стремительно бегущая вода, а не место, где он чуть не погиб.

Когда граф явился с хорошими известиями, Хорнблауэру показалось, что иначе и быть не могло.

— Граф д’Артуа разбил Бонапарта в битве на юге. Бонапарт бежит, и скоро его схватят. Известие доставили из Парижа.

Все как и должно быть: война окончена.

— Думаю, сегодня надо устроить праздничный костер, — сказал граф.

Костер зажгли, и возле него пили за здоровье короля.

Однако на следующее же утро Браун, подавая Хорнблауэру завтрак в постель, объявил, что граф просит разрешения побеседовать с ним как можно скорее. Не успел Браун договорить, как вошел граф, непричесанный и в халате.

— Извините за вторжение, — даже в такую минуту он не позабыл о хороших манерах, — но я не мог ждать. Дурные известия. Хуже некуда.

Хорнблауэр мог только смотреть и ждать, покуда граф собирался с силами, чтобы сообщить новость.

— Бонапарт в Париже. Король бежал, и Бонапарт вновь император. Вся Франция ему покорилась.

— А проигранное сражение?

— Слухи… ложь… все ложь. Бонапарт вновь император.

Он не сразу осознал, что это означает. Будет война — в этом Хорнблауэр не сомневался. Как бы ни повели себя другие великие державы, Англия не смирится с присутствием коварного и могущественного врага по другую сторону пролива. Англия и Франция вновь вцепятся друг другу в глотки. Война началась двадцать два года назад — может пройти еще столько же, прежде чем Бонапарта низложат окончательно. Еще двадцать два года нескончаемой бойни.

— Как это случилось? — спросил Хорнблауэр. Он не столько хотел знать ответ, сколько выгадывал время.

Граф безнадежно развел руками:

— Обошлось без единого выстрела. Армия просто перешла на его сторону. Ней, Лабедуайер, Сульт — все предали короля. За две недели Бонапарт дошел от Средиземноморского побережья до Парижа — это скорость кареты шестерней.

— Однако народ его не хочет, мы это знаем.

— Желание народа — ничто против армии, — ответил граф. — Уже известен первый декрет узурпатора. Призыв конскриптов пятнадцатого и шестнадцатого годов. Королевская гвардия упраздняется, вновь создается императорская. Бонапарт готов завтра же воевать с Европой.

Хорнблауэр смутно представил себя на палубе корабля: одиночество, бремя ответственности, опасность со всех сторон. Даже думать об этом было тоскливо.

В дверь постучали, вошла Мари, в пеньюаре, с рассыпанными по плечам волосами.

— Вы слышали новость, дорогая? — спросил граф, не сказав ни слова о ее виде или ее появлении.

— Да, — ответила Мари. — Мы в опасности.

Новость была так ужасна, что Хорнблауэр еще не успел подумать о последствиях для себя лично. Как британского офицера — его схватят и заключат в тюрьму. Более того, Бонапарт собирался расстрелять его по обвинению в пиратстве, а значит, исполнит это сейчас — у тиранов долгая память. А граф? А Мари?

— Бонапарт знает, что вы помогли мне бежать. Он вас не простит.

— Если меня схватят, то расстреляют. — Граф не упомянул Мари, но глянул в ее сторону. Все знали, что Бонапарт не щадит и женщин.

— Мы должны бежать, — сказал Хорнблауэр. — Бонапарт едва ли успел восстановить свою власть по всей стране. На быстрых лошадях мы доскачем до побережья…

Он уже собрался сбросить одеяло, но в последний миг вспомнил, что здесь Мари.

— Я оденусь за десять минут, — сказала она.

Как только дверь за ней и графом закрылась, Хорнблауэр вскочил и заорал: «Браун!» Превращение из сибарита в человека действий заняло лишь несколько мгновений. Срывая с себя ночную рубашку, Хорнблауэр уже мысленно видел перед собой карту Франции, дороги и порты. До Ла-Рошели можно добраться через горы за два дня. Он натянул штаны. Граф — заметное лицо, никто не посмеет схватить такого человека и его спутников без прямых указаний из Парижа; если держаться уверенно и дерзко, можно проскочить. В потайном отделении саквояжа лежали двести наполеондоров. У графа, вероятно, денег больше. На взятки хватит. Они наймут рыбачье суденышко, чтобы добраться до Англии. Или угонят, если потребуется.

Стыдно британскому лорду и коммодору бежать без оглядки при первых известиях о Бонапарте, но его главный долг — сберечь свою жизнь для службы отечеству. В душе нарастала злость на человека, ввергающего его — и весь мир — в пучину войны, однако злость эта была пока ближе к сожалению, чем к бешенству. И одновременно тупая покорность судьбе уступала место неуверенной пока мысли: а правильно ли просто бежать? Сейчас он во Франции, в самом сердце вражеской страны. Нельзя ли нанести ощутимый удар здесь? Натягивая сапоги, Хорнблауэр спросил Брауна:

— Как насчет твоей жены?

— Я надеюсь, что ей можно будет поехать с нами, милорд.

Если оставить Аннету здесь, Браун не увидит ее до конца войны, а если Браун не последует за хозяином, его бросят в тюрьму.

— Она умеет ездить верхом?

— Сумеет, милорд.

— Тогда скажи ей, пусть собирается. Мы возьмем только то, что влезет в седельные сумы. Она сможет прислуживать госпоже виконтессе.

— Спасибо, милорд.

Двести наполеондоров — немалый вес, но их взять необходимо. Хорнблауэр, стуча сапогами, сбежал по лестнице. Мари уже ждала; на ней была черная амазонка и маленькая кокетливая треуголка. Хорнблауэр придирчиво ее оглядел: ничего, что бы привлекало внимание, просто молодая дама, одетая скромно и по моде.

— Взять ли нам кого-нибудь из слуг? — спросила она.

— Лучше не надо, они все слишком старые. Граф, вы, я, Браун и Аннета. Нам понадобятся пять лошадей.

— Так я и думала, — ответила Мари. В минуту опасности она соображала на удивление ясно.

— Мы можем перебраться через реку по мосту в Невере, а оттуда ехать к Буржу и Ла-Рошели. Из Вандеи нам будет выйти легче всего.

— И наверное, лучше выбрать рыбачью деревушку, а не большой порт, — заметила Мари.

— Да, скорее всего. Решим ближе к побережью.

— Хорошо.

Даже когда она давала совет, Мари понимала, что командовать должен один.

— Вы взяли свои ценности?

— Да, мои бриллианты — в седельной сумке.

Покуда они говорили, подошел граф, в сапогах и при шпорах. В руке у него был кожаный мешочек, который звякнул, когда граф положил его на стол.

— Двести наполеондоров.

— У меня столько же, — сказал Хорнблауэр. — Более чем достаточно.

Подошел Феликс с седельными сумами графа и сообщил, что лошади готовы. Браун и Аннета ждали во дворе.

— Идемте, — сказал Хорнблауэр.

Прощание было горьким. Женщины плакали, хорошенькое личико Аннеты распухло от слез. Мужчины, впрочем, молчали со стоицизмом вышколенных господских слуг.

Граф протянул Феликсу руку:

— Прощай, друг мой.

Оба они были старики и понимали, что могут больше не свидеться.

Проехали по дороге к реке; словно в насмешку, стоял чудесный весенний день, с яблонь на всадников дождем летели белые лепестки, Луара весело искрилась под солнцем. За первым поворотом показались шпили Невера, за следующим — дворец Гонзага. Хорнблауэр скользнул по нему взглядом, заморгал и посмотрел снова. Мари ехала рядом с ним, граф — сразу за ней, и он повернулся к ним, ища подтверждения увиденному.

— Белый флаг, — сказала Мари.

— Мне тоже так кажется, — удивленно проговорил Хорнблауэр.

— Мое зрение так слабо, что я не вижу никакого флага, — посетовал граф.

Хорнблауэр обернулся к Брауну, который ехал позади, рядом с Аннетой.

— Над дворцом белый флаг, милорд.

— Трудно поверить, — заметил граф. — Утром из Невера сообщили, что здешний префект, Борегар, перешел на сторону Бонапарта.

И впрямь очень странно; даже если флаг подняли нечаянно, то все равно очень странно.

— Мы скоро узнаем, — сказал Хорнблауэр, сдерживая желание пустить лошадь в галоп.

Они приближались к дворцу. На башне по-прежнему развевался белый флаг, у ворот стояли солдаты в грязных серых мундирах, рядом паслись стреноженные лошади.

— Это мушкетеры королевской гвардии, — сказала Мари.

Хорнблауэр узнал мундиры — он видел их и в Версале, и в Тюильри.

— Королевские мушкетеры нас не тронут, — промолвил граф.

Сержант пристально на них взглянул, вышел на дорогу и спросил, кто едет.

— Луи Антуан Эктор Савиньен де Ладон, граф де Грасай со свитой, — ответил граф.

— Проезжайте, господин граф, — сказал сержант. — Ее королевское высочество в префектуре.

— Какое высочество? — удивленно проговорил граф себе под нос.

Во дворе сидели на лошадях человек двадцать мушкетеров. Колыхались белые знамена. Из дверей префектуры выбежал человек и начал прибивать воззвание. «Французы!» — было первое, самое крупное слово.

— Ее королевское высочество герцогиня Ангулемская, — проговорил граф.

Прокламация звала французов бороться с узурпатором и хранить верность Бурбонам. Дальше утверждалось, что король с войском в Лилле, весь юг под командованием герцога Ангулемского готов противостоять тирану, а европейские армии движутся к Парижу, чтобы заключить кровавое чудовище в цепи и возвратить отцу народа трон его предков.

Герцогиня пылко обрадовалась Хорнблауэру и графу. Ее красивое лицо осунулось от усталости, амазонка была забрызгана грязью. Всю ночь она скакала в Невер вместе с эскадроном мушкетеров и поспела почти одновременно с прокламацией Бонапарта.

— Городские власти тут же перешли обратно на нашу сторону, — заметила герцогиня.

В Невере не было гарнизона; двести мушкетеров заняли префектуру без единого выстрела.

— Я собиралась послать за вами, господин граф, — продолжала она. — Какое счастье, что и лорд Орнблор здесь, — мне это было неизвестно. Я собиралась назначить вас королевским наместником в Ниверне.

— Вы думаете, мятеж может оказаться успешным, ваше высочество? — спросил Хорнблауэр.

— Мятеж? — переспросила герцогиня чуть недовольным тоном.

Для Хорнблауэра это прозвучало реквиемом. Герцогиня — самая умная и отважная из Бурбонов, но даже она не думает о движении, которое создает, как о мятеже. Мятежник — Бонапарт, она подавляет бунт, пусть даже Бонапарт сидит в Тюильри и ему подчиняется армия. Однако это война, война не на жизнь, а на смерть, и некогда препираться с дилетантами.

— Не будем спорить о словах, мадам. Думаете ли вы, что у Франции хватит сил изгнать Бонапарта?

— Его ненавидят все.

— Но это не ответ на мой вопрос, — упорствовал Хорнблауэр.

— Вандея будет сражаться, — ответила герцогиня. — Там Ларошжаклен[56], и народ встанет на его сторону. Мой супруг поднимает юг Франции. Король со своей гвардией обороняет Лилль. Гасконь даст отпор узурпатору — вспомните, как Бордо откололся от него в прошлом году.

Вандея, быть может, и восстанет, но Хорнблауэр не верил, что герцог Ангулемский и толстый подагрический король сумеют повести народ. Что до Бордо, он помнил Руан и Гавр, безразличных жителей, конскриптов, желавших одного — избежать службы. Год они прожили в мире при довольно мягком правлении, так что, возможно, будут сражаться за свое благополучие. Возможно.

— Вся Франция знает теперь, что Бонапарта можно победить и свергнуть, — продолжала герцогиня. — Это многое меняет.

— Пороховой погреб разлада и недовольства, — сказал граф. — Одна искра — и он взорвется.

Хорнблауэр, занимая Гавр, думал то же самое — и, как на грех, в тех же самых выражениях.

— У Бонапарта армия, — ответил он. — Чтобы разбить армию, нужна армия. Где мы ее возьмем? Старые солдаты преданы Бонапарту. Станут ли гражданские воевать, а если да, успеем ли мы их обучить и вооружить?

— Вы пессимистично настроены, милорд, — заметила герцогиня.

— Бонапарт — самый талантливый, самый искусный и самый смелый полководец, какого знала история. Чтобы отразить его удар, нужен стальной щит, а не бумажный цирковой круг.

Хорнблауэр глянул поочередно на герцогиню, на графа, на Мари, на главного из приближенных герцогини, который с начала разговора молча стоял у нее за спиной. Они были мрачны, но непреклонны.

— Так вы предлагаете, например, господину графу склониться перед узурпатором и ждать, когда европейские армии вновь завоюют Францию? — спросила герцогиня лишь с легкой долей иронии. Она лучше других Бурбонов умела сдерживать чувства.

— Господин граф вынужден бежать из-за проявленной ко мне доброты, — произнес Хорнблауэр. Однако он понимал, что всего лишь уходит от ответа.

Всякое сопротивление Бонапарту во внутренней части Франции лучше, чем ничего, пусть даже его быстро подавят. И не важно, каковы будут жертвы. По крайней мере, Бонапарт не сможет утверждать, что представляет всю Францию. И ему придется отправить сюда войска, а значит, ослабить внешнюю оборону. Хорнблауэр не рассчитывал на победу, но видел, что есть шанс — пусть даже крохотный — развязать партизанскую войну. Сперва небольшие отряды в горах и в лесах, а там — как знать… Он — королевский офицер; если можно уничтожить одного вражеского солдата ценою жизни ста французских крестьян, его долг — это начинание поддержать. Так почему он спорит? Не потому ли, что личные чувства мешают мыслить логически? Ему случалось посылать людей в почти безнадежные предприятия и даже участвовать в них самому, однако нынешняя затея выглядела полностью безнадежной, и в нее могли втянуть графа.

— И все же, — настаивала герцогиня, — вы предлагаете сложить руки и покориться?

Хорнблауэр почувствовал себя осужденным, который последний раз перед казнью смотрит на залитый солнцем мир. Вокруг сгущалась сумрачная неизбежность войны.

— Нет, — ответил он, — я предлагаю бороться.

Мрачные лица просветлели, и Хорнблауэр понял, что выбор зависел от него. Продолжи он отговаривать от мятежа, герцогиня бы сдалась. От этой мысли ему сделалось еще тяжелее, как ни убеждал он себя, что все решила судьба и в этих обстоятельствах никто бы не смог ответить иначе. Жребий был брошен.

— Ваше королевское высочество обвинили меня в пессимизме, и обвинили справедливо. Это безнадежное предприятие, но отсюда не следует, что от него надо отказаться. Однако мы не должны обольщаться надеждой на легкий успех. Борьба будет долгой, бесславной и трудной. Нам предстоит стрелять по солдатам из-за деревьев, подползать с ножом к часовому. Сжечь мост, перерезать горло нескольким тягловым лошадям — это будут наши великие победы.

Он чуть было не сказал «наши Маренго и наши Иены», но при роялистах не следовало упоминать победы Бонапарта.

— Наши Стенкерки и Фонтенуа[57], — продолжал Хорнблауэр. Нелегко в нескольких фразах объяснить профанам, что такое партизанская война. — Королевский наместник в Ниверне будет спать на голых камнях и есть сырое мясо, чтобы не выдать себя дымом костра. Только такими усилиями можно чего-либо достигнуть.

— Я готов, — ответил граф.

В противном случае его ждало изгнание до конца дней.

— Я знала, что могу положиться на верность Ладонов, — проговорила герцогиня. — Ваше назначение будет подписано немедленно, господин граф. Вы получите всю полноту королевской власти в Ниверне.

— А каковы намерения вашего королевского высочества? — спросил Хорнблауэр.

— Я поеду в Бордо, подниму Гасконь.

Вероятно, это самое разумное: чем шире распространится восстание, тем больше неприятностей оно доставит Бонапарту. Мари поедет с герцогиней, и в случае поражения они смогут бежать в Англию морем.

— А вы, милорд? — спросила герцогиня.

Все взгляды были обращены на Хорнблауэра, но он, вопреки обыкновению, этого не замечал. Ему предстояло сделать сугубо личный выбор. В Англии он получит эскадру линейных кораблей, а через несколько лет войны станет адмиралом, одним из тех, от кого зависит судьба отечества. Здесь его в лучшем случае ждет жизнь среди голодных оборванных беглецов, в худшем — веревка и сук. Возможно, долг требует сберечь себя и свои таланты для Англии, но у королевского флота много толковых офицеров, а в Ниверне у него есть уникальное преимущество: он знает французов, а французы — его. Однако все эти доводы не значили ровным счетом ничего. Он просто не мог разжечь здесь слабенький огонек мятежа и сбежать, бросив друзей на верную гибель.

— Я останусь с господином графом, если, конечно, ваше королевское высочество и он на это согласны. Надеюсь, что смогу быть ему полезен.

— Конечно, — ответила герцогиня.

Хорнблауэр встретился глазами с Мари, и его осенила ужасная догадка.

— Мадам, вы же отправитесь с ее королевским высочеством?

— Нет, — ответила Мари. — Вам нужны люди, а я знаю здесь каждый брод и каждую тропку. От меня будет не меньше проку, чем от мужчины. Я тоже останусь с господином графом.

— Но, Мари… — начал граф.

Хорнблауэр и не пытался спорить. Что толку спорить с ветром, когда тот меняет направление, или с падающим деревом? Это рок, и он неотвратим. Граф лишь раз глянул на Мари и тут же умолк.

— Очень хорошо, — сказала герцогиня.

Она глянула на них троих — пора было переходить к делу. Хорнблауэр отбросил все личные чувства. Это война — война со всеми проблемами времени, расстояний и психологии. Почти машинально он принялся распутывать их клубок. Над столом, где еще недавно сидел префект, ожидая указаний из Парижа, висела крупномасштабная карта департамента, по стенам — еще более подробные карты супрефектур. Дороги, реки, леса. Прощай, Англия.

— Прежде всего надо узнать, где находятся ближайшие регулярные части, — сказал Хорнблауэр.

Кампания на Верхней Луаре началась.

Тропа, по которой они шли, утыкалась в другую почти под прямым углом. Даже здесь, под соснами, чувствовалась удушающая предгрозовая жара. Хорнблауэр стер ноги в кровь и еле ковылял, хотя под ногами был мягкий ковер сосновых иголок. Стояла полная тишь: ни шороха, ни шелеста веток. Три вьючные лошади с провиантом и боеприпасами и три верховые (на двух ехали раненые, на одной — его превосходительство королевский наместник в Ниверне) ступали почти беззвучно. Двадцать мужчин и женщин, идущих с Хорнблауэром по тропе, составляли ядро армии его христианнейшего величества. Авангард — пять человек под командованием Брауна — двигался впереди, арьергард — еще пять человек — замыкал тыл.

На перекрестке ждал связной, которого Браун, как толковый офицер, оставил, чтобы главные силы знали, куда направиться. Когда они приблизились, тот повернулся и указал на что-то висящее на дереве за тропой. Что-то серое с белым. Это был человек в крестьянской одежде. Хорнблауэр, подойдя ближе, прочел белую печатную листовку на груди повешенного.

Жители Ниверне! — гласила она. — С прибытием крупного контингента войск всякое неподчинение нашему августейшему императору Наполеону должно быть прекращено немедленно. Мне отрадно видеть, что безумная попытка графа де Грасая противостоять императору, возвращенному на престол волею четырех миллионов его верных подданных, практически не получила поддержки. Однако есть несчастные глупцы, которые по его наущению взялись за оружие.

Знайте посему, что милосердный император поручил мне объявить.

Всякий француз, за исключением нижепоименованных, кто добровольно сдастся любым подчиненным мне войскам в течение пятнадцати дней со дня опубликования прокламации, будет полностью амнистирован и вернется на свою ферму, в свою лавку, к своей семье.

Всякий, продолжающий сопротивление, подлежит смертной казни, каковая будет осуществлена на месте.

Всякая деревня, дающая укрытие бунтовщикам, будет сожжена дотла, а самые зажиточные ее домовладельцы — расстреляны.

Всякий, оказывающий помощь бунтовщикам в качестве проводника либо снабжающий их какими-либо сведениями, будет расстрелян.

Амнистия не распространяется на вышеназванного графа де Грасая, его невестку, называемую виконтессой де Грасай, и англичанина, известного как лорд Хорнблауэр. Все перечисленные заплатят за свои преступления жизнью.

Подписано:

Эммануэль Клаузен, граф, дивизионный генерал.

6 июня 1815 г.

Граф глянул на почерневшее лицо покойника.

— Кто это? — спросил он.

— Поль Мари с мельницы, сударь, — ответил связной.

— Бедный Поль Мари!

— Значит, они прошли здесь раньше нас, — сказал Хорнблауэр. — Мы у них в тылу.

Кто-то потянулся к повешенному, видимо намереваясь сорвать листовку.

— Стой! — успел крикнуть Хорнблауэр. — Они не должны знать, что мы здесь прошли.

— И по той же причине нам придется оставить беднягу непохороненным, — добавил граф.

— Надо идти дальше, — сказал Хорнблауэр. — Осталось переправиться через реку, а там можно будет и передохнуть.

Он оглядел свою жалкую армию. Некоторые бойцы в изнеможении лежали на земле. Другие стояли, опершись на ружья, кто-то читал прокламацию на груди повешенного. Они видели такую не в первый раз.

— Вперед, дети мои, — сказал граф.

Старик был бледен от усталости и едва держался в седле; его заморенная лошадь, понуждаемая шпорами, с трудом побрела вперед. Грязные, оборванные, измученные партизаны двинулись за ним. Почти все, проходя, смотрели на повешенного. Хорнблауэр приметил, что некоторые замешкались, и вернулся к ним; за поясом у него были пистолеты. Отряду нельзя терять людей, а главное, дезертиры выдадут их намерение перейти реку вброд. Клаузен умно рассчитал, предложив амнистию. Многие бойцы — и Хорнблауэр знал, кто именно, — и без того сомневались, стоит ли продолжать борьбу. Люди, не ждущие пощады, сражаются куда отчаяннее тех, кто может сдаться в плен. Немалая часть его соратников с горечью думает сейчас, что срок, отпущенный им Клаузеном, истекает. Сегодня 18 июня. 18 июня 1815 года, воскресенье. Надо удержать их вместе еще три дня, и тогда они будут драться до последнего.

После короткой передышки рядом с повешенным Полем Мари идти стало еще больнее. К ногам, занемевшим было от долгой ходьбы, вновь вернулась способность чувствовать, и должно было пройти время, прежде чем они занемеют вновь. Хорнблауэр заставил себя прибавить шаг и догнать Мари, которая вместе с Аннетой шла в середине отряда. Мари отрезала свои длинные волосы — отхватила их ножом после первой же ночевки в лесу, — и неровные пряди свисали на потные, в грязных разводах щеки. И все же обе женщины были в куда лучшей форме, чем сам Хорнблауэр; они по-прежнему шагали легко, а он еле ковылял на стертых ногах. Мари младше его на десять лет, Аннета — на пятнадцать.

— Можно оставить Пьера здесь и взять его лошадь, Орацио, — сказала Мари, поправляя ружье за спиной.

— Нет, — ответил Хорнблауэр.

— Он все равно умрет от гангрены.

— Если мы бросим его умирать в одиночестве, это плохо подействует на остальных, — сказал Хорнблауэр. — Кроме того, если Клаузен найдет его живым, то сможет узнать, куда мы направляемся.

— Так убьем его и закопаем, — предложила Мари.

Женщины на войне безжалостнее мужчин и доводят безумную логику убийства до еще большего логического предела. И это нежная Мари, ласковая и чуткая, рыдавшая от любви в его объятиях!

— Нет, — повторил Хорнблауэр. — Мы скоро раздобудем еще лошадей.

— Если раздобудем, — ответила Мари.

Лошадей в таких условиях сберечь трудно: они издыхали или хромели, а люди по-прежнему были живы и шли. Всего две недели назад Клаузен, прибыв из Бриара с войском, вынудил их оставить Невер. За это время, отступая, они потеряли десятки лошадей. Клаузен решителен и упорен: его колонны преследуют бунтовщиков по пятам. Лишь благодаря стремительным ночным переходам, стратагемам и хитрости отряд до сих пор не попал в клещи. Дважды они вступали в яростные арьергардные бои с преследователями, один раз подстерегли противника в засаде — Хорнблауэр помнил, как гусары в ярких мундирах падали с коней под огнем. Теперь наполовину поредевший отряд шел уже более суток, чтобы вырваться из окружения, обойдя с тыла одну из колонн Клаузена. Мари знала опасный и почти никому неведомый брод. На другом берегу можно будет отдохнуть день в Рюнском лесу, а затем нанести удар в долине Алье. Клаузен тут же вновь бросит против них войска, но так далеко лучше не загадывать: новые действия будут диктоваться новыми обстоятельствами.

Да, Клаузен решителен и упорен, — вероятно, он научился бороться с партизанами в Испании. И у него большое войско. Хорнблауэр знал про 14-й легкий пехотный полк и 40-й линейный; был еще один полк, с которым они пока не встречались, и по меньшей мере один эскадрон гусар. Девять батальонов или даже больше — шесть или семь тысяч человек — против тридцати оборванцев. Хорнблауэр выполнил свой долг: эти семь тысяч солдат пригодились бы Бонапарту на границе с Бельгией, где явно намечается крупное столкновение. Его дело — продолжать борьбу: пусть эти семь тысяч и дальше сбивают подметки и слабеют духом. Это в его силах! Хорнблауэр стиснул зубы. Стертые ноги уже занемели, и боль не чувствовалась — только бесконечная усталость.

Вдали глухо зарокотало.

— Пушки? — удивился Хорнблауэр.

— Гром, — ответила Мари.

Как беспечно они бродили когда-то, рука об руку, без всяких забот! Трудно поверить, что все это и впрямь было в короткую мирную передышку — до того, как Бонапарт бежал с Эльбы. Сейчас Хорнблауэру было не до любви — усталость прогнала всякие чувства. Гром зарокотал снова, жара давила все сильнее. Тело под одеждой покалывало от пота. Хотелось пить, но жажда мучила куда меньше усталости. В лесу быстро темнело, хотя до вечера было еще далеко. Кто-то рядом застонал, и Хорнблауэр заставил себя обернуться.

— Кто тут мычит, как корова? — спросил он. — Старый папаша Фермиак? На пять лет младше меня, а его зовут «папашей» — и он мычит, как корова! Держись, папаша! Может, на той стороне Луары мы отыщем тебе быка!

Кто-то рассмеялся истерически, кого-то насмешил его акцент, кого-то — французская крестьянская шутка из уст знатного англичанина. Гром ударил почти прямо над головой, дождь застучал по кронам. На потные лица упали первые капли.

— Вот и дождь, — сказал кто-то.

— У меня вода под ногами уже два дня, — заметил Хорнблауэр. — Видели бы вы мои волдыри! Наш добрый Господь и Тот ходил по воде меньше, чем я.

Грубое богохульство вновь вызвало смех, и отряд прошел еще ярдов сто. Небеса над головами разверзлись, дождь лил как из ведра. Хорнблауэр дождался замыкающих с вьючными лошадьми и проверил кожаные клапаны на корзинах. Там лежали две тысячи ружейных патронов, которые во что бы то ни стало следовало сберечь; даже провиант и обувь добыть легче. Они продолжали идти в полутьме, намокшая одежда оттягивала плечи. Земля под ногами размокла и хлюпала, а дождь и не думал переставать. Гром по-прежнему грохотал, вспышки молний озаряли темное пространство между деревьями.

— Сколько до брода? — спросил Хорнблауэр у Мари.

— Примерно две с половиной лиги.

Еще три часа ходьбы; едва ли удастся дойти засветло.

— Из-за дождя река поднимется, — проговорила Мари с ноткой новой тревоги в голосе.

— О боже! — вырвалось у Хорнблауэра.

Их окружает восемнадцать полубатальонов. Он рискнул практически всем, чтобы перейти реку там, где враг этого не ждет, и на время оторваться от погони. Если брод окажется непроходим, то они — в смертельной опасности. Почва здесь каменистая, от дождей вода прибывает быстро. Хорнблауэр обернулся и крикнул отстающим, чтобы прибавили шаг. До конца этого кошмарного перехода ему пришлось подгонять их каждые несколько минут. Дождь хлестал во тьме, лошади спотыкались, двое раненых вскрикивали от боли. Граф ехал молча, сгорбившись в седле, с него струями лилась вода. Было видно, что он держится из последних сил.

Из темноты и ливня донесся оклик; это был еще один связной Брауна. Авангард достиг края леса, впереди, за каменистой поймой, лежала река. Наконец весь отряд собрался на опушке, и Хорнблауэр выслал вперед разведчиков — выяснить, не патрулируется ли этот участок берега. Осторожность никогда не повредит, хотя в такую ночь всякий уважающий себя часовой спрятался бы куда-нибудь от дождя.

— Река шумит, — заметила Мари.

Они лежали рядом в мокрой грязи. Рев воды различался даже сквозь грохот ливня, и Хорнблауэру не хотелось думать, что это означает.

Вернулся посланец от Брауна. Разведчики обследовали берег и никого не обнаружили, как Хорнблауэр и предполагал: Клаузену нелегко растянуть свои войска так, чтобы поставить заслон у всех известных бродов, а уж на то, чтобы стеречь всю реку, — и подавно. Отряд поднялся с земли; волдыри у Хорнблауэра заболели с новой силой. Он через силу сделал первый шаг; ноги почти не слушались. Граф сумел взобраться на лошадь, но та, судя по виду, чувствовала себя не лучше Хорнблауэра. Жалкая кучка беглецов спотыкаясь заковыляла к реке. Гром давно утих, но дождь, похоже, зарядил на всю ночь.

В сумерках перед ними поблескивала стремительно несущаяся река.

— Брод сразу за теми деревьями, — сказала Мари. — Это уступ, идущий наискось до середины реки, — по нему можно преодолеть самую глубокую часть.

— Тогда вперед, — ответил Хорнблауэр. Боль и усталость были такие, что он предпочел бы последние полмили преодолеть на карачках.

Дошли до воды; она бурлила и пенилась на камнях у самых их ног.

Мари первая произнесла вслух то, о чем подумали все.

— Уже слишком глубоко. — Голос ее звучал глухо, без всякого выражения. — Я возьму лошадь и попробую проехать верхом. Помогите Пьеру слезть.

— Давайте лучше я попробую, мадам, — предложил Браун, но Мари словно не услышала.

Она села в седло по-мужски, подобрав под себя юбку, и направила лошадь к воде. Животное заартачилось, едва не оступилось на невидимых камнях и наконец, понуждаемое всадницей, ступило в реку. Вскоре оно было уже почти по брюхо в воде, и вновь Мари ударами каблуков погнала его дальше по уступу. Три шага — и лошадь оскользнулась на неровном дне, ушла в воду почти с головой, и тут же ее повлекло стремительным течением. Мари, выпавшая из седла, кое-как ухватилась за луку, не попав под панически бьющие копыта. Лошадь рванула к берегу и, испуганно отфыркиваясь, выбралась на мелководье. Мари в отяжелевшем от воды платье вылезла вслед за ней. За все время никто не проронил ни слова, даже когда Мари была в смертельной опасности. Всем было окончательно ясно, что брод непроходим.

— Придется нам идти по воде вслед за милордом, — сказал кто-то. Никто не рассмеялся.

Хорнблауэр заставил себя сбросить оцепенение. Надо было думать, решать, вести за собой.

— Нет, — сказал он. — По воде умею ходить только я, а плыть никому из нас неохота. Верно? В таком случае мы пойдем вдоль реки и отыщем лодку. Меняю десять чудес на одну лодку.

Ответом ему было глухое молчание. Хорнблауэр гадал, испытывает ли кто-нибудь из этих людей хотя бы половину его усталости. Он заставил себя встать, неимоверным усилием воли превозмогая боль в стертых ногах.

— Идемте. Здесь оставаться нельзя.

Ни один вожак партизанского отряда, если он в своем уме, не останется пережидать паводок у реки, за которую не может отступить при появлении противника.

— Идемте, — повторил он. — Вперед, французы.

И тут же понял, что проиграл. Двое или трое нехотя начали вставать, еще несколько человек приподнялись, глядя, что будут делать остальные, и тут же решительно легли обратно — кто на спину, кто лицом на руки. Дождь все не переставал.

— Час передышки, — послышалось из темноты.

Кто-то — кажется, юный Жан, которому еще не исполнилось семнадцати, — рыдал в голос. Люди достигли того предела, за которым слова бессильны. Кто-то другой, сполна наделенный умением вдохновлять, сумел бы их убедить, говорил себе Хорнблауэр. Но только не он. Окажись брод проходим, они бы переправились на другую сторону и прошли еще милю-две, однако разочарование отняло у них последние силы. Все не хуже его знали, что идти дальше некуда и незачем. Гроза и разлив Луары положили конец мятежу, и не важно, сдадутся они сейчас или будут брести, пока не умрут от изнеможения. Две недели партизанской войны научили их смотреть правде в глаза, и они понимали: любые дальнейшие действия будут всего лишь жестом. И каждый из них помнил о прокламации Клаузена. Браун стоял рядом, красноречивый в своем молчании, положив руку на пистолет за поясом. Браун, он сам, Мари, граф и Аннета — вот все, на кого можно положиться. Наверное, еще человека два-три, в том числе старый Фермиак. Сейчас бы этого хватило. Он мог бы застрелить одного-двух смутьянов, и остальные пошли бы против воли. Однако он не сумел бы удержать их в темноте, когда так легко ускользнуть в лес. Когда любой от отчаяния может всадить ему нож в спину или приставить пистолет к ребрам и спустить курок. Хорнблауэр готов был на этот риск, готов был застрелить тех, кто откажется подчиниться, однако не видел в этом смысла. У партизанского вожака в безнадежном положении есть один последний выход: распустить отряд и надеяться на лучшие дни. Это горькая пилюля, и опасность для графа с Мари возрастет многократно, но выбирать приходилось не между двумя годными вариантами, а между плохим и очень плохим. И все же как больно признать поражение!

— Очень хорошо, — сказал он. — Здесь мы распрощаемся.

При этих словах люди в темноте зашевелились.

— Орацио! — начала Мари и тут же осеклась. За эти дни дисциплина вошла в ее плоть и кровь.

— Ваша жизнь вне опасности, — продолжал Хорнблауэр. — Все вы читали прокламацию Клаузена. Завтра — или сегодня ночью, если хотите, — вы разыщете его войска и сдадитесь. Возвращайтесь по домам. Мадам, граф и я продолжим путь.

Люди в темноте молчали, оглушенные его словами. Никто не шелохнулся. Две недели смертельной опасности, тягот и трудов многим показались целой жизнью. Непросто было поверить, что целая жизнь закончилась.

— Мы вернемся, — продолжал Хорнблауэр. — Вспоминайте нас у себя в домах. Думайте о нас. Мы вернемся и вновь призовем к оружию, и тогда мы все сообща сбросим тирана. Помните об этом. А теперь, в последний раз: Vive le Roi!

Остальные подхватили. Голоса их звучали слабо, но Хорнблауэр добился, чего хотел: он бросил семя будущего мятежа. Когда Клаузен уведет свою дивизию, Ниверне можно будет поднять вновь, если найдутся вожаки и если они с графом сумеют сюда вернуться. Крохотная, жалкая надежда — однако она лучше, чем ничего.

— Клянусь Богом! — проговорил Фермиак. — Я остаюсь с вами.

— И я! — подхватил другой голос.

Сейчас Хорнблауэр мог воззвать к чувствам этих людей, и они, вероятно, пошли бы за ним. Искушение было велико, но он трезво взвесил все за и против. Такого истерического порыва надолго не хватит; многие просто не в состоянии идти. Нет, так не годится: к рассвету у него останется не больше шести человек, а время будет потеряно безвозвратно.

— Спасибо, — ответил Хорнблауэр. — Я этого не забуду, Фермиак, друг мой. Однако нам надо скакать верхом, и скакать быстро. Вчетвером с шестью лошадьми будет надежней всего. Так что возвращайся к жене, Фермиак, и постарайся не бить ее по субботам.

Удивительно, но глупая шутка вызвала смех. Это позволило расстаться без надрыва, как Хорнблауэр и хотел, с мыслью о будущем. Однако он знал, что никакого будущего у них нет, чувствовал это нутром, сердцем, печенкой — даже когда отдавал приказ развьючить лошадей, даже когда в жестком споре убеждал Брауна, что Аннету ради ее спасения надо оставить здесь. Он погибнет; Браун, вероятно, тоже. И Мари, милая Мари… Чувства — горечь и страх, сожаление и злоба на свои просчеты, неуверенность и отчаяние — накатывали волнами, и только любовь к Мари высилась нерушимо, так что ее имя постоянно присутствовало в его мыслях, ее образ постоянно стоял у него перед глазами. Милая, нежная, возлюбленная Мари.

Она вела одну запасную лошадь, Браун — вторую. Усталые животные, спотыкаясь на мокрых камнях, выбрались на дорогу, идущую вдоль реки, и понуро побрели сквозь темноту. Хорнблауэра мутило, голова шла кругом, так что приходилось держаться за луку. На мгновение он закрыл глаза, и тут же его повлекло вниз, вниз, словно лодку на речном пороге четыре года назад. Он качнулся в седле и резко выпрямился, цепляясь за луку, как утопающий. Но, даже проваливаясь в небытие, он знал, что там, в глубине, его ждет Мари.

Хорнблауэр отогнал морок. Надо составлять планы, думать, как выбраться. Он мысленно нарисовал карту и отметил на ней, где в последний раз находились войска Клаузена. Они составили полукруглый кордон, диаметром которого была река, а центром — место, где ехал сейчас отряд. То самое место, куда Хорнблауэр завел своих людей в надежде на брод. Полубатальон 14-го легкого пехотного полка, судя по всему, двигался за беглецами по прямой, в то время как остальные колонны брали их в окружение. С наступлением ночи он должен был остановиться милях в шести-семи отсюда, если только офицер не отдал приказ продолжать марш в темноте — что, кстати, вполне вероятно. Попытаться прорвать кордон или ехать вдоль реки, в надежде раздобыть лодку?

Лошадь под графом упала, та, на которой сидел Хорнблауэр, шарахнулась в сторону, чтобы на нее не наступить, и он едва не вылетел из седла.

— Вы не расшиблись, сударь? — раздался из темноты голос Брауна; тот, видимо, сразу спрыгнул на землю.

— Я — нет, — тихо отозвался граф, — а вот лошадь, боюсь, да.

Звякнула узда — граф и Браун в темноте ощупывали лошадь.

— Да. Она вывихнула лопатку, — сказал Браун. — Я сниму с нее седло и надену на другую.

— Вы точно не расшиблись, отец? — спросила Мари. Хорнблауэр впервые слышал, чтобы она так обращалась к графу.

— Ничуть, дорогая, — отвечал граф тем же тоном, каким говорил в гостиной.

— Если отпустить лошадь, они ее обнаружат, милорд, — сказал Браун.

«Они», разумеется, означало правительственные войска.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

— Я отведу ее в сторону и пристрелю, милорд.

— Ты не сможешь отойти далеко, — вмешался граф.

— Хватит и двух ярдов, — ответил Браун, — если вы любезно подержите этих двух лошадей, сударь.

Они сидели и ждали, покуда Браун уговаривал несчастное животное отковылять на несколько шагов от дороги. Сквозь тихий шум дождя долетел звук осечки, а чуть позже — Брауну пришлось сменить порох на полке — щелчок выстрела.

— Спасибо, сударь, — произнес Браун в темноте, видимо забирая у графа лошадь, затем добавил: — Если позволите, мадам, я поведу вашу запасную лошадь.

За это время Хорнблауэр принял решение.

— Проедем еще немного вдоль реки, — сказал он. — Потом сделаем привал, а как рассветет, попробуем переправиться на ту сторону.

В ту ночь все спали мало — час-полтора в общей сложности, — задремывая ненадолго и тут же просыпаясь. Одежда вымокла насквозь. Они нашли на берегу заросший травой пятачок, но даже здесь камни были сразу под тонким слоем почвы. И все же усталость была так велика, что беглецы по временам проваливались в сон, несмотря на холод и боль во всем теле. Хорнблауэр с Мари лежали в обнимку, подстелив под себя один мокрый плащ и накрывшись другим. Наверное, они бы легли вместе для тепла, даже если бы их ничего не связывало. В некотором смысле так оно и было. Любовь и нежность в душе Хорнблауэра не имели никакого отношения к тому, что чувствовало его измученное тело, в котором даже близость Мари не могла пробудить желание. Однако Мари обнимала его в темноте; она была моложе, не так устала, а может — любила сильнее. В те блаженные полчаса перед самым рассветом, когда дождь закончился и Хорнблауэр спокойно уснул на ее плече, он полностью принадлежал ей. Позади была война, впереди — смерть, но сейчас их ничто не разделяло. Быть может, это были счастливейшие полчаса, что он ей подарил.

Он проснулся с первым светом. Над землей висел плотный туман, в котором смутно различалось что-то темное. Вглядевшись, Хорнблауэр понял, что это граф, — тот сидел, завернувшись в плащ. Рядом тихо посапывал Браун, — очевидно, они тоже провели ночь под одним плащом. Секунду-другую Хорнблауэр соображал, где они и что происходит, прежде чем грохот реки окончательно вернул его к яви. Он сел, и Мари рядом с ним проснулась. Стоило подняться, и боль в стертых ногах вернулась с новой силой; все суставы нестерпимо ломило. Каждый шаг был изощренной средневековой пыткой, и все же Хорнблауэр молчал.

Лошади, судя по виду, отдохнули не лучше седоков и брели вперед полумертвые. Туман быстро таял. День обещал быть таким, как обычно летом в этих краях — солнечным и ветреным. Река по-прежнему ревела и грохотала; сквозь редеющий туман проступала широкая серая полоса, испещренная белой пеной. Чуть правее тянулась большая дорога в Бриар и Париж; они ехали по проселку вдоль самой Луары. Глядя на нее, Хорнблауэр быстро прикидывал, как можно переправиться. Насколько он знал, бóльшую часть серого простора составляли мелководья. Фарватер располагался иногда ближе к правому берегу, иногда к левому, иногда посередине — как хорошо это помнилось ему по тем дням, когда они сплавлялись к Нанту на лодке! Если пересечь фарватер и переправить лошадей вплавь, то мели их уже не остановят. Вчерашний брод проходил по низкой воде за счет идущего через фарватер уступа; раз не получилось там, надо придумать что-нибудь еще. Достаточно и маленькой лодочки из тех, что держат прибрежные крестьяне. Брод был бы лучше, поскольку враги не знали бы, что беглецы уже на другой стороне, но выбирать не приходилось. За рекой они смогут украсть свежих лошадей и оторваться от преследователей. При слове «украсть» граф негромко фыркнул, но вслух не возразил.

Солнце пробило туман и теперь светило почти горизонтально из-за холмов справа; над водой все еще клубилась дымка. День точно обещал быть жарким. И тут они увидели то, что искали: сельский дом со службами почти у самой реки, темный и четкий на фоне искристого тумана. Всадники тут же свернули в ложбинку за ивами и спешились.

— Прикажете мне пойти первым, милорд? — спросил Браун.

Возможно, для него это было способом сохранить здравый рассудок — говорить и держаться все в той же манере образцового слуги.

— Да, иди, — ответил Хорнблауэр.

Он переместился к краю лощины, откуда мог видеть, как Браун осторожно пробирается к дому. Если поблизости есть войска, то они расквартированы здесь. Однако в таком случае солдаты уже ходили бы между сараями, а ни одного человека в мундире видно не было. Пока Хорнблауэр смотрел, из дома вышла девушка, потом старик. И тут он задохнулся от радости и надежды: на каменистом берегу у самой воды лежала лодка. Девушка направилась к винограднику, расположенному чуть выше строений, и Браун, укрывшийся в канаве, видимо, тихонько ее окликнул. Они заговорили, потом Браун встал и пошел к дому. Через минуту он показался снова и замахал, давая им знак подъехать. Они забрались в седла (Мари вела лошадь Брауна, Хорнблауэр — запасную) и двинулись к дому. Браун ждал с пистолетом за поясом, старик завороженно смотрел, как всадники спешиваются. Хорнблауэр — грязный, оборванный, небритый — подумал, что зрелище и впрямь необычное. Мари походила на уличную девчонку.

— Лягушатники были здесь вчера, милорд, — доложил Браун. — Кавалерия — думаю, те самые гусары, которым мы задали жару на прошлой неделе. Вчера утром они ушли.

— Отлично, — сказал Хорнблауэр. — Спускаем лодку.

— Лодку! — воскликнул старик, тараща на них глаза. — Лодку!

— Что такое? — резко спросил Хорнблауэр, мучительно гадая, какую новую подлость приготовила им судьба.

— Гляньте на нее! — сказал старик.

Они подошли к лодке. Кто-то нанес ей топором четыре мощных удара; дно было пробито в четырех местах.

— Это все они, гусары. «Изрубите лодку!» — приказал офицер, и они изрубили. — Старик явно упивался мрачными подробностями.

Гусары, разумеется, не хуже Хорнблауэра знали, что единственная надежда для беглецов — перебраться на другой берег, и сделали все, чтобы лишить их этой возможности. Вот почему вчерашний брод, окажись он проходим, стал бы для них спасением.

Удар был сокрушительным. Хорнблауэр глянул на бурно несущуюся реку, на поля и виноградники в теплом свете раннего утра. Мари и граф ждали его решения.

— Мы все равно можем спустить лодку на воду, — сказал он. — Весла есть. Привяжем два пустых бочонка под банками, — раз здесь делают вино, должны быть бочонки. Немного подлатаем пробоины, и бочонки удержат ее на плаву. Браун, начинаем.

— Есть, сэр. Инструменты вон в том сарае.

Работы предстояло на несколько часов, и следовало застраховаться от неожиданностей.

— Мари, — позвал Хорнблауэр.

— Да, Орацио?

— Поезжайте на тот край виноградника. Будете следить за дорогой. Помните, что и вас, и лошадь не должно быть видно.

— Да, Орацио.

«Да, Орацио» — и ничего больше. Лишь мгновение спустя Хорнблауэр осознал: любая другая на месте Мари словами или тоном показала бы, что последняя фраза была излишней. Однако Мари просто села на лошадь и поехала, куда велено. Хорнблауэр глянул на графа, желая сказать, чтобы тот отдохнул — лицо у старого аристократа было того же серого цвета, что густая щетина на щеках, — но сдержался. Графа необходимо подбодрить, а значит, незачем лишний раз грубо напоминать, что он из них самый старый и слабый.

— Нам скоро понадобится ваша помощь, сударь, — сказал он. — Можно ли позвать вас, когда вы будете нужны?

— Да, конечно, — ответил граф.

Вернулся Браун с бочарными досками, молотком, гвоздями и несколькими мотками веревки.

— Отлично! — сказал Хорнблауэр.

Они лихорадочно принялись за работу. В двух местах гусары разрубили и каркас, и обшивку. Залатать дыры не составляло особого труда, а вот с каркасом дело было куда труднее. Чтобы преодолеть быстрое течение, придется сильно грести, и лодка может не выдержать нагрузки. Проще всего укрепить ее, усилив обшивку одним-двумя диагональными слоями дополнительных досок.

— Когда перевернем ее, увидим, что получилось, — сказал Хорнблауэр.

Они застучали молотками, вбивая гвозди и сплющивая головки. Хорнблауэр мысленно представлял сильные удары весел, которыми они поведут лодку поперек стремительного течения. И продольная, и поперечная нагрузка будет огромной. Они работали без остановки. Старик стоял рядом, приговаривая, что скоро появятся гусары. Они постоянно объезжают берег, сообщил он с тем удовольствием, с каким люди этого типа предрекают наихудший исход событий.

Он только-только пошел по второму кругу своих предостережений, как топот копыт заставил Хорнблауэра и Брауна поднять голову от работы. Мари скакала от виноградника, подгоняя полуживую лошадь.

— Гусары, — коротко сказала Мари. — Едут по главной дороге с юга. Человек двадцать.

С трудом верилось, что судьба может быть настолько несправедливой. Еще час — и они спустили бы лодку на воду.

— Они сюда заглянут, — радостно объявил старик. — Всегда заглядывают.

И вновь решение надо было принимать немедленно.

— Надо отъехать и спрятаться, — сказал Хорнблауэр. — Больше ничего не остается.

— А лодка, сэр? Они увидят, что мы ее чинили, — заметил Браун.

— Они в миле отсюда, — добавила Мари. — Будут здесь через пять минут.

— Уходим, — сказал Хорнблауэр. — Пожалуйста, садитесь на лошадь, граф.

— Если гусары увидят лодку, скажи им, что сам начал ее чинить, — велел Браун старику, придвигая свое заросшее лицо совсем близко к его морщинистому.

— Идем, Браун, — приказал Хорнблауэр.

Они отъехали к ложбинке, где укрывались вначале, привязали лошадей к ивам и подошли к камням, из-за которых открывался вид на дом. Не успели занять позицию, как Мари указала на подъезжающих гусар. Это был небольшой патруль — шесть рядовых и сержант. Сперва над гребнем холма показались кивера с султанами, затем — серые мундиры. Гусары проехали по дороге вдоль виноградника к дому. Старик ждал их у входа во двор. Они придержали коней, и сержант что-то спросил. Хорнблауэр с замиранием сердца смотрел, как старик отвечает. Тут сержант нагнулся в седле, схватил старика за грудки и тряхнул. Последняя надежда исчезла. Одно напоминание об угрозах Клаузена — и старик заговорит; он и упирался-то лишь для очистки совести. Сержант тряхнул его еще раз; один рядовой неторопливо подъехал к реке, осмотрел лодку и вернулся с известием, что ее недавно чинили. Старик начал говорить. Гусарские лошади, заразившись волнением седоков, приплясывали на месте. Офицер махнул рукой, и один из рядовых поскакал вверх по склону — надо думать, за остальным эскадроном. Старик указал в сторону лощины; гусары повернули коней и на рысях поскакали в сторону беглецов. Все было кончено.

Хорнблауэр глянул на своих спутников, те — на него. В эти короткие минуты мозг работал стремительно. Вскакивать на лошадей и скакать прочь было бесполезно: гусары на свежих конях догнали бы их в считаные минуты. Граф достал пистолет и проверил затравку.

— Я оставила ружье у брода, — сдавленно проговорила Мари, однако у нее в руке был пистолет.

Браун спокойно смотрел по сторонам, оценивая тактическую ситуацию.

Значит, они будут биться до последнего. Чувство неотвратимости, преследовавшее Хорнблауэра с разговора между ним и герцогиней Ангулемской, нахлынуло с новой силой. Это и впрямь конец. Умереть средь камней сейчас или перед расстрельным взводом завтра. И та и другая смерть не слишком достойная, но, может быть, первая — лучше. И все же ему не казалось правильным умирать сейчас. Целое мгновение он не мог принять свою участь с тем же спокойствием, какое видел на лицах спутников; ему было по-настоящему страшно. И тут страх исчез так же, как и пришел: Хорнблауэр был готов драться, разыгрывать безнадежную партию до последней карты.

Первый из скачущих гусар был уже в нескольких ярдах от лощины. Браун навел пистолет и выстрелил.

— Промах! — с досадой проговорил Браун.

Гусар поворотил коня и отъехал на безопасное расстояние. Остальные при звуке выстрела принялись окружать лощину. Им сразу стало ясно, что беглецы в ловушке и можно не спешить. Гусары сидели на лошадях и ждали.

Подкрепление прибыло меньше чем через полчаса: еще два отряда под предводительством офицера — султан из перьев и расшитый золотыми шнурами доломан явственно говорили о традиционном гусарском щегольстве. Трубач рядом с ним был обмундирован почти так же блестяще. Сержант показал офицеру, где укрылись беглецы, и тот принялся отдавать приказы. Для массированной кавалерийской атаки местность здесь была слишком неровная; новоприбывшие с дисциплинированной быстротой спешились, отвели лошадей за деревья и приготовились с карабинами в руках рассыпанной цепью двинуться на лощину с двух сторон. К пешим кавалеристам в сапогах и при шпорах, с короткими карабинами, в девяти случаях из десяти бьющими мимо цели, и без нужной выучки, Хорнблауэр в обычных обстоятельствах отнесся бы с презрением, однако пятьдесят гусар против трех мужчин и одной женщины, вооруженных пистолетами, — это верная смерть.

— А теперь каждая пуля должна попасть в цель, — сказал он. Это были его первые слова за долгое время.

Браун и граф лежали между камнями; Мари переползла на другое место, чтобы стрелять по отряду, наступающему с фланга. За сотню ярдов от лощины гусары начали перебегать от одного камня или куста к другому, видимо ожидая огня. Один или двое выстрелили из карабинов, но Хорнблауэр даже не слышал, как пролетели пули. Он легко мог вообразить, как сержант честит рядовых, напрасно истративших патроны. С такого расстояния уже можно было стрелять из его нарезных пистолетов — подарка Барбары. Хорнблауэр лежал, уперев правый локоть в камень. Он медленно и тщательно прицелился в самую легкую цель — гусара, который двигался по открытому месту, — нажал на спуск и сквозь дым увидел, как гусар упал и через мгновение сел, придерживая раненую руку. В азарте боя Хорнблауэр выстрелил из второго ствола; гусар распластался на земле, безжизненный и неподвижный. Хорнблауэр горько обругал себя, что истратил выстрел на раненого, который и без того вышел из схватки. По кольцу атакующих прокатился яростный крик. Хорнблауэр, сдерживая лихорадочное возбуждение, перезарядил пистолет: высыпал порох в стволы, завернул пули, забил их шомполом и аккуратно вложил капсюли. Атакующие, несмотря на боевые возгласы, двигались теперь еще осторожнее: никому не хотелось стать следующей жертвой. Сержант пытался увлечь их вперед. Хорнблауэр снова прицелился и выстрелил — сержант упал. Так-то лучше. Была жестокая радость в том, чтобы убивать, когда тебя скоро убьют. По всему кольцу стреляли карабины. Пули свистели над головой.

Тут громко запела труба. Через секунду звук повторился. В редеющем пороховом дыму Хорнблауэр увидел, что офицер шагом подъезжает к лощине, размахивая белым платком. Рядом ехал трубач. Переговоры по всем правилам воинского этикета.

— Застрелить его, сэр? — спросил Браун.

— Нет, — ответил Хорнблауэр. Приятно было бы забрать офицера в ад вместе с собой, но это даст Бонапарту лишний повод облить грязью его имя и скомпрометирует роялистское движение в целом. Хорнблауэр встал на одно колено за камнем и крикнул: — Не приближайтесь!

Офицер натянул поводья.

— Почему вы не сдаетесь? — крикнул он. — Дальнейшее сопротивление ничего вам не даст!

— Каковы ваши условия?

Офицер передернул было плечами, но вовремя сдержался.

— Честный суд. И вы можете воззвать к милости императора.

Даже будь ирония намеренной, она не прозвучала бы большей издевкой.

— К чертям ваши условия! — заорал Хорнблауэр. — И к чертям Десятый гусарский! Прочь, или я выстрелю!

Он поднял пистолет, и офицер, поворотив коня, рысью поскакал прочь. Чего ради было унижать человека за полчаса до собственной смерти? Откуда такая личная ненависть к офицеру, который всего лишь выполнял свой долг, пытался сберечь солдат? Хорнблауэр продолжал анализировать свои мотивы даже сейчас, когда, бросившись на живот, выбирал позицию для стрельбы. Он успел почувствовать стыд и омерзение к себе, прежде чем пуля, просвистевшая прямо над головой, прогнала все мысли, кроме самых насущных. Если гусары вскочат и бросятся в атаку, они потеряют человек пять, но все закончится быстро. Справа щелкнул пистолет Мари. Хорнблауэр глянул в ее сторону.

И тут это произошло. Хорнблауэр слышал, как ударила пуля, видел, как Мари отбросило назад и перекатило на спину. На ее лице проступило удивленное выражение, которое тут же сменилось гримасой боли. Хорнблауэр сам не понял, как оказался подле нее на коленях. Пуля попала в бедро. Он задрал подол короткого платья для верховой езды; одна штанина темных бриджей уже пропиталась кровью. Пока Хорнблауэр смотрел, собираясь с духом, кровь выступила еще дважды, толчками. Алая кровь. Пуля разорвала бедренную артерию. Наложить жгут… пережать… — он лихорадочно вспоминал, что делают в таких случаях. Хорнблауэр запустил руку ей в пах — бесполезно, мешала плотная ткань бриджей. Нельзя было терять ни мгновения. Он вытащил складной нож, чтобы разрезать штанину, и тут сокрушительный удар в плечо бросил его на землю. Хорнблауэр не слышал, как гусары побежали в атаку, как отстреливались Браун и граф. Пока приклад карабина не обрушился на плечо, он не знал, что происходит. Даже сейчас он по-прежнему пытался встать на колени с единственной мыслью — пережать артерию. В сознание смутно проникали слова офицера, который кричал солдату не повторять удар, но они ничего не значили. Хорнблауэр раскрыл нож, однако тело Мари под его рукой уже обмякло, рот был раскрыт, и она смотрела в небо, как смотрят только мертвые. Он стоял над ней на коленях, с ножом в руке, полностью оглушенный. Нож выпал на землю.

Рядом — тоже на коленях — стоял кто-то еще. Он тоже смотрел на Мари.

— Умерла, — произнес незнакомый голос. — Как жаль…

Офицер поднялся, Хорнблауэр остался на коленях.

— Вставай, ты, — раздался другой голос, погрубее, и Хорнблауэра тряхнули за плечо. Он поднялся, по-прежнему ничего не соображая, и огляделся. Граф стоял между двумя гусарами, Браун сидел на земле, держась руками за голову, и медленно приходил в себя после удара, — видимо, он на время потерял сознание. Солдат держал его под дулом взведенного карабина.

— Суд пощадил бы мадам, — сказал офицер. Казалось, он говорит за мили отсюда.

Горечь упрека прогнала туман, застилавший мысли Хорнблауэра. Он рванулся, и тут же двое схватили его за руки. Боль в плече, куда его ударили прикладом, отозвалась по всему туловищу. Мгновение все молчали.

— Я доставлю этих людей в штаб, — объявил офицер. — Сержант, отнесите тела в дом. Распоряжения пришлю позже.

Граф тонко, по-детски застонал.

— Есть, сэр, — ответил сержант.

— Приведите коней, — скомандовал офицер. — Этот человек сможет сесть в седло? Да.

Браун ошалело озирался. Одна половина лица у него вспухла и побагровела. Мари лежала, невидяще глядя в небо. Все было как во сне.

— Вперед, — сказал кто-то, и Хорнблауэра потащили под локти. Колени у него были как ватные, стертые ноги отказывались двигаться, он бы упал, но его поддержали с двух сторон и поволокли дальше.

— Смелей, трус, — бросил один из конвоиров.

Никто еще так его не называл — только он сам. Хорнблауэр попытался вырваться, но его только схватили крепче, и по плечу прокатилась новая волна боли. Третий солдат уперся ему в спину, и Хорнблауэра без всяких церемоний вытащили из лощины. Сотня лошадей взволнованно била копытами. Его усадили на коня и разделили поводья: гусар слева взял одну половину повода, гусар справа — другую. То, что он сидит в седле, но не держит уздечку, еще усиливало ощущение беспомощности. Лошадь под ним беспокойно переступала. Брауна с графом тоже усадили в седла, и кавалькада тронулась к дороге. Здесь они перешли на рысь, и Хорнблауэр ухватился за луку. Его мотало из стороны в сторону. Один раз он чуть не свалился, но солдат справа его поддержал.

— Если упадешь в такой колонне, — добродушно заметил гусар, — то всем твоим печалям конец.

Его печалям! Мари лежит там мертвая, и он, можно сказать, убил ее собственными руками. Она умерла… умерла. Безумием было начинать мятеж, еще большим безумием — не отослать Мари с герцогиней. Зачем он позволил ей к ним присоединиться? А человек более сообразительный, более ловкий успел бы пережать артерию. Хэнки, врач на «Лидии», говорил как-то (почти причмокивая губами), что с перебитой бедренной артерией живут самое большее тридцать секунд. Не важно. Он дал Мари умереть. У него было тридцать секунд, и он ничего не сделал. Полный крах — на войне, в любви, с Барбарой… Боже, отчего он вспомнил о Барбаре?

От умопомешательства его спасла боль в плече. Мучения, причиняемые тряской рысью, не замечать дальше было невозможно. Хорнблауэр просунул болтающуюся руку между пуговицами сюртука, так что получилась импровизированная повязка. Стало немного легче. Еще легче стало, когда офицер во главе колонны скомандовал перейти на шаг. Изнеможение тоже брало свое: в голове все так же проносились мысли, однако они утратили определенность — скорее, то были образы, кошмарные, но расплывчатые. Кавалькада вновь перешла на рысь, и боль в плече вернула его из лихорадочного полузабытья. Шагом, рысью, шагом, рысью — гусары торопились вперед, увлекая пленников к их участи.

Штаб Клаузена располагался в замке, охраняемом полубатальоном пехотинцев. Пленники вместе с конвоирами въехали во двор. Здесь все спешились. Графа было почти не узнать за густой щетиной; у Брауна, такого же заросшего, на пол-лица расплылся багровый синяк. Они только обменялись взглядами и не успели сказать ни слова, когда к ним вышел щеголеватый адъютант.

— Генерал вас ждет, — объявил он.

— Вперед, — приказал гусарский офицер.

Два солдата взяли Хорнблауэра под локти, чтобы вести в дом, и вновь его ноги не пошли. Мышцы отказывались сокращаться, волдыри не давали на них ступить. Он попытался сделать шаг, но колени подогнулись. Гусары подняли его, он попытался снова — бесполезно. Ноги заплетались, как у изможденной лошади, и по той же самой причине.

— Живей! — прикрикнул адъютант.

Гусары потащили Хорнблауэра, волочащего ноги, по широкой мраморной лестнице, через вестибюль, в обшитое деревом помещение, где за столом сидел генерал Клаузен — дородный краснощекий эльзасец с голубыми глазами навыкате и щеткой рыжих усов. Голубые глаза вытаращились еще сильнее при виде трех несчастных, которых привели гусары. Генерал, не в силах скрыть изумление, переводил взгляд с одного на другого. Щеголеватый адъютант, который опустился на соседний с ним стул и придвинул к себе бумагу и перья, старательно проявлял сдержанность.

— Кто вы? — спросил генерал.

Через мгновение граф заговорил первым.

— Луи Антуан Эктор Савиньен де Ладон, граф де Грасай, — произнес он, чуть задрав подбородок.

Круглые голубые глаза устремились на Брауна.

— А вы?

— Моя фамилия Браун.

— Слуга одного из главарей, ясно. А вы?

— Горацио, лорд Хорнблауэр. — Горло у Хорнблауэра пересохло, голос хрипел.

— Лорд Орнблор. Граф де Грасай, — повторил генерал, поочередно их оглядывая.

Он ничего не сказал, но этот взгляд сам по себе был достаточно красноречив. Глава древнейшего французского рода и самый прославленный капитан британского флота — два измученных оборванца.

— Трибунал соберется сегодня вечером, — продолжал он. — У вас есть день на то, чтобы приготовить свою защиту.

Он не добавил: «Если вам есть что сказать».

Хорнблауэру пришла в голову мысль, и он заставил себя заговорить:

— Этот человек — Браун. Он военнопленный, мсье.

Изогнутые светлые брови выгнулись еще больше.

— Он — моряк флота его британского величества и выполнял свой долг по моему приказу как старшего по званию, а следовательно, не подлежит трибуналу.

— Он сражался на стороне бунтовщиков.

— В данном случае это несущественно, мсье. Он — служащий вооруженных сил британской короны в звании… э…

Даже ради спасения своей жизни Хорнблауэр не вспомнил бы, как по-французски «старшина», поэтому за неимением лучшего употребил английское слово.

Голубые глаза Клаузена сузились.

— Тот же довод вы будете выдвигать в свою защиту на трибунале. Вам он не поможет.

— Я не думал о своей защите. — Это было сказано так чистосердечно, что прозвучало убедительно. — Я думал только о Брауне. Вам не в чем его обвинить. Вы сами солдат и должны понять.

За мыслями о том, как выгородить Брауна, он забыл про усталость, забыл, что ему грозит смерть. Искренняя забота о подчиненном со стороны человека, которому так мало осталось жить, тронула генерала. В голубых глазах блеснуло что-то вроде восхищения, но Хорнблауэр, при всей своей обычной проницательности, этого не заметил. Для него вступиться за Брауна было настолько естественно, что он не видел никаких поводов восхищаться.

— Я рассмотрю этот вопрос, — сказал Клаузен и добавил, обращаясь к эскорту: — Уведите пленных.

Щеголеватый адъютант что-то быстро зашептал ему на ухо, и генерал с эльзасской суховатой важностью кивнул.

— Примите те меры, какие сочтете нужными, — сказал он. — Ответственность возлагаю на вас.

Адъютант встал и вслед за солдатами, которые вели Хорнблауэра, вышел в коридор. Здесь он сразу принялся отдавать приказы.

— Этого, — он указал на Брауна, — в кордегардию. Этого, — указывая на графа, — в комнату. Сержант, вы будете его стеречь. Лейтенант, за арестанта Орнблора отвечаете вы лично. Возьмите двух рядовых и ни на секунду не спускайте с него глаз. Ни на секунду. Под замком есть подземелье. Отведите его туда и оставайтесь с ним. Я буду иногда заходить и проверять. Четыре года назад он бежал от жандармов и уже заочно приговорен к смерти. Он хитер и готов на все.

— Есть, сэр, — отвечал лейтенант.

Каменная лестница вела в подземелье — пережиток времен, когда владетель поместья самолично вершил суд над своими вассалами. Лейтенант отодвинул тяжелый железный засов. Все свидетельствовало, что люди давно здесь не бывали. Подземелье оказалось не сырым; напротив, в воздухе висела сухая пыль. Через высокое зарешеченное окошко падал узкий сноп света. Лейтенант оглядел голые стены: всю мебель составляли две тяжелые цепи, прикрепленные к полу большим кольцом.

— Принеси стулья, — сказал он одному из своих людей, потом глянул на арестанта. — И какой-нибудь матрас или хотя бы мешок с соломой.

В подземелье было зябко, но у Хорнблауэра на лбу выступил пот. Ноги подгибались, перед глазами плыло. Едва тюфяк принесли, он рухнул на солому. Все было на время позабыто, даже тоска о Мари. Не осталось места для горя, для страха перед будущим. Он лежал ничком в полузабытьи, между сном и бодрствованием: жжение в ногах, гул в ушах, боль в плече, уныние в сердце — все отступило.

Когда грохот засова возвестил о приходе адъютанта, Хорнблауэр немного пришел в себя. Он по-прежнему лежал ничком, но испытывал почти радость оттого, что не надо двигаться или думать.

— Говорил ли арестованный? — донесся до него голос адъютанта.

— Ни слова, — ответил лейтенант.

— Бездна отчаяния, — нравоучительным тоном произнес адъютант.

Слова эти разозлили Хорнблауэра, а еще больше разозлило, что его застали в таком недостойном виде. Он повернулся, сел и неприязненно глянул на адъютанта.

— У вас есть какие-нибудь пожелания? — спросил тот. — Быть может, вы хотите написать письмо?

Он не хотел писать письмо, на которое тюремщики набросятся как коршуны. Однако надо было срочно что-нибудь потребовать, развеять впечатление, будто он сломлен. И тут же Хорнблауэр понял, чего хочет, причем хочет отчаянно.

— Вымыться. — Он провел рукой по заросшему лицу. — И побриться. Чистую одежду.

— Вымыться? — с легким удивлением повторил адъютант. И тут же на его лице проступило подозрение. — Я не могу дать бритву. Вы попытаетесь уйти от расстрела.

— Прикажите своему человеку меня побрить, — сказал Хорнблауэр и, подыскивая, как бы задеть адъютанта за живое, добавил: — Можете на это время связать мне руки. Но сперва ведро воды, мыло и полотенце. И хотя бы чистую рубашку.

— Хорошо, — сдался адъютант.

На Хорнблауэра накатила странная эйфория, и она его спасла. Он без всякого стеснения разделся под взглядами четырех тюремщиков, смыл с себя грязь и, превозмогая боль в плече, насухо вытерся полотенцем, зная, что их жадный интерес вызывает не столько легендарный и непонятный англичанин, сколько человек, обреченный на смерть. Этот худой мужчина, трущий себя мылом, раньше их пройдет сквозь врата, которые ожидают всех; его бледное тело скоро прошьют ружейные пули. Он телепатически ощущал острое любопытство зрителей и с гордым презрением позволял им наглядеться вволю. Пока он одевался, они все так же следили за каждым его движением.

Вошел солдат с помазками и бритвами.

— Полковой цирюльник, — сказал адъютант. — Он вас побреет.

О том, чтобы связать Хорнблауэру руки, больше не упоминали. Пока бритва скребла ему горло, он думал о том, чтобы резко ее выхватить. Его яремная вена, его сонная артерия так близко — один раз чиркнуть себя по шее, и все будет кончено, а что особенно приятно — адъютант останется в дураках. Целое мгновение соблазн был неимоверно велик: Хорнблауэр живо представлял, как его тело валится со стула, кровь хлещет из горла, тюремщики в ужасе. Почти минуту он упивался этой картиной. Однако самоубийство не вызовет такого возмущения, как убийство юридическое. Надо исполнить последний долг перед страной, позволить Бонапарту его убить. И Барбара — он бы не хотел, чтобы она думала о нем как о самоубийце.

Эту новую цепочку мыслей вовремя прервал цирюльник, поднеся ему зеркало. На Хорнблауэра смотрело его прежнее, знакомое лицо, черное от загара. Может быть, складки у губ стали чуть-чуть заметнее, глаза — немного печальнее, а безобразная залысина, как ни гадко признать, еще увеличилась. Хорнблауэр одобрительно кивнул цирюльнику и, как только тот убрал полотенце, встал, заставляя себя стоять прямо, несмотря на волдыри. Он вызывающим взглядом обвел тюремщиков, и те потупились. Адъютант вытащил часы — вероятно, просто чтобы скрыть неловкость.

— Трибунал соберется через час, — сказал он. — Желаете поесть?

— Конечно, — ответил Хорнблауэр.

Ему принесли хлеба, вина, сыра, омлет. Разумеется, и речи не было о том, что кто-нибудь разделит с ним трапезу: они сидели и провожали взглядом каждый кусок, который он нес в рот. Последний раз он ел очень давно и после мытья почувствовал зверский голод. Пусть себе пялятся. Ему хочется есть и пить. Вино было превосходное, и Хорнблауэр пил с жадностью.

— На прошлой неделе император одержал две крупные победы, — внезапно произнес адъютант.

Хорнблауэр, вытиравший рот салфеткой, замер.

— С вашим Веллингтоном наконец-то покончено, — продолжал адъютант. — Маршал Ней разбил его наголову в месте под названием Катр-Бра, к югу от Брюсселя. В тот же день его величество разгромил Блюхера и пруссаков у Линьи — согласно карте, на поле древних сражений при Флерюсе[58]. Это две победы столь же решающие, как Иена и Ауэрштедт.

Хорнблауэр заставил себя с видом полной невозмутимости вытереть рот, затем налил второй бокал вина. Он чувствовал, что адъютант, раздосадованный внешним безразличием пленника, пытается этим разговором задеть его побольнее. Надо было придумать ответный выпад.

— Откуда у вас эти известия? — светски полюбопытствовал он.

— Нам доставили официальный бюллетень от третьего дня. Император шел маршем на Брюссель.

— Мои поздравления, мсье. Ради вас я надеюсь, что известия верны. Однако разве у вас в армии не говорят: «Лжет как бюллетень»?

— Бюллетень из штаба его императорского величества, — оскорбленно проговорил адъютант.

— Тогда, разумеется, мой вопрос снят. Будем надеяться, что Ней верно изложил императору события, поскольку его победа над Веллингтоном и впрямь стала бы исторической. В Испании Веллингтон нанес ему много сокрушительных поражений — а также Массена́, Сульту, Виктору, Жюно и другим.

По лицу адъютанта было видно, как сильно он уязвлен.

— В этой победе сомневаться не приходится, — сказал он и добавил мстительно: — Париж в один и тот же день узнает о вступлении его величества в Брюссель и о победе над разбойниками в Ниверне.

— О, — вежливо проговорил Хорнблауэр, поднимая брови, — у вас в Ниверне есть разбойники? Весьма сочувствую, но я за время путешествий в этих краях не встретил ни одного.

Лицо адъютанта вытянулось еще больше. Хорнблауэр прихлебывал вино, очень довольный собой. В нынешнем приподнятом настроении его совершенно не пугала скорая смерть. Адъютант встал и, звеня шпорами, вышел из камеры. Хорнблауэр отодвинул стул и вытянул ноги с видом полного блаженства — ему даже не пришлось особенно притворяться. Они довольно долго сидели в молчании, он и трое тюремщиков, прежде чем засов заскрежетал снова.

— Трибунал ждет, — объявил адъютант.

Никакое ощущение довольства не могло исцелить Хорнблауэра от боли в стертых ногах. Он пытался идти с достоинством, но мог только неуклюже ковылять. Вчерашний опыт показал, что первые сто ярдов после отдыха самые тяжелые, а здесь ему предстояло пройти куда меньше ста ярдов. На первом этаже Хорнблауэр и его конвоиры столкнулись с графом, которого тоже сопровождала охрана. Обе группы остановились.

— Сын мой, сын, — сказал граф, — прости меня за все.

Хорнблауэр почему-то совсем не удивился, что граф называет его сыном. Он машинально ответил так же:

— Мне не за что вас прощать, отец. Это я прошу вашего прощения.

Что заставило его опуститься на одно колено и склонить голову? И почему старый вольтерьянец и вольнодумец протянул к нему руку?

— Да благословит тебя Бог, сын мой. Да благословит тебя Бог.

Они направились каждый в свою сторону; и когда Хорнблауэр обернулся, граф уже дошел до конца коридора. Миг — и сухощавая фигура исчезла из виду.

— Его расстреляют завтра на рассвете, — сообщил адъютант, открывая дверь в большой зал.

Клаузен сидел все за тем же столом, по обеим сторонам от него расположились по три офицера, и еще два офицера помладше, с бумагами, на противоположных концах стола. Когда Хорнблауэр подошел, офицер в одном конце стола поднялся и спросил:

— Ваше имя?

— Горацио, лорд Хорнблауэр, кавалер досточтимого ордена Бани, коммодор флота его британского величества.

Члены трибунала переглянулись; офицер за дальним концом стола — видимо, секретарь — принялся лихорадочно водить пером. Тот, кто задал вопрос — очевидно, прокурор, — повернулся к судьям:

— Арестованный признал свою личность. Насколько мне известно, он уже сделал это ранее в присутствии генерала Клаузена и капитана Флери. Его внешность также соответствует описанию. Таким образом, его личность считается доказанной.

Клаузен глянул на других судей. Те кивнули.

— В таком случае, — продолжал прокурор, — мне осталось лишь предъявить вердикт военно-полевого суда от десятого июня тысяча восемьсот одиннадцатого года, каковым упомянутый Орацио Орнблор был заочно, по причине его бегства, приговорен к смертной казни за пиратство и нарушение законов войны; вердикт утвержден четырнадцатого июня того же года его императорским и королевским величеством Наполеоном. Заверенные копии лежат перед судьями. Я прошу привести приговор в исполнение.

И вновь Клаузен взглянул на судей, и вновь те кивнули. Некоторое время генерал глядел в стол и барабанил пальцами, затем поднял голову и заставил себя посмотреть Хорнблауэру в глаза. С неожиданной ясностью тот понял, что Бонапарт слал Клаузену приказ за приказом: «Хорнблауэра схватить и расстрелять на месте». Голубые глаза явно смотрели виновато.

— Приговор военной комиссии, — медленно проговорил Клаузен, — упомянутого Орацио Орнблора расстрелять завтра на рассвете, сразу после казни бунтовщика Грасая.

— Пиратов вешают, ваше превосходительство, — вмешался прокурор.

— Приговор военной комиссии: Орнблора расстрелять, — повторил Клаузен. — Уведите арестованного. Заседание объявляю закрытым.

Итак, это произошло. Хорнблауэр, поворачиваясь к выходу, знал, что все взгляды устремлены на него. Он хотел бы выйти широким шагом, гордо подняв голову, но мог лишь торопливо ковылять, опустив плечи. Ему не дали сказать ни слова в свою защиту, и, может быть, так даже лучше. Он бы запинался и мычал, поскольку не подготовил речи. Вот и ступени в подземелье. По крайней мере, его расстреляют, а не повесят, но будут ли пули безболезненнее стягиваемой на шее веревки? В камере было совершенно темно. Хорнблауэр нашел в темноте соломенный тюфяк и сел. Это полное поражение — с такой стороны он еще дело не рассматривал. Бонапарт выиграл последний раунд борьбы, которую Хорнблауэр вел с ним последние двадцать лет. С пулями не поспоришь.

Тюремщики принесли три свечи, и в камере стало очень светло. Да, это поражение. С горьким презрением к себе Хорнблауэр вспомнил, как гордился жалкими словесными победами над адъютантом. Глупец! Граф приговорен к смерти, а Мари… о, Мари, Мари! На глазах выступили слезы, и он торопливо повернулся на тюфяке, чтобы тюремщики их не увидели. Мари любила его. Безумие — вот что ее сгубило. Его безумие — и превосходящий гений Бонапарта. Боже, если бы только прожить эти три месяца заново! Мари, Мари! Хорнблауэр чуть было не закрыл лицо руками, но вспомнил, что на него смотрят три пары глаз. Пусть никто не скажет, что он умер как трус. Ради маленького Ричарда, ради Барбары он должен держаться. Барбара будет любить Ричарда и заботиться о нем, — в этом Хорнблауэр не сомневался. Как она будет вспоминать покойного мужа? Барбара узнает — догадается, — зачем он поехал во Францию, поймет, что он ей изменил, и будет сильно страдать. Коли так, она не обязана хранить верность его памяти. Она вновь выйдет замуж. Молодая, красивая, богатая, с прекрасными связями — конечно выйдет. О боже, это было еще мучительнее — воображать Барбару в объятиях другого мужчины, смеющуюся от счастья. А ведь он изменил ей с Мари. О, Мари…

Ногти вонзились в ладони, так крепко он сжал кулаки. Оглянувшись, Хорнблауэр поймал на себе взгляды тюремщиков. Нельзя выказывать слабость. Если бы не начался ливень, если бы Луара не разлилась, он был бы свободен, Мари — жива, а мятеж продолжался бы. Лишь объединившись, злой рок и гений Бонапарта сумели его одолеть. Сражения в Бельгии… может быть, бюллетени лгут о победах Бонапарта. Может, эти победы не решающие. Может, не удержи он в Ниверне дивизию Клаузена, они стали бы решающими. Может быть… какой он глупец, что утешается подобными фантазиями! Он умрет, он разрешит ту загадку, о которой лишь изредка позволял себе думать. Завтра — уже через несколько часов — он ступит на дорогу, пройденную столькими до него.

Зажгли новые свечи — старые догорели. Неужели ночь проходит так быстро? Скоро рассветет — в июне светает рано. Он встретился взглядом с одним из тюремщиков, тот быстро отвел глаза. Хорнблауэр заставил себя улыбнуться и тут же понял, что улыбка — кривая и вымученная. Шум за дверью. Не может быть, чтобы пришли за ним! Так и есть. Загромыхала щеколда, дверь открылась, вошел адъютант. Хорнблауэр попытался встать и, к своему ужасу, понял, что ноги не слушаются. Снова попробовал встать, снова безуспешно. Придется сидеть, и его потащат, как труса. Он заставил себя задрать подбородок и посмотреть на адъютанта, стараясь, чтобы взгляд не был совсем уж стеклянным.

— Это не смерть, — сказал адъютант.

Хорнблауэр хотел заговорить, но ни звука не вырывалось из открытого рта. Адъютант изобразил чарующую улыбку.

— Новости из Бельгии, — сказал он. — Император проиграл великую битву. В месте под названием Ватерлоо. Веллингтон и Блюхер перешли границу и идут на Париж. Император уже там, и сенат требует его отречения.

Сердце Хорнблауэра билось так сильно, что он по-прежнему не мог выговорить ни слова.

— Его превосходительство генерал, — продолжал адъютант, — решил по этому поводу отменить назначенный на сегодняшнее утро расстрел.

Хорнблауэр наконец обрел дар речи.

— Я не буду настаивать, — сказал он.

Адъютант продолжал говорить что-то о реставрации его христианнейшего величества, но Хорнблауэр уже не слышал. Он думал о Ричарде. И о Барбаре.

Контр-адмирал лорд Хорнблауэр, хоть именовался громко — главнокомандующий его величества кораблями и судами в Вест-Индии, — с официальным визитом в Новый Орлеан прибыл на его величества шхуне «Краб», имевшей на вооружении всего две шестифунтовые пушки и команду в шестнадцать человек, не считая сверхштатных.

Его британского величества генеральный консул в Новом Орлеане, мистер Клаудсли Худ, не преминул по сему поводу заметить:

— Решительно не ожидал встретиться с вашей милостью на столь маленьком судне.

Он огляделся. К пирсу, возле которого пришвартовался «Краб», консул подкатил в экипаже и о своем прибытии отправил возвестить ливрейного лакея, однако приветствовали его лишь двое боцманматов с дудками (ими оркестр «Краба» и ограничивался), а на шканцах поджидали, помимо самого адмирала, только флаг-адъютант и простой лейтенант — командир шхуны.

— Вынужденные обстоятельства, — пояснил Хорнблауэр. — Однако, если вы позволите проводить вас в каюту, я предложу вам все возможное гостеприимство моего временного флагмана.

Мистер Худ (трудно было бы придумать менее подходящее имя, ибо он был непомерно тучен — целая груда одутловатой плоти) втиснулся в кресло за столом в маленькой, уютно обставленной каюте и на предложение Хорнблауэра перекусить ответил, что уже завтракал, — видимо, сочтя, что на таком суденышке не могли приготовить ничего путного. Флаг-адъютант Джерард ненавязчиво примостился в уголке с карандашом и блокнотом на коленях. Хорнблауэр вернулся к начатому разговору.

— «Феба» ударило молнией у мыса Моран, — сказал он. — Я намеревался прибыть на нем. «Клоринда» чинится в доке. «Косуля» возле Кюрасао приглядывает за голландцами — они бойко продают оружие Венесуэле.

— Мне ли не знать! — отозвался Худ.

— Вот три мои фрегата, — продолжал Хорнблауэр. — Поскольку визит был объявлен заранее, я счел за лучшее прибыть хотя бы на шхуне.

— Как пали могучие! — процитировал мистер Худ. — Ваша милость, главнокомандующий, располагает лишь тремя фрегатами и полудюжиной шлюпов и шхун.

— Четырнадцатью шлюпами и шхунами, — уточнил Хорнблауэр. — Самые подходящие суда для здешних моих целей.

— Без сомнения, милорд, — отвечал Худ. — Но я помню дни, когда в распоряжении главнокомандующего была эскадра линейных кораблей.

— Так то во время войны, сэр. — Хорнблауэр вспомнил разговор с первым лордом Адмиралтейства накануне своего вступления в должность и добавил: — Палата общин скорее сгноит королевский флот на приколе, чем увеличит подоходный налог.

— Как бы то ни было, ваша милость здесь, — продолжал Худ. — Ваша милость обменялись салютами с фортом Сент-Филип?

— Выстрел на выстрел, согласно договоренности, о которой вы извещали в своей депеше.

— Прекрасно! — воскликнул Худ.

Сказать по правде, церемония получилась довольно нелепая. Вся команда «Краба» выстроилась по уставу вдоль борта, офицеры на шканцах застыли навытяжку, но «всей команды» осталось до смешного мало: четверо матросов заряжали пушку для салюта, один стоял у сигнального фала и один — у штурвала. К тому же лило как из ведра — парадный мундир на Хорнблауэре промок и обвис.

— Ваша милость воспользовались услугами парового буксира?

— О да, клянусь Богом! — воскликнул Хорнблауэр.

— Вероятно, для вашей милости это было внове?

— Да, конечно, — сказал Хорнблауэр. — Я…

Он сдержался, чтобы не выложить разом все свои соображения по поводу паровых судов — весьма необычные и неуместные. За время от восхода до заката паровой буксир протащил «Краба» против течения сотни миль от моря до Нового Орлеана и прибыл минута в минуту, как и обещал шкипер. И вот Новоорлеанский порт: множество кораблей, причем не только океанские парусники, но целая флотилия пароходиков, — шлепая лопастями, они на удивление резво спорили с течением, а поворачивали куда проворнее даже оснащенного косыми парусами «Краба».

— Пар открыл дорогу вглубь континента, милорд, — в тон мыслям Хорнблауэра заметил Худ. — Целая империя. Судоходные реки — тысячи и тысячи миль. Через несколько лет в долине Миссисипи будут жить миллионы людей.

Хорнблауэр вспомнил, как еще капитаном на половинном жалованье присутствовал при споре о «паровых чайниках». Кто-то предположил, что со временем появятся движимые паром океанские суда. Идею должным образом подняли на смех — как губительную для подлинного мореходного искусства. Хорнблауэр не был вполне согласен ни с той ни с другой стороной, но смолчал, не желая прослыть опасным безумцем. Он не намеревался обсуждать эту тему и сейчас, даже со штатским.

— Есть ли донесения для меня? — спросил он.

— Целая кипа, милорд.

Мистер Худ вытащил из кармана пачку бумаг.

— Вот последнее сообщение из Новой Гренады, — вероятно, вы не успели получить более свежих. Повстанцы…

Мистер Худ быстро обрисовал военное и политическое положение в Центральной Америке. Испанские колонии вступили в завершающую стадию борьбы за независимость.

— Полагаю, скоро правительство его величества их признает, — заметил Худ. — А наш вашингтонский представитель сообщил мне, что руководство Соединенных Штатов склоняется к подобному же шагу. Остается ждать, что скажет Священный союз.

Конечно, Европа под властью абсолютных монархов будет косо смотреть на появление целого ряда новых республик, однако не важно, что скажет Европа, покуда королевский флот — пусть даже пришедший с окончанием войны в упадок — господствует на море и две англоговорящие державы действуют заодно.

— На Кубе волнения, — продолжал Худ, — и, насколько мне известно, испанское правительство выдало новые каперские свидетельства приписанным к Гаване судам.

Каперские свидетельства доставляли Хорнблауэру едва ли не больше всего хлопот. И повстанцы, и старые власти выдавали своим сторонникам патенты на право охотиться за кораблями противника. В отсутствие дозволенной добычи и действенного призового законодательства каперы мигом превращались в пиратов. Тринадцать из четырнадцати шлюпов и шхун Хорнблауэра рыскали по Карибскому морю, стараясь не спускать с них глаз.

— Я составил для вашей милости копии донесений, — закончил Худ. — Они у меня здесь, вместе с копиями жалоб от пострадавших шкиперов.

— Спасибо, сэр, — сказал Хорнблауэр. Джерард принял бумаги.

— Теперь, с разрешения вашей милости, о работорговле, — продолжал Худ, принимаясь за новую кипу.

Работорговля тревожила Хорнблауэра не меньше пиратства, тем более что английское Общество борьбы с рабством пользовалось мощной поддержкой в обеих палатах парламента и способно было наделать больше шума из-за доставленной в Гавану партии рабов, чем страдающая от каперов торговая компания.

— В настоящее время, милорд, — сказал Худ, — негр, доставленный с Невольничьего Берега в Гавану, продается за восемнадцать фунтов, в Ажуде[59] же за него надо отдать товаров от силы на фунт. Прибыль весьма заманчивая.

— Разумеется, — отвечал Хорнблауэр.

— У меня есть основания полагать, что в перевозке рабов участвуют суда, приписанные к британским и американским портам.

— У меня тоже.

Первый лорд Адмиралтейства, говоря об этом с Хорнблауэром, зловеще постучал пальцем по столу. Согласно новым законам британские подданные, уличенные в торговле рабами, подлежали повешенью, а их корабли — конфискации. Куда сложнее с судами, несущими американский флаг. Упаси бог настаивать, если американский капитан откажется лечь в дрейф для досмотра в открытом море. Сбить ядром американскую мачту или застрелить американского гражданина — значит накликать неприятности. Десять лет назад Америка объявила войну Англии по весьма сходному поводу[60].

— Мы не желаем неприятностей, милорд, — сказал Худ. Его серые, заплывшие жиром глаза смотрели умно и проницательно.

— Мне это известно, сэр.

— В этой связи, милорд, должен привлечь внимание вашей милости к судну, которое сейчас в Новом Орлеане и готовится выйти в море.

— Что за судно?

— Его видно с палубы, милорд. И даже… — Худ с усилием оторвался от кресла и подошел к кормовому окну. — Да вот оно! Что скажете, милорд?

Хорнблауэр посмотрел через плечо Худу. Он увидел красавец-корабль водоизмещением тонн восемьсот или чуть больше. Изящные обводы, величественный наклон мачт, широкий размах реев — все говорило о быстроходности, ради которой строители отчасти пожертвовали грузоподъемностью. Палуба гладкая, без надстроек, в каждом борту по шесть крашеных орудийных портов. Американские корабелы всегда славились умением строить быстроходные суда, но это был просто шедевр.

— Есть ли пушки за этими портами? — спросил Хорнблауэр.

— Двенадцатифунтовки, сэр.

Даже и сейчас, в мирное время, купеческие суда в обеих Индиях обыкновенно несли на борту пушки, но не столько и не такие мощные.

— Похож на капер, — сказал Хорнблауэр.

— Совершенно верно, милорд. Это «Дерзкий», построен во время войны, до заключения Гентского мира совершил один рейс и захватил шесть наших судов. И что же дальше, милорд?

— Он может использоваться для перевозки рабов.

— Ваша милость опять, конечно, правы.

Такое тяжелое вооружение пригодится в Западной Африке, где на работорговца всегда могут напасть; под гладкой, без надстроек, палубой легко разместить и палубу невольничью; быстроходность сокращает время на переход через Атлантику и, соответственно, смертность среди рабов, а что грузоподъемность небольшая — это в данном промысле не помеха.

— Это и вправду работорговец? — спросил Хорнблауэр.

— Нет, милорд, вопреки очевидности. Тем не менее корабль действительно зафрахтован для перевозки большого количества людей.

— Нельзя ли объясниться понятнее, мистер Худ?

— Я могу сообщить вашей милости только то, что узнал сам. Судно зафрахтовал французский генерал, граф Камброн.

— Камброн? Камброн? Тот самый, что командовал императорской гвардией при Ватерлоо?

— Именно, милорд.

— Который сказал: «Старая гвардия умирает, но не сдается»?

— Да, милорд, хотя, по слухам, он выразился крепче. Он был ранен и попал в плен, но выжил.

— Я слыхал. Но зачем ему корабль?

— Он не делает из этого тайны. После войны старая гвардия создала общество взаимопомощи. В тысяча восемьсот шестнадцатом году они решили сделаться колонистами — ваша милость, вероятно, слышали об этом проекте?

— Почти ничего.

— Они захватили территорию на побережье Техаса, мексиканской провинции, граничащей со штатом Луизиана.

— Да, слыхал, но этим мои познания и ограничиваются.

— Сперва все у них шло успешно. Мексика как раз свергала испанское правительство. Как вы понимаете, милорд, никто им не препятствовал. Однако дальше дела пошли хуже. Трудно ожидать, что из солдат старой гвардии получатся хорошие земледельцы. Да еще в таких местах… цепочка забытых богом лагун, там почти никто и не живет.

— Затея провалилась?

— Как и догадывается ваша милость. Половина умерла от желтой лихорадки и малярии, половина оказалась на грани голодной смерти. Камброн прибыл из Франции, чтобы вывезти домой уцелевших — пятьсот человек. Ваша милость без труда представит, что правительство Соединенных Штатов никогда не благоволило к этому проекту, а теперь и повстанцы встали на ноги, и они не потерпят на мексиканском побережье несколько сот опытных солдат, как бы мирно те ни были настроены. Ваша милость видит, что Камброн может говорить чистую правду.

— Да.

Судно водоизмещением восемьсот тонн, снаряженное как невольничье, может принять на борт пятьсот человек и вдоволь провизии, чтобы кормить их в длинном путешествии через океан.

— Камброн загрузил корабль преимущественно рисом и водой — невольничий рацион, милорд, однако в данном случае наиболее целесообразный.

Работорговцы знают, как перевозить живой груз.

— Если Камброн намерен доставить их во Францию, никоим образом не могу ему препятствовать, — сказал Хорнблауэр. — Скорее напротив.

— Совершенно верно, милорд.

Серые глаза Худа смотрели на Хорнблауэра без всякого выражения. Ясно, что британского главнокомандующего не может не тревожить появление в охваченной беспорядками Вест-Индии корабля с пятью сотнями вооруженных солдат на борту. Боливар и другие испаноамериканские повстанцы много бы за них дали. А может, кто-то мечтает захватить Гаити или совершить пиратский набег на Гавану. Возможностей для разбоя не счесть. Кстати, и Бурбоны не прочь отхватить лакомый кусок, заполучить колонию и поставить англоязычные державы перед совершившимся фактом.

— Я буду за ним приглядывать.

— Я официально привлек внимание вашей милости к данному обстоятельству.

Значит, новая головная боль для Хорнблауэра с его жалкой патрульной службой — он уже прикидывал, какое из своих немногочисленных судов отрядить к техасскому побережью.

— А теперь, милорд, — продолжал Худ, — позвольте перейти к пребыванию вашей милости в Новом Орлеане. Я составил для вашей милости программу официальных визитов. Ваша милость говорит по-французски?

— Да, — сказал Хорнблауэр и едва не прибавил: «Моя милость говорит».

— Превосходно. Хорошее общество здесь разговаривает главным образом по-французски. Ваша милость, несомненно, посетит губернатора и представителей флотского командования. Разумеется, мой экипаж полностью к услугам вашей милости.

— Вы чрезвычайно любезны, сэр.

— Не стоит благодарности, милорд. Для меня большая честь — сделать все, чтобы визит в Новый Орлеан доставил вашей милости удовольствие. У меня при себе список — лица, с которыми вашей милости предстоит встретиться, и краткие замечания о каждом. Может быть, передать его флаг-адъютанту вашей милости?

— Конечно, — сказал Хорнблауэр, радуясь, что может ненадолго ослабить внимание. Джерард — хороший флаг-адъютант, служит у него уже десять месяцев и все это время был ему надежным подспорьем. Мало того, Джерард обладает тем светским чутьем, которое его адмирал так и не удосужился приобрести. Дело было быстро улажено.

— Что ж, очень хорошо, милорд, — сказал Худ. — Теперь разрешите откланяться. Буду иметь удовольствие встретиться с вашей милостью в губернаторском дворце.

— Премного обязан, сэр.

Новый Орлеан прекрасен. Хорнблауэр с волнением предвкушал, как сойдет на берег. И как выяснилось, не он один. Сразу после ухода консула лейтенант Харкорт, капитан «Краба», поймал Хорнблауэра на шканцах.

— Простите, милорд, — сказал он, козыряя. — Какие будут распоряжения?

Смысл вопроса был очевиден. Перед грот-мачтой собралась почти вся команда «Краба». Матросы со жгучим любопытством поглядывали на шканцы — на маленьком судне всем до всего есть дело, а дисциплина не такая жесткая, как на большом корабле.

— Вы ручаетесь за поведение своих людей на берегу, мистер Харкорт? — спросил Хорнблауэр.

— Да, милорд.

Хорнблауэр вновь посмотрел на матросов. Те выглядели на редкость молодцевато — они обшивали себя всю дорогу от Кингстона, с того самого дня, как узнали, что шхуну осчастливит своим присутствием адмирал. В ладных синих рубахах, белых штанах и широкополых соломенных шляпах они смущенно жались, отлично понимая, о чем говорят на шканцах. Время мирное, все они добровольцы, пришли на флот по собственному почину. Хорнблауэр никак не мог к этому привыкнуть — двадцать военных лет он командовал насильно завербованными матросами, только и норовившими дезертировать.

— Если вы сообщите мне, когда намереваетесь отплыть, сэр… простите, милорд, — сказал Харкорт.

— Не раньше чем завтра на рассвете, — внезапно решился Хорнблауэр. До утра все его время расписано.

— Есть, милорд.

Неужели портовые кабаки Нового Орлеана чем-то лучше подобных притонов Кингстона или Порт-оф-Спейна?

— Быть может, теперь я могу позавтракать, мистер Джерард? — спросил Хорнблауэр. — Если, конечно, вы не возражаете.

— Так точно, милорд, — отвечал Джерард, старательно не замечая сарказма. Он давно усвоил, что его адмирал не любит заниматься делами до завтрака.

Хорнблауэр уже поел, когда на переходный мостик передали корзину с фруктами — ее принес на голове босоногий негр. Хорнблауэр как раз намеревался отправиться в город.

— Здесь записка, милорд, — сказал Джерард. — Распечатать?

— Да.

— От мистера Худа, — сказал Джерард, сломав печать, и — через секунду: — Думаю, вам лучше прочесть ее самому, милорд.

Хорнблауэр нетерпеливо схватил записку. В ней говорилось:

Что такого Камброн мог привезти из Франции в большом количестве и в законном соответствии с заявленной при фрахтовке «Дерзкого» целью? Конечно не личные вещи. Не провиант и не спиртное — их куда дешевле закупить в Новом Орлеане. Так что? Теплое платье? Вполне возможно — оно наверняка понадобится во Франции возвращающимся из Мексики гвардейцам. Да, возможно. Но за французским генералом, располагающим пятьюстами императорскими гвардейцами, да еще в охваченном смутами Карибском море, нужен глаз да глаз. Узнай они, что за груз он берет на борт, их задача бы значительно упростилась.

— Мистер Харкорт!

— Сэр… милорд!

— Я попрошу вас ненадолго зайти ко мне в каюту.

Молодой лейтенант стоял в каюте по стойке смирно и с легким испугом ожидал, что скажет главнокомандующий.

— Это не выговор, мистер Харкорт, — бросил Хорнблауэр сердито, — даже не нарекание.

— Спасибо, милорд, — ответил Харкорт, успокаиваясь.

Хорнблауэр подвел его к окну и, как прежде Худ, указал рукой:

— Это «Дерзкий». Бывший капер, ныне зафрахтованный французским генералом.

Харкорт взглядом выразил недоумение.

— Именно так, — сказал Хорнблауэр. — А сегодня на него лихтером перевезут с таможни оставленный на хранение груз.

— Да, милорд.

— Я хотел бы знать про этот груз по возможности больше.

— Да, милорд.

— Разумеется, я не хочу, чтобы каждый встречный и поперечный знал о моей заинтересованности. Вообще никто лишний не должен знать.

— Да, милорд. Отсюда в подзорную трубу я, если повезет, смогу многое рассмотреть.

— Совершенно верно. Вы увидите, тюки это, ящики или мешки. Сколько того и другого. По тому, какие используются тали, сможете прикинуть вес.

— Так точно, милорд.

— Тщательно записывайте все, что увидите.

— Есть, милорд.

Хорнблауэр вперил глаза в юношеское лицо лейтенанта, пытаясь оценить его благоразумие. Он отлично помнил, как первый лорд Адмиралтейства настойчиво советовал не задевать легкоранимых американцев. Хорнблауэр решил положиться на молодого человека.

— Мистер Харкорт, — сказал он, — выслушайте с особым вниманием то, что я сейчас скажу. Чем больше я узнаю про груз, тем лучше. Но не идите напролом. Если представится возможность узнать, что там, внутри, используйте ее. Не знаю, что это будет за возможность, но случай помогает тому, кто окажется к нему готов.

Когда-то давным-давно Барбара сказала, что везенье — удел тех, кто его заслуживает.

— Я понял, милорд.

— Если просочится хоть малейший намек — если проведают французы или американцы, — вы пожалеете, что родились на свет, мистер Харкорт.

— Да, милорд.

— Я не нуждаюсь в лихих молодцах. Мне нужен сообразительный, предприимчивый офицер. Вы уверены, что поняли?

— Да, милорд.

Хорнблауэр наконец оторвал взгляд от лица Харкорта. Он и сам был когда-то лихим молодцом. Теперь он с бóльшим, чем прежде, сочувствием вспоминал старших по званию, чьи поручения тогда исполнял. Старший офицер вынужден полагаться на подчиненных, но за все отвечает сам. Если Харкорт оплошает, если по его вине произойдет дипломатический скандал, он и впрямь пожалеет, что родился на свет, — уж об этом-то Хорнблауэр позаботится, — но и сам Хорнблауэр пожалеет о своем рождении. Однако незачем говорить об этом Харкорту.

— Тогда все, мистер Харкорт.

— Есть, сэр.

— Входите, мистер Джерард. Мы уже опаздываем.

Экипаж мистера Худа был обит зеленым атласом и снабжен отличными рессорами, так что, хоть и мотался из стороны в сторону по плохой дороге, не тряс и не подпрыгивал. Однако, помотавшись пять минут из стороны в сторону — а перед тем экипаж некоторое время простоял под горячим майским солнцем, — Хорнблауэр стал едва ли не зеленее обивки. Рю-Ройяль, плацдарм, собор — он почти не глядел по сторонам. Он радовался каждой остановке, хотя остановка и сулила ненавистные официальные знакомства. Выйдя из экипажа и ожидая, пока его проведут в очередной узорчатый портик, он с жадностью глотал влажный воздух, благословляя очередную передышку. Ему никогда прежде не приходило в голову, что парадный адмиральский мундир можно было бы с успехом шить из чего-нибудь потоньше сукна, а широкую ленту со сверкающей звездой он носил давно и уже не испытывал тщеславного удовольствия, выставляя ее напоказ.

В штабе флота он выпил отличной мадеры. Генерал угостил его крепкой марсалой. В резиденции губернатора ему подали изрядную порцию охлажденного во льду напитка (лед этот, доставленный из Новой Англии зимой и сохраняемый до лета в ледниках, стоил, вероятно, дороже золота). Напиток был такой холодный, что на стенках бокала проступил иней. Восхитительно-ледяное содержимое мгновенно исчезло, и бокал тут же наполнили снова. Хорнблауэр резко одернул себя, заметив, что слишком громко и слишком безапелляционно вещает о чем-то несущественном. Он обрадовался, когда Джерард взглядом показал, что можно уйти. Радовался он и тому, что Джерард свеж как огурчик и не забывает класть чернокожим дворецким на серебряные подносы визитные карточки в предписанном этикетом количестве. Больше же всего Хорнблауэр обрадовался, когда очутился наконец у Худа и увидел знакомое лицо — пусть даже знакомство это не насчитывало еще и суток.

— У нас еще час до прихода гостей, милорд, — сказал Худ. — Желает ли ваша милость немного отдохнуть?

— Да, конечно, — сказал Хорнблауэр.

В доме мистера Худа имелось одно замечательное приспособление — душ (Хорнблауэр до сих пор слышал это слово только по-французски). С потолка обшитой превосходным тиковым деревом ванной комнаты свисал жестяной агрегат с мелкими дырочками и бронзовой цепью. Когда Хорнблауэр встал под ним и дернул цепь, из невидимого чана наверху потоком хлынула восхитительно-холодная вода. Бодрила она ничуть не хуже, чем струя из корабельной помпы, но в довершение блаженства была пресная! После жаркого дня Хорнблауэр нашел душ вдвойне освежающим. Он долго стоял под льющимся сверху потоком, оживая с каждой секундой. Про себя он решил, что, если когда-нибудь вернется домой, обязательно заведет такое в Смолбридже.

Цветной ливрейный слуга держал наготове полотенце, дабы Хорнблауэру не утруждать себя вытиранием. Покуда слуга обтирал его тело, стук в дверь возвестил о приходе Джерарда.

— Я послал на корабль за чистой рубашкой для вас, милорд, — сказал он.

Джерард — умница; Хорнблауэр, ежась от благодарного наслаждения, надел чистую рубашку, но как же мерзко было затягивать шейный платок и снова влезать в суконный мундир! Он перекинул через плечо ленту, поправил звезду и приготовился к новым испытаниям. Смеркалось, однако вечер не принес с собой желанной прохлады; напротив, в гостиной мистера Худа горели восковые свечи и парило как в духовке. Там же, в гостиной, ждал и сам хозяин в черном фраке. Из-за белого жабо он казался еще толще. Вплыла миссис Худ в бирюзовом платье — комплекцией она была под стать супругу. Хорнблауэр поклонился, она сделала реверанс и заговорила по-французски. Ее мягкий звенящий голос приятно отдавался в ушах.

— Бокал вина, милорд? — спросил Худ.

— Спасибо, не сейчас, сэр, — поспешно отвечал Хорнблауэр.

— Мы ждем двадцать восемь гостей помимо вашей милости и мистера Джерарда, — сказал Худ. — С некоторыми ваша милость познакомились во время официальных визитов. Кроме того, будут…

Хорнблауэр силился запомнить список приглашенных и краткие характеристики каждого. Джерард, сидевший в сторонке, напряженно слушал.

— И конечно Камброн, — продолжал Худ.

— Неужели?

— Я не мог бы дать такого размаха прием, не пригласив самого значительного, после вашей милости, иностранного гостя в городе.

— Да, конечно, — сказал Хорнблауэр.

За шесть лет мира трудно отринуть предрассудки, сложившиеся за двадцать военных лет. Хорнблауэра несколько смущала перспектива запросто провести вечер с французским генералом, тем более с генералом, который командовал личной гвардией Бонапарта. Сам Бонапарт томится на острове Святой Елены и горько на это сетует, что, безусловно, не скрасит встречу бывших противников.

— Его будет сопровождать французский генеральный консул, — объяснил Худ. — Кроме того, должны прибыть голландский генеральный консул, шведский…

Список казался бесконечным: Худ едва успел закончить, когда объявили первого гостя. Зажиточные горожане и их зажиточные жены, уже знакомые Хорнблауэру флотские и армейские офицеры с супругами, дипломаты — скоро даже в просторной гостиной стало тесно. Мужчины кланялись, дамы делали реверансы. Хорнблауэр разогнулся после очередного поклона — рядом опять стоял Худ.

— Мне выпала честь познакомить между собой двух знаменитых людей, — произнес он по-французски. — Son Exellence Rear Admiral Milord Hornblower, Chevalier de l’Ordre Militair de Bain. Son Exellence le Leitenant-General le Comte de Cambronne, Grand Cordon de la Legion d’Honneur[61].

Даже в эти мгновения Хорнблауэр не мог не подивиться, как ловко Худ обошел скользкий вопрос кого кому представлять: французского генерала и графа английскому адмиралу и пэру или наоборот. Камброн был высок и тощ как жердь. Поперек впалой щеки и крючковатого носа шел малиновой шрам — память Ватерлоо, а возможно — Аустерлица, Иены или иного сражения, в котором французы низвергали державы. На Камброне был синий мундир с золотым шитьем и алая лента Почетного легиона с большим золотым значком на левом плече.

— Рад познакомиться с вами, сударь, — сказал Хорнблауэр на своем лучшем французском.

— Не более чем я, милорд, — отвечал Камброн. У него были зеленоватые, с прищуром глаза, длинные седые усы торчали в стороны.

— Баронесса де Вотур, — продолжал Худ. — Барон де Вотур, генеральный консул его христианнейшего величества.

Хорнблауэр снова поклонился и повторил, что очень рад. «Его христианнейшим величеством» именовали Людовика XVIII Французского — этот титул много столетий назад пожаловал его предкам папа римский.

— Граф шалит, — сказал Вотур, указывая на плечо Камброна. — Он носит орден Большого орла, вручавшийся прежним режимом. Официально его заменил орден Большой звезды, как совершенно справедливо отметил наш хозяин.

Вотур хотел привлечь внимание к собственной звезде — вполне извинительно и понятно. Плечо Камброна украшал огромный золотой орел, символ не существующей ныне Французской империи.

— Я заслужил его на поле боя, — отвечал Камброн.

— Дон Альфонсо де Версаж, — продолжал Худ. — Генеральный консул его католического величества.

Стоило бы обсудить с испанским консулом переговоры по Флориде, но не успели они обменяться первыми вежливыми фразами, как к Хорнблауэру уже подвели следующего гостя. Лишь какое-то время спустя он получил передышку и смог окинуть взглядом озаренную свечами комнату: мундиры и фраки, голые женские плечи, яркие платья и блеск драгоценностей. Чета Худов скользила среди гостей, выстраивая их по ранжиру. Появление губернатора с супругой послужило сигналом идти к столу.

Обеденная зала размером не уступала гостиной: в середине свободно помещался накрытый на тридцать две персоны стол, а за стульями оставалось еще вдоволь места для многочисленных лакеев. Здесь было не так светло, как в гостиной, но пламя свечей ярко вспыхивало на бессчетной серебряной посуде. Хорнблауэр оказался между супругой губернатора и миссис Худ и тут же напомнил себе о необходимости бдительно следить за манерами — тем более бдительно, что с одной из соседок надо было говорить по-английски, с другой — по-французски. Он с опаской взглянул на шеренгу бокалов перед каждым прибором — в первый уже налили хересу. Камброн сидел между двумя прелестными юными леди и безмятежно беседовал с обеими. Если он и замышлял пиратский набег, то не тяготился задуманным.

Перед Хорнблауэром водрузили дымящуюся тарелку с черепаховым супом, в котором плавали кружочки зеленого жира. Значит, новомодный европейский обед — каждому гостю подают отдельно, а не уставляют стол множеством блюд, из которых каждый накладывает себе сам. Хорнблауэр осторожно зачерпнул горячий суп и по обязанности заговорил с соседками ни о чем. Блюдо следовало за блюдом, в зале было жарко, и вскоре перед Хорнблауэром встал деликатный вопрос: что неприличнее — вытереть пот с лица или сидеть мокрым? Наконец ему сделалось так неудобно, что он украдкой промокнул лоб платком. Тут он поймал взгляд Худа и встал, с усилием ворочая отяжелевшими мозгами. Гул разговоров стих. Хорнблауэр поднял бокал.

— Здоровье президента Соединенных Штатов, — сказал он и едва не добавил как дурак: «Долгих лет царствования». На ходу перестраиваясь, он продолжил: — Пусть великая нация, избравшая его президентом, наслаждается благополучием и миром между народами, коего символом может служить наше сегодняшнее собрание.

Тост был встречен всеобщим одобрением. Никто и словом не вспомнил, что на половине континента испанцы и испаноамериканцы вовсю убивают друг друга. Хорнблауэр сел и снова утер пот. Теперь встал Камброн:

— Здоровье его британского величества Георга Четвертого, короля Великобритании и Ирландии.

Все выпили. Худ взглянул на Хорнблауэра — снова его черед. Хорнблауэр встал, держа в руке бокал, и начал:

— Здоровье его христианнейшего величества. Его католического величества. Его всевернейшего величества… — (С Францией, Испанией и Португалией покончено.) — Его величества короля Нидерландского…

Под страхом смерти он не вспомнил бы, кто идет следом. Джерард, поймав его отчаянный взгляд, выразительно указал большим пальцем.

— Его величества короля Шведского, — выдохнул Хорнблауэр. — Его величества короля Прусского.

Успокоительный кивок Джерарда. Значит, он перечислил все представленные за столом государства. Хорнблауэр выудил из водоворота мыслей заключительное:

— Долгих лет царствования их величествам, к вящей чести и славе.

С этим все, можно сесть. Поднялся губернатор и заговорил выспренне — до Хорнблауэра дошло, что сейчас будут пить за его здоровье. Он постарался вникнуть. Когда губернатор упомянул оборону Нового Орлеана «от вотще осаждавших его обманутых орд», все взгляды устремились на Хорнблауэра — тема эта должна была возникнуть неизбежно, хотя со времени осады города англичанами прошло уже больше шести лет. Хорнблауэр натужно улыбнулся. Губернатор наконец приблизился к концу речи:

— Позвольте к пожеланиям его милости здравствовать присовокупить тост за британский флот.

Когда затих одобрительный гул, Хорнблауэр снова встал:

— Спасибо за неожиданную честь. — Он сглотнул, придумывая, что сказать дальше. — Присовокупив же к моему имени название флота, коему мне посчастливилось отдать долгие годы, его превосходительство оказал мне честь еще большую, за что я столь же глубоко признателен.

Не успел он сесть, начали подниматься дамы; пришлось стоять, покуда они не удалились. Вышколенные лакеи молниеносно убрали со стола. Мужчины сели теснее, графин пошел по кругу. Только наполнили бокалы, как Худ заговорил с одним из торговцев о видах на урожай хлопка. С этой безопасной почвы он рассчитывал предпринять осторожные вылазки в более опасную область международных отношений. Однако через несколько секунд явился дворецкий и что-то зашептал Худу. Тот выслушал и тут же обратился к французскому консулу. Вотур явно встревожился и встал.

— Примите мои глубочайшие извинения, сударь, — сказал он. — Премного огорчен.

— Не более, чем я, барон, — отвечал Худ. — Надеюсь, это легкое недомогание.

— Будем надеяться, — сказал Вотур.

— Баронессе дурно, — пояснил собравшимся Худ. — Уверен, господа, вы разделяете мою надежду, что это лишь легкое недомогание, и сожаления, что мы лишаемся приятного собеседника.

Все сочувственно зашумели. Вотур повернулся к Камброну.

— Прислать за вами экипаж, граф? — спросил он.

Камброн потянул себя за ус.

— Наверно, мне лучше поехать с вами, — сказал он, — как ни жаль покидать такое приятное общество.

Два француза, вежливо распрощавшись, приготовились уходить.

— Был чрезвычайно рад познакомиться с вами, милорд, — кланяясь Хорнблауэру, сказал Камброн. Прищуренные глаза несколько смягчали сухость поклона.

— Весьма любопытно было встретиться с выдающимся военачальником бывшей империи, — отвечал Хорнблауэр.

Худ, изливаясь в сожалениях, проводил французов.

— Джентльмены, ваши бокалы пусты, — сказал он, вернувшись.

Меньше всего на свете Хорнблауэр любил пить портвейн большими бокалами в жарком и влажном помещении, хотя теперь можно было наконец побеседовать с испанским консулом о Флориде. Он с облегчением вздохнул, когда Худ предложил присоединиться к дамам. Где-то неподалеку играл струнный оркестр — к счастью, приглушенно, так что меньше обыкновенного терзал немузыкальное ухо Хорнблауэра. Его усадили рядом с хорошенькой дамой, одной из соседок Камброна за обедом. Она спросила, как ему понравился город, он вынужден был ответить, что в этот первый день почти не видел Нового Орлеана. Разговор перешел на другие города, где ему доводилось бывать. После двух чашек кофе в голове немного прояснилось. Молодая особа оказалась внимательной слушательницей; она сочувственно закивала, узнав из разговора, что Хорнблауэр по долгу службы оставил в Англии жену и десятилетнего сына.

Близилась ночь. Губернатор и его супруга поднялись; прием окончился. Последние томительные минуты, последние неловкие разговоры в ожидании экипажей, и наконец Худ проводил последнего гостя и вернулся в комнату.

— Кажется, вечер удался. Надеюсь, ваша милость со мной согласны. — Он повернулся к жене. — Однако, дорогая, пожалуйста, не забудь выговорить Гуверу за суфле.

Миссис Худ не успела ответить — вошел дворецкий и снова что-то зашептал.

— Попрошу вашу милость на минуточку меня извинить, — встревоженно сказал Худ.

Он выбежал из гостиной. Хорнблауэр и Джерард вежливо поблагодарили хозяйку за приятный вечер.

— Камброн нас опередил! — воскликнул, торопливо вбегая, Худ. — «Дерзкий» снялся с якоря три часа назад! Видимо, Камброн прямиком отсюда отправился на корабль.

Он круто повернулся к жене.

— Была ли баронесса и вправду больна? — спросил он.

— Она казалась на грани обморока, — отвечала миссис Худ.

— Значит, притворялась, — заключил Худ. — Камброн хотел уйти под благовидным предлогом и попросил Вотура помочь.

— Что он, по-вашему, задумал? — спросил Хорнблауэр.

— Бог его знает. Но думаю, вы его спугнули. Ясно, он так скоропалительно отбыл не за хорошим делом. Сан-Доминго, Картахена — где он высадит своих гвардейцев?

— В любом случае я последую за ним, — произнес Хорнблауэр, вставая.

— Вам нелегко будет его догнать, — ответил Худ. От волнения он сказал «вам», а не «вашей милости». — Камброн взял два буксира — «Молнию» и «Звезду»; вся река с недавних пор освещается маяками, так что за ним и на лошади не угнаться. К рассвету он будет в открытом море. Даже не знаю, удастся ли сегодня найти буксир для вас, милорд.

— Я все равно отправлюсь за ним, — сказал Хорнблауэр.

— Я приказал подать экипаж, милорд, — объявил Худ. — Извини, дорогая, мы отбываем без церемоний.

Трое мужчин поспешно откланялись. Дворецкий ждал со шляпами; у дверей стоял экипаж.

— Груз они подняли на борт еще до рассвета, — сказал Худ. — Мой человек с докладом ждет у вас на корабле.

— Может быть, он что-нибудь прояснит, — сказал Хорнблауэр.

Экипаж, раскачиваясь, двинулся по улице.

— Позволите высказать предположение, милорд? — спросил Джерард.

— Да. Какое?

— Что бы ни замыслил Камброн, Вотур с ним в сговоре, милорд. А он служит французскому правительству.

— Вы правы. Бурбоны всюду суют нос, — задумчиво проговорил Худ. — Боятся упустить свое. Можно подумать, мы их разбили при Ватерлоо, не Бони.

Копыта застучали звонче — экипаж въехал на пирс. Остановился. Худ открыл дверцу прежде, чем лакей успел соскочить с запяток, но, когда они вылезали из экипажа, тот уже стоял перед дверцей со шляпой в руке, поблескивая темной кожей в свете висящего на козлах фонаря.

— Жди, — бросил Худ.

Они чуть не бегом кинулись к освещенным фонарем сходням; два матроса якорной вахты при их появлении вытянулись по струнке.

— Мистер Харкорт! — крикнул Хорнблауэр, едва ступив на палубу, — ему было не до церемоний.

Возле трапа горел свет — там же был и Харкорт.

— Здесь, милорд.

Хорнблауэр вбежал в кормовую каюту. С палубного бимса свисал зажженный фонарь, второй принес Джерард.

— Докладывайте, мистер Харкорт.

— «Дерзкий» снялся с якоря в пять склянок первой вахты, милорд. Его тянули два буксира.

— Знаю. Что еще?

— Лихтер с грузом подошел к борту в начале второй собачьей вахты. Сразу, как стемнело, милорд.

Низенький чернявый мужчина незаметно вошел в каюту и остался стоять в тени.

— Ну?

— Джентльмен, которого прислал мистер Худ, вместе со мной наблюдал за погрузкой, милорд.

— Что грузили?

— Я считал по мере погрузки. У них на бизань-штаге горели огни.

— Ну?

Харкорт приготовился читать по бумажке.

— Двадцать пять деревянных ящиков, милорд, — прочел он, опередив нетерпеливый взгляд Хорнблауэра. — Я узнал эти ящики, милорд. В такие обычно пакуют ружья, по двадцать четыре ствола в каждый.

— Шестьсот ружей и штыков, — быстро умножил Джерард.

— Так я и думал, — сказал Худ.

— Еще что? — спросил Хорнблауэр.

— Двенадцать больших продолговатых тюков, милорд, и еще двадцать длинных, узких.

— Не можете ли вы предположить…

— Соблаговолите выслушать матроса, которого я отрядил, милорд?

— Зовите его.

— Спустись сюда, Джонс, — крикнул Харкорт и повернулся к Хорнблауэру. — Джонс — отличный пловец. Я послал его вместе с другим матросом в караульной шлюпке, и Джонс подплыл к лихтеру. Расскажи его милости, что ты разузнал, Джонс.

Джонс оказался щуплым, низкорослым парнем. Он заморгал от яркого света, робея в присутствии важных особ. Заговорил он с тем простонародным выговором, который сразу выдает уроженца лондонских трущоб:

— Форменные мундеры, сэр, в тех больших тюках, сэр.

— Как ты узнал?

— Подплыл к лихтеру и пощупал, сэр.

— Кто-нибудь тебя видел? — Это спросил Худ.

— Нет, сэр, ни одна душа. Все были заняты, грузили ящики. Форменные мундеры, сэр, я говорил, сэр, я нащупал пуговицы, сэр. Не как у нас, сэр, а выпуклые, навроде пуль, целые ряды на кажном мундере. Еще я, кажись, нащупал позумент и чтой-то навроде шнурков, сэр. Форменные мундеры, сэр, точно говорю.

В этот момент вперед выступил чернявый мужчина — в руках он держал что-то мокрое, похожее на дохлую кошку. Прежде чем продолжать, Джонс указал на странный предмет:

— Хошь убейте, не мог угадать, чего в другом тюке, длинном. Я вытащил нож…

— Ты точно знаешь, что тебя никто не видел?

— Точно, сэр. Вытащил я нож и распорол шов. Они подумают, лопнул при погрузке, сэр. Выудил я эту штуковину и поплыл к лодке, сэр.

Темноволосый протянул вперед черную мохнатую массу.

Хорнблауэр нетерпеливо схватил ее и тут же наткнулся пальцами на металл.

— Орлищи, сэр, — сказал Джонс.

Медная цепь и большой медный значок — такого орла Хорнблауэр видел сегодня вечером на груди у Камброна. Он держал в руках меховой кивер, богато изукрашенный и насквозь мокрый.

— Такие носила императорская гвардия, милорд? — спросил Джерард.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

Он часто видел выставленные на продажу дешевые гравюры, запечатлевшие последнюю оборону старой гвардии при Ватерлоо. Теперь и лондонские гвардейцы щеголяли почти в таких же киверах, как тот, что Хорнблауэр держал сейчас в руках, — это была награда за победу над императорской гвардией в решающий момент битвы при Ватерлоо.

— Теперь мы знаем все, что нужно, — сказал Худ.

— Я должен его нагнать, — сказал Хорнблауэр. — Свистать всех наверх, мистер Харкорт.

— Есть, сэр, — машинально отвечал Харкорт и тут же снова открыл рот, да так и замер.

— Помню, — отвечал Хорнблауэр с мукой. — Я сказал, что команда не понадобится мне до утра.

— Да, милорд. Но они недалеко. Я пошлю на розыски. Они будут здесь через час.

— Спасибо, мистер Харкорт. Приложите все старания. Мистер Худ, нам потребуется буксир.

Худ взглянул на темноволосого мужчину, который принес кивер.

— Не уверен, что удастся раздобыть буксир до рассвета, — сказал тот. — «Дерзкий» взял два — теперь я понимаю зачем. «Президент Мэдисон» чинится. «Тюер» потащил баржи в Батон-Руж. «Экревисс» — тот, что привел ваш корабль сюда, — ушел вниз по реке после полудня. Думаю, «Темерэр» сейчас на пути обратно. Быть может, когда он вернется, мы уговорим капитана вас взять. Других буксиров здесь нет.

— Полдень, — сказал Хорнблауэр. — Тринадцать часов задержки. «Дерзкий» будет в море раньше, чем мы отсюда выйдем.

— И это одно из быстроходнейших судов, — добавил Худ. — Уходя от «Тенедоса» во время войны, он делал по пятнадцать узлов.

— В каком мексиканском порту он берет на борт солдат?

— В лагуне всего один поселок, милорд, Корпус-Кристи. Пятьсот миль отсюда и попутный ветер.

Хорнблауэр представил, как красавец «Дерзкий» несется под пирамидой парусов, раздуваемых попутным ветром. Маленький «Краб» не рассчитан на океанские гонки. Оснастка и обводы придают ему маневренность, незаменимую при патрульной службе в мелких заливах Вест-Индского архипелага. В гонке к Корпус-Кристи «Дерзкий» наверняка выиграет несколько часов — может быть, сутки или больше — вдобавок к уже выигранным двенадцати. Пятьсот бывалых солдат погрузятся без промедленья, и «Дерзкий» отплывет вновь. Куда? Усталая голова пошла кругом, стоило Хорнблауэру задуматься о невероятно сложной ситуации в странах, до которых от Корпус-Кристи рукой подать. Если б только угадать, что замыслил Камброн! Хорнблауэр мог бы, опередив «Дерзкого», прибыть в опасную точку; последовав за ним в Корпус-Кристи, он наверняка не застанет ни корабля, ни солдат. Не оставив на морской глади следа, «Дерзкий» устремится к неведомой, но явно злонамеренной цели.

— «Дерзкий» — американское судно, — подбавил к его заботам Худ.

Это важное, очень важное обстоятельство. «Дерзкий» зафрахтован под благовидным предлогом и несет звездно-полосатый флаг. Просто так его не досмотришь. Хорнблауэра строго предупреждали не задевать американцев. Всего лишь девять лет назад Америка смело объявила войну величайшей морской державе только из-за того, что королевский флот чинил препоны американским торговым судам.

— Он вооружен, и на нем полно народу, милорд, — напомнил Джерард.

Еще одно важное обстоятельство. Что́ «Дерзкому» с его двенадцатифунтовками, пятью сотнями хорошо обученных солдат и большой американской командой в придачу «Краб» с его шестифунтовками и командой в шестнадцать человек? Американский капитан вправе не подчиниться сигналам с «Краба», и Хорнблауэр бессилен будет настоять на своем. Сбить ядром мачту? Не так-то просто из шестифунтовки; и даже если никого при этом не убьют, разразится страшная дипломатическая буря — обстреляли звездно-полосатый флаг! Следовать за «Дерзким», чтобы, по крайней мере, выяснить намерения Камброна? Нет, невозможно. Стоит «Дерзкому» расправить паруса, как он оставит «Краба» за горизонтом и двинется дальше без помех.

Обливаясь потом в душной ночи, Хорнблауэр чувствовал себя заарканенным зверем. С каждой минутой петля затягивалась все туже. Подобно дикому зверю, он готов был потерять самообладание, запаниковать, дать выход гневу. За долгие годы службы ему приходилось видеть, как в безвыходном положении старшие офицеры поддавались ярости. Он оглядел освещенные лампой лица — строгие лица людей, присутствующих при крушении, сознающих, что перед ними адмирал, с треском проваливший свое первое же важное дело. Уже от этого одного можно было впасть в бешенство.

Спасла гордость. Он не поддастся человеческой слабости на глазах у этих людей.

— В любом случае я отплываю, — сказал он, — как только у меня будет команда и паровой буксир.

— Могу я спросить, как ваша милость намеревается поступить? — осведомился Худ.

Хорнблауэру пришлось быстро изобретать разумный ответ: он не знал. Знал же он одно: что не сдастся без борьбы. Еще никто не упростил себе сложную задачу, сидя сложа руки.

— За оставшиеся часы я составлю приказы эскадре, — сказал он. — Мой флаг-адъютант напишет их под диктовку, а вас, мистер Худ, я попрошу взять на себя отправку.

— Очень хорошо, милорд.

Тут Хорнблауэр вспомнил, что упустил одну важную вещь. Еще не поздно — эту свою обязанность он может выполнить и сейчас. По крайней мере, он скроет свое смятение.

— Мистер Харкорт, — произнес он. — Должен сказать, что вы прекрасно справились с моим поручением. Ваше наблюдение за «Дерзким» можно назвать образцовым. Будьте уверены, я обращу внимание лордов Адмиралтейства на ваше похвальное поведение.

— Спасибо, милорд.

— Что до Джонса, — продолжал Хорнблауэр, — редкий матрос проявил бы подобную сообразительность. Вы сделали хороший выбор, мистер Харкорт, и Джонс его оправдал. Я могу назначить его исполняющим обязанности старшины.

— Спасибо, милорд. Он был произведен в старшины и затем разжалован.

— Пьянство? Потому его и на берег не пустили?

— Боюсь, что так, милорд.

— Тогда что бы вы посоветовали?

Харкорт растерялся:

— Вы могли бы повторить ему то, что уже сказали мне, милорд. Пожать ему руку…

Хорнблауэр рассмеялся:

— И прослыть самым скаредным адмиралом в истории флота? Нет. По меньшей мере золотая гинея. Две гинеи. Я сам их ему вручу, а вас попрошу по прибытии в Кингстон дать ему трехдневный отпуск. Пусть себе напьется, раз мы не можем наградить его иначе. На меня смотрит вся эскадра.

— Есть, милорд.

— Теперь, мистер Джерард, займемся приказами.

Только к полудню «Краб» отшвартовался, и «Темерэр» взял его на буксир; о чувствах Хорнблауэра можно судить по тому, что он не задумался о метаморфозах славного имени[62]. Все долгое, душное утро он диктовал приказы. Требовалось несметное количество копий. Худ отошлет их в запечатанных пакетах с каждым выходящим из Нового Орлеана британским судном. Остается надеяться, что хоть одно из них встретит королевский корабль и передаст приказы без задержки, неизбежной, если отправить депеши в Кингстон и далее по официальным каналам. Всем кораблям Вест-Индской эскадры предписывалось обратить внимание на американское судно «Дерзкий». Буде таковой встретится, запросить капитана о намерениях и по мере возможности узнать, есть ли на борту солдаты. При сем (Хорнблауэр еще пуще вспотел, формулируя этот пункт) главнокомандующий напоминал британским капитанам свои ранее отданные распоряжения, коими оговорены действия в отношении американских судов. Если солдат на борту не обнаружится, запросить, где они высажены; если они по-прежнему на борту, до их высадки не спускать с «Дерзкого» глаз. В случае, если возникнет необходимость пресечь намерения «Дерзкого», действовать в высшей мере осмотрительно.

Приказы уйдут из Нового Орлеана не раньше завтрашнего утра, повезет их тихоходное купеческое судно, — пока они доберутся до эскадры, Камброн сто раз исполнит задуманное. И все же не следовало пренебрегать даже и такой возможностью.

Хорнблауэр потной рукой подписал двадцать копий приказов, проследил, как их запечатали, и вручил Худу. Прежде чем консул ступил на сходни, они обменялись рукопожатиями.

— По-моему, милорд, Камброн направляется в Порт-о-Пренс или Гавану.

Между Порт-о-Пренсом и Гаваной — более тысячи миль.

— А может, в Картахену или Ла-Гуайру? — спросил Хорнблауэр с иронией. Между ними тоже тысячи миль, равно как и от них до Гаваны.

— Вполне возможно, — отвечал Худ, словно не замечая сарказма. Однако, должно быть, он все же сочувствовал Хорнблауэру, поскольку продолжил: — Как бы там ни было, милорд, желаю успеха. Я уверен, ваша милость его добьется.

«Краб» отшвартовался. «Темерэр» взял его на буксир и запыхал смешанным с искрами дымом, чем крайне возмутил Харкорта. Опасаясь не только пожара, но и пятен на безупречной палубе, тот приказал матросам помпами качать воду на палубу и такелаж.

— Завтрак, милорд? — спросил Джерард.

Завтрак? Был час пополудни. Хорнблауэр не спал ночь. Вчера он выпил лишнего, утро провел в хлопотах и тревоге; тревога не отпускала и сейчас. Первым его движением было отказаться, потом он вспомнил, что вчера (неужели только вчера, казалось, прошла неделя) досадовал на задержку с завтраком. Нельзя столь явно обнаруживать человеческие слабости.

— Конечно. Можно было подать и пораньше, мистер Джерард, — проворчал он, надеясь, что раздражение в его голосе сойдет за досаду проголодавшегося человека.

— Есть, милорд, — отвечал Джерард. Он уже несколько месяцев служил под началом у Хорнблауэра и знал его настроения не хуже любящей жены. Знал он и природную доброту Хорнблауэра. Должность свою он получил как сын старого друга, хотя служить у легендарного Хорнблауэра мечтали адмиральские и герцогские сынки.

Хорнблауэр через силу съел фрукты и вареные яйца, выпил, несмотря на жару, кофе. Он еще потянул время, прежде чем выйти на палубу, и на эти несколько минут сумел забыть про свои тревоги — по крайней мере, почти забыть. Но стоило выйти на палубу — и они нахлынули с новой силой. Его не отвлекал ни новый способ движения по реке, ни быстро скользящие за бортом низкие берега. В конце концов, его поспешное отбытие из Нового Орлеана — лишь жест отчаяния. «Дерзкого» не догнать. Камброн совершит задуманное под самым его носом, выставит на посмешище всему миру — его миру, во всяком случае. Он не получит нового назначения. Хорнблауэр вспомнил годы после Ватерлоо, годы, проведенные не у дел. Казалось бы, он жил в довольстве и почете, заседал в палате лордов, пользовался влиянием в графстве, рядом была любящая жена, подрастал сын. И все же он не жил, а прозябал эти пять лет после Ватерлоо, пока не подошел его черед сделаться адмиралом. Он осознал это, только испытав бурную радость при назначении в Вест-Индию. Теперь вся его жизнь до самой могилы будет такой же безрадостной, даже хуже — ее не скрасит надежда на будущее назначение.

Его охватила досада. Он сидит и жалеет себя, вместо того чтобы ломать голову. Что замыслил Камброн? Если удастся его опередить, с триумфом прибыть к месту высадки, то доброе имя Хорнблауэра спасено. Если очень повезет, он сможет решительным образом вмешаться. Но вся Испанская Америка бурлит, и вся Вест-Индия, исключая только британские колонии. Камброн может высадиться где угодно, и Хорнблауэр едва ли найдет законные основания вмешаться. Камброн наверняка заручился полномочиями от Боливара или другого повстанческого лидера. С другой стороны, он осторожничает, значит — опасается, что королевский флот ему помешает. Помешает? С командой в шестнадцать человек, не считая сверхштатных, и с двумя шестифунтовками? Бред. Камброн его одурачил. Надо думать, думать, думать.

— Мы увидим Сент-Филип не раньше заката, милорд, — доложил Харкорт, козыряя.

— Очень хорошо, мистер Харкорт.

Значит, не придется обмениваться салютами. Он покинет Соединенные Штаты как побитый пес. Он так мало пробыл в Новом Орлеане, что неизбежно пойдут пересуды. Худ придумает благовидное объяснение, но никто не поверит. Назначение, о котором Хорнблауэр столько мечтал, обернулось позорным провалом.

Он с таким нетерпением предвкушал этот визит, и что же? Он не увидел толком ни Нового Орлеана, ни Америки, ни американцев. Он не заинтересовался огромной Миссисипи. Проблемы мешали ему уделить внимание обстановке, а обстановка — вникнуть в проблемы. Например, фантастический способ передвижения: «Краб» делал пять узлов относительно воды, плюс еще течение. В результате возникал довольно сильный кажущийся ветер — удивительно было нестись навстречу воздушной струе, не испытывая качки, слыша слабое дрожание стоячего такелажа и не различая скрипа бегучего.

— Обед подан, милорд, — доложил Джерард, вновь появляясь на палубе.

Уже темнело, но в каюте было жарко и душно.

— Шотландский суп, милорд, — сказал Джайлс, ставя на стол дымящуюся тарелку.

Хорнблауэр рассеянно зачерпнул бульона, попытался проглотить и отложил ложку. Он не хотел ни вина, ни супа, однако должен был притворяться и, давясь, проглотил еще несколько ложек бульона.

— Цыпленок маренго, милорд, — сказал Джайлс, ставя новую тарелку.

С цыпленком видимость было соблюсти легче — Хорнблауэр отрезал несколько кусков, немного пожевал и отложил нож и вилку. Если бы случилось чудо, если бы «Дерзкий» сел на мель или оба его буксира поломались и «Краб» победоносно их миновал, Хорнблауэру бы доложили. Нелепая, дурацкая надежда.

Джайлс убрал со стола, поставил блюдо с сыром и тарелку, налил бокал портвейна. Ломтик сыра, глоток портвейна, — можно считать, пообедал. Джайлс водрузил на стол серебряную спиртовку и кофейник, фарфоровую чашку — прощальный подарок Барбары. Кофе принес небольшое утешение — хоть какое-то утешение в этом беспросветном мире.

На палубе было уже совсем темно. Справа по курсу, медленно смещаясь к траверзу, мерцал огонь — это горел маяк, один из тех, которые американцы установили, чтобы облегчить ночное движение по Миссисипи. Они и впрямь заинтересованы в нарождающемся паровом сообщении — недаром целых шесть буксиров постоянно снуют вверх и вниз по реке.

— Разрешите обратиться, милорд, — сказал из темноты Харкорт. — Мы приближаемся к устью. Какие будут приказы, милорд?

Что остается делать? Только довести проигранную партию до горького финала. Следовать за «Дерзким» далеко-далеко позади, в надежде на чудо, на счастливую случайность. Сто против одного, что, пока он доберется до Корпус-Кристи, птичка упорхнет. Однако — может, из беседы с мексиканскими властями, если таковые имеются, или из местных слухов, если кто-то захочет ими поделиться, — он почерпнет, куда направилась императорская гвардия.

— Как только мы выйдем в море, пожалуйста, возьмите курс на Корпус-Кристи, мистер Харкорт.

— Есть, милорд. Корпус-Кристи.

— Изучите лоции Мексиканского залива, мистер Харкорт, и особенно вход в лагуну.

— Есть, милорд.

Решение принято. Однако Хорнблауэр оставался на палубе, пытаясь охватить задачу во всей ее непомерной, сводящей с ума полноте.

На лицо упали первые капли дождя, и тут же хлынуло как из ведра. Ливень громко стучал по палубе, парадный мундир Хорнблауэра промок до нитки. В треуголку налилась вода, она сделалась чугунной. Он уже собирался пойти вниз, но мысли двинулись по проторенной дороге, и он остался. В темноте возник Джерард с зюйдвесткой и дождевиком, но Хорнблауэр не обращал на него внимания. Возможно ли, что он зря всполошился? Что, Камброн и в самом деле намерен отвезти гвардию домой? Нет, конечно нет. Не стал бы он в таком случае брать на борт шестьсот ружей и штыков, не стал бы торопливо, как вор, сниматься с якоря.

— Прошу вас, милорд, — сказал Джерард, упорно протягивая дождевик.

Хорнблауэр вспомнил, как перед их отплытием из Англии Барбара отвела Джерарда в сторонку и что-то долго ему внушала. Без сомнения, она поручила ему следить, чтобы Хорнблауэр не промокал и ел вовремя.

— Уже поздно, мистер Джерард, — сказал он с улыбкой. — Я промок насквозь.

— Тогда прошу вас, милорд, спуститесь в каюту и перемените платье.

В голосе Джерарда звучало искреннее беспокойство. Дождь стучал по дождевику Джерарда, как дробилка для селитры или пороховая мельница.

— Ладно, очень хорошо, — сказал Хорнблауэр.

Он спустился по узенькому трапу; Джерард за ним.

— Джайлс! — громко позвал Джерард. Слуга появился тут же. — Приготовь его милости сухую одежду.

Джайлс засуетился, встал на колени и вытащил из сундука чистую рубашку. Хорнблауэр снял шляпу — из нее выплеснулось полгаллона воды.

— Как следует просуши вещи его милости, — распорядился Джерард.

— Есть, сэр, — отвечал Джайлс.

Своим нарочито терпеливым тоном он давал Джерарду понять, что напоминание излишне. Хорнблауэр знал, что оба — слуга и адъютант — к нему привязаны. Пока их привязанность пережила его провал — надолго ли?

— Очень хорошо, — сказал он раздраженно. — Я в силах сам о себе позаботиться.

Хорнблауэр стоял в каюте один, пригнувшись под палубным бимсом. Расстегивая мокрый сюртук, он увидел, что до сих пор не снял орден, — лента, которую он перекинул через голову, тоже была мокрая. Лента и звезда насмехались над его провалом. Он и сам презирал себя в эту минуту, — подумать только, он надеялся, что «Дерзкий» сядет на мель в устье Миссисипи!

Джерард, легонько постучав, вошел.

— Я, кажется, сказал, что могу сам о себе позаботиться, — рявкнул Хорнблауэр.

— Мистер Харкорт сообщает, — без тени смущения доложил Джерард. — Мы скоро отцепим буксир. Ветер попутный, свежий, ост-тень-норд.

— Очень хорошо.

Свежий попутный ветер — на руку «Дерзкому». При встречном порывистом ветре «Краб» еще имел бы шансы его нагнать. Судьба ополчилась против Хорнблауэра.

Джайлс, воспользовавшись случаем, проскользнул в каюту и взял у Хорнблауэра мокрый сюртук.

— Я разве не велел тебе убираться? — заорал Хорнблауэр.

— Так точно, милорд, — невозмутимо отвечал Джайлс. — Что мне делать с этим… с этой шапкой, милорд?

Он держал в руках меховой кивер, до сих пор без дела лежавший на сундуке.

— Убери куда-нибудь! — взревел Хорнблауэр.

Он сбросил башмаки и начал стягивать чулки, когда его поразила мысль — он так и замер, согнувшись, додумывая ее.

Меховой кивер — тюки и тюки меховых киверов. Зачем? Ружья, штыки — понятно. Форменные мундиры — ну, положим. Но кто в здравом рассудке вздумал бы экипировать меховыми киверами полк, направляющийся в тропическую Америку? Он медленно выпрямился и замер в глубокой задумчивости. Даже форменные мундиры с пуговицами и золотым шитьем будут неуместны рядом с лохмотьями Боливаровых повстанцев, меховые же кивера — это просто нелепость.

— Джайлс! — заревел он и, когда Джайлс появился в дверях, потребовал: — Принеси мне эту шапку!

Он снова взял кивер. Убеждение, что он держит в руках ключ к разгадке, крепло. Тяжелая лакированная медная цепь, медный же имперский орел. За плечами Камброна двенадцатилетний военный опыт — ему ли не знать, что люди в таком наряде не смогут сражаться в малярийных болотах Центральной Америки или камышовых зарослях Вест-Индии? Тогда? Императорская гвардия в мундирах и киверах однозначно связывается у всех с бонапартистским движением, которое не выдохлось и до сих пор. Бонапартистское движение? В Мексике? Чепуха. Тогда во Франции?

Несмотря на мокрую одежду, Хорнблауэра бросило в пот — он ощутил прилив горячей крови и понял, что угадал. Святая Елена! Здесь, на одном из самых диких островков мира, томится в изгнании Бонапарт. Пятьсот опытных солдат внезапно высаживаются с американского корабля и освобождают его. А потом? Редкий корабль угонится за «Дерзким». Во Франции он окажется раньше, чем весть о побеге достигнет цивилизованного мира. Бонапарт высадится с императорской гвардией — теперь ясно, зачем нужны мундиры и кивера. Все вспомнят былую имперскую славу. Французская армия перейдет под знамена Бонапарта, как прежде, когда тот вернулся с Эльбы. Бурбоны надоели даже тем, кто их когда-то приветствовал, — как заметил Худ, они суются во все международные дела, надеясь отвлечь своих подданных от внутренних неурядиц. Бонапарт беспрепятственно вступит в Париж. Мир вновь погрузится в хаос. Европа войдет в новый виток поражений и побед.

После Эльбы хватило ста дней, чтобы разбить Бонапарта при Ватерлоо, но за эти сто дней погибли сто тысяч человек, истрачены миллионы и миллионы. На сей раз победить будет еще труднее. Бонапарт заручится союзниками в охваченной волнениями Европе. Еще двадцать лет войны — и Европа в руинах. Хорнблауэр воевал двадцать лет — при мысли, что это может вернуться, ему сделалось дурно. Вывод был столь ужасен, что он повторил свои рассуждения, но они неминуемо вели к тому же.

Камброн — бонапартист, еще бы, ведь он командовал императорской гвардией. Об этом говорит и бонапартистский Большой орел вместо введенной Бурбонами Большой звезды. Действовал он с ведома и одобрения Вотура. Вотур служит Бурбонам — значит он их предал. Зафрахтовать «Дерзкий» и послать на борт смертоносный груз можно было только при попустительстве властей, — вероятно, вся Франция пронизана новым бонапартистским заговором. Поступок баронессы — лишнее тому подтверждение.

Центральная Америка и Вест-Индия бурлят, но здесь нет ни одной стратегически важной точки (это обдумано уже не раз), где могли бы высадиться императорские гвардейцы в форменных мундирах и киверах. Значит, Святая Елена и потом Франция. Хорнблауэр уже не сомневался. Миллионы человеческих жизней, покой всего мира зависят от того, что он сейчас решит.

Над головой зашлепали босые ступни. Хорнблауэр слышал, как падают на палубу тросы, слышал приказы, слышал громкий скрип. Поставили паруса, каюта сразу накренилась. Застигнутый врасплох, он оступился, выронил кивер, но поднимать не стал. «Краб» выровнялся на курсе. Палуба под ногами проснулась, ожила. Они в море; они направляются к Корпус-Кристи. Ветер ост-тень-норд — «Краб» полетит, как на крыльях. Надо думать быстро, на счету каждая минута. Если менять планы, в подветренную сторону удаляться нельзя.

А он уже знал, что планы изменятся. Как хотелось ему угадать, куда направится «Дерзкий» после захода в Корпус-Кристи! Теперь он знает и может вмешаться. В его силах сохранить мир на земле. Глядя невидящими глазами вдаль, он стоял на зыбкой палубе и мысленно представлял карту Мексиканского залива и Карибского моря. Это область северо-восточного пассата. Сейчас пассат не такой устойчивый, как зимой, но учитывать его необходимо. Кораблю, следующему из Корпус-Кристи в Южную Атлантику — на Святую Елену, — путь один: через Юкатанский пролив. Затем, особенно если шкипер не хочет привлекать внимания, он двинется серединой Карибского моря, держась подальше от берегов. Но здесь на его пути неизбежно встанет цепочка Антильских островов.

Между ними — сотни судоходных проливов, но об одном в первую очередь подумает капитан, идущий на Святую Елену и вынужденный учитывать пассат. Он обогнет мыс Галера, северную оконечность острова Тринидад. Здесь он постарается пройти не слишком близко, но и не слишком далеко от берега, потому что к северу от мыса Галера лежит остров Тобаго, а весь пролив Тобаго — Хорнблауэр не мог вспомнить точно — уж никак не шире пятидесяти миль. При удачном стечении обстоятельств одно-единственное судно сможет взять под наблюдение весь пролив — никто не проскочит незамеченным. Это типичный пример морской стратегии в миниатюре. Влияние морских держав сказывается на всех океанских просторах, но главным и решительным образом — в точках, где, как в фокусе, сходятся морские пути. Юкатанский пролив в этом смысле менее благоприятен, потому что почти на сто миль шире. «Краб» первым поспеет в пролив Тобаго — он двинется по длинному катету треугольника, а «Дерзкий» — по другому катету и гипотенузе, с заходом в Корпус-Кристи, далеко в наветренную сторону. Надо использовать полученное преимущество и поспешить к Тринидаду. Они только-только опередят «Дерзкого». К тому же есть надежда встретить по дороге какой-нибудь из кораблей эскадры. Желательно фрегат. Располагая фрегатом, он будет достаточно силен. Хорнблауэр наконец принял решение и тут же почувствовал, как участился его пульс.

— Джайлс! — закричал он.

Появился Джайлс и на правах старого избалованного слуги неодобрительно воззрился на так и не снятые мокрые штаны и рубаху.

— Мои приветствия мистеру Харкорту, и пусть он зайдет ко мне, как только найдет время.

Когда адмирал требует к себе лейтенанта, у того, разумеется, время находится сразу.

— Мистер Харкорт, мои намерения изменились. Будьте любезны, не теряя времени, возьмите курс на мыс Сан-Антонио.

— Мыс Сан-Антонио. Есть, сэр.

Харкорт — хороший офицер. Он не подал виду, что удивлен.

— Если вы любезно зайдете ко мне с картами, как только мы ляжем на новый курс, я объясню вам, что намереваюсь делать. Прихватите с собой мистера Джерарда.

— Есть, сэр.

Теперь можно снять мокрые штаны и рубаху, насухо вытереться. В каюте уже не так парило, может быть, оттого, что они вышли в море, может быть, оттого, что он решился. Он надевал штаны, когда Харкорт положил руль к ветру. Сильные матросские руки выбрали шкоты, «Краб» развернулся, как волчок. Теперь ветер дул с траверза, и суденышко резко накренилось. Хорнблауэр — одной ногой в штанине — запрыгал, стараясь удержать равновесие, и плашмя полетел на койку, дрыгая в воздухе ногами. Кое-как встал; «Краб» по-прежнему кренился то сильней, то слабей с каждой проходящей под его килем волной, всякий раз застигая Хорнблауэра врасплох за попыткой сунуть в штанину вторую ногу. Он дважды плюхался на койку, прежде чем надел-таки штаны. К счастью, Харкорт и Джерард появились уже после. Они со строгими лицами выслушали, как Хорнблауэр пришел к своим заключениям и как намерен подстеречь «Дерзкого» в проливе Тобаго. Харкорт измерил циркулем расстояние, подсчитал и кивнул.

— До Сан-Антонио мы доберемся на четыре дня быстрее, милорд, — сказал он. — Значит, опередим их на три дня.

Трех дней форы «Крабу» едва хватит в долгой гонке через все Карибское море.

— Не успеем ли мы зайти по дороге в Кингстон, милорд? — спросил Джерард.

Звучало заманчиво, однако Хорнблауэр потряс головой. Что толку посетить штаб, сообщить новости, даже, может быть, взять подкрепление, если «Дерзкий» за это время ускользнет?

— Слишком много займет времени, даже если поспеем к морскому бризу. Плюс неизбежная задержка там. Времени и так в обрез.

— Вероятно, так, милорд, — нехотя согласился Джерард. Он играл роль штабного офицера, чей долг — критиковать всякий предложенный план. — И что мы будем делать, когда их встретим?

Хорнблауэр твердо выдержал взгляд Джерарда: вопрос этот он себе задавал и пока оставил без ответа.

— Сейчас я продумываю свои действия на этот случай, — сказал он с металлом в голосе. Джерард не отважился настаивать.

— Судоходная часть пролива Тобаго — двадцать миль, милорд, — сообщил Харкорт, продолжая орудовать пропорциональным циркулем.

— Значит, мы не упустим их даже ночью, — сказал Хорнблауэр. — Думаю, джентльмены, мы избрали наилучший путь. Быть может, единственно возможный.

— Да, милорд, — сказал Харкорт. Воображение его разыгралось. — Если Бони вырвется на свободу…

Он замолк, не в силах продолжать, не в силах вместить весь ужас последствий.

— Наша задача — этого не допустить, джентльмены. А теперь, когда мы сделали все, что в наших силах, разумно будет передохнуть. По-моему, все мы давно не спали.

Это было верно. Решившись бесповоротно, к добру ли, к худу, начав действовать, Хорнблауэр почувствовал, что глаза его слипаются. Как только младшие офицеры вышли, он лег. Ветер дул с левого борта, койка была у правого — он мог расслабиться, не опасаясь, что скатится во сне. Он закрыл глаза. Ответ на вопрос Джерарда уже начал вырисовываться — ответ столь чудовищный, что о нем страшно было и помыслить. Однако он представлялся неизбежным. Есть долг; и теперь Хорнблауэр был убежден, что исполняет его наилучшим образом. С чистой совестью, с сознанием принятого решения и неотвратимости грядущего — он заснул. Спал он до рассвета и потом еще несколько секунд дремал, пока с первыми лучами солнца в голове его не зашевелились вчерашние ужасные мысли.

Так «Краб», накренясь под свежим пассатом, начал свою историческую гонку через пол-Атлантики к проливу Тобаго. Вся команда знала, что участвует в состязании — на таком маленьком суденышке ничто не остается секретом, — и всю команду охватил спортивный азарт. Матросы сочувственно поглядывали на одинокую фигуру адмирала, когда тот твердо стоял на продуваемых ветром маленьких шканцах. Все знали, как он рискует; все знали, что он заслуживает победы, но никто не догадывался, как он страдает, сознавая все непреложнее: выиграет он гонку или проиграет, карьера его окончена.

Никто не сетовал на тяжелый труд, на то, что приходится поминутно травить и выбирать шкоты, разворачивать реи при малейшем изменении ветра, спешно убирать паруса в последние секунды перед шквалом и тут же поднимать, едва минует шквал. Адмирал мог бы и не обещать золотую гинею тому, кто первый увидит «Дерзкого» (не исключено было, что они встретят его по пути), — вся команда и так по собственному почину следила за морем. Радужные брызги летели из-под носа корабля и стекали сквозь разошедшиеся от сильного крена палубные пазы, но никого не смущали мокрые рубахи и непросыхавшие койки. Ежечасное бросание лага, ежедневное счисление пути — все это живо интересовало матросов, обычно взирающих на подобные вещи со стойким безразличием бывалых моряков.

— Я сократил выдачу воды, милорд, — сказал Харкорт Хорнблауэру в первое же утро.

— На сколько? — спросил Хорнблауэр, делая вид, будто ему и впрямь интересно. Думал он о другом, и это другое терзало его невыносимо.

— До полугаллона, милорд.

Две кварты воды на человека в день — маловато для людей, занятых изнурительным трудом в тропиках.

— Вы поступили совершенно правильно, мистер Харкорт.

Следовало принять все возможные меры предосторожности. Никто не знает, сколько продлится путешествие и как долго предстоит караулить в проливе Тобаго, не имея возможности наполнить бочки, — досадно будет вернуться в порт раньше времени из-за нехватки пресной воды.

— Я скажу Джайлсу, — продолжал Хорнблауэр, — чтобы он брал для меня столько же.

Харкорт сморгнул; он прежде не был близко знаком с адмиралами и воображал, что они постоянно купаются в роскоши. Задумайся он над этой проблемой, он бы и сам понял: если позволить Джайлсу без ограничений брать пресную воду для адмирала, тот (и, вероятно, все его дружки) будет пить вволю. Хорнблауэр говорил без улыбки: на его лице застыло тоскливое, замкнутое выражение, которое пришло вместе с решимостью.

Как-то после полудня они увидели мыс Сан-Антонио и поняли, что прошли Юкатанский пролив. Это дало Харкорту точку отсчета в прокладке курса; кроме того, теперь они в любую минуту могли встретить «Дерзкого» — отсюда обоим кораблям предстояло идти примерно одним путем. Две ночи спустя миновали Большой Кайман; острова не видели, но слышали грохот прибоя у прибрежных рифов. Это показало, как лихо Харкорт срезает углы, — сам Хорнблауэр обошел бы Большой Кайман подальше. Думая об этом, он сильнее обычного пожалел, что адмиралу не положено вмешиваться в управление флагманом. На следующую ночь замерили глубину — оказалось, что под ними банка Педро. Ямайка и Кингстон остались в сотне миль с наветренной стороны. От новой точки отсчета Харкорт проложил курс прямо на пролив Тобаго, однако держаться его не смог. Пассату вдруг вздумалось задуть с юго-востока; это никого не удивило, поскольку близилось летнее солнцестояние. Теперь ветер был встречный. Харкорт положил шхуну на правый галс — ни один мало-мальски стоящий капитан и на ярд не сдвинется в Карибском море к югу, — и «Краб» ушел в самый крутой бейдевинд.

— Я вижу, вы убрали марсели, мистер Харкорт, — заметил Хорнблауэр, вступая на зыбкую почву.

— Да, милорд. — В ответ на настойчивый взгляд адмирала лейтенант соблаговолил объяснить: — Широкая шхуна плохо идет при сильном крене, милорд. Без марселей нас будет меньше сносить под ветер.

— Конечно, вам лучше знать свой корабль, мистер Харкорт, — проворчал Хорнблауэр.

Не верилось, что без великолепных прямоугольных марселей «Краб» пойдет быстрее. Уж «Дерзкий»-то наверняка несет все паруса — ну разве что с одним рифом. «Краб» бежал против ветра, накренясь; порою волны перехлестывали через правую скулу. Временами всем приходилось хвататься за что попало, лишь бы не упасть. На рассвете следующего дня увидели синюю полоску на горизонте — Гаити. Харкорт до полудня шел тем же галсом к быстро поднимающимся горам, потом повернул оверштаг. Хорнблауэр про себя одобрил маневр — через час или два может подняться морской бриз, а им еще огибать мыс Беата. Бесила мысль, что на этом галсе они проигрывают гонку, — вполне возможно, что «Дерзкому», где бы тот ни находился, ветер на румб-два благоприятнее. Удивительное дело — марсовые слюнявили пальцы, пробовали ветер, оглядывали наветренный горизонт и критиковали рулевого, который, на их взгляд, мог бы держать круче.

Встречный ветер не стихал целые сутки; на вторую ночь, лежа на койке без сна, Хорнблауэр услышал команду: «Все наверх!» Он сел и потянулся за халатом; над головой топали ноги, «Краб» бешено подпрыгивал.

— Все наверх паруса убирать!

— Три рифа на гроте! — орал Харкорт, когда Хорнблауэр выбрался на палубу.

Ветер раздувал полы халата, прижимал к телу ночную рубаху. Хорнблауэр встал у гакаборта. Вокруг ревела тьма. Из летней ночи на них несся шквал, но кто-то проявил бдительность и подготовился. Шквал налетел с юга.

— Спустись под ветер! — кричал Харкорт. — Пошел шкоты!

В неразберихе бушующих волн «Краб» развернулся, резко накренился на нос и выровнялся. Теперь он стремительно двигался в темноте, опровергая свое неблагозвучное название. Благодарение шквалу — они быстро наверстывали упущенное. Ревущая ночь стремительно близилась к рассвету; халат хлестал Хорнблауэра по ногам. Это было упоительно — стоять вот так, подчиняя себе стихии, мчаться, оседлав ветер, вздумавший было захватить их врасплох.

— Отлично, мистер Харкорт! — против ветра прокричал Хорнблауэр подошедшему лейтенанту.

— Спасибо, сэр… милорд. Два часа такого ветра — все, что нам надо.

Судьба подарила им полтора часа. Затем шквал стих, и пассат с прежним упрямством задул ост-тень-норд. На следующее утро за завтраком Джайлс доложил приятную новость.

— Ветер отходит, милорд, — сказал он. Джайлс, как и все на корабле, живо интересовался гонкой.

— Превосходно, — отвечал Хорнблауэр. Только несколько минут спустя он вновь ощутил тупую боль. Этот ветер вернее приблизит его к роковой минуте.

К середине дня пассат выкинул очередную летнюю причуду. Он затихал, затихал и перешел в слабые порывы, так что временами «Краб» лениво поворачивался на синей морской глади — «считал румбы». Смола в пазах плавилась под отвесными солнечными лучами. Летучие рыбки оставляли мимолетные темные борозды на эмалевой поверхности вод. Никто на них не смотрел — все пристально вглядывались в горизонт, ожидая следующего порыва. Быть может, не так далеко в переменчивом Карибском море идет под всеми парусами «Дерзкий». День прошел, за ним ночь, а пассат так и не задул; лишь редкий порыв ветра немного приближал «Краба» к цели. Солнце пекло. Воды выдавали по две пинты в день, и всем постоянно, непрерывно хотелось пить.

Они встретили всего два корабля, и оба без всякого толка. Островная шхуна на пути в Белиз. Голландец на обратном пути из Кюрасао. Ни тому ни другому шкиперу нельзя было доверить письмо. И ни одного корабля эскадры — это было почти за гранью возможного. Оставалось ждать, ждать с тоскливым, мрачным терпением. Наконец капризный ветер снова задул, на этот раз с оста. Вновь поставили марсели и двинулись нужным курсом, час за часом делая по шесть узлов. Ближе к Антилам корабли стали попадаться чаще, но то были купеческие шлюпы, курсирующие между Подветренными островами и Тринидадом. Всех переполошил возникший на горизонте парус, но то оказался не «Дерзкий». На мачте развевался красно-золотой флаг — испанский фрегат спешил к побережью Венесуэлы, вероятно, усмирять повстанцев. Путешествие близилось к концу: Хорнблауэр услышал «земля!», и через секунду в каюту зашел Джерард:

— Видно Гренаду, милорд.

— Очень хорошо.

Они в тех водах, где особенно вероятно встретиться с «Дерзким»; теперь почти все решает направление ветра. Сейчас он дул с северо-востока; это хорошо. Исключается и без того слабая возможность, что «Дерзкий» пройдет не между Тобаго и Тринидадом, а севернее Тобаго.

— «Дерзкий» пойдет проливом Тобаго, милорд, — сказал Джерард, — и постарается сделать это днем.

— По крайней мере, мы можем на это надеяться, — сказал Хорнблауэр.

Вероятно, с «Дерзкого» землю видели так же давно, как и с «Краба», и капитан будет осторожничать, памятуя про переменчивый ветер и непредсказуемые карибские течения.

— Полагаю, мистер Харкорт, — сказал Хорнблауэр, — мы можем спокойно двигаться к мысу Галера.

— Есть, милорд.

Теперь предстояло худшее: ждать, гадая, не сваляли ли они дурака с этой затеей, нести дозор, идти в бейдевинд к Тринидаду, поворачивать оверштаг и возвращаться к Гренаде, минуя Тобаго. Ждать было тяжело, а Хорнблауэр — и никто больше — знал: если они не сваляли дурака, ему предстоит нечто куда более ужасное. Джерард снова заговорил об этом:

— Как вы намереваетесь задержать его, милорд?

— Найдется способ, — отвечал Хорнблауэр, сдерживая раздражение и тревогу.

Был ослепительно-сине-золотой день, и «Краб» легко скользил со слабым попутным ветерком, когда впередсмотрящий закричал с мачты:

— Вижу парус! С подветра, сэр!

Парус мог быть чей угодно, но чем ближе подходил «Краб», тем больше неизвестный корабль напоминал «Дерзкого». Три мачты — уже это внушало уверенность, потому что не так много больших кораблей идет из Карибского моря в южную Атлантику. Поставлены все паруса, даже трюмсели и лиселя до бом-брамселей. Впрочем, это ни о чем особенно не говорит.

— Похож на американца, сэр!

Уже трюмсели определенно указывали на то же. Харкорт взобрался на мачту с собственной подзорной трубой. Когда он спустился на палубу, глаза его горели.

— Это «Дерзкий», милорд. Я уверен.

Их разделяло девять миль. Небо и море слепили голубизной, вдалеке чуть синела полоска земли. «Краб» выиграл гонку на двадцать пять часов. «Дерзкий» считал румбы — ветра не было, и он крутился на месте под пирамидой бесполезных парусов. «Краб» еще некоторое время двигался и тоже замер под палящим солнцем. Все глаза устремились на адмирала. Тот стоял неподвижно и не отрываясь смотрел на далекие белые прямоугольники — на свой приговор. Большой грот шхуны хлопнул раз-другой — и гик начал поворачиваться.

— К шкотам! — заорал Харкорт.

Дуновение было таким слабым, что даже не ощущалось на потных лицах, но гики поворачивались, а еще через секунду рулевой крикнул, что корабль слушается руля. Бушприт «Краба» указывал прямо на «Дерзкого», ветер дул с правой раковины, почти с кормы. Если он дойдет до «Дерзкого», то будет для него встречным. Ветер усиливался, обдувал лица, и вот вода запела под носом корабля, загудела обшивка. И тут порыв стих. «Краб» закачался на зыби. Снова задуло, теперь с левой раковины, потом ветер отошел, так что марсели обрасопили прямо, фок выбрали на левую сторону. Десять благословенных секунд «Краб» несся на фордевинд, пока вновь не воцарился мертвый, горячий штиль. «Дерзкий», поймав ветер, расправил паруса, но только на мгновение: едва обнаружив свои намеренья, он тут же замер, беспомощный. Не спасала даже бо́льшая, чем у «Краба», площадь парусов — слишком велика была инерция более тяжелого корпуса.

— Слава богу, — не отрываясь от подзорной трубы, произнес Джерард, когда «Дерзкий» снова безвольно повернулся. — По-моему, милорд, они хотят проскочить на расстоянии чуть больше выстрела.

— Меня бы это не удивило, — отвечал Хорнблауэр.

Новый порыв ветра еще немного сократил расстояние и снова стих.

— Мистер Харкорт, вам стоит покормить матросов обедом.

Не много найдется охотников есть солонину с гороховым супом в полдневный тропический зной, а тут еще все увлеченно следили за ветром. Посередь обеда налетел очередной порыв и матросов снова погнали к шкотам и брасам.

— Когда вам подать обед, милорд? — спросил Джайлс.

— Не сейчас, — бросил Хорнблауэр, не отнимая от глаза подзорную трубу.

— Они подняли флаг, милорд, — заметил Джерард. — Американский.

Звездно-полосатый флаг, тот самый, в отношении которого Хорнблауэру предписано соблюдать особую деликатность. Да и как иначе, если «Дерзкий» вооружен двенадцатифунтовками и полон людьми.

Новый порыв подхватил оба корабля, но «Краб» резво шел на фордевинд со скоростью два узла, а «Дерзкий», пытаясь идти в бейдевинд на юг, почти не двигался; вот он и вовсе замер, бесцельно поворачиваясь на месте, — слишком слабый ветер не позволял править рулем.

— На палубе почти никого, милорд, — произнес Харкорт. Глаз, которым он смотрел в подзорную трубу, слезился от блеска воды.

— Они внизу, — сказал Джерард.

Почти наверняка. Что бы Камброн ни думал о намерениях Хорнблауэра, он предпочтет скрыть, что направляется в Южную Атлантику с пятью сотнями солдат на борту.

А между ним и Атлантикой — «Краб», самая хрупкая преграда, какую только можно вообразить. Если «Дерзкий» выйдет из пролива в открытое море, его уже ничто не остановит. Он доберется до Святой Елены раньше, чем депеша до Европы. Теперь или никогда — и вина Хорнблауэра, что он до этого довел. В Новом Орлеане он позволил обвести себя вокруг пальца. Он дал Камброну вырваться вперед. Теперь он обязан пойти на жертву, которой требуют от него обстоятельства, — на любую жертву. Мир на земле надо спасти, и «Крабу» «Дерзкого» не остановить. Это может сделать только он сам.

— Мистер Харкорт, — хрипло, без выражения произнес Хорнблауэр. — Пожалуйста, приготовьте дежурную шлюпку. Вызовите всю команду шлюпки, по два человека на весло.

— Есть, милорд.

— Кто отправится в шлюпке, милорд? — спросил Джерард.

— Я, — отвечал Хорнблауэр.

Грот захлопал, гик со скрипом пошел от борта, потом назад, затем опять от борта. Ветер снова стих. Еще несколько минут «Краб» скользил вперед, потом бушприт его начал отворачиваться от «Дерзкого».

— Не могу держать курс, сэр, — доложил рулевой.

Хорнблауэр оглядел горизонт: ветра ждать неоткуда. Наступил решающий миг. Он со стуком сложил подзорную трубу.

— Я спущусь в шлюпку, мистер Харкорт.

— Дозвольте и мне, милорд, — произнес Джерард с ноткой протеста в голосе.

— Нет, — отрезал Хорнблауэр.

Он не хотел утяжелять шлюпку, на случай если в следующие полчаса поднимется ветер.

— Навались что есть мочи! — приказал Хорнблауэр гребцам, едва шлюпка отошла от «Краба». Весла погрузились в синюю-пресинюю воду, засверкали золотом на синеве. Шлюпка, провожаемая тревожными взглядами, обогнула корму; Хорнблауэр повернул румпель и взял курс на «Дерзкого». Шлюпка закачалась на мелкой зыби — вверх-вниз, вверх-вниз. С каждым подъемом на волне «Краб» заметно убывал в размере, «Дерзкий» — прибывал. Он был удивительно хорош в этот золотой вечер, в эти последние (говорил себе Хорнблауэр) часы его военной карьеры. «Дерзкий» все приближался, и наконец в нагретом воздухе раздалось:

— Эй, на шлюпке!

— Иду к вам! — прокричал Хорнблауэр в ответ. Он стоял на корме, чтобы виден был расшитый золотом адмиральский мундир.

— Не приближайтесь! — предупредил голос, но Хорнблауэр по-прежнему правил на корабль.

Из этого международного скандала не выйдет — маленькая шлюпка с безоружной командой доставила одного адмирала на застигнутый штилем корабль. Хорнблауэр направил шлюпку к бизань-русленю.

— Не приближайтесь, — повторил голос с американским выговором.

Хорнблауэр развернул шлюпку.

— Шабаш! — приказал он.

По инерции шлюпка скользнула к кораблю; Хорнблауэр, зная свою неловкость, постарался, как мог, рассчитать движение. Он прыгнул на руслень, черпнул башмаком воду, но удержался и подтянулся.

— Отойдите от судна и ждите меня, — приказал он гребцам и перевалился через борт.

Высокий худой человек с сигарой во рту — должно быть, американский шкипер. Рядом с ним — дюжий помощник. С пушек, хотя и невыдвинутых, сняты найтовы. Подле них — американские матросы, готовые открыть огонь.

— Не слыхали, что ли, я велел не приближаться, мистер? — буркнул шкипер.

— Извините за вторжение, сэр, — отвечал Хорнблауэр. — Я — контр-адмирал лорд Хорнблауэр на службе его британского величества по неотложному делу к графу Камброну.

Секунду они стояли на залитой солнцем палубе, глядя один на другого. Тут появился Камброн.

— А, граф, — сказал Хорнблауэр и с усилием перешел на французский. — Рад снова видеть господина графа.

Он снял треуголку и, прижав ее к животу, склонился в поклоне. Он знал, что кланяется неуклюже.

— Чему обязан этим удовольствием? — спросил Камброн. Он стоял напряженно, пушистые усы топорщились.

— К величайшему моему огорчению, должен сообщить вам прискорбные новости, — сказал Хорнблауэр. Долгими бессонными ночами он повторял про себя эти слова. Теперь надо было произнести их естественно. — А также оказать вам услугу, граф.

— Что вы хотите сообщить мне, милорд?

— Дурные вести.

— Какие?

— С глубочайшим прискорбием, граф, должен известить вас о кончине вашего императора.

— Нет!

— Император Наполеон скончался в прошлом месяце на острове Святой Елены. Примите мои соболезнования, граф.

— Не может быть!

— Уверяю вас, граф.

Мускул под малиновым шрамом задергался. Холодные, несколько навыкате глаза буравили собеседника.

— Я узнал об этом два дня назад в Порт-оф-Спейне, — сказал Хорнблауэр, — и тут же отменил приказ об аресте вашего судна.

Камброн не догадается, что «Краб» не поспел бы так быстро.

— Я вам не верю, — тем не менее отвечал он. Именно такой ложью можно было бы остановить «Дерзкого».

— Сударь! — запальчиво воскликнул Хорнблауэр. Он еще прямее расправил плечи, словно честный человек, оскорбленный в своей искренности. Получилось довольно убедительно.

— Вы должны сознавать всю важность того, что говорите, — произнес Камброн с оттенком извинения. В следующий миг он произнес те самые роковые слова, которых Хорнблауэр ждал и страшился: — Милорд, вы даете честное слово джентльмена, что все вами сказанное — правда?

— Честное слово джентльмена, — отвечал Хорнблауэр.

Долгие дни он с мукой заранее представлял себе этот миг. Он был к нему готов. Он сказал эти слова, как сказал бы их человек чести. Он сказал их твердо и искренне, словно сердце его не разбилось в это мгновение. Он знал, что Камброн попросит его поручиться честью.

Это — последнее, что он мог принести в жертву. Двадцать лет он рисковал жизнью ради своей страны. Он сносил опасности, тяготы, тревоги. Никогда прежде от него не требовалось жертвовать честью. Что же, и это цена, которую приходится платить. По его вине над миром нависла угроза. Справедливо, что и платить пришлось ему. Честь одного человека — небольшая цена за спокойствие всего мира, за спасение родины от бедствий, едва не сгубивших ее в последние двадцать лет. В те счастливые годы, возвращаясь домой после тяжких боев, он глядел вокруг, вдыхал английский воздух и в приступе глупого патриотизма говорил себе, что за эту страну стоит сражаться, стоит умереть. Но как душераздирающе больно, что пожертвовать пришлось не жизнью, а куда более дорогим — честью.

Несколько офицеров вышли на палубу и теперь толпились вокруг Камброна, ловя каждое его слово; здесь же были шкипер и его помощник. Хорнблауэр стоял напротив них, одинокий, сверкая на солнце золотым шитьем, и ждал. Первым заговорил офицер справа от Камброна — адъютант или какая-то другая штабная крыса. Конечно, он повторил вопрос, поворачивая нож в ране:

— Ваше честное слово, милорд?

— Мое честное слово, — повторил Хорнблауэр так же твердо, с тем же видом честного человека.

Никто не усомнится в слове британского адмирала, двадцать лет верой и правдой служившего своему королю. Он продолжал заученно:

— Теперь вашу затею можно забыть, граф. Смерть императора положила конец надеждам на возрождение империи. Пусть же никто не узнает о ваших замыслах. Вы, эти господа, императорская гвардия под палубами можете не принимать правящий во Франции режим. Можете отвезти их домой в соответствии с заявленными намерениями, а по дороге незаметно выбросить в море ваш воинственный груз. Вот почему я посетил вас в одиночку. Ни моей, ни вашей стране не нужен новый скандал. Пусть никто ничего не знает; это происшествие останется между нами.

Камброн слушал, но весть так сразила его, что он ни о чем другом говорить не мог.

— Император мертв! — повторил он.

— Я уже выразил вам свои соболезнования, граф, — сказал Хорнблауэр. — Повторяю их этим господам. Мои глубочайшие соболезнования.

Приглушенные перешептывания французов перебил голос шкипера-американца.

— Надвигается порыв ветра, — сказал он. — Через пять минут мы двинемся. Отправляетесь с нами, мистер, или за борт?

— Подождите, — сказал Камброн (видимо, он немного понимал по-английски) и обернулся к своим офицерам.

Все заговорили разом. Хорнблауэр уже не разбирал слов. Однако он видел, что убедил их. Это порадовало бы его, если бы он мог радоваться. Кто-то пробежал по палубе; в следующий миг из люка высыпала императорская гвардия. Старая гвардия Бонапарта — все в мундирах, видимо готовые отразить абордаж, если команда «Краба» решится на такую глупость. Пятьсот человек в увенчанных султанами киверах, с ружьями. По команде они выстроились в шеренги, исхудалые, уставшие, — в свое время они с победой входили во все столицы Европы, за исключением одного Лондона. Так, с ружьями, застыли они навытяжку — лишь немногие бросали любопытные взгляды на британского адмирала, остальные смотрели прямо перед собой. По впалым щекам Камброна текли слезы. Срывающимся голосом он сообщил новость — он едва мог говорить. Они взвыли, как звери. Они думали о своем императоре, замученном английскими тюремщиками, — теперь в обращенных к Хорнблауэру взглядах горело не любопытство, а ненависть. Камброн заговорил вновь: он говорил о будущем и о Франции.

— Император мертв! — повторил он так, будто возвещал о конце света.

Ряды французов смешались — горе пересилило даже железную дисциплину старой гвардии. Камброн вытащил шпагу и легко поднес рукоять к губам в прекрасном жесте прощания — сталь блеснула в свете заходящего солнца.

— Я обнажал шпагу за императора, — сказал Камброн. — Я никогда ее больше не обнажу.

Он взял шпагу двумя руками и ударил о колено, судорожным движением худощавого, жилистого тела переломил клинок и бросил обломки в море. Старая гвардия протяжно застонала. Кто-то схватил ружье за дуло, взмахнул прикладом над головой и с треском ударил о палубу, переломив в узком месте приклада. Другие последовали его примеру. Ружья полетели за борт.

Американский шкипер наблюдал за ними с видом человека, которого ничем на свете не удивишь, однако незажженная сигара у него во рту стала значительно короче — он сжевал ее чуть не наполовину. Шкипер двинулся было к Хорнблауэру, очевидно желая потребовать объяснений, но французский адъютант его опередил.

— Франция, — сказал он. — Мы направляемся во Францию.

— Во Францию? — переспросил шкипер. — Не на…

Он не мог сказать «Святую Елену», но явно подразумевал.

— Во Францию, — тяжело повторил адъютант.

Подошел Камброн. Он взял себя в руки и теперь держался еще более подтянуто и напряженно.

— Не буду больше мешать вашей скорби, граф, — сказал Хорнблауэр. — Помните, что вам соболезновал англичанин.

Камброн еще вспомнит эти слова, когда узнает, что бесчестный англичанин ему солгал, но сейчас без них было не обойтись.

— Я буду помнить, — произнес Камброн и, с усилием принуждая себя к вежливости, добавил: — Должен поблагодарить вас, милорд, за вашу любезность.

— Я выполнил свой долг перед человечеством, — сказал Хорнблауэр.

Он не подал руки: коснись его сейчас Камброн, потом бы чувствовал себя оскверненным. Вместо этого он вытянулся и козырнул.

— До свидания, граф, — сказал он. — Надеюсь, мы еще встретимся при более счастливых обстоятельствах.

— До свидания, милорд, — сказал Камброн тяжело.

Хорнблауэр перелез на руслень. Подошла шлюпка, он рухнул на кормовую банку.

— Весла на воду, — приказал он. Никто еще не испытывал такого изнеможения. Никто никогда не был таким несчастным.

На борту «Краба» с нетерпением ждали Харкорт, Джерард и остальная команда. Надо сохранять невозмутимый вид. Надо выполнять свой долг.

— Можете пропустить «Дерзкого», мистер Харкорт, — сказал Хорнблауэр. — Все улажено.

— Улажено, милорд? — Это переспросил Джерард.

— Камброн отказался от своей затеи. Они мирно возвращаются во Францию.

— Во Францию? Во Францию? Милорд…

— Вы слышали.

Они взглянули на полоску моря между кораблями, алую в свете заката. На «Дерзком» реи обрасопили по ветру.

— Вы приказываете пропустить их, милорд? — не отставал Джерард.

— Да, черт вас побери! — рявкнул Хорнблауэр и тут же пожалел и о своем раздражении, и о резкости. Он повернулся к лейтенанту. — Мистер Харкорт, мы направляемся в Порт-оф-Спейн. Полагаю, хотя ветер и попутный, вы предпочтете не проходить Драконьей Пастью в темноте. Разрешаю вам дождаться рассвета.

— Есть, милорд.

Даже и теперь его не оставили в покое.

— Обед, милорд? — спросил Джерард. — Я прикажу подать немедленно.

Бессмысленно отнекиваться — за этим последует тягостный спор. Лучше уж покориться и сделать вид, что ест. Однако это означало, что даже в каюте он не сможет сделать, что хочет, — упасть на койку, закрыть лицо руками и отдаться своему горю. Пришлось сидеть расправив плечи, пока Джайлс сперва накрывал, потом убирал со стола, пока тропический закат догорел и тьма сгустилась над утлым суденышком. Только тогда, после «спокойной ночи, милорд» Джайлса, он смог погрузиться в темную пучину своих мыслей.

Он больше не джентльмен. Он обесчещен. Все кончено. Ему придется оставить командование — уйти в отставку. Как посмеет он взглянуть на Барбару? Как отважится поднять глаза на сына, когда тот вырастет и узнает правду? Аристократические родичи Барбары только понимающе хмыкнут. Никогда больше ему не ходить по шканцам, никогда не ступать на борт под свист боцманских дудок, касаясь рукой треуголки. Никогда. Его карьера кончена; все кончено. Он пошел на жертву добровольно и хладнокровно, однако от этого не легче.

Мысли его двинулись по второй половине круга. Мог ли он поступить иначе? Завернуть в Кингстон или Порт-оф-Спейн — но тогда «Дерзкий» бы ускользнул, они и так достигли пролива Тобаго почти одновременно. Пусть даже он бы взял подкрепление — что маловероятно, — все равно было бы не успеть. Допустим, он бы остался в Кингстоне и послал в Лондон депешу. Да, он бы обелил себя перед властями. Но насколько депеша опередит Бонапарта? На две недели? Наверное, и того меньше. Адмиралтейские клерки поначалу сочтут ее бредом безумца. Пока она ляжет на стол первому лорду, пока попадет в кабинет министров, пока ее обсудят, пока известят французского посла, пока согласуют совместные действия…

И какие действия? Допустим, министры не сочли его пустым паникером и не выбросили депешу в корзину. Пришедший в упадок английский флот не успеет вовремя выйти в море, тем более взять под наблюдение все французское побережье и помешать «Дерзкому» в его задаче — доставить по назначению свой смертоносный груз. Тем временем весть, что Бонапарт на свободе, неминуемо просочится и всколыхнет Францию. Италия и без того охвачена мятежом. Написав в Лондон, он бы оградил себя от нареканий, но долг — не в том, чтобы избежать упреков. Он обязан был действовать и поступил единственно возможным способом. Ничто иное не остановило бы Камброна. Он знал, в чем его долг. Он знал, какую цену придется платить, и заплатил. Мир на земле куплен ценою его чести. Он больше не джентльмен — мысль, описав круг, вернулась в исходную точку.

Рассудок мучительно метался, словно человек, в кромешной тьме провалившийся в сточную канаву. Скоро мир узнает о его позоре. Камброн не смолчит, другие французы — тоже. Вскоре мир узнает — британский адмирал поручился честью, твердо сознавая, что лжет. Пока этого не произошло, он должен сложить с себя полномочия и подать в отставку. Это надо сделать немедленно — его обесчещенный флаг не может долее развеваться по ветру. Он не имеет права командовать порядочными людьми. Завтра в Порт-оф-Спейне он увидится с губернатором Тринидада. Завтра он скажет, что у Вест-Индской эскадры больше нет главнокомандующего. Губернатор предпримет официальные шаги, известит эскадру, как если бы главнокомандующий скончался от желтой лихорадки или апоплексического удара. Таким образом анархия будет сведена к минимуму и смена командования пройдет без особых затруднений. Губернатор, конечно, решит, что он сошел с ума, — если Хорнблауэр не сознается в своем позоре, то, возможно, завтра же окажется в смирительной рубашке. А потом губернатор узнает правду и почувствует смешанную с презрением жалость. Теперь до конца жизни его будут только жалеть и презирать. Барбара… Ричард… Рассудок не находил покоя — несчастный барахтался в зловонной трясине, окруженный ночной мглой.

Ночная мгла уже рассеивалась, когда в каюту, постучавшись, вошел Джерард. Слова замерли у него на губах, когда он увидел бледное, несмотря на загар, лицо и запавшие глаза Хорнблауэра.

— Вам нездоровится, милорд? — спросил он с тревогой.

— Нет. Что вы хотели сказать?

— Мистер Харкорт свидетельствует свое почтение, милорд, и сообщает, что мы у входа в Драконью Пасть. Ветер свежий, норд-тень-ост. Мы сможем войти в пролив, как только рассветет, милорд. Якорь бросим в Порт-оф-Спейне в две склянки послеполуденной вахты, милорд.

— Спасибо, мистер Джерард. — Медленно, с усилием произнесенные слова звучали холодно. — Передайте мистеру Харкорту мои приветствия и скажите, что я со всем согласен.

— Есть, милорд. Поскольку это первый заход вашего флага в Порт-оф-Спейн, то надо обменяться салютами.

— Очень хорошо.

— Губернатор стоит выше вас по рангу, милорд, так что первый визит за вашей милостью. Прикажете его известить?

— Спасибо, мистер Джерард. Буду премного обязан.

Эту пытку еще предстоит вынести. Надо привести себя в должный вид — нельзя выходить на палубу немытым и нечесаным. Никуда не денешься — надо бриться и слушать болтовню Джайлса.

— Пресная вода, милорд, — объявил Джайлс, внося дымящийся котелок. — Капитан разрешил, все равно мы сегодня заправляемся водой.

Каким наслаждением, какой светлой радостью было бы в иных обстоятельствах умыться пресной водой — но он не радовался. Радостно было бы стоять на палубе, покуда «Краб» проходит Драконьей Пастью, разглядывать незнакомый пейзаж — но и это не утешало. Радость могли бы доставить чистое белье и даже жесткий крахмальный галстук, даже лента, звезда и шпага с золотым эфесом. Как радовали бы его тринадцать залпов с берега и ответные выстрелы «Краба» — но радости не было, только мучительная мысль, что никогда больше пушки не будут палить в его честь, что никогда команда не вытянется по струнке, провожая его с корабля. Все равно нельзя раскисать. Надо расправить плечи и ступать твердо. Он даже заморгал, удерживая слезы, — он не расплачется, словно сентиментальный французишка. Небо над головой было синее-синее — лучше б ему быть черным.

Губернатор оказался грузным генерал-майором, тоже при орденской ленте со звездой. Всю официальную часть он простоял навытяжку и расслабился, стоило им остаться наедине.

— Отлично, что вы к нам заглянули, милорд. Прошу садиться. Надеюсь, в этом кресле вам будет удобно. Херес вполне сносный. Налить вашей милости бокал?

Не дожидаясь ответа, он налил.

— Кстати, милорд, слышали новость? Бони преставился.

Хорнблауэр остался стоять. Он собирался отказаться от хереса — губернатор не стал бы пить с уличенным лжецом. Теперь он с размаху сел и машинально взял предложенный бокал. В ответ на сообщенную губернатором новость он только крякнул.

— Да, — продолжал губернатор. — Умер три недели назад на острове Святой Елены. Там его и похоронили. Вам дурно, милорд?

— Ничуть, спасибо, — отвечал Хорнблауэр.

Прохладная затемненная комната плыла перед глазами. Придя в себя, он вспомнил святую Елизавету Венгерскую. Вопреки строгому запрету мужа, она несла бедным еду — полный фартук хлеба, — и муж ее заметил.

— Что у тебя в фартуке? — спросил он.

— Розы, — солгала святая Елизавета.

— Покажи, — приказал муж.

Святая Елизавета развернула — полный фартук роз.

Жизнь начинается снова, подумал Хорнблауэр.

Нет лучше места для катания на яхте, чем здесь, на самом краю тропического пояса, где над безбрежным атлантическим простором пассат дует в полную силу, — так внезапно подумалось Хорнблауэру. Для него это и впрямь была не более чем морская прогулка. Лишь недавно он пережил тяжелейшее душевное испытание, когда будущее всего мира зависело от него; в сравнении с этим обязанности главнокомандующего Вест-Индским флотом представлялись сущим пустяком. Он стоял на шканцах фрегата его величества «Клоринда», купаясь в утреннем солнце. «Клоринда» шла в бейдевинд под умеренными парусами, палуба привычно качалась под ногами, пассат ревел в ушах. Тени от натянутых снастей скользили по палубе; когда «Клоринда» кренилась вбок, к только что вставшему солнцу, тени выбленок бизань-вант быстрой чередой пробегали по глазам, гипнотически усиливая ощущение, что жизнь прекрасна. Быть главнокомандующим, у которого всех забот — работорговцы, пираты и хитросплетения карибской политики, — счастье, какого не ведал ни один император или даже поэт. Босоногие матросы, драящие палубу, смеялись и перешучивались, брызги над наветренной скулой вспыхивали радугой, и Хорнблауэр мог потребовать завтрак, когда захочет, — стоять на шканцах и оттягивать удовольствие было почему-то особенно приятно.

Появление на шканцах капитана сэра Томаса Фелла несколько подпортило картину. Сэр Томас, угрюмый человек с длинным худым лицом, считал своим долгом развлекать адмирала вежливой беседой и не мог представить, что в его обществе не нуждаются.

— Доброе утро, милорд, — сказал капитан, отдавая честь.

— Доброе утро, сэр Томас. — Хорнблауэр тоже коснулся рукой треуголки.

— Славное утро, милорд.

— О да.

Сэр Томас обвел корабль капитанским взглядом: сперва палубы, затем паруса и такелаж — и наконец повернулся назад, туда, где за кормой на горизонте еле-еле угадывались очертания Пуэрто-Рико. Хорнблауэр внезапно понял, что очень хочет есть, и тут же сообразил, что не может исполнить свое желание сию же минуту. Вежливость ставит границы даже главнокомандующему — во всяком случае, ставила границы ему. Он не мог уйти в каюту, не обменявшись с Феллом еще несколькими фразами.

— Может быть, сегодня нам наконец кто-нибудь попадется, — сказал Фелл, и оба при этих словах непроизвольно подняли глаза к дозорному на головокружительной высоте грот-брам-стеньги салинга.

— Будем надеяться, — ответил Хорнблауэр и, потому что так и не сумел проникнуться к сэру Томасу приязнью, а еще потому что меньше всего хотел обсуждать до завтрака технические подробности, продолжил, дабы не выдать своих чувств: — Весьма вероятно.

— Испанцы постараются доставить весь груз до того, как конвенция вступит в силу, — сказал Фелл.

— Да, так мы предположили, — согласился Хорнблауэр.

Капитану, в отличие от его адмирала, явно нравилось обмусоливать до завтрака давно принятые решения.

— А это — место, куда они будут держать курс, — безжалостно продолжал он, глядя за корму на Пуэрто-Рико.

— Да, — ответил Хорнблауэр. Еще минута-другая этого бессмысленного разговора — и можно будет укрыться в каюте.

Фелл взял рупор и направил его вверх:

— Эй, на мачте! Смотри хорошенько, не то шкуру спущу!

— Есть, сэр! — долетел ответ.

— Поголовные, — виновато объяснил Фелл.

— Они всем нам были бы весьма кстати, — вежливо согласился Хорнблауэр.

Британское правительство платило вознаграждение за каждого освобожденного на море раба; эти деньги, как и призовые, делились между командами кораблей, участвовавших в операции. По сравнению со сказочной добычей военных лет то были сущие крохи, но пять фунтов за голову при захвате большого невольничьего корабля давали вполне ощутимую сумму. И четверть ее шла капитану. С другой стороны, восьмая часть доставалась адмиралу, командующему флотом, где бы тот ни находился во время захвата. Хорнблауэр, у которого под началом было двадцать кораблей и судов, получал восьмую часть всех их поголовных. Эта система дележа объясняет, каким образом во время великих войн адмиралы, командующие Ла-Маншским или Средиземноморским флотом, становились миллионерами, как, например, лорд Кейт.

— Мне — более чем кому-либо, милорд, — сообщил Фелл.

— Возможно, — ответил Хорнблауэр.

Он слышал краем уха, что Фелл в долгах. Тот после Ватерлоо много лет был на половинном жалованье и даже сейчас как капитан пятого класса получал меньше двадцати фунтов в месяц; впрочем, и такое назначение в мирное время считалось большой удачей. Хорнблауэр сам когда-то был нищим капитаном, носил хлопковые чулки вместо шелковых и бронзовые эполеты вместо золотых. Однако у него не было ни малейшего желания обсуждать до завтрака табель капитанских жалований.

— Леди Фелл, милорд, должна поддерживать свое положение в свете, — назойливо продолжал сэр Томас.

Хорнблауэр слышал, что она — особа расточительная.

— Будем надеяться, сегодня нам повезет, — сказал он, все еще думая о завтраке.

По мелодраматическому совпадению в этот самый миг с мачты раздалось:

— Вижу парус! Парус на ветре!

— Может быть, это то, что мы ждали, сэр Томас, — сказал Хорнблауэр.

— Возможно, милорд. Эй, на мачте! Каким курсом движется парус? Рулевой, держать круче к ветру!

Хорнблауэр отступил от наветренного фальшборта, чувствуя, что никогда не привыкнет к положению адмирала, вынужденного со стороны наблюдать, как в решительную минуту кораблем правит другой. Мучительно оставаться зрителем, но куда мучительнее было бы уйти в каюту и не знать, что происходит, — хуже даже, чем еще на какое-то время отложить завтрак.

— Эй, на палубе! Это двухмачтовик! Идет прямо на нас. Поставлены все паруса до бом-брамселей. Капитан, сэр, это шхуна! Большая шхуна! Все еще идет прямо на нас!

Молодой Джерард, флаг-адъютант, выбежал на палубу при первом окрике с мачты и теперь стоял на своем месте подле адмирала.

— Топсельная шхуна, — сказал он. — Большая. Вероятно, это то, что мы ждали, милорд.

— А возможно, и нет, — ответил Хорнблауэр, изо всех сил пытаясь скрыть нелепое волнение.

— Вот и она! — объявил Джерард, глядя в подзорную трубу. — Быстро приближается! Гляньте, какой наклон мачт! Гляньте на форму топселей! Милорд, это не карибская шхуна.

Не будет очень уж невероятным совпадением, если это и впрямь окажется невольничье судно. Хорнблауэр разместил «Клоринду» на ветре от Сан-Хуана именно в расчете на такую встречу. Испания готовится вслед за другими державами запретить работорговлю, так что каждый капитан невольничьего корабля спешит доставить больше товара и продать по ценам, взлетевшим в ожидании запрета. Главный невольничий рынок испанских колоний — в Гаване, в тысяче миль к западу, но можно не сомневаться, что капитаны по пути из Африки сделают остановку на Пуэрто-Рико, чтобы пополнить запасы воды и, возможно, продать часть груза. Логично было отправить «Клоринду» наперехват.

Хорнблауэр навел подзорную трубу на быстро приближающуюся шхуну и увидел то, о чем говорил Джерард. Над горизонтом уже показался весь корпус. Изящные обводы и высокие мачты — все говорило о том, что строители пожертвовали водоизмещением ради скорости. Это имеет смысл, только если возить скоропортящийся — то есть человеческий — груз. На глазах у Хорнблауэра квадраты прямых парусов сузились, а промежутки между мачтами стали заметно больше. Шхуна повернула прочь от фрегата — окончательное подтверждение их догадки, что это невольничье судно. Теперь она шла правым галсом на безопасном расстоянии, и расстояние это стремительно увеличивалось.

— Мистер Сефтон! — заорал Фелл. — Наполнить грот-марсель! За ней, на правом галсе! Поставить бом-брамсели!

Матросы дисциплинированно побежали к брасам, другие полезли по вантам ставить паруса. Через несколько мгновений «Клоринда» уже летела в самый крутой бейдевинд. Все паруса, какие мог нести фрегат при свежем пассате, были поставлены, все реи круто обрасоплены; корабль сильно накренился, и набегающие волны, разбиваясь о наветренную раковину, прокатывались по палубе завесами брызг, ветер ревел в снастях — разительная перемена в сравнении с покоем, царившим всего минуту назад.

— Поднимите флаг, — распорядился Фелл. — Посмотрим, что они ответят.

В подзорную трубу Хорнблауэр увидел, как над шхуной взметнулся флаг — красно-золотой, испанский.

— Видели, милорд? — спросил Фелл.

— Извините, сэр, — вмешался Сефтон, вахтенный офицер. — Я знаю эту шхуну. Видел ее дважды в прошлом плавании. Это «Эстрелья».

— «Австралия»? — изумленно воскликнул Фелл, не разобрав испанское слово.

— «Эстрелья», сэр. «Эстрелья дель Сур». «Звезда Юга», сэр.

— Тогда я про нее знаю, — сказал Хорнблауэр. — Фамилия ее капитана — Гомес. Доставляет по четыреста невольников в каждом рейсе, если не слишком много умрет в дороге.

— Четыреста! — повторил Фелл.

По лицу капитана было видно, как тот умножает и делит в уме. Пять фунтов за голову — получается две тысячи фунтов. Четверть от этой суммы — пятьсот фунтов. Двухлетнее жалованье одним махом. Фелл глянул на мачты, затем на море.

— Держи круче! — крикнул он рулевому. — Мистер Сефтон! Матросов к булиням на бак!

— Они выигрывают на ветре, — сказал Джерард, глядя в подзорную трубу.

Немудрено, что хорошо построенная шхуна идет круче, чем самый лучший фрегат с его прямым парусным вооружением.

— И к тому же отрываются от нас, — заметил Хорнблауэр, прикидывая расстояния и углы. Шхуна шла не только круче к ветру, но и быстрее. Совсем немного — на узел или на два, — но и этого было довольно, чтобы уйти от преследователя.

— Я их все равно догоню! — вскричал Фелл. — Мистер Сефтон! Свистать всех наверх! Выдвинуть пушки наветренного борта! Мистер Джеймс! Найдите мистера Ноукса! Пусть начинает откачивать воду! Вооружить помпы, мистер Сефтон! Выкачать все до капли!

Матросы высыпали из люков. Пушечные порты с наветренной стороны открыли, матросы, налегая на тали, потащили орудия вверх по наклонной палубе. Грохот катков по палубным швам бередил воспоминания о великих сражениях, однако сейчас пушки выдвигали с единственной целью: хоть немного выровнять киль, чтобы корабль мог идти круче к ветру. Вооружили помпы, быстро застучали рукояти, показывая, как усердно трудятся матросы, выкачивая за борт двадцать тонн питьевой воды. Казалось, пресная вода в плавании — величайшее сокровище, но даже небольшое уменьшение осадки вкупе с изменением крена позволит увеличить скорость на несколько ярдов.

По команде «Свистать всех наверх» на палубу вышел и мистер Эразмус Спендлав, секретарь Хорнблауэра. Молодой человек озирал дисциплинированную суету на палубе с выражением олимпийского превосходства, которое всегда нравилось в нем адмиралу. Спендлав выработал в себе подчеркнуто невозмутимую манеру, которая бесила одних и забавляла других, однако секретарем был на редкость толковым, и Хорнблауэр, взявший его по рекомендации лорда Эксмута, ни разу не пожалел о своем решении.

— Вы видите перед собой человеческое стадо за тяжким трудом, мистер Спендлав, — произнес Хорнблауэр.

— Воистину, милорд. — Спендлав глядел на испанскую шхуну в подзорную трубу. — Надеюсь, труд не окажется тщетным.

Торопливо подошел Фелл, по-прежнему глядя то на паруса, то на «Эстрелью»:

— Мистер Сефтон! Позовите плотника! Пусть прикажет выбить клинья у грот-мачты. Больший наклон добавит нам скорости.

Хорнблауэр и Спендлав переглянулись. Секретарь досконально знал теорию корабля, у Хорнблауэра был за плечами огромный практический опыт. Они встретились глазами лишь на мгновение, но этого было довольно, чтобы понять: оба находят капитанскую затею бесполезной. Грот-ванты с наветренной стороны натянулись еще сильнее, и Хорнблауэр подумал: хорошо хотя бы, что у «Клоринды» новый такелаж.

— Не скажу, что мы выиграли в скорости, милорд, — заметил Джерард, по-прежнему глядя в трубу.

«Эстрелья» была заметно дальше впереди и ближе к линии ветра. При желании капитан-испанец мог к полудню совершенно скрыться с глаз. Хорнблауэр заметил на лице Спендлава странное выражение: тот с любопытством принюхивался к ветру. Хорнблауэр и сам раз или два уловил в свежем дуновении пассата гнусную вонь, но не сделал из этого никаких выводов. Сейчас он вновь потянул воздух ноздрями и тут же узнал запах, хотя последний раз обонял его лет двадцать назад: так разило от испанской галеры, набитой гребцами-невольниками, когда та прошла на ветре от их фрегата. Пассат, дующий прямо от «Эстрельи», разносил отвратительный смрад переполненного трюма далеко над чистым морским простором.

— Можно не сомневаться, что она идет с полным грузом, — сказал Хорнблауэр.

Фелл все еще пытался улучшить мореходные качества «Клоринды»:

— Мистер Сефтон! Велите матросам перенести ядра к наветренному борту!

— Она меняет курс! — выкрикнули разом несколько голосов.

— Отставить, мистер Сефтон!

Подзорная труба Фелла, как и все остальные, была направлена на «Эстрелью». Она немного привелась к ветру и дерзко поворачивала, чтобы пройти поперек курса «Клоринды».

— Чертовы наглецы! — воскликнул Фелл.

Некоторое время все завороженно смотрели, как два корабля идут сближающимися курсами.

— Она пройдет на расстоянии больше выстрела, — решил наконец Джерард.

С каждой секундой его правота становилась все очевиднее.

— К брасам! — заорал Фелл. — Рулевой! Право руля! Помалу! Помалу! Так держать.

— Два румба к ветру, — сказал Хорнблауэр. — Теперь наши шансы чуть побольше.

«Клоринда» шла курсом, на котором должна была перехватить «Эстрелью» в нескольких милях впереди. Можно было надеяться, что под таким углом к ветру косое вооружение и острые обводы уже не будут давать шхуне заметного преимущества.

— Возьмите пеленг, Джерард, — распорядился Хорнблауэр.

Джерард подошел к нактоузу и тщательно взял отсчет.

— У меня впечатление, — заметил Спендлав, глядя через синий-синий простор, — что она по-прежнему нас обгоняет.

— Коли так, — сказал Хорнблауэр, — то у нас одна надежда: что у них не выдержит какая-нибудь снасть.

— По крайней мере, мы можем об этом мечтать, милорд. — Спендлав поднял взгляд, явно опасаясь, что, скорее, такое произойдет на «Клоринде».

Она сильно накренилась под всеми парусами, какие могла нести, и тяжело вздымалась на волнах, которые прокатывали под ней, захлестывая в открытые орудийные порты. Хорнблауэр внезапно понял, что на нем нет сухой нитки; вероятно, остальные на палубе тоже промокли насквозь.

— Милорд, — сказал Джерард, — вы все еще не завтракали.

Хорнблауэр постарался не показать виду, что напоминание его смутило. В горячке погони он совершенно позабыл о завтраке, который с таким удовольствием предвкушал.

— Совершенно верно. — Из-за того что его застали врасплох, шутливый тон получился несколько натужным. — И что с того?

— Мой долг напоминать вам, милорд, — ответил Джерард. — Ее милость…

— Ее милость велела вам следить, чтобы я ел вовремя. Мне это известно. Однако ее милость по слабому знакомству с морской жизнью не учла, что во время обеда или завтрака может появиться быстроходное невольничье судно.

— Но возможно, милорд, мне удастся вас уговорить?

Мысль о еде, когда ему про нее напомнили, была еще соблазнительнее, чем раньше, однако как же трудно уйти с палубы в разгар отчаянной погони!

— Возьмите пеленг еще раз, и тогда я решу, — сказал он, чтобы оттянуть время.

— Угол продолжает увеличиваться, милорд. Она идет очень быстро.

— Безусловно, — сказал Спендлав, глядя на «Эстрелью» в подзорную трубу. — И сдается мне… сдается мне, она приводится к ветру. Возможно…

Хорнблауэр стремительно поднял к глазу трубу.

— Клянусь Богом, она поворачивает! — объявил он.

Очевидно, у «Эстрельи» был смелый капитан и отлично вымуштрованная команда. Шкоты выбрали и приготовились у марса-брасов, затем руль положили на борт, и шхуна крутанулась волчком. Теперь Хорнблауэр видел в подзорную трубу весь ее великолепный профиль: она собиралась пройти поперек курса «Клоринды», причем довольно близко.

— Чертовы наглецы! — проговорил Хорнблауэр с явным восхищением дерзостью и сноровкой испанцев.

Фелл во все глаза смотрел на шхуну, которая словно издевалась над преследователями. Он застыл как в столбняке, только ветер хлопал полами его сюртука. Несколько секунд казалось, что корабли движутся к одной точке, в которой неизбежно сойдутся, но это впечатление быстро прошло. Даже без замеров было ясно, что «Эстрелья» промчится на безопасном расстоянии от фрегата.

— Убрать пушки! — заорал Фелл. — К повороту! Погонные орудия к бою!

Нельзя было исключить, что шхуна пройдет на расстоянии выстрела из погонных орудий, но при такой дистанции и качке ядро вполне могло попасть не в такелаж, а в наполненный людьми трюм. Хорнблауэр приготовился остановить Фелла, если тот не передумает стрелять.

Пушки убрали. Еще минуту Фелл оценивал ситуацию, затем приказал переложить руль на правый борт и спуститься под ветер. Шхуна шла в галфвинд, накренясь так сильно, что Хорнблауэр в подзорную трубу временами видел ее медную обшивку, розовую на фоне морской сини. Довольно скоро «Эстрелья» пересекла курс фрегата, что Фелл молча признал, отдав приказ повернуть еще на два румба влево. Благодаря двухузловому преимуществу в скорости и лучшей маневренности шхуна буквально обошла «Клоринду» кругом.

— Она создана для скорости, милорд, — заметил Спендлав, не отрываясь от подзорной трубы.

То же самое можно было сказать о «Клоринде», но с одной оговоркой: она — боевой корабль, выстроенный так, чтобы нести семьдесят тонн артиллерии и сорок тонн пороха и ядер. Ей незазорно проиграть гонку.

— Полагаю, она пойдет к Сан-Хуану, сэр Томас, — сказал Хорнблауэр.

Лицо капитана искажала бессильная ярость. Было видно, что он изо всех сил сдерживается, чтобы не выплеснуть гнев потоком богохульства.

— Это… это…

— …Могло бы взбесить святого, — закончил Хорнблауэр.

«Клоринда» находилась в идеальной позиции — в двадцати милях на ветре от Сан-Хуана; «Эстрелья» шла практически им в руки и тем не менее успешно обогнула фрегат и продолжила путь к порту.

— Я им еще покажу, милорд! — процедил Фелл. — Рулевой!

Впереди лежал длинный отрезок пути до Сан-Хуана на румб от линии ветра: гонка с одновременным стартом. Фелл проложил курс на Сан-Хуан, поскольку было очевидно, что «Эстрелья» (она была сейчас почти точно на траверзе «Клоринды») идет туда же. Оба корабля шли в галфвинд: им предстояло последний раз потягаться в скорости, словно двум яхтам на треугольной трассе в проливе Солент. Хорнблауэр напомнил себе, что рано утром плавание казалось ему яхтенной прогулкой; однако его флаг-капитан, судя по лицу, смотрел на дело совсем иначе. Фелл хотел во что бы то ни стало выиграть состязание, и отнюдь не из жалости к несчастным рабам — его интересовала награда.

— Как насчет завтрака, милорд? — спросил Джерард.

Офицер остановился перед Феллом и, козырнув, спросил дозволения считать, что уже полдень.

— Пусть будет, — согласился Фелл.

«Раздача грога!» — прокатился по кораблю долгожданный крик.

— Завтрак, милорд? — повторил Джерард.

— Давайте посмотрим, что у нас получается на этом курсе. — Хорнблауэр увидел, как на лице Джерарда проступило нечто похожее на отчаяние, и рассмеялся. — Подозреваю, что это вопрос не только моего завтрака, но и вашего. Вы ведь ничего не ели с утра?

— Да, милорд.

— Вижу, что морю голодом моих молодых людей. — Хорнблауэр перевел взгляд с Джерарда на Спендлава, но секретарь оставался подозрительно невозмутимым, и Хорнблауэр вспомнил все, что про него знал. — Готов поставить гинею, что Спендлав не отказал себе нынче утром в завтраке.

Ответом была широкая ухмылка.

— Я не моряк, милорд, — сказал Спендлав, — но за время в море усвоил одно: видишь еду — хватай. Золото фей не исчезает так быстро, как возможность поесть на корабле.

— Итак, пока ваш адмирал мучился голодом, вы прогуливались по палубе с набитым животом? Стыдитесь!

— Я стыжусь так сильно, как заслуживает ситуация, милорд.

Спендлав явно обладал всем тактом, необходимым адмиральскому секретарю.

— К грот-брасам! — заорал Фелл.

«Клоринда» неслась по синим волнам с ветром на траверзе; в галфвинд она шла ходче всего, и Фелл старался выжать из нее всю возможную скорость. Хорнблауэр глянул на «Эстрелью».

— Сдается мне, мы отстаем, — сказал он.

— Мне тоже, милорд.

Джерард подошел к нактоузу и взял пеленг; Фелл, глянув на него раздраженно, повернулся к Хорнблауэру:

— Надеюсь, милорд, вы согласны, что «Клоринда» сделала все возможное?

— Конечно, сэр Томас.

На самом деле Фелл оправдывал себя, и Хорнблауэр при всем своем убеждении, что сам бы правил «Клориндой» лучше, не сомневался, что «Эстрелья» в любом случае ушла бы от погони.

— Эта шхуна — настоящая чертовка, — сказал Фелл. — Только гляньте на нее, милорд.

Даже с такого расстояния было прекрасно видно, как хороши обводы «Эстрельи», как продуманно размещены ее паруса.

— Красавица, — сказал Хорнблауэр.

— Она отрывается от нас, это точно, — объявил Джерард от нактоуза. — И кажется, идет круче.

— И с нею уходят пятьсот фунтов, — горько проговорил Фелл. Видимо, он и впрямь отчаянно нуждался в деньгах. — Рулевой! Круче на румб! К брасам!

Он немного привел «Клоринду» к ветру и с минуту смотрел, как она идет, прежде чем повернуться к Хорнблауэру.

— Я буду преследовать ее до последнего, милорд.

— Совершенно правильно, — согласился Хорнблауэр.

Лицо у капитана было обреченное, и Хорнблауэр только сейчас понял, что дело не только в деньгах. Разумеется, лорды Адмиралтейства узнают, что Фелл преследовал «Эстрелью» и позорно ее упустил. Даже если Хорнблауэр в рапорте приведет все смягчающие обстоятельства, провал останется провалом, а значит, по истечении нынешнего двухлетнего срока Фелл больше не получит корабля. Сейчас на каждого капитана в море приходится по меньшей мере двадцать желающих заполучить его место. Малейший промах безнадежно губит карьеру. У Фелла есть все основания полагать, что теперь он до конца жизни будет прозябать на половинном жалованье. А леди Фелл — дама честолюбивая и расточительная. Неудивительно, что обычно багровые щеки Фелла приобрели сейчас сероватый оттенок.

Велев изменить курс, он окончательно признал свое поражение. Да, «Клоринда» оставалась на ветре от «Эстрельи», но расстояние между ними стремительно увеличивалось.

— И все же, боюсь, она без труда доберется до Сан-Хуана, — стоически продолжал Фелл. Лиловая черта на горизонте — холмы Пуэрто-Рико — медленно увеличивалась и обретала четкость. — Каковы будут ваши приказы в таком случае, милорд?

— Сколько воды осталось на борту? — спросил Хорнблауэр.

— Пять тонн, милорд. Шесть дней на сокращенном рационе.

— Шесть дней… — повторил Хорнблауэр, больше для себя. Ближайшая британская территория находилась в ста милях на ветре.

— Я должен был уменьшить осадку. Возможно, это бы помогло, — сказал Фелл, оправдываясь.

— Да-да. — Хорнблауэра всегда раздражали самооправдания. — Мы зайдем в порт вслед за «Эстрельей», если не поймаем ее раньше.

— Это будет официальный визит, милорд? — тут же спросил Джерард.

— Иначе и быть не может, пока над кораблем развевается мой флаг, — ответил Хорнблауэр. Он не любил официальные визиты. — Коли так, мы сможем одним выстрелом убить двух зайцев. Мне давно пора засвидетельствовать свое почтение испанским властям, а заодно наберем воды.

— Есть, милорд.

Официальный визит в иностранный порт означал, что на флаг-офицеров свалится целая куча тягостных обязанностей. Но не так много, как на него самого, раздраженно подумал Хорнблауэр.

— Я позавтракаю, пока еще что-нибудь этому не помешало, — объявил он. От прекрасного утреннего настроения не осталось и следа; если бы он дал волю человеческой слабости, то злился бы сейчас на весь мир.

Когда адмирал после завтрака вновь вышел на палубу, было окончательно ясно, что «Эстрелью» не догнать. Шхуна шла в добрых трех милях впереди, а «Клоринда» утратила преимущество наветренного положения и двигалась практически в ее кильватере. Берега Пуэрто-Рико вырисовывались совершенно четко. «Эстрелья» входила в территориальные воды, и ей уже ничто не угрожало. На фрегате кипела работа: матросы приводили корабль в тот идеальный вид, какой должно иметь всякое британское судно, входящее в иностранный порт, — то есть еще лучше, чем всегда, коли такое возможно. Отдраенные до белизны палубы сверкали под тропическим солнцем, медяшки вспыхивали так, что резало глаз, блестящие тесаки и пики красовались у кормового фальшборта, концы тросов были украшены сложной турецкой оплеткой.

— Очень хорошо, сэр Томас, — одобрительно произнес Хорнблауэр.

— Власть на острове осуществляет генерал-капитан, милорд, — сообщил Спендлав.

— Да. Придется его посетить, — сказал Хорнблауэр. — Сэр Томас, я буду признателен, если вы согласитесь меня сопровождать.

— Есть, милорд.

— Придется надеть ленту и звезду, сэр Томас.

— Есть, милорд.

Фелла произвели в рыцари ордена Бани после отчаянного морского сражения в 1813 году в знак признания если не профессиональных качеств, то, по крайней мере, отваги.

— Шхуна взяла на борт лоцмана! — крикнул дозорный с мачты.

— Очень хорошо!

— Скоро наша очередь, — сказал Хорнблауэр. — Пора нам приодеться. Надеюсь, хозяева будут рады, что мы заявились к ним в час после сиесты.

Это был к тому же час, когда начинает дуть морской бриз. Лоцман, которого они взяли, — дюжий красавец-квартерон — провел фрегат в бухту без малейшего затруднения, хотя Фелл и стоял рядом с ним как на иголках. Хорнблауэр, свободный от такого рода ответственности, прошел на бак и принялся рассматривать городские укрепления. Сейчас царил мир, но Испания была врагом Англии в прошлом и могла стать в будущем, так что он, по меньшей мере, ничего не терял, изучая подступы к городу своими глазами. Довольно скоро стало понятно, почему за всю долгую историю Сан-Хуана многочисленные враги Испании ни разу его не атаковали, не говоря уже о том, чтобы захватить. Город окружали мощные высокие стены с бастионами, рвами и подъемными мостами. Форт Морро с высокого обрыва защищал вход в гавань своими пушками; был здесь и второй форт — Хорнблауэр решил, что это, должно быть, Сан-Кристобаль, а вдоль берега одна за другой тянулись батареи, из их амбразур выглядывали тяжелые пушки. Пока Сан-Хуан защищает надежный гарнизон, город может не страшиться ничего, кроме регулярной осады с мощной армией и артиллерией.

С морским бризом они вошли в гавань; как всегда, на несколько мгновений возникла тревога, готовы ли испанцы салютовать его флагу, но она развеялась, как только пушки Морро загремели в ответ на приветствие фрегата. Хорнблауэр застыл навытяжку, пока баковая каронада палила через восхитительно точные промежутки времени. Матросы убрали паруса с быстротой, делающей им честь (Хорнблауэр украдкой наблюдал за ними из-под полей треуголки), якорный трос загрохотал через клюз. На борт поднялся сильно загорелый офицер и на сносном английском представился портовым врачом. Фелл сообщил ему, что в последние двадцать один день на «Клоринде» не было заразных болезней.

Здесь, в порту, где морской бриз дул слабее, а сам корабль был неподвижен, чувствовалась удушающая жара. У Хорнблауэра под рубашкой и тяжелым парадным мундиром струился пот, накрахмаленный галстук давил горло. Джерард указал рукой на то, что его адмирал видел и сам: у пирса рядом с ним, сверкая белой краской, стояла «Эстрелья дель Сур». Из ее открытых люков по-прежнему несло вонью. Солдаты в синих мундирах с белыми ремнями крест-накрест выстроились на пирсе в нестройную шеренгу. Из трюма «Эстрельи» донесся душераздирающий звук — протяжный многоголосый стон. На палубу один за другим начали выбираться голые негры. Они едва могли держаться на ногах, а некоторые и не могли вовсе — сразу падали на четвереньки и так ползли к пирсу.

— Выгружают товар, милорд, — заметил Джерард.

— По крайней мере часть, — ответил Хорнблауэр. Он уже год изучал работорговлю и довольно много про нее узнал. Спрос на рабов в Пуэрто-Рико куда ниже, чем в Гаване. Всю дорогу из Африки негры, на которых он сейчас смотрел, провели на невольничьей палубе, уложенные рядами так, что согнутые колени одного входили в согнутые колени другого. Немудрено, что капитан «Эстрельи» воспользовался случаем хорошенько проветрить свой скоропортящийся груз.

От созерцания рабов его отвлек окрик: приближалась шлюпка под испанским флагом. На корме сидел офицер в роскошном мундире; золотой позумент блестел в лучах закатного солнца.

— А вот и власти, — заметил Хорнблауэр.

Матросы выстроились у борта, офицер под свист боцманских дудок поднялся на палубу и весьма грамотно отдал честь шканцам. Хорнблауэр подошел к Феллу, чтобы вместе принять гостя. Тот заговорил по-испански, а Хорнблауэр знал, что капитан этим языком не владеет.

— Майор Мендес-Кастильо, — представился офицер. — Главный адъютант его превосходительства генерал-губернатора Пуэрто-Рико.

Он был высок и строен, с тонкими усиками, словно нарисованными сажей, и осторожно глядел на двух офицеров в красных орденских лентах и при звездах.

— Рад приветствовать вас на борту, майор, — ответил Хорнблауэр. — Я контр-адмирал лорд Хорнблауэр, главнокомандующий его британского величества кораблями и судами в вест-индских водах. Позвольте представить капитана сэра Томаса Фелла, командующего фрегатом его британского величества «Клоринда».

Мендес-Кастильо поклонился обоим, немного успокоенный тем, что теперь знает, кто из них кто.

— Добро пожаловать в Пуэрто-Рико, ваше превосходительство. Мы, разумеется, слышали, что прославленный лорд Хорнблауэр назначен сюда главнокомандующим, и давно надеялись, что он удостоит нас визитом.

— Премного благодарен, — ответил Хорнблауэр.

— И добро пожаловать вам и вашему кораблю, капитан, — поспешно добавил Мендес-Кастильо, опасаясь, как бы не стало ясно, что он за встречей с легендарным Хорнблауэром едва не позабыл про обычного капитана. Фелл неловко поклонился — все было понятно и без перевода.

— Его превосходительство поручил спросить, может ли он быть чем-нибудь полезен вашему превосходительству по случаю вашего чтимого визита?

По-испански фраза звучала еще более громоздко, и, произнося ее, Мендес-Кастильо покосился на невольничью шхуну. Очевидно, все уже знали в подробностях, что «Клоринда» преследовала «Эстрелью дель Сур»: значительную часть погони наверняка можно было видеть из форта Морро. Что-то во взгляде майора подсказывало, что тема «Эстрельи» обсуждению не подлежит.

— Мы намерены пробыть здесь совсем недолго, майор. Капитан Фелл хочет пополнить запасы пресной воды, — сказал Хорнблауэр, и лицо испанца сразу смягчилось.

— Разумеется, — торопливо ответил он. — Нет ничего проще. Я распоряжусь, чтобы капитану Феллу оказали всяческое содействие.

— Вы очень любезны, майор, — сказал Хорнблауэр. Последовал новый обмен поклонами. Фелл тоже поклонился, хоть и не понял ни слова.

— Его превосходительство также просил передать, что надеется на честь принять ваше превосходительство у себя в гостях.

— Я надеялся, что его превосходительство будет так любезен, что пригласит меня к себе.

— Его превосходительство будет счастлив это услышать. Возможно, ваше превосходительство соблаговолит посетить его превосходительство нынче вечером. Его превосходительство будет рад принять ваше превосходительство в восемь часов вечера, вместе с офицерами вашего превосходительства, в Ла-Фонталеска, во дворце Санта-Каталина.

— Его превосходительство чрезвычайно добр. Мы, разумеется, будем счастливы прибыть в назначенное место.

— Я извещу его превосходительство. Возможно, ваше превосходительство сочтет удобным, если я в указанный час прибуду сюда, чтобы сопровождать ваше превосходительство и спутников вашего превосходительства во дворец?

— Мы будем чрезвычайно признательны, майор.

Майор еще раз предупредил, что отдаст распоряжение капитану порта касательно пресной воды, и отбыл. Хорнблауэр коротко перевел его слова Феллу.

Через левый борт поднялся еще один посетитель — коренастый немолодой мужчина в ослепительно-белом льняном костюме и широкополой шляпе, которую он почтительно снял на подходе к шканцам. Хорнблауэр смотрел, как тот говорит с мичманом и как мичман растерянно озирается, не зная, удовлетворить ли просьбу.

— Мичман, что нужно этому джентльмену? — спросил Хорнблауэр.

Он легко мог догадаться, что нужно джентльмену. Для него самого это была возможность войти в неофициальный контакт с берегом, что всегда желательно, а сейчас — в особенности. Гость подошел ближе. Умные ясные глаза изучали Хорнблауэра так же внимательно, как тот — их обладателя.

— Милорд? — спросил посетитель. По крайней мере, он узнал адмиральский мундир.

— Да. Я адмирал лорд Хорнблауэр.

— Мне неловко беспокоить вас моим делом, милорд.

Гость говорил на английском как англичанин, возможно — уроженец Ньюкасла, но видно было, что он давно не разговаривал на этом языке.

— Что за дело?

— Я поднялся на борт, чтобы обратиться к вашему стюарду, к председателю кают-компании и к эконому. Главный корабельный поставщик порта. Говядина, милорд, куры, яйца, свежий хлеб, фрукты, овощи.

— Как вас зовут?

— Эдуардо Стюарт… Эдвард Стюарт. Второй помощник на бриге «Коломбина», из Лондона. Взят в плен в восемьсот шестом году, милорд, доставлен сюда. Я завел здесь друзей и, когда в восемьсот восьмом заключили с нами мир, стал поставщиком корабельного провианта. Так с тех пор этим и занимаюсь.

Хорнблауэр по-прежнему пристально глядел на гостя. Не стоило большого труда угадать недосказанное. Наверняка Стюарт удачно женился и, возможно, сменил веру — если не был католиком по рождению, что при его фамилии вполне вероятно.

— И я к вашим услугам, милорд, — продолжал Стюарт, бестрепетно выдержав адмиральский взгляд.

— Сейчас я вызову эконома, но прежде скажите, как здесь восприняли наше появление.

Стюарт широко ухмыльнулся:

— Весь город смотрел, как вы гнались за «Эстрельей дель Сур», милорд.

— Не удивлен.

— Все ликовали, когда она от вас ушла. И когда вы приблизились, артиллеристов срочно отправили на батареи.

— Вот как?

Надо же, насколько хорошо здесь помнят решительность и дерзость королевского флота, если хоть на минуту могли вообразить, что британский фрегат в одиночку попытается взять приз в надежно защищенном порту.

— Через десять минут ваше имя звучало по всему Пуэрто-Рико, милорд.

Еще один взгляд на лицо Стюарта убедил Хорнблауэра, что это не пустой комплимент.

— И каковы планы «Эстрельи»?

— Она зашла выгрузить нескольких больных рабов и пополнить запасы воды, милорд. Здесь спрос на невольников маленький. Отплывает немедленно — как только станут известны ваши намерения, милорд.

— Немедленно?

— Завтра на рассвете, с береговым бризом, милорд, если вы не будете караулить ее у выхода из бухты.

— Это не входит в мои намерения, — ответил Хорнблауэр.

— В таком случае она, без сомнения, отплывает завтра на рассвете, милорд. Капитан хочет выгрузить товар в Гаване и продать, пока Испания не подписала конвенцию.

— Понятно, — сказал Хорнблауэр.

Что это? Старые симптомы: участившееся сердцебиение, жар под кожей, невозможность стоять на месте. Что-то шевелилось сразу за горизонтом его сознания, какая-то мысль. Через секунду она возникла из-за горизонта, смутная, словно очертания далекого берега, но успокаивающая и надежная, как всякий берег. А дальше, по-прежнему за горизонтом, были другие идеи, пока неведомые. Хорнблауэр невольно глянул на «Эстрелью», оценивая тактическую ситуацию, ища новых источников вдохновения, проверяя то, что уже придумал.

Он еле-еле сумел поблагодарить Стюарта за полученные сведения, не выдав возбуждения и не оборвав разговор подозрительно резко. Затем коротко сказал Феллу, что провиант надо закупить у Стюарта и, отмахнувшись от благодарностей последнего, отвернулся с видом полнейшей невозмутимости.

И на «Эстрелье», и на «Клоринде» кипела подготовка к тому, чтобы заполнить бочки пресной водой, шум, зной и суета на палубе мешали сосредоточиться. Близился закат, а с ним — и визит в генерал-губернаторский дворец. Очевидно, план следовало составить раньше. Идеи возникали одна из другой, словно китайские коробочки, и каждую надо было оценить на предмет возможных изъянов. Солнце село за холмы, оставив по себе пламенеющее небо, прежде чем Хорнблауэр принял окончательное решение.

— Спендлав! Спуститесь со мной в каюту! — Волнение сделало его резким.

В большой кормовой каюте было одуряюще жарко. Алое небо отражалось в воде залива, наполняя помещение багровыми отблесками, которые померкли, как только вестовой зажег лампы. Хорнблауэр бросился в кресло, Спендлав остался стоять, с любопытством глядя на адмирала, о чем тот, разумеется, прекрасно знал. Спендлав не сомневался, что его темпераментный главнокомандующий что-то задумал, однако даже он удивился и услышанному плану, и полученному приказу — настолько, что даже начал протестовать:

— Милорд…

— Исполняйте, мистер Спендлав. Ни слова больше.

— Есть, милорд.

Спендлав вышел, и Хорнблауэр остался сидеть один. Две минуты — бесценные минуты, когда все они на счету, — прошли в томительном ожидании, прежде чем в дверь постучали. Вошел Фелл, заметно нервничая:

— Милорд, найдется ли у вас для меня немного времени?

— Всегда рад вас принять, сэр Томас.

— Боюсь, это не совсем рядовое дело, милорд. Я хотел бы предложить план… довольно необычный.

— Я всегда рад вашим предложениям, сэр Томас. Прошу, усаживайтесь и расскажите, что вы придумали. До поездки на берег еще целый час. Слушаю вас с величайшим интересом.

Капитан сел в кресло — совершенно прямой, руки сжимают подлокотники — и дважды сглотнул. Хорнблауэру было стыдно и неуютно, что человек, не дрогнувший в бою перед лицом смерти, робеет перед ним.

— Милорд… — начал Фелл и снова сглотнул.

— Я весь внимание, — мягко сказал Хорнблауэр.

— Мне подумалось… — с запинкой выговорил Фелл и наконец выпалил: — Что у нас все-таки есть шанс догнать «Эстрелью».

— Вот как? Ничто не доставило бы мне большей радости. С нетерпением жду, что вы предложите.

— Так вот, милорд. Она отплывает завтра. Скорее всего, на рассвете, с береговым бризом. Сегодня мы можем… мы можем закрепить под ней нечто вроде плавучего якоря. Возможно, на руле. Она всего на узел-два ходче нас. Мы сможем нагнать ее в море.

— Блестяще, сэр Томас. Воистину изобретательный план… но я должен добавить, что ничего другого и не ждал от моряка с вашей репутацией.

— Вы чересчур добры, милорд. — На лице Фелла проступила внутренняя борьба, и он немного замялся, прежде чем продолжить: — Эту идею подсказал мне Спендлав, ваш секретарь.

— Спендлав? Поверить не могу.

— Он побоялся обратиться со своей мыслью к вам, милорд, поэтому изложил ее мне.

— Я убежден, что он лишь дал толчок вашему уму, сэр Томас. Так или иначе, вы взяли на себя ответственность, и посему в случае успеха вы и получите награду. Будем надеяться, она окажется достойной.

— Спасибо, милорд.

— Теперь насчет плавучего якоря. Что вы предлагаете, сэр Томас?

— Самый обычный. Парусина номер один, сшитая в форме конуса.

— Ему потребуется добавить прочности. Даже парусина номер один не выдержит, когда «Эстрелья» помчит со скоростью двенадцать узлов.

— Да, милорд, безусловно. Пришить к ней ликтрос, довольно часто, что не составит никакого труда. У нас есть запасная цепь для ватерштага. Ею можно обшить раструб…

— И ею же закрепить якорь на «Эстрелье».

— Да, милорд, так я и собирался.

— Кроме того, за счет ее тяжести якорь будет оставаться под водой, где его не увидят.

— Да, милорд.

Скорость, с которой Хорнблауэр схватывал технические детали, ободрила Фелла. Его робость сменилась энтузиазмом.

— И где вы предлагаете его закрепить, сэр Томас?

— Я подумал… Спендлав предложил, милорд… что его можно продеть под нижний рулевой крюк…

— Тогда при большой скорости он, вероятнее всего, оторвет крюк начисто.

— Для наших целей это будет никак не хуже, милорд.

— Конечно, понимаю.

Фелл прошел через каюту к широко открытому кормовому окну:

— Отсюда ее не видно, милорд. Но слышно.

Над водой вместе с отвратительной вонью разносились стенания несчастных рабов; Хорнблауэру даже казалось, что он слышит лязганье кандалов.

— Сэр Томас, — сказал он, — думаю, вам крайне желательно спустить шлюпку, чтобы она всю ночь обходила корабль дозором.

— Дозором, милорд? — не понял сэр Томас. В мирное время меры против дезертирства были совершенно излишни.

— О да. Иначе половина наших матросов с наступлением темноты спрыгнет за борт, чтобы вплавь добраться до берега. Вам, разумеется, это известно. Они только и думают, как сбежать от тягот жестокой службы. А кроме того, дозорная шлюпка не даст местным торговцам продать спиртное через орудийные порты.

— Э… вероятно, да, милорд. — Однако Фелл по-прежнему не догадывался, чего на самом деле хочет Хорнблауэр, так что пришлось растолковать:

— Спустим шлюпку сейчас, до наступления темноты. Я смогу объяснить местным властям, зачем это нужно. А когда придет время…

— У нас уже будет шлюпка на воде! — На Фелла наконец снизошло озарение.

— Не привлекающая внимания.

— Конечно!

В алых закатных отблесках лицо Фелла светилось радостным волнением.

— Вам желательно отдать приказ поскорее, сэр Томас. А пока время не ждет. Надо, чтобы к изготовлению якоря приступили до того, как мы отправимся на берег.

— Распорядиться, чтобы начинали, милорд?

— У Спендлава хорошо с математикой. Он рассчитает размеры. Не будете ли вы так любезны за ним послать, сэр Томас?

Каюта постепенно наполнялась людьми. Первым пришел Спендлав, затем послали за Джерардом. Следом вызвали первого лейтенанта Сефтона, парусного мастера, оружейника, плотника. Парусный мастер был старик-швед, насильно взятый в королевский флот лет двадцать назад при какой-то бессовестной вербовочной операции, да так и оставшийся на службе. Когда ему изложили план, морщинистое лицо раскололось улыбкой, словно треснутое оконное стекло. Он еле удержался, чтобы не хлопнуть себя по ляжкам в августейшем присутствии капитана и адмирала. Спендлав рисовал ему на бумаге конструкцию якоря, Джерард смотрел секретарю через плечо.

— Может быть, даже я смогу внести свою лепту в план, — сказал Хорнблауэр, и все повернулись к нему.

Спендлав наткнулся на стеклянный взгляд Хорнблауэра, запрещающий говорить, что весь план изначально принадлежит адмиралу.

— Да, милорд? — спросил Фелл.

— Кусок шкимушки. Привязать его к хвосту якоря, пропустить через раструб и закрепить на цепи. Одну прядку, чтобы, пока «Эстрелья» не наберет скорость, задний конец был обращен вперед. А как только она поднимет все паруса и давление воды возрастет…

— Шкимушка порвется! — воскликнул Спендлав. — Вы правы, милорд! Якорь начнет тормозить шхуну….

— И она, будем надеяться, окажется в наших руках.

— Превосходно, милорд, — сказал Фелл.

Не было ли в его тоне легкой покровительственности? Хорнблауэр уловил эту снисходительную нотку и почувствовал укол самолюбия. Фелл уже совершенно уверился, что придумал все сам, — хотя поначалу благородно признал вклад Спендлава, — и щедро дозволял адмиралу внести мелкое улучшение. Хорнблауэр погасил досаду тем, что цинично улыбнулся про себя слабости человеческой натуры.

— В стимулирующей атмосфере идей трудно не заразиться, — скромно произнес он.

— Д-да, милорд, — протянул Джерард, с любопытством его разглядывая.

Джерард умен и отлично его знает. Он различил нотку притворного самоуничижения и был близок к тому, чтобы угадать правду.

— В ваших комментариях не нуждаются, мистер Джерард, — рявкнул Хорнблауэр. — Я что, должен напоминать вам о ваших обязанностях? Где мой обед, мистер Джерард? Или я всегда буду голодать, пока нахожусь на вашем попечении? Что скажет леди Барбара, когда узнает, что из-за вас я лишился обеда?

— Простите, милорд, — запинаясь выговорил Джерард. — Я совершенно забыл… вы были так заняты, милорд…

Готовый провалиться от стыда, он растерянно озирал каюту, как будто надеялся обнаружить тот самый обед.

— Уже некогда, мистер Джерард, — сказал Хорнблауэр, который и не вспомнил про обед, пока не возникла надобность отвлечь Джерарда. — Будем надеяться, его превосходительство предложит нам легкий ужин.

— Я должен просить у вас извинения, милорд, — пристыженно сказал Фелл.

— Пустяки, сэр Томас. — Хорнблауэр отмахнулся от извинений. — Мы с вами в одном положении. Позвольте мне глянуть на ваш чертеж, мистер Спендлав.

Ему вечно приходилось разыгрывать вздорного старого джентльмена, хотя он прекрасно знал, что на самом деле не таков. Обсуждение конструкции якоря позволило ему смягчиться.

Одобрив чертеж, он повернулся к Феллу:

— Полагаю, сэр Томас, вы решили на время нашего отсутствия поручить работу мистеру Сефтону?

Фелл утвердительно поклонился.

— Мистер Спендлав останется в вашем распоряжении, мистер Сефтон. Мистер Джерард будет сопровождать меня и сэра Томаса. Не знаю, что вы решили, сэр Томас, но я бы предложил вам взять на прием к его превосходительству лейтенанта и мичмана.

— Есть, милорд.

— Мистер Сефтон, я уверен, что могу вам доверять и к нашему возвращению все работы будут закончены. К началу средней вахты?

— Да, милорд.

Теперь оставалось лишь томительное ожидание — как на войне перед приближающимся боем.

— Обед, милорд? — с надеждой спросил Джерард.

Хорнблауэр не хотел есть. Теперь, когда все было решено и напряжение спало, он не ощущал ничего, кроме усталости.

— Я позову Джайлса, если захочу пообедать. — Хорнблауэр оглядел людную каюту, придумывая, как бы вежливо отправить всех восвояси.

— В таком случае я займусь другими моими обязанностями, милорд, — с неожиданным тактом произнес Фелл.

— Очень хорошо, сэр Томас, спасибо.

Каюта быстро опустела; Хорнблауэр одним взглядом пресек попытку Джерарда задержаться и опустился наконец в кресло. Тут он и сидел, тщательно не замечая Джайлса, который принес в темнеющую каюту еще лампу. Водоналивной лихтер уже подошел к борту, скрипели блоки, стучали помпы, слышались грубые команды. Шум успешно отвлекал от каких бы то ни было мыслей. Он уже начал задремывать, но тут в дверь постучали, и вошел мичман:

— Капитан свидетельствует свое почтение, милорд, и с берега приближается лодка.

— Передайте мои приветствия капитану и сообщите, что я буду на палубе немедленно.

В темноте залива была ясно видна шлюпка, озаренная фонарем на корме. Тот же фонарь освещал Мендеса-Кастильо в великолепном парадном мундире. Один за другим они спустились с корабля в шлюпку: мичман, лейтенант, капитан, адмирал, в обратном порядке старшинства, и мощные удары весел повлекли их к редким городским огням. Шлюпка прошла близко от «Эстрельи»; на вантах горел фонарь, но, очевидно, воду уже залили, поскольку на палубе не видно было суеты.

И тем не менее из открытых люков доносился тихий заунывный стон. Может, невольники оплакивали тех, кого от них забрали, а может — изливали свой страх перед неведомым будущим. Хорнблауэру подумалось, что эти несчастные, вырванные из родного дома, погруженные на корабль, подобного которому в жизни не видели, охраняемые белыми людьми (а для них белые лица наверняка такая же дикость, какой для европейца были бы изумрудно-зеленые), понятия не имеют, что их ждет, — так бы он чувствовал себя, если бы его похитили на другую планету.

— Его превосходительство, — сказал Мендес-Кастильо, — изволит принять ваше превосходительство по полному церемониалу.

— Его превосходительство чрезвычайно любезен, — ответил Хорнблауэр, с усилием возвращаясь к насущным обязанностям и с еще большим усилием переходя на испанский.

Румпель переложили, шлюпка круто повернула, и взглядам предстала ярко освещенная набережная, за которой виднелась массивная арка. Шлюпка подошла к пристани. Полдюжины людей в мундирах стояли по стойке смирно, дожидаясь, когда гости сойдут на берег.

— Сюда, ваше превосходительство, — шепнул Мендес-Кастильо.

Они прошли через арку во двор, освещенный множеством факелов. Пламя озаряло солдат, выстроенных в две тройные линии. Как только Хорнблауэр вступил во двор, они по команде взяли ружья на караул, и тут же грянул оркестр. Для его немузыкального уха это была мерзкая какофония; он стоял навытяжку, держа руку у треуголки, вместе со своими офицерами, пока оркестр не умолк.

— Великолепный вид, — сказал Хорнблауэр, оглядывая ряды мундиров с ремнями крест-накрест.

— Ваше превосходительство чересчур добры. Не соблаговолит ли ваше превосходительство пройти к парадному входу?

Величественная лестница, по обе ее стороны — снова солдаты в синих мундирах, за ней — раскрытые двери и огромный зал. Долгое перешептывание между Мендесом-Кастильо и важным служителем, после чего имена гостей объявили на звучном испанском — Хорнблауэр давно отчаялся хоть сколько-нибудь внятно услышать свое имя из уст иностранца.

Человек, сидевший посреди зала в огромном кресле — почти на троне, — поднялся со своего места, чтобы встретить британского главнокомандующего стоя. Он оказался куда моложе, чем Хорнблауэр ожидал, лет тридцати пяти, смуглый, с тонким подвижным лицом, на котором странно сочетались гордый орлиный нос и насмешливое выражение. Мундир блистал золотым позументом, на груди сверкал орден Золотого руна.

Мендес-Кастильо представил гостей; англичане низко поклонились представителю его католического величества, тот ответил каждому легким поклоном. Мендес-Кастильо шепотом перечислил титулы хозяина — легкое нарушение этикета, поскольку предполагалось, что гостям они известны заранее.

— Его превосходительство маркиз де Айора, генерал-губернатор владений его католического величества в Пуэрто-Рико.

Айора приветливо улыбнулся.

— Я знаю, что вы говорите по-испански, — сказал он, — и даже имел удовольствие слышать вашу испанскую речь.

— Вот как, ваше превосходительство?

— Я был майором микелетов[63] под командованием Клароса во время атаки на Росас. Я имел честь служить под началом вашего превосходительства и хорошо помню ваше превосходительство. Ваше превосходительство, естественно, меня не помнит.

Притвориться, будто это не так, было бы чрезмерной лестью, и Хорнблауэр, не найдя, что сказать, мог лишь снова поклониться.

— Ваше превосходительство, — продолжал Айора, — очень мало изменились с того дня, если мне позволено об этом сказать. Это было одиннадцать лет назад.

— Ваше превосходительство чересчур добры, — ответил Хорнблауэр. Одна из самых полезных фраз в учтивом языке.

Айора уделил должное внимание Феллу — похвалил его корабль — и улыбнулся младшим офицерам. Мендес-Кастильо тут же заговорил, словно только и ждал этого мига.

— Быть может, джентльмены желают, чтобы их представили дамам? — Майор скользнул взглядом по Хорнблауэру и Феллу и остановился на лейтенанте и мичмане. Хорнблауэр перевел, и те, слегка нервничая, ушли с Мендесом-Кастильо.

Айора, несмотря на испанское воспитание, немедленно перешел к делу:

— Сегодня я наблюдал в подзорную трубу, как вы гнались за «Эстрельей дель Сур».

Хорнблауэр вновь не нашелся с ответом; улыбка и поклон тоже представлялись неуместными. Оставалось лишь глядеть без всякого выражения.

— Положение неестественное, — сказал Айора. — По предварительным условиям соглашения между нашими правительствами британские корабли могут захватывать в море испанские суда, нагруженные невольниками. Однако в испанских территориальных водах эти суда неприкосновенны. Как только конвенцию подпишут, они будут конфискованы правительством его католического величества, но до тех пор мой долг всемерно их защищать.

— Разумеется, ваше превосходительство совершенно правы, — сказал Хорнблауэр. Фелл стоял, ничего не понимая, но Хорнблауэр чувствовал, что переводить — выше его сил.

— И я твердо намерен исполнить свой долг, — продолжал Айора.

— Естественно, — ответил Хорнблауэр.

— Так что, возможно, нам лучше прийти к пониманию касательно будущих событий.

— Я бы ничего другого не желал, ваше превосходительство.

— В таком случае понятно, что я не потерплю никаких действий против «Эстрельи дель Сур», пока она находится во вверенных мне водах.

— Конечно, я это понимаю, ваше превосходительство.

— Капитан «Эстрельи» намерен отплыть завтра с первым утренним светом.

— Так я и предполагал, ваше превосходительство.

— И ради дружбы между нашими правительствами будет лучше, если ваш корабль останется в порту до ее отплытия.

Айора пристально смотрел в глаза Хорнблауэру. Лицо губернатора было бесстрастно, взгляд не выражал угрозы, но она подразумевалась: по команде Айоры сотня тридцатидвухфунтовых пушек откроет огонь. Хорнблауэр вспомнил римлянина, который согласился с императором, поскольку глупо спорить с тем, у кого под началом тридцать легионов[64]. Он, насколько позволяли его актерские способности, изобразил такое же отношение: улыбнулся с видом человека, который умеет проигрывать достойно.

— У нас был шанс, и мы его упустили, ваше превосходительство, — сказал он. — Нам не на что сетовать.

Если Айора и почувствовал облегчение при этих словах, то выразил его не более явно, чем недавний намек на угрозу.

— Я рад, что мы пришли к взаимопониманию.

— Разумеется, мы тоже хотели бы воспользоваться береговым бризом и отплыть завтра утром, — продолжал Хорнблауэр почтительно. — Мы пополнили запасы воды — пользуюсь случаем поблагодарить ваше превосходительство за представленную возможность — и не хотели бы долее злоупотреблять вашим гостеприимством.

Айора смотрел пристально, и Хорнблауэр старался, как мог, разыграть невинность.

— Быть может, нам стоит послушать, что скажет капитан Гомес. — Айора, обернувшись, подозвал стоявшего неподалеку молодого человека — очень красивого, в изящном синем костюме. На боку у него висела шпага с серебряной рукоятью. — Позвольте представить дона Мигеля Гомеса-и-Гонсалеса, капитана «Эстрельи дель Сур».

Мужчины обменялись поклонами.

— Разрешите поздравить вас с великолепными мореходными качествами вашего корабля, капитан, — сказал Хорнблауэр.

— Премного благодарен, сеньор.

— «Клоринда» — быстроходный фрегат, но ваша шхуна превосходит ее на всех курсовых углах. — Хорнблауэр не был уверен, что верно вспомнил испанский термин, но Гомес, по всей видимости, его понял.

— Еще раз премного благодарен, сеньор.

— И я даже позволю себе, — Хорнблауэр развел руками, — поздравить ее капитана с его великолепным мастерством в управлении судном.

Капитан Гомес поклонился, и Хорнблауэр внезапно себя одернул. Высокопарные испанские комплименты — это прекрасно, однако тут недолго и перегнуть палку. Не следовало создавать впечатления, будто он желает подольститься. Однако взгляд на лицо Гомеса убедил его, что опасения напрасны. Тот буквально упивался собой — иного слова не подберешь. Хорнблауэр мысленно отнес его к категории талантливых и самовлюбленных молодых людей. Еще один комплимент явно будет не лишним.

— Я посоветую моему правительству, — продолжал Хорнблауэр, — изучить, с вашего дозволения, обводы «Эстрельи дель Сур» и расположение ее парусов, чтобы мы могли выстроить подобный корабль. Он был бы идеален для здешних вод. Впрочем, будет трудно найти для него достойного капитана.

Гомес вновь отвесил поклон. Трудно не возгордиться, когда тебя нахваливает моряк, чье имя вошло в легенду.

— Его превосходительство, — вставил Айора, — желает отплыть завтра утром.

— Нам это уже известно, — сказал Гомес.

Даже Айора немного смутился от этих слов. Очевидно, Стюарт, сообщивший столько полезных сведений, как и предполагал Хорнблауэр, тут же передал испанским властям все, что слышал от британского адмирала. Однако Хорнблауэр не хотел, чтобы в разговор проникли неприятные нотки.

— Вы понимаете, капитан, что я желал бы покинуть порт с тем же приливом и тем же береговым бризом, что и вы. А учитывая вчерашний опыт, я боюсь, что вам нечего опасаться.

— Решительно нечего. — Гомес снисходительно улыбнулся.

Только это его согласие Хорнблауэру и требовалось. Он изо всех сил постарался скрыть облегчение.

— Моим долгом будет преследовать вас, пока вы в пределах видимости, — виновато продолжал он, взглядом показывая, что слова в той же степени адресованы генерал-губернатору. Однако ответил Гомес:

— Я не боюсь.

— В таком случае, ваше превосходительство, — сказал Хорнблауэр, закрепляя достигнутое, — я могу официально уведомить вас, что корабль его величества под моим флагом покинет порт завтра утром так рано, как это будет удобно капитану Гомесу.

— Хорошо, — согласился Айора. — Очень сожалею, что визит вашего превосходительства будет таким недолгим.

— В жизни моряка долг неизбежно вступает в противоречие с желаниями, — ответил Хорнблауэр. — Но по крайней мере, за время этого короткого визита я свел знакомство с вашим превосходительством и капитаном Гомесом.

— Здесь много тех, кто так же хотел бы познакомиться с вашим превосходительством, — сказал Айора. — Вы позволите их представить?

Теперь, когда с делом было покончено, предстояло вытерпеть остальные формальности. Дурные ожидания не обманули: представители пуэрто-риканского света, которых подводили к Хорнблауэру одного за другим, были невыносимо скучны. В полночь он взглядом показал Джерарду, чтобы тот собрал своих вместе. Айора приметил это и в учтивых выражениях дозволил гостям удалиться — уйти, пока их не отпустил хозяин, было бы нарушением этикета.

— Вашему превосходительству, без сомнения, надо отдохнуть перед завтрашним ранним отплытием. Посему не стану задерживать ваше превосходительство, как ни приятно мне ваше общество.

Гости откланялись, и Мендес-Кастильо вызвался проводить их обратно на «Клоринду». Хорнблауэр почти с ужасом обнаружил, что оркестр и почетный караул по-прежнему ждут во дворе, чтобы проводить со всей торжественностью. Ему пришлось стоять, держа руку у треуголки, пока оркестр наяривал какую-то музычку. Затем они сели в шлюпку.

Гавань была совершенно темна, редкие огни практически не рассеивали мрака. Они вновь прошли под кормой «Эстрельи». На грот-вантах шхуны горел единственный фонарь, все звуки утихли… хотя нет, Хорнблауэр различил негромкое позвякивание кандалов. Видимо, кто-то из рабов не спал и ворочался. Для их замысла это было как нельзя кстати. Тут над черной водой раздался тихий оклик — он шел из сгустка темноты еще более непроницаемой, чем кромешная ночь вокруг.

— Флаг, — ответил мичман. — «Клоринда».

Два коротких слова извещали, что приближаются адмирал и капитан.

— Как видите, майор, — сказал Хорнблауэр, — капитан Фелл счел нужным спустить шлюпку, чтобы она всю ночь обходила дозором корабль.

— Я так и понял, ваше превосходительство, — ответил Мендес-Кастильо.

— Наши матросы готовы на все, лишь бы добраться до береговых увеселений.

— Естественно, ваше превосходительство.

Шлюпка подошла к фрегату; Хорнблауэр, неловко стоя на корме, пробормотал последние благодарности майору, затем поднялся через входной порт и взглядом проводил шлюпку.

— Теперь, — сказал он, когда она исчезла во мраке, — мы можем употребить наше время с большей пользой.

На палубе, едва различимо в свете фонаря на грот-вантах, лежало оно — фантастическое устройство из парусины и тросов с цепью на одном конце. Рядом стоял Сефтон.

— Я вижу, вы закончили работу, мистер Сефтон.

— Да, милорд. Уже час назад. Парусный мастер и его помощники работали превосходно.

Хорнблауэр повернулся к Феллу:

— Догадываюсь, сэр Томас, что вы готовы отдать приказы. Быть может, вы любезно согласитесь прежде изложить их мне?

— Есть, сэр.

Ничего другого Фелл ответить не мог, даже если он еще не продумал в подробностях, что надо делать дальше. В каюте, где они с адмиралом остались с глазу на глаз, его неготовность стала чуть более явной.

— Вы собирались отобрать людей для этого задания, — подсказал Хорнблауэр. — Кому из офицеров можно доверить такое дело?

Мало-помалу состав отряда определился. Опытные пловцы, которые могут долго находиться под водой; помощник оружейника, который сумеет в темноте наложить последнюю смычку. Всех их вызвали и подробно проинструктировали. Когда дозорная шлюпка подошла сменить команду, они спустились в нее тихо и быстро, несмотря на то что были обременены инструментами и громадным устройством из парусины и веревок.

Шлюпка ушла в темноту. Хорнблауэр, стоя на шканцах, проводил ее взглядом. Все могло закончиться международным скандалом. Или он мог стать посмешищем для всего мира, что ничуть не лучше. Как ни напрягал он слух, силясь услышать хоть что-нибудь, ничего слышно не было. Задул бриз — совсем слабый, но тем не менее «Клоринда» повернулась на якоре. Хорнблауэр подумал, что теперь уже точно ничего не услышит, поскольку ветер относит звуки в другую сторону; впрочем, куда важнее, что и на «Эстрелье» не услышат подозрительных шумов, даже если кто-нибудь спит чутко. При таком большом кормовом подзоре, как у нее, пловец, сумевший подобраться к корме, сможет закрепить плавучий якорь совершенно незаметно.

— Милорд, — тихо произнес рядом голос Джерарда. — Не подходящее ли сейчас время отдохнуть?

— Вы совершенно правы, мистер Джерард. Самое подходящее время. Надеюсь, вас устроит такой ответ?

Однако голос Джерарда продолжал — неумолимо, как голос совести:

— В каюте вас ждет холодная говядина, милорд, свежий хлеб и бутылка бордо.

Это была уже совершенно другая история. Хорнблауэр внезапно понял, как сильно проголодался; последний раз он ел тринадцать часов назад, поскольку на приеме у генерал-губернатора обошлось без ожидаемого легкого ужина. И при этом он все равно мог показать, что стоит выше плотских слабостей.

— Из вас вышла бы отличная кормилица, мистер Джерард, если бы природа одарила вас более щедро. Однако я чувствую, что моя жизнь будет невыносима, пока я не сдамся перед вашей настойчивостью.

По пути к трапу они миновали Фелла; тот в темноте расхаживал взад и вперед по шканцам, и они слышали его тяжелое дыхание. Хорнблауэру приятно было знать, что даже мускулистые герои способны волноваться. Вежливо и даже человечно было бы пригласить Фелла на холодный ужин, однако Хорнблауэр отбросил эту мысль: он и так сегодня терпел Фелла больше, чем можно выдержать.

В освещенной каюте ждал Спендлав.

— Стервятники слетелись на пир, — сказал Хорнблауэр. Забавно было видеть, что Спендлав тоже бледен и напряжен. — Надеюсь, джентльмены, вы ко мне присоединитесь.

Молодые люди ели молча. Хорнблауэр понюхал вино и задумчиво пригубил.

— Шесть месяцев в тропиках не пошли этому бордо на пользу, — заметил он.

Естественно, что его мнение как хозяина, адмирала и старшего по возрасту было принято со всей почтительностью.

Следующим тишину нарушил Спендлав.

— Длина шкимушки, милорд… — начал он. — Напор воды…

— Мистер Спендлав, — сказал Хорнблауэр. — Никакие обсуждения уже ничего не изменят. Мы все узнаем во благовремение, а пока не портите обед техническими обсуждениями.

— Извините, милорд, — растерянно выговорил Спендлав.

Совпадение или телепатия, что Хорнблауэр как раз перед этим думал о том, каково сопротивление разрыву у отрезка шкимушки такой длины? Однако он не собирался в этом признаваться. Обед продолжался.

— Что ж, — сказал Хорнблауэр, поднимая бокал, — мы можем признать существование мирской тщеты, по крайней мере, на время тоста. За поголовные.

Пока они пили, из-за борта и с палубы раздались звуки, которые они ни с чем бы не спутали: вернулась дозорная шлюпка. Спендлав и Джерард, переглянувшись, приготовились встать. Хорнблауэр заставил себя откинуться в кресле, по-прежнему с бокалом в руке.

— Сожалею насчет бордо, джентльмены, — произнес он, скорбно качая головой.

Тут в дверь постучали, и мичман сообщил ожидаемое известие:

— Капитан свидетельствует свое почтение, милорд, и шлюпка вернулась.

— Мои приветствия капитану, и я буду рад видеть его и лейтенанта, как только они сочтут удобным.

По лицу Фелла, когда тот вошел в каюту, сразу стало ясно, что операция прошла успешно — во всяком случае, данный ее этап.

— Все хорошо, милорд, — сказал он. Его багровое лицо лучилось волнением.

— Превосходно.

Лейтенант был седой ветеран, старше Хорнблауэра, и тот невольно подумал, что и сам был бы сейчас лейтенантом, если бы не исключительная удача.

— Прошу садиться, джентльмены. Вина? Мистер Джерард, велите подать чистые бокалы. Сэр Томас, вы не возражаете, если я выслушаю рассказ мистера Филда из его собственных уст?

Филд не отличался говорливостью — рассказ нужно было вытягивать из него вопросами. По его словам, все прошло хорошо. Два сильных пловца с зачерненными лицами неслышно соскользнули с лодки и доплыли до «Эстрельи». Ножами они сумели оторвать медь со второй рулевой петли под ватерлинией, буравом просверлили отверстие, в которое можно продеть линь. Сложнее всего было, не поднимая шума, подойти на шлюпке и спустить привязанный к линю плавучий якорь за борт, однако Филд доложил, что с борта «Эстрельи» их не окликнули. Цепь потянулась вслед за линем, и ее надежно закрепили. Теперь плавучий якорь висел за кормой «Эстрельи», невидимый с поверхности и готовый заработать в полную силу, когда — и если — порвется шкимушка, которая держит его острым хвостом вперед.

— Превосходно, — повторил Хорнблауэр, дослушав сбивчивый рассказ. — Вы действовали весьма похвально, мистер Филд, спасибо вам.

— Спасибо, милорд.

Филд вышел, и Хорнблауэр смог обратиться к Феллу:

— Ваш план сработал превосходно, сэр Томас. Теперь осталось только захватить «Эстрелью». Я бы настоятельно рекомендовал вам подготовиться к отплытию с первыми лучами солнца. Чем быстрее мы выйдем вслед за «Эстрельей», тем лучше.

— Есть, милорд.

Звук корабельной рынды наверху предвосхитил следующий вопрос, который Хорнблауэр собирался задать.

— Три часа до рассвета, — сказал он. — В таком случае, джентльмены, желаю вам спокойной ночи.

День был напряженный, в трудах, умственных и физических, с самой зари. После долгого жаркого вечера Хорнблауэру казалось, что его ноги распухли вдвое, — ему еле удалось стянуть жесткие башмаки с золотыми пряжками. Он снял ленту, звезду и расшитый золотом мундир, обреченно думая, что через три часа придется вновь их надеть для церемониального отплытия, затем обтерся мокрой губкой из умывального таза и со вздохом облегчения упал на койку.

Он проснулся при смене вахт. В каюте было темно, и секунды две Хорнблауэр не мог сообразить, откуда у него это чувство чего-то очень важного и неотложного. Когда он сообразил, то сразу проснулся окончательно и крикнул часовому у двери, чтобы позвали Джайлса, затем в лихорадочной спешке побрился при свете лампы, влез в ненавистный парадный мундир и взбежал по трапу на шканцы. Там по-прежнему царила непроглядная тьма… нет, возможно, уже брезжил первый утренний свет. Возможно, небо над Морро самую чуточку просветлело. Возможно. На шканцах толпились призрачные фигуры — куда больше, чем обычно перед снятием с якоря. Хорнблауэр, не желая показывать, что охвачен тем же волнением, повернул было назад, однако его приметил капитан.

— Доброе утро, милорд.

— Доброе утро, сэр Томас.

— Береговой бриз дует в полную силу, милорд.

В этом сомнений быть не могло; Хорнблауэр чувствовал на лице свежее дыхание ветра, восхитительное после одуряющей духоты. Здесь, в тропиках, бриз дует недолго; он уляжется, как только солнце, поднявшись над горизонтом, начнет поджаривать землю.

— «Эстрелья» готовится выйти в море, милорд.

В этом тоже сомневаться не приходилось. Звуки отчетливо разносились над водой.

— Мне нет надобности спрашивать, готовы ли вы, сэр Томас.

— Все готово, милорд. Матросы стоят на шпиле.

— Очень хорошо.

Без сомнения, стало немного светлее. Фигуры на шканцах — видимые теперь гораздо отчетливее — сгрудились у правого борта. Все они смотрели на «Эстрелью» в подзорные трубы.

— Сэр Томас, прекратите это, пожалуйста. Отправьте зрителей вниз.

— Они хотят видеть…

— Я отлично знаю, что они хотят увидеть. Отошлите их немедленно.

— Есть, милорд.

Разумеется, все отчаянно хотели знать, видно ли что-нибудь выше ватерлинии и не раскроется ли вся затея прямо сейчас, однако то был самый верный способ подсказать капитану «Эстрельи», что у того за кормой нечто подозрительное.

— Вахтенный офицер!

— Милорд?

— Следите, чтобы никто не направлял подзорную трубу на «Эстрелью». Даже на долю секунды.

— Есть, милорд.

— Когда станет светлее, можете обвести подзорной трубой гавань — это будет вполне естественно. Не более пяти секунд на «Эстрелью», но разглядите все хорошенько.

— Есть, милорд.

На восточном краю неба появились желтые и зеленые полосы; на их фоне величественно проступал форт Морро, пока еще только силуэтом. То были романтические мгновения, пусть и в несусветную рань. Хорнблауэру подумалось, что присутствие на шканцах адмирала в парадном мундире задолго до выхода из порта может вызвать подозрения.

— Я спущусь в каюту, сэр Томас. Сообщайте мне обо всем важном.

— Есть, милорд.

В дневной каюте Джерард и Спендлав при виде адмирала сразу вскочили на ноги; надо полагать, они были среди тех, кого Фелл прогнал со шканцев.

— Мистер Спендлав, я решил последовать вашему благоразумному примеру и позавтракать, пока есть возможность. Пожалуйста, мистер Джерард, распорядитесь, чтобы подали завтрак. Надеюсь, джентльмены, вы составите мне компанию?

Он беспечно опустился в кресло и стал наблюдать за приготовлениями к завтраку. Они еще не закончились, когда в дверь постучали и вошел сам Фелл:

— «Эстрелья» видна совершенно отчетливо, милорд, и у нее за кормой ничего не заметно.

— Спасибо, сэр Томас.

Утренний кофе бодрил; Хорнблауэру даже не пришлось разыгрывать, что он пьет с удовольствием. Сквозь кормовые окна в каюту постепенно проникал свет, ненужные лампы горели блекло. Вновь постучали. На сей раз вошел мичман:

— Капитан свидетельствует свое почтение, милорд, и сообщает, что «Эстрелья» отдает швартовы.

— Очень хорошо.

Скоро она двинется, и станет видно, как поведет себя их устройство. Хорнблауэр заставил себя откусить и тщательно прожевать кусочек поджаренного хлеба.

— Молодые люди! Неужто вы и минуту не можете посидеть спокойно? — рявкнул он. — Налейте мне еще кофе, Джерард.

— «Эстрелья» выходит в фарватер, милорд, — доложил мичман через некоторое время.

— Очень хорошо, — ответил Хорнблауэр, потягивая кофе и надеясь, что никто не догадается, как участился его пульс. Минуты тянулись бесконечно.

— «Эстрелья» готовится поднять паруса, милорд.

— Очень хорошо. — Хорнблауэр медленно поставил чашку, так же медленно поднялся с кресла.

Молодые люди смотрели на него не отрываясь.

— Думаю, — сказал он, растягивая слова, — мы можем подняться на палубу.

Шагом столько же медленным, как когда он был плакальщиком в погребальной процессии Нельсона, Хорнблауэр прошел мимо часового к трапу. Молодые люди у него за спиной вынуждены были сдерживать нетерпение. Солнце уже поднялось над фортом Морро и заливало палубу слепящим светом. Посреди фарватера, меньше чем в кабельтове от них, сверкала белой краской «Эстрелья». Как раз когда глаза Хорнблауэра привыкли к свету, ее стаксель пошел вверх и наполнился ветром. Шхуна повернула. Следом ветром наполнился грот, и она выровнялась, набирая скорость. Несколько секунд она скользила мимо «Клоринды». Фелл смотрел на нее неотрывно и от волнения чертыхался себе под нос. «Эстрелья» приспустила флаг; Хорнблауэр различил на палубе Гомеса, который отдавал приказы. Гомес тоже приметил его и поклонился, прижимая шляпу к груди. Хорнблауэр ответил поклоном.

— Она делает меньше двух узлов, — сказал он.

— Благодарение Богу! — выговорил Фелл.

«Эстрелья» скользила к выходу из гавани, готовясь круто повернуть и обойти мыс. Она шла под легкими парусами, и Гомес правил ею безукоризненно.

— Двинуться за ней, милорд?

— Думаю, что пора, сэр Томас.

— На шпиле стоять! Приготовиться у кливер-шкотов!

Даже при двух узлах на шкимушку действует напор воды. Лишь бы она не порвалась до того, как «Эстрелья» выйдет в море! Матросы, навалившись изо всех сил, выбирали якорь «Клоринды».

— Подготовить каронаду для салюта!

«Эстрелья» закончила поворот. Последний из ее прямых парусов исчез за мысом. Фелл, несмотря на волнение, отдавал приказы спокойно и четко. Хорнблауэр пристально наблюдал за капитаном: это неплохая проверка, как он поведет себя в бою, как будет управлять кораблем в дыму и ярости сражения.

— Грот-марса-брасы!

Фелл разворачивал большой фрегат ничуть не хуже, чем Гомес — «Эстрелью». «Клоринда» встала на ровный киль и начала набирать скорость.

— К борту!

Что бы ни происходило за мысом с невидимой «Эстрельей», надо было обменяться прощальными приветствиями с фортом. На это отрядили девять десятых вахты; корабль шел на фордевинд, подгоняемый береговым бризом, и с парусами легко управлялась одна десятая матросов на палубе. Хорнблауэр вытянулся по струнке лицом к испанскому флагу над фортом Морро и поднес руку к треуголке, Фелл и другие офицеры стояли рядом, пушка гремела, ей отвечал форт. Оба флага на миг приспустились и тут же пошли вверх.

— Вольно!

Они приближались к повороту. Возможно, сейчас одна из этих ощерившихся пушек даст предупредительный выстрел — знак, что остальные сто орудий готовы разнести их в щепки. Это произойдет, если на «Эстрелье» заметили действие плавучего якоря.

— Грот-марса-брасы! — снова заорал Фелл.

Здесь уже ощущались большие атлантические валы; нос «Клоринды» круто пошел вверх, затем вниз.

— Руль право на борт!

«Клоринда» уверенно повернулась.

— Одерживай! Так держать!

Почти сразу впереди показалась «Эстрелья» — на милю дальше в море. Она шла в прямо противоположную сторону, под легкими парусами — благодарение Богу! — стараясь выровняться после завершающего поворота. Грот-марсель «Клоринды» на мгновение заполоскал, когда обрыв Морро закрыл ему ветер, но тут же наполнился вновь. «Эстрелья» снова поворачивала. Она была уже больше чем на выстрел от Морро.

— Лево руля! — скомандовал Фелл. — Так держать!

Сейчас бриз дул точно с кормы, но совсем слабый — отчасти потому, что суша уже прогрелась, отчасти потому, что они отошли уже далеко.

— Поставить марсель!

Фелл прав: надо спешить, пока корабль не застрял в штилевой полосе между береговым бризом и пассатом. Огромная площадь прямого паруса несла «Клоринду» вперед; вновь стал слышен шум, с которым она разрезает воду. «Эстрелья» уже вышла из фарватера. Хорнблауэр, с волнением наблюдавший за нею, видел, как испанцы подняли фок, стаксели и кливера — собственно, все косые паруса шхуны. Она шла в бейдевинд, очевидно уже поймав пассат, прочь от берега, на север — очень разумно, поскольку по пути к Старому Багамскому проливу и Гаване ей завтра утром предстояло обогнуть Гаити. Теперь «Клоринда» была достаточно далеко и от Морро, и от «Эстрельи», и можно было сколько угодно смотреть на нее в подзорную трубу, не вызывая подозрений. Хорнблауэр смотрел долго и пристально, но не заметил ничего необычного. Ему подумалось, что Гомес давно обнаружил и отцепил плавучий якорь, а теперь вместе со своими офицерами покатывается со смеху, глядя за корму на британский фрегат.

— Лево руля! — вновь скомандовал Фелл, и «Клоринда» совершила последний поворот.

— Знаки в створе, сэр! — доложил штурман, глядя за корму в подзорную трубу.

— Очень хорошо. Так держать.

Теперь корабль встречали настоящие атлантические валы; сперва вздымалась правая носовая скула «Клоринды», затем волна прокатывалась под ее дном, так что нос шел вниз, а левая кормовая раковина — вверх. «Эстрелья» впереди по-прежнему шла в бейдевинд под косыми парусами.

— Она делает узлов шесть, — прикинул Джерард.

— Шесть узлов шкимушка выдержит, — задумчиво произнес Спендлав.

— Дна нет! — доложил лотовый с русленя.

— Все наверх паруса ставить!

По кораблю засвистели боцманские дудки. Брамсели и бом-брамсели наполнились ветром; вскоре «Клоринда» уже несла все свои паруса.

И все же бриз быстро слабел. Паруса захлопали раз-другой, но «Клоринда» пока еще держала курс. Она двигалась по синему с белым морю, под синим безоблачным небом, с которого нещадно палило тропическое солнце.

— Не могу держать курс, сэр, — доложил рулевой.

«Клоринда» неуклюже рыскала на волнах. Корпус «Эстрельи» уже скрылся за горизонтом, видны были только мачты и паруса. И тут повеял другой ветер — Хорнблауэр ощутил его потным лицом задолго до того, как откликнулась «Клоринда». Ветер и впрямь был иной — не горячий воздух берегового бриза, но свежий пассат, чистый после тысячи миль над океаном. Паруса захлопали и затрепетали; «Клоринда» повернулась чуть увереннее.

— Вот и он! — воскликнул Фелл. — Круто к ветру!

Налетел порыв посильнее; теперь «Клоринда» вновь слушалась руля. Затишье, новый порыв, опять затишье, опять порыв — с каждым разом сильнее. Следующий порыв уже не затих. Он накренил «Клоринду», и волна, ударив в ее правую носовую скулу, разбилась сияющей радугой. Они поймали пассат и теперь могли идти в бейдевинд на север, вслед за «Эстрельей». Свежий ветер и чувство, что корабль летит вперед, ободрило команду. Все вокруг улыбались.

— Она еще не поставила марсели, милорд, — доложил Джерард, по-прежнему глядя в подзорную трубу.

— И едва ли поставит, пока идет на север, — ответил Хорнблауэр.

— В бейдевинд она оторвется от нас в точности как вчера, — сказал Спендлав.

Вчера? Неужели это было только вчера? Казалось, прошел уже месяц, столько событий уместилось в один день.

— Как вы думаете, должен ли сказываться якорь? — спросил, подходя, Фелл.

— Пока шкимушка держит его хвостом вперед — практически нет, сэр, — ответил Спендлав.

Фелл обхватил одной могучей лапищей другую, вдавливая костяшки пальцев в ладонь.

— Что до меня, — начал Хорнблауэр, и все взгляды устремились на него, — я распрощаюсь с золотым позументом. Мундир полегче и галстук посвободнее.

Пусть Фелл выказывает волнение — сам он спустится в каюту, будто нисколько не заинтересован в исходе дела.

Удивительно приятно было сбросить тяжелый парадный мундир — десять фунтов сукна и золотого шитья. Джайлс подал чистую рубашку и белые холщовые штаны.

— Я искупаюсь, — задумчиво произнес Хорнблауэр.

Он отлично знал, что Фелл находит это опасным для дисциплины — адмирал плещется голым, а ухмыляющиеся матросы поливают его водой из помпы для мытья палубы, — однако никакое обтирание губкой не могло заменить привычного купания. Матросы налегали на помпу изо всех сил, Хорнблауэр самозабвенно выплясывал под мощной струей воды. Теперь надеть чистую рубашку и штаны было вдвойне приятно. На шканцы он вышел, чувствуя себя другим человеком, и его беспечность в ответ на первые же слова Фелла была отнюдь не наигранной.

— Она вновь от нас отрывается, милорд, — сказал капитан.

— Мы знаем, что она быстроходнее. Остается только ждать, когда она положит руль на ветер и поднимет марсели.

— Если мы не потеряем ее из виду… — сказал Фелл.

«Клоринда», сильно накренясь на правый борт, по-прежнему пробивалась на север навстречу ветру.

— Я вижу, мы делаем все, что можем, сэр Томас, — произнес Хорнблауэр успокоительным тоном.

Объявили раздачу грога, Фелл согласился со штурманом, что наступил полдень, и матросов позвали обедать. «Эстрелья» практически скрылась из виду; лишь когда «Клоринда» поднималась на волне, со шканцев, направив подзорную трубу чуть правее курса, можно было различить отблеск парусов на горизонте. Гомес так и не поставил марсели: либо знал, что в бейдевинд его шхуна лучше идет без прямых парусов, либо просто глумился над преследователями. Холмы Пуэрто-Рико ушли за горизонт далеко-далеко за кормой.

А поданный на обед ростбиф — ростбиф из свежего мяса — оказался твердым, жилистым и совершенно невкусным.

— Стюарт обещал мне лучший говяжий филей, какой можно найти на острове, милорд, — произнес Джерард в ответ на недовольство Хорнблауэра.

— Был бы он здесь, — сказал Хорнблауэр, — я бы заставил его съесть все до кусочка, без соли. Сэр Томас, прошу, примите мои извинения.

— Э… да, милорд. — Фелл сегодня обедал в гостях у адмирала, но по-прежнему думал о своем. — Плавучий якорь…

Выговорив эти два слова, он не смог продолжать и только смотрел на Хорнблауэра через стол. Длинное худое лицо с вечно багровыми щеками выражало тревогу; в глазах она читалась еще отчетливее.

— Если мы не узнаем все сегодня, — сказал Хорнблауэр, — то узнаем когда-нибудь позже.

Это была истинная правда, хоть и не самые добрые слова, какие можно сейчас сказать.

— Над нами будут смеяться все Карибские острова, — проговорил Фелл.

Он выглядел настолько несчастным, что в Хорнблауэре, который и сам готов был отчаяться, взыграл дух противоречия.

— Есть огромная разница между шестью узлами, которые шхуна делает в бейдевинд, и двенадцатью, с которыми она пойдет на фордевинд. Мистер Спендлав объяснит вам, что давление воды пропорционально квадрату скорости. Не так ли, мистер Спендлав?

— Возможно, даже кубу или более высокой степени, милорд.

— Так что мы еще можем надеяться, сэр Томас. После смены курса нагрузка на шкимушку вырастет в восемь раз.

— И, кроме того, она сейчас перетирается, — добавил Спендлав.

— Если якорь не обнаружили и не отцепили вчера ночью, — с прежней угрюмостью отвечал Фелл.

Когда они вышли на палубу, солнце уже клонилось к западу.

— Эй, на мачте! — крикнул Фелл. — Шхуну еще видно?

— Да, сэр! Корпус за горизонтом, но мачты видать хорошо. Примерно три румба на наветренной скуле.

— Куда уж дальше к северу! — проворчал Фелл. — Чего они не поворачивают?

Оставалось только ждать и по мере сил радоваться свежему ветру и синему морю с белыми барашками волн, однако радость заметно поблекла, и море уже не казалось таким синим. Значит, только ждать. Минуты тянулись как часы. И тут это произошло.

— Эй, на палубе! Она поворачивает влево. Теперь идет прямо на фордевинд!

— Очень хорошо.

Фелл оглядел собравшихся на квартердеке. Их лица были так же напряжены, как и его собственное.

— Мистер Сефтон, измените курс на четыре румба влево.

Он собирался доигрывать игру до конца, хотя вчерашний опыт показал, что у «Клоринды» нет шансов догнать «Эстрелью», если не сработает устройство.

— Эй, на палубе! Она ставит марсели! И брамсели, сэр!

— Очень хорошо.

— Теперь скоро узнаем, — сказал Спендлав. — Как только плавучий якорь раскроется, она должна будет потерять скорость. Должна.

— Эй, на палубе! Капитан, сэр! — От волнения голос дозорного сорвался на визг. — Она развернулась против ветра! Паруса прижало к стеньгам! Фор-стеньгу оторвало!

— И рулевые петли тоже, — мрачно произнес Хорнблауэр.

Фелл прыгал по палубе, буквально приплясывая от радости, его лицо светилось. Впрочем, он быстро взял себя в руки.

— Два румба вправо! Мистер Джеймс, полезайте наверх и доложите, где она там.

— Она убрала марсели! — раздалось с мачты.

— Пытается вновь поймать ветер, — прокомментировал Джерард.

— Капитан, сэр! — Это кричал с мачты Джеймс. — Вы идете на румб под ветер от нее!

— Очень хорошо.

— Она уваливается! Нет, ее снова развернуло против ветра!

Значит, устройство по-прежнему висит у нее на хвосте; она беспомощна, как олень в львиных когтях.

— Держи ровнее, ты… — Фелл назвал рулевого непечатным словом.

Все были вне себя от страха, что испанцы отцепят плавучий якорь и ускользнут, несмотря ни на что.

— Без руля она не сможет держать курс, — проговорил Хорнблауэр. — И к тому же она лишилась фор-стеньги.

Вновь ожидание, но теперь уже не томительное, а радостное. «Клоринда», словно заразившись общим волнением, неслась вперед, чтобы скорее настичь жертву.

— Вот она! — сказал Джерард, глядя в подзорную трубу. — Все еще в положении левентик.

Когда «Клоринда» в следующий раз поднялась на волне, все увидели шхуну; они быстро к ней приближались. Выглядела она жалко: фор-стеньгу сорвало с эзельгофта, паруса полоскались на ветру.

— Подготовить погонное орудие! — крикнул Фелл. — Дать предупредительный выстрел!

Каронада выпалила. Что-то взлетело на флагшток грот-мачты и, развернувшись, превратилось в ало-золотой испанский флаг. Через мгновение он пошел вниз.

— Поздравляю с успехом вашего плана, сэр Томас, — сказал Хорнблауэр.

— Спасибо, милорд. — Фелл светился от удовольствия. — Я ничего бы не смог сделать, если бы ваша милость не согласились на мое предложение.

— Вы очень любезны, сэр Томас. — Хорнблауэр вновь повернулся к призу.

Чем ближе они подходили, тем более плачевное зрелище им представало; уже можно было различить болтающуюся на тросах стеньгу и сорванный руль за кормой. Внезапный рывок плавучего якоря сломал или выворотил мощные бронзовые петли, на которых держался руль. Сам якорь, благодаря весу цепи, по-прежнему оставался невидимым под сорванным рулем. Гомес, которого торжественно доставили на «Клоринду», понятия не имел, из-за чего случилась беда. Он поднялся на палубу — красивый, молодой, величественный перед лицом незаслуженного поражения. То, как он сник, узнав правду, не доставило Хорнблауэру ни капли удовольствия. Ни капли. Зрелище раздавленного противника даже отравило ему профессиональный триумф. Но в конце концов, больше трехсот невольников получили свободу.

во весь голос распевал молодой Спендлав за две комнаты от Хорнблауэра в Адмиралтейском доме. С тем же успехом он мог горланить в шаге от него, поскольку все окна были открыты ямайскому соленому бризу.

присоединился к нему Джерард.

— Мои приветствия мистеру Спендлаву и мистеру Джерарду, — рявкнул Хорнблауэр Джайлсу, помогавшему ему одеваться, — и пусть они немедленно прекратят этот кошачий концерт. Повтори — я хочу убедиться, что ты запомнил слово в слово.

— Джентльмены, его милость шлет вам свои приветствия и требует немедленно прекратить кошачий концерт, — дисциплинированно повторил Джайлс.

— Очень хорошо. Беги и скажи.

Джайлс убежал, и Хорнблауэр с удовольствием услышал, как пение резко оборвалось. То, что молодые люди распелись (а еще больше тот непростительный факт, что они забыли о присутствии адмирала), свидетельствовало об их приподнятом настроении — вполне естественном, поскольку они переодевались к балу. Однако это не оправдание, ведь они отлично знают, что их главнокомандующий не выносит пения, и должны были догадаться, что сегодня он особенно раздражителен из-за этого самого бала, на котором целый вечер его будет терзать музыка: вязко-приторные и в то же время царапающие звуки. Мистер Хаф, надо думать, навел справки о вкусах своего главного гостя, так что будет карточный стол или два, но от мерзкого пиликанья не спрячешься и в ломберной комнате… Предстоящий бал не вызывал у Хорнблауэра той радости, что у его секретаря и флаг-адъютанта.

Хорнблауэр завязал галстук и тщательно поправил, добиваясь идеальной симметрии. Джайлс подал ему черный фрак. Хорнблауэр обозрел результат в зеркале при свете канделябров по обеим сторонам рамы. По меньшей мере, сносно, сказал он себе. Ширящееся поветрие, согласно которому офицеры ездят на приемы в штатском (следствие мирного времени), можно только одобрить, как и моду на черные фраки. Этот ему выбирала Барбара, она же сидела на примерках, когда портной подгонял наряд по фигуре. Покрой безупречен, решил Хорнблауэр, поворачиваясь перед зеркалом, а черное с белым ему идет. «Только джентльмены могут носить черное и белое», — сказала Барбара, и это было очень приятно.

Джайлс подал цилиндр, и Хорнблауэр изучил в зеркале добавочное впечатление, затем взял перчатки, вспомнил снять цилиндр и прошел через распахнутую Джайлсом дверь в коридор, где ждали Спендлав и Джерард.

— От имени Спендлава и моего прошу извинить нас за пение, милорд, — произнес Джерард.

Хорнблауэр удержался от резкого замечания — возможно, из-за умиротворяющего действия фрака.

— Что сказала бы мисс Люси, Спендлав, если бы услышала, как вы поете о француженках?

Спендлав широко улыбнулся в ответ — у него это выходило очень обаятельно.

— Я должен просить вашу милость еще об одном снисхождении: не рассказывайте ей.

— Не расскажу — при условии, что вы впредь будете хорошо себя вести.

Перед Адмиралтейским домом ждал открытый экипаж и стояли четверо матросов с фонарями, хотя от ламп над парадным входом и без них было довольно светло. Хорнблауэр забрался в экипаж и сел. Этикет на суше иной, чем на море; спуск в шлюпку сопровождал бы свист боцманских дудок, и Хорнблауэру его недоставало. В карету старший офицер залезает первым, так что, когда он сел, Спендлаву и Джерарду пришлось обойти экипаж и открыть другую дверь. Джерард разместился рядом с адмиралом, Спендлав — напротив них, спиной к лошадям. Экипаж проехал между фонарями в арке в чернильно-черную ямайскую ночь. Хорнблауэр вдохнул теплый тропический воздух и нехотя признал про себя, что ехать на бал — не такое уж тяжкое испытание.

— Вы никак нацелились на выгодную партию, Спендлав? — спросил он. — Насколько я понимаю, мисс Люси унаследует все. Однако на вашем месте я, прежде чем делать предложение, узнал бы, нет ли племянников с отцовской стороны.

— Выгодная партия, возможно, не помешала бы, милорд, — ответил из темноты голос Спендлава, — однако я должен сказать вам, что в делах сердечных я обречен на проигрыш с рождения… или, по крайней мере, с крестин.

— С крестин? — озадаченно переспросил Хорнблауэр.

— Да, милорд. Возможно, вы помните мое имя?

— Эразмус.

— Именно так, милорд. Его нельзя сократить до ласкового домашнего. Может ли женщина влюбиться в человека по имени Эразмус? Неужели хоть одна из них заставит себя прошептать: «Раззи, милый»?

— Допускаю, что это возможно.

— Дай Бог мне до этого дожить, — сказал Спендлав.

На удивление приятно было ехать через ямайскую ночь в экипаже, запряженном парой отличных лошадок, с двумя милыми молодыми людьми, особенно (сказал себе Хорнблауэр) когда славно потрудился и заслужил отдых. Его корабли успешно патрулируют Карибское море, с пиратством и контрабандой почти покончено. Сегодня он может вообще не думать о делах. Ему не грозит никакая опасность. Опасности — далеко за горизонтом и во времени, и в пространстве. Можно откинуться на мягкие кожаные подушки, думая лишь о том, как не помять черный фрак и крахмальное жабо.

Гостеприимство, с которым его встретили в доме Хафов, было, как и следовало ожидать, несколько чрезмерным. Бесконечно слышалось «милорд» и «ваша милость». Хаф был состоятельный плантатор и настолько не любил английскую зиму, что в отличие от других вест-индских землевладельцев жил на Ямайке, а не только получал отсюда доходы. И все же, несмотря на свое богатство, он не смел до конца поверить, что принимает пэра, адмирала и главнокомандующего в одном лице, человека, чья протекция может быть чрезвычайно полезна. И он, и миссис Хаф так обхаживали Хорнблауэра, что даже Спендлаву и Джерарду перепало избыточного внимания. Вероятно, Хафы полагали, что вернее завоюют благосклонность главнокомандующего, если заручатся расположением его секретаря и флаг-адъютанта.

Люси Хаф была миловидная барышня лет семнадцати-восемнадцати; Хорнблауэр уже видел ее на нескольких приемах. Он убеждал себя, что не может испытывать никаких чувств к девочке только вчера из-за классной парты — можно сказать, недавно из колыбели, — какой бы та ни была хорошенькой. В ответ на его приветственную улыбку она потупилась, потом глянула на него мельком и тут же отвела взгляд. Занятно было видеть, что она совсем не так робеет с молодыми людьми, которые куда скорее могли вызвать ее интерес.

— Ваша милость, насколько я понимаю, не танцует? — спросил Хаф.

— Горько слышать напоминание о том, чего я буду лишен в обществе столь очаровательных дам, — ответил Хорнблауэр, вновь улыбаясь миссис Хаф и Люси.

— Тогда, может быть, сыграем роббер-другой, милорд? — предложил Хаф.

— Фортуна вместо Терпсихоры? — Хорнблауэр всегда старался говорить о музыке так, будто высоко ее ценит. — Я приударю за первой в ущерб второй.

— Судя по тому, что я слышал об успехах вашей милости в висте, — сказал Хаф, — сердце Фортуны давно принадлежит вам.

Бал, видимо, начался уже некоторое время назад. В зале были примерно четыре десятка молодых людей и барышень, десяток пожилых дам на стульях у стен и оркестр в углу. Хаф провел их в соседнюю комнату. Хорнблауэр кивком отпустил Джерарда и Спендлава, после чего сел играть с Хафом и двумя величавыми старухами. Дверь почти заглушала назойливый грохот оркестра, пожилые дамы играли вполне прилично, и час прошел к общему удовольствию. Конец ему положила миссис Хаф.

— Перед ужином будет полонез, — объявила она, входя. — Я настоятельно прошу вас отложить карты и выйти посмотреть.

— Если ваша милость согласны… — извиняющимся тоном проговорил Хаф.

— Желание миссис Хаф для меня закон, — ответил Хорнблауэр.

В бальном зале было, разумеется, одуряюще жарко. Лица раскраснелись и блестели от пота, однако в танцорах, которые выстроились для полонеза, не чувствовалось усталости. Оркестр подбадривал их своими загадочными звуками. Спендлав вел Люси за руку, и они счастливо переглядывались. Хорнблауэр с высоты своих сорока шести лет мог снисходительно поглядывать на этих зеленых юнцов и барышень, прощая им молодость и пылкость. Звуки оркестра становились все более резкими и путаными, однако танцоры находили в них какой-то смысл. Они плавно выступали по залу, юбки колыхались, фалды черных фраков хлопали, все лица сияли улыбками; двойные ряды превращались в круги, вновь перестраивались в ряды, пары поворачивались, сходились и расходились. Наконец под оглушительный финальный аккорд оркестра все дамы присели в реверансе, а мужчины склонились перед ними в низком поклоне. Это было очень красиво, тем более что музыка перестала. Под смех и аплодисменты пары разошлись. Дамы, искоса поглядывая друг на дружку, сбились в кучки и поплыли к дверям — после танцев в такую жару им надо было заново припудриться.

Хорнблауэр вновь встретился глазами с мисс Люси, и вновь она сперва потупилась, затем посмотрела ему в лицо. Робко? С живым интересом? Поди разбери этих детей. Однако на Спендлава она смотрела совершенно иначе.

— Через десять минут всех пригласят к столу, милорд, — сказал Хаф. — Соблаговолит ли ваша милость возглавить процессию под руку с миссис Хаф?

— С превеликим удовольствием, — ответил Хорнблауэр.

Подошел Спендлав, вытирая лицо носовым платком.

— Я бы охотно глотнул свежего воздуха, милорд, — сказал он. — Быть может, вы…

— Я пойду с вами, — ответил Хорнблауэр, радуясь случаю вырваться из-под докучной опеки Хафа.

Они вышли в темный сад. После ярко освещенного зала им поначалу приходилось ступать очень осторожно.

— Надеюсь, вы веселитесь от души, — сказал Хорнблауэр.

— О да, спасибо, милорд.

— А как продвигаются ваши ухаживания?

— Вот тут, к сожалению, не могу сказать ничего определенного.

— В любом случае желаю вам удачи.

— Спасибо, милорд.

Глаза Хорнблауэра наконец привыкли к темноте. Он поднял голову и посмотрел на звезды. В ночном небе Сириус, отчетливо видимый, как всегда, гнался за Орионом. Морской бриз уже улегся, так что воздух был неподвижен и горяч.

И тут это случилось. Хорнблауэр услышал сзади какое-то движение, шорох листьев, но обернуться не успел: кто-то ухватил его за локти и зажал ему рот рукой. Хорнблауэр дернулся и тут же чуть не подпрыгнул от жгучей боли под правой лопаткой.

— Тихо, — произнес хриплый голос. — Или это.

Под лопаткой снова обожгло болью. Хорнблауэр замер, поняв, что в спину ему упирается нож. Невидимые руки потащили его; людей было по меньшей мере трое. Обоняние говорило, что все они сильно потеют — возможно, от волнения.

— Спендлав! — позвал он.

— Тихо! — произнес тот же голос.

Его тычками погнали через длинный сад. Позади кто-то вскрикнул — видимо, Спендлав, — но крик тут же оборвался. Земли под ногами Хорнблауэр не видел, но похитители держали его с боков, не давая упасть; всякий раз, как он оступался, нож больно колол ему спину. В конце сада они свернули на узкую тропинку под звездным небом. Хорнблауэр наткнулся на что-то живое. Оно фыркнуло, — очевидно, это был мул.

— Садись, — приказал голос.

Хорнблауэр не двинулся с места; нож вновь кольнул его ребра.

— Садись, — повторил голос. Кто-то другой развернул мула к нему.

Ни седла, ни стремян не было. Хорнблауэр ухватился за холку и с трудом перекинул ногу. Поводьев тоже не было, но он слышал звяканье удил. Осталось лишь запустить пальцы в редкую гриву. Вокруг, судя по звукам, усаживались на мулов похитители. Животное под ним резко взяло с места, — видимо, кто-то впереди дернул его за повод; пришлось изо всех сил уцепиться за гриву, чтобы не упасть. Мулов было четыре, похитителей — около восьми. Перешли на рысь. Хорнблауэра мотало из стороны в сторону, но двое бегущих рядом людей поддерживали его с боков. Секунду-две спустя кавалькада замедлилась: передовой всадник огибал крутой поворот.

— Кто вы? — спросил Хорнблауэр, как только его перестало мотать и он вновь обрел голос.

Тот, кто был справа от него, вытащил что-то длинное, блеснувшее в свете звезд. Мачете.

— Молчать, или я отрежу тебе ногу.

Мулы вновь перешли на рысь; теперь Хорнблауэр не мог бы заговорить, даже если бы хотел. Кавалькада двигалась по тропе, идущей через плантацию сахарного тростника. Хорнблауэр, подпрыгивая на спине мула, пытался определить по звездам, куда они едут, но это было почти невозможно: отряд все время поворачивал. Плантация закончилась, началась саванна. Потом деревья. Потом кавалькада замедлилась на подъеме и, перевалив через холм, вновь перешла на рысь. Люди по бокам от него бежали, словно не чувствуя усталости. Вновь начался подъем, мулы оступались на неровной почве. Дважды Хорнблауэр чуть не упал, но его успели поддержать. Очень скоро он натер себе седельную мозоль — если можно так говорить о поездке без седла. Жесткий хребет мула доставлял невыносимые мучения. Губы пересохли, он взмок от пота и смертельно устал. Несмотря на боль, он погрузился в оцепенение. Несколько раз отряд пересекал вброд горные ручьи, потом вновь начались деревья. Кое-где тропа проходила по узким ущельям.

Хорнблауэр не знал, сколько времени прошло, прежде чем отряд выехал к широкой реке. В неторопливо струящейся воде отражались звезды. На дальнем берегу в темноте вырисовывался высокий обрыв. Здесь похитители остановились. Один из них потянул Хорнблауэра за колено, явно предлагая ему спешиться. Хорнблауэр сполз с мула и должен был ухватиться за него — ноги не держали. Наконец, оглянувшись, он различил среди черных лиц одно белое. Спендлав висел на руках у двух похитителей, его голова моталась из стороны в сторону.

— Спендлав! — позвал Хорнблауэр.

Последовало мучительное ожидание, потом раздалось: «Милорд?» Голос был хриплый и почти незнакомый.

— Спендлав! Вы ранены?

— Я… все хорошо… милорд.

Кто-то толкнул Хорнблауэра в спину.

— Вперед. Плыви, — произнес голос.

— Спендлав!

Несколько рук развернули Хорнблауэра и толкнули вниз, к воде. Сопротивляться было бесполезно; он мог лишь догадываться, что в саду Спендлава оглушили ударом и взвалили на мула и тот совсем недавно пришел в себя.

— Плыви! — приказал один из похитителей, толкая Хорнблауэра в воду.

— Нет! — прохрипел он.

Река казалась невообразимо широкой и темной. Он успел подумать, какое унижение для главнокомандующего оказаться таким по-детски беспомощным. Кто-то неторопливо свел в воду мула.

— Держись за хвост, — произнес голос, и к спине вновь приставили нож.

Он ухватил мула за хвост и, когда тот двинулся, плашмя упал в воду. Мул сначала барахтался, затем поплыл; вода, сомкнувшаяся вокруг Хорнблауэра, была не холоднее воздуха. Почти сразу — или так показалось — мул выбрался на другой берег. Хорнблауэр нащупал ногами дно и выбрался следом. Вода ручьями текла с одежды, сзади плескали на мелководье остальные люди и мулы. Его вновь ухватили за плечо, развернули и погнали дальше. Впереди что-то заскрипело, и качающаяся бамбуковая палка ударила его в грудь. Руки нащупали гладкий бамбук и что-то, привязанное к нему, — видимо, лиану. Это была веревочная лестница, она висела на обрыве перед ним.

— Лезь! — приказал голос.

Он не мог, у него не было сил, но острие ножа снова уперлось в спину. Хорнблауэр поднял руку, ухватился за перекладину, лихорадочно нащупал другую ногой.

— Лезь!

Он начал подъем. Лестница вырывалась из-под ног, словно живая, как все веревочные лестницы. Жутко было лезть в темноте, нащупывая подошвами убегающие перекладины, изо всех сил цепляясь руками. Мокрые башмаки скользили на гладком бамбуке, да и удержаться руками за лиану было непросто. Кто-то карабкался сразу за ним, лестница крутилась. Хорнблауэр понимал, что качается в темноте, как маятник. Он продолжал лезть, цепляясь так судорожно, что лишь сознательным усилием заставлял себя перехватывать руки. Потом лестница перестала раскачиваться и крутиться. Протянув руку вверх, он почувствовал под ладонью камень. Надо было подтянуться, но он не мог ухватиться крепко и потому замер. Под ним была головокружительная высота. Снизу раздался короткий приказ, кто-то наверху ухватил Хорнблауэра за руку. Он нащупал ногами следующую перекладину и через секунду уже лежал, силясь отдышаться, на твердом камне. Тот же человек потянул его дальше, и Хорнблауэр на четвереньках отполз вперед, чтобы освободить место следующему. Он почти рыдал; от гордого и самодовольного человека, который любовался собою в зеркале всего несколько часов назад, не осталось и следа.

— Милорд! Милорд! — раздался голос Спендлава.

— Спендлав! — Он сел.

— Как вы, милорд? — Спендлав наклонился над ним.

Что заставило Хорнблауэра взять себя в руки — чувство юмора, комизм ситуации, природная гордость или сила привычки?

— Спасибо, превосходно, насколько это возможно после довольно необычных приключений. А вы… что с вами?

— Меня ударили по голове, — просто ответил Спендлав.

— Не стойте. Сядьте, — сказал Хорнблауэр, и молодой человек опустился на камень рядом с ним.

— Вам известно, где мы, милорд?

— Где-то на вершине обрыва, насколько я могу судить.

— Но где, милорд?

— Где-то в пределах верной колонии его величества на Ямайке. Точнее не скажу.

— Похоже, скоро рассвет, — слабым голосом проговорил Спендлав.

— Да, скоро.

Никто не обращал на них внимания. Похитители, всю дорогу хранившие полную, почти дисциплинированную тишину, теперь оживленно переговаривались. Гул голосов мешался с шумом небольшого водопада — Хорнблауэр сообразил, что слышал его все время подъема. Говорили на английском с таким сильным акцентом, что Хорнблауэр не разбирал почти ни слова, однако он не сомневался, что бандиты ликуют: они расхаживали взад-вперед, не в силах успокоиться и сесть, несмотря на усталость. Среди голосов слышались и женские.

— Прошу извинить меня, милорд, но я не думаю, что мы на вершине, — произнес Спендлав.

Он указал наверх. Небо уже стало светлее, звезды гасли. Прямо над собой Хорнблауэр видел нависающий каменный уступ, а выше, силуэтом, — ветки на фоне неба.

— Странно, — сказал он. — Должно быть, это что-то вроде карниза.

Справа небо самую чуточку порозовело, слева было по-прежнему темно.

— Обрыв смотрит на север-северо-запад, — заметил Спендлав.

Быстро светало; когда Хорнблауэр вновь повернулся к востоку, розовый оттенок уже сменился зеленовато-оранжевым. Они были на огромной высоте; карниз обрывался почти у их ног, и далеко внизу призрачный мир, скрытый пока легкой утренней дымкой, понемногу обретал очертания. Хорнблауэр внезапно вспомнил, что одежда на нем мокрая, и задрожал.

— А это, должно быть, море. — Спендлав указал рукой.

Это и впрямь было море, далекое и прекрасное. Между ним и обрывом, на котором они сидели, тянулась полоса в несколько миль шириной, все еще скрытая туманом. Хорнблауэр встал, сделал шаг вперед, к невысокому грубому парапету из наваленных камней, и тут же отшатнулся. Потребовалось усилие, чтобы заставить себя взглянуть снова. Под ним не было ничего. Карниз, выступающий из обрыва, располагался на высоте грот-марса фрегата, около шестидесяти футов. Внизу текла река, которую Хорнблауэр переплыл, держась за хвост мула. Веревочная лестница, по которой он сюда взобрался, висела на прежнем месте. Собрав всю силу воли, он перегнулся через карниз и увидел мулов, понуро стоящих на узкой полоске земли между водой и основанием обрыва. Карниз и впрямь сильно выдавался вперед; наверное, за долгие годы река в половодье промыла длинную нишу в склоне. Никто не мог подобраться к ним сверху, а если убрать лестницу, то и снизу. Карниз был ярдов сто длиной и ярдов десять шириной. С одного края по обрыву сбегал водопад, который Хорнблауэр слышал раньше; вода разбивалась о груду мокрых камней и текла дальше вниз. Хорнблауэр внезапно понял, как сильно хочет пить, и подошел к водопаду. Страшно было стоять здесь, в облаке брызг, между каменной стеной по одну руку и вертикальной пропастью по другую, но он набирал воду в ладони и пил, набирал и пил, затем ополоснул разгоряченное лицо и намочил волосы. Только отступив на шаг, он заметил, что Спендлав дожидается своей очереди. На густых темных волосах, за левым ухом и на шее запеклись черные сгустки крови. Спендлав встал на колени, попил, умылся, затем осторожно ощупал голову.

— Ударили от души, — заметил он.

Мундир на нем тоже был в крови. На боку болталась пустая перевязь. Обернувшись, они увидели шпагу в руках у одного из похитителей, который стоял рядом, дожидаясь, когда они закончат пить. Это был не совсем негр, скорее мулат, приземистый и коренастый, в грязной белой рубахе, драных синих штанах и стоптанных башмаках с пряжками.

— Значит так, лорд.

Он говорил с карибским акцентом, растягивая гласные и проглатывая согласные.

— Чего тебе надо? — Хорнблауэр говорил самым суровым голосом, какой только мог изобразить.

— Напиши для нас письмо, — сказал мулат.

— Письмо? Кому?

— Губернатору.

— Пригласить его сюда, чтобы он вас повесил? — спросил Хорнблауэр.

Главарь мотнул головой:

— Нет. Мне нужна бумага. Бумага с печатью. Помилование. Для нас всех. С печатью.

— Кто ты такой?

— Нед Джонсон.

Имя ничего не сказало Хорнблауэру. Всеведущему Спендлаву, судя по выражению лица, тоже.

— Я был с Гаркнессом.

— А…

Вот это имя оба британских офицера знали. Гаркнесс был одним из последних мелких пиратов. Чуть больше недели назад «Клоринда» перекрыла его шлюпу выход в море у Саванны-ла-Мар и начала обстреливать его с дальнего расстояния. Под огнем фрегата команде оставалось только выбросить шлюп на мели в устье реки Свит и скрыться в мангровых зарослях на побережье. Капитана нашли на палубе, разорванного пополам ядром с «Клоринды». Значит, это команда шлюпа, оставшаяся без вожака, если, конечно, не считать вожаком Джонсона. Как только «Клоринда» вернулась в Кингстон с известиями, губернатор отрядил на поимку сбежавших пиратов два батальона. По совету Хорнблауэра он разместил солдат во всех прибрежных деревушках, чтобы пираты не повторили цикл, который, вероятно, прошли: кража рыбачьей лодки, захват суденышка побольше и так далее, пока они вновь не станут грозой торговцев.

— Пираты амнистии не подлежат, — сказал Хорнблауэр.

— Да, — ответил Джонсон. — Напиши письмо, и губернатор нас помилует.

Он поднял с камня у основания обрыва какой-то предмет — книгу в кожаном переплете. Это был второй том «Веверлея», как увидел Хорнблауэр, когда Джонсон вложил книгу ему в руки. Вместе с «Веверлеем» Джонсон вручил ему огрызок карандаша.

— Пиши губернатору, — сказал пират, раскрывая книгу в начале и указывая на форзац.

— И что я, по-твоему, должен написать?

— Пиши, чтобы нам дали помилование с печатью.

Очевидно, Джонсон когда-то слышал от друзей-пиратов о «помиловании, скрепленном большой печатью», и слова запали ему в память.

— Губернатор на это не пойдет.

— Тогда мы пошлем ему твои уши. Потом нос.

У Хорнблауэра упало сердце. Он глянул на Спендлава и увидел, как тот побледнел.

— Ты адмирал, — продолжал Джонсон. — Ты лорд. Губернатор нас простит.

— Сомневаюсь, — ответил Хорнблауэр.

Он вызвал в памяти образ брюзгливого старого генерала сэра Огастеса Хупера и попытался вообразить, как тот воспримет ультиматум Джонсона. От одной мысли о том, чтобы отпустить пиратов, губернатор придет в состояние, близкое к апоплексии. Британское правительство, узнав о происшествии, разозлится — в первую очередь на человека, который по глупости дал себя похитить и тем поставил всех в неловкое положение.

Из этих рассуждений естественно вытекал вопрос.

— Как вы оказались в саду? — спросил Хорнблауэр.

— Ждали, когда ты поедешь домой, но ты вышел раньше.

Если они планировали…

— Ни с места! — заорал Джонсон.

С неожиданным при своей комплекции проворством пират отскочил назад и принял стойку: колени полусогнуты, тело напряжено, шпага наготове. Хорнблауэр в изумлении обернулся и увидел, что Спендлав, изготовившийся для прыжка, бессильно уронил руки. Если бы он успел завладеть шпагой и приставить ее Джонсону к горлу, все бы переменилось. На крик прибежали другие пираты. У одного в руках было древко от пики, которым он изо всех сил ткнул Спендлава в лицо. Тот отшатнулся, и пират занес древко над его головой. Хорнблауэр бросился между ними.

— Нет! — закричал он.

Несколько мгновений все стояли, приходя в себя. Затем один из пиратов с мачете шагнул к Хорнблауэру.

— Отрезать ему ухо? — спросил он Джонсона через плечо.

— Нет. Пока нет. Сидеть, вы оба!

Хорнблауэр и Спендлав по-прежнему стояли, и голос Джонсона перешел в рев:

— Сидеть!

Под угрозой мачете им оставалось только подчиниться.

— Будешь писать? — спросил Джонсон.

— Минуточку, — устало проговорил Хорнблауэр. Он тянул время, словно ребенок, которого строгая нянька загоняет в постель.

— Давайте позавтракаем, — предложил Спендлав.

В дальнем конце обрыва горел костерок, в неподвижном утреннем воздухе тонкая струйка дыма ползла по обрыву вверх. На треноге висел котелок, и две женщины, нагнувшись, что-то в нем помешивали. У дальней стены карниза стояли бочки, сундуки и стойка с ружьями. Хорнблауэр подумал, что угодил в положение, которое так любят описывать романисты: он в логове пиратов. Быть может, эти сундуки полны несметных сокровищ — золота и жемчуга. Пиратам, как любым морякам, нужно пристанище на берегу, и они устроили его здесь, а не на каком-нибудь уединенном островке. Чуть больше года назад «Клемент», бриг из эскадры Хорнблауэра, уничтожил одно из таких пиратских островных поселений.

— Пиши, лорд, — потребовал Джонсон. Он приставил шпагу к груди Хорнблауэра. Острие прорвало тонкую манишку и кольнуло грудину.

— Чего ты хочешь? — спросил Хорнблауэр.

— Помилования. С печатью.

Хорнблауэр знал, что у пиратов в Карибском море дела плохи. Американские корабли на севере, французские в окрестностях Малых Антил, его собственная эскадра здесь, на Ямайке, сделали морской разбой одновременно невыгодным и опасным. А эта шайка и вовсе в отчаянном положении: она лишилась корабля и его, Хорнблауэра, усилиями отрезана от моря. Похитить адмирала, чтобы спасти свою шею, — дерзкий и остроумный план. Получается, что все придумал и осуществил этот туповатый с виду мулат. Внешность обманчива. Или просто в безвыходной ситуации даже неповоротливые мозги начинают ворочаться быстрее.

— Ты меня слышишь? — Джонсон вновь кольнул Хорнблауэра в грудь, прервав течение его мыслей.

— Скажите, что напишете, — шепнул Спендлав. — Выгадайте время.

Джонсон повернулся к молодому человеку и направил шпагу ему в лицо:

— Молчать! — Тут ему пришла в голову новая мысль, и он вновь глянул на Хорнблауэра. — Пиши, или я выколю ему глаз.

— Я напишу, — сказал Хорнблауэр.

Теперь он сидел с огрызком карандаша и томом «Веверлея», раскрытом на чистом форзаце. Джонсон отошел на несколько шагов — видимо, чтобы не спугнуть его вдохновения. Что писать? «Дорогой сэр Огастес»? «Ваше превосходительство»? Так будет лучше. «Меня и Спендлава держат в заложниках уцелевшие пираты из шайки Гаркнесса. Податель сего, вероятно, объяснит вам подробнее. Они требуют полной амнистии в обмен на…» Хорнблауэр задержал карандаш над бумагой, выбирая слово. «Нашу жизнь»? Он мотнул головой и написал: «…нашу свободу». Незачем разводить мелодраму. «Вашему превосходительству, безусловно, виднее, какие действия предпринять. Ваш покорный слуга…» Хорнблауэр еще мгновение помедлил и ограничился подписью.

— Вот, — сказал он, протягивая Джонсону книгу.

Тот некоторое время с любопытством изучал надпись, затем вернулся к полудюжине других пиратов, которые сидели на корточках, молча наблюдая за происходящим.

Они долго разглядывали форзац; остальные тоже подошли взглянуть. Началось бурное обсуждение.

— Никто из них не умеет читать, милорд, — заметил Спендлав.

— Похоже на то.

Пираты переводили взгляд с исписанного форзаца на пленников и обратно; спор становился все более жарким. Джонсон чего-то возмущенно требовал, те, к кому он обращался, мотали головой и пятились.

— Они решают, кому ехать в Кингстон, — сказал Хорнблауэр. — Никто не хочет рисковать.

— Никакой субординации, — добавил Спендлав. — Гаркнесс бы уже пристрелил одного-двоих.

Джонсон вернулся к ним и ткнул коротким пальцем в книгу:

— Что ты тут написал?

Хорнблауэр прочел вслух. Это ничего не изменило: никто из пиратов не мог проверить, то ли он читает, что написал. Джонсон изучал его лицо с туповато-растерянным выражением — еще более растерянным, чем прежде. Затевая похищение, он явно не продумал дальнейшие шаги. Ни один из членов шайки не хотел отправляться к властям с запиской неизвестного содержания, к тому же пираты не доверяли друг другу: что, если гонец, выбросив бесценное послание, попытается скрыться в одиночку? Эти жалкие недоумки загнали себя в западню, и не было решительного вожака, который бы четко сказал, что делать. Хорнблауэр готов был рассмеяться, но вовремя вспомнил, чтó эти люди, если их разозлить, могут сделать с пленниками.

— Как вы думаете, милорд, мы можем добраться до лестницы? — проговорил Спендлав и тут же ответил на собственный вопрос: — Нет, они заметят раньше, чем мы спустимся. Жаль.

— Мы будем иметь эту возможность в виду, — сказал Хорнблауэр.

Тут одна из женщин, готовивших еду, что-то пронзительно крикнула — видимо, позвала есть. Спор немедленно прекратился. Еду разлили в деревянные миски. Молодая мулатка, почти девочка, в обтрепанном платье, которое когда-то было роскошным, принесла им миску — одну на двоих, без ложек или вилок. Они переглянулись, не в силах сдержать улыбки. Потом Спендлав извлек из кармана складной нож, раскрыл и протянул старшему по званию.

— Может, сгодится вместо вилки, милорд, — виновато произнес он и, заглянув в миску, добавил: — Похуже обеда у Хафов, который мы пропустили, милорд.

В миске были вареные бататы (вероятно, украденные с невольничьего огорода на какой-нибудь плантации), чуть сдобренные вареной солониной из бочонка у стены. Хорнблауэр настоял, чтобы они ели поочередно, передавая друг другу нож. Поддевать ножом обжигающие бататы было неудобно, но у обоих пленников проснулся зверский аппетит. Пираты и женщины ели, сидя на корточках. Минуту-две спустя спор возобновился с прежним ожесточением.

Хорнблауэр вновь глянул через парапет на местность внизу:

— Должно быть, это Кокпит-кантри.

— Несомненно, милорд.

Так называлась независимая республика на северо-востоке Ямайки, земля, куда не ступала нога белого человека. Когда британцы полтора века назад отвоевали остров у испанцев, здесь уже были поселения беглых рабов и последних выживших индейцев. Все попытки установить в Кокпит-кантри британскую власть закончились сокрушительным провалом: жители сражались отчаянно, а их союзниками были непроходимые горы и желтая лихорадка. Наконец заключили мир. Британия признала независимость Кокпит-кантри с единственным условием: впредь тут не будут укрывать беглых рабов. Это положение сохранялось последние пятьдесят лет и, по всему, могло сохраниться еще по меньшей мере на полвека. Пиратское логово располагалось на краю республики, там, где горы подходят к морю.

— А это Монтего-бей, — сказал Спендлав, указывая рукой.

Хорнблауэр был здесь на «Клоринде» в прошлом году — уединенная бухта обеспечивала надежную якорную стоянку и приют для нескольких рыбачьих суденышек. Он с вожделением смотрел на далекое синее море, пытаясь измыслить путь к бегству или способ заключить неунизительное соглашение с пиратами. Однако после бессонной ночи мозги ворочались плохо, а после еды и вовсе отупели. Хорнблауэр поймал себя на том, что клюет носом, и резко выпрямился. Теперь, на пятом десятке, он уже не мог безнаказанно бодрствовать целую ночь, особенно если его при этом заставили ехать на муле, плыть и карабкаться по веревочной лестнице.

— Думаю, вы могли бы поспать, милорд, — сказал Спендлав, видимо все это время за ним наблюдавший.

— Наверное, да.

Хорнблауэр лег на камень. Ему было жестко и неудобно.

— Попробуйте так, милорд.

Спендлав мягко взял Хорнблауэра за плечи и уложил головой себе на колени. Шелестел бриз, водопад, журча, сбегал по стене и разбивался о камни. Громкие голоса пиратов и женщин слились в монотонный бубнеж. Потом Хорнблауэр уснул.

Разбудил его Спендлав, тронув за плечо:

— Милорд, милорд.

Хорнблауэр поднял голову и некоторое время не мог понять, где он, как сюда попал и почему лежит у Спендлава на коленях. Перед ним стояли Джонсон и двое пиратов, из-за их спин выглядывала женщина, — судя по виду, окончательное решение приняла именно она.

— К губернатору поедешь ты, лорд, — сказал Джонсон.

Хорнблауэр заморгал; хотя солнце было уже по другую сторону горы, небо сияло все так же ярко.

— Ты, — повторил Джонсон. — Ты едешь. Он остается у нас.

Джонсон ткнул пальцем в Спендлава.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Хорнблауэр.

— Ты едешь к губернатору за нашим помилованием. Ты просишь, он дает. Он будет здесь. Мы можем отрезать ему нос, выколоть глаза.

— Господи Боже Всемогущий! — выговорил Хорнблауэр.

Джонсон и его люди — может быть, эта самая женщина — обнаружили, как ни странно, глубокое знание человеческой натуры. У них есть понятие о чести, о джентльменских обязательствах. Они почувствовали, что Хорнблауэра и Спендлава связывает дружба, — может быть, на эту мысль их навело то, что старший спал головой у младшего на коленях. Они поняли, что Хорнблауэр не бросит Спендлава, что сделает все возможное для его освобождения. Вплоть до того — воображение Хорнблауэра мощной волной перехлестнуло через барьер полусна, из которого он еще не до конца вышел, — вплоть до того, чтобы в случае губернаторского отказа вернуться и разделить со Спендлавом плен.

— Мы отправляем тебя, лорд, — повторил Джонсон.

Женщина у него за плечом что-то добавила резким голосом.

— Поедешь сейчас, — сказал Джонсон. — Вставай.

Хорнблауэр медленно встал; он бы в любом случае двигался медленно, чтобы сохранить остатки достоинства, но быстрее подняться себя бы не заставил, даже если бы хотел. Суставы задубели — он почти слышал, как они хрустят. Все мышцы болели.

— Эти люди тебя отвезут, — сказал Джонсон.

Спендлав тоже встал.

— Как вы, милорд? — спросил он.

— Ничего, только спину ломит, — ответил Хорнблауэр. — Но что будет с вами?

— Со мной все хорошо. Не беспокойтесь обо мне, милорд.

Спендлав смотрел ему прямо в глаза, словно пытался внушить некую мысль.

— Не думайте обо мне, милорд.

Он пытался сказать своему адмиралу, что о нем можно забыть, не принимать никаких мер к его освобождению, что он стерпит любые пытки, лишь бы сам адмирал выбрался благополучно.

— Я буду думать о вас каждую минуту, — произнес Хорнблауэр, глядя на него так же пристально.

— Живее, — сказал Джонсон.

Веревочная лестница по-прежнему болталась у края карниза. Трудно было при такой ломоте во всем теле спустить ноги с уступа и нащупать подошвами скользкую бамбуковую перекладину. Лестница закачалась, словно живое существо, желающее сбросить обузу. Хорнблауэр повис, судорожно вцепившись руками в веревку, спиной вниз. Вопреки всем инстинктам он заставил себя отыскать ногой следующую перекладину, перехватить руки и продолжить спуск. Только он привык к качаниям лестницы, как его тряхнуло сильнее: первый из сопровождающих встал на верхнюю перекладину. Пришлось вцепиться покрепче и выждать, пока движения лестницы вновь войдут в ритм. Но вот наконец его ноги коснулись земли. Почти сразу рядом оказались двое пиратов.

— До свидания, милорд! Удачи вам!

Это кричал Спендлав. Хорнблауэр, стоя у кромки воды, вынужден был сильно запрокинуть голову, чтобы увидеть Спендлава, машущего ему рукой из-за парапета шестьюдесятью футами выше. Хорнблауэр помахал в ответ. Пираты подвели мулов к воде.

Вновь предстояло плыть через реку. Она была не более тридцати футов в ширину; прошлой ночью он бы легко переплыл ее сам, если бы понимал, где берег. Сейчас он плюхнулся в воду как был, в одежде и башмаках, на мгновение вспомнив про безнадежно испорченный фрак, перевернулся на спину и заработал ногами. Однако мокрая одежда тянула вниз, и Хорнблауэр на мгновение запаниковал, прежде чем добрался до берега. Он выкарабкался на сушу; сил двигаться дальше не было, хотя мулы, плеща и фыркая, выбирались из воды совсем рядом с ним. Спендлав сверху еще раз помахал рукой.

Теперь надо было вновь садиться на мула. Намокшая одежда давила на плечи, как свинец. Хорнблауэр кое-как взобрался на скользкое от купания животное, уселся верхом, и тут же вчерашние мозоли напомнили о себе. Он стиснул зубы. Мулы затрусили по неровной тропе, боль сделалась невыносимой. От реки тропа — та самая, по которой отряд ехал вчера, — круто поднималась в горы. По узкой лощине добрались до перевала, дальше начался спуск. Затем новый подъем. Тропа пересекала ручьи, вилась между деревьями. Хорнблауэр ехал в полном отупении, физическом и душевном. Усталый мул то и дело оступался, заставляя седока лихорадочно удерживать равновесие. Солнце уже клонилось к закату, когда начался последний долгий спуск. За полосой деревьев открылась ровная местность. Небо сияло ослепительными предзакатными красками. Кое-где паслись коровы, а дальше, насколько видел глаз, лежало зеленое море — плантации сахарного тростника. Еще через некоторое время отряд выехал на сносную дорогу, и здесь пираты остановили мулов.

— Отсюда доедешь сам, — сказал один, указывая на дорогу, уходящую к далеким плантациям.

Секунду или две Хорнблауэр отупело переваривал мысль, что его отпускают на волю.

— Туда? — спросил он без всякой необходимости.

— Да, — ответил пират.

Они повернули мулов; Хорнблауэру пришлось удерживать своего, который хотел последовать за товарищами. Один из пиратов пнул животное в круп, и оно резво затрусило вперед; каждый толчок причинял острую боль. Вскоре мул перешел на шаг, и Хорнблауэр не стал его подгонять. Набежали тучи, и почти сразу стеной хлынул ливень. В двух шагах ничего не было видно, мул двигался еще медленнее, выбирая дорогу на скользкой земле. Хорнблауэр сидел на его жестком хребте, не чуя себя от усталости; водяные струи хлестали так, что трудно было дышать.

Дождь сделался слабее, потом перестал. Небо над головой было по-прежнему затянуто тучами, но на западе расчистилось, выглянуло садящееся солнце, и слева от дороги повисла великолепная радуга, которую Хорнблауэр почти не заметил. Начались плантации. Дорога здесь была в глубоких колеях от тележных колес. Мул брел и брел, казалось, целую вечность и наконец остановился. Здесь основную дорогу пересекала другая. Хорнблауэр усилием воли вышел из оцепенения и собирался дернуть поводья, когда справа раздался оклик. Далеко на дороге, озаренные закатом, неслись три всадника. Они во весь опор подскакали к нему и осадили коней. Один из троих был белый, двое — цветные.

— Лорд Хорнблауэр, я не ошибаюсь? — спросил белый. Это был молодой человек, и Хорнблауэр даже в нынешнем отупении подметил, что тот, хоть и на лошади, по-прежнему облачен во фрак. Белый шейный платок сильно помялся и съехал набок.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

— Слава богу, вы живы, сэр, — сказал молодой человек. — Вы не ранены, милорд?

— Нет, — ответил Хорнблауэр. Его качало от усталости.

Молодой человек повернулся к одному из цветных спутников и отдал быстрое приказание. Тот поворотил коня и во весь опор поскакал по дороге.

— На ваши поиски подняли весь остров, милорд, — сказал молодой человек. — Что произошло? Мы искали вас весь день.

Негоже адмиралу и главнокомандующему выказывать постыдную для мужчины усталость. Хорнблауэр заставил себя расправить плечи.

— Меня похитили пираты. — Он хотел говорить беспечно, словно это житейское дело, которое может случиться с кем угодно и когда угодно. Однако у него не очень получалось, голос срывался и хрипел. — Мне надо немедленно попасть к губернатору. Где его превосходительство?

— В своей резиденции, полагаю, — ответил молодой человек. — Это не больше тридцати миль отсюда.

Тридцать миль! Хорнблауэр чувствовал, что не проедет и тридцати ярдов.

— Очень хорошо, — сухо проговорил он. — Я еду туда.

— Дом Хафов всего в двух милях отсюда, милорд. Думаю, ваш экипаж все еще там. Я отправил туда гонца.

— Хорошо, едем сначала к Хафам, — сказал Хорнблауэр со всем безразличием, какое мог изобразить.

По приказу молодого человека оставшийся цветной слуга спешился, и Хорнблауэр неуклюже забрался в седло. Потребовалось огромное усилие, чтобы закинуть ногу в стремя; цветному слуге пришлось его подсаживать. Хорнблауэр еле успел взять в руки поводья, даже не разобрав, какое из них какое, а молодой человек уже пустил своего коня рысью, и лошадь Хорнблауэра тронулась за ним. Подпрыгивать в седле было пыткой.

— Меня зовут Колсон, — сказал молодой человек, придерживая коня, чтобы Хорнблауэр его догнал. — Я имел честь быть представленным вашей милости вчера вечером.

— Да, конечно. Расскажите, что там было.

— Вы вместе с миссис Хаф должны были возглавить шествие к столу, так что, когда позвали к ужину, вас хватились. Вас и вашего секретаря, мистера… мистера…

— Спендлава.

— Да, милорд. Поначалу думали, что вы отвлеклись на какое-то срочное дело. Только через час или два ваш флаг-адъютант убедил мистера Хафа, что вас похитили. Все общество пришло в ужас, милорд.

— Да?

— Забили тревогу. Все присутствовавшие джентльмены выехали на поиски. На заре подняли ополченцев. Вся местность патрулируется. Думаю, прямо сейчас сюда движется Хайлендский полк.

— Вот как?

Тысяча солдат марширует из-за него по дороге, тысяча верховых обшаривает остров.

Впереди застучали копыта. В сгущающейся темноте показались двое всадников. Хорнблауэр узнал мистера Хафа и гонца.

— Слава богу, милорд! — воскликнул Хаф. — Что случилось?

Хорнблауэр поборол искушение сказать: «Мистер Колсон вам объяснит» — и выжал из себя более вразумительный ответ. Хаф рассыпался в предсказуемых банальностях.

— Мне срочно надо к губернатору, — перебил его Хорнблауэр. — Надо позаботиться о Спендлаве.

— О Спендлаве, милорд? Ах да, о вашем секретаре.

— Он по-прежнему в руках у пиратов, — сказал Хорнблауэр.

— Вот как, милорд?

Участь Спендлава явно никого не тревожила. За исключением, надо думать, Люси Хаф.

Показались дом и двор. Во всех окнах горел свет.

— Прошу вас, милорд, — сказал Хаф. — Ваша милость наверняка нуждается в подкреплении.

Сегодня утром он ел ямс и солонину. Сейчас есть не хотелось.

— Мне надо в резиденцию губернатора. Безотлагательно.

— Если ваша милость настаивает…

— Да.

— Я распоряжусь, чтобы закладывали ваш экипаж.

Хорнблауэр остался один в ярко освещенной гостиной. Он чувствовал, что если упадет в просторное кресло, то уже не встанет.

— Милорд! Милорд!

Это была Люси Хаф — она вбежала в комнату, трепеща юбками. Придется сказать ей про Спендлава.

— Вы живы! Вы живы!

Что такое? Девушка бросилась перед ним на колени и, поймав его руку, принялась лихорадочно осыпать ее поцелуями. Он попятился, хотел вырваться, но Люси ползла за ним на коленях, целуя его ладонь.

— Мисс Люси!

— Вы живы! — Она, по-прежнему сжимая его руку, подняла лицо. По щекам бежали слезы. — Какие муки я сегодня пережила! Вы не ранены? Скажите! Ответьте же мне!

Это было ужасно. Она снова припала щекой и губами к его руке.

Как может семнадцатилетняя девушка испытывать такие чувства к мужчине чуть ли не втрое себя старше? Разве она не влюблена в Спендлава? Но может быть, она о Спендлаве и беспокоится?

— Я вызволю Спендлава, что бы ни случилось, — сказал он.

— Мистера Спендлава? Я надеюсь, с ним все будет хорошо. Но вы… вы… вы…

— Мисс Люси! Вы не должны так говорить. Встаньте, пожалуйста! Я очень вас прошу!

Кое-как он сумел поднять ее на ноги.

— Я больше не могу! Я полюбила вас, как только увидела!

— Ну-ну, прошу вас, — сказал Хорнблауэр так успокаивающе, как только мог.

— Экипаж подадут через две минуты, милорд, — произнес в дверях голос Хафа. — Бокал вина и холодную закуску перед тем, как тронетесь?

Вошел улыбающийся Хаф.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Хорнблауэр, перебарывая неловкость.

— Девочка с утра как безумная, — снисходительно произнес Хаф. — Ах, юность… Люси — единственная на острове, кто думал не только про главнокомандующего, но и про его секретаря.

— Э-э… да, юность… — выговорил Хорнблауэр.

Вошел дворецкий с подносом.

— Люси, дорогая, налей его милости бокал вина, — сказал Хаф и вновь обратился к Хорнблауэру: — Миссис Хаф лежит с тяжелой мигренью, но скоро спустится.

— Умоляю, не беспокойте ее.

Хорнблауэр взял бокал. Рука у него тряслась. Хаф, вооружившись ножом и вилкой, принялся разделывать холодную курицу.

— Прошу меня извинить, — сказала Люси.

Она с рыданиями выбежала из комнаты.

— Я и не подозревал, что привязанность настолько сильна, — заметил Хаф.

— Я тоже.

Хорнблауэр от волнения выпил залпом весь бокал и теперь, силясь изобразить спокойствие, приступил к курице.

— Карета у входа, сэр, — объявил дворецкий.

— Это я заберу с собой, — сказал Хорнблауэр, держа в одной руке хлеб, в другой — куриное крылышко. — Вас не слишком затруднит просьба отправить гонца и предупредить его превосходительство, что я еду?

— Все уже сделано, милорд. И я отправил гонцов известить патрули, что вы нашлись.

Хорнблауэр опустился на мягкое сиденье экипажа и откинулся на подушки. Происшествие с Люси имело одну положительную сторону: оно на время прогнало всякие мысли об усталости. Только через пять минут он вспомнил про хлеб с курицей и без аппетита принялся жевать. Долгая поездка не стала ожидаемым отдыхом: карету то и дело останавливали патрули, еще не слышавшие, что он спасся. В десяти милях от дома Хафа у дороги стояли бивуаком пехотинцы; их полковник пожелал всенепременно засвидетельствовать почтение флотскому главнокомандующему и поздравить того со счастливым избавлением от пиратов. Чуть позже на дороге раздался грохот копыт, и всадник осадил коня рядом с экипажем. Это был Джерард. При свете подвешенного в карете фонаря стало видно, что лошадь под ним в мыле. Хорнблауэру пришлось выслушать неизбежное: «Слава богу, милорд, вы живы!» — все произносили одни и те же слова — и коротко объяснить, что произошло. Джерард при первой возможности оставил лошадь и подсел к Хорнблауэру в экипаж. Он был преисполнен раскаяния за то, что позволил захватить своего адмирала в плен (Хорнблауэра неприятно задела подразумеваемая мысль, что сам он о себе позаботиться не в силах) и не сумел его вызволить.

— Мы пытались пустить по вашему следу собак, с которыми тут ищут беглых рабов, но ничего не получилось, милорд.

— Естественно, ведь я ехал на муле. Да и в любом случае след был уже старый. А теперь забудем о прошлом и дайте мне подумать о будущем.

— Двух дней не пройдет, как мы вздернем этих пиратов на виселицу, милорд!

— Вот как? А Спендлав?

Все забыли о Спендлаве, даже ближайший друг. К чести Джерарда, надо сказать, что напоминание его отрезвило.

— Разумеется, милорд, нельзя допустить, чтобы с ним случилась беда.

— И что мы можем сделать? Уговорим ли мы губернатора даровать пиратам амнистию?

— Ну, милорд…

— Я готов на все, чтобы освободить Спендлава. Понимаете? На все.

Хорнблауэр поймал себя на том, что решительно выпятил подбородок; неумолимая привычка к самоанализу заставила это отметить. Теперь он цинично препарировал свои чувства, сентиментальность с кровожадностью пополам. «Если эти мерзавцы тронут Спендлава хоть пальцем»… то что? Как освободить Спендлава от людей, чья жизнь — не просто благосостояние, а жизнь — целиком зависит от того, чтобы удерживать его в заложниках? Как он будет жить дальше, если со Спендлавом произойдет худшее? Если губернатор окажется глух к уговорам, он должен будет добровольно отправиться к пиратам, как тот римлянин — Регул, — который вернулся в Карфаген на мучения и смерть. И все подсказывало, что именно так и будет.

— Резиденция губернатора, — сказал Джерард, прерывая его кошмар.

Часовые у ворот, часовые у дверей. Ярко освещенный вестибюль, где адъютанты, прах их побери, смотрели на Хорнблауэра с любопытством. И Джерард тоже. Хорнблауэра провели в соседнюю комнату. Через мгновение открылась другая дверь, вошел губернатор, сопровождавший его адъютант почтительно удалился. Его превосходительство был зол, как бывает зол человек, переживший сильный испуг.

— И как все это понимать, милорд?

Никакой почтительности к пэру Англии, овеянному легендарной славой. Хупер был полный генерал, много выше простого контр-адмирала, и к тому же единовластный правитель острова. Багровое лицо и голубые глаза навыкате, а также бешенство, которое он не пытался скрывать, наводили на мысль, что слухи, будто его отец был побочным отпрыском короля, не лгут. От встречной резкости Хорнблауэра удержала усталость — не здравый смысл. Он коротко объяснил, что произошло.

— Вы осознаете, чего это стоило, милорд? — проревел Хупер. — Все белые люди, способные держаться в седле, отправлены на поиски. Мой последний резерв — хайлендцы — стоят на дорогах. Сколько из них заболеет малярией и желтой лихорадкой, боюсь даже гадать. Две недели весь остальной гарнизон по вашей просьбе охраняет рыбацкие суденышки. Список заболевших огромен! А теперь еще это!

— Мои инструкции, как, полагаю, и вашего превосходительства, делают большой упор на подавлении пиратства, сэр.

— Я здесь не для того, чтобы всякий сосунок, выскочивший в контр-адмиралы, толковал мне мои инструкции! Что вы пообещали этим вашим пиратам?

Ну вот. Попробуй объясни что-нибудь человеку в таком настроении.

— Я ничего им впрямую не обещал, ваше превосходительство.

— Не могу поверить, что вам хватило на это ума.

— Однако я поручился честью.

— Честью? Перед кем? Перед разбойниками?

— Нет, ваше превосходительство. Перед моим секретарем, Спендлавом.

— И в чем состояло поручительство?

— Меня освободили, а он остался в заложниках.

— Что именно вы ему пообещали?

Что именно? Сказал, что будет о нем думать.

— Я не давал словесных обещаний, ваше превосходительство. Но они, безусловно, подразумевались.

— Что подразумевалось?

— Что я его освобожу.

— И как вы намерены это сделать?

Оставалось только взять быка за рога.

— Меня отпустили с условием, что я уговорю ваше превосходительство даровать пиратам амнистию.

— Амнистию! Ам… — Губернатор не смог выговорить это слово во второй раз, только квохтал несколько секунд, как индюк, прежде чем смог продолжить: — Вы сбрендили, милорд?

— Вот почему меня освободили. И вот почему Спендлав сейчас там.

— Значит, вашему Спендлаву не повезло.

— Ваше превосходительство!

— Вы думаете, я амнистирую шайку пиратов? Чтобы они купались в награбленном золоте и жили как лорды? Раскатывали по острову в экипажах? Отличный способ подавить пиратство! Вы хотите, чтобы вся Вест-Индия всколыхнулась? Вы в своем уме?

Тот факт, что Хорнблауэр заранее знал каждое слово губернатора, нимало не смягчил впечатления от услышанного.

— Я вполне осознаю затруднительность положения, ваше превосходительство.

— Очень рад. Вы знаете, где укрываются пираты?

— Да, милорд. Это очень надежное место.

— Не важно. Мы так или иначе его уничтожим. Вздернуть двоих-троих — и волнение на острове уляжется.

Что еще можно было сделать или сказать? Еще до того, как фраза, сложившаяся у него в голове, прозвучала вслух, он понял, что говорит патентованную глупость.

— Прежде чем ваше превосходительство предпримет какие-либо шаги, я должен туда вернуться.

— Вернуться? — глаза Хупера чуть не вылезли из орбит, когда смысл услышанного понемногу проник в его сознание. — Что еще на вас нашло?

— Если ваше превосходительство не сочтет возможным даровать пиратам помилование, я должен буду вернуться и разделить участь Спендлава.

— Чепуха! Никакого помилования я дать не могу. И не дам.

— Тогда у меня нет другого выхода, ваше превосходительство.

— Чепуха, я сказал. Чепуха. Вы ничего не обещали. Вы сами говорили, что ни в чем не поручились.

— Это мне судить, ваше превосходительство.

— Вы сейчас ни о чем судить не можете, если вообще когда-то могли. Неужто вы вообразили, будто я позволю вам связать мне руки?

— Никто не сожалеет об этой необходимости больше меня, ваше превосходительство.

— Необходимости? Вы мне указываете? Я докажу вам, что я не только старший по званию, но и губернатор этого острова. Ни слова больше, или я посажу вас под арест, милорд. Я не желаю больше выслушивать ваши глупости.

— Ваше превосходительство!

— Ни слова, я сказал. Ваш Спендлав — королевский слуга и должен нести весь риск своего положения, даже если он всего лишь секретарь.

— Но…

— Я приказываю вам молчать, милорд. Вы предупреждены. Завтра, когда вы отдохнете, мы решим, как уничтожить это осиное гнездо.

Хорнблауэр сдержал протест, готовый сорваться с языка. Хупер не шутил, угрожая ему арестом. Железная дисциплина, действующая в вооруженных силах его величества, распространяется на главнокомандующего точно так же, как и на последнего матроса. Не подчиниться приказу — затея с самого начала обреченная. Совесть с безудержной силой гнала его вперед, но на пути встал неодолимый барьер дисциплины. Завтра? Что ж, завтра и посмотрим.

— Очень хорошо, ваше превосходительство.

— Ночной сон пойдет вам на пользу, милорд. Полагаю, вам лучше заночевать у меня. Я отдам необходимые приказы. Если вы сообщите вашему флаг-адъютанту, что вам надо из одежды, я пошлю в Адмиралтейский дом, и к утру она будет здесь.

Из одежды? Хорнблауэр посмотрел на себя. Он совершенно позабыл, что на нем по-прежнему вечерний костюм. С первого взгляда стало ясно, что снова эти фрак и панталоны не надеть. Только сейчас он понял, как выглядит. Впалые щеки наверняка заросли густой щетиной, галстук превратился в тряпку. Немудрено, что люди в прихожей так на него смотрели.

— Ваше превосходительство чрезвычайно добры, — сказал он.

Не вредно проявить формальную вежливость перед лицом временно неизбежного. Тон Хупера говорил, что приглашение равносильно приказу и Хорнблауэр настолько же не волен отсюда уйти, как если бы его и впрямь взяли под арест. Раз он вынужден на время сдаться, лучше сдаться с достоинством. А завтра посмотрим.

— Позвольте мне проводить вас в вашу комнату, милорд, — сказал Хупер.

Зеркало в спальне подтвердило худшие подозрения. Широкая кровать под огромной москитной сеткой манила рухнуть и забыться, измученное тело требовало одного — заглушить мысли сном, как пьяница глушит себя выпивкой. Блаженством было помыться в тепловатой воде, хотя ссадины и щипало от мыла. И все же, вымывшись и почувствовав себя лучше, он не мог уступить слабостям. Внутреннее «я» не желало их признавать. В ночной рубашке его превосходительства, едва доходящей до колен, Хорнблауэр босиком заходил взад и вперед по спальне. У него не было шканцев, душный тропический воздух, нагретый жаром свечей, не давал того вдохновения, что свежий морской бриз, москиты кусали в шею и в голые ноги, их жужжание мешало думать. То была кошмарная ночь; иногда он опускался в кресло, но через несколько секунд новая мысль подбрасывала его на ноги и заставляла возобновить хождения.

Бесило, что он не может целиком сосредоточиться на Спендлаве. Предательский рассудок так и норовил бросить верного секретаря на произвол судьбы. Еще до рассвета Хорнблауэр точно знал, как уничтожил бы пиратское логово, будь у него развязаны руки. Он даже испытал мгновенное самодовольство, коротко повторив план про себя и не найдя в нем изъянов, прежде чем его, словно холодной водой, окатила мысль: Спендлав по-прежнему у пиратов. Все внутри перевернулось от воспоминания о том, что Джонсон пообещал выколоть Спендлаву глаза.

В конце концов усталость поймала его врасплох: Хорнблауэр сел, упершись лбом в ладони, и чуть позже проснулся оттого, что начал заваливаться вперед. Пробуждение было не полным; он машинально устроился поудобнее и уснул в кресле рядом с нетронутой огромной кроватью. Когда в дверь постучали, он вскочил, не понимая, как тут очутился, и тут же взял себя в руки, силясь изобразить, что спать в кресле, а не на кровати — самое обычное дело.

Вошел Джайлс с чистым бельем, мундиром и бритвой. Процедура утреннего туалета, по крайней мере, немного успокоила Хорнблауэра и отвлекла от слишком уж лихорадочных мыслей о проблеме, которую предстояло решать в ближайшие несколько минут.

— Его превосходительство просит его милость позавтракать вместе с ним.

Это сообщение слуга передал через дверь Джайлсу; приглашение было равносильно королевскому повелению. Хупер, очевидно, был из тех, кто предпочитает завтракать ростбифом; как только Хорнблауэр вошел и произнес обязательные вежливые слова, внесли серебряное блюдо с мясом и луком. Хупер подозрительно глянул на гостя, когда тот попросил у дворецкого папайю и вареное яйцо, — годы, проведенные на суше, так и не притупили любви к свежим яйцам всмятку, приобретенной за десятилетия в море. Начало получилось неудачное: выказав предпочтение к французскому завтраку, Хорнблауэр окончательно убедил губернатора в своей неблагонадежности. Хупер намазал отбивную горчицей и с аппетитом приступил к трапезе.

— Хорошо спали?

— Спасибо, неплохо, ваше превосходительство.

Отсутствие формального «милорд» явно намекало, что губернатор готов простить вчерашний спор и великодушно вести себя с Хорнблауэром, так, будто тот — нормальный человек, допустивший лишь временную, хоть и тяжелую, оплошность.

— О делах поговорим после завтрака.

— Как вам будет угодно, ваше превосходительство.

Однако даже губернатор не может знать будущего. В дверях раздался шум, и вбежали сразу несколько человек: не только дворецкий, но и два адъютанта, Джерард и… и… кто это? Бледный, оборванный, усталый, едва держащийся на ногах.

— Спендлав! — Хорнблауэр, со звоном уронив вилку, бросился к своему секретарю. — Спендлав!

Он только и мог, что повторить это имя.

— Так это и есть вернувшийся блудный сын? — полюбопытствовал Хупер из-за стола.

Хорнблауэр вспомнил о манерах.

— Ваше превосходительство, — сказал он, — позвольте представить вам моего секретаря, мистера Эразмуса Спендлава.

— Рад вас видеть, молодой человек. Садитесь за стол. Принесите мистеру Спендлаву еды! Да и бокал вина ему, судя по виду, не помешает. Подайте графин.

— Вы не ранены? — спросил Хорнблауэр.

— Нет, милорд, — ответил Спендлав, осторожно вытягивая ноги под столом. — Просто мои непривычные к езде мышцы немного устали после семидесяти миль в седле.

— Семидесяти миль? — переспросил Хупер. — Откуда вы ехали?

— От Монтего-бей, ваше превосходительство.

— Так вы убежали ночью?

— Сразу после заката, ваше превосходительство.

— Но как вы это сделали? — спросил Хорнблауэр. — Как вам удалось вырваться?

— Я спрыгнул, милорд. В реку.

— В реку?

— Да, милорд. У подножия обрыва ее глубина футов восемь; вполне достаточно, чтобы смягчить падение.

— Да, но… в темноте?

— Это было легко, милорд. Днем я глядел через парапет. Затем еще раз, когда прощался с вашей милостью. Я отметил место и прикинул расстояние на глаз.

— А потом?

— Потом я спрыгнул, когда совсем стемнело и пошел ливень.

— А что делали пираты? — спросил Хупер.

— Они укрылись от дождя, ваше превосходительство, и не следили за мной, думая, что мне некуда бежать, поскольку лестницу они убрали.

— А дальше?

— Я разбежался, ваше превосходительство, спрыгнул с парапета и, как уже говорил, ногами вниз вошел в воду.

— И не расшиблись?

— Не расшибся, ваше превосходительство.

Живое воображение Хорнблауэра нарисовало картину во всех подробностях: несколько шагов в темноте под проливным дождем, прыжок, бесконечное падение. У него по спине пробежал мороз.

— Весьма похвальный поступок, — заметил Хупер.

— Невеликое дело для человека в отчаянном положении, ваше превосходительство.

— Возможно. И что было дальше? Вас преследовали?

— Насколько я могу судить, ваше превосходительство, нет. Возможно, меня хватились не сразу. Кроме того, им надо было привязать лестницу и спуститься. Я ничего такого не слышал.

— Куда вы двинулись? — спросил Хорнблауэр.

— Вдоль реки, милорд, вниз по течению. Она впадает в Монтего-бей, как мы с вами и решили, если помните, когда делали первые наблюдения.

— Легко ли там идти? — спросил Хорнблауэр. Какая-то мысль ворочалась в голове, требуя внимания, несмотря на всплеск чувств.

— В темноте нелегко, милорд. Кое-где водопады, и валуны скользкие. Думаю, главное русло узкое, хоть я и не мог его разглядеть.

— А в Монтего-бей? — спросил Хупер.

— Там были солдаты, охранявшие рыбачьи лодки, полурота Вест-Индского полка, ваше превосходительство. Я попросил разбудить офицера, он нашел мне лошадь, и я проехал по дороге через Кембридж и Ипсвич.

— И меняли по дороге лошадей?

— Я говорил, что скачу по делу чрезвычайной важности, ваше превосходительство.

— Даже и так вы проделали этот путь за очень короткое время.

— Патруль в Мандевиле сообщил мне, что его милость направился к вашему превосходительству, и я поскакал прямиком сюда.

— Очень разумно.

В воображении Хорнблауэра к ночному прыжку присоединились новые картины: кошмарный путь вдоль реки по скользким валунам, падения в неожиданные ямы, а затем — бесконечная утомительная скачка.

— Я доложу о ваших действиях лордам адмиралтейства, мистер Спендлав, — произнес он официальным тоном.

— Я очень признателен вашей милости.

— А я — государственному секретарю, — добавил Хупер.

— Ваше превосходительство чрезвычайно добры.

На взгляд Хорнблауэра, не последним достижением Спендлава было то, что он за время рапорта незаметно умял тарелку жареного мяса с луком. Очевидно, в его секретарские навыки входило умение глотать не жуя.

— Довольно комплиментов, — сказал Хупер, вытирая тарелку куском хлеба. — Теперь надо уничтожить пиратов. Говорите, их логово очень надежно?

Хорнблауэр предоставил ответить Спендлаву.

— Неуязвимо для прямой атаки, ваше превосходительство.

— Мм. Думаете, они останутся там?

В последние минуты Хорнблауэр обдумывал именно этот вопрос. Он пытался вообразить пиратов, полностью обескураженных крушением своего плана. Как они поступят?

— Они могут разбежаться по острову, ваше превосходительство, — сказал Спендлав.

— Да, и тогда мне их придется ловить. Патрули на дорогах, облавы в горах. А списки заболевших уже огромны.

В Вест-Индии солдаты, оказавшиеся среди дикой природы и вдыхающие ночные миазмы, мрут как мухи. А поиски беглецов растянутся на недели.

— Могут и разбежаться, — сказал Хорнблауэр и добавил, отрезая себе путь к отступлению: — Но по моему мнению, ваше превосходительство, они не разбегутся.

— Вы так полагаете?

— Да.

Он отлично помнил пиратов — не столько отчаянных, сколько отчаявшихся. В них было что-то детское, настолько потерянными они выглядели. На карнизе у них кров, еда. Там их дом, если здесь уместно такое слово. Им трудно будет его покинуть.

— И вы говорите, это место неуязвимо? Потребуется долгая осада?

— Думаю, я смогу уничтожить их быстро силами флота, ваше превосходительство, если вы разрешите мне попробовать.

— Я разрешу вам все, что может уменьшить людские потери, — ответил Хупер, глядя на него с интересом.

— Тогда я начинаю приготовления, — сказал Хорнблауэр.

— Вы отправитесь в Монтего-бей морем?

— Да.

Хорнблауэр сдержался, чтобы не сказать «разумеется». Армейским всегда трудно понять, насколько удобнее море для скрытных и быстрых перемещений.

— Я оставлю прибрежные патрули на случай, если вам удастся выкурить пиратов из норы.

— Полагаю, это будет разумной предосторожностью, ваше превосходительство. Я рассчитываю, что операция много времени не займет.

Хорнблауэр встал из-за стола.

— Вы уже уходите?

— На счету каждый час, ваше превосходительство.

Хупер глянул на него с еще бóльшим любопытством:

— Флот демонстрирует свою всегдашнюю загадочность. Ладно, хорошо. Карету его милости к подъезду! Я разрешаю вам испробовать ваш план, милорд. Сообщайте мне новости курьером.

Скоро все трое — Хорнблауэр, Джерард и Спендлав — уже сидели в экипаже, овеваемые теплым утренним воздухом.

— В док, — коротко распорядился Хорнблауэр, затем повернулся к секретарю. — Из дока отправитесь на «Клоринду» и сообщите капитану Феллу, чтобы готовился к отплытию. Я подниму свой флаг через час. Затем я приказываю вам немного отдохнуть.

— Есть, милорд.

Капитан, суперинтендант порта, всячески постарался скрыть изумление при виде адмирала, которого, согласно последним слухам, похитили неизвестные.

— Мне нужна корабельная мортира, Холмс, — сказал Хорнблауэр, не давая ему времени опомниться.

— Корабельная мортира, милорд? Д-да, милорд. У нас одна есть.

— Немедленно отправьте ее на «Клоринду». Бомбы для нее имеются?

— Да, милорд. Пустые, разумеется.

— Артиллерист на «Клоринде» начинит их порохом после отплытия. Они весят фунтов по тридцать, если не ошибаюсь? Пришлите двести штук и фитили к ним.

— Есть, милорд.

— И еще мне нужен рабочий плотик. Даже два. Я видел, как ваши матросы с них чистят и конопатят корабельное дно. Длина двадцать футов, да?

— Двадцать два, милорд, — сказал Холмс, радуясь, что адмирал наконец спросил что-то простое и не требует ответа о таких мудреных материях, как вес мортирных бомб.

— Пришлите два, как я сказал. Пусть их поднимут на палубу.

— Есть, милорд.

Капитан Томас Фелл для встречи адмирала облачился в свой лучший парадный мундир.

— Я получил ваш приказ, милорд, — сказал он, как только смолк приветственный свист боцманских дудок.

— Очень хорошо. Я попрошу вас поднять паруса, как только доставят все необходимое по моему списку. Можете выходить из дока. Мы отправляемся в Монтего-бей уничтожить пиратов.

— Есть, милорд.

Фелл без особого успеха постарался скрыть недовольство при известии, что на его идеально отдраенную палубу поставят два грязных рабочих плотика, да и перспектива разместить где-то двести мортирных бомб не доставила ему радости, как, впрочем, и приказ выделить в наземный десант бóльшую часть команды — сто сорок человек — и всю морскую пехоту. Матросы, разумеется, повеселели в ожидании чего-то нового и неожиданного. То, что артиллерист отвешивал и засыпал в мортирные бомбы по два фунта пороха, сама мортира, уродливая и приземистая, перед уступом полубака, появление адмирала, который вместе с оружейником осматривал абордажные пики, — все обещало приключения, так непохожие на прискучившую корабельную рутину. Приятно было нестись по заливу под всеми парусами. Мыс Портленд остался позади. На закате обогнули мыс Негрил, удачно поймав порывы морского бриза, что позволило обмануть пассат. В черной тропической ночи прошли вдоль берега, постоянно бросая лот, и с первым лучами солнца опустили якорь средь мелей Монтего-бей.

Хорнблауэр встретил рассвет на палубе; за последние двое суток он совершенно сбил себе режим, так что заснул на закате, проснулся в полночь и к тому времени, как матросы и пехотинцы начали строиться на шкафуте, уже расхаживал взад и вперед по шканцам. Он внимательно наблюдал за приготовлениями. Мортира весила всего четыреста фунтов, и ее без труда переместили ноковыми талями на заранее спущенный плотик. Пехотинцам велели проверить ружья. Команда с удивлением получила и другое снаряжение: пики, топоры, молотки и ломы. Солнце поднималось выше и палило жарче. Шлюпки одна за другой отваливали от борта.

— Ваша гичка подана, милорд, — сказал Джерард.

— Очень хорошо.

На берегу Хорнблауэр ответил на приветствия ошеломленного субалтерна, который во главе подразделения Вест-Индского полка охранял рыбачьи лодки и при появлении фрегата поднял своих людей по тревоге. Судя по лицу, он ждал, по меньшей мере, высадки французского десанта. Хорнблауэр отправил его заниматься своим делом, а сам в последний раз оглядел ровные ряды морских пехотинцев — алые мундиры с белыми ремнями крест-накрест. К концу дня они будут совсем не такие чистые.

— Можете трогаться, капитан, — сказал он. — Пожалуйста, держите со мной связь, мистер Спендлав.

— Есть, милорд.

Спендлав повел пехотинцев вверх по реке — они составляли авангард для защиты основной части десанта от внезапного нападения. Теперь пришло время отдать приказы первому лейтенанту «Клоринды».

— Можете приступать, мистер Сефтон.

В устье речушки был песчаный вал, но плотики с мортирой и бомбами удалось провести вдоль него. Первую милю вдоль реки тянулась дорога, так что продвигались довольно быстро, таща плотики бечевой. Почти сразу над отрядом сомкнулись зеленые кроны. Поначалу лесная тень казалась отрадной, но чем дальше, тем больше угнетала влажная духота. Москиты кусали невыносимо. Люди оскальзывались и падали на глинистом берегу. Наконец достигли первых мелей, где речка журчала между высокими берегами под зеленой кружевной тенью.

По крайней мере милю от моря они уже выиграли. Хорнблауэр глянул на застрявшие плотики, на реку и на деревья. Прежде чем заставлять матросов тащить мортиру с помощью грубой силы, стоило испробовать его план.

— Мистер Сефтон! Мы запрудим реку вон в том месте, если вы будете так любезны.

— Есть, милорд!

По приказу Сефтона матросы с топорами, молотками и пиками взялись за работу с таким жаром, что унтер-офицерам пришлось сдерживать их рвение. Нашли участок относительно мягкого дна и вбили в него пики — первый каркас плотины. Деревья валили с детским восторгом разрушения. Другие матросы ломами выворачивали пни и камни. В реку посыпалась небольшая лавина. Вода закручивалась в водовороты; ее уровень поднимался на глазах.

— Еще камней! — заорал первый лейтенант.

— Приглядывайте за плотиками, мистер Сефтон, — сказал Хорнблауэр.

Оба неуклюжих помоста уже вновь были на плаву.

Плотина росла, расширялась, укреплялась. Вода струями хлестала вниз, но куда больше оставалось в запруде.

— Тяните плотики вверх, — распорядился Хорнблауэр.

Матросы впряглись в тросы и весело протащили плотики две трети длины мелей.

— Еще одну запруду, мистер Сефтон, пожалуйста.

Опыт первой плотины не пропал зря: во второй раз реку перегородили почти мгновенно. Плеща по колено в воде, матросы потащили плотики дальше. В одном месте они застряли, но хорошего рывка хватило, чтобы преодолеть мель, а дальше река вновь стала глубже.

— Превосходно, мистер Сефтон.

Они проделали еще четверть мили до следующего мелкого участка и уже готовились строить следующую плотину, когда в жарком воздухе раскатилось эхо ружейного выстрела, а затем выстрелы повторились. Лишь через несколько минут запыхавшийся вестовой принес объяснения:

— Капитан Сеймур сообщает, сэр. Нас кто-то обстрелял, сэр. Мы видели его за деревьями, сэр, но он скрылся.

— Очень хорошо.

Значит, пираты поставили у реки дозорных. Только время покажет, каким будет их следующий шаг. Между тем запруда была уже готова, и плотики двинулись вперед. Река петляла, плеща у подножия отвесных обрывов. Каким-то чудом глубины для плотиков хватало почти все время, и лишь несколько раз их пришлось тащить через невысокие пороги. Хорнблауэру казалось, что это длится всю его жизнь: чередование слепящего солнца и лесной тени, стремительная вода по колено, скользкие камни под ногами. Пока строили третью плотину, он поддался искушению сесть и вытереть пот. Тут появился следующий гонец.

— Капитан Сеймур докладывает, сэр. Велел сказать, что пираты спрятались в пещере, сэр, вон там, на обрыве.

— Далеко отсюда?

— Да нет, не очень.

Хорнблауэр сообразил, что на более точный ответ рассчитывать и не приходилось.

— Они нас обстреливают, сэр, — добавил вестовой.

Это уже о чем-то говорило: раз выстрелов давно не слышно, значит расстояние до пиратского логова еще велико.

— Очень хорошо. Мистер Сефтон, продолжайте, будьте любезны. А я отправляюсь вперед. Идемте, Джерард.

Они принялись карабкаться по камням. Берег слева становился все выше и круче. За очередным порогом открылся вид на следующий поворот реки. Обрыв был таким же, каким Хорнблауэр его запомнил: с водопадом, сбегающим к реке, и длинным горизонтальным швом примерно на половине высоты. Даже мулы по-прежнему паслись на узкой полоске травы под скалой. Морские пехотинцы расположились напротив пещеры широким полукругом.

Хорнблауэр, забыв про усталость и льющий по лицу пот, поспешно зашагал туда, где стояли, глядя вверх, пехотинцы и между ними Сеймур и Спендлав. При его появлении они отдали честь.

— Пираты укрылись в пещере, милорд, — сказал Сеймур. — Когда мы подходили, они дали по нам несколько выстрелов.

— Спасибо, капитан. И как вам сегодня это место, Спендлав?

— Да так же, как вчера, милорд.

— Спендлавов прыжок, — заметил Хорнблауэр.

Он, задрав голову, продвигался по траве к обрыву у основания пещеры.

— Осторожней, милорд! — крикнул Спендлав.

Через мгновение что-то просвистело у Хорнблауэра над головой; у обрыва возникло облачко дыма, и тут же раскатилось резкое эхо выстрела. Затем над парапетом возникли уменьшенные расстоянием кукольные фигурки: они яростно размахивали руками и что-то выкрикивали еле слышными голосами.

— Там у кого-то штуцер, милорд, — заметил Сеймур.

— Вот как? Тогда нам лучше отойти подальше, пока он не перезарядил.

В первый миг происшествие почти не произвело на него впечатления. Теперь он внезапно осознал, что почти легендарная карьера лорда Хорнблауэра могла оборваться здесь и сейчас. Будущий биограф посетовал бы на иронию случая: человек, прошедший столько морских сражений, пал от руки разбойника в дебрях вест-индского островка. Он повернулся и пошел прочь, поймав себя на том, что держит шею очень прямо, а все мышцы напряжены. Ему давно не случалось быть под обстрелом.

— Сефтон с мортирой будет здесь уже довольно скоро, — сказал Хорнблауэр после того, как с секунду ломал голову над тем, какая фраза прозвучит сейчас естественно. Оставалось надеяться, что остальные не заметили в его голосе той натужности, какую различал он сам.

— Да, милорд.

— Где ее поставить? — Он повернулся кругом, прикидывая на глаз расстояния. — Так, чтобы нельзя было достать из штуцера.

Насущная задача сразу вытеснила все воспоминания об опасности. Новый дымок над парапетом, новое эхо выстрела.

— Позвольте узнать, милорд, какой дальности вы ожидаете от корабельной мортиры? — спросил Спендлав.

— Энциклопедист Спендлав сознается в невежестве! Семьсот ярдов при однофунтовом заряде, время полета — пятнадцать секунд. Однако нам надо забросить бомбу на высоту шестьдесят футов. Отличная задачка по баллистике. — Хорнблауэр говорил небрежно: его спутникам неоткуда было узнать, что он сегодня в час ночи штудировал руководство. — Деревья пригодятся, когда будем ее вытаскивать. А вот и ровная площадка в двадцати футах за ними. Превосходно.

— Вот они, милорд.

За углом обрыва показались передовые матросы. Увидев своих, они с криками бросились вперед, прыгая по валунам. Хорнблауэру вспомнились гончие, с лаем несущиеся за добычей.

— Молчать! — взревел он. — Мичман, вы что, не можете поддержать порядок? Запишите имена провинившихся, а я сообщу о вашем поведении мистеру Сефтону.

Пристыженные матросы тихо построились в колонну. Следом показались и два отряда, которые тащили плотики.

— Приказы, милорд? — спросил Сефтон.

Хорнблауэр еще раз оглядел местность. Солнце уже давно перевалило через зенит, когда матросы с энтузиазмом вскарабкались на деревья, чтобы закрепить тали. Вскоре мортира уже качалась на прочном суку, а ее станину подняли и установили на ровном месте (артиллерист бегал рядом с уровнем, выверяя горизонтальность). Затем, налегая что есть мочи, мортиру качнули и опустили на станину. Артиллерист закрепил винты.

— Открывать огонь, милорд? — спросил Сефтон.

Хорнблауэр глянул на далекий карниз за рекой. Пираты за ними наблюдают: догадались ли они, что непонятной формы приземистый предмет — их смерть? Едва ли. Вероятно, они смотрят через парапет, силясь понять, чем там занят большой отряд матросов и пехотинцев.

— Какое возвышение, канонир?

— Шестьдесят градусов, сэр… милорд.

— Попробуйте пятнадцатисекундный запал.

Канонир тщательно отвесил порох, высыпал в мортиру, забил пыж, прочистил запальное отверстие протравником и наполнил его тонкозернистым порохом из рожка. Аккуратно проткнул шильцем нужное место деревянного стержня — это был новомодный запал, с чернильными метками, обозначающими время горения, — после чего ввинтил его в бомбу и опустил ее на пыж.

— Пальник, — приказал он.

Кто-то заранее поджег кремнем и огнивом огнепроводный шнур, а теперь перенес огонь с него на второй пальник, который и подал канониру. Тот, склонившись, еще раз проверил, правильно ли направлена мортира.

— Запал!

Помощник тронул стержень своим огнепроводным шнуром — пропитанное горючим составом дерево затрещало. Канонир сунул горящий пальник в отверстие. Оглушительный грохот, клубы дыма.

Хорнблауэр, стоящий далеко позади мортиры, заранее поднял голову, чтобы проследить траекторию снаряда. На фоне синего неба ничего видно не было… хотя вот, на миг возникла черная черточка и тут же пропала. Новое ожидание; неизбежная мысль, что запал потух, и тут же далекий взрыв: у основания склона, чуть правее пещеры, взметнулся фонтан дыма. Матросы, тоже следившие за бомбой, разочарованно взвыли.

— Молчать! — рявкнул Сефтон.

— Попробуйте снова, канонир, — приказал Хорнблауэр.

Мортиру немного повернули. Дуло пробанили. Высыпав заряд, канонир достал из кармана мерный стаканчик и добавил еще четверть пинты пороха. Затем вновь проткнул запал шильцем, вложил бомбу в жерло, выкрикнул последний приказ и дал выстрел. Ожидание; затем в воздухе прямо на линии, соединяющей зрителей и пещеру, повисло облако дыма. Несчастные за парапетом наблюдали подбирающуюся к ним смерть.

— Запал коротковат, — сказал Хорнблауэр.

— Недолет, милорд, — ответил канонир.

От следующего выстрела с обрыва чуть выше пещеры поднялось облако и сошла небольшая лавина камней. Следом раздался грохот: бомба упала на траву под склоном и взорвалась там.

— Лучше, — сказал Хорнблауэр. Он наблюдал, как пристреливают мортиру — огромную тринадцатидюймовую! — во время осады Риги почти десять лет назад.

Еще два выстрела, оба неудачных — снаряды взрывались высоко-высоко, в верхней точке траектории. Видимо, новомодные запалы оказались не слишком надежными. Осколки падали в реку, взметая фонтаны брызг. Однако пираты уже должны были понять, что их ожидает.

— Дайте мне подзорную трубу, Джерард.

Хорнблауэр направил трубу на узкий шов посередине обрыва. Теперь он во всех подробностях видел низкий каменный парапет и водопад на краю уступа, но не приметил никого из гарнизона: пираты либо забились вглубь пещеры, либо пригнулись за парапетом.

— Еще раз.

Пятнадцать секунд после выстрела. Затем из глубины пещеры полетели осколки.

— Хорошо! — крикнул Хорнблауэр, не опуская подзорной трубы. Видимо, снаряд попал точно на уступ. Однако он еще не договорил, как над парапетом возникла темная фигура. Она взмахнула руками. Черный шарик бомбы пролетел вдоль обрыва вниз и взорвался облаком дыма. Какой-то храбрец схватил горячий снаряд и в последнее мгновение перебросил через парапет.

— Запал на секунду короче, и все будет кончено, — сказал Хорнблауэр. — Нет, погодите.

По всей логике эти несчастные должны сдаться, а не ждать, пока их перебьют. Как их убедить? Ответ он знал.

— Отправить к ним парламентера под белым флагом? — Спендлав произнес вслух его мысли.

— Я об этом думаю, — сказал Хорнблауэр.

Миссия будет опасная. Если пираты решили не сдаваться, они обстреляют парламентера, невзирая на белый флаг. У них десяток ружей и по меньшей мере один штуцер. Ни отдавать приказ, ни спрашивать добровольцев Хорнблауэру не хотелось.

— Я пойду, милорд, — сказал Спендлав. — Они меня знают.

Вот цена, которую приходится платить за высокое положение адмирала, подумал Хорнблауэр. Ты должен отправлять друзей на смерть. С другой стороны…

— Очень хорошо, — сказал он.

— Дай твою рубашку и пику, приятель, — обратился Спендлав к ближайшему матросу.

Из белой рубахи, привязанной рукавами к древку, получился неплохой флаг. Когда Спендлав проходил через кордон морских пехотинцев, Хорнблауэр чуть не позвал его назад — сказать, что соглашаться можно только на безоговорочную капитуляцию, — и даже уже открыл рот, но в последний миг промолчал. Спендлав шел к реке, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы помахать флагом. В подзорную трубу Хорнблауэр не различал в пещере никакого движения. Затем блеснул металл, и над парапетом возник ряд голов. Десяток ружей нацелилось на Спендлава. Однако он тоже их увидел и остановился, размахивая флагом. Последовали несколько напряженных секунд, затем Спендлав повернулся спиной к ружьям и двинулся назад. Тут же над парапетом возник дымок: пират со штуцером выпалил, как только понял, что на расстояние ружейного выстрела парламентера не подманить. Спендлав подошел к Хорнблауэру, таща за собой пику с рубашкой.

— Он промахнулся, милорд.

— Слава богу, — ответил Хорнблауэр. — Канонир, пли!

То ли ветер немного переменился, то ли порох был неравномерной плотности. Бомба взорвалась на высоте пещеры (запал был нужной длины), но на заметном расстоянии от обрыва.

— Еще раз, — сказал Хорнблауэр.

В этот раз получилось. Клубы черного дыма, фонтан осколков прямо из пещеры. Страшно было подумать, что там произошло.

— Еще раз.

И опять взрыв прямо в пещере.

— Еще раз… Нет! Погоди.

Над парапетом появились люди — кто-то выжил после взрывов. Две фигуры — крохотные куколки в объективе подзорной трубы — на мгновение словно повисли в воздухе. Хорнблауэр повел трубу за ними. Одна из фигурок вошла в воду, подняв фонтан брызг. Другая упала на камни и разбилась. Хорнблауэр вновь поднял трубу. С парапета сбросили лестницу. Еще одна фигурка полезла вниз, за ней другая. Он со стуком сложил подзорную трубу.

— Капитан Сеймур! Отправьте своих людей взять пленных.

Ему не пришлось своими глазами наблюдать ужасы пещеры: разорванные тела, вопящих раненых, однако он вполне ясно увидел их мысленным взором, пока слушал отчет Спендлава, поднявшегося на карниз по лестнице. Все завершилось. Раненых перевяжут, уложат на носилки и понесут туда, где их ждет неизбежная смерть. Остальных, скрутив им руки, погонят следом. Курьер поскачет к губернатору — сообщить, что пиратское логово уничтожено и солдат можно вернуть в казармы. Хорнблауэру не пришлось смотреть на несчастных, которых он победил. Охотничий азарт схлынул. Вчера перед ним встала задача, он принялся за нее математически, как за вычисление долготы по лунному альманаху, и в конечном счете решил. Однако мера успеха будет выражена в числе повешенных, убитых и умерших от ран. А он взялся за эту задачу из гордости, чтобы восстановить самоуважение после унизительного плена. Уговоры, что без него то же самое сделали бы другие, ценою болезней и тягостных для острова трат, не действовали — он лишь с презрением обозвал себя казуистом. Хорнблауэру редко случалось совершить поступок, который Хорнблауэр бы одобрил.

И все же он испытал циничное удовольствие от своего высокого ранга, от того, что может бросить Сефтону и Сеймуру короткий приказ как можно скорее вывести людей на берег из пропитанного ночными миазмами тропического леса, а самому отправиться на корабль, где ждет приличный обед — пусть даже в утомительном обществе капитана Фелла — и приличная постель. А как же приятно было узнать, что капитан уже пообедал и, значит, можно поесть в компании флаг-адъютанта и секретаря. Увы, и в этом ложе из роз оказался смятый лепесток, который Хорнблауэр обнаружил, когда без всякой задней мысли решил проявить доброту.

— В моем рапорте о вас добавится еще несколько строк, — сказал он Спендлаву. — Выйти с белым флагом было отважным поступком.

— Спасибо, милорд. — Молодой человек уперся глазами в скатерть и забарабанил пальцами, прежде чем добавить с нехарактерной нервозностью: — Тогда, возможно, ваша милость не откажется замолвить за меня слово еще в одном месте?

— Конечно, — ответил Хорнблауэр, все еще ничего не подозревая. — Где?

— Спасибо, милорд. Именно об этом я думал, совершая тот пустяк, который вы любезно одобрили. Я буду очень признателен, если ваша милость возьмет на себя труд хорошо отозваться обо мне в присутствии мисс Люси.

Люси! Хорнблауэр совершенно о ней позабыл и от неожиданности не сумел сразу взять себя в руки. Спендлав, оторвав взгляд от скатерти, увидел на лице адмирала явственное изумление.

— Мы шутили о выгодном браке, милорд, — сказал Спендлав. Особая тщательность, с которой он выбирал слова, говорила о силе переживаний. — Для меня бы ничто не изменилось, будь мисс Люси бесприданницей. Милорд, мои чувства очень глубоки.

— Она очаровательная молодая особа, — выговорил Хорнблауэр, отчаянно пытаясь выгадать время.

— Милорд, я люблю ее! — воскликнул Спендлав, отбрасывая сдержанность. — Я люблю ее всем сердцем! На балу я пытался привлечь ее внимание, но безуспешно.

— Мне грустно это слышать.

— Я не могу не видеть, что она восхищается вами, милорд. Она постоянно говорила о вашей милости. Еще тогда я понял, что одно ваше слово будет значить больше, чем целая моя речь. Если вы скажете это слово, милорд…

— Я уверен, вы переоцениваете мое влияние. — Хорнблауэр выбирал слова так же тщательно, как Спендлав, но, он надеялся, не настолько очевидно. — Хотя, разумеется, я сделаю, что смогу.

— Мне нет надобности повторять, как я признателен вам, милорд.

И это умоляющее создание, этот жалкий влюбленный — тот самый Спендлав, который хладнокровно спрыгнул в темноте с шестидесятифутового обрыва. Хорнблауэр вспомнил губы Люси на своей руке, вспомнил, как она ползла за ним на коленях, и решил, что чем меньше он будет вмешиваться, тем лучше. Страсть девочки к немолодому мужчине, скорее всего, быстро пройдет, а память об унижении будет для нее так же болезненна, как и для него. Люси из гордости захочет показать ему, что он не единственный мужчина в мире, а лучший способ это продемонстрировать — выйти за другого. Так что шансы Спендлава сейчас довольно высоки.

— Если добрые желания помогают, от всей души желаю вам успеха, Спендлав.

Даже адмиралу приходится тщательно выбирать слова. Двумя днями позже он известил губернатора, что отбывает немедленно.

— Утром я вывожу мою эскадру в море, ваше превосходительство.

— Вы не останетесь на повешения? — изумился Хупер.

— Боюсь, что нет, — ответил Хорнблауэр и зачем-то добавил: — Повешения мне противны.

Замечание было не только излишним, но и глупым, как стало ясно по ошеломленному лицу Хупера. Тот едва ли бы удивился больше, скажи Хорнблауэр, что он противник повешений, — и это было бы очень недалеко от истины.

Корабль выглядел в точности как боевой — немудрено, ведь до того, как его продали с торгов, он был британским военным бригом. Сейчас его гражданскую принадлежность выдавал лишь вымпел королевской яхтенной эскадры вместо военно-морского. Хорнблауэр отложил подзорную трубу, через которую наблюдал, как судно входит в Кингстонскую гавань, и вернулся к письму от Барбары, пришедшему две недели назад, а написанному полутора месяцами раньше.

Хорнблауэр перечитал письмо до конца, хотя о мистере Чарльзе Рамсботтоме там больше ничего не было, и вернулся к первому абзацу. Он впервые видел слово «миллионер», которое Барбара упомянула дважды, и оно сразу ему не понравилось. Невозможно вообразить, что у кого-то есть миллион фунтов, причем, надо понимать, не в акрах земли, а в фабриках, акциях и облигациях, а также на счету в банке. Существование миллионеров, вне зависимости от того, как принял их высший свет, было так же отвратительно, как и слово, порожденное новым явлением. А этот еще и проявлял внимание к Барбаре, что не добавляло к нему симпатий. Хорнблауэр вновь взял подзорную трубу и стал смотреть, как большой бриг готовится бросить якорь. Быстрота, с которой убрали паруса, свидетельствовала о многочисленности матросов. Как главнокомандующий эскадры, вынужденный отчитываться перед скаредным адмиралтейством за каждый пенс, Хорнблауэр знал, сколько это стоит. Мистер Рамсботтом тратит на свою игрушку деньги, которых хватило бы тысяче семей на хлеб, пиво и ветчину.

Бриг образцово привелся к ветру и бросил якорь. Будь это судно его эскадры, Хорнблауэр бы удовлетворенно хмыкнул, сейчас же он хмыкнул со смесью зависти и презрения и принялся ждать неизбежного визита.

Визитная карточка с надписью: «Мр. Чарльз Рамсботтом» — стала хоть мелким, но утешением — наконец-то Хорнблауэр встретил фамилию еще неблагозвучней собственной. Впрочем, ее обладатель произвел более приятное впечатление. Он был невысок, строен, лет двадцати на вид и — считать это достоинством или недостатком — чрезвычайно хорош собой: черноглазый брюнет с чертами, которые принято называть точеными, сильно загорелый после нескольких недель в море и ничуть не похожий на торгаша. Темно-зеленый фрак и парадные белые панталоны свидетельствовали об отменном вкусе.

— Моя жена писала мне о вас, мистер Рамсботтом, — сказал Хорнблауэр.

— Это очень любезно со стороны леди Хорнблауэр, но я не удивлен, ибо она воплощение доброты. Могу ли я вручить вам рекомендательные письма от лорда Ливерпуля и епископа Уилберфорса, милорд?

Значит, Барбара угадала, что Рамсботтом заручится поддержкой в обеих партиях: он привез письмо и от самого премьер-министра, и от видного члена оппозиции. Хорнблауэр проглядел оба. За официальными формулировками явственно проглядывала сердечность.

— Превосходно, мистер Рамсботтом. — Хорнблауэр постарался взять тон, который, по его мнению, приличествовал в разговоре с человеком, только что выложившим рекомендательное письмо от премьер-министра. — Чем могу быть вам полезен?

— Благодарю, милорд, но я пока ни в чем не нуждаюсь. Разумеется, мне надо будет пополнить запасы воды и провианта, но у меня очень толковый казначей. Я намерен продолжить путешествие по этим очаровательным островам.

— Конечно, — ответил Хорнблауэр тоном, которым говорят с сумасшедшими. Он не мог вообразить, зачем кому-то добровольно заходить в эти пиратские воды и уж тем более посещать места, где свирепствуют малярия и желтая лихорадка, а гражданские войны и революции убивают больше людей, чем даже болезни. — Удобно ли вы разместились на «Абидосской невесте»?

Восемнадцатипушечные бриги всегда славились своей теснотой и неповоротливостью.

— О да, спасибо, милорд. Я облегчил ее, изменив число орудий. Теперь там лишь двенадцать пушек — две длинные и десять каронад. Двадцатичетырехфунтовые вместо двадцатидвухфунтовых.

— То есть вы по-прежнему сможете отбиться от пиратов?

— Да, милорд. А с уменьшением веса и новым распределением парусов она, надеюсь, стала маневреннее и ходче.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, мистер Рамсботтом, — ответил Хорнблауэр, не лукавя.

Боевые бриги обычно забиты пушками и боеприпасами до предела возможностей конструкции и людей, так что даже незначительное уменьшение нагрузки даст заметный выигрыш и в мореходных качествах, и в комфорте.

— Мне было бы очень приятно, — продолжал мистер Рамсботтом, — если бы я уговорил вашу милость посетить меня на борту. То была бы огромная честь и для меня, и для команды. Не согласится ли ваша милость отобедать на «Абидосской невесте»?

— Мы обсудим это после того, как вы отобедаете у меня, — ответил Хорнблауэр, вспомнив, что людей, явившихся с вескими рекомендациями, положено приглашать на обед.

— Вы чрезвычайно любезны, милорд. Я, разумеется, должен буду при первой возможности посетить его превосходительство.

Улыбка, которой сопровождались эти слова, и впрямь была очень обаятельной: Рамсботтом показывал, что принимает светские условности. Всякий, прибывающий на Ямайку, обязан первым делом нанести визит вежливости губернатору. Однако Рамсботтом — не обычный гость. Как капитан корабля, он сначала засвидетельствовал почтение высшему флотскому командованию — то есть Хорнблауэру. Мелочь, подразумевала улыбка, но этикет есть этикет и требует скрупулезного внимания к мелочам.

К концу визита гость полностью развеял предубеждение Хорнблауэра. Он разумно говорил о кораблях, держался непринужденно и ничуть не походил на лорда Байрона, заразившего богачей страстью к яхтенному спорту. Хорнблауэр даже готов был простить Рамсботтому, что тот «завоевал крохотный уголок» в сердце Барбары, а в следующие несколько дней и вовсе проникся к молодому человеку самой теплой симпатией, особенно после того, как проиграл тому два фунта в вист, а затем отыграл десять, но лишь потому, что Рамсботтому раз за разом приходили очень плохие карты. Ямайское общество приняло миллионера восторженно; губернатор взирал на него с одобрением, а губернаторша, леди Хупер, рассыпалась в похвалах его манерам и обходительности.

— Я не ждал такого от сына брэдфордского суконщика, — признал Хупер.

— Вы обедаете на борту «Абидосской невесты», сэр? — спросил Хорнблауэр.

— Я получил приглашение, — ответил Хупер, большой любитель покушать, — но, учитывая, что это всего лишь яхта, на настоящий обед не рассчитываю.

Хорнблауэр прибыл на борт заранее — Рамсботтом пригласил его до приезда остальных гостей осмотреть судно. Его встретили по военно-морскому церемониалу: фалрепные у борта, заливистая трель боцманских дудок. Уже пожимая Рамсботтому руку, Хорнблауэр пристально оглядывал бриг: подтянутую команду в синих фуфайках и белых штанах, отдраенные палубы, тросы, свернутые в идеально ровные бухты, сверкающие пики и абордажные сабли у кормового фальшборта. Все было в точности как на королевском флоте.

— Позвольте представить вам моих офицеров, милорд? — спросил Рамсботтом.

Это были два немолодых лейтенанта. Хорнблауэр пожал им руки, думая про себя, что, если бы не десяток случаев, когда ему исключительно повезло, тоже был бы сейчас лейтенантом на половинном жалованье и, возможно, служил бы на яхте какого-нибудь богатея. Идя с Рамсботтомом в сторону бака, он узнал матроса, стоящего у пушки по стойке смирно.

— Ты был со мною на «Славе» в тысяча восьмисотом.

— Да, сэр, милорд, так и есть, сэр. — Матрос расплылся в смущенной улыбке и робко пожал протянутую адмиралом руку. — А Чарли Кэмп, сэр, милорд, вон он, был с вами в Балтике. А Билли Камингс, на баке, был у вас марсовым на «Лидии», когда вы огибали мыс Горн, сэр, милорд.

— Рад снова вас видеть, — сказал Хорнблауэр. Он не лукавил, хотя и радовался одновременно, что не понадобилось вспоминать имена.

Они пошли дальше.

— Я вижу, у вас команда из военных моряков, мистер Рамсботтом.

— Да, милорд. Они почти все из королевского флота.

Хорнблауэр подумал, что в нынешние годы мира и экономического упадка команду набрать несложно. Можно сказать, что Рамсботтом совершает благое дело, давая нетрудную работу людям, которые сражались за свою страну. Слушая четкие команды унтер-офицеров, Хорнблауэр невольно улыбнулся. Что ж, если мистеру Рамсботтому угодно играть в командира военного корабля, его прихоть можно назвать вполне безобидной.

— У вас превосходное судно и отлично вымуштрованная команда, мистер Рамсботтом.

— Приятно слышать это из уст вашей милости.

— Вы сами не служили?

— Нет, милорд.

Хорнблауэр до сих пор изумлялся, встречая взрослых мужчин, даже отцов семейства, которые по возрасту не успели принять участие в войне, опустошавшей мир, сколько помнило себя его поколение. Глядя на них, он чувствовал себя столетним старцем.

— А вот и другие гости. Прошу вашу милость меня извинить.

На борт поднялись два плантатора — Хаф и Доггерт, а с ними главный судья острова. Вместе с губернатором получалось шесть участников обеда: три официальных лица и трое не состоящих на государственной службе. Четверо гостей собрались на шканцах в тени навеса, натянутого на грота-гике, и стали смотреть, как Рамсботтом встречает его превосходительство.

— Думаете, обед потянет на парадный? — спросил Доггерт.

— Казначей Рамсботтома приобрел вчера две тонны льда, — сообщил Хаф.

— Не меньше шести пенсов за фунт, — заметил Доггерт.

На Ямайке процветала торговля льдом, который добывали в Новой Англии и быстроходными шхунами доставляли сюда. Зимой его рубили и складывали в глубокие погреба, а на острова везли упакованным в стружку. Хорнблауэр заинтересовался. Еще больше он заинтересовался матросом на шкафуте, без устали крутившим ручку. Работа была, судя по виду, не тяжелая, но однообразная. Хорнблауэр решительно не мог сообразить, для чего служит эта ручка. Гости поклонились его превосходительству и, когда тот предложил сесть, устроились в удобных креслах. Тут же подошел стюард с хересом на подносе.

— Превосходно, черт побери! — воскликнул губернатор, опасливо пригубив напиток. — Не то что этот ваш олоросо или липкие сладкие хересы!

В устах обычного человека восклицание прозвучало бы беспардонно, но лицо, облеченное высокой властью, да еще, по слухам, родственное по крови нынешней правящей династии, может не считаться с условностями. Однако херес и впрямь был очень хорош: сухой, светлый, с восхитительным букетом, охлажденный точно в меру. Тут новый звук заставил Хорнблауэра обернуться. У основания грот-мачты заиграл небольшой струнный оркестр, составленный из инструментов, названия которых (за исключением скрипки) он не считал нужным держать в памяти. Если бы не мерзкая музыка, не было бы ничего приятнее, чем сидеть под навесом на палубе образцового корабля, подставив лицо начинающемуся морскому бризу, и потягивать превосходный херес. Губернатор сделал легкое движение рукой, и ему тут же подали еще бокал.

— У вас отличный оркестр, мистер Рамсботтом, — сказал губернатор. Все знали, что в королевской семье любовь к музыке передается по наследству.

— Ваше превосходительство чрезвычайно добры.

Пока гостей еще раз обносили хересом, Рамсботтом выслушал подошедшего стюарда и объявил:

— Ваше превосходительство, милорд, джентльмены, обед подан.

Они спустились по трапу. В кормовой части судна все переборки были убраны, так что получилась просторная, хотя и низкая каюта. Каронады по обоим бортам придавали роскошной обстановке оттенок воинственности, слегка приглушенный тем, что все помещение было убрано цветами. Посередине стоял большой белый стол под ослепительно-белой скатертью. Через патрубки в люках проникало свежее дыхание пассата, и под двойной защитой навеса и верхней палубы здесь царила восхитительная прохлада. Хорнблауэр приметил два странных агрегата, наподобие колес, установленных в люках. Они непрерывно вращались, и он сообразил наконец, зачем матрос на шкафуте вертел ручку: она приводила в движение эти колеса, которые благодаря какому-то хитрому механизму гнали в каюту воздух, действуя как лопасти ветряной мельницы, с тем отличием, что мельница приводится в движение ветром, а эти колеса сами его порождали.

Хозяин вежливо указал гостям их места, те сели и стали ждать обеда. Для начала внесли два больших блюда, установленных в еще более огромные, наполненные колотым льдом. Во внутренних блюдах было что-то серое, зернистое.

— Икра! — Его превосходительство, оправившись от первого изумления, положил себе на тарелку щедрую порцию.

— Надеюсь, она придется вам по вкусу, сэр, — ответил Рамсботтом. — И я рекомендую попробовать ее с водкой. Водка та самая, которую подают при дворе русского императора.

Разговор об икре и водке занял все время до следующей перемены. Хорнблауэр последний раз пробовал это сочетание во время обороны Риги, что позволило ему внести свою лепту в обсуждение.

Подали следующее блюдо.

— Это кушанье вам привычно, — заметил Рамсботтом, — но мне нет надобности просить за него извинений. Насколько я понимаю, это один из карибских деликатесов.

На блюдах была летучая рыба.

— Когда она приготовлена так, извинений просить не за что, — заявил его превосходительство. — Ваш шеф-повар — настоящий волшебник.

В соусе, поданном к рыбе, угадывался лишь легчайший намек на горчицу.

— Рейнвейн или шампанское? — произнес возле уха тихий голос. Хорнблауэр уже слышал, как губернатор на тот же вопрос ответил: «Для начала рейнвейн». Шампанское было сухим и неописуемо вкусным. Величайшие гурманы древности, Нерон, Вителлий или Лукулл, даже вообразить не могли, что такое летучая рыба с шампанским.

— Скоро вам предстоит совсем другая жизнь, Хорнблауэр, — заметил его превосходительство.

— Истинная правда, сэр.

Рамсботтом, сидевший между ними, изобразил вежливый интерес:

— Ваша милость выходит в море?

— На следующей неделе, — ответил Хорнблауэр. — Я вывожу свою эскадру на маневры до того, как начнется сезон ураганов.

— О да, понимаю, это необходимо, чтобы сохранить боеспособность, — согласился Рамсботтом. — И долго продлятся маневры?

— Недели две или чуть больше. Надо напомнить матросам, что такое тяжелый труд, солонина и вода из бочки.

— И себе тоже, — хмыкнул губернатор.

— И мне тоже, — скорбно признал Хорнблауэр.

— И вы берете на учения всю эскадру? — спросил Рамсботтом.

— Да. Я ни для кого не делаю исключений.

— Замечательное правило, милорд.

После летучей рыбы подали муллигатони — густой индийский суп с пряностями, весьма подходящий к карибским вкусам.

— Отлично! — был краткий вердикт губернатора после первой ложки. Снова подали шампанское, разговор становился все оживленнее и оживленнее. Рамсботтом умело его поддерживал.

— Какие новости с материка? — спросил он губернатора. — Этот тамошний Боливар — как его успехи?

— Он пока не сдается. Однако испанцы шлют подкрепления всякий раз, как позволяют их собственные внутренние неурядицы. Сейчас губернатор Каракаса как раз ожидает прибытия новых войск. А вы знаете, что еще несколько лет назад Боливар укрывался на этом самом острове?

— Вот как, сэр?

Гражданская война на материке живо занимала всех присутствующих за столом. Насилие и кровопролитие, слепой героизм и беззаветное самопожертвование, верность королю и желание независимости — все это переплелось сейчас в Венесуэле. Война и болезни опустошали плодородные земли и некогда цветущие города.

— Как скажется на положении испанцев мятеж в Маракайбо, Хорнблауэр? — спросил губернатор.

— Для них это незначительная потеря, сэр. Пока Ла-Гуайра в их руках, морские коммуникации остаются открытыми. Дороги настолько плохи, что Ла-Гуайра всегда была для них главным окном во внешний мир, — это всего лишь открытый рейд, но там отличная якорная стоянка.

— А Маракайбо взбунтовался? — спросил Рамсботтом.

— Новость пришла сегодня утром, — сказал губернатор. — Крупный успех Боливара после стольких поражений. Его войско, надо думать, было близко к отчаянию.

— Его войско, сэр? — повторил судья. — Да половина его людей — британские пехотинцы.

Хорнблауэр знал, что это правда. Костяк Боливаровой армии составляли английские ветераны. Льянерос — пастухи с венесуэльских равнин — блестящие кавалеристы, но для долгой кампании одной кавалерии мало.

— Даже английская пехота может пасть духом после стольких поражений, — мрачно произнес губернатор. — Испанцы контролируют все побережье — спросите адмирала.

— Так и есть, — согласился Хорнблауэр. — Это сковывает действия Боливаровых приватиров.

— Надеюсь, вы не сунетесь в эту заваруху, мистер Рамсботтом, — сказал губернатор.

— Там с вами быстро разделаются, — добавил судья. — Доны не допустят независимости. Вас схватят, и вы будете годы гнить в испанской тюрьме, прежде чем мы вытащим вас из когтей короля Фердинанда. Если вы не зачахнете раньше или вас не вздернут как пирата.

— Я не собираюсь приближаться к материку, — ответил Рамсботтом, — по крайней мере, покуда война. Жаль, конечно. Венесуэла — родина моей матери, и я хотел бы там побывать.

— Ваша мать из Венесуэлы, мистер Рамсботтом? — спросил губернатор.

— Да, сэр. Она тамошняя уроженка. В Венесуэле я звался бы Карлос Рамсботтом-и-Сантона.

— Занятно, — произнес губернатор.

Еще нелепее, чем Горацио Хорнблауэр. Любопытное свидетельство всемирного размаха английской торговли, что владелец брэдфордской суконной мануфактуры женился на даме из Венесуэлы. По крайней мере, это объясняло смуглую красоту Рамсботтома.

— Я дождусь, когда там так или иначе установится мир, — беспечно продолжал молодой человек. — Мест, которые стоит посетить, и без того много. А теперь, сэр, позвольте обратить ваше внимание вот на это.

Слуги только что внесли жареных кур и свиной окорок, а также блюдо, на которое указал Рамсботтом. То, что лежало на нем, было скрыто под яйцами пашот.

— Ассорти? — недоверчиво спросил губернатор. По тону было ясно, что на этом этапе обеда он предпочел бы что-нибудь более основательное.

— Пожалуйста, попробуйте, сэр, — сказал Рамсботтом почти умоляюще.

Губернатор положил себе на тарелку немного неизвестного кушанья и осторожно попробовал.

— Неплохо, — сказал он. — Что это?

— Рагу из консервированной говядины, — ответил Рамсботтом. — Уговорю ли я остальных джентльменов тоже попробовать? Милорд?

По крайней мере, это было нечто новое — Хорнблауэр ничего похожего прежде не ел. И уж точно не походило на солонину — его пищу в последние двадцать лет.

— Очень вкусно, — сказал он. — Как ее консервируют?

По жесту Рамсботтома стюард поставил на стол квадратную жестяную коробку. Хорнблауэр взвесил ее на руке — тяжелая.

— Стекло годится точно так же, — заметил Рамсботтом, — но менее удобно в плаванье.

Стюард большим ножом вскрыл коробку, отогнул верх и продемонстрировал содержимое.

— Луженая жесть, — продолжал Рамсботтом, — запечатанная при высокой температуре. Осмелюсь предположить, что этот метод существенно изменит рацион моряков. Мясо можно вынуть и есть холодным, а можно порубить и обжарить, как то, что перед вами.

— А яйца пашот? — спросил губернатор.

— Это гениальное озарение моего повара, сэр.

Разговор о новом изобретении и превосходное бургундское, поданное к этой перемене, отвлекли гостей от бедствий Венесуэлы и даже от матери Рамсботтома. Беседа сделалась общей и несколько бессвязной. Хорнблауэр выпил ровно столько, сколько хотел, и по всегдашней нелюбви к излишествам старался больше не пить. Он заметил, что Рамсботтом тоже остается трезвым, говорит спокойно и тихо, в то время как остальные гости багровеют все заметнее и каюта гудит от тостов и даже пения. По всему чувствовалось, что хозяину прием утомителен, как и самому Хорнблауэру. Наконец его превосходительство встал, держась за стол.

— Чертовски хороший обед, — объявил он. — И вы чертовски хороший хозяин, Рамсботтом. Побольше бы таких.

— Я очень рад, что вы посетили мой корабль, милорд, — сказал Рамсботтом после того, как они с Хорнблауэром обменялись рукопожатиями. — Сожалею, что вынужден воспользоваться этим случаем распрощаться с вашей милостью.

— Вы скоро отплываете?

— Дня через два, милорд. Надеюсь, маневры вашей эскадры пройдут успешно.

— Благодарю. Куда вы направитесь дальше?

— Я думал вернуться Наветренным проливом, милорд, и, возможно, посетить Багамы.

— Будьте внимательны — там сложные воды. Желаю вам удачи и приятного путешествия. Я напишу жене о вашем визите.

— Пожалуйста, передайте леди Хорнблауэр мои наилучшие пожелания и глубокое уважение, милорд.

Рамсботтом был безупречно учтив до последнего дня — разослал карточки «pour prendre congé»[66] накануне отъезда, о котором матери незамужних девиц весьма сожалели. Хорнблауэр пронаблюдал, как «Абидосская невеста» с рассветом двинулась на восток, к мысу Моран, и тут же забыл о ней в суете подготовки к маневрам.

Всякий раз при виде «кораблей и судов его британского величества в Вест-Индии» Хорнблауэр не мог сдержать ироничной усмешки. В военное время здесь был бы целый флот. Сегодня Хорнблауэр располагал тремя фрегатами и менее чем двумя десятками бригов и шхун. Однако его это не останавливало. В его планах фрегаты становились трехпалубниками, бриги — семидесятичетырехпушечными линейными кораблями, шхуны — фрегатами. У него были авангард, арьергард и центр; он вел колонну, готовую атаковать неприятеля; и если какое-нибудь судно нарушало строй, его капитан тут же получал резкий упрек в цепочке флажков, взлетевших по сигнальному фалу флагмана. Адмирал приказывал: «К бою!» — перестраивал корабли в колонну и тут же давал команду разом сменить галс, чтобы обойти линейный строй невидимого врага. В кромешной ночи он зажигал синие огни, означающие: «Вижу противника!» — так что два десятка капитанов и тысяча матросов вскакивали с коек, чтобы принять бой с несуществующей эскадрой.

Без предупреждения он поднимал сигнал, по которому командование кораблями переходило к самым младшим лейтенантам, и тут же начинал сложнейший маневр, так что с временных капитанов от волнения сходило семь потов, — однако этим младшим лейтенантам, возможно, предстояло вести линейные корабли в сражение, которое решит судьбу Англии; требовалось закалить их нервы, чтобы они не подвели в критическую минуту. В разгар учений он поднимал сигнал: «На флагмане пожар! Спустить все шлюпки!» Отправлял десанты штурмовать несуществующие батареи в мирных необитаемых бухточках и тут же устраивал им проверку, инспектируя все до последнего кремня в последнем пистолете и отвергая любые оправдания с суровостью, заставлявшей его подчиненных стискивать зубы от отчаяния. Он поручал капитанам планировать и осуществлять шлюпочные операции, а после язвительно разбирал их ошибки. Он устраивал поединки между кораблями, когда те неслись навстречу друг другу, готовясь дать решающий бортовой залп; в штиль командам приходилось наперегонки буксировать корабли шлюпками. Он доводил людей до полного изнеможения и, когда те валились с ног от усталости, придумывал им новые задания, чтобы показать: у них есть силы для еще одного рывка, и трудно сказать, как чаще поминали «старину Хорни» — восхищенно или с проклятиями.

В Кингстон он вернулся с заметно окрепшей эскадрой, но не успела «Клоринда» войти в гавань, как к ней на веслах подошла шлюпка с губернаторским адъютантом на борту. Тот доставил адмиралу записку.

— Сэр Томас, не будете ли вы так любезны спустить мой баркас? — спросил Хорнблауэр.

Судя по всему, требовалось спешить, поскольку записка из губернаторской резиденции гласила следующее:

Хорнблауэр, разумеется, не знал, что происходило в Венесуэле последние две недели. Он не пытался и гадать, пока экипаж нес его к губернаторской резиденции, а если бы и пытался, все равно не угадал бы истину.

— Как это понимать, Хорнблауэр? — были первые слова губернатора. — По чьему приказу вы блокировали побережье Венесуэлы? Отчего не известили меня?

— Ничего подобного я не делал! — возмущенно ответил Хорнблауэр.

— Но… Черт побери, вот доказательства. Испанцы, голландцы и еще половина Европы здесь протестует против ваших действий.

— Уверяю вас, сэр, я не предпринимал никаких действий вблизи венесуэльского побережья. Я был более чем в пяти сотнях миль от него.

— А это тогда что? — вопросил губернатор. — Читайте!

Он держал бумаги в одной руке, а другой хлопал по ним так яростно, что Хорнблауэру стоило усилий их у него забрать. Он уже и так был неприятно изумлен, а прочтя документы, изумился еще больше. Их было два: официальная депеша на французском от голландского губернатора Кюрасао и лист побольше, четкими печатными буквами. Его Хорнблауэр прочел первым.

Дочитав первый документ, Хорнблауэр взглянул на второй. Это было гневное письмо голландского губернатора Кюрасао с требованиями объясниться, принести извинения и немедленно снять блокаду, а также выплатить солидную компенсацию за ущерб. Хорнблауэр ошеломленно вытаращился на Хупера.

— Документ составлен по всей форме, — сказал он, указывая на прокламацию, — но я его не подписывал. Это не моя подпись.

— Тогда… — Губернатор захлебнулся словами. — Я думал, вы действуете по тайному приказу из Лондона!

— Конечно нет, сэр! — Хорнблауэр долгую минуту смотрел на Хупера, прежде чем его осенило. — Рамсботтом!

— Что-что?

— Он выдал себя за меня или за кого-то из моих офицеров. Здесь ли голландский представитель, доставивший письмо?

— Ждет в соседней комнате. Там же испанец от Морильо[67], добравшийся на рыбачьем суденышке через Ла-Гуайру.

Испанец и голландец кипели возмущением, которое еще усилилось при виде адмирала, которого они считали виновником своих бед. Голландец бойко говорил по-английски, и к нему Хорнблауэр обратился в первую очередь.

— Кто доставил прокламацию? — спросил он.

— Один из ваших офицеров. На одном из ваших судов.

— Какое судно?

— Военный бриг «Бесстрашный».

— У меня такого нет. Как нет его в реестре военно-морского флота. Кто передал прокламацию?

— Капитан.

— Как он выглядел?

— Офицер. Капитан-лейтенант, с одним эполетом.

— В мундире?

— В полном мундире.

— Молодой? Старый?

— Очень молодой.

— Невысокий? Стройный? Красавчик?

— Да.

Хорнблауэр и Хупер обменялись взглядами.

— А этот бриг, «Бесстрашный». Примерно сто семьдесят тонн, бушприт почти горизонтальный, грот-мачта сильно сдвинута к корме?

— Да.

— Сомнений нет, — сказал Хорнблауэр Хуперу, затем вновь обратился к голландцу: — Сожалею, но вас провели. Этот человек — самозванец. Прокламация — фальшивка.

Голландец затопал ногами от возмущения. Несколько мгновений он не мог подобрать слов на незнакомом языке и наконец выпалил название, которое повторил несколько раз:

— «Гельмонд»! «Гельмонд»!

— Что за «Гельмонд», сэр? — спросил Хорнблауэр.

— Одно из наших судов. Ваш корабль — «Бесстрашный» — его захватил.

— Ценное судно?

— У него на борту были пушки для испанской армии. Две батареи полевой артиллерии: орудия, лафеты, боеприпасы… всё!

— Пиратство! — воскликнул Хупер.

— Похоже на то, — ответил Хорнблауэр.

Испанский офицер, понимавший из разговора меньше половины, всем своим видом выражал нетерпение. Хорнблауэр, с усилием вспоминая подзабытый испанский, принялся косноязычно объяснять, что произошло. Испанец отвечал бурно — настолько бурно, что Хорнблауэр один раз даже попросил его говорить медленнее. Рамсботтом вошел в Ла-Гуайру со своей драгоценной прокламацией. При одном лишь намеке, что британский флот блокировал побережье, все капитаны повернули прочь, за одним единственным исключением. «Гельмонда» ждали как последнюю надежду. Боливар шел на Каракас; близилась битва, которая решит судьбу испанского господства в Венесуэле. Морильо нуждался в артиллерии. Мало того, что ее не доставили. Из услышанного почти непреложно следовало, что две полевые батареи сейчас в руках Боливара. Испанец в отчаянии заломил руки.

Хорнблауэр коротко перевел его слова Хуперу. Тот сочувственно покачал головой:

— Пушки — у Боливара, это как пить дать. Господа, я весьма сожалею о происшедшем. Однако я должен заявить, что правительство его величества не несет за это никакой ответственности. Если ваши представители власти не предприняли никаких шагов к тому, чтобы разоблачить самозванца…

Это вызвало новый взрыв. Британское правительство должно было принять меры, чтобы самозванцы не носили его мундир и не выдавали себя за его офицеров. Потребовался весь тяжеловесный такт Хупера, чтобы успокоить взбешенных иностранцев.

— Господа, если вы позволите мне посовещаться с адмиралом, мы, возможно, найдем решение, которое удовлетворит всех.

Наедине с губернатором Хорнблауэр еле-еле подавил улыбку — в критические минуты его всегда разбирал смех. Было что-то забавное в мысли, что треуголка и эполеты могут переломить ход войны; о грозной репутации британского флота свидетельствовал тот факт, что для этого хватило одного крохотного суденышка.

— Рамсботтом и его венесуэльская матушка, черти бы их драли! — воскликнул губернатор. — Это не просто пиратство. Это государственная измена. Нам придется его повесить.

— Мм, — протянул Хорнблауэр. — Вероятно, у него каперский патент от Боливара.

— Но переодеться британским офицером? Подделать официальный документ?

— Военная хитрость. В тысяча восемьсот двенадцатом американский офицер точно так же ввел в заблуждение португальские власти Бразилии.

— О вас я тоже слышал нечто подобное, — ухмыльнулся Хупер.

— Без сомнения, сэр. Противник, верящий в то, что ему говорят, — глупец.

— Но мы не противник.

— Да. Мы и не пострадали. Испанцам и голландцам некого винить, кроме самих себя.

— Этот Рамсботтом — подданный его величества.

— Верно, сэр. Однако, если у него патент от Боливара, он в качестве офицера революционной армии может совершать действия, недопустимые для частного лица.

— Вы хотите сказать, пусть и дальше держит свою блокаду? Чушь!

— Разумеется, нет, сэр. Я при первой возможности арестую его и отправлю бриг в Англию для разбирательства. Однако дружественная держава обратилась к вам как к представителю его величества с вопросом, устанавливали ли вы блокаду. Надо сделать все, что в вашей власти, чтобы правда стала известна как можно скорее.

— В кои-то веки вы заговорили как разумный человек. Надо немедля послать депеши в Кюрасао и Каракас. Это будет ваша обязанность. Вам лучше отправиться лично.

— Да, сэр. Я отплыву с береговым бризом. Будут у вас еще инструкции для меня, сэр?

— Нет. То, что творится в открытом море, — ваша забота, не моя. Вы отвечаете перед кабинетом через Адмиралтейство. Честно сказать, я вам не завидую.

— Думаю, что переживу, сэр. Я отплыву в Ла-Гуайру, а на Кюрасао отправлю другое судно. Быть может, ваше превосходительство напишет официальные ответы на адресованные вам запросы, чтобы они были готовы к моему отплытию?

— Сейчас прямо и начну, — сказал губернатор и, не удержавшись, выплеснул обуревавшие его чувства: — Черт побери этого Рамсботтома с его икрой и консервированным мясом!

— Он насадил на крючок мелкую рыбешку, чтобы поймать крупную, ваше превосходительство, — ответил Хорнблауэр.

Так получилось, что матросы «Клоринды», вместо ночного гулянья в кингстонских кабаках, до утра грузили воду и провиант в таком темпе, что у них не оставалось времени и сил проклинать адмирала, оставившего их без долгожданного отдыха. С первыми лучами солнца корабль вышел из бухты. Тем временем береговой бриз задул в полную мощь, и «Клоринда» под адмиральским флагом на бизань-мачте устремилась в бейдевинд на юго-восток, в тысячемильное плавание к Ла-Гуайре. На ее борту был бригадир дон Мануэль Руис, представитель Морильо, которого Хорнблауэр предложил отвезти обратно. Испанцу не терпелось скорее оказаться на месте и снять установленную Рамсботтомом блокаду. Ни о чем другом он думать не мог: очевидно, дела у правительственных войск были совсем плохи. Дивные тропические закаты означали для него одно: еще день прошел, а блокада так и не снята. То, как «Клоринда» неслась в крутой бейдевинд, рассекая длинные валы и взметая фонтаны брызг, не пробуждало в нем и капли восторга: он бы предпочел лететь с попутным ветром. Каждый полдень, когда положение корабля накалывали на карту, Руис смотрел на нее долго и тоскливо, прикидывая на глаз, сколько еще осталось. Он редко путешествовал по морю и потому не выработал привычку смиряться перед силами природы, неподвластными человеческой воле. Два дня дул встречный ветер, и Руис уже готов был обвинить Хорнблауэра в сговоре с врагом; напрасно тот пытался объяснить, что сейчас «Клоринда» идет на правом галсе к востоку, выигрывая расстояние на случай новых причуд пассата. Испанца бесила осторожность Фелла, убавившего паруса вблизи островов, а на следующий день он даже взобрался до середины фок-вант, чтобы увидеть вдали горы Венесуэлы, — но даже и тогда не узнал их в синей полосе на горизонте.

«Клоринда» еще не встала на якорь, когда от берега отвалила шлюпка. Она доставила офицера, и между ним и Руисом произошел взволнованный разговор.

— Генерал в Карабобо, — сказал Руис Хорнблауэру. — Ожидается сражение. Боливар идет на Пуэрто-Кабельо, генерал готовится дать ему бой.

— Где Рамсботтом с его кораблем? — спросил Хорнблауэр.

Руис взглянул на посланца:

— Под Пуэрто-Кабельо.

Менее чем в ста милях к западу отсюда, на рейде, где удобнее всего выгрузить орудия. Это стратегическая точка, — находясь там, Рамсботтом может перехватить всякое судно, идущее от Кюрасао к Ла-Гуайре.

— Тогда я иду в Пуэрто-Кабельо, — сказал Хорнблауэр. — Вы можете отправиться со мной, дон Мануэль. Ветер попутный, и морем вы доберетесь быстрее, чем на лошади.

Руис мгновение колебался; про лошадей он знал все, а к морским путешествиям относился с недоверием. Однако преимущество было настолько очевидным, что он согласился.

— Очень хорошо, — сказал Хорнблауэр. — Сэр Томас, я попрошу вас поднять якорь. Возьмите курс на Пуэрто-Кабельо.

Теперь «Клоринда» шла в бакштаг — самым быстрым своим курсовым углом, — подгоняемая свежим пассатом. Поставили все паруса, включая лисели. Лошадь в полный галоп мчит быстрее, но лошадь не могла бы, как «Клоринда», сохранять такую скорость час за часом, и ни одна лошадь не проскачет во весь опор по горным тропам приморских Анд. Однако Руису даже этого было мало. Он смотрел в подзорную трубу на далекий берег, пока от усталости не перестал что-либо различать; тогда он принялся расхаживать взад и вперед. Солнце уже поднялось в зенит, по лбу и щекам испанца катился пот. Когда команда принялась убирать паруса, он глянул на Хорнблауэра с подозрением.

— Мы приближаемся к берегу, бригадир, — объяснил Хорнблауэр.

Корабль подходил к рейду, и лотовые непрерывно выкрикивали глубину. Внезапно Руис повернулся к Хорнблауэру и застыл, прислушиваясь к другому, более далекому звуку.

— Пушки! — выговорил он.

Хорнблауэр напряг слух. Он уловил далекий, едва различимый рокот. Затем вновь наступила тишина, нарушаемая только плеском воды под носом корабля и суетой подготовки к бросанию якоря.

— Скомандуйте «тишина» на мгновение, сэр Томас.

Лотовые умолкли, матросы на палубе замерли, хотя ветер по-прежнему свистел в снастях и вода плескала за бортом. Очень далекий глухой взрыв. Потом еще, на сей раз дважды.

— Спасибо, сэр Томас. Можете продолжать.

— Пушки! — повторил Руис, глядя на Хорнблауэра. — Там идет сражение.

Где-то на окраине Пуэрто-Кабельо республиканцы сошлись в бою с роялистами. Так чьи пушки они сейчас слышали? Может быть, те самые, с «Гельмонда». Канонада доказывала, что идет серьезная битва, не просто мелкая стычка. Сейчас на берегу решается судьба Венесуэлы. Руис бил кулаком по ладони.

— Сэр Томас, будьте любезны, спустите для бригадира шлюпку.

Когда гичка отвалила от борта, Хорнблауэр взглянул на солнце, припоминая карту побережья и продумывая следующий шаг. Как всегда на флоте, за долгим томительным затишьем наступало время, когда действовать надо быстро. К тому времени как гичка вернулась, он уже готов был отдать приказ.

— Сэр Томас, я побеспокою вас просьбой вновь поставить паруса. Пока светло, мы можем поискать Рамсботтома дальше к западу.

Желательно было узнать исход сражения, но еще желательнее было как можно скорее арестовать Рамсботтома. На отрезке между Ла-Гуайрой и Пуэрто-Кабельо они его не видели; он должен быть где-то близко. Садящееся солнце било в глаза впередсмотрящим; «Клоринда» шла вдоль побережья провинции Карабобо. Чуть западнее оно круто поворачивало к северу, образуя мыс Сан-Хуан. Странно, что Рамсботтом рискнул подойти так близко к подветренному берегу, — если только он не покинул эти края совсем, поняв, что его авантюре пришел конец.

— Эй, на палубе! — донеслось с фор-марса-салинга. — Справа по курсу что-то показалось, прямо против солнца. Похоже на корабль, сэр. Да, мачты с реями! Без парусов.

Невозможно было поверить, что Рамсботтом бросил якорь здесь, так близко от подветренного берега. Однако на войне порой случается невозможное. Лисели на «Клоринде» убрали уже давно, теперь по приказу Фелла матросы взбежали по вантам и убрали остальные паруса, кроме марселей и кливеров. Солнце садилось в облака, окрашивая их пурпуром.

— Эй, на палубе! Два судна, сэр. На якоре. Один из них — бриг, сэр.

Бриг! Значит, практически наверняка Рамсботтом. Теперь, когда солнце спряталось за облаками, Хорнблауэр смог направить подзорную трубу в указанном направлении. Да, вот они, четким силуэтом на фоне багряных облаков — мачты и реи двух стоящих на якоре судов. Сэр Томас глянул на адмирала, ожидая приказа.

— Пожалуйста, подойдите так близко, как сочтете разумным, сэр Томас. Абордажному отряду готовиться к захвату.

— Вооружить людей, милорд?

— Как сочтете нужным. Он не посмеет оказать нам сопротивление.

Пушки на бриге были не выдвинуты, абордажные сети не натянуты. Да и в любом случае бриг на незащищенной якорной стоянке бессилен против фрегата.

— Если позволите, я брошу якорь, милорд.

— Да, конечно.

Сомнений, что перед ними «Абидосская невеста», уже не оставалось. А второе судно? Вероятнее всего, «Гельмонд». После мятежа в Маракайбо вся эта часть побережья перешла в руки инсургентов. Здесь полевые орудия можно было на плотах перевезти в песчаную бухточку, которую Хорнблауэр различал впереди, чтобы затем доставить повстанцам, идущим в наступление на Пуэрто-Кабельо. По всему выходило, что Рамсботтом, выполнив свою задачу, сейчас попытается объявить себя невиновным — возможно, прикрываясь каперским патентом от Боливара.

— Я отправлюсь с абордажным отрядом, сэр Томас, — сказал Хорнблауэр.

Фелл глянул на него удивленно. Адмиралам не положено высаживаться из шлюпок на неприятельские суда. Мало ли что может случиться с пожилым офицером при абордаже — вдруг он по неловкости выпадет за борт и утонет, а капитану потом отвечать. Хорнблауэр догадывался, о чем думает Фелл, но не собирался ждать известий на шканцах «Клоринды», если в его силах выяснить все на несколько минут раньше.

— Я принесу ваши пистолеты и шпагу, милорд, — сказал Джерард.

— Глупости! — ответил Хорнблауэр. — Гляньте сами!

Он рассматривал в подзорную трубу стоящие на якоре суда. От обоих отвалили лодки и теперь спешно гребли к берегу. Очевидно, Рамсботтом предпочел сбежать.

— Вперед! — крикнул Хорнблауэр.

Он подбежал к борту, ухватился за лопари шлюпочных талей и соскользнул вниз, оставляя на тросах кожу с мягких адмиральских ладоней.

— Отваливай! — закричал он, как только Джерард неловко спрыгнул рядом с ним.

Шлюпка повернула, взмыла на волне, ухнула вниз и понеслась вперед, подгоняемая мощными ударами весел. А вот лодка, отошедшая от «Абидосской невесты», двигалась куда медленнее. Ее гребцы не проявляли той флотской выучки, которой можно было ожидать от команды Рамсботтома. Весла двигались не в такт; то и дело лодка поворачивала, когда кто-нибудь «ловил леща». Шлюпка нагнала ее в мгновение ока. На веслах сидели совсем не те ладные молодцы, которых Хорнблауэр видел на «Абидосской невесте», а смуглые оборванцы. Не было в лодке и самого Рамсботтома. Командирское место на корме занимал черноусый господин в некоем подобии мундира. Его лицо озаряли багровые отблески заката.

— Кто вы? — спросил Хорнблауэр, затем повторил вопрос по-испански.

Гребцы, поняв, что им не уйти, положили весла, лодка вздымалась и опускалась на волнах.

— Первого пехотного полка армии Великой Колумбии лейтенант Перес.

Великой Колумбией называл свою будущую республику Боливар.

— Где мистер Рамсботтом?

— Последнюю неделю адмирал находился на берегу.

— Адмирал?

— Дон Карлос Рамсботтом-и-Сантона, адмирал военно-морского флота Великой Колумбии.

Адмирал, ни более ни менее.

— Что вы делали на борту этого судна?

— Приглядывал за ним до прибытия вашего превосходительства.

— Так на борту никого нет?

— Никого.

Лодки вновь взмыли на волне. Все происходящее было далеко за рамками логики. Хорнблауэр был готов арестовать Рамсботтома, но совсем другое дело — взять под стражу армейского лейтенанта в территориальных водах.

— Где команда брига?

— На берегу с адмиралом. С армией.

Надо понимать, сражается на стороне Боливара. И вероятнее всего, артиллеристы обслуживают краденые пушки.

— Очень хорошо. Вы свободны.

Довольно будет конфисковать «Абидосскую невесту»; незачем хватать офицера Боливаровой армии только за то, что он выполнял приказы вышестоящих.

— Подведите шлюпку к бригу!

Палуба «Абидосской невесты», озаренная последними лучами закатного солнца, являла совсем не то унылое зрелище, какое Хорнблауэр ожидал увидеть. Видимо, команда оставила бриг в полном порядке, а южноамериканцы, сменившие ее на борту, ничего не тронули — хотя под палубами картина, вероятно, была иная. Но что случилось бы, налети здесь, вблизи подветренного берега, внезапный шквал, не хотелось даже и думать. Очевидно, Рамсботтома не занимала дальнейшая судьба его суденышка.

— Эй! Эй!

С соседнего корабля их окликали в рупор. Хорнблауэр тоже взял рупор из стропки у штурвала и ответил:

— Я адмирал лорд Хорнблауэр на службе его британского величества. Я поднимусь к вам на борт.

Было уже почти темно, когда он выбрался на палубу «Гельмонда», освещенную двумя фонарями. Шкипер — кряжистый мужчина средних лет — приветствовал его на хорошем английском с заметным акцентом — надо понимать, голландским.

— Долго же вас пришлось ждать, сэр! — бесцеремонно начал он. Не так положено обращаться к офицеру британского флота, а уж тем более к пэру и адмиралу.

— Я попрошу вас соблюдать вежливость! — рявкнул Хорнблауэр, выходя из себя.

Два взбешенных человека смотрели друг на друга в неверном свете фонарей. Наконец голландец сообразил, что здесь, в уединенной бухте, британец может поступить, как ему заблагорассудится, а значит, лучше его не злить.

— Пожалуйста, спуститесь в каюту, сэр, — сказал он. — Может быть, стакан шнапса?..

Каюта оказалась уютной и хорошо обставленной. Голландец пригласил Хорнблауэра сесть и налил ему стакан.

— Я был счастлив увидеть ваши марсели. Эти десять дней были ужасны. Мое судно… мой груз… берег.

Сбивчивая речь явственно передавала чувства человека, которого повстанцы захватили в плен и под дулом пистолета вынудили встать на якорь вблизи подветренного берега.

— Что произошло? — спросил Хорнблауэр.

— Этот треклятый бриг дал по нам предупредительный выстрел. Вблизи Бонэйра. Я вынужден был лечь в дрейф. На борт поднялся вооруженный отряд. Я думал, это ваши люди. Они отвели «Гельмонд» сюда. Когда появилась армия, я понял, что бриг не ваш, не британский.

— У вас забрали груз?

— Да. Двенадцать девятифунтовых полевых орудий с лафетами, зарядными ящиками и лошадиной сбруей. Один фургон для боеприпасов. Одна телега с инструментами. Две тысячи зарядов. Одна тонна пороха в бочонках. Все. — Голландец явно шпарил наизусть по накладной.

— Как это все доставили на берег?

— На плотах. Британцы работали как черти. И среди них были настоящие моряки.

Невольная хвала профессионала, который способен оценить профессионализм даже в противнике. Вероятно, построили понтоны из бочонков; по крайней мере, Хорнблауэр сказал себе, что сам действовал бы таким образом. Вероятно, инсургенты помогли с тяжелой физической работой, но это не умаляло результата.

— И вся команда отправилась с пушками?

— Вся. Для двенадцати орудий — только-только.

Тоже верно. Команда «Абидосской невесты» насчитывала примерно семьдесят пять человек — для двух батарей в бою даже мало.

— А на борту оставили солдат-венесуэльцев?

— Да. Вы сами видели, как они сбежали. Меня не отпустили — заставили стоять на якоре у подветренного берега.

Вполне понятно: повстанцы не хотели, чтобы голландец разнес весть о том, что блокада — обман.

— Эти… эти бандиты ничего не смыслят в кораблях, — продолжал свои сетования шкипер. — «Бесстрашный» несколько дней назад начал тащить якорь. Я отправил своих людей…

— Вам повезло, что ваше судно не сожгли, — перебил Хорнблауэр. — И не забрали совсем. Что вы не в тюрьме на берегу.

— Может, и так, но…

— Так или иначе, вы на свободе, сударь, — сказал Хорнблауэр, вставая. — И можете отплыть с береговым бризом. Завтра вечером вы бросите якорь в Виллемштадте.

— Но мой груз, сэр? Меня задержали. Я был в опасности. Флаг моей страны…

— Владельцы вашего судна могут принять меры, какие сочтут нужными. Насколько я понимаю, мистер Рамсботтом очень богат. Можно подать на него иск о возмещении убытков.

— Но… но… — Голландец не находил слов, чтобы выразить свое негодование и захватом судна и тем, как равнодушно Хорнблауэр к нему отнесся.

— Ваше правительство, разумеется, может заявить протест. Либо правительству Великой Колумбии, либо королю Фердинанду. — Произнося эту нелепицу, Хорнблауэр сохранял каменное лицо. — Поздравляю вас, сударь, вы избегли очень серьезной опасности. Желаю вам благополучного возвращения.

Он освободил «Гельмонд» и завладел «Абидосской невестой». Уже кое-что, сказал Хорнблауэр себе, возвращаясь в шлюпке на «Клоринду». В юридических подробностях пусть разбирается правительство, если пожелает. Что скажут о его действиях Адмиралтейство и кабинет министров, он не брался даже гадать, хотя от одной этой мысли ему сделалось слегка не по себе. Впрочем, адмирал не может выказывать опасения ни перед кем, а уж тем более перед туповатым капитаном вроде Томаса Фелла.

— Я буду признателен, сэр Томас, если вы отправите призовую команду на бриг, — сказал он, поднявшись на палубу «Клоринды». — Пожалуйста, проинструктируйте офицера, который ее возглавит, чтобы он держался вместе с нами. Мы отплывем к Пуэрто-Кабельо, как только вам будет удобно.

Фелл, при всей своей тупости, был отличным моряком. Хорнблауэр знал, что может целиком положиться на него в предстоящем непростом деле: ночью провести корабль вдоль опасного побережья. Береговой бриз, пусть порывистый и непредсказуемый, позволял выиграть у пассата бесценные мили, и терять эту возможность не следовало. Хорнблауэр спустился в душную каюту, разделся и лег. День выдался напряженный, утомительный физически. Хорнблауэр лежал, чувствуя, как по ребрам щекочущими струйками стекает пот, и уговаривал себя оставить все мысли до завтра. Британская общественность сочувствовала борьбе за свободу по всему миру, а многие англичане даже принимали в ней деятельное участие. Ричард Черч уже много лет возглавлял греческое восстание против турок, Кокрейн в эту самую минуту сражался за южноамериканскую независимость в Тихом океане. Да что далеко ходить, напомнил себе Хорнблауэр: в армии Боливара тысячи английских солдат. Многие частные лица жертвуют состояния делу свободы, как Рамсботтом пожертвовал свое.

Однако никто не знает, как расценит здешние события кабинет министров. Национальная политика часто идет вразрез с национальным общественным мнением. Про лордов адмиралтейства твердо можно сказать одно: они совершенно непредсказуемы. То же относится и к его величеству королю Георгу IV; Хорнблауэр подозревал, что «первый джентльмен Европы» давно отбросил свой и до того не слишком искренний либерализм. Возможно, главнокомандующего в Вест-Индии ждет суровое взыскание, если не отставка.

Хорнблауэр дошел наконец до успокоительной уверенности в том, что будущее неопределенно и никакие его действия в ближайшие часы ни на что повлиять не могут. С такой мыслью вполне можно было уснуть, и он уже начал задремывать, когда что-то защекотало ему бок. Он потянулся стереть струйку пота, однако это оказался не пот. Рука наткнулась на таракана, ползущего по коже, и Хорнблауэр с омерзением вскочил. Карибские острова кишат тараканами, но не каждый может с ними свыкнуться. Он прошел в темноте и открыл дверь в кормовую каюту, впустив свет подвешенной наверху лампы. Не меньше десятка омерзительных тварей бегало под ногами.

— Милорд? — Верный Джерард, услышав адмиральские шаги, сразу вскочил с койки.

— Ложитесь обратно, — сказал Хорнблауэр.

Он надел шелковую ночную рубаху со сложными сборками на груди и отправился на палубу. Луна уже взошла. «Клоринда» тихо скользила в галфвинд со свежим береговым бризом. Тараканы прогнали всю тревогу о будущем. Хорнблауэр стоял, облокотясь на фальшборт и в полном умиротворении любовался красотами тропической ночи. На рассвете наступил штиль, но часом позже налетел неожиданный ветер, так что «Клоринда» и «Абидосская невеста» в миле за ее кормой смогли продолжить путь к Пуэрто-Кабельо; город уже различался в подзорную трубу. Из порта выходили рыбачьи суденышки — на веслах, потому что ветер был встречный. Они выглядели немного необычно; по мере того как «Клоринда» приближалась, Хорнблауэр в подзорную трубу разглядел, что они перегружены людьми. Весла работали без остановки, и тяжелые суденышки, огибая полуостров, одно за другим выходили в открытое море и брали курс на Ла-Гуайру.

— Думаю, генерал Морильо проиграл битву, — сказал Хорнблауэр.

— Вот как, милорд? — почтительно переспросил Фелл.

— И многие в Пуэрто-Кабельо спешат покинуть город до того, как сюда вступит Либерадор[68], — добавил Хорнблауэр.

Он слышал, что война за независимость ведется с испанской жестокостью и что даже репутация Боливара омрачена казнями и резней. То, что происходило сейчас, вполне подтверждало эти слухи. Итак, Боливар на подступах к городу. Он выиграл битву при Карабобо; победа в открытом поле так близко от Каракаса означает крах правительственных войск. Карабобо станет Йорктауном южноамериканской войны за независимость[69]. Вероятно, Рамсботтом счел потерю «Абидосской невесты» незначительной платой за освобождение целого континента.

Впрочем, требовалось удостовериться в своей догадке. Кабинет министров захочет как можно скорее узнать из первых рук, что происходит в Венесуэле.

— Сэр Томас, — сказал Хорнблауэр, — я отправлюсь на берег.

— Вы возьмете с собой вооруженный отряд, милорд?

— Как пожелаете, — ответил Хорнблауэр. Десять матросов с ружьями едва ли спасут его от революционной армии, но спорить не хотелось.

К тому времени когда он под палящим солнцем ступил на пристань, гавань уже опустела: не осталось ни одного рыбачьего суденышка, ни одного живого человека на виду. Хорнблауэр двинулся вперед. Джерард шел рядом, вооруженные матросы замыкали тыл. Длинные извилистые улицы были не совсем покинуты; кое-где из окон выглядывали старики, женщины или дети. Внезапно справа послышался ружейный треск — эхо выстрелов глухо раскатилось во влажном тяжелом воздухе. Затем показалась колонна больных и раненых. Полуголые люди брели, спотыкаясь и падая. Некоторые вставали, некоторым удавалось отползти с дороги, некоторые так и оставались лежать, и другие через них перешагивали. Израненные, босые, в бреду от лихорадки или согнувшиеся пополам от боли в животе, они плелись вперед, а перестрелка тем временем звучала все ближе. За последним раненым показались солдаты арьергарда — в их лохмотьях с трудом можно было угадать сине-желтые мундиры испанских правительственных войск. Хорнблауэр про себя отметил, что роялистская армия еще в состоянии выставить дисциплинированный арьергард, а значит, это не паническое бегство, однако отряд был плачевно мал — человек, может быть, двести — и двигался врассыпную. Солдаты скусывали патроны, забивали пыжи, выплевывали в дуло пулю и по одному, по двое оставались ждать в укрытии, чтобы лучше прицелиться в наступающего противника. Среди них было человек десять офицеров с блестящими на солнце обнаженными шпагами. Старший из офицеров, верховой, при виде Хорнблауэра и его матросов в изумлении натянул поводья.

— Кто вы? — крикнул он.

— Англичане, — ответил Хорнблауэр.

Однако больше они ни словом обменяться не успели: перестрелка усилилась, более того, из боковой улочки вылетели кавалеристы с пиками наперевес, и арьергард, окончательно рассыпавшись, бросился бегом, пока его не отрезали. На глазах у Хорнблауэра пика вошла между лопатками бегущего солдата. Тот упал ничком и проехал по земле с ярд, прежде чем всадник вырвал острие из бьющегося в агонии тела. Авангард повстанцев пронесся над убитым: черные, белые, мулаты, заряжающие и стреляющие на бегу. В какое-то мгновение воздух наполнился пулями.

— Милорд! — умоляюще проговорил Джерард.

— Ничего, все уже закончилось, — ответил Хорнблауэр.

Перестрелка теперь звучала дальше по дороге. Ни отступающие, ни преследователи не обратили внимания на английских моряков, если не считать единственного вопроса со стороны испанского офицера. Впрочем, вслед за авангардом показалась марширующая строем пехотная колонна. И вновь верховой офицер, приметив эполеты, треуголки и золотой позумент, подскакал к ним, чтобы задать тот же вопрос. Хорнблауэр ответил так же, как в первый раз.

— Инглезес? — повторил верховой офицер. — Англичане? Погодите… вы же британский адмирал!

— Командующий британской эскадрой в вест-индских водах, — сказал Хорнблауэр.

— Рад встрече, милорд. Уильям Джонс, прежде капитан Двадцать третьего пехотного полка, ныне майор, командующий батальоном в армии Великой Колумбии.

— Приятно познакомиться, майор.

— Извините, но я должен вернуться к своим обязанностям, — сказал Джонс, разворачивая лошадь.

— Да здравствует Англия! — выкрикнул кто-то в марширующих рядах.

Крик подхватили. Не меньше половины этих оборванцев составляли англичане, идущие в одних рядах с неграми и южноамериканцами. Следом показалась кавалерия, полк за полком; поток людей и коней заполнил улицу, словно река в половодье. Уланы и легкая кавалерия; у многих к передней луке были приторочены лассо. И кони, и седоки едва не падали от усталости. Очевидно, они проделали долгий путь и теперь из последних сил преследовали бегущего врага. Хорнблауэр старался прикинуть численность колонн. Его миновала примерно тысяча человек, когда в монотонном конском топоте послышался новый звук — неравномерные грохот и лязг. Следом появились лошади, тянущие лафеты с тяжелыми полевыми орудиями. Лошадей вели грязные, заросшие бородой люди — в их лохмотьях угадывались остатки синих фуфаек и белых штанов. То была команда «Абидосской невесты». Один из них поднял голову и узнал отряд у дороги.

— Старина Хорни! — выкрикнул он; от усталости голос его казался стариковским.

В верховом офицере, сопровождавшем пушки, Хорнблауэр узнал одного из лейтенантов Рамсботтома. Тот сидел на лошади, как моряк, и при виде адмирала отдал честь. Проехало одно орудие, затем второе. Пушки Карабобо, завоевавшие независимость континента.

Хорнблауэр сообразил, что еще не видел Рамсботтома, который должен был ехать во главе артиллерийской колонны. В следующий миг он разглядел рядом со второй пушкой носилки — кусок холста на шестах между двумя лошадьми, одной впереди и другой сзади. На холстине, под навесом для тени, опершись на подушки, лежал человек — щуплый, чернобородый. Лошадей вели в поводу матросы. Носилки раскачивались в такт лошадиному шагу, и чернобородый раскачивался вместе с ними. Однако он заметил отряд у дороги, с усилием сел и приказал погонщикам свернуть к Хорнблауэру.

— Доброе утро, милорд, — выговорил он пронзительно, почти истерически.

Хорнблауэр вынужден был хорошенько вглядеться. Лихорадочные глаза, смертельная бледность, из-за которой густой загар казался искусственной пленкой, черная борода — немудрено, что он не узнал его с первого взгляда.

— Рамсботтом!

— Он самый, но немного иной, — с хриплым смехом ответил Рамсботтом.

— Вы ранены? — спросил Хорнблауэр и только в это мгновение заметил, что левая рука у молодого человека замотана грязными тряпками. До сих пор Хорнблауэр так пристально всматривался в его лицо, что не увидел повязки.

— Я принес свою жертву на алтарь свободы, — проговорил Рамсботтом с тем же смехом — не то истерическим, не то лихорадочным.

— Что случилось?

— Моя левая рука осталась на поле Карабобо, — хохотнул Рамсботтом. — Сомневаюсь, что ее похоронили по-христиански.

— Господи!

— Видели мои пушки? Мои красавицы-пушки? Они вышвырнули донов из Карабобо.

— Но вы… Какое было лечение?

— Ампутация в полевом госпитале и прижигание кипящей смолой. Вас когда-нибудь прижигали кипящей смолой, милорд?

— Мой фрегат на рейде. Там есть врач…

— Нет… о нет. Я должен ехать с моими пушками. Я должен очистить Либерадору дорогу на Каракас.

Тот же смех. Нет, Рамсботтом не бредил, совсем наоборот. Он всеми силами удерживал ясность ума, чтобы не поддаться лихорадочному помрачению и сказать все, что хотел сказать. И смеялся не потому, что иначе разрыдается, а чтобы не заговорить пафосно.

— Вам нельзя…

— Сэр! Сэр! Милорд!

Хорнблауэр повернулся кругом. Мичман с фрегата, чуть не приплясывая от волнения, отдал ему честь.

— Что такое?

— Сообщение от капитана, милорд. Приближаются два корабля. Испанский фрегат и, похоже, голландский, милорд. Идут прямо на нас.

Хуже не придумаешь. Он должен поднять свой флаг на «Клоринде», чтобы встретить незнакомцев, но как же не вовремя подоспело это известие! Хорнблауэр повернулся к Рамсботтому, затем снова к мичману. Обычная быстрота мыслей ему изменила.

— Очень хорошо, — резко ответил он наконец. — Сообщите капитану, что я прибуду немедленно.

— Есть, милорд.

Он вновь посмотрел на Рамсботтома:

— Я должен идти. Мне надо…

— Милорд, — начал Рамсботтом. Прежняя лихорадочная живость его оставила. Он откинулся на подушки и минуты две собирался с силами, прежде чем проговорил заплетающимся языком: — Вы захватили «Невесту»?

— Да.

С этим надо покончить; ему нужно на корабль.

— Моя несравненная «Невеста». Милорд, в лазарете есть еще бочонок икры. Прошу вас, угощайтесь, милорд.

Снова лающий смех. Все так же смеясь, Рамсботтом закрыл глаза и уже не слышал торопливых слов прощания. Хорнблауэру казалось, что этот смех несется ему вслед, пока он шагал к пирсу и садился в шлюпку.

— Отваливай! Шире грести!

Вот и «Клоринда» на якоре, рядом с нею «Абидосская невеста». А вот и марсели двух приближающихся фрегатов. Хорнблауэр взобрался на борт и торопливо отсалютовал встречающим. Он на ходу оценивал тактическую ситуацию, изгиб берега, положение «Абидосской невесты», скорость фрегатов.

— Поднять мой флаг, — коротко приказал он и, опомнившись, продолжил с обычной тщательной вежливостью: — Сэр Томас, я будут признателен, если вы возьмете якорный канат на шпринги, по одному из кормовых портов с обеих сторон.

— Шпринги, милорд? Есть, милорд.

Если через кормовые порты пропустить тросы, закрепленные на якорном канате, то можно, выбирая шпилем один или другой, развернуть корабль и дать бортовой залп в любом желаемом направлении. Этот маневр в числе многих Хорнблауэр отработал с командой на учениях. От матросов требовалась тяжелая, слаженная работа. Прозвучали команды; унтер- и уорент-офицеры во главе своих отрядов вытащили тросы из ящиков и потянули их на корму.

— Сэр Томас, будьте добры, прикажите бригу подойти ближе к нам.

— Есть, милорд.

Теперь стало ясно, что время в запасе есть. В подзорную трубу он видел, как оба фрегата — они уже целиком показались над горизонтом — убавили паруса, и тут же их грот-марсели расширились. Корабли поворачивали. Они легли в дрейф. От голландского фрегата отвалила шлюпка и направилась к испанскому. Очевидно, капитаны решили посовещаться. Из-за разницы языков они не могли условиться о совместных действиях флажками или даже разговором через рупоры.

— На испанце коммодорский брейд-вымпел, сэр Томас. Вы готовы отсалютовать ему, как только они отсалютуют моему флагу?

— Так точно, милорд.

Совещание заняло вторую половину одной вахты и начало следующей. По оглушительному скрипу и щелканью шпиля Хорнблауэр понял, что команда проверяет шпринги. «Клоринда» немного повернула вправо, затем влево.

— Шпринги проверены и готовы, милорд.

— Спасибо, сэр Томас. А теперь не будете ли вы добры отправить матросов по местам и подготовить корабль к бою?

— К бою? Есть, милорд.

Предосторожность необходимая, но крайне досадная. Она означает, что его постель, книги, личные вещи смахнут в кучу, которую потом придется разбирать несколько дней. С другой стороны, если фрегаты идут сюда с намерением дать бой, а он окажется не готов, его репутация будет погублена безвозвратно. Освобождать пушки от найтовов и подносить картузы уже под огнем — значит заведомо проиграть сражение. Свист дудок, хриплые выкрики унтер-офицеров, топот ног, чеканный шаг морских пехотинцев, выходящих на шканцы, резкая команда офицера, строящего их в шеренгу, — все пробуждало старый полузабытый трепет.

— Корабль к бою готов, милорд.

— Спасибо, сэр Томас. Сохраняйте готовность, будьте добры.

Время оставалось даже на тот случай, если фрегаты атакуют, не вступая в переговоры. Выбирая шпринг, можно будет накрыть первый из кораблей продольным огнем — капитан пожалеет, что родился на свет. Теперь надо ждать. Команда, застывшая у пушек, ждала вместе с ним. В кадках дымились фитили, юнги с картузами стояли у порохового погреба, готовые по команде бежать к пушкам.

— Вот и они, милорд!

Марсели вновь сузились, мачты превратились в одну линию. Теперь бушприты фрегатов указывали точно на «Клоринду». Хорнблауэр неотрывно глядел в подзорную трубу: пушки не выдвинуты, но с такого расстояния нельзя сказать, подготовлены ли корабли к бою. Ближе и ближе. Вот они уже на дистанции дальнего полета ядра. Тут над правой скулой испанца распустился клуб дыма, и Хорнблауэр, как ни старался держать себя в руках, нервно сглотнул. Бриз рассеял дым, и тут же появился второй клуб; как раз в этот миг до слуха донесся грохот первого выстрела. Хорнблауэр ощутил мгновенное искушение предаться забаве устного счета — определить расстояние до фрегата исходя из скорости звука над водой и пятисекундного интервала между приветственными выстрелами, — однако не мог позволить себе такой роскоши.

— Можете вернуть салют брейд-вымпелу, сэр Томас.

— Есть, сэр.

Тринадцать выстрелов контр-адмиральскому флагу, одиннадцать — коммодорскому, всего двадцать четыре, сто двадцать секунд, ровно две минуты; корабли, идущие со скоростью четыре мили в час, будут к концу салюта на кабельтов ближе, то есть на расстоянии пушечного выстрела.

— Сэр Томас, я буду признателен, если вы выберете правый шпринг на несколько оборотов.

— Есть, сэр.

Вновь раздался оглушительный скрип, и «Клоринда» развернулась пушками к приближающимся кораблям, демонстрируя, что, если те замыслили что-нибудь бесчестное, их ждет жаркий прием. Такое предупреждение может уберечь от больших неприятностей в дальнейшем.

— Они убирают паруса, милорд!

Он и сам это видел, однако смолчал. Судя по быстроте, с которой убрали паруса, команда у обоих кораблей была многочисленная. Оба привелись к ветру. Хорнблауэр вроде бы даже различил грохот якорных канатов и уже хотел отметить наступивший решительный момент, резко сложив подзорную трубу, когда увидел, что с испанца спустили шлюпку.

— Скоро у нас будет гость, — заметил он.

Шлюпка словно летела по сверкающей воде. Гребцы работали веслами как безумные — вероятно, из вечного желания любых моряков продемонстрировать иностранцам, на что они способны.

— Эй, на шлюпке! — крикнул вахтенный офицер.

На окрик ответил испанский офицер в эполетах; Хорнблауэр не разобрал слов, но письмо, которым испанец замахал, говорило само за себя.

— Примите его на борту, пожалуйста, сэр Томас.

Испанец, поднимаясь на борт, внимательно оглядывался по сторонам; вот и хорошо, пусть увидит подготовленный к бою корабль и матросов на посту. Он сразу определил, кто тут адмирал и, отдав честь, вручил ему письмо.

Оно было адресовано su exellencia el Almirante sir Hornblower[70].

Хорнблауэр сломал печать и без особого труда прочел по-испански:

В испанской флотской иерархии бригадир соответствовал британскому коммодору.

— Я напишу ответ, — сказал Хорнблауэр. — Сэр Томас, пожалуйста, примите этого джентльмена. Идемте со мной, Джерард.

Отыскать бумагу и чернила в каюте корабля, приготовленного к бою, оказалось раздражающе непросто; еще больше раздражала необходимость составлять ответ на испанском, поскольку на письме плохая грамматика и ошибки всегда заметнее, чем в устной речи. По счастью, в послании бригадира нашлись почти все нужные слова и сложные конструкции.

Предстояло еще отыскать воск, свечу и печать; в таких делах нельзя пренебрегать формальностями.

— Хорошо, — сказал Хорнблауэр, глядя на второй оттиск (первый получился неудачным). — Берите шлюпку, отправляйтесь на «Абидосскую невесту» и проверьте, не осталось ли там хереса, который Рамсботтом подавал за обедом.

Вслед за бригадиром, которого встретили со всеми положенными почестями, на борт поднялся еще один человек в эполетах и треуголке. Хорнблауэр поклонился, отдал честь и представился.

— Я взял на себя смелость пригласить с собой господина ван дер Мезена, капитана королевского флота Нидерландов, — сказал бригадир.

— С великим удовольствием приветствую капитана ван дер Мезена на борту, — ответил Хорнблауэр. — Быть может, господа соблаговолят спуститься в каюту? Очень сожалею, что там сейчас не очень удобно, однако, как вы видите, я проводил учения.

В кормовой части фрегата быстро поставили ширму, стол и стулья внесли обратно. Бригадир опасливо пригубил вино и тут же, приятно изумившись, сделал второй глоток. Несколько минут ушло на обязательный светский разговор — общим языком у всех троих был только испанский, — прежде чем бригадир перешел к цели своего визита:

— У вас прекрасный корабль, милорд. Весьма сожалею, что вижу его в компании пирата.

— Вы об «Абидосской невесте», сеньор?

— Разумеется, милорд.

— Вы назвали ее пиратским судном, сеньор?

— А как иначе вы ее назовете, милорд?

— Я жду вашего мнения, сеньор.

— Ее действия нуждаются в объяснении, милорд. Было захвачено и ограблено голландское судно. Это можно интерпретировать как акт пиратства. С другой стороны, можно сказать, что ее капитан действовал на основании так называемого патента от венесуэльских мятежников. В первом случае капитан ван дер Мезен арестует бриг как пиратский. Во втором случае это капер, и я арестую его как врага моей страны.

— Ни того ни другого определения суд не вынес, а до тех пор, господа, бриг будет в моих руках.

Перчатка была брошена. Хорнблауэр с каменным лицом встретил взгляды иностранцев. Одно он знал точно: ни британское правительство, ни британская общественность не простят ему малодушную сдачу «Абидосской невесты».

— Милорд, я заверил капитана ван дер Мезена, что поддержу его в любых действиях, какие он решит предпринять, и получил от него такое же заверение.

Голландец подтвердил его слова кивком и невразумительной фразой. Итак, двое против одного. Боя с двумя фрегатами «Клоринде» не выдержать.

— В таком случае, господа, искренне надеюсь, что вы одобрите принятое мною решение.

Это была самая вежливая форма отказа, какую он смог придумать.

— Трудно поверить, милорд, что вы распространяете защиту флота его величества на пиратов или на приватиров в конфликте, в котором его величество сохраняет нейтралитет.

— Вероятно, вы заметили, сеньор, что над «Абидосской невестой» развевается флаг его величества. Как флотский офицер вы понимаете, что я не позволю его спустить.

Это был ультиматум. Если расчет неверен, через десять минут будут стрелять пушки и палуба «Клоринды» обагрится кровью. Возможно, через десять минут он будет мертв. Испанец глянул на голландца, затем вновь на Хорнблауэра:

— Мы бы не желали прибегать к силовым мерам.

— Очень рад это слышать, сеньор. Ваши слова укрепляют меня в моем решении. Мы можем расстаться лучшими друзьями.

— Но…

Бригадир вовсе не намеревался сказать, что уступает. Слова задумывались как угрожающие, и то, как англичанин их истолковал, на миг лишило испанца дара речи.

— Я счастлив, что мы пришли к соглашению, господа, — сказал Хорнблауэр. — Быть может, выпьем за наших государей еще бокал хереса, сеньор, — если мне позволено воспользоваться случаем и выразить признательность вашей стране за этот восхитительный напиток?

Делая вид, будто считает их отказ от требований само собой разумеющимся, он давал им возможность не потерять лицо. Горький миг поражения остался позади раньше, чем они поняли, что противник обошел их с фланга. И вновь гости обменялись растерянными взглядами. Хорнблауэр воспользовался паузой, чтобы наполнить бокалы.

— За его католическое величество, сеньор. За его величество короля Нидерландов.

Он высоко поднял бокал. От этого тоста они отказаться не могли, хотя бригадир открывал и закрывал рот, силясь подобрать слова для своих чувств. Вежливость требовала, чтобы испанец ответил. Хорнблауэр ждал с бокалом в руке.

— За его британское величество.

Они выпили одновременно.

— Замечательный визит, господа, — сказал Хорнблауэр. — Еще бокал? Нет? Неужели вы отбываете так скоро? Впрочем, полагаю, у вас много спешных обязанностей.

Покуда фалрепные в белых перчатках выстраивались у входного порта, боцманматы заливисто дудели в свистки, а вся команда, по-прежнему у пушек, застыла по стойке смирно, Хорнблауэр смог наконец оглядеться по сторонам. Прими беседа более резкий поворот, этим фалрепным, боцманматам и канонирам угрожала бы смерть. Они заслужили его благодарность, о чем, разумеется, никогда не узнают. Пожимая руку бригадиру, он прямо высказал свои дальнейшие намерения.

— Благополучного плавания, сеньор. Надеюсь, что буду иметь удовольствие видеть вас вновь. Я возьму курс на Кингстон, как только задует береговой бриз.

Черту под историей подвело письмо Барбары, пришедшее несколько месяцев спустя.

«Мой самый любимый муж», — писала Барбара, как всегда, и, как всегда, он улыбнулся, читая эти слова. Письмо было на нескольких листах; первый содержал много для Хорнблауэра интересного, но к изложению светских сплетен Барбара перешла только на втором.

Было ровно пять утра, когда Хорнблауэр вошел в свой кабинет — летом светало рано, и можно было поработать в прохладе, пока не наступил полуденный зной. Джерард и Спендлав, его флаг-адъютант и секретарь, уже ждали — худо бы им пришлось, явись они позже адмирала. Оба вытянулись по струнке, но не щелкнули каблуками (за три года они уяснили, что главнокомандующего это раздражает) и выпалили: «Доброе утро, милорд!», «Доброе утро, милорд!» — словно два ствола охотничьего ружья.

Хорнблауэр в ответ буркнул что-то невразумительное; он еще не выпил утреннего кофе, иначе бы ответил приветливее.

Он сел за стол. Спендлав встал за плечом с кипой бумаг, Джерард приступил к утреннему рапорту:

— Погода ясная, милорд. Максимальный прилив сегодня в одиннадцать тридцать. За ночь никто не прибыл, утром с сигнальных станций ничего не видели. Никаких известий о пакетботе, милорд, и никаких известий о «Тритоне».

— Исчерпывающе негативный рапорт, — заметил Хорнблауэр.

Одна половина последней фразы полностью уравновешивала другую. «Тритон» должен был доставить его преемника, а Хорнблауэру не хотелось оставлять пост главнокомандующего. Вест-индский пакетбот вез его жену, которую он не видел последние три года и ждал с нетерпением. Она ехала сюда, чтобы совершить обратный путь вместе.

— Пакетбот ожидается со дня на день, милорд, — заметил Джерард успокаивающе.

— Ваше дело — сообщать мне то, чего я не знаю, мистер Джерард, — рявкнул Хорнблауэр. Бесило, что его утешают, как ребенка, а еще больше — что подчиненные считают его обычным человеком, способным волноваться о жене. Он глянул через плечо на секретаря. — Что там у вас, Спендлав?

Секретарь торопливо переложил листки. Адмиральский кофе должны были вот-вот принести, а некую бумагу не следовало показывать хотя бы до середины первой чашки.

— Отчет дока за период, предшествующий текущему, милорд.

— Вы не можете говорить «за прошлый месяц»? — спросил Хорнблауэр, принимая у него документ.

— Есть, милорд, — ответил Спендлав, страстно надеясь, что кофе принесут скоро.

— Тут что-нибудь есть? — осведомился Хорнблауэр, проглядывая листы.

— Ничего, требующего вашего особого внимания, милорд.

— Тогда зачем вы мне это даете? Что дальше?

— Уорент-офицерские патенты: канонир на «Клоринде», милорд, и купор в доке.

— Ваш кофе, милорд, — объявил Джерард. В его голосе явственно слышалось облегчение.

— Лучше поздно, чем никогда, — буркнул Хорнблауэр. — И бога ради, не суетитесь вокруг меня. Я сам себе налью.

Спендлав и Джерард только что расчистили место на столе, чтобы туда поставили поднос. Спендлав торопливо отдернул руку от кофейника.

— Черт, слишком горячо, — проворчал Хорнблауэр после первого глотка. — Всегда его приносят слишком горячим.

С прошлой недели действовал новый распорядок: кофе приносили, как только адмирал входил в кабинет, а не подавали заранее, поскольку он жаловался, что кофейник успевает остыть. Впрочем, ни Спендлав, ни Джерард не сочли разумным об этом напоминать.

— Приказы я подпишу, — сказал Хорнблауэр, — хотя в случае купора и не стоило бы. Его бочки годятся только в качестве птичьих клеток.

Спендлав присыпал песком мокрые чернила на подписи адмирала и забрал приказы. Хорнблауэр выпил еще глоток.

— Вот ваш отказ от приглашения Крайтонов, милорд. Он в третьем лице и не требует подписи.

Чуть раньше Хорнблауэр бы вопросил, какого черта ему показывают эту бумагу, совершенно позабыв про собственный постоянный приказ-инструкцию: ни один документ за его именем не отсылать, пока он не посмотрит. Однако два глотка кофе уже сделали свое дело.

— Очень хорошо, — сказал он, проглядывая бумагу и вновь поднося чашку к губам.

Спендлав, внимательно следивший, как убывает уровень жидкости, решил, что время пришло, и выложил на стол очередную бумагу:

— Письмо от сэра Томаса, милорд.

Хорнблауэр негромко застонал. Капитан сэр Томас Фелл отличался мелочным нравом, и письма от него всегда означали хлопоты — причем бессмысленные. Впрочем, сейчас случай был иной. Хорнблауэр через плечо обернулся к Спендлаву:

— Что там случилось?

— Случай довольно курьезный, насколько я слышал, милорд, — ответил секретарь.

Это было так называемое «письменное изложение обстоятельств дела»: капитан просил отдать под трибунал оркестранта морской пехоты Хаднатта за «сознательное и упорное неподчинение приказу». Такое обвинение, признанное судом, означало смерть либо порку, в сравнении с которой смерть покажется благом. Спендлав прекрасно знал, что адмирал ненавидит казни и экзекуции.

— Обвинения выдвинуты тамбурмажором, — произнес Хорнблауэр себе под нос.

Он хорошо знал тамбурмажора Кобба — по крайней мере, настолько хорошо, насколько позволяли обстоятельства. Как адмиралу и главнокомандующему Хорнблауэру полагался собственный оркестр, и управлял этим оркестром уорент-офицер Кобб. Перед каждой официальной церемонией, на которой должна была звучать музыка, Кобб являлся к Хорнблауэру за приказами, и тот с внимательным видом выслушивал предложения, а затем так же серьезно все их принимал. Он ни разу не сознался публично, что не может отличить одну ноту от другой; иногда, правда, ему удавалось различать мелодии по степени визгливости. Сейчас ему сделалось не по себе от мысли, что потребуются более глубокие познания.

— Что означает «курьезный случай», Спендлав?

— Боюсь, тут задеты творческие принципы, милорд.

Хорнблауэр наливал вторую чашку кофе, и Спендлав подумал, что от этого, возможно, зависит жизнь или смерть Хаднатта. Хорнблауэр в то же самое время досадовал, что вынужден полагаться на сплетни. Адмирал в своем великолепном уединении никогда — или почти никогда — не знает, что происходит среди его младших подчиненных.

— Вот как? Пошлите за тамбурмажором. Я его выслушаю.

— Есть, милорд.

Хорнблауэр получил необходимый намек и не собирался унижать себя расспросами, разве что беседа с тамбурмажором не даст полной ясности.

— А пока дайте мне те отчеты, я посмотрю, пока он не пришел.

Тамбурмажор Кобб заставил себя ждать, а когда появился, стало ясно, на что ушло это время. Мундир и панталоны были свежеотглажены, перевязь — идеально расправлена, пуговицы сверкали, эфес шпаги блестел, как серебряный. Кобб был исполинского роста, с исполинскими усами, и ступал так, что пол гудел под ногами. Остановившись перед столом, он громко щелкнул каблуками и вскинул руку в салюте, модном сейчас среди морских пехотинцев.

— Доброе утро, мистер Кобб, — произнес Хорнблауэр мягко. Слово «мистер», как и шпага, указывало, что благодаря уорент-офицерскому патенту Кобб — джентльмен, хоть и выслужился из нижних чинов.

— Доброе утро, милорд. — Даже говорил мистер Кобб так же напыщенно, как отдавал честь.

— Изложите ваши обвинения против этого оркестранта… Хаднатта.

— Э-э, милорд. — Кобб покосился на двух молодых офицеров.

— Оставьте нас с мистером Коббом наедине, — сказал Хорнблауэр.

Как только Джерард и Спендлав вышли, Хорнблауэр превратился в саму любезность:

— Прошу садиться, мистер Кобб. Можете не торопясь рассказать мне, что произошло.

— Спасибо, милорд.

— Я слушаю.

— Этот мальчишка Хаднатт, он болван, каких свет не видывал, милорд. Мне жаль, милорд, что так вышло, но он сам себя наказал.

— Вот как? Говорите, он болван?

— Полный идиот, милорд. Я не говорю, что он плохой музыкант. Он музыкант от Бога, милорд. Так на корнете никто играть не может, это правда. Корнет — новый инструмент, он в наших оркестрах всего год. Дуешь, как в трубу, но есть и поршни, милорд. А уж как он божественно играл!

Прошлое время явственно указывало, что в глазах Кобба Хаднатт уже покойник или калека, которому больше на корнете не играть.

— Он молод?

— Девятнадцать лет.

— И что он сделал?

— Это был бунт, милорд, открытый бунт, хоть я и обвиняю его всего лишь в неподчинении приказу.

Бунт по уставу означает смерть, неподчинение приказу — «смерть или меньшее наказание».

— Как это произошло?

— Ну, значит, милорд, дело было так. Мы репетировали новый марш, доставленный прошлым пакетботом, «Донделло» называется. Только корнет и барабаны, милорд. И звучало как-то не так. Я велел Хаднатту сыграть снова. Я ведь слышал, что он делал. Там куча си-бемолей, милорд, а он играл чистые си. Я спросил: «Ты что играешь?» — а он говорит, иначе будет слишком слащаво. Так и сказал, милорд. А в листах так и написано. «Дольче» там написано, а «дольче» значит «сладко», милорд.

— Знаю, — соврал Хорнблауэр.

— Тогда я сказал: «Играй снова, и чтоб были си-бемоли». А он говорит: «Не буду». А я говорю: «То есть как не будешь?» А потом говорю: «Даю тебе последний шанс, — хотя по закону не должен был так говорить, милорд, — это приказ, учти» — и задаю такт, а он снова играет си чистые. Я спрашиваю: «Ты слышал, я отдал тебе приказ», а он отвечает: «Да». Ну что мне оставалось делать, милорд? Я вызвал часовых, и его отвели на гауптвахту. А мне пришлось выдвинуть обвинения.

— Это произошло в присутствии оркестра?

— Да, милорд. Шестнадцати человек.

Сознательное неповиновение приказу. Перед свидетелями. И не важно, было их шесть, шестнадцать или шестьдесят. Суть в том, что все, кто находится под командованием Хорнблауэра, знают: дисциплина нарушена, военнослужащий ослушался приказа. Виновного надо повесить либо подвергнуть порке, после которой он если и выживет, то станет калекой. Это необходимо, иначе другие последуют его примеру. Хорнблауэр знал, что в его эскадре все спокойно, но знал и другое: недовольство может выплеснуться в любой момент. И все же… ослушание было несколько иное, чем если бы матрос, допустим, отказался в шторм проползти по рею. В таком случае Хорнблауэр, при всей своей ненависти к жестоким наказаниям, без колебаний отдал бы виновного под суд. А тут… «Творческие принципы», — сказал Спендлав. Хорнблауэр понятия не имел, чем си-бемоль отличается от си чистого, но смутно догадывался, что для кого-то это может быть важно. Наверное, такого рода приказ и впрямь оскорбляет тонкую душу музыканта.

— Полагаю, он был трезв? — внезапно спросил Хорнблауэр.

— Как вы и я, милорд.

Тут ему в голову пришла новая мысль.

— Не может ли быть, что в музыке была опечатка? — спросил он, мучительно заставляя себя думать о том, в чем ничего не смыслил.

— Что ж, милорд, такое случается. Но не мне решать, что опечатка, что нет. И хотя ноты он читает, я не знаю, учен ли он грамоте, а если и учен, может ли прочесть по-итальянски. А там было сказано «дольче», в официальной музыке, милорд.

В глазах Кобба это усугубляло вину, если ее можно было усугубить. Хаднатт не только ослушался приказа, но и выказал неуважение к письменной инструкции, высланной из Лондона уполномоченным лицом. Кобб — морской пехотинец в первую очередь и музыкант во вторую. Хаднатт, вероятно, прежде всего музыкант и лишь потом — морской пехотинец. Но, резко одернул себя Хорнблауэр, тем важнее осудить Хаднатта. Морской пехотинец должен быть морским пехотинцем — в первую, вторую и третью очередь. Если каждый из них начнет решать, кем ему быть, военная организация развалится, а его долг — сохранить военную организацию.

Хорнблауэр внимательно изучал лицо Кобба. Тот говорил правду, как ее понимает, не искажая фактов в угоду личной предвзятости или из-за давней вражды. Если даже его действия внушены завистью или природной жестокостью, он сам этого не осознает. Трибунал сочтет его надежным свидетелем. И пристальный взгляд адмирала он выдержал без смущения.

— Спасибо, мистер Кобб. Я рад, что вы так четко изложили факты. Пока этого довольно.

— Спасибо, милорд. — Кобб с поразительной смесью проворства и воинской подтянутости поднял из кресла свое грузное тело. Каблуки щелкнули, рука взметнулась в салюте; он четко развернулся и вышел, печатая шаг, словно по метроному.

Спендлав и Джерард, вернувшись в кабинет, застали Хорнблауэра смотрящим в одну точку, но тот мгновенно взял себя в руки. Нельзя показывать подчиненным, что заурядная административная история по-человечески тебя огорчила.

— Будьте любезны, мистер Спендлав, составьте ответ сэру Томасу и дайте мне на подпись. Только подтверждение, но добавьте, что трибунал не может быть созван прямо сейчас, поскольку на сегодня у меня нет нужного количества капитанов.

Кроме как в особых обстоятельствах, для трибунала требовалось по меньшей мере семь капитанов. Это означало, что время подумать еще есть.

— Оркестрант, как я понял, на гауптвахте, — продолжил Хорнблауэр. — Напомните мне заглянуть к нему, когда я сегодня пойду в док.

— Есть, милорд, — ответил Джерард, тщательно скрывая изумление, что адмирал намерен посетить морского пехотинца, арестованного за бунт.

Впрочем, Хорнблауэру не потребовалось делать большой крюк. Он медленно прошел через прекрасный сад Адмиралтейского дома. Главный садовник — одноногий матрос Эванс — торопливо распахнул калитку в пятнадцатифутовом частоколе, который защищал док от воров, а на этом отрезке еще и отделял от адмиралтейского сада. Эванс, держа шляпу в руке, притоптывал у калитки, его косичка подпрыгивала, а смуглое лицо сияло широкой улыбкой.

— Спасибо, Эванс, — сказал Хорнблауэр, проходя.

Гауптвахта стояла на отшибе, приземистое здание из бревен красного дерева, уложенных наискось, возможно, в несколько слоев, под кровлей из пальмовых листьев в ярд толщиной, — хотелось верить, что она, по крайней мере, сохраняет прохладу. Джерард побежал вперед (Хорнблауэр ухмыльнулся про себя, представив, как тому несладко бежать по такой жаре), чтобы найти дежурного офицера с ключом. Наконец замок открыли, и Хорнблауэр заглянул в темноту. Хаднатт при звуке поворачиваемого ключа вскочил и шагнул к свету. Стало видно, что он совсем мальчик: на небритых со вчерашнего дня щеках почти не было щетины. Из одежды на арестанте были одни подштанники, и дежурный офицер с досадой прищелкнул языком.

— Оденься немедленно! — рявкнул он, но Хорнблауэр его остановил:

— Не важно. У меня очень мало времени. Я хочу выслушать этого человека, почему он оказался под арестом. А вы отойдите, чтобы не слышать.

Адмиральский визит застал Хаднатта врасплох, но юноша, похоже, и всегда был немножко не от мира сего. Он моргал большими голубыми глазами и переминался от смущения, подергиваясь длинным худым телом.

— Что случилось? Расскажи мне, — сказал Хорнблауэр.

— Ну, сэр…

Историю пришлось вытягивать из него вопросами, но в конечном счете рассказ Кобба полностью подтвердился.

— Я не мог играть ту музыку, милорд, ни за что на свете.

Голубые глаза смотрели в какую-то неведомую даль за головой Хорнблауэра, возможно созерцая нечто, невидимое всем остальным.

— Очень глупо было ослушаться приказа.

— Да, сэр. Наверное, сэр.

Хаднатт говорил с сильным йоркширским акцентом, и в здешней тропической обстановке это звучало странно.

— Как случилось, что ты завербовался?

— Ради музыки, сэр.

Чтобы выудить историю целиком, потребовались еще вопросы. Полуголодный мальчик в йоркширской деревне. Кавалерийский полк, расквартированный там в последний год войны. Оркестр, ставший чудом для ребенка, который за свои десять лет слышал только бродячих дудочников. Всепоглощающая потребность в музыке, разбуженная этими звуками. Все деревенские ребятишки вертелись вокруг оркестрантов (рассказывая это, Хаднатт обезоруживающе улыбнулся), но он был самый настойчивый. Трубачи смеялись его детским замечаниям о музыке, но чем дальше — тем с большим сочувствием. Ему дали трубу, показали, как дудеть голосом, и были поражены результатом. После Ватерлоо полк вернулся, и мальчик еще два года продолжал обучение, хотя в эти голодные послевоенные времена ему следовало от зари до зари гонять птиц с полей и помогать по хозяйству.

Полк ушел, время оставалось голодным, мальчик немного подрос и взялся за плуг. Он по-прежнему мечтал о музыке, но труба стоила примерно половину годового заработка взрослого сельскохозяйственного рабочего. Затем наступил период безграничного счастья (вновь обезоруживающая улыбка): мальчик пристал к бродячей актерской труппе в качестве помощника на все руки и музыканта. Тогда-то он и научился читать ноты (хотя так и не освоил грамоту). Новая жизнь была такой же голодной, как и старая, охапка соломы в конюшне казалась роскошным ложем, ночью его кусали блохи, днем он шел за повозкой, стирая ноги в кровь. В конце концов юноша заболел, и актеры бросили его в Портсмуте. Здесь-то он и увидел вербовочный отряд, идущий по улице с оркестром. Как раз в это время в военной музыке начали использовать корнет-а-пистон. Так и случилось, что Хаднатта отправили в Вест-Индию, где тот попал в оркестр, возглавляемый тамбурмажором Коббом.

— Ясно, — сказал Хорнблауэр. И впрямь теперь он более или менее представлял картину.

Шесть месяцев в бродячем театре — плохая подготовка к службе в морской пехоте. Однако главной причиной беды стала любовь к музыке. Хорнблауэр вновь глянул на юношу, силясь придумать выход.

— Милорд! Милорд! — к нему торопливо шел Джерард. — Пакетбот сигналит! На мачте дозорной станции подняли флаг!

Пакетбот? Там на борту Барбара. Они не виделись три года, и последние три недели он ждал ее каждую минуту.

— Велите подать мой катер. Я сейчас приду.

Волнение от предстоящей встречи прогнало все мысли о Хаднатте. Хорнблауэр уже шагнул вслед за Джерардом, потом замер. Что можно сказать за две секунды человеку, ждущему трибунала? Что можно сказать, когда сам бурлишь от счастья, тому, кто сидит в клетке, словно зверь, словно бычок, обреченный на убой?

— До свидания, Хаднатт, — вот все, что он сумел выдавить.

Юноша остался стоять, и Хорнблауэр, выйдя наружу, услышал, как повернулся ключ.

Восемь весел разом вошли в синюю воду, катер заплясал на волнах, но, как ни налегали гребцы, Хорнблауэру все было недостаточно быстро. Вот и бриг: паруса обрасоплены так, чтобы поймать первые слабые порывы морского бриза. Белое пятнышко у фальшборта — Барбара машет платком. Катер подлетел к бригу, Хорнблауэр прыгнул на грот-руслень, и через мгновение она была в его объятиях. Они поцеловались, глянули друг на друга, поцеловались снова. Полуденное солнце заливало их жаркими лучами. Потом Барбара отступила на шаг и поправила ему галстук. Теперь он окончательно поверил, что они вместе, потому что она при встрече всегда первым делом поправляла ему галстук.

— Ты хорошо выглядишь, дорогой, — сказала она.

— Ты тоже!

После месяца в море ее щеки были золотистыми от загара. Барбара никогда не стремилась к модной бледности, отличающей знатную даму от гусятницы или молочницы. Они вновь счастливо рассмеялись, глядя друг другу в глаза, и еще раз поцеловались, затем Барбара отступила от мужа на шаг:

— Дорогой, это капитан Найветт. Он любезно заботился обо мне все плавание.

— Рад приветствовать вас на борту, милорд. — Найветт был невысокий седой крепыш. — Впрочем, полагаю, сегодня вы у нас ненадолго.

— Мы оба будем вашими пассажирами в обратном рейсе, — сказала Барбара.

— Если подоспеет моя смена, — уточнил Хорнблауэр. — «Тритон» еще не прибыл.

— Мы выйдем в море только через две недели, милорд, — ответил Найветт, — и, надеюсь, будем иметь удовольствие принять вас и ее милость на борт.

— Я тоже искренне надеюсь, — сказал Хорнблауэр. — А пока мы должны вас оставить. Прошу вас отобедать в Адмиралтейском доме, как только найдете время. Ты сможешь спуститься в катер, дорогая?

— Конечно.

— Джерард, оставайтесь на борту и проследите за багажом ее милости.

— Есть, милорд.

— Я даже не успела толком с вами поздороваться, мистер Джерард, — сказала Барбара, и Хорнблауэр повел ее к грот-русленю.

В платье Барбары не было каркаса из китового уса; она, как опытная путешественница, предусмотрела все. Хорнблауэр спрыгнул на кормовую банку. Рулевой рявкнул на гребцов, и все разом отвели глаза, чтобы не увидеть того, чего им видеть не следует. Джерард и Найветт спустили Барбару за борт, и ветер на миг взметнул нижние юбки, прежде чем Хорнблауэр поймал ее в объятия.

— Весла на воду!

Шлюпка понеслась по синей воде к пристани Адмиралтейского дома. Барбара с Хорнблауэром сидели на корме, держась за руки.

— Чудесно, дорогой, — сказала Барбара, вступив на пирс. — Жизнь главнокомандующего проходит в замечательно приятных местах.

Приятных, подумал Хорнблауэр, если забыть про желтую лихорадку, пиратов, международные кризисы и непокорных морских пехотинцев, ждущих трибунала. Впрочем, сейчас было не время о них упоминать. Одноногий Эванс встретил их с Барбарой на пирсе, и Хорнблауэр видел, что тот — ее раб с первой минуты знакомства и до конца жизни.

— Обязательно покажите мне сад, как только выдастся свободное время, — сказала она.

— Да, ваша милость. Конечно, ваша милость.

Они неспешно обошли дом; Хорнблауэр показал ей комнаты и представил офицеров. Дело это было щекотливое: Адмиралтейский дом жил по правилам, которые установило адмиралтейство, и Барбара не могла заменить что-нибудь из мебели или внести свои поправки в распорядок. Она здесь гость, а поскольку ей наверняка захочется многое усовершенствовать, ее ждет обидное разочарование.

— Хорошо, что я пробуду тут совсем недолго, — сказала она, еле заметно подмигнув. — Насколько недолго?

— Покуда не прибудет Рэнсом на «Тритоне», — ответил Хорнблауэр. — Учитывая, сколько сплетен ты почерпнула у леди Эксмут и других, дорогая, тебе бы следовало это знать.

— Да, но я так и не смогла разобраться. Когда заканчивается твой срок пребывания на посту?

— Он закончился вчера, но я буду сохранять командование до тех пор, пока официально не передам его Рэнсому. «Тритон» задерживается.

— А когда прибудет Рэнсом, то что?

— Он примет у меня пост и, разумеется, переедет в этот дом. Его превосходительство пригласил нас пожить до отплытия в губернаторской резиденции.

— Понятно. А если Рэнсом опоздает настолько, что мы не успеем на пакетбот?

— Тогда нам придется ждать следующего. Надеюсь, этого не будет. Иначе придется пережить некоторые неудобства.

— Резиденция губернатора настолько ужасна?

— Там вполне можно жить, дорогая. Но я думаю о Рэнсоме. Любому главнокомандующему неприятно терпеть рядом предшественника.

— Который, разумеется, критикует его действия. А ты станешь так поступать?

— Иначе я не был бы человеком.

— И я знаю, сколько в тебе человеческого, — сказала Барбара, протягивая к нему руки. В спальне, не на виду у офицеров и слуг, они смогли быть людьми несколько бесценных мгновений, прежде чем громкий стук возвестил о прибытии Джерарда и багажа. Вслед за Джерардом явился Спендлав с запиской для Барбары.

— Приветственное письмо от ее превосходительства, дорогой, — объяснила та, прочитав листок. — Нас зовут отобедать в семейном кругу.

— Вполне ожидаемо, — ответил Хорнблауэр и, убедившись, что Спендлав вышел, добавил: — Этого-то я и боялся.

Барбара заговорщицки улыбнулась, глядя ему в глаза.

— Время еще придет, — сказала она.

О стольком надо было поговорить, столькими новостями обменяться: все, написанное за эти три года в длинных-предлинных письмах, надо было пересказать в новых подробностях, а, кроме того, Барбара пять недель пробыла в море, отрезанная от всяких известий. На второй день, когда они обедали вдвоем, Хорнблауэр упомянул Хаднатта и коротко объяснил дело.

— Ты отдашь его под суд? — спросила Барбара.

— Вероятно. Когда смогу собрать трибунал.

— И каков будет вердикт?

— Виновен, разумеется.

— Я хотела сказать не «вердикт». Я имела в виду приговор. Что ему присудят?

Упомянув при Барбаре эту историю, Хорнблауэр дал ей право задавать подобные вопросы и даже высказывать мнения.

Он процитировал из «Свода законов военного времени», регулирующего его официальную жизнь на протяжении последних двадцати лет:

— «Лица, повинные в этом преступлении и признанные таковыми трибуналом, подлежат смерти либо меньшему наказанию, каковое трибунал найдет сообразным характеру и степени их вины».

— Ты же не всерьез? — Серые глаза Барбары расширились. — Смерти? Но ты сказал «либо меньшему наказанию». Что это?

— Прогон через строй эскадры. Пятьсот плетей.

— Пятьсот плетей? За си чистое вместо си-бемоль?

Именно этого и ждешь услышать от женщины.

— Дорогая, обвинение звучит иначе. Его обвиняют в сознательном неподчинении приказу.

— Но это такой пустяк!

— Дорогая, отказ подчиниться офицеру — не пустяк.

— Неужели ты запорешь человека до смерти только потому, что он отказался играть си-бемоль? Какой чудовищный метод сводить счеты!

— Речь не о сведении счетов, дорогая. Наказывают затем, чтобы другие не поддались соблазну ослушаться приказа.

Однако Барбара по-женски стояла на своем, несмотря на все доводы холодной логики.

— Если ты его повесишь — или, как я понимаю, выпорешь, — он уже не сыграет ни одного си-бемоля. Какая в этом польза?

— Польза для службы, дорогая…

Хорнблауэр защищал позицию, изъяны которой сам отлично сознавал, однако нападки Барбары заставили его с горячностью вступиться за любимую службу.

— Когда об этом услышат в Англии… — начала Барбара, и тут ей в голову пришла новая мысль. — Он ведь может подать апелляцию?

— В Англии мог бы. Но я главнокомандующий в иноземных водах, и мои решения не оспариваются.

Барбара, отрезвленная, глянула через стол на человека, который внезапно превратился из ее нежного и чуткого мужа в диктатора, властного над жизнью и смертью. Она понимала, что не может, не должна злоупотреблять положением жены, чтобы на него повлиять. Надо уступить — и не ради блага службы, а ради их семейного счастья.

— И скоро будет трибунал? — спросила она уже другим тоном.

— Как только я смогу найти судей. Задержка в дисциплинарных делах лишает их смысла. Если матрос взбунтовался в понедельник, его надо осудить во вторник и повесить в среду. Однако сейчас нет нужного числа капитанов. Когда прибудет Рэнсом, с капитаном «Тритона» нужное количество наберется, но я уже передам пост. А если раньше вернется «Флора», которую я отправил к побережью Мексиканского залива, то решать буду я.

— Понятно, — сказала Барбара, не отрывая взгляда от его лица. Еще до того, как Хорнблауэр заговорил, она поняла, что эти слова как-то смягчат его прежнюю суровость.

— Естественно, я еще не принял решения, дорогая. Есть и другие возможности, которые я рассматриваю.

— Да? — еле выдохнула она.

— Утверждение приговора будет моим последним действием на посту главнокомандующего. Это дает предлог… основание. Я могу помиловать осужденного в благодарность за отличное поведение эскадры.

— Понятно, дорогой. А если Рэнсом на «Тритоне» прибудет раньше?

— Тогда я ничего не смогу сделать. Разве что…

— Да?

— Я могу посоветовать Рэнсому, чтобы тот начал свое командование с акта милосердия.

— А он согласится?

— Я очень плохо знаю Рэнсома, дорогая. Просто не могу тебе ответить.

Барбара открыла было рот, собираясь спросить: «Будет для него си-бемоль важнее человеческой жизни?» — но вовремя себя одернула и произнесла то, что хотела сказать не меньше:

— Я люблю тебя, милый.

И вновь их взгляды встретились. Любовь на мгновение заслонила от Хорнблауэра все. Он прекрасно знал, что его слова про дисциплину и пример Барбару не убедили; женщина, вынужденная против воли признать доводы оппонента, остается при своем мнении (мужчинам это тоже свойственно, но в чуть меньшей мере). Однако Барбара этого не сказала. Она сказала нечто другое — как всегда, более подходящее случаю. И ни интонацией, ни легчайшим движением бровей не намекнула, что он начисто лишен музыкального слуха. Женщина менее благородная непременно пустила бы в ход этот аргумент. Она знала о его музыкальной глухоте, и он знал, что она знает, и она знала, что он знает, и так до бесконечности, но ему ни разу не пришлось сознаться в своем изъяне. И он ее любил.

На следующий день Хорнблауэр напомнил себе, что у главнокомандующего, даже если он ждет смены и к нему приехала жена, остается много обязанностей. Барбара проводила его до границы сада — еще одна маленькая семейная радость. По неудачному совпадению Эванс открыл калитку в то самое время, когда по другую сторону Хаднатта вывели на прогулку. Он ходил взад-вперед в строю морских пехотинцев под командованием капрала. Часовые были в парадных мундирах, с примкнутыми штыками; арестант, как и положено, с непокрытой головой.

— Эскорт, стой! — рявкнул капрал при виде главнокомандующего. — Ружья на караул!

Хорнблауэр ответил на приветствие и повернулся к жене.

— Эскорт, на плечо-о! — проорал капрал так, будто часовые — в дальней стороне дока, а не в двух футах от него.

— Это и есть тот оркестрант, Хаднатт? — спросила Барбара.

— Да, — ответил Хорнблауэр.

— Эскорт! Направо! Шагом марш! — скомандовал капрал.

Строй двинулся дальше. Барбара смотрела вслед отряду. Она не стала пялиться на человека, ждущего трибунала, но разглядывала Хаднатта теперь, когда он был к ней спиной и не знал о ее любопытстве. Ладный мундир не до конца скрывал его юношескую долговязость; соломенные волосы блестели на солнце.

— Он совсем еще мальчик, — сказала Барбара.

Еще один несущественный факт, если она думала поспорить с мужем о его долге. Приказы надо исполнять, семнадцать тебе лет или семьдесят.

— Ты права, дорогая, — ответил Хорнблауэр.

Затем он поцеловал подставленную Барбарой щеку, не зная точно, может ли адмирал в парадном мундире целовать жену в присутствии подчиненных (впрочем, у Барбары явно сомнений не было), а она осталась с Эвансом у калитки, поглядывая на прелестный сад по одну сторону частокола и оживленный док — по другую.

Приезд жены, кроме счастья, принес и дополнительные обязанности. В следующие два-три дня пришлось сделать множество визитов: ямайское общество торопилось воспользоваться недолгим пребыванием адмиральской супруги — одной из знатнейших дам Англии. Хорнблауэру, горько сожалевшему о скором уходе с поста, это немного напоминало балы, на которых французские аристократы веселились в ожидании ареста и гильотины, однако Барбаре все нравилось, может быть, потому, что она провела пять скучных недель в море и скоро должна была вновь отправиться в столь же долгое плавание.

— Ты много танцевала с молодым Боннером, дорогая, — заметил он ей, когда они вернулись домой после приема у губернатора.

— Он прекрасно танцует, — ответила Барбара.

— Он довольно темная личность. Ничего, конечно, не доказано, но подозрений много: контрабанда, работорговля и тому подобное.

— Его приглашает губернатор.

— Как я говорил, ничего не доказано. Но мне в моем официальном качестве приходилось интересоваться деятельностью его рыбачьих судов. Возможно, ты обнаружишь, что танцевала с преступником.

— Преступники занятнее военных секретарей, — улыбнулась Барбара.

Хорнблауэра изумляло, сколько у нее сил. Наутро после утомительного приема она отправлялась кататься верхом. По счастью, от молодых людей, готовых охранять леди Хорнблауэр на прогулке, отбою не было; сам он лошадей не любил, да и в любом случае не нашел бы времени за более важными делами. Ему даже забавно было наблюдать то нескрываемое восхищение, с которым к ней относились все — от губернатора до садовника Эванса.

Барбара как раз была на утренней верховой прогулке, когда в Адмиралтейский дом явился посыльный.

— Сообщение от капитана, милорд. «Тритон» сигналит. Он идет с попутным ветром.

Хорнблауэр мгновение смотрел в одну точку. Он весь последний месяц ждал этого известия с минуты на минуту и все равно оказался не вполне готов.

— Очень хорошо. Мои приветствия капитану, и я сейчас спущусь.

Итак, три года на посту главнокомандующего позади. Рэнсом заступит на его место, возможно, прямо сегодня, самое позднее — завтра, а он перейдет на половинное жалованье и отправится домой. Непоследовательная череда мыслей проносилась в его голове: маленький Ричард скоро уедет в Итон. Морозная зима в Смолбридже. Надо проверить последние отчеты. Только на пути к пристани Хорнблауэр вспомнил, что дело Хаднатта теперь не его забота.

«Тритон» не нес адмиральского флага, поскольку Рэнсом еще официально не принял командования; салют, которым его встретили, лишь подтверждал, что фрегат присоединился к Вест-Индской эскадре. Рэнсом оказался плотным здоровяком с модными сейчас бакенбардами, больше седыми, чем черными. Орден Бани третьей степени выглядел незначительным рядом с Хорнблауэровым Большим крестом. Вероятно, Рэнсом мог рассчитывать на рыцарство, если успешно завершит свой срок на посту главнокомандующего. Он представил своего капитана, Коулмена, с которым Хорнблауэр был хорошо знаком прежде, и внимательно выслушал рассказ о текущей организации эскадры и планах на будущее.

— Я приму командование завтра, — объявил Рэнсом.

— Тогда будет время подготовить полный церемониал, — сказал Хорнблауэр. — В таком случае, сэр, не согласитесь ли вы провести ночь в резиденции губернатора? Насколько я знаю, там вас ждут, если вы сочтете это удобным.

— Незачем переезжать дважды. Я проведу эту ночь на борту.

— Разумеется, завтра Адмиралтейский дом будет готов вас принять. Не окажете ли вы нам честь, отобедав у нас сегодня? Быть может, я смогу что-нибудь рассказать о сегодняшнем положении дел.

Рэнсом глянул на Хорнблауэра с явным подозрением, что предшественник попытается навязать ему свою политику. Однако предложение, очевидно, было разумным.

— С превеликим удовольствием. Благодарю вас, милорд.

Хорнблауэр постарался тактично развеять опасения:

— Пакетбот, на котором мы с женой отбудем в Англию, сейчас готовится к рейсу. Он выйдет в море через несколько дней, сэр.

— Очень хорошо, милорд, — ответил Рэнсом.

— В таком случае я еще раз поздравляю вас с прибытием и откланиваюсь. Удобно ли вам будет пообедать в четыре часа, или назначить другое время?

— Четыре часа меня более чем устроят.

Король умер, да здравствует король, подумал Хорнблауэр. Завтра его сменят, он станет обычным офицером на половинном жалованье. Все великолепие его должности перейдет к Рэнсому. Мысль эта немного раздражала, а вот что раздражало куда сильнее — воспоминание о том, как он рассыпался перед Рэнсомом в любезностях. Право слово, тот мог бы отвечать поучтивее! Рассказывая Барбаре о встрече, Хорнблауэр почти не скрывал своих чувств и резко умолк, когда она с легкой улыбкой приподняла бровь:

— Ты очаровательно наивен, дражайший. Неужели тебе не приходит в голову никаких объяснений?

— Боюсь, что нет.

Барбара подошла ближе и заглянула ему в лицо:

— Немудрено, что я тебя люблю. Как ты не понимаешь, что трудно сменить на посту Хорнблауэра? За эти три года ты добился невероятных успехов. Ты задал стандарт, до которого заурядному Рэнсому не дотянуть. Он завидует — и не умеет этого скрыть.

— Нет, не могу поверить, — сказал Хорнблауэр.

— Вот поэтому я тебя и люблю, что не можешь поверить. Я бы повторила это еще сто раз, но я должна идти наряжаться в лучшее платье, чтобы завоевать сердце адмирала Рэнсома.

Рэнсом был дороден и представителен. В присутствии Барбары он держался менее сухо, хотя трудно сказать, что сыграло главную роль: ее обаяние или ее вес в политических кругах. Хорнблауэр подозревал, что второе. Он подливал гостю вино и между делом ронял замечания касательно обстановки в Вест-Индии; Рэнсом с жадностью ловил каждую фразу, мысленно улыбаясь, что хозяин по неосторожности выбалтывает ценные сведения. И тем не менее обед проходил не слишком успешно. В атмосфере чувствовалась некоторая скованность.

Ближе к концу обеда он поймал на себе взгляд Барбары — быстрый, такой, что Рэнсом его заметить не мог, а Хорнблауэр заметил. Барбара напоминала кое о чем для себя важном.

— Ах да, тут еще предстоит трибунал, — сказал он, выждав, когда разговор примет подходящий оборот, затем небрежным тоном изложил обстоятельства.

Все это время Барбара пристально наблюдала за Рэнсомом; неизвестно, заметил ли тот, но Хорнблауэр заметил.

— Неоднократное и сознательное неподчинение законному приказу, — повторил Рэнсом слова Хорнблауэра. — Его могли бы обвинить в мятеже.

— Могли бы, — согласился Хорнблауэр. — Но случай довольно курьезный. Я рад, что решение принимать вам, а не мне.

— На мой взгляд, свидетельства вполне неопровержимые.

— На мой — тоже. — Хорнблауэр заставил себя улыбнуться. Он телепатически ощущал напряженный интерес Барбары. — Однако обстоятельства весьма необычны.

Каменное выражение Рэнсома подсказало, что надо остановиться, но, поскольку здесь была Барбара, Хорнблауэр продолжил без всякой надежды:

— Если бы трибунал состоялся в период моего командования, я мог бы — хотя, конечно, еще не принял окончательного решения — смягчить приговор, дабы отметить этим отличное поведение эскадры.

— Вот как? — спросил Рэнсом тоном величайшего безразличия. И тем не менее Хорнблауэр предпринял последний шаг:

— Мне подумалось, что для вас это был бы удобный случай начать с акта милосердия.

— Это я буду решать сам.

— Разумеется, — согласился Хорнблауэр.

— И я не вижу причин совершать такой шаг, который даст повод ждать от меня поблажек. Я не могу с самого начала вызвать разброд в эскадре.

— Разумеется, — повторил Хорнблауэр. Он понимал, что новые доводы ничего не дадут и лучше уж отступиться учтиво. — Вы в данном вопросе — единственный, а следовательно, лучший судья.

— Я оставлю вас за вином, джентльмены, — внезапно сказала Барбара. Хорнблауэр, подняв глаза, успел заметить, как ее застывшее выражение сменяется такой знакомой улыбкой. — Я прощаюсь с вами, адмирал, и обещаю сделать все — насколько позволяет флотский регламент, — чтобы завтра дом достался вам в наилучшем виде. Надеюсь, вам здесь будет удобно.

Мужчины встали.

— Благодарю вас, — сказал Рэнсом.

— Доброй ночи, дорогой, — проговорила Барбара, обращаясь к Хорнблауэру. Тот чувствовал, что улыбка ее — не настоящая и что расстроена она всерьез.

Барбара вышла, и Хорнблауэр придвинул гостю портвейн. Тот явно не торопился уходить. Решительно дав понять, что не потерпит советов, и утвердив свой авторитет, Рэнсом теперь не прочь был выслушать любые полезные сведения, а также прикончить одну бутылку портвейна и начать другую.

В спальню Хорнблауэр вошел уже глубокой ночью — на цыпочках, без свечи, чтобы не потревожить Барбару. Он глянул в темноте на вторую кровать (флотский распорядок не предполагал двуспальных кроватей) и ничего не увидел за москитной сеткой. Это его порадовало. Хорошо, что Барбара спит, иначе бы она непременно заговорила о Хаднатте.

На следующее утро тоже было не до разговоров. Проснувшись, Хорнблауэр сразу отправился в гардеробную, где надел лучший парадный мундир со звездой, а оттуда — на церемонию передачи командования. Как офицер, сдающий полномочия, он первым поднялся на шканцы «Клоринды» и встал у правого борта. За ним выстроился его штаб. Капитан Томас Фелл встретил Хорнблауэра и тут же занялся другими прибывающими офицерами. Оркестр морской пехоты — без Хаднатта — на полуюте играл отрывки из маршей, боцманские дудки безостановочно приветствовали все новых гостей, солнце сияло, как будто это самый обычный день. Затем наступила драматическая пауза. После нее оркестр заиграл вновь, грянули барабаны, запели трубы, и Рэнсом, сопровождаемый офицерами, поднялся на борт и прошел на левую сторону шканцев. Фелл остановился перед Хорнблауэром и отдал честь:

— Команда построена, милорд.

— Спасибо, сэр Томас.

Спендлав вложил в руку Хорнблауэру бумагу, и тот шагнул вперед:

— Приказ членов Адмиралтейского совета, действующих по поручению лорда верховного адмирала, мне, Горацио, лорду Хорнблауэру, рыцарю Большого креста досточтимого ордена Бани, контр-адмиралу Красной эскадры…

Ему и впрямь потребовалось серьезное усилие, чтобы голос не дрожал, чтобы читать суровым будничным тоном.

Наконец он сложил бумагу и отдал последний приказ:

— Сэр Томас, пожалуйста, спустите мой флаг.

— Есть, милорд.

Под первый из тринадцати пушечных выстрелов красный вымпел медленно пополз с бизань-мачты. Долгий-долгий спуск — шестьдесят секунд на тринадцать выстрелов, — а когда он закончился, Хорнблауэр стал беднее на сорок девять фунтов, три шиллинга и шесть пенсов в месяц. Рэнсом, с бумагой в руке, вышел вперед и зачитал приказы членов Адмиралтейского совета ему, Генри Рэнсому, кавалеру ордена Бани третьей степени, контр-адмиралу Синей эскадры.

— Поднимите мой флаг, сэр Томас.

— Есть, сэр.

Покуда синий вымпел полз вверх, на корабле стояла полная тишина; но как только он заплескал на вершине мачты, грянул салют и заиграл оркестр. С последним выстрелом Рэнсом официально стал главнокомандующим кораблями и судами его величества в вест-индских водах. Еще фанфары, и Хорнблауэр, шагнув вперед, отдал честь новому главнокомандующему.

— Прошу дозволения оставить корабль, сэр.

— Дозволяю.

Барабанная дробь, трубы, боцманские дудки, и Хорнблауэр спустился в шлюпку. Быть может, он поддался сентиментальности, быть может, жалел себя, но, так или иначе, его быстро отвлекли.

— Милорд, — сказал Спендлав.

— Да?

— Тот арестант, Хаднатт, музыкант морской пехоты…

— Что с ним?

— Он сбежал. Сегодня ночью.

Это означало, что участь Хаднатта решена. Ничто не может его спасти. Ямайка — остров, к тому же не очень большой. За сведения о любом беглом преступнике назначена награда в десять фунтов, а на Ямайке, даже больше чем в Англии, десять фунтов — состояние. Годовое жалованье подмастерья; сумма, которую раб не увидит за всю жизнь. Дезертир — европеец в мундире — сразу привлечет внимание, а награда гарантирует, что на него донесут, как уже не раз случалось в прошлые годы. Хаднатта схватят, а к прежним обвинениям прибавятся новые. Побег. Дезертирство. Ущерб казенному имуществу. Ущерб военной форме. Вероятно, его повесят. Либо прогонят через строй эскадры, что означает смерть под плетьми. Хаднатт — покойник, и о его музыкальном таланте можно забыть.

Погруженный в эти мрачные мысли, Хорнблауэр выбрался из шлюпки на пирс, где ждала губернаторская карета (его прежний экипаж отошел к Рэнсому вместе с постом главнокомандующего), и так же молча тронулся в сторону губернаторской резиденции. Однако не успели они проехать и мили, как им навстречу попалась веселая кавалькада. Первым делом Хорнблауэр увидел Барбару — он узнал бы ее в любой толпе, даже не сиди она на белой лошади. Барбара ехала между его превосходительством и леди Хупер, все трое оживленно беседовали. За ними следовали адъютанты и гражданские, а замыкал колонну помощник начальника военной полиции с двумя солдатами.

— Ха! Хорнблауэр! — воскликнул губернатор, натягивая поводья. — Гляжу, ваша церемония закончилась быстрее, чем я ждал.

— Доброе утро, сэр, — ответил Хорнблауэр. — Ваш слуга, мэм.

Затем он улыбнулся Барбаре, как улыбался всегда, насколько бы ни был подавлен. Под охотничьей вуалью ее улыбка была едва различима.

— Присоединяйтесь к нашей охоте. Кто-нибудь из моих адъютантов уступит вам лошадь, — сказал губернатор и тут же, вглядевшись, добавил: — Хотя нет, вы в шелковых чулках. Можете ехать за нами в экипаже, словно вы дама в деликатном положении! Словно французская королева, черт побери! Эй, кучер, поворачивай!

— На кого вы охотитесь, сэр? — спросил Хорнблауэр немного ошарашенно.

— Да на вашего дезертира! Думаю, будет потеха, — ответил Хупер.

Значит, они охотятся на человека, самую серьезную дичь. Однако Хаднатт, рассеянный мечтатель Хаднатт — слишком легкая добыча. Среди всадников было двое цветных слуг, каждый со сворой бладхаундов — бурых и черных, — огромных, свирепых ищеек. Хорнблауэр не хотел иметь ничего общего с этой охотой. Ему казалось, что он видит кошмарный сон и не может проснуться. И Барбара рядом с другими охотниками… ужасно. У ворот дока, перед частоколом, кортеж остановился.

— Вот гауптвахта, — сказал помощник начальника военной полиции, указывая. — Вы видите дыру в крыше, сэр.

Часть пальмовых листьев была разобрана. Очевидно, гауптвахту и не стремились сделать особо прочной, — чтобы из нее сбежать, требовалось еще и перелезть через пятнадцатифутовый частокол, и даже того, кто совершит этот подвиг, ждала скорая поимка.

— Вперед! — скомандовал помощник начальника военной полиции.

Он, солдаты и слуги с ищейками рысью въехали в док и спешились. Собак впустили в здание гауптвахты, где они, надо думать, обнюхали постель арестанта. Через некоторое время собаки появились вновь и начали обнюхивать землю подле лачуги с той стороны, где в крыше была дыра. Почти сразу они взяли след и рванули так, что псари еле успели снова вскочить на лошадей. Однако след уперся в частокол. Собаки бросались на него, капая от волнения слюной.

— Обведите их кругом! — крикнул губернатор, затем повернулся к Хорнблауэру. — Ваш дезертир — морской пехотинец, верно? Да на этот частокол не каждый матрос вскарабкается!

Видимо, Хаднатт перелез через частокол в состоянии аффекта — мечтатели иногда в чем-то сродни сумасшедшим.

Ищеек провели в ворота, они мгновенно вновь взяли след и понеслись по дороге.

— За мной! — крикнул губернатор, пришпоривая лошадь.

Итак, Хаднатт перебрался через пятнадцатифутовый частокол; он явный безумец. Кавалькада ускакала вперед. Кучер гнал лошадей по неровной дороге, карета прыгала на ухабах, так что Хорнблауэра бросало на сидящего рядом Джерарда, а иногда и на Спендлава впереди. Они мчали к полям и Блу-маунтинс вдали. Всадники перешли на рысь, кучер последовал их примеру, трясти стало чуть меньше.

— Запах, видимо, еще свежий, милорд. — Джерард, подавшись вперед, во все глаза смотрел на ищеек, рвущихся с поводков.

— Хотя по дороге уже прошло или проехало много народа, — заметил Спендлав.

— Они сворачивают! — воскликнул Джерард.

Экипаж обогнул поворот дороги, и стало видно, что всадники свернули на широкий проселок между полями сахарного тростника. Кучер смело двинулся за ними, но мили через две тряской езды осадил лошадей.

— Приехали, Хорнблауэр, — сказал губернатор. — Дальше брод через реку Хоуп.

Кавалькада остановилась на отдых у самой кромки воды. Барбара помахала мужу рукой.

— По ту сторону следа нет, — пояснил губернатор и крикнул людям с собаками: — Ищите вдоль реки, вверх и вниз по течению! По обоим берегам!

Помощник начальника военной полиции отсалютовал, принимая приказ к исполнению.

— Ваш арестант знал, что его будут искать с собаками, — заметил губернатор. — Но где-нибудь дальше он из реки вылез, и там гончие снова возьмут след.

Барбара подъехала к экипажу и приподняла вуаль.

— Доброе утро, дорогой, — сказала она.

— Доброе утро, — ответил Хорнблауэр.

Трудно было бы сказать что-нибудь иное, даже если бы их мысли не угнетали события последнего часа-двух. И Барбара явно устала от долгой скачки: лицо ее заострилось, улыбка была вымученной. Хорнблауэр подумал, что для нее охота — такая же мука, как для него. И она наверняка утомилась еще раньше; скорее всего, по-женски не смогла оставить переезд на усмотрение флота, который такие задачи выполнял тысячи раз, постаралась за всем приглядеть сама и, конечно, выбилась из сил.

— Садись в карету, дорогая, — сказал он. — Джерард возьмет твою лошадь.

— Мистер Джерард в шелковых чулках точно как и ты, дорогой, — ответила Барбара, улыбаясь, несмотря на усталость. — И в любом случае я слишком уважаю его достоинство, чтобы позволить ему ехать в дамском седле.

— Мой грум поведет вашу лошадь, леди Хорнблауэр, — вмешался губернатор. — Сдается мне, охота складывается не слишком удачно.

Хорнблауэр выбрался из экипажа, помог Барбаре соскользнуть с дамского седла и усадил ее на заднее сиденье. Спендлав и Джерард, выскочившие следом за ним, мгновение смущенно медлили, затем сели спиной к лошадям.

— Ищейки уже должны были бы взять след, — сказал губернатор. Сейчас четыре бладхаунда бегали вдоль берега, довольно далеко от брода. — Не мог он взобраться на дерево?

Хорнблауэр знал, что человек бывает хитрее лисы, но никак не ждал, что таким окажется Хаднатт.

— Нигде и намека на след, ваше превосходительство, — сообщил помощник начальника военной полиции, подъезжая рысью.

— Ну что ж, едем домой. Охота не задалась. Если позволите, леди Хорнблауэр, мы двинемся впереди.

— Увидимся в доме, дорогая леди Хорнблауэр, — подхватила леди Хупер.

Карета повернула и запрыгала по дороге вслед за всадниками.

— Боюсь, дорогая, у тебя было утомительное утро, — сказал Хорнблауэр. В присутствии флаг-адъютанта и секретаря он должен был соблюдать некоторую официальность.

— Ничуть, дорогой, спасибо, — ответила Барбара, поворачиваясь к нему. — Надеюсь, церемония прошла успешно?

— Волне, спасибо. Рэнсом…

Хорнблауэр на ходу заменил готовую сорваться фразу на более приемлемую. То, что он мог бы сказать Барбаре с глазу на глаз, не следовало говорить в присутствии штабных офицеров.

Карета тряслась по дороге, из-за жары разговор тек с трудом. Прошло довольно много времени, прежде чем они въехали в ворота губернаторской резиденции (Хорнблауэр отсалютовал в ответ на приветствие часовых) и остановились перед парадным входом. Их ждали адъютанты, дворецкий и горничные, однако Барбара уже с утра всем озаботилась, так что в огромной спальне и гардеробной вещи Хорнблауэра были размещены рядом с ее вещами.

— Наконец-то одни, — улыбнулась она. — Теперь можно мечтать о Смолбридже.

Так и было. Начинался долгий переходный период. Хорнблауэр, как всякий моряк, хорошо знал эти дни или недели между одной жизнью и другой. Он уже не главнокомандующий, и теперь еще долго терпеть, прежде чем он хотя бы станет хозяином дома. Сейчас в первую очередь требовалось помыться; рубашка под суконным мундиром насквозь промокла от пота и липла к ребрам. Вероятно, ему уже никогда не мыться под помпой на морском ветру. С другой стороны, теперь можно больше не надевать мундир — по крайней мере, пока они на Ямайке.

На исходе этого дня Барбара обратилась к нему с просьбой:

— Дорогой, ты не мог бы дать мне денег?

— Конечно, — ответил Хорнблауэр, ощущая неловкость, над которой большинство мужчин просто бы посмеялось. У Барбары до замужества было большое состояние, которым теперь распоряжался он; и когда ей приходилось просить деньги, ему делалось стыдно. Нелепое чувство, разумеется. Женщины не распоряжаются деньгами, если не считать мелких сумм на хозяйство. Они не могут выписать чек или совершить сделку — что правильно, учитывая, насколько женщины глупы. Исключая, быть может, Барбару. Дело мужа — следить за финансами и выделять жене разумную долю средств.

— Сколько тебе нужно, дорогая?

— Двести фунтов.

Двести фунтов! Двести фунтов? Это меняло дело. Двести фунтов — состояние. Зачем Барбаре двести фунтов здесь, на Ямайке? На всем острове не сыщется платья или пары перчаток, которые ей захотелось бы купить. Разве что какие-нибудь памятные вещицы. Самый роскошный черепаховый гарнитур стоит пять фунтов. Двести фунтов? Перед отъездом она захочет сделать подарки горничным, но это пять шиллингов, самое большее полгинеи каждой.

— Двести фунтов? — переспросил он вслух.

— Да, дорогой, пожалуйста.

— Разумеется, чаевые дворецкому и лакеям заплачу я, — сказал Хорнблауэр, все еще силясь понять, зачем ей такая ошеломляющая сумма.

— Конечно, дорогой, но мне нужны деньги на некоторые другие цели.

— Но это очень много.

— Думаю, мы можем себе столько позволить. Пожалуйста, дорогой…

— Конечно-конечно, — торопливо ответил Хорнблауэр.

Он не мог допустить, чтобы Барбара его умоляла. Все, что у него есть, — ее. Ему всегда нравилось угадывать ее желания, предупреждать любые просьбы, чтобы их не пришлось произносить вслух. Чудовищно, что Барбара, утонченная Барбара вынуждена унижать себя и просить о чем-то его, недостойного.

— Я напишу поручение Саммерсу. Он корреспондент Куттса в Кингстоне.

— Спасибо, дорогой, — сказала Барбара.

И все же, вручая ей чек, Хорнблауэр не удержался и добавил: «Ты ведь будешь осторожна, дорогая? Двести фунтов, ассигнациями или золотом…» — но тут же сбился на невнятное бормотание. Он не хотел ничего выпытывать. Не хотел распространять на Барбару ту отеческую власть, какую дают мужу закон и обычай. И тут ему пришло в голову возможное объяснение. Леди Хупер — опытная картежница. Возможно, Барбара много ей проиграла. Что ж, в таком случае тревожиться не о чем. Барбара хладнокровна и прекрасно играет. Она все вернет. В любом случае она не из тех, для кого карты — болезненная страсть. По пути домой надо будет немного потренировать ее в пикет. У Барбары всего один недостаток: если ее рука вторая, она сносит не очень внимательно. Можно будет ненавязчиво дать ей несколько советов. И как приятно было сознавать, что Барбара не смогла сознаться в проигрыше мужу, известному блистательной игрой. Мысль, что она все-таки не лишена человеческих слабостей, придавала дополнительный вкус глубочайшему уважению, которое он к ней питал, как горчица придает дополнительный вкус ростбифу. Хорнблауэр знал, что не бывает любви без уважения, но и легкая доля иронии почти так же необходима.

— Ты лучший человек в мире, — сказала Барбара, и Хорнблауэр осознал, что последние несколько секунд она не отрываясь смотрела ему в лицо.

— И самый счастливый, когда слышу от тебя такие слова, — ответил он с искренностью, в которой никто бы не усомнился. И тут они разом вспомнили, что находятся в чужом доме. Это немного отрезвило обоих.

— Но мы будем самыми осуждаемыми людьми на Ямайке, если заставим их превосходительства дожидаться обеда.

Они всего лишь гости, докучные нахлебники у тех, кто по-прежнему живет официальной жизнью, думал Хорнблауэр за обеденным столом, где почетное место занимал новый главнокомандующий. Он вспомнил византийского полководца, слепого и опозоренного, просящего милостыню на рыночной площади, и чуть было не сказал: «Подайте обол Велизарию», когда губернатор повернулся, чтобы включить его в разговор.

— Вашего морского пехотинца так и не поймали.

— Он уже не мой, сэр, — рассмеялся Хорнблауэр. — Теперь это морской пехотинец адмирала Рэнсома.

— Насколько я понимаю, сомнений, что он будет пойман, нет, — сказал Рэнсом.

— За время моего пребывания на посту еще ни один дезертир не скрылся, — объявил Хупер.

— Весьма обнадеживающе, — был ответ Рэнсома.

Хорнблауэр покосился на Барбару. Она продолжала есть с видом полной невозмутимости, хотя напоминание ее наверняка огорчило, ведь она приняла участь Хаднатта так близко к сердцу. В том, что ей важно, женщина склонна считать, что неизбежное не должно быть неизбежным. Хорнблауэр в который раз восхитился ее самообладанием.

Леди Хупер сменила тему, разговор сделался общим и оживленным. Беспечное чувство, что он ни за что не отвечает, положительно нравилось Хорнблауэру все больше и больше. У него нет никаких забот; скоро — как только пакетбот будет готов к отплытию — он отправится в Англию. Его ждет мирная жизнь в Смолбридже, а этим людям предстоит биться над неблагодарными задачами в тропической духоте. Он совершенно свободен и, если Барбара счастлива, может вообще ни о чем не думать. А Барбара выглядела вполне счастливой и весело болтала с соседями по правую и по левую руку.

Приятно было и то, что пили умеренно, поскольку вскоре должен был начаться прием в честь главнокомандующего для тех членов ямайского общества, которых не удостоили приглашением на обед. Хорнблауэр глядел на жизнь новыми глазами и находил в ней неожиданные прелести.

После обеда, когда мужчины и дамы вновь сошлись в гостиной и дворецкий начал объявлять новых гостей, он успел обменяться с Барбарой несколькими словами и убедиться, что она не слишком устала. Она радостно улыбалась, ее глаза сияли. Ему пришлось отойти, чтобы пожать руку мистеру Хафу, только что вошедшему вместе с женой. Гости вливались в комнату; блеснувшие в общем потоке сине-бело-золотые мундиры возвестили о прибытии Коулмена, капитана «Тритона», и двух его лейтенантов. Рэнсом лично представил его Барбаре, и Хорнблауэр невольно слышал весь разговор.

— Капитан Коулмен — мой старинный друг, — сказала Барбара. — Вы ведь звались в те времена Перфекто Коулмен, не так ли, капитан?

— А вы были леди Барбара Лейтон, мэм, — ответил Коулмен.

Вполне невинные слова, но хрупкое счастье Хорнблауэра разлетелось вдребезги. Ярко освещенная гостиная потемнела, гул салонной беседы слился в ураганный рев, и в нем пронзительным свистом боцманской дудки прозвучало:

— Капитан Коулмен был флаг-лейтенантом моего первого мужа.

У нее был первый муж; она звалась леди Барбара Лейтон. Хорнблауэр почти сумел это забыть. Контр-адмирал сэр Перси Лейтон отдал жизнь за отечество — умер от ран, полученных в заливе Росас, больше тринадцати лет тому назад. Однако Барбара была женою Лейтона — вдовою Лейтона, — до того как стала женою Хорнблауэра. Он почти не думал об этом, но всякий раз, как думал, его по-прежнему душила ревность, безумие которой он сам сознавал. Любое напоминание о тех временах не просто пробуждало ее, но и с мучительной ясностью воскрешало отчаяние, зависть, черное презрение к себе — все, что он испытывал в те дни. Тогда он был бесконечно несчастлив, и это чувство полностью вернулось сейчас. Прославленный адмирал, завершающий блистательный срок на посту главнокомандующего, превратился в отвергнутого любовника, презираемого даже самим собой. Он вновь вкусил горечь безграничного и неутолимого желания, помноженного на ревность.

Хаф ждал ответа на какое-то свое замечание. Хорнблауэр выдавил общую фразу, быть может уместную, быть может — нет. Хаф отошел, и Хорнблауэр поймал себя на том, что по-прежнему смотрит на Барбару. Она улыбнулась, и он вынужден был ответить тем же, зная, что улыбка кривая, горькая, пугающая, словно оскал мертвеца. На ее лице мелькнула тревога, и мысль, что она мгновенно угадывает его настроения, еще усугубила муку. Она — бессердечная женщина, упомянувшая своего первого мужа. Ей невдомек, что он ревнует, она ничего не знает о его бешенстве. Хорнблауэр чувствовал, что вступил в трясину неопределенности, которая затягивает его с головой.

Вошел капитан Найветт, седой, краснолицый, в синем суконном костюме с простыми медными пуговицами. Хорнблауэр насилу вспомнил, что это капитан вест-индского пакетбота.

— Мы отплываем через неделю, милорд, — сказал Найветт. — Объявление касательно почты будет сделано завтра.

— Превосходно, — ответил Хорнблауэр.

— А я вижу, — Найветт кивнул в сторону адмирала Рэнсома, — что мне предстоит удовольствие видеть вас и ее милость на борту.

— Да-да, конечно, — ответил Хорнблауэр.

— Вы будете моими единственными пассажирами.

— Превосходно, — повторил Хорнблауэр.

— Хочется верить, что ваша милость найдет «Красотку Джейн» удобной и хорошо оснащенной.

— Будем надеяться.

— Ее милость, разумеется, знает жилую рубку, в которой вам предстоит разместиться. Я спрошу ее милость, не желает ли она сделать какие-нибудь улучшения для вашего удобства, милорд.

— Очень хорошо.

Найветт, встретив такой холодный прием, отошел в сторону, и только тут Хорнблауэр сообразил, как это выглядело в его глазах: заносчивый пэр сквозь зубы отвечает простому шкиперу. Он постарался взять себя в руки. Барбара весело болтала с молодым Боннером, сомнительным негоциантом и владельцем рыбачьих суденышек, от которого он советовал ей держаться подальше. Это еще усилило бы его мучения, будь такое возможно.

И вновь Хорнблауэр постарался овладеть собой. Зная, что лицо у него застывшее, неживое, он, как мог, изобразил любезное выражение и двинулся через толпу.

— Удастся ли нам залучить вас к себе, лорд Хорнблауэр? — спросила пожилая дама, стоящая у ломберного стола в нише.

Он знал ее как отличного игрока в вист и вынудил себя ответить:

— Конечно, с превеликим удовольствием.

Теперь ему было чем занять мысли; поначалу он не мог сосредоточиться, тем более что к гулу разговоров добавилось пиликанье оркестра, но вскоре привычка вместе с необходимостью держать в голове тридцать две карты взяла верх. Усилием воли Хорнблауэр превратил себя в думающую машину; он играл холодно и правильно, а потом, когда роббер был уже почти проигран, внезапно увлекся. В следующей партии возник случай проявить гениальность, внести в механическую игру человеческое качество, гибкость ума, непредсказуемое уменье, которое и составляет разницу между заурядным и первоклассным игроком. К четвертому ходу он примерно знал расклад. Один конкретный заход позволял ему взять все взятки и выиграть роббер; традиционный путь давал двенадцать взяток, и окончательный исход роббера решился бы только в следующей партии. Стоило попробовать — сейчас или никогда. Без колебаний он пошел червовой дамой под туза партнерши, взял следующую взятку и полностью перехватил ситуацию: собрал козыри и верные взятки, с удовлетворением отметив, что противники снесли сперва валета, а затем и короля червей, после чего, к их отчаянию, выложил три последние червы.

— Большой шлем, — изумленно выговорила пожилая дама, его партнерша. — Я не понимаю… я не понимаю, как… мы все-таки выиграли роббер!

Красивая партия; мысль о ней согревала. Ее можно будет вспоминать в будущем, отходя ко сну. Когда гости начали расходиться, он сумел встретить взгляд Барбары более естественным выражением, и та с облегченным вздохом подумала, что приступ дурного настроения, беспричинно накативший на ее мужа, позади.

И хорошо, что так, поскольку следующие дни выдались трудными. Хорнблауэру решительно нечего было делать, пока «Красотка Джейн» готовилась к выходу в море; он мог лишь наблюдать со стороны, как Рэнсом приступает к его бывшим обязанностям. Франция вторглась в Испанию, чтобы восстановить на престоле короля Фердинанда VII, и это означало обострение испанского вопроса. Оставался также мексиканский вопрос, не говоря уже о венесуэльском. Хорнблауэра тревожило, что́ Рэнсом, не наделает ли он глупостей? С другой стороны, немного утешало, что Хаднатта до сих пор не поймали; Хорнблауэр опасался, что, если юношу арестуют и осудят до отплытия «Красотки Джейн», Барбара станет просить за него Рэнсома или даже губернатора. Впрочем, она, по-видимому, забыла про музыканта, чего Хорнблауэр не мог сказать о себе. История сидела в голове как заноза, и он бесился от своего бессилия что-либо изменить. Трудно было отнестись к делу философски и сказать себе, что ни один человек, даже Хорнблауэр, не может остановить бездушную машину флотского правосудия. А Хаднатт проявил способности, которых Хорнблауэр в нем поначалу не заподозрил: он успешно скрывался уже неделю, если только уже не погиб, что было бы для него лучшим исходом.

Капитан Найветт лично явился сообщить, что «Красотка Джейн» почти готова к выходу в море.

— Мы заканчиваем погрузку, милорд, — сказал он. — Кампешевое дерево уже в трюме, койра на пристани. Если ваша милость и ее милость прибудут на борт сегодня вечером, мы сможем отплыть завтра с береговым бризом.

— Спасибо, капитан, премного вам обязан. — Хорнблауэр сдержался, чтобы не рассыпаться в любезностях, пытаясь компенсировать холодность на приеме.

«Красотка Джейн» была гладкопалубной, и только в центральной части располагалась маленькая, но основательная рубка для пассажиров. Здесь Барбара провела пять недель плавания из Англии. Сейчас они вошли сюда вместе под гул последних приготовлений к отплытию.

— Я смотрела на эту вторую койку, дорогой, — сказала Барбара, — и говорила себе, что скоро в ней будет спать мой муж. Однако поверить в такое счастье не могла.

Их отвлек шум снаружи.

— Этот ящик куда, мэм? — спросил губернаторский слуга, который под присмотром Джерарда доставил на борт их багаж.

— Этот? Я спросила капитана. Его надо поставить на нижней палубе юта.

— Хорошо, мэм.

— Деликатесы в жестяных коробках, — объяснила Барбара Хорнблауэру. — Я привезла их из Англии тебе на обратный путь.

— Ты сокровище! — ответил Хорнблауэр.

Ящик такого размера занимал бы в рубке чересчур много места, а на нижней палубе до него несложно будет добраться.

— Что такое койра? — спросила Барбара, глядя, как в люк спускают последние тюки.

— Волокно кокоса, — объяснил Хорнблауэр.

— И чего ради его везут в Англию? — изумилась Барбара.

— Там из него ткут на особых станках и делают кокосовые маты.

— А кампешевое дерево?

— Из него получают алую краску.

— Ты просто неиссякаемый кладезь познаний, дорогой, — сказала Барбара, — как и всего остального в моей жизни.

— Прибыли их превосходительства, милорд, — сообщил Джерард.

Последнее расставание в сгущающихся сумерках. Печальные минуты. Множество рукопожатий, поцелуи между Барбарой и леди Хупер, одни и те же прощальные слова, повторяемые вновь и вновь. Прощайте, друзья и знакомые, прощай, Ямайка и Вест-Индская эскадра. Прощай, старая жизнь; другая, новая, наступит еще не скоро. Хорнблауэр проводил взглядом последнюю фигуру, растаявшую в темноте на пристани, и повернулся к Барбаре — только она во всех этих переменах оставалась верной и неизменной.

Трудно винить его за то, что с первым светом он вышел на палубу, чувствуя странную неловкость от необходимости держаться в сторонке и никому не мешать. Найветт отводил «Красотку Джейн» от пирса, чтобы поймать пока еще слабый береговой бриз. По счастью, он был достаточно толстокож и ничуть не смущался, что должен вести судно на глазах у прославленного адмирала. Ветер наполнил паруса; «Красотка Джейн» заскользила вперед. Они приспустили флаг перед фортом Августа, затем положили руль на борт, чтобы оставить риф Пьяницы и Южный риф по левому борту, прежде чем начать долгий путь на восток. А Хорнблауэр успокоился и стал думать о том, как приятно будет завтракать на борту вместе с женой.

Он сам удивлялся, как легко и быстро вошел в роль пассажира. Поначалу он так боялся показаться назойливым, что не смел даже бросить взгляд на нактоуз и узнать курс. Они с Барбарой сидели в шезлонгах в тени рубки — шезлонги крепились стропами на случай сильного крена, — и Хорнблауэр рассеянно смотрел, как бороздят воду летучие рыбы, как волны проносят островок желтых саргассов, золотых на фоне синевы, или как проплывает черепаха, отважно забравшаяся так далеко от суши. Когда Найветт и его помощник в полдень брали высоту солнца, Хорнблауэр уверял себя, что ему совершенно не интересен результат, — да его и впрямь больше занимала регулярность обеденных часов. Он говорил Барбаре, что «Красотка Джейн» столько раз совершала этот рейс, что найдет дорогу и без подсказки людей; обленившемуся уму шутка казалась вполне смешной.

То был его первый отдых за три года неусыпных трудов. Теперь он погрузился в праздность, словно в теплую ванну, с той разницей, что не ждал такого блаженства от безделья и (главное) безответственности. Его ничуть не волновало, продержится ли ветер и смогут ли они обогнуть Пунта-де-Майси, а когда не смогли, он вовсе не огорчился и философски вытерпел долгое возвращение к Гаити. Хорнблауэр снисходительно улыбался общему ликованию, когда на другом галсе они наконец прошли Наветренный пролив и, можно считать, оставили позади Карибское море. Изменившееся направление пассата не давало пройти проливом Кайкос, так что пришлось взять курс на пролив Сильвер-Банк. Кайкос или Сильвер-Банк… да хоть Терк или Мушуар. Какая разница, доберутся они до Англии в августе или в сентябре.

Однако его инстинкты только дремали. В тот вечер, когда они наконец вышли в Атлантику, он впервые с начала плавания ощутил сосущее беспокойство. Воздух как будто давил, и было что-то необычное в волнах, на которых качалась «Красотка Джейн». Еще до утра будет шторм, подумал Хорнблауэр. Необычно для этого времени года в этих широтах, но ничего страшного. Он не стал пугать Барбару своими догадками, но за ночь несколько раз просыпался от сильной качки. Когда меняли вахты, он слышал, как всю команду погнали наверх убавлять паруса. Ему захотелось выйти на палубу и глянуть, что происходит. Стук снаружи разбудил Барбару.

— Что там? — сонно спросила она.

— Всего лишь штормовые ставни.

Кто-то закрепил на окнах штормовые крышки, — очевидно, Найветт ждет, что ветер усилится. Барбара уснула, Хорнблауэр тоже задремал, но через полчаса проснулся снова. Ветер дул по-прежнему, корабль сильно качало на волнах, корпус стонал и скрипел. Хорнблауэр лежал в темноте, не только слыша, но и чувствуя гудение стоячего такелажа, передающееся койке через палубу. Ему хотелось выйти и посмотреть, что там с погодой, но он боялся разбудить Барбару.

— Не спишь, дорогой? — раздался тихий голос с другой стороны рубки.

— Нет, — ответил он.

— Вроде бы на море волнение.

— Ничего страшного. Засыпай.

Теперь он точно не мог выйти, поскольку Барбара не спала, поэтому заставил себя лежать очень тихо. С закрытыми окнами в рубке стало не только совсем темно, но и удушающе жарко. «Красотка Джейн» переваливалась на волнах и кренилась так, что он боялся, как бы Барбара не упала с койки. Затем движения судна изменились, как и характер скрипов. Найветт положил «Красотку Джейн» в дрейф. Бортовая качка сменилась килевой; волны, видимо, были очень сильны. Больше всего на свете Хорнблауэр хотел выйти и увидеть все своими глазами. Он не знал, который час, — в темноте нельзя было взглянуть на часы. При мысли, что, возможно, уже рассвело, сил терпеть не осталось.

— Не спишь, дорогая? — спросил он.

— Нет, — ответила Барбара.

Она не добавила: «Кто бы уснул в таком грохоте?» — поскольку строго держалась принципа: благовоспитанный человек не жалуется на то, чего не может или не хочет изменить.

— Я бы вышел на палубу, дорогая, если ты не против, что я оставлю тебя одну.

— Пожалуйста, делай, что хочешь, дорогой, — сказала она, но выйти вместе не предложила.

Хорнблауэр нашарил в темноте башмаки и штаны, затем так же ощупью добрался до двери. По опыту он знал, чего ждать, и все равно ревущий шторм ошеломил его, несмотря на то что дверь располагалась в кормовой, подветренной части рубки. Он шагнул через комингс и кое-как закрыл дверь. Ветер был не только невероятно сильный, но и горячий, как из печи. Хорнблауэр балансировал на кренящейся палубе, готовясь выскочить из-за рубки и добежать до штурвала. Несколько шагов — и его с ног до головы обдало брызгами. У штурвала угадывались несколько фигур; одна из них — в белой рубашке — помахала рукой. Это был Найветт. Хорнблауэр глянул на пляшущую стрелку компаса; ему потребовалось усилие, чтобы вернуть прежние навыки и сделать верный вывод. Ветер дул с северо-запада. Бриг лежал в дрейфе под грот-марса-стакселем, от которого можно было разглядеть только нижний угол.

Найветт крикнул в самое ухо:

— Ураган!

— Похоже! — проорал Хорнблауэр в ответ. — И будет много хуже, прежде чем он уляжется.

В это время года тропических циклонов быть не должно, до их сезона больше двух месяцев, однако вчерашние предвестья и сегодняшний знойный норд-вест — все непреложно указывало, что это именно ураган. Оставалось только гадать, задел он их краем или они точно на его пути. «Красотка Джейн» содрогалась всем корпусом; белая, почти фосфоресцирующая вода прокатывала от носа до кормы, заливая Хорнблауэра по пояс. Он знал, что дальше и впрямь будет куда хуже. Неизвестно, выдержит ли «Красотка Джейн» непрерывные удары волн. К тому же их сносит под ветер, а значит — может выбросить на побережье Сан-Доминго, Пуэрто-Рико или какого-нибудь островка и разбить в щепки. Ветер оглушительно завывал, и внезапно палуба встала почти вертикально. Хорнблауэр повис, вцепившись в нактоуз. Волна, прокатив по наклонному борту, накрыла бриг, затем «Красотка Джейн» медленно выровнялась. Ни одно судно не продержится так долго. Грохот, а затем треск наверху заставил Хорнблауэра вскинуть голову. Сорванный ветром грот-марса-стаксель разлетелся на полосы, и они хлопали, как бичи. Лишь последний кусок паруса удерживал бриг правой раковиной к волнам.

Сквозь тяжелые тучи над головой сочился желтоватый свет наступающего дня. На грот-рее образовался пузырь и тут же разлетелся в клочки. Это повторялось по всей длине рея. Ветер запускал стальные пальцы в плотную скатку паруса, надувал его, раздирал на ленты и, сорвав, уносил их прочь. Трудно было поверить, что такое происходит на самом деле.

Трудно было поверить и в то, что волны бывают такими огромными. Один взгляд на них объяснял бешеные скачки судна. Та, что сейчас надвигалась на бриг, была не совсем с гору (Хорнблауэр сам подумал про себя «с гору» и теперь, оценивая высоту на глаз, вынужден был признать это гиперболой), но, по меньшей мере, с церковную колокольню. Исполинская масса воды приближалась не как лошадь, скачущая в галоп, а со скоростью быстро идущего человека. «Красотка Джейн», задрав бушприт, начала взбираться на склон, поначалу пологий, дальше все более крутой. Выше… выше… выше… она стояла уже почти вертикально, когда наконец вылетела на гребень. Ураган, от которого временно закрывала волна, обрушился на суденышко с удвоенным неистовством и положил его на борт в тот самый миг, когда гребень волны прошел под кормой. Вниз… вниз… вниз… почти на боку и почти отвесно, в яму между двумя валами, где ждали волны поменьше. Они прокатывали по палубе, заливая людей по пояс, по грудь, сбивая с ног, так что Хорнблауэр должен был цепляться, напрягая все мышцы, чтобы устоять перед их напором.

Корабельный плотник пытался что-то сообщить Найветту; кричать в этом реве было бессмысленно, но он поднял руку с растопыренной пятерней. Пять футов воды в трюме. И тут плотник повторил жест. Два раза по пять пальцев — десять футов воды в трюме. Невозможно поверить… но по тому, как тяжело переваливался бриг, было ясно, что он перегружен. И тут Хорнблауэр вспомнил, что́ у них в трюме: кампешевое дерево лишь немногим легче воды, а вот койра — самое плавучее, что можно придумать. Кокосовые орехи, упавшие в море (а это случается часто, поскольку пальмы обычно растут на берегу), дрейфуют много недель, чем и объясняется широкое распространение кокосовых пальм. Койра и удерживает «Красотку Джейн» на плаву, хотя та уже давно наполнилась водой. Она не утонет, а развалится на куски.

И все же, возможно, они проживут еще час или два. Возможно. Еще одна зеленая волна, перехлестнув через борт, сурово напомнила, что у них, вероятно, нет и этого часа. И в грохоте катящейся воды, цепляясь за нактоуз, Хорнблауэр услышал череду других звуков, более резких. Палуба содрогалась. Рубка! Ее срывало с креплений. Рано или поздно надстройку смоет, и… (воображение Хорнблауэра лихорадочно рисовало одну картину за другой) — до того, как разойдутся швы между досками, ее успеет залить. Барбара утонет раньше, чем рубку с ее телом унесет в море. Хорнблауэр много раз смотрел в лицо смерти, много раз хладнокровно оценивал шансы и ставил на карту свою жизнь. Однако сейчас на кону была жизнь Барбары. Такой душевной муки, как в эти секунды, он не испытывал никогда.

В рубке она погибнет наверняка; если вытащить ее на заливаемую волнами палубу и привязать к мачте, проживет чуть дольше — быть может, до тех пор, пока «Красотка Джейн» не развалится на куски. Сам он всегда доигрывал безнадежную игру до конца, теперь пришло время сделать то же для Барбары. От имени жены Хорнблауэр принял решение бороться до последней минуты. В одуряющем реве ветра он заставил себя мыслить логически, разработал план и в первое же относительное затишье совершил опасный рывок к основанию грот-мачты. Два куска грот-марса-фала — пришлось сдерживать панику, чтобы смотать их, не запутав. Еще два отчаянных рывка — обратно к штурвалу и оттуда к рубке. Хорнблауэр рванул дверь и шагнул через комингс. В рубке было на два фута воды; Барбара лежала, вжавшись в койку.

— Милая! — позвал он.

В рубке вой ветра слышался не так громко, так что можно было разобрать слова.

— Я здесь, дорогой, — ответила она.

Тут новая волна ударила в «Красотку Джейн»; в разошедшиеся швы хлынула вода, и Хорнблауэр почувствовал, что рубка всплывает. На миг ему подумалось, что все кончено, что сейчас их обоих смоет вместе с надстройкой, однако она выдержала. Бриг наклонился на другой борт, и устремившаяся вниз вода бросила Хорнблауэра на переборку.

— Я должен забрать тебя отсюда, дорогая. — Он старался говорить ровным голосом. — У грот-мачты безопаснее. Тебя нужно будет к ней привязать.

— Конечно, дорогой, как ты скажешь, — спокойно ответила Барбара.

— Сейчас я обвяжу тебя тросами, — предупредил Хорнблауэр.

В его отсутствие Барбара сумела одеться; по крайней мере, какое-то платье на ней было. Она вскинула руки, и — хотя обоих швыряло из стороны в сторону — Хорнблауэр затянул узлы у нее под грудью.

— Слушай внимательно…

В относительной тишине рубки он объяснил, что надо выждать время, добежать до штурвала, а от штурвала — к грот-мачте.

— Я поняла, дорогой, — сказала Барбара. — Поцелуй меня еще раз, мой самый любимый.

Хорнблауэр торопливо чмокнул ее в мокрую щеку. Подсознательно он ощущал, что своей просьбой Барбара увеличивает опасность для них обоих — жертвует десятью тысячами будущих поцелуев ради одного теперешнего. Очень по-женски, но Хорнблауэра не устраивал один шанс против десяти тысяч. Однако Барбара все еще тянула время.

— Милый, я любила тебя всю жизнь. — Она говорила торопливо, но все же не сознавая ценности каждого мига. — Тебя одного. У меня был другой муж, и сказать это раньше было бы нечестно по отношению к нему, но теперь… Я всегда любила только тебя, милый. Никого больше.

— Да, дорогая. — Хорнблауэр услышал слова, но не придал им значения. — Стой здесь. Держись вот тут. Держись!

Волна, накренившая «Красотку Джейн», была относительно небольшой.

— Жди моего сигнала! — проорал Хорнблауэр Барбаре в ухо и рванул к нактоузу. Несколько членов команды привязали себя к штурвалу.

Хорнблауэр махнул рукой. Барбара пробежала по палубе. Он едва успел накинуть на нее виток троса, затянуть и самому ухватиться за нактоуз, как накатила новая волна, накрывшая их с головой. Бриг медленно, тяжело выровнялся. Людей у штурвала вроде бы стало на одного меньше, но Хорнблауэр думал совсем о другом: как добраться до грот-мачты.

Вот наконец и она. Здесь уже были четверо, но Хорнблауэр сумел надежно привязать Барбару, а затем и себя. «Красотка Джейн» накренилась на борт раз-другой; некоторое время спустя особенно высокий вал унес рубку и половину фальшборта. Хорнблауэр проводил их взглядом и отупело отметил этот факт. Он правильно сделал, что вытащил Барбару из рубки.

Быть может, именно утрата надстройки вновь привлекла его внимание к тому, как ведет себя бриг. «Красотка Джейн» болталась в яме между волнами, а не встречала их носом, видимо, из-за того, что лишилась рубки, работавшей как парус. Соответственно ее сильнее качало и основательнее захлестывало волнами. Ни корпус, ни люди на палубе — в том числе они с Барбарой — долго этого не выдержат. Требовалось как-то развернуть «Красотку Джейн» навстречу волнам. В обычных условиях для этого сгодился бы любой клочок паруса в кормовой части, но прошлый опыт показал, что ни один парус не уцелеет на таком ветру. Сейчас давление ветра на фок-мачту и бушприт с их стоячим такелажем уравновешивало давление на грот-мачту, поэтому бриг и развернуло боком к волнам. Если нельзя поднять парус на корме, надо уменьшить давление на носовую часть — срубить фок-мачту, — и тогда суденышко встанет бушпритом к ветру, а заодно, возможно, ослабеет бортовая качка. Сомнений не оставалось — мачту необходимо срубить как можно скорее.

Найветт был привязан к штурвалу всего в нескольких футах от грот-мачты; решение следовало принимать ему. Когда «Красотка Джейн» ненадолго выровнялась и воды на палубе осталось не больше чем по колено, Хорнблауэр замахал капитану, указывая на фок-мачту. Ему казалось, что он вполне ясно выразил свою мысль жестами, однако Найветт то ли не понял, то ли не хотел действовать, только смотрел пустыми глазами, а потом и вовсе отвел взгляд. Хорнблауэра охватила ярость, а следующая волна, накрывшая его с головой, решила все. Перед лицом такой тупости и апатии можно пренебречь дисциплиной.

Однако матросов, привязанных рядом с ним, тоже расшевелить не удалось. Они нашли временное убежище и не хотели его покидать, а может, не понимали, чего от них требуют. Вой ветра начисто лишал способности соображать, а волны, накатывавшие одна за другой, не давали собраться с мыслями.

Рубить ванты лучше всего топором, но топора не было. У матроса рядом с ним на поясе висел кинжал в ножнах. Хорнблауэр вытащил и проверил клинок — острый. Затем снял ремень с матроса — тот не возражал, лишь тупо смотрел, что происходит, — и надел на себя. И вновь надо было продумывать следующие шаги, мыслить логически в реве ветра, под градом брызг, по пояс в бурлящей воде. Хорнблауэр отрезал от спутавшихся вокруг снастей два куска троса и закрепил оба у себя на поясе, оставив вторые концы свободными. Еще раз глянул на фок-ванты, просчитывая все наперед, поскольку знал, что дальше размышлять будет некогда. Часть фальшборта еще держалась — быть может, благодаря защите наветренных вант. Хорнблауэр прикинул расстояние. Ослабил узлы на тросе, державшем его у мачты. Глянул на Барбару, принуждая себя улыбнуться. Ее мокрые волосы стлались по ветру горизонтально. Он обвязал ее еще одним витком троса, понимая, что больше ничего сделать не может. Это был бедлам, влажный вопящий ад, и в этом аду он должен был действовать рассудочно.

Хорнблауэр выждал момент. В первый раз он ошибся и вынужден был отпрыгнуть назад до того, как его окатило новой волной. Когда она схлынула, он стиснул зубы, вновь выждал момент, сбросил путы, пробежал вверх по круто накренившейся палубе — она вместе с волной впереди защищала его от ветра, который иначе мог бы сбить с ног, — и ухватился за фальшборт. У него еще осталось целых пять секунд на то, чтобы привязать себя к вантам. Затем волна сперва ударила по ногам, затем сорвала руки с фальшборта, так что секунду-две он держался только на линях.

«Красотка Джейн» вновь выровнялась. Несколько бесценных секунд ушло на то, чтобы закрепить темляк кинжала на запястье, но без этого все усилия могли пропасть зря. В следующий миг он уже лихорадочно пилил ванту. Намокший канат казался железным, однако волокна лопались одно за другим. Хорнблауэр поздравил себя с тем, что проверил остроту клинка. Канат был уже наполовину перерезан, когда накатила следующая волна; едва она схлынула, Хорнблауэр вернулся к работе, чувствуя, как натяжение меняется в зависимости от крена. Мелькнула мысль, что лопнувший канат отлетит с опасной силой, но Хорнблауэр рассудил, что, пока вторая ванта держит, этого не случится.

Так и произошло. Ванта просто исчезла из-под рук: ветер унес пятнадцатифутовый канат вверх и теперь, возможно, плескал им, как вымпелом. Хорнблауэр принялся за вторую ванту. Волны накрывали его с головой, и тогда он цеплялся изо всех сил, задыхаясь в зеленой воде, потом судорожно хватал ртом воздух пополам с брызгами и вновь начинал пилить. Нож затупился, но с несколькими вантами уже было покончено, и теперь встала следующая задача: как перебраться к тем, до которых он не мог дотянуться. Однако все решилось само. Новый крен, новая волна — и, еще барахтаясь под водой, он ощутил серию толчков — четыре слабых и один сильный, — передавшихся рукам через корпус судна. Как только вода схлынула, стало ясно, что случилось: четыре оставшиеся ванты лопнули — первая, вторая, третья, четвертая, — а затем переломилась мачта. Оглянувшись, Хорнблауэр увидел ее обломок, торчащий на восемь футов из палубы.

Перемена стала заметна сразу. Следующий бортовой крен перешел в килевой — это ураган, давя на грот-мачту, развернул судно кормой вперед, бушпритом — навстречу ветру, а утрата высокой фок-мачты заметно уменьшила амплитуду качки. Волна, захлестнувшая Хорнблауэра, была несравненно слабее предыдущих. Он мог дышать, мог смотреть вокруг. Он заметил и кое-что еще: фок-мачта теперь тянулась за носом, по-прежнему держась на подветренных вантах. Ураган гнал суденышко кормой вперед, и фок-мачта, словно плавучий якорь, немного сдерживала безумные скачки. А поскольку крепилась она к левому борту, то «Красотка Джейн» развернулась еще немного и теперь встречала волны левой скулой, под самым благоприятным углом: с незначительной боковой качкой и медленной килевой. Даже с полностью затопленным трюмом, она получила теперь шанс уцелеть, и Хорнблауэр не без гордости наблюдал за тем, что сотворил собственными руками.

Он глянул на жалкие кучки людей у грот-мачты, нактоуза и штурвала. Барбару закрывали матросы, и Хорнблауэр запаниковал, что с ней случилась беда. Он начал распутывать лини, чтобы вернуться к ней, и тут, когда мысль о безопасности корабля на мгновение отпустила, с внезапной ясностью пришло воспоминание о сцене в рубке — да так, что Хорнблауэр замер, держась за узел. Барбара поцеловала его и сказала… он точно помнил все, что она сказала. Ее слова хранились в памяти, ожидая хотя бы недолгого затишья. Барбара не просто сказала, что любит его, — она призналась, что не любила никого другого. Хорнблауэр, стоя на палубе тяжело осевшего брига под дикие завывания урагана, внезапно осознал, что старая боль исцелилась и что до конца жизни он уже никогда не будет ревновать к первому мужу Барбары.

Это вернуло его к реальности. Остаток жизни вполне мог измеряться часами. Если он и дотянет до вечера, то умрет к завтрашнему утру. И Барбара тоже. Барбара! Абсурдное чувство, будто все хорошо, возникло на миг и тут же улетучилось, сменившись отчаянием. Пришлось вновь собрать волю в кулак, чтобы вернуть себе власть над измученным телом и мозгом, думать и действовать так, будто нет ни усталости, ни отчаяния. Кинжал по-прежнему болтался на запястье; заметив это, Хорнблауэр ощутил презрение к себе, которое, как обычно, его подхлестнуло. Он убрал кинжал в ножны и приготовился перебежать к грот-мачте.

В первое мгновение казалось, что ветер пронесет его мимо мачты и за борт, но тут корма пошла вверх, и он сумел ухватиться за один из болтающихся тросов. Матросы, привязанные здесь, смотрели апатично; ни один не сделал попытки ему помочь, и только Барбара протянула руку. Ветер все так же раздувал ее волосы. Хорнблауэр втиснулся рядом, затянул узлы, снова взял ее за руку и почувствовал ответное пожатие. Теперь у них осталась одна задача — выжить.

Помимо прочего это означало не думать о жажде. Желтоватый свет померк, сменившись ночной тьмой. Не думать было трудно, и теперь Хорнблауэра терзала мысль, что Барбара испытывает такие же муки. Поделать ничего было нельзя, только стоять и терпеть вместе с ней. Ветер из раскаленного сделался почти прохладным, и Хорнблауэра пробила дрожь. Он повернулся в путах и обнял Барбару, прижал к себе, чтобы согревать своим телом. Всю ночь матрос сбоку заваливался на него, все тяжелее и тяжелее, так что Хорнблауэру приходилось выпускать Барбару из объятий и отталкивать его. На третий или четвертый раз тело безвольно упало от толчка, и стало ясно, что матрос умер. Теперь у мачты сделалось свободнее, и Хорнблауэр помог Барбаре прислониться спиной. Он надеялся, что так ей будет немного легче. У него самого ноги мучительно затекли, все мышцы ныли от усталости, хотелось одного: сдаться, лечь на палубу и умереть, как тот матрос слева. Однако Хорнблауэр держался, не столько ради себя, сколько ради жены, больше из любви, чем из гордости.

Ветер стал не только прохладнее, но и слабее. В те черные ночные часы Хорнблауэр поначалу не допускал надежды, но чем дальше, тем неоспоримее было, что ураган сменился крепким штормом, а чуть позже осталось только признать, что это не более чем брамсельный бриз, при котором хватило бы одного рифа на марселях. Качало по-прежнему сильно: море всегда успокаивается медленнее. «Красотка Джейн» все так же переваливалась с боку на бок и с носа на корму, подпрыгивая вверх и ухая вниз, но волны, которые прокатывали через нее, стали куда ниже. Вода не доходила до пояса, а плескала у колен; Хорнблауэра больше не обдавало брызгами с ног до головы.

И тут он заметил кое-что еще. Ливень! Вода потоками низвергалась с небес. Он поднял лицо и поймал пересохшим ртом несколько драгоценных капель.

— Дождь! — крикнул он Барбаре в ухо и высвободился из ее объятий — довольно грубо, торопясь не потерять ни мгновения.

Затем стянул рубашку, разрывая в клочки, чтобы вытащить из-под тросов, и подставил ее хлещущему во тьме ливню. Рубашка насквозь пропиталась морской водой; Хорнблауэр поочередно то выжимал ее, то вновь расправлял под дождем. Наконец он выдавил немного воды себе в рот: все еще соленая. Через некоторое время попробовал вновь, отчаянно желая, чтобы ливень не ослабевал, а пелена брызг стала чуть менее плотной. Воду, выжатую из рубашки, уже можно было считать пресной. Он прижал мокрую ткань к лицу Барбары и прохрипел ей в ухо: «Пей!»

Она подняла руки, схватила рубашку и принялась высасывать из ткани бесценную влагу. Хорнблауэра трясло от желания поторопить жену, пока ливень не перестал; в темноте она не могла знать, что он ждет своей очереди. Наконец Барбара вернула рубашку, и Хорнблауэр дрожащими руками расправил ткань под дождем. И вот долгожданные мгновения настали. Он пил, запрокинув голову, полубезумный от счастья, выжимал рубашку и жадно вбирал глоток за глотком.

Надежда и силы вернулись вместе — полпинты воды изменили все. Хорнблауэр поднял рубашку над головой, чтобы вновь намочить и вернуть Барбаре, а когда та напилась, повторил то же для себя. Только выжав ткань до конца, он внезапно понял, что дождь перестал, и пожалел, что не сберег ее на будущее. Впрочем, укорять себя не стоило: вода бы все равно вытекла, а та, что осталась, из-за брызг в воздухе через несколько минут сделалась бы негодной для питья.

Теперь он соображал лучше и трезво решил, что ветер быстро стихает. На это указывал и ливень, который часто следует за пронесшимся ураганом. А небо над правой раковиной приобрело легчайший розовый оттенок — то была не зловещая желтизна урагана, а заря нового дня. Хорнблауэр нащупал узлы, державшие его у мачты, постепенно распутал их и сделал шаг. Тут суденышко накренилось, и он с плеском рухнул в воду, по-прежнему заливавшую палубу. Блаженством было сидеть так, просто сидеть, сгибая и разгибая колени, чувствуя, как жизнь возвращается к занемевшим ногам; он был бы на небе, на седьмом небе, если бы мог уронить голову и заснуть.

Однако именно этого делать было нельзя. Сонливость и телесное утомление надо стоически терпеть, покуда остается шанс выжить. Хорнблауэр встал и на ватных ногах подошел к мачте. Он освободил Барбару, чтобы та смогла наконец сесть, помог ей прислониться спиной к мачте и вновь затянул линь. Так она сможет спать. Барбара настолько устала, что не заметила трупа в ярде от себя. Хорнблауэр перерезал линь, держащий мертвеца, и, когда палуба накренилась, оттащил того в сторону, прежде чем вернуться к трем живым. Они уже распутывали узлы; и когда Хорнблауэр подошел, чтобы помочь, сперва один, затем второй хрипло попросили пить.

Они разевали рот беспомощно, как птенцы. Хорнблауэр понял, что ни один из них не догадался в ливень намочить рубашку; наверняка они ловили капли открытым ртом, но так не напьешься. Он глянул на горизонт и увидел один или два дождевых шквала, однако никто не мог предсказать, пройдут ли они над «Красоткой Джейн».

— Придется вам подождать, ребята.

Он прошел на корму к штурвалу и нактоузу. Найветт висел на стропах, мертвый. Хорнблауэр отметил этот факт; кратким реквиемом капитану стала мысль, что если тот вчера вечером был при смерти, это отчасти извиняет его бездействие. Еще один труп лежал на палубе под ногами у шестерых живых. Из команды в шестнадцать человек уцелели девять. Четверо исчезли без следа: надо думать, их смыло за борт. Хорнблауэр узнал среди выживших второго помощника и стюарда — все они, даже помощник, так же хрипло и жалобно просили пить. Он дал им тот же суровый ответ и добавил:

— Выбросьте мертвецов в море.

Теперь надо было разобраться, в каком положении все выжившие. Хорнблауэр прошел на корму и глянул вниз. Насколько можно было судить при таких волнах, надводного борта у брига оставалось фута три. При каждом крене под ногами ощущались глухие толчки — это означало, что вода переливается из одного конца судна в другой и всплывший груз ударяет в доски. Ветер дул с северо-востока — пассат вновь вступил в свои права, — однако Хорнблауэр нутром чуял, что барометр быстро растет. Где-то под ветром — может быть, в пятидесяти милях, может быть, в ста, может быть, в двухстах — лежали Антильские острова. Никто не мог сказать, в каком направлении и как далеко ураган забросил «Красотку Джейн». Хорнблауэр заключил, что шанс спастись у них есть — или появится, если решить проблему питьевой воды.

Он повернулся к своей пошатывающейся команде:

— Откройте люки. Мистер помощник, где бочки с водой?

— В средней части трюма. — При мысли о воде помощник облизал пересохшие губы. — За грота-люком.

— Давайте проверим, — сказал Хорнблауэр.

Бочка, способная удержать в себе пресную воду, теоретически не должна пропускать внутрь морскую, но в действительности все они немного текут, и даже малое количество соленой воды, попавшее в пресную, делает ее непригодной для питья. А за две ночи и день такой качки все бочонки в трюме наверняка лопнули.

— Надежда невелика, — предупредил он, чтобы не возбуждать чрезмерных ожиданий, затем вновь глянул на небо — не приближается ли дождевой шквал.

Сразу под люком обнаружились мешки с койрой, которые немного смещались при каждом движении корабля. Когда в трюм залилась вода, груз всплыл, — собственно, благодаря его давлению на палубу «Красотка Джейн» и не затонула. Чудо, что она не переломилась пополам. О том, чтобы сунуться вниз, не могло быть и речи — это была верная смерть. Матросы у люка обреченно застонали.

Однако Хорнблауэру уже пришла в голову новая мысль. Он повернулся к стюарду:

— В кают-компании подавали зеленые кокосы. Они еще остались?

— Да, сэр. Четыре или пять дюжин. — От жажды, от усталости, от волнения стюард едва ворочал языком.

— В лазарете?

— Да, сэр.

— В мешке?

— Да.

— Пошли, — сказал Хорнблауэр.

Кокосы плавают не хуже койры, и они прочнее любой бочки.

Они открыли ахтерлюк и заглянули в плещущую внизу воду. Здесь мешков не было; переборки выстояли. Расстояние до воды соответствовало трехфутовому надводному борту «Красотки Джейн». На поверхности плавали мелкие обломки, среди них — деревянный ковшик. И тут показалось что-то круглое — кокос! Очевидно, мешок был не завязан. Досадно. Хорнблауэр нагнулся и выудил орех. Десяток рук сразу потянулись к нему, из глоток разом вырвался хриплый крик, и Хорнблауэр понял, что надо сохранять порядок.

— Ни с места!

Матросы продолжали наступать, и он вытащил кинжал:

— Ни с места! Я убью первого, кто ко мне приблизится! — Он знал, что скалится, словно дикий зверь, и что один против девяти не выстоит. — Послушайте. Нам надо их растянуть. Будем делить честно. Ну-ка, сколько еще вы сможете найти?

Трудно сказать, что подействовало больше — сила его личности или остатки здравого смысла, — но матросы отступили. Вскоре трое уже стояли на коленях у люка, остальные, нагнувшись, смотрели им через плечо.

— Вот еще один! — прохрипел кто-то.

— Давайте сюда, — приказал Хорнблауэр.

Ему подчинились без звука. На воде уже показался второй орех, затем третий. Кучка у ног Хорнблауэра росла — десять, пятнадцать, двадцать, двадцать три… Больше пока не было.

— Если повезет, выловим еще. — Хорнблауэр глянул на матросов, на Барбару у основания грот-мачты. — Нас одиннадцать. Сегодня по половинке каждому. Завтра столько же. А я сегодня обойдусь без своей доли.

Никто не оспорил его решения, возможно, просто оттого, что все торопились утолить жажду. С первого кокоса срезали верхушку — бережно, чтобы не потерять ни единой капли, — и первый счастливец припал к нему губами. О том, чтобы выпить больше половины, не могло быть и речи: тот, чья очередь была вторая, после каждого глотка выхватывал орех и проверял уровень жидкости, да и все остальные следили внимательно. Их трясло от нетерпения, однако Хорнблауэр не дал им разделить остальные орехи самим, опасаясь драки. Когда матросы закончили пить, он отнес половину кокоса Барбаре и ласково тронул ее за плечо. Она очнулась от тяжелой дремоты и заморгала.

— Пей, милая.

Барбара жадно выпила несколько глотков и отняла орех от губ:

— Ты уже пил?

— Да, милая, — уверенно соврал Хорнблауэр.

Когда он вернулся к матросам, те выскребали из орехов кокосовую мякоть.

— Не повредите скорлупки. Они понадобятся, когда налетит дождевой шквал. А запас кокосов мы поручим ее милости. Ей можно доверять.

И вновь они подчинились беспрекословно.

— Пока вас не было, сэр, мы выловили еще два, — сообщил один из матросов.

Хорнблауэр заглянул в люк на усеянную мусором воду. Ему пришла в голову еще одна мысль, и он вновь повернулся к стюарду:

— Ее милость взяла на борт ящик с едой в жестяных коробках. Его поставили где-то на корме. Вы знаете где?

— Под штуртросами, сэр.

— Хм.

Тут бриг сильно качнуло, так что из ахтерлюка выплеснулся фонтан брызг. И все же Хорнблауэр понимал, что добраться до припасов можно. Сильный человек, способный долго находиться под водой, сумеет отыскать и вскрыть ящик, хотя дело это и опасное.

— Если мы достанем коробки, у нас будет кое-что получше кокосовой мякоти.

— Давайте я спущусь, сэр, — вызвался молодой матрос, и Хорнблауэр почувствовал огромное облечение. Лезть в залитый водой трюм ему хотелось меньше всего.

— Молодец. Обвяжись линем, прежде чем спускаться, тогда, если что, мы тебя вытащим.

Матросы приступили к приготовлениям, когда Хорнблауэр их остановил:

— Погодите!

К ним приближался дождевой шквал. Он был примерно в миле на ветре — огромный, четко очерченный водяной столп; туча над ним была ниже, а море, где на него падал дождь, отличалось немного другим серым оттенком. Шквал шел прямо на них… нет, не совсем. Матросы разразились градом проклятий.

— Он заденет нас краем, клянусь Богом! — воскликнул помощник.

— Когда он подойдет, не зевайте, — сказал Хорнблауэр.

Три долгие минуты они ждали. В кабельтове от брига шквал как будто остановился, хотя все чувствовали, что ветер сделался свежее. Хорнблауэр подбежал к Барбаре.

— Дождь, — сказал он.

Барбара повернулась лицом к мачте, наклонилась и через несколько мгновений вытащила из-под платья нижнюю юбку, затем, как могла, отжала ткань, мокрую от морской воды. Вот упали первые капли дождя, и тут же хлынуло потоком. Десять рубах и одну юбку подставляли под ливень, выкручивали, подставляли и снова выкручивали, покуда льющаяся из них вода не стала пресной на вкус. Все пили как безумные. Минуты через две Хорнблауэр крикнул, что надо наполнить кокосы, и нескольким матросам даже хватило ответственности выжать рубахи в скорлупу, прежде чем вернуться к вакханалии питья. Однако дождь слабел, и скоро шквал был уже за раковиной, столь же недостижимый для них, как если бы умчал в пустыню Сахара. Впрочем, матросы помоложе уже смеялись и шутили, отбросив тревоги и апатию. Никто на борту, за исключением Хорнблауэра, не подумал, что это может быть последний дождевой шквал. Надо было действовать немедленно, хотя мышцы ныли, а в голове мутилось от усталости.

Хорнблауэр оборвал глупый смех матросов и повернулся к пареньку, который вызвался спуститься за ящиком:

— Пусть держат концы линя двое, и лучше, если одним из них будет стюард. Мистер помощник, идемте со мною на бак. Надо как можно скорей поднять паруса.

Так началось плаванье, которому предстояло войти в легенду. Пережитый ими ураган в отличие от множества безымянных остался в истории как ураган Хорнблауэра; его запомнили не столько из-за происшествия с «Красоткой Джейн», сколько из-за огромного ущерба, причиненного в других местах. Хорнблауэр не считал, что само плавание было чем-то особенно примечательно, хотя они и проделали этот путь на полузатопленном остове, удерживаемом мешками с койрой. Вся задача состояла в том, чтобы держать бриг по ветру. Запасной утлегарь (только он из всех запасных реев и уцелел в бурю) закрепили на обломке фок-мачты; мешки из-под койры пошли на паруса. Растянутые на временной фок-мачте, они позволили «Красотке Джейн» ползти на фордевинд со скоростью миля в час, а чуть позже матросы под руководством Хорнблауэра сумели поднять импровизированные паруса на грот-мачте, и бриг побежал чуть резвее.

Навигационных инструментов не осталось — даже компас сорвало с подвеса, — и в первые два дня Хорнблауэр знал только, что они движутся под ветер в сторону Антильских островов. Третий день выдался ясным; только начало светать, как дозорный на грот-мачте заметил впереди бледную синеватую полоску. То была земля: высокие горы Сан-Доминго далеко впереди или холмы Пуэрто-Рико гораздо ближе — никто не мог сказать точно; и даже когда встало солнце, определенности не прибавилось. Все мучились жаждой, консервированную говядину из спасенных запасов, которую Хорнблауэр строго делил на всех, ели без аппетита.

В ту ночь они спали на подстилке из койры на палубе, которую и теперь по временам захлестывали волны. К утру берег стал ближе, и в его очертаниях вроде бы угадывался Пуэрто-Рико. В полдень увидели рыбачье суденышко. Оно сразу взяло курс на странный остов, идущий к острову. Рыбаки-мулаты в изумлении таращились на машущих им изможденных людей. Хорнблауэр, превозмогая отупение, вызванное усталостью, голодом и жаждой, выудил из памяти испанские слова. На рыбачьем суденышке отыскался бочонок воды и кувшин вареного гороха; довершила пиршество жестянка консервированной говядины. Барбара, хоть и не знала испанского, уловила во взволнованном разговоре знакомое слово.

— Пуэрто-Рико? — спросила она.

— Да, дорогая, — ответил Хорнблауэр. — Ничего удивительного. И для нас это куда более удачно, чем Сан-Доминго. Вспомнить бы, как зовут здешнего генерал-губернатора — мне довелось с ним встречаться по поводу «Эстрельи дель Сур». Маркиз де… де… Милая, может быть, ты ляжешь и закроешь глаза? Ты без сил.

Его вновь ужаснули ее бледность и запавшие щеки.

— Спасибо, дорогой, я чувствую себя вполне неплохо, — промолвила она, хотя усилие в голосе и опровергало сказанное.

Хорнблауэр в который раз восхитился твердостью ее духа.

В обсуждении, как быть дальше, второй помощник впервые выказал некое подобие мужества. Можно было бросить полузатопленный остов и добраться до Пуэрто-Рико на рыбачьем суденышке, однако помощник отказался. Он знал законы о потерпевших крушение судах, а жалкие останки «Красотки Джейн» и уж тем более ее груз по-прежнему стоили денег. Помощник сказал, что сам приведет «Красотку Джейн» в порт, а до тех пор останется на судне.

Перед Хорнблауэром встал выбор, какого он не знал за все годы службы. Оставить судно представлялось почти дезертирством; с другой стороны, надо было подумать о Барбаре. В первое мгновение он подумал, что не бросит своих людей, но тут же напомнил себе, что они вовсе не его люди.

— Вы всего лишь пассажир, милорд, — сказал помощник; теперь, когда они почти вернулись к цивилизации, само собой вернулось и обращение «милорд».

— Верно, — согласился Хорнблауэр. Он просто не мог обречь Барбару на еще одну такую ночь.

Так они вошли на рыбачьем суденышке в Сан-Хуан-де-Пуэрто-Рико — через два года после того, как Хорнблауэр посетил этот порт при совершенно иных обстоятельствах. Естественно, что их прибытие наделало много шума. Гонцы поскакали в Форталеса, и всего через несколько минут на пристани появился человек, которого Хорнблауэр, несмотря на резь в глазах, узнал: худой, высокий, с тонкими усиками.

— Мендес-Кастильо, — сказал он, избавляя Хорнблауэра от необходимости вспоминать имя. — Мне весьма прискорбно видеть ваши превосходительства в столь бедственном состоянии, но возможность приветствовать вас в Пуэрто-Рико наполняет меня радостью.

Даже нынешние обстоятельства не позволяли обойтись без такого рода формальностей.

— Барбара, дорогая, позволь представить тебе сеньора… майора Мендеса-Кастильо, адъютанта его превосходительства генерал-губернатора. — Хорнблауэр перешел на испанский. — Моя супруга, la baronesa Хорнблауэр.

Мендес-Кастильо низко поклонился, пытаясь на глаз определить, насколько утомлены гости, затем принял очень важное решение.

— Если ваши превосходительства согласны, я бы посоветовал отложить официальную встречу с его превосходительством до тех пор, когда ваши превосходительства будут более к ней готовы.

— Мы согласны, — ответил Хорнблауэр. Он уже собрался с горячностью выпалить, что Барбара нуждается в заботе и отдыхе, но Мендес-Кастильо, уладив вопросы этикета, сделался чрезвычайно предупредителен.

— Тогда, если ваши превосходительства возьмут на себя труд сесть в мою шлюпку, я буду иметь удовольствие препроводить вас во дворец Санта-Каталина. Его превосходительство примет вас неофициально, и ваши превосходительства смогут отдохнуть от тех ужасных бедствий, которые, как я понимаю, выпали на вашу долю. Прошу сюда, ваши превосходительства.

— Одну минуточку, если позволите, сеньор. Люди на бриге. Им нужна вода и провиант. Возможно, помощь.

— Я отдам распоряжение отправить им все нужное.

— Спасибо.

Они сели в шлюпку и совершили небольшое путешествие через бухту. Несмотря на смертельную усталость, Хорнблауэр приметил, что каждое рыбачье и каботажное суденышко торопливо выходит в море, очевидно надеясь чем-нибудь поживиться на «Красотке Джейн»; второй помощник поступил разумно, когда не стал ее бросать. Впрочем, Хорнблауэру было уже все равно. Он обнял приникшую к нему Барбару. Шлюпка по узкому каналу подошла ко дворцу, где ждали заботливые слуги. Генерал-губернатор с женой, красивой темноволосой женщиной, которая немедля взяла Барбару под свою опеку. Большие прохладные комнаты, еще и еще слуги, мгновенно исполняющие любой приказ генерал-губернатора. Лакеи, горничные, камердинеры.

— Это Мануэль, мой старший лакей. Любой приказ, отданный ему вашим превосходительством, будет исполнен как мой собственный. За моим врачом уже послали, и он скоро прибудет. Сейчас мы с супругой удалимся, пожелав вам скорейшего выздоровления, и дадим вашим превосходительствам отдохнуть.

Толпа быстро поредела. Еще несколько минут Хорнблауэру пришлось напрягать ум, поскольку вбежал врач, принялся щупать им пульс и смотреть язык. Он достал ящичек с ланцетами и приготовился пустить Барбаре кровь. Хорнблауэр с большим трудом его остановил и с неменьшим трудом убедил, что пиявок ей ставить тоже не надо. Он не верил, что кровопускание излечит ее бесчисленные ушибы и ссадины. Наконец врача удалось выпроводить; Хорнблауэр про себя решил, что они с Барбарой не станут принимать ни одно из тех лекарств, которые врач пообещал прислать. Горничные ждали, чтобы помочь Барбаре снять изодранное и грязное платье.

— Сможешь ли ты уснуть, дорогая? Попросить ли для тебя что-нибудь еще?

— Да, я усну, дорогой. — Улыбка на усталом лице Барбары сменилась озорной, совсем не аристократической ухмылкой. — А поскольку здесь никто, кроме нас, не знает английского, я скажу, что я люблю тебя, милый. Я люблю тебя, люблю сильнее, чем могу выразить словами.

Он поцеловал ее, не обращая внимания на слуг, и вышел в соседнюю комнату, где ждали камердинеры. Его тело было исполосовано багровыми рубцами от тросов, которыми он привязал себя к мачте. Они саднили от прикосновения губки с теплой водой, и Хорнблауэр знал, что нежное тело Барбары покрыто такими же кровавыми рубцами. Однако Барбара жива. Она скоро оправится. И она сказала, что любит его. И… и не только это. Ее слова в рубке исцелили душевную рану, куда более глубокую и мучительную, чем эти кровоточащие следы. Счастливым человеком он облачился в шелковую ночную рубаху со сложной геральдической вышивкой, которую подал ему лакей, и улегся в роскошную постель. Поначалу он спал глубоким сном без сновидений, но еще до зари проснулся от угрызений совести и с первым светом вышел на балкон посмотреть, как «Красотка Джейн» в окружении десятка мелких суденышек медленно вползает в гавань. Его злило, что он не на борту. Потом Хорнблауэр вспомнил про жену, спящую в соседней комнате, и успокоился.

Часом позже он, в халате, сидел в кресле-качалке напротив Барбары на том же самом балконе, большом и тенистом, с видом на море. Они ели сладкие булочки и пили шоколад.

— Хорошо чувствовать себя живым, — сказал Хорнблауэр, и это был не просто избитый оборот.

— Хорошо быть с тобой, — ответила Барбара.

— «Красотка Джейн» утром благополучно вошла в порт.

— Я смотрела на нее в окно.

Слуга объявил о приходе Мендеса-Кастильо. Вероятно, тому сообщили, что гости его превосходительства пробудились и завтракают. Он осведомился о самочувствии их превосходительств и, выслушав заверения, что они быстро идут на поправку, сообщил, что депеши о последних событиях будут немедленно отосланы на Ямайку.

— Весьма любезно со стороны его превосходительства. А теперь насчет команды «Красотки Джейн». О ней позаботились?

— Людей отправили в военный госпиталь. Судно охраняют.

— Прекрасно, — сказал Хорнблауэр, а про себя подумал, что и эта тревога осталась позади.

Теперь можно было просто лениться. Правда, пришлось вынести еще один визит врача, который снова сосчитал им пульс, велел показать язык и, выслушав горячие благодарности за непопробованные лекарства, удалился. В два часа с большими церемониями подали роскошный обед, к которому оба едва притронулись. Затем сиеста и ужин, которые они съели уже с аппетитом, и мирный ночной сон.

На следующий день дел было больше — пришлось заняться одеждой. Супруга губернатора прислала Барбаре своих швей, и Хорнблауэр получил всю необходимую разминку для ума, переводя разговор о предметах, названия которых не знал. Портной его превосходительства крайне огорчился, узнав, что не надо шить полный парадный мундир британского главнокомандующего; офицеру на половинном жалованье, не ждущему нового назначения, такая роскошь ни к чему.

Как только ушли портные, явилась депутация с «Красотки Джейн»: второй помощник и два матроса.

— Мы пришли спросить про здоровье вашей милости и ее милости, — сказал помощник.

— Как вы видите, и я, и ее милость совершенно оправились. А вы? О вас хорошо заботятся?

— Очень хорошо, спасибо.

— Вы теперь шкипер «Красотки Джейн», — заметил Хорнблауэр.

— Да, милорд.

Мало кому в качестве первого судна доставался полузатопленный остов.

— Что вы будете с нею делать?

— Сегодня попробуем ее вытащить, милорд. Может, удастся залатать. Да только, боюсь, с нее содрало всю медную обшивку.

— Да, вероятно.

— Думаю продать здесь — за сколько дадут — остов и груз, — сообщил помощник с горечью, естественной в устах человека, который только что получил свое первое судно и должен с ним сразу расстаться.

— Желаю удачи.

— Спасибо, милорд. — Помощник немного замялся. — И я должен поблагодарить вашу милость за все, что вы сделали.

— Все то немногое я сделал ради себя и ее милости, — ответил Хорнблауэр.

Ему удалось произнести это с улыбкой; в здешней блаженной праздности воспоминания о реве ветра и волнах, заливающих палубу, утратили болезненную остроту. Двое матросов ухмыльнулись в ответ. Посреди вице-королевского дворца трудно было вспомнить, как он с кинжалом в руках, по-звериному скаля зубы, защищал от них один-единственный кокос. Разговор закончился улыбками и добрыми пожеланиями, и они с Барбарой вновь погрузились в упоительную лень.

Портные и швеи, видимо, работали не покладая рук, потому что первые наряды принесли уже на следующее утро.

— Мой испанский гранд! — воскликнула Барбара, глядя на своего мужа, одетого по пуэрто-риканской моде.

— Моя очаровательная сеньора, — с поклоном ответил Хорнблауэр. На Барбаре была мантилья и гребень.

— По счастью, пуэрто-риканские дамы не затягиваются в корсеты, — сказала Барбара. — Я бы сейчас такого не выдержала.

Редчайший случай, когда она позволила себе намекнуть на свои ушибы и ссадины. Барбара была воспитана в спартанском духе, не дозволявшем признавать телесные слабости. Даже сейчас, делая шутливый реверанс, она не выдала мучений, которые причинило это движение; Хорнблауэр мог о них только догадываться.

— Что ответить Мендесу-Кастильо, когда он сегодня вновь осведомится о нашем здоровье? — спросил он.

— Полагаю, дорогой, мы уже в силах выдержать прием у их превосходительств, — ответила Барбара.

В маленьком Пуэрто-Рико сохранялась вся помпезная пышность испанского двора. Генерал-губернатор представлял на острове монарха, в чьих жилах текла кровь Бурбонов и Габсбургов, Изабеллы и Фердинанда, а потому был окружен теми же ритуалами, дабы никто не поставил под сомнение сакральную власть его господина. Хорнблауэр и не подозревал (пока это не стало ясно из нового разговора с Мендесом-Кастильо), какое снисхождение оказали их превосходительства двум жертвам кораблекрушения, посетив их частным образом. Теперь, перед официальным приемом, следовало сделать вид, будто этого эпизода вообще не было.

Забавно было слышать, как Мендес-Кастильо извиняется и нервничает, пытаясь объяснить, что Хорнблауэру не следует рассчитывать на те почести, которыми сопровождался его первый визит. Тогда он был главнокомандующий и прибыл на остров как представитель своей страны, теперь — офицер на половинном жалованье, гость почетный (поспешил добавить Мендес-Кастильо), но неофициальный. Постепенно до Хорнблауэра дошло, что адъютант ждет вспышки негодования при известии, что на сей раз его встретят соло на трубе, а не полным оркестром и что почетного караула не будет, а просто часовые отдадут ему честь. Он совершенно искренне ответил, что это безразлично, чем невольно укрепил свою репутацию умного и тактичного дипломата, — пылкость его слов сочли мастерским приемом, скрывающим истинные чувства.

Итак, Хорнблауэра и Барбару тихонько вывели из дворца через потерну, усадили в шлюпку и тем же каналом доставили к пристани. Отсюда они торжественно, под руку вошли через главные ворота. Часовые по обе стороны взяли на караул, Хорнблауэр в ответ снял шляпу. Во дворе их приветствовали обещанной фанфарой, и даже немузыкальное ухо Хорнблауэра уловило, что исполнение безупречно. Невозможно было поверить, что трубачу хватает дыхания на такой долгий звук; чередование пронзительных и протяжных звуков выдавало виртуоза. Еще двое часовых у основания лестницы отдали честь. Трубач стоял выше, сбоку от входа. Он поднял инструмент к губам и начал следующую фанфару; Хорнблауэр вновь обнажил голову и повел Барбару по ступеням. Музыка гремела; она была настолько поразительна, что он невольно покосился на трубача. Покосился — и тут же глянул снова. Пудреный парик с косичкой, сверкающая ливрея — что в этой фигуре задержало его взгляд? Барбара напряглась всем телом — Хорнблауэр почувствовал это по ее руке на своем локте — и споткнулась. Музыкант отнял трубу от губ. Это был Хаднатт. Хорнблауэр от изумления чуть не выронил шляпу.

Однако к этому времени они уже переступили через порог и должны были продолжать путь степенно, чтобы не нарушить торжественности церемониала. Мажордом объявил их имена. За аллеей из алебард стояли два кресла, обрамленные полукругом мундиров и придворных платьев. В прошлый визит генерал-губернатор сделал ему навстречу семь шагов, но сегодня Хорнблауэр и Барбара присутствовали здесь как частные лица, поэтому на сей раз их превосходительства сидели. В точном соответствии с указаниями Мендеса-Кастильо Хорнблауэр поклонился генерал-губернатору (которому был представлен ранее). Затем генерал-губернаторской чете представили Барбару, и та сделала два реверанса, после чего Хорнблауэра представили ее превосходительству, и он отвесил еще поклон.

— Большая радость — вновь приветствовать лорда Хорнблауэра, — сказал его превосходительство.

— И неменьшая радость — свести знакомство с леди Хорнблауэр, — добавила ее превосходительство.

Хорнблауэр сделал вид, будто советуется с женой, и ответил от имени их обоих:

— Моя супруга и я глубоко ценим оказанную нам честь.

— Нам чрезвычайно приятно видеть вас у себя в гостях, — сказал его превосходительство тоном, означавшим, что разговор окончен. Хорнблауэр вновь поклонился дважды, Барбара сделала еще два реверанса, и оба двинулись наискосок, чтобы не поворачиваться к их превосходительствам спиной. Мендес-Кастильо тут же подскочил, чтобы представить их остальным гостям, однако Хорнблауэр должен был прежде излить Барбаре свое изумление.

— Ты видела трубача, дорогая? — спросил он.

— Да, — ответила Барбара без всякого выражения. — Это Хаднатт.

— Поразительно, — продолжал Хорнблауэр. — Невероятно. Я бы никогда не подумал, что он на такое способен. Разобрать крышу тюрьмы, перелезть через частокол, добраться от Ямайки до Пуэрто-Рико… удивительно.

— Да, — сказала Барбара.

Хорнблауэр повернулся к Мендесу-Кастильо:

— Ваш… ваш тромпетеро… — Он не был уверен, что правильно вспомнил слово, поэтому поднес руку ко рту, изображая, что играет на трубе.

— Вам понравилось его исполнение? — спросил Мендес-Кастильо.

— Чрезвычайно. Кто он?

— Лучший трубач в оркестре его превосходительства.

Хорнблауэр пристально взглянул на испанца, но тот хранил дипломатическую невозмутимость.

— Ваш соотечественник, сударь? — настаивал Хорнблауэр.

Мендес-Кастильо развел руками и поднял плечи:

— Зачем мне занимать им свои мысли? Да и в любом случае музыка не знает границ.

— Да, наверное, — ответил Хорнблауэр. — Границы в наше время зыбки. Например, сеньор, я не припомню, существует ли между нашими государствами соглашение о выдаче дезертиров?

— Удивительное совпадение! — воскликнул Мендес-Кастильо. — Всего несколько дней назад я изучил этот самый вопрос — из праздного любопытства, уверяю вас, милорд. И я обнаружил, что такого соглашения нет. Было много случаев, когда дезертиров возвращали в качестве жеста доброй воли. Но увы, милорд, его превосходительство изменил свой взгляд на данный вопрос после того, как некое судно — «Эстрелья дель Сур», которое вы, возможно, помните, — было захвачено на выходе из этой самой гавани при обстоятельствах, которые его превосходительство нашел крайне досадными.

Это было произнесено без тени злорадства, словно замечание о погоде.

— Теперь я еще больше ценю доброту и гостеприимство его превосходительства, — сказал Хорнблауэр, стараясь не выдать чувств человека, который только что подорвался на собственной петарде.

— Я передам ваши слова его превосходительству, — ответил Мендес-Кастильо. — А сейчас многие гости желали бы познакомиться с милордом и ее милостью.

Ближе к концу вечера тот же Мендес-Кастильо подошел с сообщением от ее превосходительства: маркиза просит сказать, что понимает, насколько Барбара устала (учитывая, что она не до конца оправилась от пережитого в море), а посему, если милорд и ее милость решат удалиться неофициально, их превосходительства их поймут. Хорнблауэр и Барбара поблагодарили, и Мендес-Кастильо провел их через незаметную дверь в дальнем конце зала на лестницу, ведущую в гостевые покои. Тут ждала приставленная к Барбаре служанка.

— Попроси горничную выйти, — сказала Барбара. — Я обойдусь без нее.

Это было произнесено без всякого выражения, и Хорнблауэр испугался, что утомление сегодняшнего вечера оказалось для нее чрезмерным. Однако просьбу выполнил.

— Я могу помочь тебе, дорогая? — спросил он, когда горничная вышла.

— Ты можешь остаться и поговорить со мной, если хочешь.

— Конечно, с радостью, — ответил Хорнблауэр. Все было немного странно, и он попытался найти тему для разговора, чтобы немного разрядить напряжение. — Я до сих пор не могу поверить насчет Хаднатта.

— Насчет Хаднатта я и собиралась поговорить. — Голос Барбары звучал почти резко. Она стояла даже прямее обычного и смотрела на Хорнблауэра взглядом солдата, застывшего по стойке смирно в ожидании смертного приговора.

— В чем дело, дорогая?

— Ты меня возненавидишь.

— Нет! Никогда!

— Ты еще не знаешь, что я тебе скажу.

— Что бы ты ни сказала…

— Не говори так! Прежде выслушай. Хаднатта освободила я. Я устроила ему побег.

Ее слова были как внезапная раздвоенная молния. Или как если бы в полный штиль грот-марса-рей внезапно сорвался с мачты.

— Дорогая, — сказал Хорнблауэр, не веря своим ушам. — Ты устала. Может, тебе лучше…

— Ты думаешь, я сошла с ума? — Она по-прежнему говорила таким голосом, какого Хорнблауэр прежде от нее не слышал; вместе с последними словами вырвался горький смешок. — Могла бы сойти за сумасшедшую, потому что это конец моего счастья.

— Милая… — начал Хорнблауэр.

— Ой! — выдохнула Барбара. Этот единственный звук был переполнен нежностью. Она на миг опустила плечи, но тут же выпрямилась снова и отдернула руки, которые уже протянула было к нему. — Пожалуйста, выслушай. Я же тебе сказала. Это я освободила Хаднатта!

Она явно говорила с полной уверенностью в своих словах, и перед Хорнблауэром, который стоял как в столбняке, постепенно забрезжило: все так и есть. Осознание просачивалось в щели его неверия, и каждая новая догадка была как следующая метка уровня воды в прилив.

— Та последняя ночь в Адмиралтейском доме!

— Да.

— Ты вывела его через калитку в сад!

— Да.

— Значит, тебе помогал Эванс. У него есть ключ.

— Да.

— А этот контрабандист… Боннер… тебе помог.

— Ты сказал, что он сомнительная личность. По крайней мере, он согласился на авантюру.

— Но… ищейки же бежали по следу!

— Рубашку Хаднатта протащили до реки на веревке.

— И… и все равно… — Не дожидаясь ответа, он угадал сам. — Те двести фунтов!

— Деньги, которые я у тебя попросила, — ответила Барбара без всякой пощады к себе. Вознаграждение в десять фунтов бесполезно, если кто-то готов потратить на его побег двести.

До Хорнблауэра наконец дошло. Его жена посмеялась над законом. Унизила флот. Она… и тут прилив достиг новой отметки.

— Тебя могли осудить! Отправить на вечное поселение в Австралию!

— Что с того? — выговорила Барбара. — В Австралию! Какая мне разница, если теперь ты знаешь? Если я утратила твою любовь.

— Милая! — Ничего другого он сказать не мог — так чудовищно несправедливы были ее последние слова. Мозг продолжал лихорадочно просчитывать, чем грозит Барбаре эта история. — Боннер… он может тебя шантажировать.

— Он виновен не меньше меня. — Ее голос звучал еще резче прежнего. И тут она невольно улыбнулась, как всегда, когда дивилась непредсказуемости своего мужа. — Ты думаешь только обо мне!

Это было сказано с бесконечной нежностью.

— Конечно, — удивленно ответил Хорнблауэр.

— Но ты должен думать о себе. Я тебя обманула. Предала. Злоупотребила твоей добротой, твоей щедростью…

Улыбка исчезла, из глаз хлынули слезы. Страшно было видеть, как скривились ее черты. Барбара стояла навытяжку, не смея закрыть лицо руками, не давая себе даже такой поблажки. Хорнблауэр обнял бы ее, если бы мог тронуться с места, но от изумления его сковал паралич, который еще усилила новая череда мыслей. Если история выйдет на свет, последствия будут сокрушительны. Половина мира решит, что Хорнблауэр — легендарный Хорнблауэр! — стал соучастником в побеге мелкого преступника. В истину никто не поверит, а если поверит, половина мира посмеется над Хорнблауэром, которого обвела вокруг пальца собственная жена. Перед ним разверзалась зияющая пропасть. Но другая пропасть была страшнее и ближе — горе на лице Барбары.

— Я сказала бы тебе в Англии, — говорила она, ничего не видя за слезами. — Об этом я думала перед ураганом. И тогда, в рубке, я собиралась сказать… после другого. И не успела. Я хотела прежде сказать, что всегда любила только тебя. А надо было начать с этого.

Она не оправдывалась, не молила, она была готова полностью ответить за свою вину. А тогда в рубке она сказала, что всегда любила только его. Изумление, растерянность, опасения — все ушло разом, а с ними и паралич. Осталась одна мысль: во всем мире важна только Барбара. Два шага — и Хорнблауэр привлек ее к себе.

— Милая! Любимая! — проговорил он, поскольку она, не верящая, ослепшая, не отозвалась на его объятия.

И тогда она поняла; и во всем мире не было такого счастья, такой безграничной гармонии. Хорнблауэр поймал себя на том, что улыбается. Он бы рассмеялся — у него была дурная привычка хихикать в критические минуты. Он бы смеялся и смеялся, однако рассудок подсказывал, что сейчас это будет неверно понято. Впрочем, улыбку он сдержать не мог и улыбался, целуя ее мокрые от слез губы.

Хорнблауэр знал, что в дверь сейчас постучат, поскольку видел в окно каюты часть происходящего и легко мог угадать остальное.

— Подходит баржа с водой, сэр, — доложил Буш, входя и снимая шляпу.

— Очень хорошо, мистер Буш. — Хорнблауэр был взвинчен и не намеревался облегчать Бушу разговор.

— На борту новый капитан, сэр. — Буш ясно видел, что происходит с Хорнблауэром, но как себя правильно вести — не знал.

— Очень хорошо, мистер Буш.

Это было жестоко — все равно что дразнить бессловесное животное. Хорнблауэр внезапно понял, что вгоняет Буша в смущение без всякой радости для себя, и взял чуть более легкомысленный тон:

— Так, значит, после двух заполненных трудами дней у вас нашлось несколько минут для меня, мистер Буш?

Обвинение было чудовищно несправедливым, и на лице Буша явственно проступила обида.

— Я исполнял свои обязанности, сэр, — промямлил он.

— Драили «Отчаянный» до блеска к прибытию нового капитана.

— Д-да, сэр.

— Конечно, вам было не до меня. Я уже не в счет.

— Сэр…

Как ни горько было Хорнблауэру, он невольно улыбнулся несчастному выражению Буша.

— Я рад, мистер Буш, что в конечном счете вы все-таки живой человек. Иногда я в этом сомневался. Столь образцового первого лейтенанта мне еще видеть не доводилось.

Секунду-две Буш переваривал неожиданный комплимент.

— Спасибо, сэр. Вы очень добры. Но это все только благодаря вам.

Еще миг — и они бы расчувствовались, чего Хорнблауэр допустить не мог.

— Мне пора на палубу, так что лучше нам проститься прямо сейчас, мистер Буш. Удачи при новом капитане.

Он настолько поддался атмосфере последних минут, что даже протянул руку, которую Буш с горячностью пожал. По счастью, от сильных чувств тот сумел выговорить лишь: «До свидания, сэр», и Хорнблауэр торопливо вышел.

Баржу как раз подводили к «Отчаянному». Ее борт от носа до кормы обложили мешками с песком и свертками старой парусины, тем не менее даже в спокойных водах бухты требовалась большая сноровка, чтобы канатами осторожно подтянуть одно судно к другому. Через просвет между бортами перекинули сходню, и по этому шаткому мостку на «Отчаянный» перебрался офицер в парадном мундире. Он был настоящий великан — на два или три дюйма выше шести футов — и явно не молод, судя по седым волосам, заплескавшим на ветру, когда он снял треуголку. Боцманматы свистели в дудки, оба корабельных барабанщика выбивали дробь.

— Добро пожаловать на борт, сэр, — сказал Хорнблауэр.

Новый капитан вытащил из нагрудного кармана документ, развернул его и начал читать:

— Приказ сэра Уильяма Корнваллиса, вице-адмирала Красного флага, рыцаря досточтимого ордена Бани, командующего кораблями и судами Ла-Маншского флота его величества, Джеймсу Персивалю Мидоусу, эсквайру…

— Нельзя ли поживее? — раздался громовой голос с баржи. — Готовьтесь принять шланги! Лейтенант, ставьте людей на помпы!

Кричал капитан баржи — дюжий здоровяк, как можно было догадаться уже по голосу. Буш лихорадочно зажестикулировал, силясь объяснить, что церемония требует тишины.

— Залейте воду — и можете валять дурака, сколько влезет! Ветер вот-вот изменится! — проорал дюжий капитан, нимало не смущаясь.

Мидоус гневно оскалился: при всем своем огромном росте и мощном телосложении он не мог заткнуть рот наглецу. Галопом отбарабанив вторую половину приказов, он с явным облегчением сложил и убрал документ.

— Шляпы надеть! — гаркнул Буш.

— Сэр, я принимаю у вас командование шлюпом, — сказал Мидоус Хорнблауэру.

— Очень сожалею, что капитан баржи вел себя так неучтиво, — ответил тот.

— Теперь давайте сюда матросов покрепче, — крикнул дюжий капитан, ни к кому персонально не обращаясь.

Мидоус обреченно пожал плечами.

— Мистер Буш, мой… я хотел сказать, ваш первый лейтенант, — торопливо представил Хорнблауэр.

— Приступайте, мистер Буш, — распорядился Мидоус, и Буш тут же погнал матросов к помпам — заливать в бочки пресную воду.

— Что это за малый? — спросил Хорнблауэр, указывая большим пальцем на дюжего капитана.

— Этот мерзавец портил мне кровь все последние два дня. — Мидоус сопровождал каждую фразу крепкими словами, которые не к чему тут повторять. — Он не только капитан баржи, но и совладелец. Работает по контракту с военно-морским министерством — нельзя завербовать его самого, нельзя завербовать его матросов, у всех бумага с печатью. Говорит, что вздумает; делает, что пожелает. Я бы отдал призовые деньги за следующие пять лет, чтобы всыпать ему плетей.

— Хм. А мне с ним отправляться в Англию.

— Надеюсь, вам повезет больше, чем мне.

— Позвольте, господа. — Матрос с баржи пробежал по сходне и дальше мимо них, таща парусиновый шланг, следом прошел кто-то с бумагами. Повсюду кипела работа.

— Я передам вам судовые документы, сэр, — сказал Хорнблауэр. — Угодно вам будет спуститься со мною в мою… я имел в виду, они в вашей каюте, сэр, и вы можете принять их, как только сочтете удобным.

Его рундук и матросский чемодан сиротливо стояли в пустой каюте. На передачу командования ушло всего несколько минут.

— Можно мне попросить у мистера Буша двух матросов — перенести мои вещи на баржу, сэр? — спросил Хорнблауэр.

Теперь он никто, даже не пассажир. У него вообще нет статуса — это сделалось еще заметнее, когда он вернулся на палубу в последний раз пожать руку офицерам. Все были заняты спешными делами, так что прощание вышло скомканным и не вполне искренним; поворачиваясь к сходне, Хорнблауэр почувствовал странное облегчение.

Впрочем, ненадолго. Даже на якоре «Отчаянный» сильно качался на огибающих мыс волнах, причем шлюп и баржа кренились друг другу навстречу, так что их мачты то сближались, то удалялись. Перекинутая между ними доска двигалась сразу в нескольких плоскостях: вертикально, как качели, и горизонтально, словно компасная игла, а к тому же ходила вверх-вниз и, что хуже всего, ездила взад-вперед, в то время как зазор между судами менялся с шести футов до шестнадцати и обратно. Босоногому матросу ничего не стоило пробежать по восемнадцатидюймовой доске без поручней, но для Хорнблауэра это было серьезным испытанием. К тому же он чувствовал на себе взгляд капитана баржи. По крайней мере, последнее обстоятельство придало ему решимости. До сих пор он изучал движения доски краем глаза, делая вид, будто целиком захвачен происходящим на обоих судах, теперь быстро шагнул на нее, словно и не собирался перед этим с духом. Несколько кошмарных мгновений сходня казалась бесконечной, но наконец, благодарение Богу, он вступил с нее на относительно твердую палубу. Дюжий шкипер ничего не сказал, и, когда два матроса поставили на палубу вещи, Хорнблауэру пришлось заговорить первым:

— Вы капитан этого судна?

— Капитан Бэдлстоун, шкипер водоналивной баржи «Принцесса».

— Я капитан Хорнблауэр, и вам предписано доставить меня в Англию. — Хорнблауэр, раздраженный небрежной манерой Бэдлстоуна, нарочно выбрал самую официальную формулировку.

— Предписание есть?

Вопрос, сам по себе оскорбительный, был к тому же задан вызывающим тоном, и Хорнблауэр, чья гордость была уже сильно уязвлена, решил, что не позволит больше себя третировать.

— Да, — ответил он.

У Бэдлстоуна было круглое лицо, багровые щеки и на удивление яркие синие глаза под густыми черными бровями. Он твердо выдержал заносчивый взгляд Хорнблауэра. Тот готов был продолжать игру в гляделки сколько потребуется, но Бэдлстоун ловко обошел его с фланга.

— Пассажирский стол — гинея в день либо три гинеи за весь переход.

Хорнблауэр не знал, что сам должен оплачивать свой кошт, и не успел скрыть изумление, но, по крайней мере, вовремя одернул себя и не задал вопроса, вертевшегося на языке. Он ничуть не сомневался, что Бэдлстоун формально в своем праве. Вероятно, военно-морское министерство, заключившее с ним контракт, обязало шкипера перевозить флотских офицеров, однако позабыло оговорить вопрос о довольствии.

— В таком случае три гинеи, — произнес он величавым тоном человека, для которого одна-две гинеи не составляют разницы, и только потом сообразил, что, вероятно, не прогадал: в ближайшее время ветер, скорее всего, изменится, и тогда переход займет много больше трех дней.

Во все время разговора одна из помп работала с перебоями, а теперь остановилась и вторая. В наступившей тишине раздался голос Буша:

— Всего девятнадцать тонн! Мы можем взять еще две!

— Вы их не получите! — проревел в ответ Бэдлстоун. — У нас нет больше ни капли!

Хорнблауэру странно было чувствовать, что его это больше не касается; он свободен от всякой ответственности, хотя и прикинул машинально, что теперь у «Отчаянного» пресной воды на сорок дней. Пусть Мидоус думает, как растянуть запас. А поскольку скоро задует ост, «Отчаянному» предстоит держаться как можно ближе к Гуле-де-Бресту — это теперь тоже забота Мидоуса, не его.

Матросы, качавшие помпы, перебежали обратно по сходне, два матроса с «Принцессы» вернулись, таща шланги. Последним появился помощник с бумагами.

— Готовься отдать концы! — заорал Бэдлстоун. — Пошел кливер-фалы!

Он сам встал к штурвалу и сноровисто отвел баржу от шлюпа. Матросы под руководством помощника принялись убирать с борта кранцы. Через несколько секунд суда разошлись настолько, что Хорнблауэр уже не слышал голосов с «Отчаянного». Он глянул через сверкающую воду. Вся команда выстроилась на шканцах, — видимо, Мидоус собирался произнести тронную речь. Никто не провожал взглядом баржу и Хорнблауэра, одиноко стоящего на палубе. Узы флотской дружбы крепки, но рвутся в один миг. Скорее всего, они с Бушем никогда больше не встретятся.

Жизнь пассажира на барже «Принцесса» была связана с великим множеством неудобств. Весь ее трюм заполняли пустые бочки; залить их морской водой вместо выкачанной пресной значило бы испортить ценную тару, так что балластом служили только втиснутые между ними мешки с песком. Баржа строилась в расчете именно на такое затруднение: благодаря плоскому дну и широким обводам она не переворачивалась даже при высокой осадке, но качалась сильно и для новичка непредсказуемо. Она дрейфовала примерно как плот, что при нынешнем направлении ветра не сулило почти никаких шансов добраться до Плимута.

Из-за изменившейся качки Хорнблауэр два дня был на грани морской болезни. Он говорил себе, что страдал бы немногим больше, если бы его и впрямь выворачивало, хотя в глубине души понимал, что это не так. Ему отвели место в каюте площадью шесть квадратных футов и высотой пять, но, по крайней мере, он жил там один и утешался сознанием, что все могло быть гораздо хуже: в переборках были крюки на восемь гамаков, в два яруса по четыре. Ему давно не доводилось спать в гамаке, хребет медленно привыкал к нужному изгибу и чувствовал все скачки и мотания баржи, так что койка на «Отчаянном» ностальгически вспоминалась как роскошь.

Ветер по-прежнему дул с северо-востока. Он принес ясную погоду, но Хорнблауэра она не радовала, и даже мысль, что Бэдлстоуну придется его кормить куда больше, чем три дня, не могла надолго прогнать хандру. Ему хотелось одного: поскорее добраться до Англии, до Лондона, до Уайтхолла — и получить капитанский чин, пока не вмешалась какая-нибудь случайность. Он с тоской наблюдал, как «Принцессу» сносит все дальше и дальше под ветер, даже сильнее, чем неповоротливые линейные корабли вблизи Уэссана. Читать на борту было нечего, делать — тоже, и не было места, чтобы с удовольствием предаваться безделью.

Хорнблауэр как раз вышел на палубу, устав лежать в гамаке, когда Бэдлстоун резко поднес к глазу подзорную трубу и уставился в наветренную сторону.

— Вот они! — с нехарактерной разговорчивостью объявил шкипер.

Он протянул Хорнблауэру трубу, что (как тот прекрасно понимал) было верхом любезности: капитану, наблюдающему за чем-то интересным, трудно расстаться с подзорной трубой и на один миг. Прямо на них мчалась с попутным ветром даже не эскадра, а целый флот. Впереди неслись под всеми парусами четыре фрегата, следом двигались две колонны линейных кораблей — семь в одной и шесть в другой. Там как раз ставили лисели. Зрелище было великолепное: вымпелы плескали на ветру, кормовые флаги рвались вперед, словно желая с ними поспорить. Округлые носы рассекали синюю воду, и от каждого разбегалась, вздымаясь и опадая, пенная борозда. То была военная мощь Британии во всем своем величии. Первый центральный фрегат прошел совсем близко от «Принцессы».

— «Диамант», тридцать две пушки, — сообщил Бэдлстоун. Он каким-то образом снова завладел подзорной трубой.

Хорнблауэр с завистью и вожделением смотрел на фрегат, идущий на расстоянии пушечного выстрела. Матросы взбежали по фок-вантам; за то короткое время, что «Диамант» шел мимо баржи, убрали и вновь поставили фор-брамсель. Матросы работали образцово: Хорнблауэр не заметил в постановке паруса ни малейшего изъяна. Помощник Бэдлстоуна еле-еле успел поднять грязный флаг Красной эскадры, чтобы вовремя его приспустить; «Диамант» в ответ отсалютовал флагом Синей эскадры. Теперь к барже приближалась правая колонна линейных кораблей; на первом — трехпалубнике — уже можно было различить три ряда раскрашенных в шахматную клетку пушечных портов и синий вице-адмиральский флаг на фор-брам-стеньге.

— «Принц Уэльский», девяносто восемь пушек. Вице-адмирал сэр Роберт Кальдер, баронет, — сказал Бэдлстоун. — В этой эскадре еще два адмирала.

«Принц Уэльский» и баржа обменялись приветствиями. Семь линейных кораблей прошли мимо баржи, и каждый раз флаги на мгновение приопускались и тут же взлетали вверх.

— Попутный ветер к Финистерре, — заметил Бэдлстоун.

— Сдается, они держат курс в ту сторону, — сказал Хорнблауэр.

Очевидно, Бэдлстоун знал о перемещениях флота не меньше его, а может, даже поболее: всего неделю назад он был в Плимуте, читал английские газеты и слушал разговоры в пивных. Хорнблауэр и сам почерпнул кое-какие крупицы сведений из беседы со шкипером «Шетланда» — провиантской баржи, подходившей к «Отчаянному» за неделю до «Принцессы». То, что Бэдлстоун упомянул Финистерре, а не Гибралтар и не Вест-Индию, намекало на его осведомленность. Хорнблауэр на пробу задал вопрос:

— Идут к Гибралтарскому проливу, как вы думаете?

Бэдлстоун глянул на него с жалостью:

— Не дальше Финистерре.

— Но почему?

Бэдлстоуну явно не верилось, что Хорнблауэру неведомо то, о чем говорят все доки и флот.

— Вилли Нов.

Так он произносил фамилию Вильнева — французского адмирала, командующего флотом, который несколько недель назад, прорвав блокаду, вышел в Атлантику и взял курс на Вест-Индию.

— Что с ним? — спросил Хорнблауэр.

— Он возвращается. Думает у Бреста соединиться с французским флотом и дальше в Ла-Манш. Бони собрал свою армию в Булонге и рассчитывает не сегодня завтра пообедать лягушками в Виндзорском замке.

— Где Нельсон?

— Гонится за Вилли Новом по пятам. Если Нельсон его не перехватит, то перехватит Кальдер. Бони не видать английского берега как своих ушей.

— Откуда вам все это известно?

— Покуда я ждал ветра в Плимуте, туда пришел шлюп от Нельсона. Через полчаса новость знали все в городе.

Последние важнейшие сведения — и о них известно каждой собаке. У Бонапарта в Булони четверть миллиона обученных и снаряженных солдат, а в ла-маншских портах — тысячи плоскодонных судов, готовых перевезти их в Англию. При поддержке двадцати, тридцати или даже сорока испанских и французских линейных кораблей этот план возможно осуществить, и тогда через месяц Бонапарт и впрямь будет есть лягушек в Виндзорском дворце. Участь мира, судьба цивилизации зависит от согласованных перемещений британского флота, и недельной давности плимутские сплетни сегодня докладывают Бонапарту. Чем больше французы знают о планах британского флота, тем выше их шансы на успешное вторжение.

Бэдлстоун смотрел на Хорнблауэра с любопытством: видимо, тот не сумел до конца скрыть свои чувства.

— Да не тревожьтесь вы, — сказал Бэдлстоун, и теперь Хорнблауэр в свой черед взглянул на него удивленно.

За прошедшие два дня они не обменялись и двумя десятками слов. Бэдлстоун явно недолюбливал флотских офицеров; возможно, его смягчило то, что Хорнблауэр сам не искал сближения.

— С какой стати мне тревожиться? — бодро ответил он. — Мы разберемся с Бони, когда до этого дойдет.

Бэдлстоун уже пожалел о своей разговорчивости. Как всякий капитан, он постоянно поглядывал на шкаторину грот-марселя и сейчас внезапно обрушился на рулевого:

— Смотри, куда правишь, болван! Держи круче! В Испанию, что ли, хочешь попасть? Хуже нет, чем пустая баржа и криворукий деревенский увалень, которому нельзя доверить штурвал!

За время этой тирады Хорнблауэр отошел в сторонку. Его мучили и другие опасения помимо тех, что возбудил разговор с Бэдлстоуном. Война входит в решающую стадию, близятся великие битвы, а у него нет корабля. Два года он терпел тяготы, опасности и монотонность блокадной службы, но именно сейчас, в переломные дни, оказался между двумя стульями. Кризис может разрешиться прежде, чем он вновь выйдет в море: либо Кальдер настигнет Вильнева до конца этой недели, либо Бонапарт постарается пересечь Ла-Манш до конца следующей. Лучше быть капитан-лейтенантом на шлюпе, чем капитаном без корабля, тем более что и его новый чин — пока всего лишь обещание. Такие мысли кого угодно могут привести в бешенство; устойчивый норд-ост, дувший последние два дня, держал его пленником на треклятой барже, давая Мидоусу на «Отчаянном» все шансы отличиться. После десяти лет в море Хорнблауэр должен был понимать (и понимал), что глупо беситься из-за ветров — непредсказуемых и неуправляемых ветров, определявших его жизнь с отрочества. И все равно он изводился так, что не находил себе места.

Хорнблауэр лежал в гамаке, хотя уже давно рассвело. Он сумел перевернуться на другой бок, не проснувшись окончательно, — умение спать в гамаке вернулось, хоть и не сразу, — и намеревался оставаться в полудреме как можно дольше. По крайней мере, мозг, затуманенный сном, не будет с таким напряжением прокручивать одни и те же тоскливые мысли, да и вечер наступит быстрее. Вчера выдался дурной день: попутный ветер, задувший к закату, домчал «Принцессу» обратно до блокадной эскадры и тут же вновь переменился на встречный.

На палубе послышались топот и суета, затем к борту подошла шлюпка. Хорнблауэр скривился и приготовился вылезти из гамака. Он убеждал себя, что, скорее всего, это какой-нибудь пустяк, не имеющий к нему ни малейшего отношения, однако решимость оставаться в полудреме полностью испарилась.

Он еще сидел в гамаке, спустив ноги, когда вошел мичман. Хорнблауэр, уставившись на него осоловелыми глазами, отметил белые панталоны и башмаки с пряжками — видимо, чей-то протеже с флагмана. Мичман протягивал письмо, и Хорнблауэр проснулся окончательно. Он сломал печать.

Хорнблауэр читал и перечитывал записку, не веря своим глазам. Наконец он вспомнил, что перед ним мичман, а значит — надо сохранять внешнюю невозмутимость.

— Очень хорошо, спасибо, — буркнул он.

Не успел мичман повернуться спиной, как Хорнблауэр выдвинул рундук и начал ломать голову, как разгладить вытертый почти до дыр парадный мундир.

Итак, «Отчаянный» потерпел крушение. Однако Мидоус жив, а значит, скорее всего, жертв либо вообще нет, либо они небольшие. Быстро же Мидоус выбросил «Отчаянный» на прибрежные камни. Сделать это было легче легкого, что первым мог подтвердить Хорнблауэр, два года избегавший подобной опасности.

Чтобы побриться, пришлось подтащить рундучок к люку, высунуть голову наружу и установить зеркальце на комингс. Хорнблауэру подумалось, что Мидоус при своем росте мог сделать то же самое, не вставая на дополнительную подпорку.

Подошел Бэдлстоун и заговорил. Хорнблауэр слушал, балансируя на рундуке; он еще не до конца приспособился к хаотическим движениям «Принцессы», что затрудняло бритье, для которого требовались обе руки: одной рукой держать бритву, другой — растягивать кожу.

— Так, значит, «Отчаянный» налетел на Черную скалу, — сказал Бэдлстоун.

— Я знал, что он на мели, но не знал где.

— По-вашему, на «дне морском» значит «на мели»? Он напоролся на камни в отлив, получил пробоину, наполнился водой, и в прилив его опрокинуло.

Удивительно, как быстро такие, как Бэдлстоун, узнают новости во всех мелочах.

— Жертвы есть? — спросил Хорнблауэр.

— Не слышал, — ответил Бэдлстоун.

Если бы утонул кто-нибудь из офицеров, об этом бы наверняка говорили. Значит, все живы, включая Буша. Хорнблауэр смог сосредоточиться на том, чтобы выбрить трудный участок в левом углу губ.

— Даете показания на трибунале? — спросил Бэдлстоун.

— Да. — Хорнблауэр не имел ни малейшего желания снабжать Бэдлстоуна дополнительным материалом для сплетен.

— Если ветер отойдет к западу, я отплыву без вас. Ваши вещи сгружу в Плимуте.

— Вы чрезвычайно любезны. — Хорнблауэр чуть было не дал выход чувствам, но вовремя себя одернул. Нет смысла браниться с плебеем, даже если оставить в стороне иные соображения. Он вытер лицо и бритву, затем встретил взгляд Бэдлстоуна.

— Не многие бы так сказали, — проговорил тот.

— Не многие нуждаются в завтраке, как я сейчас, — ответил Хорнблауэр.

В восемь часов подошла шлюпка, и Хорнблауэр в нее спустился; на боку у него висела дешевая шпага с бронзовой рукоятью, а единственный эполет на левом плече означал, что его еще не утвердили в звании капитана. Однако, когда он поднялся на борт «Ирландии» вслед за двумя капитанами с эполетами на обоих плечах (очевидно, тем предстояло заседать в судебной комиссии), его встретили всеми положенными почестями. На подветренной стороне шканцев прохаживались взад-вперед, о чем-то напряженно беседуя, Мидоус и Буш. Мичман, встретивший Хорнблауэра, сразу отвел его в сторону; это лишний раз подтверждало, что он вызван как свидетель-эксперт и, дабы сохранить беспристрастность суждений, не должен разговаривать с обвиняемыми.

Наконец пушечный выстрел возвестил, что началось заседание. Через двадцать пять минут Хорнблауэра вызвали в каюту, где за длинным столом сверкали позументом семь капитанов. С одной стороны сидели Мидоус, Буш, штурман Проуз и боцман Уайз. Горько и неловко было видеть тревогу на их лицах.

— Суд задаст вам несколько вопросов, капитан Хорнблауэр, — начал председательствующий. — Затем обвиняемые могут попросить вас дать разъяснения.

— Да, сэр, — ответил Хорнблауэр.

— Как я понимаю, вы передали командование шлюпом «Отчаянный» утром семнадцатого числа.

— Да, сэр.

— Состояние его материальной части было хорошим?

— В целом да, сэр. — Он должен был говорить правду.

— Это означает «хорошим» или «дурным»?

— Хорошим, сэр.

— Таблица компасных девиаций[73] была точна, насколько вы можете судить?

— Да, сэр. — Он не мог возводить на себя напраслину.

— Вам известно, что шлюп его величества «Отчаянный» в отлив налетел на камни у Черной скалы. Что вы можете сказать по этому поводу?

Хорнблауэр стиснул зубы:

— Такое могло случиться очень легко.

— Не соблаговолите ли изложить свое мнение более подробно, капитан?

Он мог бы сказать многое, но следовало очень тщательно выбирать слова. Не хотелось выглядеть хвастуном. Надо было должным образом подчеркнуть все навигационные опасности, но (памятуя, что он два года успешно их избегал) не выставить себя кем-то исключительным. Он хотел помочь обвиняемым, но и не перегнуть палку. Так или иначе, можно было сделать несколько замечаний, которые легко проверить по вахтенному журналу. Хорнблауэр упомянул устойчивый западный ветер, дувший в предыдущие несколько суток, и резкий норд-ост, поднявшийся в тот день. В таких условиях отлив мог быть непредсказуемо сильным, к тому же между скалами почти наверняка возникли встречные течения, которые невозможно учесть, поскольку их направление зачастую меняется на расстоянии кабельтова. От Черной скалы на юго-восток отходит длинный риф; если не считать самой дальней его оконечности, буруны над ним видны лишь по низкой воде в сизигийный прилив[74], а лотом его не обнаружить. Кораблю, держащемуся близко к Гуле, немудрено было наскочить на этот риф.

— Спасибо, капитан, — сказал председатель, когда Хорнблауэр закончил. Затем глянул в сторону обвиняемых. — У вас есть вопросы?

Тон его ясно подразумевал, что в вопросах нет надобности, однако Мидоус вскочил. Он казался изможденным, — может быть, впечатление усиливала одежда с чужого плеча, но глаза запали, щеки ввалились, а левая еще и подергивалась.

— Капитан, — спросил он, — ветер был северо-восточный, свежий?

— Да.

— Наиболее благоприятный для попытки французов выйти в Ла-Манш?

— Да.

— Где должен был находиться «Отчаянный» в таких условиях?

— Как можно ближе к Гуле.

Это был важный пункт, и его впрямь следовало подчеркнуть особо.

— Спасибо, капитан, — сказал Мидоус, садясь.

Хорнблауэр глянул на председателя, ожидая дозволения удалиться.

— Будьте добры ответить суду, капитан, — сказал председатель, — как долго вы командовали «Отчаянным» на блокадной службе?

— Чуть более двух лет, сэр.

На прямой вопрос можно было ответить только буквально.

— И какую часть времени вы находились вблизи Гуле? Довольно будет приблизительной оценки.

— Думаю, половину времени… может быть, треть.

Эти слова сводили на нет почти все, что Мидоус выиграл своим вопросом.

— Спасибо. Можете удалиться, капитан Хорнблауэр.

Теперь он мог глянуть на Буша и Мидоуса, но лишь мельком и не выказывая никаких чувств: всякое выражение сочувствия заставило бы судей усомниться в его непредвзятости. Хорнблауэр поклонился и вышел.

Меньше чем через полчаса после того, как Хорнблауэр вернулся на «Принцессу», Бэдлстоун уже знал вердикт; довольно много провиантских судов покачивалось на якорях в ожидании попутного ветра, и новости поразительно быстро передавались с одного на другое.

— Виновен, — сообщил Бэдлстоун.

В те минуты, когда всего важнее было изобразить невозмутимость, Хорнблауэру это удавалось хуже всего.

— Каков приговор? — спросил он. От напряжения голос приобрел хриплые нотки, которые можно было истолковать как признак сурового равнодушия.

— Выговор, — ответил Бэдлстоун, и на Хорнблауэра накатила волна облегчения.

— Какой?

— Просто выговор.

Значит, не строгий. Если не считать порицания — самый мягкий приговор, какой мог вынести трибунал после обвинительного вердикта. Однако теперь всем офицерам и уорент-офицерам «Отчаянного» предстоит искать себе новые места, и от высокого начальства зависит их дальнейшая участь. Впрочем, если оно не будет уж очень мстительным, всех куда-нибудь устроят — за исключением, может быть, Мидоуса.

Как выяснилось, Бэдлстоуну еще было что сказать. Начни он с этого, Хорнблауэр вздохнул бы с облегчением много раньше.

— Первого лейтенанта и штурмана оправдали.

Хорнблауэр не ответил, дабы не выдать своей радости.

Бэдлстоун поднял подзорную трубу, и Хорнблауэр проследил его взгляд. Корабельный баркас под двумя люгерными парусами быстро скользил по ветру в их сторону. Сразу было видно, что шлюпка с линейного корабля — вероятно, с трехпалубника, насколько можно было оценить ее длину в таком ракурсе.

— Ставлю гинею против шиллинга, — сказал Бэдлстоун, по-прежнему глядя в окуляр, — что у нас появятся еще пассажиры.

У Хорнблауэра пальцы чесались от желания заполучить подзорную трубу.

— Да, — продолжал Бэдлстоун, не отрывая ее от глаза с, возможно, неосознанной жестокостью. — Похоже на то.

Он приказал повесить на правый борт кранцы и привести баржу к ветру, чтобы баркасу удобнее было к ней подойти. Теперь подзорная труба уже не требовалась: Хорнблауэр невооруженным взглядом различил Буша — тот с непокрытой головой сидел на корме баркаса, — а затем и Мидоуса рядом с ним. На следующей банке расположились уорент-офицеры с «Отчаянного», еще дальше — люди, чьих лиц Хорнблауэр не знал.

Баркас привелся к ветру и ловко подошел к борту «Принцессы».

— Эй, на шлюпке! — крикнул Бэдлстоун.

— У нас предписания на проезд до Англии, — раздался в ответ голос Буша. — Мы поднимаемся на борт.

Он не добавил «с вашего позволения». Бэдлстоун захлебнулся от ярости, но баркас уже зацепился за баржу крюком. Тут стало заметно, как сильно мотает баржу, — в сравнении с нею баркас почти не качался. Последовала небольшая задержка, прежде чем Мидоус поднялся на борт баржи, и еще одна, прежде чем туда выбрался Буш. Хорнблауэр поспешил их встретить. Судя по всему, офицеры возвращались в Англию просить нового назначения, а матросов распределили по другим кораблям эскадры.

Хорнблауэр сделал над собой усилие, чтобы сначала приветствовать Мидоуса:

— Рад видеть вас вновь, капитан Мидоус. И вас тоже, мистер Буш.

Буш улыбнулся краем губ, Мидоус, на котором лежала тень выговора, — нет. Бэдлстоун наблюдал за прибывающими со всем злорадством, какое могло выразить его одутловатое багровое лицо.

— Быть может, джентльмены соблаговолят показать мне предписания? — сказал он.

Буш запустил руку в нагрудный карман и вытащил пачку документов.

— Четырнадцать человек, можете сосчитать, — сказал он. — А это нижние чины, за которых я не отвечаю.

— Тесновато вам будет, — заметил Бэдлстоун. — Пассажирский стол — гинея в день либо три гинеи за весь переход.

Мидоус вступил в разговор, но не словами, а просто обернулся через плечо. На баржу как раз поднимались уорент-офицеры: штурман Проуз, Карджилл и другие подштурманы, баталер Хафнелл, боцман, парусный мастер, плотник, купор и кок. Затем показались нижние чины. Один из них — видимо, старшина капитанской шлюпки Мидоуса — обернулся, чтобы помочь следующему. Через мгновение стало ясно, отчего тому понадобилась помощь, — у него не было руки. Вероятно, он потерял ее при каком-то несчастном случае. Почему в Англию отправили других, было не столь очевидно. Кто-то, вероятно, надорвался так, что его признали негодным к службе, кто-то, завербованный незаконно, сумел через влиятельных друзей в Англии добиться справедливости. Так или иначе, на палубе собрался довольно грозный и внушительный контингент. Баркас тем временем отвалил от баржи и под выбранными втугую парусами двинулся назад к флагману.

Бэдлстоун проследил взгляд Мидоуса, и тот для большей доходчивости махнул рукой в сторону пополнения. Хорнблауэру вспомнился легендарный капитан военного корабля, который на вопрос, по какому праву он действует, указал на свои пушки и ответил: «Вот по этому».

— По условиям вашего контракта вы берете с нижних чинов за питание по шесть пенсов в день, — сказал Мидоус. — В этом рейсе офицерская плата за стол будет такой же, да больше он и не стоит.

— Это разбой? — вопросил Бэдлстоун.

— Называйте как хотите, — отвечал Мидоус.

Бэдлстоун отступил на два шага и огляделся. Помощи ждать не приходилось: от ближайшего судна баржу отделяли несколько кабельтовых. Мидоус смотрел все с тем же угрюмым равнодушием. Какой бы ни была формулировка выговора, он явно считал себя конченым человеком и плевать хотел на обвинения, которые сможет выдвинуть против него Бэдлстоун. Прочих офицеров защищала его власть, а со дня гибели шлюпа они числились на половинном жалованье и к тому же лишились всего личного имущества и денег. Люди в безысходном положении бывают опасны, и Бэдлстоун понимал, что нижние чины без колебаний исполнят любой приказ. Команду «Принцессы» помимо него составляли помощник, четверо матросов и юнга. Бэдлстоун отчетливо видел численный перевес противника и невозможность найти на него управу. Тем не менее он проговорил с вызовом:

— Мы продолжим этот разговор в порту, господин капитан Мидоус.

— Капитан Хорнблауэр платит столько же, сколько и мы, — невозмутимо объявил Мидоус.

— Я уже заплатил свои три гинеи, — вмешался Хорнблауэр.

— Еще лучше. Значит… э… сто двадцать шесть раз по шесть пенсов уже уплачено. Я правильно сосчитал, мистер Бэдлстоун?

С появлением новых пассажиров на «Принцессе» стало невыносимо тесно. Гамак Хорнблауэра висел все там же, но появились семь новых, и на каждого офицера места приходилось не больше, чем в гробу. Они составляли монолитную и в то же время не вполне монолитную массу: когда баржа моталась и подпрыгивала на волнах, каждый с интервалом в секунду-две ударялся в соседа или в переборку. Хорнблауэр разумно выбрал нижний ярус, понимая, что в верхнем нечем будет дышать. Над ним был Мидоус, с одного бока — переборка, с другого — Буш. Иногда вес трех тел слева вдавливал его в переборку, иногда он сам врезался в Буша, иногда палуба снизу била по спине, а иногда Мидоус всей тяжестью впечатывался в него сверху — капитан был на два дюйма длиннее каюты, и гамак под ним сильно прогибался. Беспокойный ум Хорнблауэра вывел, что удары сверху и снизу — свидетельство того, как сильно баржа «гуляет»: от качки каюта деформируется, уменьшаясь в высоту на несколько дюймов, что подтверждалось неумолчным скрипом и треском. Задолго до полуночи Хорнблауэр, извиваясь, вылез из гамака, на спине прополз под нижним ярусом и выбрался наружу, где свежий ветер сразу проник ему под рубашку.

После первой ночи благоразумно решили перейти на режим, при котором все пассажиры — и офицеры, и нижние чины — спали «вахта через вахту»: четыре часа каждый проводил в гамаке, следующие четыре — на палубе. Привычный распорядок, естественно и по необходимости, распространился на готовку, еду и все прочее. И тем не менее атмосфера на «Принцессе» была накалена. Офицеры вспыхивали по малейшему поводу, а количество экспертов, склонных критиковать каждый шаг Бэдлстоуна, сулило еще более серьезные неприятности. Устойчивые весенние ветра по-прежнему дули с северо-востока, и баржу сносило все сильнее, что приводило в исступление людей, которые не были дома много месяцев или даже лет. Норд-ост нес ясную солнечную погоду, обещавшую Англии обильный урожай, но среди раздраженных пассажиров «Принцессы» он рождал жаркие споры: должен ли Бэдлстоун взять к западу и попытаться поймать благоприятный ветер в Атлантике или пусть уж дальше ползет в выбранном направлении. Впрочем, оба лагеря были согласны, что Бэдлстоун неправильно ставит паруса, неправильно управляет рулем, неправильно задает курс и неправильно кладет баржу в дрейф.

Робкая надежда пробудилась однажды в полдень, когда еле ощутимое восточное дуновение сменилось более сильным юго-восточным. Прежде разочарования случались так часто, что сейчас никто не посмел вслух выразить радость, однако ветер явно крепчал и поворачивал против часовой стрелки, так что вскоре Бэдлстоун уже заорал на матросов, чтобы выбирали шкоты, и баржа поскакала по волнам, словно ломовая лошадь по вспаханному полю.

— Как вы думаете, какой курс? — спросил Хорнблауэр.

— Норд-ост, сэр, — неуверенно произнес Буш, однако Проуз со всегдашним пессимизмом мотнул головой.

— Норд-ост-тень-ост, сэр, — сказал он.

— Ну хоть отчасти к северу, — заметил Хорнблауэр.

На таком курсе они не приближались к Плимуту, но, по крайней мере, шансы поймать западный ветер у входа в Ла-Манш так были заметно больше.

— Ее сильно сносит, — мрачно проговорил Проуз, переводя взгляд с парусов на едва заметную кильватерную струю.

— По крайней мере, у нас есть надежда, — сказал Хорнблауэр. — Гляньте на облака — их все больше и больше. Мы не видели ничего подобного уже несколько дней.

— Надежда очень слабая, сэр, — ответил Проуз все так же мрачно.

Хорнблауэр глянул на Мидоуса у грот-мачты. Его лицо сохраняло все то же угрюмое выражение, но даже он наблюдал за парусами, рулем и кильватерной струей, пока не почувствовал на себе взгляд Хорнблауэра и не поднял на других офицеров невидящие глаза.

— Много бы я дал, чтобы посмотреть сейчас на барометр, — сказал Буш. — Возможно, он падает, сэр.

— Вполне вероятно, — ответил Хорнблауэр.

Он отчетливо помнил, как в ревущий шторм несся к Торскому заливу. Мария ждет в Плимуте, и она снова беременна.

Проуз прочистил горло и нехотя — поскольку предстояло сообщить нечто обнадеживающее — заметил:

— Ветер по-прежнему отходит, сэр.

— И вроде бы немного крепчает, — сказал Хорнблауэр. — Может, из этого что и выйдет.

В здешних широтах, когда ветер меняется с северо-восточного на южный и одновременно крепчает (в чем не было никаких сомнений), а небо, как сейчас, затягивают тучи, это верное предвестие шторма. Помощник сделал отметку на вахтенной доске.

— Какой курс, мистер? — спросил Хорнблауэр.

— Норд-тень-ост и полрумба к норду.

— Нам бы всего-то еще румб-другой, — заметил Буш.

— По крайней мере, Уэссан обойдем с хорошим запасом, — заметил Проуз.

Идя этим курсом, они уже приближались к Плимуту — незначительно, и все же сама эта мысль согревала. Небо затягивалось все сильнее, горизонт сжимался. По-прежнему можно было различить один или два паруса — далеко на востоке, поскольку ни одно судно не сносило так далеко, как «Принцессу». То, что они видели так мало кораблей, хоть и находились в непосредственной близости от Ла-Маншского флота, лишний раз свидетельствовало об огромности океанских просторов.

Налетел более сильный порыв ветра, накренив «Принцессу» на подветренный борт, так что люди и незакрепленные вещи полетели вниз, прежде чем рулевой дал ей немного увалиться.

— Ее мотает, как телегу, — заметил Буш.

— Как деревянную миску, — согласился Хорнблауэр. — Ей что вперед идти, что вбок.

Ветер по-прежнему отходил, так что баржа шла все лучше и лучше, и наконец наступил момент, когда Буш стукнул кулаком в раскрытую ладонь и воскликнул:

— Мы идем на румб от ветра!

Это решительно все меняло: они двигались уже не компромиссным курсом, при котором выигрыш и потери почти равны, а прямо к Плимуту (в той мере, в какой расчеты Бэдлстоуна были верны), так что теперь даже ветровой снос был им на руку. Ветер дул почти в корму — лучший курсовой угол для «Принцессы». Они наконец-то отдалялись от французского побережья и вскоре должны были войти в Ла-Манш, имея достаточную свободу маневра. А главное, они неслись с полным ветром — дивная, фантастическая перемена после стольких дней, когда «Принцесса» то ползла в бейдевинд, то ложилась в дрейф.

Рядом кто-то возвысил голос — Хорнблауэр понял, что он не окликает кого-нибудь, не бранится, а поет — выполняет сложное и бессмысленное упражнение, которое большинству почему-то нравится. «Меж Силли и Ушантом[75] тридцать пять лиг!» Песня сообщала неоспоримый факт; Хорнблауэр стоически приготовился вытерпеть ее до конца, а остальные тем временем подхватили: «Прощайте, адьё, дорогие испанки, прощайте, адьё, сеньориты мои!» Было очень заметно, что атмосфера изменилась разом метафорически и буквально: падение барометра вызвало общий душевный подъем. Все широко улыбались. Ветер повернул еще на два румба, — это означало, что к завтрашнему вечеру они, скорее всего, будут в Плимуте. «Принцесса», словно заразившись общим весельем, скакала по волнам. В этом было даже что-то не совсем пристойное, будто старая толстуха спьяну пустилась в пляс и задирает ноги.

И только Мидоус оставался все таким же угрюмым и одиноким. Его ближайшие подчиненные с «Отчаянного», штурман и первый лейтенант, весело болтали с Хорнблауэром, вместо того чтобы составить компанию бывшему командиру. Хорнблауэр двинулся к нему, но тут налетел дождевой шквал и наступила сумятица: самые нестойкие спешили укрыться на баке или на юте.

— Завтра будем в Плимуте, сэр, — сказал Хорнблауэр, подходя к Мидоусу.

— Без сомнения, сэр, — ответил тот.

— Думаю, к вечеру заштормит, — продолжал Хорнблауэр, вглядываясь в дождливое небо. Он чувствовал, что пережимает, стараясь изобразить тон светской беседы, но поделать ничего не мог.

— Возможно, — ответил Мидоус.

— Не исключено, что придется вместо Плимута идти в Торский залив.

— Не исключено, — согласился Мидоус, хотя «согласие» — слишком громкое слово для того каменного безразличия, с каким это прозвучало.

Хорнблауэр еще не готов был сдаться. Он придумывал новую тему, слегка, и даже чуть более, чем слегка, гордясь своим благородством: вот он мокнет под дождем, поддерживая ближнего в трудную минуту. Стало чуть легче, когда дождевой шквал умчался прочь, но еще большее облегчение Хорнблауэру принес крик одного из матросов на баке:

— Вижу парус! Два румба с наветренной скулы!

Мидоус отчасти вышел из своей апатии и вместе с Хорнблауэром повернулся глянуть в указанную сторону. Из-за дождя корабль заметили довольно поздно, и теперь они видели его целиком милях в пяти-шести от себя. Он шел в бейдевинд на правом галсе, так что с баржей ему предстояло встретиться меньше чем через час.

— Бриг, — заметил Хорнблауэр, чтобы поддержать разговор, но тут же осекся.

Грот- и фок-мачта одинаковой высоты, белизна парусов и даже что-то в расстоянии между мачтами — все говорило об опасности. Влажная рука Мидоуса клещами сомкнулась на его локте.

— Француз! — Мидоус добавил цепочку ругательств.

— Похоже на то, — ответил Хорнблауэр.

Длина реев свидетельствовала, что корабль почти наверняка военный, и все же оставалась надежда, что это трофей, недавно захваченный у французов и взятый на службу без всяких изменений.

— Не нравится он мне! — объявил Мидоус.

— Где Бэдлстоун?! — воскликнул Хорнблауэр, поворачиваясь к корме.

Он вырвался из хватки Мидоуса и тут заметил Бэдлстоуна: шкипер выбежал на палубу и теперь смотрел на бриг в подзорную трубу.

Хорнблауэр и Мидоус разом двинулись к нему.

— Поворачивай, черт тебя дери! — заорал Мидоус, но Бэдлстоун уже начал выкрикивать приказы.

Секунду-две на барже царила дикая неразбериха: пассажиры пытались помочь команде. Впрочем, все они были опытные моряки, и дело быстро пошло на лад. Шкоты выбрали, преодолевая яростное давление ветра, руль положили на борт. «Принцесса» повернула довольно ловко; большой люгерный парус хлопнул один раз, и вот она уже двинулась в бейдевинд на новом галсе. При этом баржа приподнялась на волне; по совпадению бриг приподнялся и накренился в то же самое время. Хорнблауэр на полсекунды увидел полосу пушечных портов — окончательное свидетельство, что это и впрямь военный корабль.

Теперь «Принцесса» и бриг шли в бейдевинд одним галсом. Несмотря на преимущества косого парусного вооружения, видно было, что бриг держит чуть круче к ветру. К тому же «Принцесса» была гораздо медлительнее; Хорнблауэр прикинул, что бриг настигнет ее за несколько часов, а если ветер повернет еще, то и быстрее.

— Подтяните-ка фока-шкот! — приказал Мидоус, но не успели матросы его послушаться, как их остановил окрик Бэдлстоуна:

— Отставить! — Бэдлстоун повернулся к Мидоусу. — Я командую судном и не лезьте не в свое дело!

Толстый шкипер, уперев руки в боки, твердо выдержал взгляд капитан-лейтенанта. Мидоус повернулся к Хорнблауэру:

— Должны ли мы это терпеть, капитан Хорнблауэр?

— Да, — отвечал тот.

Так требовал закон: пассажиры, пусть даже боевые офицеры, должны подчиняться капитану; и если дойдет до боя, это правило по-прежнему будет в силе. По законам войны коммерческое судно может обороняться, но и в этом случае приказы отдает капитан — точно так же, как если бы дело касалось поворотов, прокладки курса и остальных вопросов судовождения.

— Черти меня дери! — пробормотал Мидоус.

Хорнблауэр, возможно, не ответил бы так резко и определенно, если бы со всегдашним своим любопытством не приметил один занятный феномен. Как раз когда Мидоус приказал подтянуть фока-шкот, Хорнблауэр зачарованно наблюдал за двумя большими люгерными парусами. Они были развернуты чуть под разным углом, что, на неопытный взгляд, было неэффективно. Анализ сложной — и отчаянно интересной — механической задачи подсказывал: когда один парус слегка поворачивает ветер к другому, наилучший результат достигается именно при таком их положении. Хорнблауэр помнил эту увлекательную задачу с тех пор, как мичманом отвечал за корабельный баркас; Мидоус ее позабыл или никогда не знал. Если бы его приказ исполнили, скорость бы немного упала. Бэдлстоуну лучше знать корабль, которым он управляет много лет, и косые паруса, под которыми он ходит всю жизнь.

— Вижу их флаг, — сообщил Бэдлстоун. — Французский, разумеется.

— Новый быстроходный бриг из тех, что строят сейчас, — заметил Хорнблауэр. — Стоит двух наших.

— Вы будете отбиваться? — спросил Мидоус.

— Буду уходить, сколько могу, — ответил Бэдлстоун.

Ничего другого ему и не оставалось.

— Два часа до темноты. Почти три, — сказал Хорнблауэр. — Может, сумеем уйти в дождевом шквале.

— Как только они нас нагонят… — Бэдлстоун не договорил. Французу ничего не стоило изрешетить баржу с близкого расстояния; жертвы на переполненном маленьком судне будут ужасны.

Все трое повернулись к бригу; он был уже заметно ближе, и тем не менее…

— До того как он подойдет на расстояние выстрела, заметно стемнеет, — сказал Хорнблауэр. — У нас есть шанс.

— Очень небольшой, — возразил Мидоус. — Черт…

— Думаете, мне охота гнить во французской тюрьме? — взорвался Бэдлстоун. — Эта баржа — все, что у меня есть. Мои жена и дети умрут с голоду.

А что будет с Марией, у которой на руках маленький сын, а другой ребенок скоро родится? И… и… что его обещанный чин? Кто шевельнет пальцем ради капитана, не утвержденного в звании?

Мидоус бранился, изрыгая череду бессмысленных проклятий и гнусных непристойностей.

— Нас тридцать человек, — сказал Хорнблауэр, — а они думают, что не больше шести.

— Клянусь Богом, мы можем взять их на абордаж! — воскликнул Мидоус, и поток сквернословия резко оборвался.

Сумеют ли они подойти к бригу вплотную? Ни один французский капитан такого не допустит, не станет рисковать бортом своего бесценного корабля на таком сильном ветру. Поворот штурвала — и баржа проскочит мимо. Залп картечи — и на ней не останется ни одной мачты. Более того, сама попытка наведет французов на мысль, что дело нечисто. У брига команда по меньшей мере в девяносто человек, и если не застать ее врасплох, то ничего не выйдет. Живое воображение Хорнблауэра явственно нарисовало, что будет, если барже все же не удастся свалиться с бригом бортами. Ее будет мотать, как сейчас, и тридцать человек не сумеют перепрыгнуть на вражескую палубу общим натиском: они будут перебираться по двое, по трое. Нет, атака должна стать для французов полной, сокрушительной неожиданностью — лишь тогда есть крохотный шанс на победу.

Лихорадочно прокручивая в голове эти соображения, он переводил взгляд с Бэдлстоуна на Мидоуса и обратно. Проблеск надежды на их лицах погас, сменившись угрюмым сомнением. Тут в голову Хорнблауэру пришла еще одна мысль, требующая немедленных действий, и он, повернувшись к матросам и офицерам, громовым командирским голосом заорал:

— Прочь с палубы, и чтобы никого не было видно!

Хорнблауэр повернулся и встретил ледяные взгляды Бэдлстоуна и Мидоуса.

— Я подумал, что лучше не раскрывать карты до времени, — сказал он. — Довольно скоро французы увидят в подзорную трубу, сколько у нас людей, а лучше б им этого не знать.

— Старший здесь я, — отрезал Мидоус. — Мне и отдавать приказы.

— Сэр… — начал Хорнблауэр.

— Я произведен в капитан-лейтенанты в мае тысяча восьмисотого, — сказал Мидоус. — А вы еще не утверждены в звании.

Аргумент был несокрушимый. Хорнблауэр стал капитан-лейтенантом в апреле третьего года и должен подчиняться Мидоусу, пока официально не станет капитаном. Время как будто двинулось вспять. Задним числом он понял, что попытка завязать вежливый разговор с Мидоусом выглядела как заискивание перед старшим, а вовсе не как снисходительное благородство. Злило, что такая мысль не пришла ему раньше, но куда больше злило, что теперь он вновь младший офицер и может лишь почтительно советовать, а не отдавать приказы — и это после двух лет независимого командования. Горькую пилюлю оставалось только проглотить — это выражение пришло ему в голову, когда он на самом деле сглотнул, силясь перебороть досаду. Совпадение отвлекло его настолько, что удержало от резкого ответа. Все трое были напряжены и готовы взорваться, а ссора между ними — самый верный способ оказаться во французском плену.

— Конечно, сэр, — отвечал Хорнблауэр и продолжил (уж если делать — то на совесть): — Должен попросить у вас извинения. Я говорил не подумавши.

— Извинения приняты, — сказал Мидоус почти не ворчливо.

Сменить тему было несложно: Хорнблауэр глянул на бриг, и двое других немедленно обернулись в ту же сторону.

— По-прежнему нагоняет нас, черт побери! — воскликнул Бэдлстоун. — И выигрывает на ветре.

Бриг, несомненно, был ближе, но пеленг на него не изменился. Все трое видели, что он настигнет «Принцессу», не переходя на другой курс. Отсюда следовал неутешительный вывод: любые маневры баржи только сократят время погони.

— У нас флаг не поднят, — сказал Мидоус.

— Пока да, — ответил Бэдлстоун.

Хорнблауэр поймал его взгляд и постарался удержать. Неразумно было давать совет — и не только словами, а даже легким движением головы, — однако Бэдлстоун как-то, возможно телепатически, понял его мысль и продолжил:

— Незачем его поднимать раньше времени. Так у нас руки будут развязаны.

Глупо сообщать врагу лишние сведения. Разумеется, по барже сразу видно, что она вспомогательное судно военного флота, и все же… В рапорте и в судовом журнале все предстает немного иначе, чем в жизни. Если французский капитан прискучит погоней, неплохо оставить ему лазейку: он может записать, что счел «Принцессу» датским или бременским судном. А пока флаг не поднят и не спущен, британцы вольны действовать так, как сочтут нужным.

— Скоро стемнеет, — заметил Хорнблауэр.

— К этому времени все будет кончено, — буркнул Мидоус и вновь присовокупил грязную брань. — Мы загнаны в угол, как крысы.

Удачное сравнение: они были загнаны в угол, зажаты невидимой стеной ветра. Единственный путь к бегству лежал в направлении брига, и бриг приближался неумолимо. Если баржа — крыса, то бриг — человек, идущий на нее с дубиной. Даже в темноте им не скрыться — под пушками брига не будет пространства для маневра. И все же крысе, которой отчаяние придало храбрости, порой удается сбежать от человека.

— Лучше бы мы сразу попытались ее атаковать, — проговорил Мидоус. — А мои пистолеты и шпага — на дне морском. Какое оружие у вас на борту?

Бэдлстоун перечислил жалкое содержимое оружейного сундука; на барже были тесаки и пистолеты для защиты от разбойников, которые в штиль отходили от берегов Франции на веслах и захватывали безоружные суда.

— Мы сможем раздобыть еще, — вмешался Хорнблауэр. — Французы пришлют шлюпку с призовой командой. А в темноте…

— Черт побери, вы правы! — взревел Мидоус и повернулся к Бэдлстоуну. — Не поднимайте флаг! Мы выпутаемся! Черт побери, мы захватим этот бриг!

— Можно попытаться, — сказал Бэдлстоун.

— И черт побери, я тут старший флотский офицер! — воскликнул Мидоус.

Если он вернется в Англию с трофеем, тень, лежащая на его имени, будет снята. Мидоус может стать капитаном раньше Хорнблауэра.

— Распределим обязанности, — сказал он.

Так они приступили к самой безрассудной операции, какую только можно вообразить, но ими двигало отчаяние. Двигало оно и Хорнблауэром, хотя в суматохе приготовлений он убеждал себя, что всего лишь следует приказам. А между тем они исполняли его план — план, по которому он бы сам действовал, невзирая ни на какую опасность.

Уже совсем стемнело. «Принцесса» лежала в дрейфе, что можно было (хоть и не строго юридически) счесть знаком капитуляции. На ее фока-штаге тускло горел фонарь, направленный прямо вниз. Это крохотное пятнышко света, не позволявшее разобрать, что происходит на корме, было тем не менее отчетливо видно с брига, лежащего в дрейфе на расстоянии кабельтова. Четыре ярких фонаря на фок- и грот-мачтах самого француза давали команде достаточно света, чтобы спустить шлюпку, и в то же время четко выдавали его местоположение.

— Приближаются, — негромко произнес Мидоус, пригнувшийся у борта. — Помните, холодная сталь.

В шуме ветра французы на бриге не различат звуков борьбы, а выстрел услышат отчетливо. Вот в ночи показался более плотный сгусток черноты, качающийся на волнах, вот уже слышен скрип весел, еще немного — и ухо различило французскую речь. Хорнблауэр ждал. Как только шлюпка зацепилась за борт, он бросил в нее конец.

— Montez![76] — Требовалось огромное усилие, чтобы сохранять ровный голос. Его лицо было единственным белым на барже — все остальные вымазались черной краской.

Море было неспокойно, и «Принцессу», как всегда, сильно качало. Прошло несколько секунд, прежде чем первый француз — гардемарин с абордажной саблей и пистолетами за поясом — вскарабкался на борт, чтобы принять под командование трофей. Раздался глухой удар, и тело оттащили в сторону раньше, чем следующий француз перебрался на баржу. Так повторялось снова, снова и снова. Для людей, которые приняли решение быть абсолютно беспощадными, это оказалось до омерзения легко.

Со своего места Хорнблауэр едва сумел определить, что вся призовая команда высадилась: люди в шлюпке готовились передать наверх снаряжение.

— Пора! — резко произнес он.

Мидоус и его отряд ждали только этого слова; они вскочили и градом падающих тел посыпались в шлюпку. Загремели весла. Хорнблауэр слышал, как кофель-нагели ударяют по головам. Он не видел, как мертвых или бесчувственных французов выбрасывают в море, но знал, что происходит именно это.

— У нас оружия на семерых, — раздался голос Мидоуса. — Команда баркаса, вперед. Хорнблауэр, приступайте.

У них было вдоволь времени, чтобы разработать план, и теперь каждый в точности знал свою роль. Хорнблауэр пробежал на корму, где маячили смутные фигуры с зачерненными лицами. Это напомнило ему сунуть руку в ведро с краской и мазнуть по лбу и по щекам. Единственная шлюпка баржи была привязана за кормой — ее подтащили ближе и перелезли в нее.

— Отваливай! — приказал Хорнблауэр. Весла левого борта оттолкнули шлюпку от баржи. — Суши весла!

Держа румпель, Хорнблауэр из-за кормы баржи вглядывался в темноту. На то, чтобы загрузить абордажную команду в баркас брига, времени ушло больше. Когда он наконец двинулся прочь от «Принцессы» и приподнялся на волне, Хорнблауэр различил его силуэт в свете фонарей на бриге. Это значило, что надо еще немного повременить: если французы вместо одной возвращающейся шлюпки увидят две, то поднимут тревогу.

Плохо, что французов из шлюпки пришлось побросать в воду, — их товарищи на бриге вправе будут назвать это бесчеловечной расправой, а значит, и англичанам, если атака не удастся, пощады не будет. Победа или смерть без всяких промежуточных вариантов — впереди ждала самая отчаянная, самая беспощадная схватка в его жизни.

Баркас, отлично видимый в свете фонарей, подходил к бригу.

— Левая, весла на воду!

Шлюпка повернулась.

— Правая, весла на воду!

Шлюпка заскользила по волнам, румпель под рукой Хорнблауэра ожил. Он взял курс на бриг. Не было необходимости напоминать гребцам, чтобы те налегали изо всех сил: они не хуже его знали, что происходит. Хорнблауэру вспомнилась читанная когда-то история про саксонского короля[77], который приказал, чтобы его везли по реке Ди восемь вассальных королей. Почти на всех веслах в шлюпке сидели офицеры: на правом переднем — Буш, на остальных — боцман Уайз, врач Уоллис и трое подштурманов. Здесь же были штурман, баталер, артиллерист и всего двое матросов. Перегруженная шлюпка низко осела в воде, но другого выхода не было: для абордажа требовался каждый человек, способный держать оружие.

Шлюпка раскачивалась на черной воде, фонари брига медленно приближались. В той стороне пока все было тихо: французы ждали шлюпку и не должны были ничего заподозрить, пока она не подойдет совсем близко. Наивно было ждать, что Мидоусу удастся высадить всех людей разом и вместо пяти-шести товарищей на французов в одну секунду обрушатся двадцать разъяренных врагов. И все же такое было возможно.

Ветер донес звук пистолетного выстрела, потом еще и еще. По плану люди Мидоуса должны были открыть стрельбу, как только высадятся на бриг. Требовалось сразу посеять панику среди ничего не ожидающих французов, а двадцать человек, палящие из пистолетов направо и налево, нагонят страх на кого угодно.

— Суши весла! Загребной!

Шлюпка скользнула под фок-руслень брига — в диаметрально противоположной стороне от той, где, судя по крикам, сражался отряд Мидоуса. Человек шесть — в том числе Хорнблауэр — разом потянулись к вантам. Чудо, что шлюпка не опрокинулась: в такие отчаянные мгновения уорент-офицеры бывают ничуть не осмотрительнее зеленых новичков.

— Вперед! — заорал Хорнблауэр.

К чертям формальности — эти люди не нуждались в вожаке. Дикая орда с зачерненными лицами прыгала со шлюпки на руслень; Хорнблауэр оказался на бриге не первым, а пятым или шестым. Сопротивления они не встретили, хотя по тускло освещенной палубе металось множество людей. Кто-то на бегу толкнул его, едва не сбив с ног. Однако француз не нападал, а всего лишь спешил укрыться от противника: он прыгнул в люк, за ним — еще человек десять; их, размахивая тесаками, преследовали чернолицые. Когда последний француз исчез под палубой, Хорнблауэр нагнулся к люку и выстрелил из пистолета в плотное скопление тел. Вероятно, он не мог бы удачнее распорядиться своим единственным зарядом: выстрел остановил других французов, которые в это самое время пытались взбежать по трапу.

— Запереть люк! — крикнул Хорнблауэр. — Уайз, задрайте его! Подштурманы, оставайтесь с Уайзом! Остальные, за мной!

Сжимая в руке бронзовую рукоять шпаги, он побежал в сторону кормы. Из темноты возникли двое или трое с белыми лицами — их уложили на месте. Хорнблауэр внезапно вспомнил, что надо заорать: если на корме еще идет схватка, французы наверняка побегут, услышав боевой клич у себя в тылу. Внезапно перед ним возник прямоугольник света и в нем белая фигура: белая рубаха, белые штаны, белое лицо, — видимо, это выбежал из своей каюты французский капитан. Навстречу ему метнулась огромная фигура с занесенной абордажной саблей. Капитан выставил колено и выбросил руку в классическом выпаде, абордажная сабля рассекла воздух, и обе фигуры рухнули в темноту.

Бой, если это можно так назвать, уже почти закончился. Французы, безоружные, застигнутые врасплох, пытались укрыться, но всякого, у кого лицо не было зачернено, безжалостно настигали и убивали. Несколько человек, упав на колени, взмолились о пощаде; одного или двух зарубили, однако на этом жажда крови насытилась, и остальных согнали в кучу у гакаборта. Хорнблауэр вроде бы видел, что кто-то из французов взбежал по вантам и затаился наверху, но с ними можно было разобраться позже.

Он огляделся. К призрачному свету качающихся фонарей через равные промежутки времени добавлялся свет из каюты: дверь открывалась и закрывалась от качки. Палуба, усеянная трупами, являла собой зрелище жуткое и в то же время гротескное. Что это — мертвец оживает? Кто-то был оглушен и теперь приходит в сознание? Тело явно поднималось, но не как встающий на ноги живой человек. В этой чудовищной обстановке могло произойти что угодно. Нет! Человек был мертв, и его толкали снизу. Видимо, он упал поперек люка, и люди под палубой пытались убрать его с дороги. На глазах у Хорнблауэра мертвец перекатился и шлепнулся на палубу; за ним и впрямь был люк, из которого торчали две поднятые руки. Хорнблауэр прыгнул вперед, рубанул по ним, и руки исчезли, а снизу раздался крик. Хорнблауэр задвинул крышку и запер ее на засов. Какое-то время она продержится.

Он выпрямился и увидел прямо перед собой другого человека, который подбежал к люку с той же целью. Пальцы невольно стиснули рукоять шпаги — идиотизм, но Хорнблауэр просто не ожидал увидеть черное лицо так близко от себя.

— Мы с ними справились, — раздался в темноте голос Бэдлстоуна, и Хорнблауэр сразу узнал его силуэт.

— Где Мидоус? — проговорил он сипло — горло пересохло от волнения.

— Покойник, — ответил Бэдлстоун, указывая рукой.

Дверь, словно в ответ на вопрос, опять приоткрылась. На палубу хлынул свет, и Хорнблауэр вспомнил. По дальнюю сторону люка валялись два мертвеца. Один — по всей видимости, Мидоус — полулежал на боку, раскинув руки и ноги. Из груди торчала рукоять рапиры, и было понятно, что клинок, прошедший насквозь, упирается в палубу и держит его в таком положении. Зубы были оскалены, и в дрожащем свете казалось, будто черное лицо кривит судорога ненависти, а мертвые губы все еще шевелятся. За ним лежал французский капитан в белых штанах и рубахе — теперь уже не совсем белых. На месте лица и головы было нечто чудовищное, рядом поблескивала абордажная сабля, которой Мидоус нанес последний сокрушительный удар в то мгновение, когда рапира уже входила ему в сердце. Много лет назад французский эмигрант, дававший Хорнблауэру уроки фехтования, говорил о coup de deux veuves — атаке, оставляющей вдовами двух женщин, — и это был ее пример.

— Какие будут приказы, сэр? — вернул его к реальности голос Буша.

— Спросите капитана Бэдлстоуна, — ответил Хорнблауэр.

Официальный тон немного прочистил голову от кошмара, но тут же новые события потребовали немедленных действий. Палуба под ногами затрещала и содрогнулась: французы выбивали крышку люка. Такие же звуки донеслись с бака, и оттуда раздался голос:

— Капитан, сэр! Они вышибают крышку люка!

— Когда мы высадились, внизу была целая вахта, — сказал Бэдлстоун.

Конечно, это объясняет, почему палубу удалось захватить относительно легко: тридцать вооруженных людей против пятидесяти неготовых и безоружных. Однако отсюда следует, что пятьдесят человек — даже больше, считая тех, кто не несет вахты, — по-прежнему внизу и не намерены сдаваться.

— На бак, и разберитесь с ними, Буш.

Только когда Буш двинулся прочь, Хорнблауэр вспомнил, что пропустил обращение «мистер». Видимо, он совсем не в себе.

— Мы сумеем их удержать, — сказал Бэдлстоун.

Пусть даже французам удастся высадить крышки люков — а дело явно к этому шло, — наружу им не выбраться, пока рядом вооруженные англичане. Однако если постоянно стеречь два люка и пленных у гакаборта, людей, чтобы вести бриг и «Принцессу», останется катастрофически мало.

Дрожащий свет играл с воображением странные шутки: казалось, будто штурвал поворачивается сам по себе. Хорнблауэр шагнул к нему и взялся за рукояти. Вместо того чтобы повернуться плавно, как у всякого судна, лежащего в дрейфе, штурвал сперва не поддался, а в следующий миг крутанулся, не встречая сопротивления.

— Они перерезали тросы рулевого привода, — доложил он Бэдлстоуну.

И тут мощный толчок снизу — как будто в палубу ударили кузнечным молотом — заставил их обоих подпрыгнуть. Ощущение в ногах было такое, будто под ними произошел взрыв.

— Что за черт?.. — спросил Хорнблауэр, но тут палуба вновь содрогнулась, как от удара, и, глянув вниз, он увидел пятнышко света — крохотную дыру с зазубренными краями.

— Прочь отсюда! — крикнул он Бэдлстоуну, пятясь к шпигату. — Они стреляют вверх из ружей!

С расстояния дюйм-два ружейная пуля весом в одну унцию ударяет в палубу, словно сотня кузнечных молотов, и, пройдя через дюймовую доску, сохраняет скорость, при которой по-прежнему может раздробить ногу или даже убить.

— Они догадались, что у штурвала кто-то есть, — сказал Бэдлстоун.

С бака по-прежнему доносился грохот. Теперь под ударами топора задрожала и крышка ближайшего люка.

— Нелегко нам будет вести корабль в Англию, — заметил Бэдлстоун; по белкам глаз было видно, что он устремил на Хорнблауэра вопросительный взгляд.

— Если они не сдадутся, это будет чертовски трудно.

Порой при абордаже деморализованная команда на нижних палубах сдается без боя, но в противном случае одолеть ее очень сложно, и особенно если, как сейчас, на ее стороне численный перевес, а среди запертых внизу людей есть решительные вожаки. Хорнблауэр, разрабатывая план, представлял нынешнюю ситуацию, но даже он не сумел вообразить, что французы будут палить в палубу из ружей.

— Положим, мы сумеем сняться с дрейфа, — сказал он, — но все равно останутся аварийные румпель-тали…

— И наше дело швах, — закончил Бэдлстоун.

При недействующем руле можно кое-как управлять кораблем при помощи одних парусов, но пять-шесть силачей в трюме, ворочая руль аварийными румпель-талями, сведут все усилия на нет или даже серьезно покалечат корабль, если резко повернут его против ветра.

— Нам придется оставить корабль, — сказал Хорнблауэр.

Предложение было обидным до безумия, почти унизительным, и Бэдлстоун разразился потоком ругательств, достойных покойного Мидоуса.

— Без сомнения, вы правы, — произнес шкипер, когда закончил браниться. — Черт! Плакали наши десять тысяч фунтов! Придется сжечь бриг — мы запалим его, прежде чем сесть в шлюпки.

— Нет! — вырвалось у Хорнблауэра раньше, чем он успел обдумать ответ.

Для деревянного корабля нет ничего страшнее пожара; если поджечь бриг, то французы никакими силами не смогут потушить огонь. Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят человек сгорят заживо либо спрыгнут за борт и утонут. Хорнблауэр не мог принять этот план — во всяком случае, по хладнокровном размышлении, — однако у него уже родился другой.

— Мы можем полностью вывести бриг из строя. Перерубить гардели… да в конце концов, перерубить фока-штаг. Пять минут работы, и паруса они сумеют поставить не раньше завтрашнего вечера.

Может быть, именно призыв к демону разрушения и заставил Бэдлстоуна склониться к этому плану.

— Тогда за дело! — крикнул он.

Долго объяснять не пришлось. Опытные офицеры, составлявшие бóльшую часть абордажной команды, все поняли с полуслова. Несколько человек остались стеречь люки (крышки на которых по-прежнему трещали от ударов), прочие, получив задания, приступили к разрушительной работе. И тут, когда она началась, Хорнблауэр вспомнил еще одну важную обязанность королевского офицера на захваченном судне: его мозг был как в густом тумане, и лишь изредка мглу озаряли проблески ясности.

Он метнулся к открытой двери и, вполне ожидаемо, увидел капитанский стол. Также вполне ожидаемо, стол оказался заперт. Хорнблауэр схватил гандшпуг от ближайшей пушки; на то, чтобы таким рычагом вскрыть ящик, ушло меньше минуты. Внутри лежали корабельные документы: письмовник, чистовой журнал и тому подобное. Забирая их, Хорнблауэр обнаружил и нечто необычное. На первый взгляд это была перевязанная бечевкой стальная пластина, со второго взгляда стало ясно, что пластин две и между ними зажаты листы бумаги — очевидно, чрезвычайно важные, депеша либо дополнения к сигнальной книге. Свинцовые грузила означали, что при угрозе захвата капитан должен был выбросить пакет в море; так бы он, без сомнения, и сделал, если бы Мидоус не зарубил его раньше.

Снаружи раздался оглушительный грохот: работа по превращению брига в неуправляемый остов шла полным ходом. Хорнблауэр сорвал с койки одеяло, бросил в него документы, закинул получившийся узел на плечо и вышел на палубу. Грохот, который он слышал в каюте, произвел грота-рей, упавший, когда разрубили гардели. Рей лежал на палубе в паутине спутанных тросов, но даже за ними было видно, что он надломился точно посередине. Пять минут работы для двух десятков людей, точно знающих, как вывести судно из строя.

Крышка люка, которую французы остервенело крушили ломами и топорами, уже начала разваливаться на доски, а в ее середине появилась дыра с зазубренными краями.

— Мы расстреляли все свои заряды, — сообщил Хорнблауэру Бэдлстоун. — Когда погрузимся в шлюпки, придется грести что есть мочи.

Словно в подтверждение его слов внизу громыхнуло, дыра на миг осветилась вспышкой, и между ними просвистела пуля.

— Была бы у нас… — начал Бэдлстоун и умолк, поняв, что решение есть; Хорнблауэру эта мысль пришла одновременно с ним.

Бриг, догнав «Принцессу» в сгущающихся сумерках, дал предупредительный выстрел поперек ее курса; тогда-то она и легла в дрейф, якобы сдаваясь. Орудие, из которого этот выстрел произвели, наверняка было по-прежнему готово к бою. Бэдлстоун ринулся к батарее левого борта, Хорнблауэр — к батарее правого.

— Тут есть заряды! — заорал Бэдлстоун. — Эй, Дженкинс, Сэнсом, подсобите!

Хорнблауэр оглядел кольца из толстого троса, в которых лежали ядра, и довольно быстро нашел желаемое.

— Картечь — вот что сейчас нужно! — сказал он, подходя к Бэдлстоуну с цилиндрической коробкой в руках.

Бэдлстоун и его помощники работали как одержимые; чтобы гандшпугами развернуть пушку к люку, требовались неимоверные усилия. Пушечные катки скрипели и выли, скребя по палубе. Бэдлстоун взял полотняный картуз с порохом из ведра для переноски, стоящего наготове подле орудия. Картуз забили в пушку, следом зарядили картечь — тонкую металлическую коробку с полутора сотней пуль. Артиллерист Герни через запальное отверстие проткнул картуз протравником и всыпал из рожка тонкого пороха, затем начал вталкивать подъемный клин; казенная часть пушки приподнялась вверх, жерло угрожающе уставилось в люк. Бэдлстоун оглядывался, поворачивая черное лицо то в одну, то в другую сторону.

— Все в шлюпки! — скомандовал он.

— Мне лучше остаться с вами, — предложил Хорнблауэр.

— Спускайтесь в шлюпку вместе с вашим отрядом, — повторил Бэдлстоун.

Это было разумно; они отступают, и лучше оставить в арьергарде как можно меньше народа. Хорнблауэр вслед за своими людьми спрыгнул в шлюпку «Принцессы», почти все, кто были с Бэдлстоуном — в шлюпку брига. Хорнблауэр привстал на цыпочки, одной рукою держась за фор-руслень, а другой по-прежнему сжимая узел из одеяла. Отсюда он еле-еле мог видеть кренящуюся палубу, по которой среди рангоута и порванных снастей перекатывались мертвые тела. Однако на вантах по-прежнему горели два фонаря, дверь по-прежнему закрывалась и открывалась, выпуская сноп света. Герни, видимо, втолкнул под казенную часть пушки еще один клин, и теперь жерло под крутым углом указывало в люк. Они с Бэдлстоуном отошли от пушки, и Герни дернул шнур. Оглушительный рев, слепящая вспышка, клуб дыма и дикие крики из-под палубы. Последние англичане — Бэдлстоун, Герни и те, кто охранял люки и пленников, — бегом бросились к шлюпкам. Бэдлстоун, замыкавший отступление, обернулся и выкрикнул что-то яростное, прежде чем спрыгнуть в баркас брига. Хорнблауэр выпустил руслень и сел на кормовое сиденье.

— Отваливай! — приказал он.

Далеко во тьме плясала крохотная светлая точка — фонарь «Принцессы». Пять минут, и они, не опасаясь преследования, с попутным ветром полетят к Англии.

Хорнблауэр написал последние строчки письма и быстро перечитал его от слов «моя дорогая жена» до заключительного «твой любящий муж, Горацио Хорнблауэр», сложил лист, убрал его в карман и вышел на палубу. Последний виток швартова обнесли вокруг тумбы, и «Принцесса» надежно встала у пристани в провиантском доке Плимута.

Как всегда, в этом первом соприкосновении с Англией была какая-то нереальность дурного сна. Люди, дома, склады вырисовывались неестественно четко, голоса звучали иначе, чем на море, даже ветер был не такой. Пассажиры уже сходили на берег, где собралась толпа зевак: баржу, прибывшую от Ла-Маншского флота, встречают всегда, поскольку она может доставить новости, но баржа, которая взяла на абордаж и захватила, пусть на несколько минут, французский военный бриг, была в диковинку даже здесь.

Пришло время прощаться с Бэдлстоуном. Надо было договориться, что тот отправит на берег его вещи, а потом обсудить еще один важный вопрос.

— Вот бумаги с захваченного французского корабля, — сказал Хорнблауэр, приподнимая узел.

— И что? — спросил Бэдлстоун.

— Ваш долг — передать их властям. Более того, я уверен, что к этому вас обязывает закон. Как офицер королевского флота, я должен проследить, чтобы вы исполнили свою обязанность.

Бэдлстоун долго и пристально смотрел на Хорнблауэра, словно желая переиграть того в сдержанности, и наконец осведомился:

— Почему бы вам не передать их самому?

— Они — военный трофей, а вы — капитан корабля.

Бэдлстоун высказал свое мнение о военных трофеях, состоящих исключительно из бесполезных бумажек.

— Передайте уж лучше вы, капитан, — сказал он после долгой череды богохульств и нецензурной брани. — Для вас они, может, чего-нибудь и стоят.

— Безусловно, — ответил Хорнблауэр.

Сдержанность Бэдлстоуна сменилась озадаченным любопытством. Он вглядывался в Хорнблауэра, словно пытаясь отыскать скрытый мотив его действий.

— Вы догадались их забрать, а теперь готовы уступить их мне?

— Конечно. Вы — капитан.

Бэдлстоун медленно покачал головой, словно отказываясь решать задачу, но в чем эта задача состояла — Хорнблауэр так и не узнал.

Странно и непривычно было почувствовать под ногами твердую землю. Обе кучки недавних пассажиров — офицеры и нижние чины — разом умолкли, как только он двинулся в их сторону. Надо было что-то им сказать — меньше тридцати часов назад они вместе, размахивая тесаками, ворвались на палубу француза. Узы братства по оружию — почти что кровные — связывали их между собой и отделяли от касты непосвященных — толпящихся вокруг обывателей.

Однако прежде всего требовалось отослать письмо. Хорнблауэр приметил в первых рядах толпы босоногого оборвыша.

— Эй, мальчик! Хочешь заработать шиллинг?

Оборвыш смущенно ухмыльнулся:

— Еще как хочу!

— Знаешь, где Драйверз-аллея?

— Да, сэр.

— Вот шестипенсовик и письмо. Беги и отнеси письмо миссис Хорнблауэр. Запомнил фамилию? Повтори. Отлично. Она даст тебе еще шесть пенсов, и тогда ты отдашь ей письмо. А теперь беги.

Затем настало время прощанья.

— Я простился с вами лишь несколько дней назад, теперь должен проститься снова. И за это время многое произошло.

— Да, сэр! — с жаром согласился Буш. Как лейтенант, он говорил за всех присутствующих младших офицеров.

— И я прощаюсь еще раз. Тогда я сказал, что надеюсь на новые встречи, и повторяю это сейчас. И еще я говорю вам спасибо. И то и другое — от всего сердца.

— Это мы должны благодарить вас, сэр, — сказал Буш под общий невнятный гул.

— До свиданья, ребята, — обратился Хорнблауэр к матросам, стоящим отдельной кучкой. — Удачи!

— Удачи и до свидания, сэр!

Он отыскал глазами портового рабочего с тачкой, на которую можно было погрузить вещи и заодно бумаги с французского брига; не может же капитан идти с узлом за спиной, какие бы ценные документы там ни находились, а так они, по крайней мере, постоянно будут перед глазами. Хорнблауэр подозревал, что и без узла выглядит не совсем так, как требует капитанское достоинство, хотя бы потому, что идет враскачку, словно простой матрос. Однако с этим он ничего поделать не мог: булыжная мостовая ходила под ногами, будто качели.

Носильщик, естественно, не знал, где найти адмирала порта и даже как того зовут. Пришлось остановить проходящего клерка.

— Адмирал порта? — надменно переспросил клерк с бледным нездоровым лицом. Хорнблауэр был нечесан и помят после трех недель на барже. Однако на плече у него был эполет, пусть даже потрепанный, и клерк, заметив это, выдавил из себя: «сэр».

— Да, адмирал порта.

— Вы найдете его вон в том каменном здании.

— Спасибо. Вы знаете его фамилию?

— Фостер. Контр-адмирал Гарри Фостер.

— Спасибо.

Это мог быть только Неустрашимый Фостер — один из трех капитанов, экзаменовавших Хорнблауэра много лет назад, в Гибралтаре, в тот вечер, когда испанцы пытались спалить британский флот брандерами.

Морской пехотинец у дверей, увидев эполет, взял на караул. Однако никакая муштра не может выбить из человека природного любопытства: часовой, не поворачивая головы, скосил глаза, наблюдая, как капитан берет из тачки узел. Хорнблауэр снял потрепанную треуголку, отвечая на салют, и прошел в ворота. Флаг-лейтенант, к которому он обратился в приемной, тоже заметил узел, но, узнав, что там документы с захваченного французского корабля, мгновенно сменил тон.

— С «Фрелона», сэр? — спросил лейтенант.

— Да, — удивленно ответил Хорнблауэр.

— Адмирал примет вас, сэр.

Только вчера, изучая вахтенный журнал брига, Хорнблауэр обнаружил его название. Баржа подошла к берегу час назад, а в адмиральском штабе уже всё знают. Что ж, по крайней мере, не придется тратить время на объяснения, и он быстрее выйдет к Марии.

Неустрашимый Фостер был ровно таким, каким запомнился Хорнблауэру, с тем же выражением мрачного ехидства на смуглом лице. По счастью, он вроде бы не вспомнил нервного мичмана, чей экзамен так удачно прервали события в Гибралтаре. Подобно флаг-лейтенанту, адмирал кое-что слышал о захвате брига — еще одно свидетельство, как быстро распространяются слухи, — и выслушал подробности с цепким вниманием опытного моряка.

— И это те документы? — спросил Фостер, когда Хорнблауэр дошел до них в своем кратком рассказе.

— Да, сэр.

Фостер протянул мощную лапищу и забрал бумаги.

— Немногие бы догадались их прихватить, капитан, — сказал он, перебирая содержимое узла. — Вахтенный и судовой журналы. Судовая роль. Провиантские ведомости.

Он, естественно, первым делом приметил депешу с листами свинца, но отложил ее в сторону, чтобы прочесть последней.

— Что там? — Фостер вгляделся в адрес. — Что значит «S. E.»?

— «Son Exellence». «Его превосходительство», сэр.

— «Его превосходительству генерал-губернатору…» чего, капитан?

— Наветренных островов, сэр.

— Я должен был догадаться, ведь тут написано: «Мартиника», — признал Фостер. — Но я всегда был не силен во французском. Итак…

Он взял со стола перочинный нож, оглядел просмоленную бечевку, которой был перевязан свинцовый сэндвич, затем нехотя положил нож обратно и глянул на Хорнблауэра:

— Думаю, не стоит мне совать туда нос. Лучше предоставить это лордам Адмиралтейства.

Хорнблауэр тоже так думал, но не посмел высказать вслух. Фостер глянул на него испытующе:

— Вы ведь собираетесь в Лондон, капитан?

— Да, сэр.

— Естественно. Вы, полагаю, хотите получить корабль.

— Да, сэр. Адмирал Корнваллис в прошлом месяце выдвинул меня на повышение.

— Что ж… Это… — Фостер похлопал по депеше, — сбережет вам время и деньги. Флаг-лейтенант!

— Сэр!

— Капитану Хорнблауэру понадобится почтовая коляска.

— Есть, сэр.

— Пусть ее подадут к воротам немедленно.

— Есть, сэр.

— Выпишите ему подорожную до Лондона.

— Есть, сэр.

Фостер вновь перевел взгляд на Хорнблауэра и сардонически улыбнулся при виде его ошарашенного лица. Хорнблауэр, застигнутый врасплох, не успел спрятать чувства, и они читались совершенно явственно.

— Королю Георгу, храни его Господь, ваша поездка обойдется в семнадцать гиней, — сказал Фостер. — Вы не хотите выразить благодарность?

Хорнблауэр уже взял себя в руки и даже сумел не показать, что злится на собственное упущение.

— Я очень признателен, сэр, — произнес он почти ровным голосом и с каменным лицом.

— Каждый день — иногда по десять раз на дню — меня осаждают офицеры, даже адмиралы, которые хотели бы поехать в Лондон за казенный счет. Каких только доводов я не выслушивал! А вы будто и ничуть не рады.

— Разумеется, сэр, я очень рад, — сказал Хорнблауэр. — И чрезвычайно вам признателен.

Он подумал, что Мария, вероятно, уже ждет перед воротами, однако гордость не позволила вновь обнаружить человеческую слабость под ехидным взглядом Фостера. Для королевского офицера долг превыше всего. К тому же Хорнблауэр виделся с Марией три месяца назад, а многие офицеры расстались с женами в начале войны и не видели их два с лишним года.

— Меня можете не благодарить, — сказал Фостер. — Все решило это.

«Это», разумеется, означало депешу, по которой адмирал вновь похлопал ладонью.

— Да, сэр.

— Их сиятельства согласятся, что документы стоят семнадцати гиней. Я отправляю вас курьерскими не за ваши красивые глаза.

— Разумеется, сэр.

— Ах да, кстати. Мне стоит написать записку Марсдену, чтобы вас точно впустили.

— Спасибо, сэр.

Последние две фразы Фостера — Хорнблауэр переваривал их, покуда тот строчил записку, — были не слишком тактичны. Они подразумевали недостаток личного обаяния. Марсден — секретарь лордов Адмиралтейства. Слова о том, что без записки Хорнблауэра могут не пропустить, косвенно, но довольно обидно намекали на его нынешний вид.

— Коляска сейчас будет у ворот, — доложил флаг-лейтенант.

— Очень хорошо. — Фостер высыпал на чернила песок, стряхнул его обратно в песочницу, сложил лист, написал адрес и повторил операцию с песком. — Будьте добры, запечатайте.

Покуда флаг-лейтенант возился со свечой и воском, Фостер, скрестив руки, вновь глянул на Хорнблауэра:

— На каждой станции вас будут пытать: «Что слышно нового?» У страны других дел нет, кроме как спрашивать: «Где Нельсон?» — и: «Пересек ли Бони Ла-Манш?» Вильнева и Кальдера обсуждают в точности как Тома Крибба и Джема Белчера.

— Вот как, сэр? Я ничего о них не знаю.

Том Крибб и Джем Белчер в то время боролись между собой за титул чемпиона Англии в сверхтяжелом весе.

— Тем лучше.

— Готово, сэр. — Флаг-лейтенант протянул Хорнблауэру запечатанное письмо. Тот на миг помедлил, прежде чем сунуть его в карман, — ему казалось, что послание такому лицу требует более церемонного обращения.

— До свидания, капитан, — сказал Фостер, — и счастливого пути.

— Я приказал погрузить ваш багаж в коляску, сэр, — сообщил флаг-лейтенант по пути к воротам.

— Спасибо.