Уважаемый читатель! Книга, которую Вы держите в руках, — уникальна. Жанр ее определить трудно — то ли это мемуары, то ли производственные очерки, то ли детективные повести. А скорее всего, и то, и другое, и третье. Следователь по особо важным делам — «важняк»- рассказывает о расследованных им делах.

Дела Сергей Михайлович Громов расследовал важнейшие. О нем в прокуратуре ходили легенды. Рассказывали, что более чем за полвека следовательской работы у него не было ни одного незаконного ареста или задержания, ни одного оправданного обвиняемого, не было дел, возвращенных на дополнительное расследование. Звучит вроде страшновато. Но если перевести на общечеловеческий язык — Сергей Михайлович никогда не арестовал невиновного, не использовал незаконные методы следствия, добросовестно исследовал все версии, тщательно доказывал вину подследственного.

В прокуратуре это называли «феноменом Громова». Вроде бы все должны так работать, да не у всех получается.

Сергей Михайлович Громов был, что называется, следователем «от Бога». И стал им не случайно. По семейной традиции он должен был стать военным — и отец, и родной дядя С. М. Громова служили в армии. Сергей Михайлович сумел совместить семейную традицию с профессией, которую выбрал по велению души. Он стал и военным, и юристом. Закончив в 1941 году Московский юридический институт, с первых дней Великой Отечественной ушел на фронт. Был военным следователем ряда воинских частей, затем стал прокурором стрелковых бригад.

После войны Громов С. М. долго работал старшим следователем по важнейшим делам при Главном военном прокуроре, старшим следователем по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР. За мужество, проявленное в годы войны, за мастерское расследование сложнейших уголовных дел он награжден 23 орденами и медалями, удостоен высоких званий «Почетный работник прокуратуры», «Заслуженный юрист РСФСР», классного чина государственного советника юстиции 3-го класса.

Уголовные дела, описанные Сергеем Михайловичем в книге, вошли в «золотой» фонд отечественного следствия. О каких-то вы могли читать в прессе, видеть в телепередачах. О большинстве «важняк» Громов С. М. рассказывает впервые, заставляя читателя удивляться, восхищаться, недоумевать. Однако все тут правда.

Думаю, что эта книга вызовет широкий читательский интерес.

Поезд «Красная стрела» из Ленинграда в Москву отправлялся почти в полночь. Мелькнул крытый перрон. Остался позади внимательный взгляд проводника, проверявшего их билеты, и наконец-то они шагнули в купе, где в плацкартном вагоне им принадлежали два верхних и одно нижнее место.

Так началось их путешествие.

Долго не заставил себя ждать и четвертый попутчик. Это был молоденький морячок в форме, с двумя звездочками на погонах, который, широко и приветливо улыбаясь им, как давним знакомым, выставил на столик бутылочку легкого вина и положил две плитки шоколада.

Праздничное настроение улучшилось, и как только колеса поезда застучали по рельсам, морячок сбегал к проводнику за стаканами, разлил вино и торжественно произнес:

— За знакомство!

Его звали просто Петя, а девушек — Зоя, Рая и Лена.

Это были простые, фабричные девчушки, едва достигшие совершеннолетия. Они впервые вырвались в краткосрочный отпуск, всего на несколько дней, и не просто так, а с затаенной мыслью, тщательно скрываемой от всех.

Впрочем, морячок Петя распознал «тайну» без особого труда, с их же слов. Они были преданными поклонницами ленинградской труппы Аркадия Райкина, из тех, кто не пропускает ни одного ее выступления, кто научился проворно проникать за кулисы, кто всегда был готов с радостью выполнять любое поручение артистов, даже самое маленькое и пустячное, и кто неистово хлопал в ладоши в конце представлений.

Узнал Петя и о том, что в день их приезда в Москву Райкин начинает гастроли в саду «Эрмитаж». Вот девушки и решили преподнести своим кумирам сюрприз: явиться на первое же их выступление. В Москве они раньше не бывали, родных или знакомых там не имели.

Спать никому не хотелось, пили чай и незаметно заговорились до глубокой ночи.

Москву девушки чуть не проспали, одевались в спешке, боясь остаться в вагоне. В утренней суматохе потеряли Петю. Он растворился среди других пассажиров, не оставив своего адреса.

Завтракали в вокзальном буфете. Потом покатались в метро, любуясь станциями. Побывали на Красной площади, на могиле Неизвестного солдата. Наконец добрались до сада «Эрмитаж», а в одном из ближайших переулков нашли одинокую старушку, которая согласилась пустить их пожить пару дней.

Стало вечереть. В саду появились гуляющие, многие направлялись в сторону театра. Туда устремились и наши девушки. Дождались Райкина и его партнерш Горшенину, Зайцеву и Малоземову и выросли перед нами как из-под земли.

Возгласам удивления и восторга не было конца. Артистки мгновенно раздобыли торт и затащили своих поклонниц за кулисы. Там девушки и просидели до конца представления, а потом отправились провожать Горшенину до гостиницы «Москва», где остановилась труппа.

Расставшись с Горшениной, девушки не исчерпали запас своей энергии, решили еще немного прогуляться по улице Горького, многолюдной, несмотря на позднее время.

И вдруг произошло настоящее чудо. В многомиллионной Москве, где у них не было знакомых, из толпы к ним бросился их попутчик, морячок Петя, всех обнял, горячо расцеловал и, ни о чем не расспрашивая, сразу присоединился к ним. Так, ахая и восклицая, дошли до памятника основателю Москвы — Юрию Долгорукому и полюбовались на здание Моссовета, подсвеченное ночными огнями. Неожиданно мирный и тихий Петя сгреб их в охапку и буквально затащил в открытую дверь ресторана, в среде горожан сохранившего свое прежнее название «Филипповский». Девушки не успели ничего сообразить, как Петя торжественно подвел их к освободившемуся столику возле самой эстрады и бросил подошедшему официанту:

— Две бутылки шампанского, легкую закуску и пирожных.

Официант выполнил заказ мгновенно.

Гремела музыка, на эстраде пели и плясали цыгане. Несколько ошарашенные ресторанным великолепием девушки тем не менее лихо распили шампанское, полакомились пирожными и направились к выходу. За всех, конечно, расплатился Петя. Они не обратили внимания на то, что их компанию кое-кто из ресторанной публики взял на заметку.

Не успела за ними закрыться дверь ресторана, как их встретили двое молодых людей в штатском и их ровесник в форме подполковника. Забегая вперед, нужно сказать, что это был сын начальника Генерального штаба Советской армии маршала Соколовского, а двое других — великовозрастные лоботрясы из весьма обеспеченных семей. Эта троица уже успела основательно напиться, но еще держалась бодро.

Подполковник подошел к девушкам.

— Вы москвички?

— Мы приезжие, только первый день в Москве.

Подполковник, словно ничего другого услышать и не собирался, предложил:

— Не возражаете против того, чтобы еще немного прокатиться по ночной Москве, вот на этой автомашине? — и кивнул в сторону большой легковой автомашины иностранного производства, с двумя рядами задних кресел, стоявшую у тротуара, добавив: — Получите большое удовольствие, а времени потратите немного.

На затуманенных шампанским девушек такое предложение, очевидно, произвело впечатление очередного чудесного приключения, свалившегося с неба. И только Петя резко возразил:

— Товарищ подполковник, но ведь теперь уже довольно поздно, около часа ночи…

Тот лишь отмахнулся, и в следующее мгновение все уже сидели в автомашине. Нашлось место и для Пети, а подполковник сел на переднее сиденье, рядом с водителем.

Быстро развернулись, промчались вниз, до Охотного ряда, к гостинице «Москва» и через минуту подкатили к Большому театру, где сделали первую остановку. Вышли. Потом по подсказке новых знакомых прошли к колоннам, коснулись пальчиками «на память» их гладкой поверхности. Постояли в небольшом сквере перед театром и, задрав головы, полюбовались Аполлоном.

Потом проскочили на Каменный мост, оттуда насладились видом Кремля, освещенного лунным светом.

Далее автомашина пошла ходко, нигде не задерживаясь, удаляясь все дальше и дальше от центра. Девушки заволновались. Тем более что их соседи, которые до этого вели себя вполне пристойно, стали к ним приставать, скабрезно шутить, обнимать, домогаться поцелуев. Перепуганные девушки потребовали немедленно остановить машину. Встревожился и Петя, поддержав их требования.

К этому моменту автомашина уже сошла с асфальтированного шоссе и устремилась в дачные дебри. Достигнув первой поляны, она остановилась. Тогда, через открывшуюся дверцу, Зоя, сидевшая с краю, вывалилась прямо на траву и, напуганная случившимся, стремглав бросилась бежать. После этого Петя попытался вызволить из беды Раю и Лену, но их из машины не выпустили, Петю же выпихнули наружу, а дверцы автомашины захлопнули и закрыли изнутри. Петя понял свое бессилие. Тем временем девушки яростно сопротивлялись и кричали.

Пете ничего не оставалось, как бежать в расчете на помощь. И ему повезло. Вскоре он добежал до какого-то жилого многоэтажного дома, забарабанил в окна первого этажа и, когда к нему выбежали несколько встревоженных мужчин, рассказал, что произошло, и увлек их за собой.

Однако, когда они добежали до поляны, машина сразу развернулась и на бешеной скорости промчалась мимо, оставив плачущих навзрыд Раю и Лену.

Кто-то в темноте заметил и поднял с земли армейскую фуражку. Как потом выяснилось, изнутри ее на околыше была написана фамилия ее владельца Соколовский.

Петя оказался парнем порядочным и принципиальным. Докоротав бессонную ночь с Раей и Леной, утром вместе с девушками он явился в военную прокуратуру Московского гарнизона.

Там у потерпевших приняли обстоятельные заявления обо всем случившемся, возбудили уголовное дело, допросили и освидетельствовали девушек на предмет обнаружения ссадин, кровоподтеков и царапин, свидетельствующих о их сопротивлении. В тот же день они были подвергнуты судебно-медицинской экспертизе.

Был, конечно, допрошен и морячок Петя, который сдал органам следствия подобранную на месте преступления армейскую фуражку подполковника.

Как только было установлено, что фуражка принадлежала подполковнику Соколовскому, сыну маршала, дело немедленно перекочевало в Главную военную прокуратуру и для дальнейшего расследования было поручено мне.

Главный военный прокурор, в то время генерал-лейтенант юстиции, Афанасьев Николай Порфирович, передавая мне дело, кивнул в сторону своей «кремлевки»:

— С полчаса назад звонил маршал Соколовский, интересовался, зачем вызван его сын. Я ответил кратко: «Пусть явится!» Больше не звонил.

Главный был явно расстроен. Встал из-за своего стола, молча прошелся по кабинету и, обдумывая ситуацию вслух, произнес:

— Гнусный случай. — Потом резко повернувшись ко мне, приказал: — Если все подтвердится — всех немедленно арестовать! Санкцию дам я.

Потерпевшие все подтвердили. Для сына маршала Соколовского «со товарищами» нашлось место в камерах предварительного заключения.

Доказательственная сторона уголовного дела в отношении этих обвиняемых уже изначально была, как говорят, «непробиваемой». Обвинение ничуть не поколебали и заявления арестованных и их адвокатов, будто находившиеся в нетрезвом состоянии потерпевшие были обыкновенные «ресторанные девочки», сами напросившиеся на увеселительную автопрогулку.

Из показаний свидетелей наиболее достоверным было признано все то, что рассказал морячок Петя.

Мне, конечно, понадобились и показания Аркадия Исааковича Райкина. Я поднялся в лифте к нему на четвертый этаж гостиницы «Москва», позвонил, а когда дверь открылась, увидел перед собой любимого артиста.

Без грима он выглядел таким, каким мы все его знали. С внимательным взглядом, открытым широким лбом, среднего роста, спокойный в движениях.

Он несколько отступил, пропуская меня, и при виде моей военной формы очевидно подумал, что я ошибся номером.

Я поспешил представиться, достал из кармана и протянул ему свое удостоверение. Райкин на удостоверение даже не взглянул, ограничившись тем, что я назвал себя.

Мой рассказ об уголовном деле много времени не потребовал.

Райкин выслушал меня, не прерывая, сказал:

— Этих девочек, наших восторженных поклонниц, я да и мы все знаем лишь с исключительно хорошей стороны. Вчера они появились на нашем спектакле даже здесь в «Эрмитаже». Очевидно, приехали из Ленинграда, вслед за нами… — Тут же он с подчеркнутой готовностью поинтересовался: — Мы чем-то можем им помочь? Нужны какие-то затраты, обратные билеты, что-то еще?

Но я сразу сказал:

— Для них все уже сделано. Я пришел, чтобы поставить вас в известность обо всем случившемся. Кроме того, мне предстоит допросить в качестве свидетелей Горшенину и Серову. Вы не возражаете?

— Они обе здесь, и я готов предоставить свой кабинет.

— Спасибо, но лучше, если они придут в Главную военную прокуратуру, например, завтра днем.

— Будем считать, что вопрос уже решен. А о причине их вызова сказать можно?

— Безусловно! — поспешил заверить я. — Иначе они могут подумать бог знает то и станут нервничать.

На следующий день, точно в назначенное время, мне позвонил наш дежурный из бюро пропусков и доложил:

— Ваши свидетельницы уже здесь.

— Горшенина и Серова?

— Они, — подтвердил дежурный и вроде как запнулся.

Почувствовав это, я уточнил:

— Что еще?

Вместо ответа дежурного в трубке зазвучал женский голос, и мне пришлось выслушать возмущенную тираду:

— Я еще одна артистка из труппы Райкина — Малоземова. Дело в том, то нас никогда и никто не допрашивал, а это очень интересно. Почему вы исключили меня?!

— Ах вот о чем идет речь! — облегченно вздохнул я и, скорее из желания пошутить, заинтересованно спросил:

— Вы что-то от себя еще можете добавить?

Малоземова ответила шуткой:

— Мой папа был мелкопоместный дворянин!

— О! Это в корне меняет все дело, — подхватил я и попросил: — Передайте, пожалуйста, дежурному, пусть он выпишет пропуск и для вас.

Надо признать, что по тем временам приговор Верховного суда по делу сына маршала Соколовского и его соучастников прозвучал весьма сурово. Обвиняемый Соколовский был осужден к 17 годам лишения свободы. Соответственно была решена судьба и двух его однодельцев.

А через пару с лишним лет умер Сталин и бразды правления перешли к Маленкову. Именно к нему и обратился маршал Соколовский, что привело к применению частной амнистии по делу его сына и других. Им удалось досрочно освободиться.

В начале лета 1953 года ранним утром я приехал в Сочи, на отдых в санатории им. Ворошилова. Позавтракал и сразу устремился к местной канатной дороге.

В вагончике фуникулера нас было только двое. Впереди сидел какой-то молодой человек в таком же, как и у меня, белом летнем костюме. Через пару минут он вдруг ко мне обернулся:

— Сергей Михайлович! С вашей профессией я бы имел более цепкую память на лица.

Я понял, что имею дело с одним из бывших своих «подопечных». К сожалению, я его не узнал. Тем не менее нельзя было не ответить, и я спокойным тоном произнес:

— Не знаю, доставит ли это вам удовольствие, но буду откровенен: к великому своему сожалению, в практике моей работы, помимо собственной воли, часто приходится мне сталкиваться и с теми, кто в последующем простого внимания не заслуживает.

Через минуту вагончик фуникулера прибыл на конечную остановку. Я по крутой дорожке устремился к пляжу вслед за попутчиком. У входа на пляж, куда посторонних не пускали, я сразу обратился к дежурной, проверявшей наши санаторные книжки.

— Как фамилия того товарища, который только что прошел на пляж?

И прежде чем она успела ответить, вспомнил его сам. Да ведь это был сын маршала Соколовского. Вот так история… Вспомнил и о том, что к нему применили частную амнистию и даже сохранили прежнюю службу в армии. Одновременно мне стало известно, что он и другие заявили, что были вынуждены себя оговорить из-за применения к ним во время предварительного следствия физического воздействия.

На пляже я Соколовского не видел, но, когда уходил, он поджидал у входа. На его лице блуждала нагловатая ухмылка.

— Что не вышло у вас? — Голос его звучал торжествующе.

Это было уже слишком. Еле сдерживая себя, я произнес:

— В свое время ни я сам, никто другой вас ни единым словом не оскорбили. Не говоря уже о большем: не посягали на ваше физическое достоинство. Вы прекрасно об этом знаете. Предупреждаю. Если я здесь еще услышу что-либо подобное, то публично, например в столовой, закачу вам знатную оплеуху. А после еще пошлю телеграмму в Генеральный штаб, чтобы отсюда вас немедленно убрали! Ясно?

Он заметно побледнел и даже на шаг отступил. Больше его я нигде не встречал. Возможно, что он уехал либо перебрался в другой санаторий.

Однако нам еще предстояло встретиться с ним.

В Москве, в здании гостиницы «Метрополь», на первом этаже длительное время существовала железнодорожная касса по продаже билетов военнослужащим из центрального аппарата Министерства обороны СССР. Как-то осенью я пришел туда, чтобы купить билет — предстояла очередная длительная поездка по служебным делам. Я пришел туда еще до открытия кассы и, стоя у входных дверей, вдруг увидел, что со стороны Театральной площади прямо на меня идет сын маршала Соколовского.

Он меня тоже увидел, но прошел мимо, сделав вид, что не узнает. Однако, пройдя метров десять, он вдруг круто повернулся и направился прямо ко мне. При мерно за шаг до меня он остановился, взял под козырек и официальным тоном четко произнес:

— Товарищ полковник Громов, хочу, чтобы вы знали. Тогда, в Сочи я повел себя далеко не лучшим образом. Я совершил преступление, в чем искренне раскаиваюсь.

Потом он развернулся и зашагал в прежнем направлении, не обернувшись.

Скажу откровенно: от его слов в моей душе что-то дрогнуло. Он, очевидно, был неплохим человеком и нашел достаточно сил для оценки собственной вины. А это удается далеко не каждому.

Значительно позже произошло еще одно событие. В то время мне было поручено с бригадой военных следователей вести большое дело в Киеве. Пришлось поездить по многим городам Украины, где дислоцировались воинские части. Помню, следователь бригады, возвратившийся, кажется, из Белгорода, доложив обстановку, вдруг спросил меня:

— Знаете, кто там всеми воинскими частями верховодит? Ваш крестник, генерал-майор Соколовский, сын маршала.

«Он «обскакал» меня на большую звезду», — подумал я, но, странное дело, не почувствовал от этого ни малейшего огорчения.

Третьего декабря 1951 года органами МГБ СССР за корыстные злоупотребления служебным положением и фабрикацию клеветнических анонимных писем был арестован и привлечен к уголовной ответственности начальник Управления МГБ по Алтайскому краю генерал-майор Карпенко Николай Матвеевич. 20 февраля 1952 года дело было принято мною к производству.

Из материалов было видно, что за год до этого генерал Карпенко, измененным почерком и за подписями вымышленных лиц, сфабриковал три анонимных письма клеветнического содержания об одном из бывших своих подчиненных (уже уволенного на пенсию), обвиняя его в принадлежности к японской разведке. Эти письма были отправлены им по своему служебному адресу, поступили к нему и были пересланы в Москву для проверки.

В те годы шпиономания получила небывалое распространение, и генерал Карпенко был убежден, что последствия будут крайне негативные для его бывшего сослуживца.

Однако все произошло совсем не так, как он ожидал. Обвинение в шпионской деятельности его бывшего подчиненного, ничем не подтвержденное, было признано голословным. Кроме того, стало известно, что в свое время у генерала Карпенко с этим человеком были весьма натянутые взаимоотношения, доходившие до открытой ссоры. Не осталось незамеченным и то, что все три анонимки были отосланы из Москвы в то время, когда там пребывал Карпенко по служебным делам.

Всплыли и еще два факта. В феврале-марте 1947 года от Карпенко руководству МГМ СССР поступили доносы на его заместителя полковника Филькенберга, якобы уличенного в неких неблаговидных поступках. Правда, тогда, в первые послевоенные годы, с такими письмами никто разбираться не стал.

Появление новых анонимок привело к назначению по всем пяти письмам графической экспертизы. Она и установила, что все эти письма были написаны рукой генерала Карпенко, но только несколько измененным почерком.

Карпенко, что называется, приперли к стенке, и ему ничего другого не оставалось, как признать свое авторство. К тому времени у него в управлении были вскрыты и некоторые серьезные упущения и злоупотребления. Это и послужило основанием для его ареста и привлечения к уголовной ответственности с содержанием в Лефортовской тюрьме.

Первоначально генерал произвел на меня неплохое впечатление. Но вскоре я понял, что Карпенко человек лживый и хитрый. Пытаясь уйти от ответственности, он заявил, что был вынужден себя оговаривать, дабы избежать открытой неприязни проверяющих. Когда же он убедился, что я этому не верю, то вообще стал отказываться от дачи каких-либо показаний.

Надо сказать, что при обыске на квартире Карпенко были изъяты ценности на значительную сумму: 4 золотых портсигара, 30 дамских и мужских золотых часов, несколько десятков золотых колец, в том числе с массивными бриллиантами, а также золотые серьги и броши. На мои вопросы об их происхождении Карпенко отвечал уклончиво, заявляя, что не помнит, откуда они взялись, вроде бы были вывезены в качестве трофеев из Германии.

Это и заставило меня разобраться в сравнительно недавней его послевоенной деятельности.

Я допросил многих бывших сослуживцев генерала Карпенко. В самом конце Великой Отечественной войны он, оказывается, был начальником отдела контрразведки Смерш 15-й Ударной армии, штурмовавшей Рейхстаг.

Особой симпатии к Карпенко никто не испытывал. С подчиненными он держался высокомерно, был сух и даже грубоват. Исключение составлял начальник его секретариата, майор Зобов.

Дело в том, что после войны, в мае 1945 года, Карпенко добился передачи в отдел для временного хранения многих ценностей, изъятых немцами у евреев, уничтоженных в концентрационных лагерях. В числе этих ценностей было: 52,3 килограмма платины, 793 килограмма золота, свыше 18 тонн серебра, а также 26 килограммов драгоценных камней и различная иностранная валюта. А кроме всего, многочисленные ювелирные изделия.

Все это было принято без официального акта сдачи и приемки. И Карпенко, воспользовавшись победной праздничной обстановкой, умышленно затянул передачу ценностей почти на два с лишним месяца.

За это время свободный доступ к ценностям имели Карпенко, Зобов и два сержанта, охранявшие склад и выполнявшие только приказы Карпенко и Зобова. Сержанты ни в какие дела своих начальников посвящены не были и лишь выполняли то, что им было поручено.

Надо сказать, что немцы во всем любили порядок: все ювелирные изделия были скрупулезно разложены по пакетикам из плотной бумаги, с обязательным вкладышем, на котором указывались наименование ювелирных изделий, время их изъятия и лица, которым они ранее принадлежали. От такой системы учета Карпенко с Зобовым поспешили избавиться и приказали сержантам все содержимое пакетиков вывалить в общую кучу, а сами пакеты, под предлогом пересортировки и новой упаковки, уничтожить, что и было сделано.

Именно так Карпенко и Зобов обеспечили себе возможность отбирать все, что заблагорассудится. Все проходило, как говорится, без сучка и задоринки. Оба располагали неограниченной возможностью выезжать из Германии в Союз и, ничем не рискуя, вывозить все похищенное. Ведь по своему должностному положению они никаким таможенным досмотрам не подвергались.

К началу июля 1945 года Карпенко с Зобовым успели присвоить свыше 100 000 долларов и значительные суммы франков, расходуя их по собственному усмотрению.

Конечно, через пять лет, уже в ходе следствия, установить все то, что было ими похищено, не представлялось возможным. Оставалось предположить, что львиную долю ценностей они успели сбыть либо перепрятать.

Четвертого февраля 1952 года Зобов, который в органах госбезопасности уже не служил, был арестован по другому делу.

Я был уверен в том, что Зобов все станет отрицать. Однако весьма скоро у меня на допросах Зобов во всем сознался.

Решающее значение в его разоблачении сыграл факт повторного обыска, при котором у него было обнаружено до 100 золотых мужских и дамских уникальных фирменных наручных часов, а также значительное количество платиновых, золотых и серебряных брошей, серег и колец с бриллиантами и без них и других ювелирных изделий общей стоимостью до 400 000 рублей — по тому времени суммы баснословной.

Первый обыск ничего не дал, так как проводился в крайней спешке и никто не обратил внимания на обыкновенную авоську, подвешенную на гвоздь в чулане.

В связи с ценностями из авоськи мне запомнился такой забавный факт. Во время составления перечня всех этих ценностей машинистка Гершгорн вдруг попросила меня:

— Сергей Михайлович! Разрешите мне, пока я здесь работаю с вами, хотя бы с полчаса посидеть за своей машинкой с вот этими бриллиантовыми сережками! — Она указала на необыкновенной красоты серьги, оцененные в 24 000 рублей, и добавила:- Ничего подобного мне больше испытать никогда не придется, а это я запомню на всю жизнь.

Я разрешил.

Летом 1954 года меня вызвал генерал-майор юстиции Красников Иван Васильевич, руководивший следствием в Главной военной прокуратуре Советской армии, и, вручив худосочную папочку, похожую на какое-то архивное дело, приказал:

— Внимательно ознакомьтесь и доложите свое мнение.

Моя догадка оказалась правильной. Дело действительно поступило к нам из архива. Оно легло на мой письменный стол небольшой стопкой бумаг, листов на 30–40. По нему проходил какой-то, мне неизвестный, бывший нарком сельского хозяйства Азербайджана Беленький Ю. А., арестованный и осужденный к высшей мере наказания в 1937 году с предъявлением обвинения в контрреволюционной деятельности.

К расстрелу его осудило Особое совещание НКВД СССР. К материалам дела была приложена и справка о приведении приговора в исполнение.

До тех пор мне сталкиваться с такого рода уголовными делами не приходилось. Этот сугубо гражданский человек к числу военнослужащих не относился. Тем не менее я был обязан выполнить приказ и поэтому тотчас добросовестно углубился в изучение дела.

Прежде всего бросилось в глаза то, что дело было возбуждено абсолютно безо всяких к тому законных оснований. В нем отсутствовали первичные доказательства причастности Беленького к какой-либо контрреволюционной организации, сам он, по существу, ничем и никем не изобличался. Правда, в последующем к делу были приобщены куцые протоколы допроса нескольких свидетелей, причем допросы состоялись значительно позднее ареста Беленького. Конкретные его преступные действия в этих протоколах не упоминались. Очных ставок с ними не проводилось. К своему удивлению, я даже обнаружил, что все эти протоколы были лишь в копиях, заверенных самим следователем, что являлось грубейшим нарушением закона.

Обвиняемый Беленький свою вину категорически отрицал. На одном из допросов он даже заявил, что еще до революции активно участвовал в политических выступлениях, посещал марксистский кружок в Баку, где его видел Анастас Иванович Микоян. Конечно, это никем не проверялось.

На следующий день я обо всем доложил Красникову.

Надо сказать, генерал Красников в нашем прокурорско-следственном коллективе пользовался большим авторитетом. Уже пожилой, собиравшийся вскоре идти на пенсию, он отличался ясностью своих суждений, был строг, но справедлив. Следствие Красников знал и любил.

Должен подчеркнуть, что массовые проверки и пересмотры судебных приговоров, а также решений Особого совещания, принятых по уголовным делам, сфальсифицированным в органах НКВД и НКГБ, начались у нас лишь после известного выступления Н. С. Хрущева.

С этой целью в Главной военной прокуратуре было создано несколько отделов, занимавшихся реабилитацией необоснованно осужденных. И дело незаконно осужденного к расстрелу Беленького явилось едва ли не первым из них. Генерал Красников, выслушав мой доклад, в приказном тоне произнес:

— Примите это дело к своему производству по вновь открывшимся обстоятельствам и возобновите следствие! — И добавил: — Придется войти с представлением к Генеральному прокурору Союза и подготовить проект его протеста в Верховный суд на отмену принятого решения и о прекращении этого дела за отсутствием в действиях Беленького состава преступления.

На следующий день, утром, мне позвонил генерал Красников и предложил к нему зайти.

Как только я вошел в его кабинет, он буквально огорошил меня:

— Сегодня вам предстоит съездить в Кремль и допросить товарища Микояна Анастаса Ивановича, проверив правильность показаний этого Беленького. Договоренность с Микояном имеется. Пропуск в Кремль вам заказан на 12 часов.

Возвратившись к себе, я подумал: «Совершенно ясно, что предстоящий визит в Кремль, к Микояну, который после смерти Сталина и при Маленкове еще продолжает находиться в руководстве Коммунистической партии и занимает высокое положение Председателя Верховного Совета СССР, весьма и весьма ответственный, далеко выходит за рамки всего того, что мне приходилось выполнять по службе».

В то же время этот визит давал мне возможность взглянуть на Кремль изнутри. Ведь в те годы свободный доступ туда был закрыт.

… Меня встретили два капитана из кремлевской охраны, подтянутые, вежливые. Один из них сверил пропуск с моим военным удостоверением, взглянул на мои погоны подполковника юстиции, а затем пропустил вперед, поинтересовавшись:

— Куда вам следует идти, знаете?

Я не знал, и тогда он показал на дорогу, что шла вдоль внутренней стороны Кремлевской стены.

— По ней и пойдете в-о-он до того здания с куполом, над которым развевается наш государственный флаг. Туда и зайдете.

В здание с куполом я вошел с парадного входа и в вестибюле сразу предстал перед проверочным постом. Старший по охране — подполковник вначале углубился в изучение моего пропуска и военного удостоверения, вписал мою фамилию в какой-то журнал и только после этого, возвращая документы, разрешил пройти дальше:

— Вам на третий этаж!

О лифте я почему-то его не спросил и, следуя новому указанию, не спеша поднялся по широкой лестнице, устланной ковром, на третий этаж. Здесь меня остановил новый охранник, на этот раз — лейтенант. О моем появлении он был, как видно, предупрежден, больше никаких проверок не устраивал, лишь произнес:

— Вам левее. Идите прямо вот по этому коридору.

И я покорно проследовал в указанном направлении, бесшумно ступая по мягкой ковровой дорожке, устилавшей начищенный до блеска паркет.

Вскоре я дошел до плотно прикрытой массивной двери с надписью: «Л. М. Каганович», а пройдя еще несколько шагов, увидел дверь с надписью «А. И. Микоян». Однако простое любопытство повело меня дальше, и я прошел до третьей внушительных размеров двери, на которой красовалась всем известная фамилия: «Г. М. Маленков».

Я еще успел подумать: надо же, как меня занесло высоко! Но тут последняя дверь вдруг распахнулась и в коридор прямо на меня вышел какой-то полковник.

— Вы Громов? Я начальник охраны товарища Микояна и заказывал вам пропуск. А кабинет Микояна вы уже прошли.

Мы возвратились к предыдущей двери, легким нажимом полковник ее открыл, и мы оказались в приемной Микояна.

Секретарь сразу поднялся нам навстречу, пожал мне руку и произнес:

— Подождите еще несколько минут, и Анастас Иванович вас примет. Пока можете посидеть вот здесь… — Он вывел меня в коридор, показал на небольшую дверь, которую я до того не заметил, и оставил одного в большой, просторной комнате, предназначенной, судя по всему, для совещаний.

Однообразие этого помещения нарушал лишь небольшой столик со свежими журналами и газетами. К нему я и подсел.

Долго ждать мне не пришлось. Скоро из приемной меня громко позвал секретарь:

— Можете заходить. Он вас ждет.

Напольные часы в этот момент отчетливо отсчитали двенадцать ударов.

Меня крайне удивило, что Анастас Иванович поднялся со своего кресла из-за стола, вышел мне навстречу и, поздоровавшись за руку, тут же предложил присесть за приставной столик. И только после этого он вновь занял свое место за большим письменным столом. Потом он бросил пытливый взгляд на меня, словно решив повторно меня разглядеть, и ровным голосом, с небольшим акцентом, произнес:

— Выкладывайте, с чем пожаловали.

Держался он просто, с располагающим к нему доверием.

Вспомнив о совете генерала Красникова — не тушеваться, — я довольно обстоятельно изложил суть порученной мне проверки по материалам архивно-следственного дела и даже зачитал выписки из протоколов допроса Беленького о его посещениях в дореволюционное время марксистского кружка в нефтяном районе Баку, где он видел Микояна.

Все это Микоян внимательно выслушал и произнес:

— Фамилию Беленький не припоминаю. А марксистский кружок в те годы там действительно был.

Потом Микоян поинтересовался:

— Его фотография сохранилась?

Эту фотографию из уголовно-архивного дела я прихватил с собой и предъявил.

Микоян с минуту повертел ее в руках, пристально вглядываясь, и с сожалением возвратил:

— Здесь запечатлен уже не юноша, а взрослый мужчина. Очевидно, он был заснят уже в наше время и, скорее всего, после ареста.

Но, сказав это, Микоян вдруг попросил эту карточку снова и неожиданно произнес:

— А знаете, я, кажется, его узнал — вот по этому шраму на левой щеке. Тогда он действительно был курсантом. Даже припоминаю, что у него были какие-то родственники в городе Астара, на границе с Ираном. Он как-то для них отвез какую-то марксистскую литературу, по-моему, несколько популярных брошюр.

Помолчав, как бы продолжая вдумываться в прошлое, Микоян добавил:

— Я тогда обратил на него внимание, потому что он, хотя и назвался русским, но, как многие из местных бакинцев, довольно сносно говорил по-азербайджански и понимал по-армянски.

— А он не мог быть мусаватистом? — спросил я.

Микоян отрицательно покачал головой и с еле приметной усмешкой заверил:

— Исключено! Русским к ярым азербайджанским националистам-мусаватистам дороги не было.

— Вам приходилось с ним о чем-либо разговаривать?

— Не припоминаю… — Микоян развел руками.

После этих слов я понял, что, по-видимому, о Беленьком больше не услышу ничего, и, решив приступить к самому главному, не без некоторой робости спросил:

— Вы разрешите все как есть записать в вашем присутствии?

— Конечно! — Микоян ответил коротко и ясно.

Я извлек чистый лист бумаги и принялся излагать содержание нашей беседы. Потом Микоян быстро все перечел без всяких замечаний, взял со стола ручку и четким почерком написал под текстом: «Записано с моих слов верно».

Ниже поставил дату и расписался, не забыв указать свое должностное положение и воинское звание.

Когда я уходил, Анастас Иванович опять поднялся из-за стола и, подойдя ко мне, крепко пожал мою руку. Наша встреча, таким образом, прошла вполне достойно и уважительно. И, удаляясь от правительственного здания, я пересек площадь, теперь уже оказавшуюся от меня справа, разыскал там Царь-пушку и Царь-колокол, которых прежде ни разу не видел, и в одиночестве возле них постоял, не зная, удастся ли вновь увидеть их. Площадь была совершенно безлюдна.

…В Главной военной прокуратуре, на втором этаже, меня перехватил адъютант Главного военного прокурора. Он сообщил, что тот уже с полчаса меня разыскивал.

Главный военный прокурор, тогда им был генерал-лейтенант Вавилов Афанасий Петрович, человек новый и крайне осторожный в своих решениях, стоял у окна, глядя на вереницу пробегавших по улице Кирова автомобилей, спросил:

— Куда вы запропастились? Я посылал за вами адъютанта уже два раза, но он ничего путного так и не выяснил.

— Был в Кремле! — сразу ответил я.

Вавилов удивленно переспросил:

— Вы говорите, были в Кремле? По какому делу? Вроде я вас туда не посылал.

— Допросил Анастаса Ивановича Микояна!

Лицо Вавилова выразило недоумение и страх. Он тревожно взглянул на меня, его лицо побелело, а затем, еле выговаривая слова, все еще недоверчиво он произнес:

— Вы не шутите?

В подтверждение своих слов я вынул из портфеля лист с записями показаний Микояна.

Вавилов осторожно его принял и прочитал. Его взгляд остановился на заключительной фразе: «Записано с моих слов верно».

— Кто вас к Микояну послал? — только и спросил он.

— Генерал Красников!

После этого Вавилов приглушенным голосом произнес:

— Можете идти! — И я удалился, а он так и не выяснил истинной причины моих розысков.

Я, конечно, все доложил генералу Красникову, он моим визитом в Кремль остался доволен.

Все последующие попытки найти свидетелей, протоколы допросов которых фигурировали в деле Беленького, оказались тщетными. Вполне возможно, что таких «свидетелей» в природе вообще не существовало.

В результате всего этого в Главной военной прокуратуре был подготовлен подписанный Генеральным прокурором СССР протест в Верховный суд Советского Союза и незаконное решение Особого совещания при НКВД в отношении осужденного Беленького было отменено — он посмертно реабилитирован. И это был один из первых случаев подобного решения. Думаю, что тогда в этом сыграли не последнюю роль и показания А. И. Микояна.

Следственная практика знает и такие уголовные дела, которые возникают из ничего, как говорится, совершенно на ровном месте. Именно о таком деле, не имеющем аналога в нашей следственной работе, я и хочу рассказать.

Все началось летом 1952 года с простенькой жалобы от колхозника из Молдавии с легко запоминающейся фамилией Ефременко. Он в качестве вольнонаемного воинской части УВС-1 свыше года проработал на дорожном строительстве. Однако при увольнении ему почему-то недодали сравнительно небольшую сумму облигаций в размере 200 рублей.

Обиженный Ефременко несколько раз обращался с письменными заявлениями на имя начальника УВС-1 инженер-полковника Павленко Николая Максимовича, но безрезультатно.

Свои жалобы Ефременко направил в несколько известных ему организаций как местного, республиканского, так и союзного значения, впрочем так ничего и не добившись. Последняя жалоба была адресована в Верховный Совет СССР, откуда и поступила для проверки в Главную военную прокуратуру. Ведь шла речь о незавершенных взаимоотношениях воинской части и бывшего ее вольнонаемного.

В те годы в отделе писем работал полковник юстиции Клосс, которому, нужно признать, в жизни крупно повезло. Он попал как раз в ту сферу служебной деятельности, которая привлекала его больше всего. Создавалось даже впечатление, что обширная почта, ложившаяся ему на стол, доставляла ему истинное удовлетворение. К ней он постоянно относился с предельным вниманием, вникая в любую мелочь, и отличался примерной исполнительностью и умением избегать всякой волокиты.

Внешне неказистый, хлипкого телосложения и малого роста, с курчавой бороденкой, он целыми днями сидел за столом в дальнем углу своего кабинета, полностью отдаваясь работе с письмами и жалобами. Его трудолюбию мог позавидовать любой из нас.

Для выяснения местонахождения воинской части УВС-1 (расшифрованной им как Управление военного строительства № 1) Клосс сделал запрос в Министерство обороны СССР, которое, кстати, находилось недалеко от нас. Однако ответ на запрос Клосс получил неутешительный: в штате Министерства обороны никакое УВС-1 не значилось.

Тогда Клосс направил свой очередной запрос уже в Главное управление кадров министерства об инженер-полковнике Павленко. В полученном им ответе говорилось, что в списке офицерского состава министерства инженер-полковник Павленко Николай Максимович не значится.

Вот так, совершенно неожиданно для Клосса, все сложилось.

Тогда Клосс обратился с аналогичными запросами в Министерство внутренних дел СССР, в органы государственной безопасности. Можно было предположить, что УВС-1 находится в их ведомстве. И вновь неудача: ни инженер-полковник Павленко Н. М., ни УВС-1 там тоже обнаружены не были.

Клосс доложил руководству, что считает необходимым направить к Ефременко кого-то из оперативно-следственных работников из Главной военной прокуратуры, чтобы все досконально выяснить на месте. Это предложение было принято.

И вскоре в Молдавию с секретным заданием отправился помощник прокурора следственного отдела подполковник юстиции Добровольский, человек молодой и энергичный, рано облысевший, с пытливым взглядом глубоко посаженных глаз.

Добровольский, как и следовало ожидать, без особого труда разыскал Ефременко. Оказалось, что воинская часть УВС-1 располагалась в Кишиневе. Сам жалобщик в штабе этой части никогда не бывал, так как выполнял дорожные работы на периферии, числясь вольнонаемным при подчиненном инженер-полковнику Павленко низовом подразделении.

Добровольский разыскал штаб УВС-1 на окраине Кишинева в большом пятиэтажном особняке. Над входом красовалась выбитая на мраморной доске надпись: «Управление военно-строительных работ № 1».

Добровольский зашел в вестибюль штаба, где все выглядело совершенно обычно, как в любой воинской части: на возвышении через три ступеньки часовой с автоматом, проверявший пропуска у всех, кто входил или выходил из штаба; оперативный дежурный, державшийся несколько поодаль, а в глубине знамя части и возле него двое сменных вооруженных часовых.

Добровольский обратил внимание на приклеенный к стене приказ о времени приема посетителей, подписанный командиром части инженер-полковником Павленко и начальником штаба капитаном Завадой. Заметил Добровольский и то, что на вывеске и на этом приказе отсутствовало указание на принадлежность УВС-1 к Министерству обороны СССР или же к какой-либо другой вышестоящей организации.

Часовой на топтавшегося в вестибюле подполковника Добровольского, похоже, никакого внимания не обратил. Не задал он ему и никаких вопросов.

Внезапно появился сам инженер-полковник Павленко, лихо подъехав на легковом автомобиле. Командир части имел интеллигентный вид, держался уверенно, был гладко выбрит, в роговых очках. Китель с полковничьими погонами и несколькими орденами сидел на нем ладно. В штаб он прошел твердой походкой, не оглядываясь, как хозяин. Что это был Павленко, Добровольский не сомневался. Он даже приветствовал его, приложив руку к козырьку, как младший по званию.

Помощник прокурора обошел особняк штаба УВС-1 и убедился, что всюду вооруженные охранники, бдительно не допускавшие на территорию штаба никого из посторонних. Чем дольше Добровольский находился возле штаба, тем более крепла в нем уверенность, что он столкнулся с немыслимым фактом существования лжевоенной части, возглавляемой самозваным полковником. Не оставляла его и мысль о том, что все лица, причастные к УВС-1, об этом знали и никакого отношения к Советской армии не имели. А если это была попросту вооруженная банда, скрывавшаяся под вполне пристойной вывеской?

Надо было что-то предпринять, и Добровольский обратился в Кишиневское городское отделение милиции, где выяснил, кто обслуживает район, где располагалось УВС-1, и постарался кое-что выведать. Оказалось, что у Павленко правой рукой был некий майор Константинер, именовавший себя начальником отдела контрразведки УВС-1. Все встречи с работниками органов милиции он замыкал на себя. От него и стало им известно, что эта воинская часть на договорных началах занималась строительством подъездных путей к аэродромам и угольным шахтам, и не только в Молдавии, но и на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Кроме того, Константинер намекал, что они выполняли дорожно-строительные работы и для неких особо засекреченных объектов. И все это делалось по указанию и с ведома Министерства обороны СССР.

Кто направлял и проверял эту их работу — никому в милиции известно не было. С руководством воинских частей, дислоцированных в Кишиневе, Павленко не общался.

Доклад Добровольского руководству Главной военной прокуратуры о результатах своего пребывания в Кишиневе произвел впечатление настоящей сенсации.

Вот так, совершенно неожиданно, возникло это необычное уголовное дело. Была создана оперативно-следственная бригада, возглавляемая начальником следственного отдела Главной военной прокуратуры полковником юстиции Маркарьянцем В. П. В нее были включены несколько военных следователей по особо важным делам (в том числе и я), а также опытные оперативно-следственные работники из органов госбезопасности и милиции.

Однако начать следствие по делу оказалось непросто. По общему мнению, следовало произвести единовременный арест всех руководителей УВС-1. Ведь имелись и в других республиках низовые подразделения, подчиненные УВС-1.

Посему и было решено направить в Кишинев только часть следственной бригады, которая, прослушивая телефонные разговоры и негласно знакомясь с обычной перепиской, могла бы выявить все связи УВС-1.

Удалось установить, что каждую пятницу на Главпочтамт с утра поочередно приходили то Павленко, то Константинер и каждый день дожидались вызова из других республик. Это позволило узнать местонахождение всех соучастников Павленко.

Из Москвы и Кишинева по новым адресам сразу направились оперативно-следственные работники, все досконально выяснили и подготовили одновременное проведение общей операции.

После тщательной подготовки операция прошла на рассвете 14 ноября 1952 года. Кроме оперативно-следственных работников следственной бригады, в ней участвовали отдельные подразделения Советской армии. Конспирация и внезапность позволили застигнуть врасплох всех участников УВС-1, а их было свыше трехсот, в том числе пятьдесят так называемых офицеров, лиц сержантского состава и рядовых. В числе задержанных оказались и главари УВС-1 Павленко и Константинер. Они, оказывается, были свояками.

Во время этой беспрецедентной акции было изъято 3 ручных пулемета, 8 автоматов, 25 винтовок и карабинов, 18 пистолетов и свыше 3000 боевых патронов.

Общую картину дополнили 113 различных круглых гербовых печатей и штампов, несколько тысяч бланков, отпечатанных типографским способом, а также фальшивых удостоверений и технических паспортов. Особый интерес представляли так называемые трудовые соглашения и договора между УВС-1 и государственными организациями и предприятиями на выполнение дорожно-строительных работ, за которые на счета УВС-1, открытые в разных банках по фиктивным письмам и доверенностям, перечислялись значительные суммы денег. Свободный доступ к ним имели лишь Павленко и Константинер.

В ходе расследования было установлено, что в договорах, как правило, фактическая стоимость работ завышалась.

Мало того, липовым старшинам, сержантам и рядовым ежемесячно выплачивались суммы, в два-три раза превышавшие заработки работников государственных учреждений. Преступной сплоченности таких «военнослужащих» способствовало и то обстоятельство, что все они были набраны из числа родственников или хороших знакомых так называемых «офицеров».

Я допрашивал Павленко и Константинера. Первоначально оба врали, ссылаясь на других или свою плохую память.

Самого же Павленко интересовал лишь один вопрос: кто их предал?

Правда, с течением времени Павленко и Константинер не только стали давать правдивые показания, но и охотно припоминали разные, весьма забавные случаи. Так, Константинер рассказал, как однажды, возвращаясь из Львова, где в банке получил большую сумму денег, напился и, садясь в самолет, уронил с трапа чемодан. Чемодан от сильного удара о землю раскрылся, и деньги, а их было около двух миллионов рублей, разлетелись. Их долго повсюду подбирали, из-за чего вылет самолета был задержан почти на полчаса. Константинера спасло то, что он предъявил свое фальшивое удостоверение начальника отдела контрразведки УВС-1.

Стало ясно, что создал УВС-1 Павленко, который до войны работал в системе Главвоенстроя, где, наряду с прочим, занимался и дорожным строительством.

Выяснилось, что Николай Павленко родом с Киевщины, из семьи раскулаченного сельского мельника. Воспитывался у дальних родственников. Закончил школу-десятилетку и поступил в Московский инженерно-строительный институт, где проучился лишь до 3-го курса. Потом он, по собственному желанию, перешел на практическую работу в качестве старшего прораба, затем начальника строительного участка в системе Главвоенстроя Министерства обороны СССР. Был аттестован как младший офицер-воентехник, позже призван на военную службу и войну встретил воентехником 1-го ранга.

Стрелковый корпус, в котором служил Павленко, с тяжелыми боями отступал на восток.

И вот тогда Павленко дезертировал с фронта, сфабриковав фиктивное командировочное удостоверение, и, под предлогом получения новой техники, благополучно преодолев систему заградительных отрядов, укрылся у знакомых в Калининграде.

В конце марта 1942 года у него созрела дерзкая идея создать собственную военно-строительную часть, что облегчалось наличием бесхозной строительной техники, простаивавшей на территории бывшей артели «Пландорстроя».

Костяк так называемого Управления военно-строительных работ (УВСР) составили ближайшие родственники и знакомые Павленко, укрывавшиеся под разными предлогами от призыва. Офицерское обмундирование приобрели прямо на базаре, где в то время шла бойкая торговля такого рода товарами. Тогда же Павленко присвоил себе звание военного инженера 1-го ранга.

Нашелся и умелец, который из обыкновенной резиновой подошвы сварганил для Павленко гербовую печать и соответствующие штампы. Кроме того, Павленко получил за продуктовую взятку в местной типографии необходимые ему бланки для УВСР. Завершением всего этого явилось письмо на фирменном бланке за подписью Павленко, адресованное в горвоенкомат с просьбой направить к нему для прохождения дальнейшей военной службы тех, кто по каким-то причинам отстал от своей части, и тех, кто был выписан из госпиталей.

Павленко по фиктивным документам открыл и банковский счет, на который поступали деньги от заказчиков. Их он делил со своими соратниками.

Энергичный и предприимчивый Павленко нравился людям. Он втерся в доверие к начальнику Калининского эвакопункта, и тот распорядился принять военно-строительную часть УВСР на полное довольствие.

Однако угроза немецкого вторжения в Калинин отпала. И тогда Павленко, боясь, что их разоблачат в более спокойной обстановке, перешел в подчинение другого воинского подразделения и, двигаясь за отступавшими немцами, строил подъездные пути к временным аэродромам.

Приближалась польская граница. У Павленко уже красовались на плечах погоны инженер-подполковника. Это звание вполне соответствовало начальнику второстепенного подразделения и не бросалось в глаза. Константинер довольствовался звездочками капитана.

Павленко, Константинер и другие не гнушались разграблением трофейного имущества. Так, пребывая в тылу, они проследовали через всю Польшу, а затем оказались в Германии, подойдя почти к самому Берлину. Тогда необходимость в строительстве подъездных путей к аэродромам отпала и военно-строительная часть Павленко стала напоминать вооруженную банду, занимавшуюся грабежами местного населения.

Павленко к этому моменту стал инженер-полковником, а Константинер майором.

Воспользовавшись праздничной победной обстановкой, Павленко по наградным листам получил свыше 200 правительственных наград, которые раздал своим соратникам. Ордена Отечественной войны 1-й и 2-й степеней и орден Красного Знамени Павленко вытребовал и для себя.

Со своим эшелоном Павленко возвратился в Калинин, выгодно распродал награбленный скот и продукты, а всех лиц сержантского и рядового состава в установленном порядке демобилизовал, выплатив каждому до 12 тысяч рублей, что по тем временам составило немалые деньги. Себе и Константинеру он взял по 90 тысяч.

Однако через два года деньги иссякли и созрела мысль о создании еще одной лжевоенной строительной части. Павленко списался с Константинером, и они собрали своих бывших офицеров, под свой штаб арендовав в Кишиневе пустующий особняк.

На этот раз Павленко свою воссозданную воинскую часть стал именовать Управлением военного строительства № 1 (УВС-1). Все пошло по уже известному кругу.

На разбирательство дела Павленко потребовалось свыше полугода. 4 апреля 1955 года был оглашен приговор Военного трибунала Московского округа. Суд признал всех подсудимых виновными в совершенных преступлениях и для Павленко определил высшую меру наказания — расстрел. Константинер и еще 16 «офицеров» были осуждены к лишению свободы сроком от 5 до 25 лет.

Дела второстепенных участников были направлены в другие суды.

Летом 1975 года на острове Кунашир Курильской гряды проворовался начпрод расквартированной там воинской части, капитан Рабинович. Во время ревизии у него на продовольственном складе была обнаружена недостача остродефицитных рыбно-балычных изделий и красной икры. Однако Рабинович своей вины не признал и на допросах заявил, что на их острове мало людей, украсть и сбыть продукты невозможно. За время его работы ничего подозрительного в его действиях не было. Кроме того, Рабинович заявил о том, что у них в части укоренилась порочная практика — без оплаты и без оформления документов выдавать рыбные деликатесы и икру должностным лицам, прибывавшим на остров для проверок.

Учета таких фактов не велось, и это позволяло Рабиновичу списывать остродефицитные рыбные товары в любых количествах. Сколько их было роздано, установить оказалось невозможным. На это Рабинович, видимо, и рассчитывал. Он предъявил мне свои записи, где фигурировали те, кого он облагодетельствовал.

Его начальники, естественно, эти показания Рабиновича не подтверждали. Прокуратура для проверки заявлений Рабиновича направила запросы. А все началось с ознакомления с письмом тамошней военной прокуратуры. И вот к нам в Главную военную прокуратуру поступило письмо из прокуратуры Дальневосточного военного округа, в котором фигурировал командующий истребительной авиацией ПВО страны, маршал авиации, дважды герой Советского Союза Е. Я. Савицкий, как получатель бочонка красной икры.

Меня вызвал 1-й заместитель Главного военного прокурора генерал-лейтенант юстиции А. Н. Полев.

— Съездите в штаб ПВО страны к Савицкому и все выясните!

Я поинтересовался:

— Маршала допросить?

— Конечно, — кивнул Полев. — Ему возможно еще предстоит явиться в суд для дачи свидетельских показаний.

В обусловленное время я уже был на месте. Оперативный дежурный, подполковник, о моем приезде был извещен. Он небрежно взглянул на мое удостоверение, привычно сверился с показаниями настенных часов, как бы проверяя своевременность моей явки, снял телефонную трубку внутренней связи и доложил маршалу обо мне. Потом, махнув на массивную дверь кабинета командующего, сказал:

— Можете заходить!

С маршалом Савицким раньше мне встречаться не приходилось. Он производил впечатление человека, уверенного в себе. Крупного телосложения, кряжистый, плечистый, сидел за массивным письменным столом прямо, не откидываясь на спинку кресла. Лицо маршала — открытое, с чуть выдающимися скулами. На светлом кителе поблескивали две Звезды Героя.

Когда я все изложил, маршал заявил:

— Скажу откровенно. Этого прохвоста капитана Рабиновича я вообще не видел. К нему никаких вопросов не имел, ко мне ни с какими просьбами он не обращался, да и по своему должностному положению от меня был весьма далек. Этому вы верите?

— Конечно верю!

— И тем не менее, когда мы уже возвращались домой и летели над континентом, мой адъютант мне доложил, что перед нашим вылетом с Кунашира какой-то капитан подкатил к самолету бочонок красной икры и заявил, что со мной все обговорено и мы должны взять эту икру. Адъютант, конечно, без моего разрешения не должен был этого делать, да он замешкался, будто бы об икре забыл и вспомнил лишь на обратном пути. Я устроил ему настоящую выволочку и приказал: икру не вскрывать и бочонок немедленно возвратить на Кунашир.

— Ваш приказ он выполнил? — поинтересовался я.

— К великому сожалению, нет. Он по собственной инициативе всю икру роздал офицерам, которые принимали с нами участие в тех учениях. За это я его строго наказал и теперь у меня другой адъютант.

Рассказав мне об этом, маршал Савицкий, скорее всего, посчитал, что наша беседа закончилась. Однако я извлек из портфеля чистый бланк протокола допроса свидетеля, разложил его справа от маршала на приставном столике, заполнил первую строку протокола и в графе «фамилия, имя и отчество свидетеля» указал: Савицкий Евгений Яковлевич. После этого, записав и другие биографические данные маршала, дал ему расписаться под строкой «Предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний».

Глаза Савицкого расширились, лицо покраснело.

— Собираетесь меня допрашивать?

Я подтвердил.

— Вы, наверное, сошли с ума!

Но я молча продолжил начатое дело.

Маршал, еле сдерживая негодование, строго спросил:

— Как позвонить Главному военному прокурору?

— Он в отпуске, — спокойно ответил я.

— Кто его заменяет? — В голосе Савицкого прозвучали командные нотки.

— Генерал-лейтенант юстиции Полев Александр Николаевич.

— Какой у него номер «кремлевки»?

Я назвал.

Савицкий тут же набрал номер и, когда на другом конце провода поднял трубку наш оперативный дежурный, властно распорядился:

— Свяжите меня с Александром Николаевичем!

— Генерал Полев только что уехал на совещание в Министерство обороны.

— Черт бы его побрал! — в сердцах процедил маршал.

В это время в кабинете появился молодой генерал.

Я прекрасно знал, что в кабинет командующего без предварительного доклада мог свободно зайти только начальник штаба. Но этот генерал явно не был им. Маршал, разъярившись, рявкнул:

— Вас никто не звал! Пшел отсюда!

Ошарашенный генерал попятился и через еще не успевшую закрыться за ним дверь вывалился в приемную.

Зрелище было ужасное. Я прекрасно понимал, что маршал разбушевался в том числе и оттого, то я начал его допрашивать. Желая как-то погасить инцидент, я примирительно сказал:

— Товарищ маршал, Евгений Яковлевич! Зачем так расстраиваться? Предлагаю разобраться во всем спокойно.

Поколебавшись, Савицкий произнес:

— Будь по-вашему.

— Ведь я к вам приехал не из праздного любопытства, а по конкретному уголовному делу. Правильно?

— Согласен.

— Вы понимаете, что моя наипервейшая обязанность — проверить показания Рабиновича, обвиняемого в хищениях государственного имущества.

— Я понимаю.

— И мы с вами во всем разобрались?

— Выходит, что так. — Маршал стал успокаиваться.

— Нам, значит, остается теперь лишь одно: отразить нашу беседу на бумаге в форме протокола допроса свидетеля.

— Меня могут вызвать для дачи показаний в суд?

— Исключено! — успокоил его я. — Для этого никаких предпосылок нет.

Савицкий помолчал, взял ручку и все безоговорочно подписал.

Так закончился мой визит к Савицкому. Я спрятал бумаги в портфель и поспешил откланяться — мне еще предстояло допросить бывшего адъютанта маршала.

В ночь на 19 января 1969 года в Польше, в районе деревни Вулька Добрянска Люблинского воеводства, вооруженный наряд советских военнослужащих в составе младшего сержанта Рычкова и рядового Маркова, проходивших службу на территории ПНР, в ночное время, как обычно, совершали обход линий нашей правительственной связи.

Двигались они вдоль шоссейной дороги Тересполь-Бялы Подлясек, стараясь не привлекать постороннего внимания и изредка подсвечивая себе карманными фонариками. С наступлением темноты это шоссе становилось безлюдным. И вдруг привычную тишину нарушил непонятный удар, сопровождаемый то ли выкриками, то ли бранью.

Рычков и Марков подумали, что произошла какая-то авария, и бросились на шум.

Оказалось, три поляка в сильном опьянении, на тяжелом мотоцикле с коляской, рухнули с дороги в кювет. К счастью, поляки не пострадали и были лишь напуганы. Рычков с Марковым оказали им посильную помощь и общими усилиями вытащили мотоцикл на дорогу. Поляки отъехали сравнительно недалеко: было слышно, как мотор заглох. И вдруг с их стороны раздались пистолетные выстрелы. Пули пролетели почти над головами наших солдат.

Полагая, что это не случайность, Рычков и Марков открыли ответный автоматный огонь. Вскоре прибыла подмога. Поляков окружили, обезоружили и задержали: двое оказались польскими полицейскими с личным оружием, третий гражданский человек — Станислав Варан.

Все трое в перестрелке были ранены, и их срочно доставили в больницу. А дальше произошло непредвиденное. Оба полицейских заявили, будто были ранены не в перестрелке, что солдаты, издеваясь, нанесли им штыковые удары.

Заключение врачей больницы подтверждало: на теле полицейский Матеюка и Лешека имелись ранения, вероятно нанесенные штыками.

Возмущению местных жителей не было предела.

С 20 по 31 января 1959 года органами польской милиции и прокуратуры по этому поводу велось следствие. В результате появилась нота протеста за подписью Гомулки, где поведение советских солдат приравнивалось к злодеяниям фашистов во время войны.

Для выяснения обстоятельств дела я, как старший следователь Главной военной прокуратуры, выехал в Польшу.

Прежде всего в штабе Центральной группы советских войск, расквартированных в Польше, я выяснил, что военнослужащие граненых штыков к винтовкам не имели. Это я закрепил соответствующими справками от интендантства. Кроме того, я настоял на допросе польских полицейских, к тому времени переведенных в Варшавский военный госпиталь.

Матеюк и Лешек, как и следовало ожидать, первоначально повели себя крайне дерзко, утверждая, будто советские солдаты кололи их штыками. Однако после того, как им начали задавать контрольные вопросы, стали столь явно путаться, что это не укрылось и от представителей польской прокуратуры. Представитель польской прокуратуры, владевший русским языком, даже не удержался от реплики:

— Какая-то чушь на постном масле!

Оставалось не опровергнутым заключение врачей, и из Москвы срочно вылетел опытный судебный врач, доктор медицинских наук, подполковник медицинской службы Кустанович. Он начал с того, что тщательным образом ознакомился с характером ранений на теле полицейских, потребовав сделать с них рентгеновские микроснимки, которые и выявили наличие в раневых каналах мельчайших частиц какого-то постороннего вещества.

Показания рентгеноснимков продублировал и электромагнит. Эти извлеченные частицы оказались следами металлических осколков от оболочек пуль, которые первоначально попали в мотоцикл, а затем — рикошетом — в потерпевших. С этим согласились все, в том числе и врачи Бяла Подляска, которые отказались от своего первоначального заключения.

С этого момента продолжать дальнейшее расследование не было смысла. Тем не менее я выехал из Варшавы в Легница, где находился штаб Центральной группы наших войск, и там обо всем доложил командующему этой группой генерал-полковнику Хетагурову Георгию Ивановичу.

Следующий день — 23 февраля 1959 года — торжественно отмечался. В помещение советского посольства съехались наши и польские генералы, старшие офицеры и представители военных предприятий и фирм. Длинный стол ломился от обилия спиртного: коньяк, водка, марочные вина и шампанское. Стоя возле этого стола присутствовавшие обменивались рукопожатиями, переговаривались, негромко произносили тосты, приходившие на ум, чокались и выпивали, с аппетитом закусывали. В общем, все себя вели свободно, весело и непринужденно. Потом я заметил в толпе гостей генералов и офицеров западных стран, очевидно представителей атташата своих посольств, аккредитованных в Польше.

Вплотную к нашему общему столу, в самом его конце, было еще Т-образно приставлено несколько столов за которыми вместе со своими женами разместились самые почетные лица: наш посол, его военный атташе, министр обороны Польши, командующий Центральной группой советских войск и еще кто-то. За их спинами суетились официанты.

Там тоже произносились тосты, которые до нас почти не доносились. Мы слышали лишь бурные аплодисменты.

Должен сказать, что я был совершенно уверен, что об истинной цели моего появления в Польше на этом банкете, кроме командующего группой наших войск и атташе посольства (которого я тоже поставил в известность о результатах нашей с Кустановичем работы), никто не мог знать. Но я ошибся. К нам вдруг подошел польский генерал-лейтенант и сказал, что является военным комендантом Варшавского гарнизона и хочет выпить за дружбу между нашими народами. Затем, обращаясь ко мне он произнес:

— Полковник, я очень рад, что ваша работа оказалась полезной!

Уже в Москве мне стало известно, что по результатам моего расследования от имени Советского правительства была направлена ответная нота в адрес Гомулки, где от заявления польской стороны о «недостойном» поведении советских солдат, как говорится, не было оставлено камня на камне. Возражений не последовало.

Это произошло весной 1961 года в городе Кизыл-Арват, что северо-западнее Ашхабада, столицы тогда еще Туркменской СССР.

Кизыл-Арват — город-оазис, со всех сторон окруженный голыми степями, постепенно поглощаемыми с востока зыбучими песками пустыни Каракумы.

В те годы проживали там в большинстве русские поселенцы и военнослужащие с семьями, а также немалочисленные туркмены, возглавляемые степенными старцами в высоких папахах.

В центре города сгрудились лавчонки, по правую сторону дороги к ним вплотную примыкало двухэтажное здание единственной в городе гостиницы, напоминавшее обыкновенную казарму, а на углу красовалось городское отделение милиции, откуда все вокруг свободно просматривалось.

В городе, конечно, был и по-восточному шумный и крикливый базар с овощами, фруктами, зеленью, с пышными лепешками и с молочными продуктами свежим и кислым молоком, кефиром и сырами.

Среди местных достопримечательностей особое место занимали симпатичные ослики, то и дело сотрясающие воздух своими криками, а также степенно вышагивающие верблюды.

В тот памятный день — понедельник — рано утром случайный прохожий в безлюдном месте, под забором топливного склада, обнаружил лежавшую на земле какую-то женщину, почти без признаков жизни, со следами ударов, видимо от булыжника — он валялся рядом, — в пятнах крови. Платье и белье на женщине были разорваны. По дороге в больницу она скончалась, не приходя в сознание.

Довольно быстро удалось установить и личность потерпевшей. Ею оказалась Евдокия Духонина — продавщица одного из продуктовых магазинов. А проживала она недалеко от места, где была обнаружена, в одноэтажном доме барачного типа.

Ничего предосудительного за Духониной не числилось. Была она женщиной средних лет, еще довольно миловидной. Уже свыше двух лет, как она развелась с мужем и жила одна.

По врачебному заключению смерть Духониной наступила в результате множественных кровоизлияний в мозг, нанесенных ударами камня типа булыжник. Именно такой камень, округлой, овальной формы, и был подобран на месте происшествия.

Кроме того, на платье потерпевшей были обнаружены свежие пятна спермы, что и укрепило версию об изнасиловании.

Впрочем, преступника искали не долго. По общему мнению, им мог оказаться только старшина одной воинской части Иван Мягков. Он был арестован и привлечен к уголовной ответственности за изнасилование и преднамеренное убийство Евдокии Духониной.

Давая санкцию на арест Мягкова, военный прокурор Ашхабадского гарнизона и следователь, которому было поручено расследовать дело, ничуть не сомневались в его виновности. Для этого, по их твердому убеждению, они располагали достаточными основаниями.

Во-первых, по показаниям свидетелей, накануне происшествия Мягков в компании долго распивал спиртное в открытом буфете так называемого городского железнодорожного парка. Духонина сидела недалеко от него за общим столом. Затем Мягков отправился провожать Духонину домой.

По показаниям свидетелей из числа соседей Духониной, пьяный Мягков вместе с Духониной, также не совсем нетрезвой, до глубокой ночи шумел у них во дворе. Его пьяные выкрики, пение и брань прекратились только лишь после решительного вмешательства жильцов дома. Но потом Мягков еще несколько раз ломился к ним в двери.

При обыске в его квартире были найдены брюки с затертыми пятнами спермы, по группе совпадающей со следами спермы на одежде Духониной. Следователь еще обратил внимание на свежие царапины на лице обвиняемого, что говорило о том, что Духонина сопротивлялась. Судебно-медицинская экспертиза определила: царапины причинены ногтями человека.

Между тем Мягков свою вину упорно отрицал и договорился до того, что в буфете парка Духонину не видел и провожать ее не ходил.

Но далее предварительное следствие зашло в тупик. Свидетелей, которые его видели там, где было обнаружено тело, не оказалось.

В Главной военной прокуратуре родилась идея передать это дело для более углубленного расследования в мое производство, как военного следователя по особо важным делам. Так я очутился в Ашхабаде и сразу приступил к допросам Мягкова. Однако его показания неизменно заканчивались одним и тем же — я ни в чем не виноват!

Тогда я отправился в Кизыл-Арват, где допросил жену Мягкова. Она мне рассказала, что в воскресенье к вечеру сама видела, как он, собираясь в парк железнодорожников, надел те самые брюки.

Соседи по дому отзывались о нем неплохо. На работе он пользовался уважением и с начальством ладил.

В отличие от своего предшественника, военного следователя, я решил отойти от версии о вине одного Мягкова. Я не исключил, что на Духонину мог напасть кто-то другой.

Поэтому я решил проверить в городской милиции, кто в ту ночь был доставлен в отделение из числа пьяниц, воров, хулиганов и вообще подозрительных лиц. Мне принесли целый список. Однако ничего стоящего в нем на первый взгляд я не обнаружил и допросил бывшего мужа Духониной. Судя по всему, он перенес ее смерть тяжело.

Дело приобретало затяжной характер. Надо сказать, что именно в эти дни весь мир рукоплескал Юрию Гагарину, который впервые шагнул в космос. Все газеты, радио- и телепередачи были заполнены сообщениями об этом историческом событии. Признаюсь, на фоне этого вся моя работа показалась мне обыденной и малопривлекательной. Мой интерес к делу даже поубавился.

Вот почему я возвратился в Ашхабад, где предстояло объявить Мягкову и его адвокату об окончании следствия, ознакомить их с материалами дела, рассмотреть их ходатайства, если только они не пожелают приберечь их до суда, и, составив обвинительное заключение, направить дело в суд.

Однако Мягков, знакомясь с материалами дела и дойдя до списка тех, кого доставили в городское отделение милиции в ночь преступления, вдруг обратил внимание на некоего Манзырева и тут же вспомнил, что сидел с ним в одной камере и тот, с виду парень здоровенный, все хлюпал носом, переживал. Он был солдат автобазы, что рядом с вокзалом. От него Мягков услышал, что тот вместе с другим солдатом ходили в самоволку, пьянствовали, переоделись в гражданское и вышли в город погулять, но потеряли друг друга. Милицейский патруль задержал вначале Манзырева, а потом и его дружка.

— Зачем вы мне это рассказываете? — удивился я.

И тогда Мягков меня огорошил:

— Я слышал, что на рубашке этого напарника была кровь. Вроде как он подрался и кого-то камнем ударил.

От таких его слов я застыл в изумлении, а адвокат оживился, сразу уловив значение слов Мягкова.

Заявление подозреваемого, при всей его неопределенности, можно было расценить лишь с позиции вновь открывшихся обстоятельств, требующих проверки. Я вынес постановление о возобновлении следствия.

Так я вновь появился в Кизыл-Арвате.

В книге регистрации задержанных нашел солдата, который ходил с Манзыревым в самовольную отлучку. Им оказался рядовой Евтух.

Среди документов штаба я разыскал материалы. Самовольщиков допрашивал офицер-дознаватель. Оно было проведено весьма формально, но только я нашел то, что мне было нужно. Дознаватель спросил, каково происхождение пятен крови на рубашке Евтуха. В ответ услышал:

— По пьянке кого-то ударил камнем.

Дознаватель оставил этот ответ без внимания. В конечном счете у Манзырева и Евтуха все обошлось без особых последствий.

К этому моменту допросить дознавателя Манзырева и Евтуха я не мог: капитан Петров убыл для прохождения дальнейшей службы в Ташкент, а Манзырев и Евтух были демобилизованы. Манзырев уехал по месту своего призыва в армию, в совхоз «Каракум-канал» Марыйского района Туркменской ССР, а Евтух — в Алма-Ату к родственникам. И мне ничего не оставалось, как последовать за ними.

В тот же день я вылетел в Ташкент, где без особого труда разыскал капитана Петрова. Капитан оказался человеком разговорчивым и контактным. Он все хорошо помнил. Однако, к моему огорчению, ничего нового сказать не мог. Об убийстве Духониной он ничего не слышал.

Не солоно хлебавши я отправился в Ашхабад, а оттуда — в город Мары.

В совхоз «Каракум-канал» я добирался на вездеходном «газике», который мне любезно предоставили в местной прокуратуре. Вопреки моему ожиданию, до совхоза добрались мы довольно скоро. Он встал на нашем пути внезапно, как видение. Со своими стандартными одноэтажными домиками, возле которых стояли какие-то дорожно-строительные механизмы, трактора, экскаваторы, бульдозеры, грузовые автомашины.

На этот раз мне повезло. Бригадир тракторной бригады Алексей Манзырев, широкоплечий крепыш, со своими людьми был задействован на каких-то ремонтных работах и оказался на месте.

К моему появлению он отнесся спокойно и откровенно рассказал обо всем: о самовольной отлучке из части, о выпивке в доме известного им местного жителя, о их переодевании у него же в гражданскую одежду, об уходе в город, где он и Евтух, оба пьяные, потеряли друг друга. Я его слушал, не перебивая. Манзырев рассказал, что еще на гауптвахте переговорил с Евтухом и тот ему признался в том, что натворил в ту ночь. Где-то на окраине города он случайно встретил какую-то женщину, как видно, тоже пьяную, попытался ее свалить, но она стала сопротивляться. Евтух, обозленный этим, поднял с земли камень и ударил ее по голове. Испугавшись, он убежал. Что стало с той женщиной, Евтух не знал. Но все обошлось без неприятностей, и на допросе у дознавателя Евтух как-то вывернулся.

Понятно, что после таких показаний Манзырева мне необходимо было найти Евтуха. И я отправился в Алма-Ату.

Домашний адрес Евтуха у меня был. Однако меня поджидало полное разочарование. Евтух перебрался на постоянное место жительства в город Джалал-Абад Киргизской ССР, к самой границе с Китаем.

Самолетом я долетел до Фрунзе, а оттуда на наземном транспорте прибыл и в город Джалал-Абад.

Только и здесь меня постигла неудача. Евтух подался в город Ош, до которого, правда, было сравнительно недалеко.

Город Ош встретил меня совершенно безоблачным небом, узкими улочками, наглухо прикрытыми широколистными высокими деревьями, не пропускавшими горячих лучей солнца. Я уже знал, что Евтух устроился водителем рефрижератора в местной торговой организации по перевозке разных грузов на дальние расстояния. Но мне опять не повезло: Евтух пару дней назад отбыл с грузом в город Хорог, на Памир.

Кто в своей жизни не отваживался предпринять поездку в горы, тот начисто лишен всякой возможности увидеть с заоблачных высот дикую красоту бездонных пропастей, почти наглухо замкнутых ущелий, а также горных отрогов с реденьким лесочком, своими корнями вцепившимся в замшелые валуны.

Наш автобус перед завершающим подъемом натруженно хрипел и чихал, порой останавливался и двигался вперед рывками, с трудом преодолевая все новые и новые повороты дорожного серпантина.

В Хороге я разыскал Евтуха довольно быстро. Пораженный моим появлением, он долго не запирался и свою вину признал.

Оказалось, что в ту памятную ночь, будучи пьян и потеряв Манзырева, он забрел черт знает куда. Внезапно увидел какую-то женщину, тоже, как видно, пьяную. Он на нее напал. Она стала яростно сопротивляться. Вот тогда, обозленный этим и совершенно неожиданно для себя, он и нанес ей несколько ударов по голове камнем, подвернувшимся под руку.

Об аресте какого-то Мягкова, заподозренного в убийстве пьяной женщины, Евтух ничего не слышал, как не знал и его самого.

На следующий день я вместе с ним (в наручниках и в сопровождении вооруженного конвоира-милиционера) вылетел рейсовым самолетом в Душанбе, а оттуда — в Ашхабад.

Там я освободил Мягкова по своему постановлению о прекращении в отношении его дела, за отсутствием в его действиях состава преступления. В следственный кабинет он явился сумрачный, сопровождаемый своим адвокатом, и молчаливо уставился на меня. Я выложил на стол свое постановление и предложил с ним ознакомиться.

Что произошло после того, трудно передать словами. Мягков, испуганно озираясь и тяжело дыша, буквально рухнул на стул. А его адвокат, будто благополучно решилась его собственная судьба, все восклицал:

— В моей практике это единственный случай, когда следователь приложил столько усилий только для того, чтобы вызволить обвиняемого из беды!

Потом состоялся еще один допрос Мягкова в качестве свободного человека.

И лента прежних его показаний как бы стала уже раскручиваться в обратном направлении. Я его спросил:

— Скажите, это правда, что весь вечер в то воскресенье вы провели в кафе парка железнодорожников, где Духонина за общим столом сидела недалеко от вас?

— Все так и было.

— Вы из парка железнодорожников Духонину пошли провожать?

— Пошел.

— Во дворе у нее вы как себя вели?

— Это тошно и вспоминать. Все было так, как показали ее соседи по дому.

— Вы к Духониной приставали?

— Приставал.

— Лицо она исцарапала вам?

— Она сопротивлялась. Дело мужское, полез к ней силой.

— Обнаруженные во дворе у них на лавочке шляпа и расческа когда там были забыты?

— Я забыл их, собираясь уйти домой. Это было уже поздно ночью, в понедельник.

— Каким образом ваша сперма могла попасть к вам на брюки костюма и на ее платье?

— Эти брюки были на мне. И когда я к ней приставал, то не сдержался и…

— Как Духонина снова оказалась на улице?

— Увязалась проводить меня домой. Ведь я еле держался на ногах.

— И проводила?

— Только до поворота у дровяного склада.

— Почему избрали дорогу в направлении топливного склада?

— Для меня это самый короткий путь. О том, где я жил, Духонина хорошо знала.

— Зачем вы так долго все это скрывали? Ведь за заведомо ложные показания в последующем вас мог бы осудить и суд, признав виновным в изнасиловании и убийстве Духониной?

— Дураков нет! — выпалил Мягков.

Я понял: над ним все время довлела железная логика обывателя: скажешь правду — и тебе сразу пришьют вину, от которой не отвяжешься.

Из тюрьмы мы вышли втроем: я, Мягков и его адвокат. А дальше наши пути разошлись.

Должен признать, что с этим уголовным делом мне еще пришлось повозиться: получить санкцию на арест Евтуха, предъявить ему обвинение, избрать в отношении его мерой пресечения содержание под стражей в тюрьме, обеспечить защитой в лице адвоката.

Кроме того, я доставил Евтуха в Кизыл-Арват, где в присутствии понятых он воспроизвел события. Самое удивительное, что это все он хорошо помнил.

Уже после передачи дела Евтуха в суд один наш сотрудник восхитился:

— Ты, словно космонавт, умудрился налетать и наездить по делу черт знает сколько. Вначале полетел из Москвы в Ашхабад, потом добрался до Кизыл-Арвата, оттуда возвратился в Ашхабад, проехался в город Мары и в совхоз «Каракум-канал», вернулся через Мары в Ашхабад, побывал в Ташкенте, снова в Ашхабаде, а затем в Алма-Ате, Джалал-Абаде и городе Ош. Из него оказался в высокогорном городе Хорог, а оттуда пролетел самолетами в Душанбе и снова в Ашхабад. К этому еще можно добавить очередную поездку в Кизыл-Арват и обратно и заключительный полет из Ашхабада в Москву. От всего этого голова идет кругом. — И закончил: — Стоило ли это все делать? Чего ты в конечном счете добился? Вместо одного пьяницы теперь осудят другого. Итог довольно грустный, ты не находишь?

— Нет. Ведь осудят человека действительно виновного в убийстве женщины, а не отца семейства с двумя малолетними детишками. Разве я не был обязан установить истину?

И, соглашаясь со мной, мой собеседник произнес:

— Возможно, что ты поступил по совести, верно. Однако такого дела я больше не знаю.

Евтух за совершенное преступление был наказан сравнительно мягко осужден к пяти годам тюремного заключения. При определении ему меры наказания суд безусловно принял во внимание его чистосердечное признание. С моей точки зрения, это было правильно.

За годы своей следственной работы мне приходилось бывать в разных тюрьмах нашей страны, где я допрашивал задержанных по подозрениям в совершенных преступлениях, а также обвиняемых, проходивших по моим делам. В Москве это была Бутырская тюрьма, Невинская тюрьма на улице Матросская Тишина и тюрьма в Лефортове; в Ленинграде — городская тюрьма Кресты; в Одессе — так называемый «Кичман»; в Баку — Баилевская тюрьма, у самого Каспия; на периферии — тюрьмы в Тбилиси, Ашхабаде, Киеве, Кишиневе, Владивостоке, а также в Абхазии — Драндская тюрьма у Черного моря и тюрьмы в других городах.

Бывал я и в исправительно-трудовых лагерях, где отбывают свои сроки наказания заключенные.

Естественно, что во время моих хождений по тюрьмам и лагерям иногда возникали прелюбопытнейшие ситуации.

Помню, например, осенью 1961 года мне довелось допрашивать в так называемом Владимирском цент рале особо опасного преступника (главаря банды) — Арифметчикова из поселка Петушки Владимирской области; его бандой было совершено несколько вооруженных ограблений и убийств.

Этот Арифметчиков одной своей внешностью мог навести страх: лицо закоренелого убийцы, пристальный взгляд почти не мигающих глаз, сиплый голос и крутой разворот плеч, татуированная широкая грудь. С момента своего ареста он шел почти без признания, напропалую дерзил, вел себя нагло.

В тот раз один из надзирателей меня предупредил о том, что этот бандюга в камере во всеуслышание грозился своего следователя «пришить». Игнорировать этот сигнал надзирателя было глупо. От Арифметчикова можно было ожидать всего, поэтому я попросил, чтобы конвоир от кабинета, где я буду допрашивать Арифметчикова, далеко не отходил и в случае чего был готов прийти мне на помощь.

Встретил я его, как обычно, спокойно.

Брякнувшись на табурет для допрашиваемых, накрепко привинченный к полу, Арифметчиков сразу занял излюбленную позу: чуть наклонившись вперед, в мою сторону, доставая своими ручищами до самого пола.

Должен был подойти его адвокат, но он заболел, и нам ничего другого не оставалось, как побеседовать наедине. Я положил перед собой на столе бланк протокола допроса обвиняемого и, после заполнения его формальной части, спросил:

— Все же где вы приобрели пистолет «вальтер», обнаруженный у вас?

Такой вопрос Арифметчикову уже задавался много раз, но он не отвечал на него. Сейчас Арифметчиков взглянул на меня исподлобья и сипловато произнес:

— Купил за бабки, на базаре.

— У кого?

— У одного хромого алкаша.

— Имя которого, конечно, не знаете?

— Его знать не знаю, — охотно подтвердил Арифметчиков.

— Значит — это ваша очередная выдумка, — подытожил я. — Разве вы не понимаете, что она вашу вину только усугубляет и дает основание предполагать, что этот пистолет мог попасть к вам ценой жизни его владельца?

Арифметчиков вроде как с этим согласился:

— Хорошо. Вас устроит, если скажу, что пистолет нашел?

— Нет. Это очередная выдумка.

— Тогда, значит, украл!

— Своим упорством вы только себе вредите, — повторил я, но Арифметчиков отрезал:

— На все это я плевать хотел!

Стало ясно, что больше ничего из него не выжмешь, и я решил прекратить допрос. Все вопросы и ответы занес в протокол и предложил ему подписать.

Пока я составлял этот коротенький протокол, Арифметчиков внимательно за мной следил. Не читая, подписал протокол. Но потом вдруг подался через стол ко мне с явным намерением схватить за горло. Однако я был начеку мгновенно чуть откинулся назад, к стене и незаметно нажал на тревожную кнопку. Конвоир не замедлил появиться на пороге кабинета, и Арифметчиков отпрянул на свое место.

На этом инцидент был исчерпан. Я сделал вид, что, по существу, ни в чем не разобрался, и раздувать его до чрезвычайного происшествия не стал. Однако, уходя из тюрьмы, зашел к дежурному надзирателю и попросил проследить за настроениями Арифметчикова, способного на все.

В кабинете надзирателя на столе я увидел какой-то фанерный ящик, смахивающий на почтовую посылку. Ящик был открыт, и в нем лежали консервы, пачки с печеньем и плиточный шоколад с иностранными этикетками. Только я хотел поинтересоваться, кому предназначалась столь необычная передача, как в этот момент к дежурному завели заключенного — высокого, стройного, в хорошем спортивном костюме, с расстроенным видом. Он подошел к посылочному ящику и с готовностью расписался в пододвинутом журнале.

— Чем-то расстроены? — От дежурного не укрылось настроение заключенного.

— Моя жена скурвилась.

Это было сказано с еле приметным акцентом, и я понял, что это иностранец, уже освоивший русский язык в пределах элементарной тюремной лексики.

Дежурный сочувственно покачал головой:

— Кто вам сказал об этом?

— Один кореш написал, — заключенный горестно улыбнулся.

— Кто это? — спросил я, лишь только за ним закрылась дверь.

Дежурный надзиратель с готовностью ответил:

— Американец. Летчик Пауэрс. Не узнали? — сказал так, будто с этим Пауэрсом я уже много раз встречался.

— Он отбывает наказание в одиночке? — полюбопытствовал я.

— Нет. Сидит с каким-то англичанином.

Даже в нашей профессии такое случается редко: я пережил покушение на свою жизнь и увидел всемирно известного шпиона. Разве это забудешь?

В Ленинграде многие годы жило семейство латышей: отец — директор одной из средних школ, мать — учительница начальных классов и двое их детей: сын Артур — военнослужащий одной из воинских частей местного гарнизона, старший лейтенант, и дочь Ольга, школьного возраста.

В самом центре города у них была благоустроенная трехкомнатная квартира. Кроме нее, они имели собственную дачу в поселке Вырица Гатчинского района, почти в городской черте.

Сын, Артур, своевольный, эгоистичный и нелюдимый, служил без замечаний командования, но дружбы ни с кем не водил. О таких обычно говорят — он себе на уме, занят вопросами личного благополучия, бездушен.

Этому в известной степени способствовало и воспитание родителей, рано пробудивших в нем чувство собственной исключительности. Зато Ольга была полной противоположностью брату: добрая, послушная, ласковая.

Ужасное событие случилось в разгар лета 1969 года: Олечка пропала.

По словам родителей и брата, в тот день до позднего вечера она находилась на даче. Тогда ее отец собирал на приусадебном участке клубнику, а мать с утра уехала в город по своим делам. Артур сказал, что с увлечением читал на веранде какую-то книгу.

Предпринятые попытки разыскать Ольгу у ее подруг и соседних дачников результатов не дали. Оказались тщетными и ее поиски в Ленинграде, у родственников и знакомых.

Не помогли и обращения к читателям газет с ее описанием и фотографией. Ни к чему не привели и объявления по радио и телевидению.

Нечего и говорить, что родители Ольги все это тяжело переживали. Неожиданно Артур проявил себя с наилучшей стороны: он часами ходил по окрестностям в надежде отыскать хоть какие-то следы исчезнувшей сестры.

Кроме всего, он добровольно взвалил на себя все хозяйственные работы по даче, чем раньше никогда не занимался.

В те дни у них на даче на правах его невесты поселилась Лариса Кузнецова, молодая особа двадцати лет. Она сразу приняла живое участие во всех их делах: готовила еду, следила за порядком на даче, ездила за продуктами. Естественно, что к ней постепенно привыкли.

Примерно через месяц после исчезновения Олечки, 30 августа, ее отцу исполнилось 60 лет. Эту дату они отметили весьма скромно, в кругу внезапно приехавших из другого города друзей, не знавших об их несчастье.

А на другой день, когда друзья уехали, Сабонисов пригласили в гости дачники Кобринские, их соседи. У них они скоротали вечер за чаем и с наступлением сумерек ушли к себе.

И, как всегда в последнее время, Артур дал матери что-то успокаивающее: она жаловалась на бессонницу.

Спать улеглись рано. Среди ночи Лариса проснулась от прозвучавших где-то рядом один за другим двух выстрелов.

И сразу на пороге ее комнаты появился Артур, босиком, в трусах. Он срывающимся голосом сообщил кошмарную новость: отец только что застрелил его мать, а затем покончил с собой.

Лариса в первый момент буквально оцепенела. Но Артур схватил ее за руку и затащил, едва ли не волоком, в комнату родителей, где перед ними предстала жуткая картина. Его отец и мать с окровавленными головами лежали в кроватях. А когда Артур сдернул с отца одеяло, то с его тела свалилось охотничье двуствольное ружье, с привязанным к курку длинным шпагатом.

Артур со знанием дела стал объяснять Ларисе, как все произошло.

Первым выстрелом отец убил свою жену. Потом конец уже подвязанного шпагата, зажал между пальцами ноги, потянул за него и спустил курок.

Известие о новом несчастье в семье Сабонисов взбудоражило весь поселок.

1 сентября 1969 года в местной прокуратуре было возбуждено уголовное дело.

Единственным потерпевшим по этому делу стал Артур. И он сразу выдвинул ту версию, которую излагал Ларисе.

По твердому убеждению Артура, его отец поступил так потому, что не смог перенести потерю дочери, к тому же он, оказывается, был психически ненормален: еще в 1943 году во время войны подвергался обследованию в Свердловской психиатрической больнице (по месту их эвакуации), был признан шизофреником и освобожден от военной службы. Достоверность этого никто уже через столько лет проверять не стал.

Наличие свежих следов в стволе ружья от двух выстрелов было установлено простым техническим его осмотром.

Лариса Кузнецова подтвердила, по просьбе Артура, чтобы избежать лишних вопросов, что в ту ночь они спали на даче вместе и были одновременно разбужены двумя выстрелами, последовавшими с небольшим интервалом.

30 октября, как положено, по истечении двухмесячного срока, следствие по делу было прекращено.

Похоронив родителей, Артур вскоре женился на Ларисе Кузнецовой.

Молодые стали жить в городской квартире Сабонисов и первое время были всем довольны. Но вскоре отношения между ними стали портиться. Артур стал скандалить по любому поводу и без повода, помногу выпивал и допоздна отсутствовал в доме.

Лариса пыталась его как-то образумить, но Артур только отмахивался и скандалил.

В то же время она заметила, что свои «глубокие» переживания он широко демонстрировал лишь на людях, но стоило им остаться наедине, как Артур мог без конца смеяться и шутить. Ни одного доброго слова об отце и матери от него она не слышала.

У него появились значительные суммы денег, снятых со сберкнижек отца и матери. Эти деньги он держал при себе и все время говорил, что у отца с матерью должны быть припрятаны еще наличные суммы. Он буквально перевернул все вверх дном. Но денег не нашел.

Наиболее ценные вещи родителей Артур быстро распродал. Лариса была потрясена: в день похорон Артур с лежавшего в гробу отца новый костюм заменил на старый. Позже он этот новый костюм отнес в комиссионный магазин.

Детские игрушки пропавшей сестры и ее вещи Артур также распродал.

Вместе с тем, как бы демонстрируя окружающим горечь утрат, Артур на бронзовых настольных часах в кабинете отца поручил граверу запечатлеть две даты: 21 августа — день исчезновения сестры и 30 августа 1969 года — день смерти отца и матери.

К военной службе Артур Сабонис охладел, продолжая напиваться, и однажды, в состоянии очередного опьянения он договорился до того, будто его отец-шизофреник, в состоянии умопомрачения, задушил Ольгу, зарыл ее на даче в погребе под спальней. Протрезвев, Артур сказал, будто ему это приснилось. Правда, через некоторое время, опять в нетрезвом состоянии, Артур уговаривал Ларису откопать труп сестры и подальше перепрятать.

Лариса стала его бояться. В общем, их семейная жизнь разладилась. Это и заставило Ларису обратиться за помощью к мужу подруги.

Предварительно Лариса все написала и свои записи вручила ему с условием: если с ней что-то произойдет, все отнести в милицию.

Однако мужу подруги поведение Артура показалось подозрительным, и он обратился в уголовный розыск.

Как и следовало ожидать, там отнеслись к его заявлению с предельной серьезностью и 28 декабря неофициальным путем пригласили Ларису на беседу.

Она все написанное ею подтвердила и призналась, что по делу о смерти родителей своего мужа, по его просьбе, дала неправдивые показания: в ту ночь они спали с ним в разных комнатах.

Сотрудники уголовного розыска проверили слова Артура о том, будто его отец задушил и зарыл в погребе на даче свою дочь. Применили даже специальный прибор «трупоулавливатель». Но безрезультатно. Очевидно, они выбрали место в погребе под спальней не совсем верно.

Вскоре в семье Сабонисов произошло еще одно событие.

Пьяный Артур подпоил Ларису и стал предлагать ей отравиться, он даже уговорил ее написать предсмертное письмо с казенным текстом: «В моей смерти прошу никого не винить. Я так решила сама».

Потом Артур положил в бокал с шампанским большую дозу люминала и предложил выпить. Он абсолютно спокойно проследил, как она поднесла бокал к губам и, увидев, как она сделала первый глоток, направился к телефону для того, чтобы вызвать врача «скорой помощи».

Но Ларисе удалось его обмануть — второй глоток она задержала во рту, а когда Артур пошел к телефону, выплюнула все в открытую форточку.

Приехавший врач никаких признаков отравления у Ларисы не обнаружил.

Обо всей этой истории Лариса рассказала работникам уголовного розыска. И стала ясно, что Артур Сабонис опасен.

— Вы действительно захотели уйти на тот свет? — спросили ее.

Она, не задумываясь, ответила чисто по-женски:

— Я хотела узнать, как крепко он меня любит и насколько мною дорожит.

Тогда же было принято решение вновь попытаться найти труп Ольги Сабонис, но теперь уже с помощью розыскной собаки. Однако собака никак не реагировала. Стали копать глубже. И вскоре действительно обнаружили труп Ольги. Стало понятно, почему не сработала собака. Все оказалось залито керосином. В яме оказались мужские шорты, опознанные Ларисой.

20 февраля 1970 года Артур Сабонис был арестован. Дело было препровождено в Москву, в Главную военную прокуратуру и передано в мое производство.

На следующий день я выехал в Ленинград.

В тюремном следственном кабинете Сабонис появился без всяких признаков волнения. Гладко выбритый, в хорошо отутюженном гражданском костюме, со стоячим воротничком от форменной белой рубашки, только без галстука. Повел себя своенравно: не поздоровался при входе, без разрешения уселся на табурете, искоса взглянул на мои полковничьи погоны и поинтересовался:

— Значит, я числюсь за органами военной прокуратуры?

Я подтвердил и представился, назвав себя и указав свое должностное положение.

И пока я заполнял соответствующие графы протокола допроса, Сабонис опять спросил:

— Чего же вы от меня ждете?

— Очень хочу услышать правду, — спокойно ответил я. — Может, у вас появилось желание дополнить свои прежние показания?

Сабонис отрицательно покачал головой.

— В таком случае скажите, как вам стало известно, что труп вашей сестры Ольги Сабонис находится там, где он и был обнаружен?

Сабонис не моргнув глазом сразу ответил:

— Можете мне верить, а можете и не верить. Это я видел во сне.

— С какой целью вы склонили свою будущую жену Ларису Кузнецову соврать, будто в ту ночь спали в одной кровати и были разбужены выстрелами?

— Хотел избежать лишних вопросов со стороны работников следствия.

— Показания вашей жены о том, что вы с ней спали в разных комнатах, теперь подтверждаете?

— Да.

— Какие взаимоотношения у вас были с родителями и сестрой?

— Все было в норме, как у всех.

— Вы на Ларисе Кузнецовой женились по любви?

— Я знал ее и раньше. В последнее время она у нас на даче прижилась. Вот я и привык к ее постоянному присутствию.

На этом наша с ним первая встреча и закончилась.

Второй его допрос уже в присутствии адвоката состоялся на другой день. Как и в прошлый раз, обвиняемый выглядел безукоризненно.

— Чем объяснить, что в день так называемой вашей свадьбы вы не пригласили в ресторан ни родителей Ларисы Кузнецовой, ни ее родственников?

Сабонис ответил:

— Ее родители проживают далеко, в деревне, и оттуда никуда не выезжают, а родственников в Ленинграде или поблизости у нее нет.

— Из-за чего у вас стали возникать бесконечные ссоры?

— Она стала ревновать к моим старым приятельницам, которые иногда названивали по нашему домашнему телефону.

— Вы признаете, что пытались склонить свою жену к самоубийству?

— Это ложь!

— А было такое, что она по вашему настоянию приняла какую-то отраву? После этого вы даже вызывали на дом врача «скорой помощи»?

Сабонис ответил уклончиво:

— Я этого не припомню.

— Вы угрожали своей жене убийством?

— Об этом даже смешно говорить.

— Вы с женой ходили в театр или кино?

— Ее это не интересовало.

— В гости?

— Нет.

— После вступления в брак вы своей жене что-либо ценное дарили?

На этот раз Сабонис от прямого ответа уклонился, только произнес с пафосом:

— Вопрос не ко мне, а к ней. Пусть скажет вам сама!

В этот момент вмешался адвокат.

— Я не пойму, почему следствие так интересуется взаимоотношениями обвиняемого с его женой и какое это имеет отношение к предъявленному ему обвинению? Как мне кажется, следует интересоваться тем, что к этому обвинению относится.

— Отчасти вы правы. Сабонис, скажите, как ваши шорты могли оказаться в той глубокой яме, в погребе вашей дачи, откуда был извлечен труп вашей сестры? — Я достал из своего портфеля мужские шорты и разложил их на столе.

— Эти шорты вижу впервые. Где они были обнаружены и почему оказались в моем деле — не знаю. — Он искоса на них взглянул.

— Ваша жена заявляет, что они принадлежат вам. Их на вас видели и ваши дачные соседи. От этого никуда не уйдешь.

— Допустим, что это так. Только когда я их в последний раз надевал, ума не приложу, — нехотя произнес Сабонис.

— Кто облил керосином яму?

— Не знаю.

— Вы какими-либо выходящими за рамки дозволенного поступками своего отца располагаете?

— Нет.

— С каким интервалом прозвучали два выстрела, которыми были застрелены ваши родители?

— Возможно, с небольшим интервалом, в 2–3 минуты, не больше, — ответил обвиняемый после недолгого раздумья.

— Но ведь раньше вы показывали, что выстрелы последовали один за другим?

— Возможно, что я ошибся.

На этом нашу вторую встречу мы прекратили.

Несколько последующих дней я посвятил тщательному обыску в городской квартире Сабонисов, допросам его жены, их дачных соседей и сослуживцев Сабониса.

Выяснилось, что в части он держался особняком, в своих суждениях был скрытен, в общественной жизни участия не принимал. По общему мнению, был завистлив и честолюбив.

Среди книг, находившихся в его личной библиотеке был обнаружен и изъят в качестве вещественного доказательства учебник по криминалистике, в котором довольно подробно был изложен случай самоубийства из охотничьего ружья с подвязанным к его курку длинным шпагатом.

Я обратил внимание и на то, что первоначально Сабонис и Лариса Кузнецова заявили, что в ту ночь были одновременно разбужены двумя выстрелами с интервалом всего в несколько секунд. Это соответствовало показаниям и их ближайших дачных соседей: они до утра бодрствовали у постели тяжело заболевшего родственника и хорошо запомнили, что оба выстрела прозвучали около четырех часов ночи почти одновременно.

Но через пару дней Сабонис стал настаивать на том, будто выстрелы прозвучали через 2–3 минуты. Этому тогда особого внимания не придали. Теперь я понял, что для изменения своих прежних показаний у него были довольно веские основания.

Если бы его отец решился убить его мать, а затем покончить с собой, то интервал между выстрелами должен был быть более длительным.

Следственным экспериментом было доказано, что отцу Артура Сабониса для убийства жены и его самоубийства, описанным путем, потребовалось бы около трех минут, а не какие-то секунды.

Надо сказать, что в личной жизни Артур Сабонис проявлял исключительный цинизм, беспорядочно вступая в половые связи с женщинами. Об этом свидетельствовали его записи в тетради, обнаруженной у него в комнате. В ней фигурировали 24 его любовницы, с указанием их адресов, места работы, а также с описанием внешности и сексуальных наклонностей.

Тогда же была обнаружена и другая тетрадь, в которую Сабонис заносил наиболее полюбившиеся ему высказывания типа:

Очевидно, в качестве своего жизненного кредо Артур Сабонис записал:

Обвиняемому Сабонису была дана и очная ставка с его женой. Она все свои показания полностью подтвердила, а все его попытки сбить ее с толку ни к чему не привели.

На очной ставке с врачом «скорой помощи» последний подтвердил, что он у Кузнецовой отравления не обнаружил.

На очной ставке с ближайшими соседями по даче Сабонис заявил, будто в ту ночь после первого выстрела он выбежал во двор, не понимая, кто и откуда стрелял, и лишь после второго выстрела возвратился в дом, обнаружив в спальне убитых отца и мать. Соседи его показания опровергли, утверждая, что оба выстрела прозвучали почти одновременно.

С какой же целью Артур Сабонис убил свою сестру и родителей?

Единственным объяснением было его чудовищное корыстолюбие.

Именно по этой причине он устранил сестру, как потенциальную наследницу всего имущества, и расправился с отцом и матерью в расчете немедленно вступить во владение их городской квартирой, дачей, деньгами, ценностями и вещами.

В этом выводе я укрепился после того, как допросил его ближайших родственников. От них мне стало известно, что именно родители всячески его баловали, прививая пагубный интерес к деньгам. Еще в школьные годы они каждую хорошую его отметку обязательно сопровождали небольшим денежным вознаграждением. А ко дню его рождения родители преподнесли ему пузатую копилку с дарственной надписью: «Дорогому сыночку на счастье». Отец Артура, для начала, опустил в нее 10 рублей.

Все знали, что Артур за выполнение любых хозяйственных поручений и работ получал от родителей определенные денежные суммы. При покупке им продуктов на рынке и в магазинах ему доставалась и вся сдача.

По твердому убеждению свидетелей, это Артура окончательно и развратило.

Обвиняемый Артур Сабонис, несмотря на собранные против него улики, свою вину отрицал. Одно время он на допросах даже отказывался давать показания. Я уже махнул на него рукой и стал форсировать окончание предварительного следствия по его делу.

Как вдруг произошло нечто, чего я и не ожидал.

По собственной инициативе Сабонис обратился к администрации тюрьмы и напросился ко мне на допрос. Неожиданно вручил мне написанное им в камере «чистосердечное признание» и в нем полностью подтвердил, что задушил сестру и застрелил отца и мать.

Казалось, я должен был радоваться, а я ждал от него подвоха и не ошибся.

Подтверждая все написанное, Артур Сабонис подчеркнул, что на преступление его подтолкнуло открытое им психическое заболевание, мудрено названное им «квинтэссенцией души» и «автоматизмом мышления». Сабонис не поленился подробно изложить и симптомы своего заболевания, что, по его мнению, должно было привести к назначению по его делу судебно-психиатрической экспертизы.

С таким ходатайством немедленно выступил и адвокат обвиняемого. Мне пришлось это ходатайство удовлетворить.

В Институте им. Сербского Сабонис пробыл почти два месяца и, к великому своему огорчению, был признан психически здоровым и ответственным за свои действия. Сабонис после ознакомления с актом экспертизы от дачи дальнейших показаний отказался. Он не стал знакомиться и с материалами предварительного следствия, чем серьезно огорчил своего адвоката. Тот, судя по всему, хотел подсказать своему подзащитному линию поведения, но Сабонис от встречи с ним отказался.

В судебных заседаниях военного трибунала Ленинградского военного округа подсудимый Артур Сабонис юродствовал, неоднократно менял показания, отказывался отвечать на задававшиеся ему вопросы.

Все это закончилось тем, что суд признал его виновным в совершенных преступлениях и приговорил к высшей мере наказания — расстрелу.

Этот приговор приведен в исполнение.

Как многие другие следователи, посвятившие себя расследованию тяжких преступлений, таких, как бандитизм, убийства, грабежи, взяточничество, хищения в крупных размерах государственного и общественного имущества, я не смог избежать весьма распространенного среди нас заболевания — язвы. И, по совету знающих людей, отправился в санаторий западночешского курорта Карловы Вары.

Там меня однажды и навестил один мой знакомый — Франтишек Зих, прокурор города Пльзень. Он попросил, чтобы я в Пльзене прочел небольшую лекцию о структуре и деятельности нашей прокуратуры. Я согласился.

В назначенный день за мной прибыла «шкода», и я отправился.

На встречу со мной Франтишек Зих собрал всех своих подчиненных в Пльзене и прилегающих районах, а также пригласил оперативно-следственных работников из местной милиции.

Слушали меня с подчеркнутым вниманием. Задавали вопросы, потом пригласили посидеть с ними за дружеским столом с обязательными шпикачками и свежим пивом, только что доставленным прямо с Пльзеньского завода.

Когда я засобирался в обратный путь, Зих вдруг стал рассказывать, что пару лет тому назад в Пльзене побывал прокурор СССР Роман Андреевич Руденко.

Все они, конечно, слышали, что на Нюрнбергском процессе Руденко был от нашей страны государственным обвинителем.

Затем Зих протянул мне какой-то сверток, в котором оказалась плоская коробка с сувенирной фарфоровой тарелочкой, с изображением центральной площади города Пльзень.

Этот сувенир Зих попросил меня вручить Руденко в знак доброй памяти о нем. В этой просьбе я ничего предосудительного не усмотрел и заверил, что поручение выполню.

В Москве я позвонил в приемную Руденко и через порученца попросил, чтобы Роман Андреевич принял меня на несколько минут по личному вопросу.

Во второй половине дня порученец известил, что Роман Андреевич меня ждет.

Как только я оказался в кабинете Генерального прокурора, сразу же выложил перед ним сувенир из Чехословакии и поспешил изложить все обстоятельства его появления у меня. К своему удивлению, неожиданно уловил во взгляде Руденко определенное недовольство. Однако Руденко терпеливо все выслушал и, не притрагиваясь к свертку, промолвил:

— Говорите, что это сувенир? А сколько он стоит?

— Честно сказать, я не знаю, — ответил я. — Думаю, что недорого.

Мои слова, по-видимому, удовлетворили Руденко. Он больше ни о чем не спросил. И я с молчаливого его согласия вышел из кабинета в полной уверенности, то моя миссия закончена.

Но только я вошел в свой кабинет, как раздался протяжный телефонный звонок и радостный голос порученца известил:

— Сергей Михайлович, Руденко опять просит вас к нему зайти.

На этот раз Роман Андреевич меня встретил с каким-то настороженным интересом.

— Что этот прокурор хотел, чтобы я сделал за его подарок? Вы об этом не обмолвились ни словом.

Подобная постановка вопроса меня крайне озадачила. Было похоже, что Руденко заподозрил меня в желании утаить от него истинную подоплеку сделанного подарка.

— Роман Андреевич! Ни о какой встречной просьбе не было и речи.

— Вы в этом уверены?

— Конечно.

Затем Руденко задумчиво произнес:

— Я ведь тогда у них в прокуратуре действительно побывал. Да вот только какая незадача — не могу никак припомнить их прокурора.

Я вдруг набрался смелости и уверенно заявил:

— По-моему, Роман Андреевич, нет никакой нужды и вспоминать его. Ваш визит в Пльзень официального характера не имел, а случайное посещение местной прокуратуры и знакомство с ее прокурором могло и не запомниться.

Роман Андреевич согласно кивнул, с облегчением вздохнул и… отпустил меня. Но не успел я перешагнуть порог своего кабинета, как вновь позвонил порученец: Роман Андреевич опять вас требует…

Нечего и говорить, что я был весьма озадачен. Однако Роман Андреевич, как бы размышляя вслух, произнес:

— Я вот о чем подумал: не следует ли мне в какой-либо форме выразить свою благодарность и сообщить этому прокурору Зиху, что тарелка мне понравилась.

— Мне кажется, что в этом нет никакой необходимости. Ведь Зих на ваш ответ наверняка не рассчитывал. Просто он воспользовался удобным случаем и захотел от себя и своего коллектива выразить вам общее их уважение.

Выслушав это, Руденко сказал:

— Возможно, что это и так. Надо еще подумать…

Очевидно, Руденко окончательного решения еще не принял. Во всяком случае, я опять получил возможность удалиться.

Я не успел открыть дверь, как вновь зазвонил телефон и порученец, с тревожными нотками в голосе, опять попросил к Руденко.

Я в первую минуту даже не смог сдвинуться с места, но превозмог себя и потащился по знакомому маршруту.

Зайдя в кабинет Руденко, я сразу ощутил, что Роман Андреевич изучающе на меня смотрит. Испытав некоторую неловкость и стараясь сдержать волнение, я молча ждал, что последует дальше. И Роман Андреевич, как бы подтверждая непредсказуемый характер своих вопросов, довольно мирно поинтересовался:

— Вы сами от чехов какие-нибудь подарки принимали?

— Получал, в прошлом году, когда отдыхал в Карлововарском санатории «Империал». Тогда меня вместе с одним нашим военным прокурором из Группы советских войск в Чехословакии пригласили в прокуратуру Оломоуца. Там нас встретили очень радушно, угостили на славу и на прощание преподнесли по три фарфоровые кофейные чашечки, с памятной надписью: «Прокуратура города Оломоуц», этот подарок я храню дома.

Лицо Руденко приняло заинтересованное выражение, и он произнес:

— Дело стоящее. Думается, что и в наших ведущих прокуратурах не мешало бы завести подобную практику.

На этом сувенирная тема была исчерпана, и Роман Андреевич взглянул на меня ободряюще.

В коридоре меня нагнал его порученец, явно заинтригованный, и спросил напрямик:

— Сергей Михайлович, чем это вы взбудоражили нашего Романа Андреевича?

Я поспешил его успокоить:

— Все просто. Привез из Чехословакии небольшой сувенир. Из-за этого и возникли некоторые неясности.

— Неужели лично от себя? — воскликнул порученец.

— До такой глупости я не мог и додуматься. От чешских товарищей.

— Ах вон оно что! — промолвил порученец. — Вам не мешало бы в это дело посвятить и меня. Думается, что для облегчения вашей миссии мы что-нибудь придумали бы, ведь Роман Андреевич в такого рода делах особенно щепетилен. Не терпит никаких словесных восхвалений своей личности и отвергает любые подарки, от кого бы они ни последовали.

Мы с порученцем понимающе взглянули друг на друга и разошлись. Больше Руденко меня не вызывал.

Трагедия произошла 1 января 1977 года, рано утром. Два пистолетных выстрела, последовавших один за другим, с небольшим интервалом, отчетливо были слышны в смежной квартире, где жил со своим семейством преподаватель Московской военно-инженерной академии им. Куйбышева, инженер-полковник Иванов.

Иванов сразу позвонил по телефону своему соседу — адъюнкту академии майору Вересову, но трубку никто не снял. Встревоженный Иванов вместе с женой вышли на лестничную площадку и стали стучать в дверь соседа, безуспешно. Иванов позвонил дежурному по академии, сообщил о выстрелах в квартире Вересова и попросил заявить об этом в военную прокуратуру.

Таким образом, я, как старший военный следователь по особо важным делам Главной военной прокуратуры, находившийся на дежурстве в первый новогодний день, вместе с представителем военной комендатуры города и судебным медиком прибыли на место происшествия.

Иванов рассказал, что майор Вересов был холост и в их ведомственном доме занимал отдельную однокомнатную квартиру. В ту новогоднюю ночь в квартире были слышны музыка и пение, видимо от включенного телевизора. Были ли у Вересова гости — Ивановы не знали.

Пригласив понятых, я попросил слесаря жэка открыть дверь. Ступив через порог единственной большой комнаты, я сразу увидел лежавшие на кровати два трупа — мужчины и женщины в одном нижнем белье. Смерть женщины наступила от выстрела в сердце, о чем свидетельствовало обширное кровавое пятно на рубашке. Смерть мужчины — от выстрела в висок, характерный для самоубийства. К окну был придвинут обеденный стол с бутылками шампанского и водки и остатками какой-то еды. У стола стояло три стула. Очевидно, кроме убитых, в квартире был кто-то третий. Однако он вряд ли был убийцей: квартира на пятом этаже была заперта на ключ изнутри.

В кровати лежал и пистолет ТТ, с двумя стреляными гильзами. Пороховые следы на рубашке убитой свидетельствовали о том, что стреляли в нее с очень близкого расстояния. Предсмертные записки отсутствовали.

В дамской сумочке, кроме значительной суммы денег, лежали два железнодорожных билета. Один из них, от 30 декабря 1976 года, из Москвы до Ленинграда, на поезд «Красная стрела». Второй, от 31 декабря, — от станции Бологое до Москвы, и тоже на поезд «Красная стрела». Создавалось впечатление, что она до Ленинграда не доехала, вышла на станции Бологое и возвратилась в Москву: об этом свидетельствовал первый железнодорожный билет, который она взяла у проводника вагона.

Судя по ее паспорту, она постоянно проживала в Москве и была замужем. Навести о ней оперативные справки ничего не стоило, вскоре мне сообщили, что она жена известного профессора-физика. Имела двух детей — сына 16 лет и дочь-первоклассницу.

Я понял, что дама возвратилась в Москву с единственной целью провести новогоднюю ночь у своего любовника майора Вересова.

Мне удалось перехватить и поездную бригаду «Красной стрелы», с которой она направлялась якобы в Ленинград. И проводник вагона без особых усилий припомнил, что она действительно вышла в Бологом, забрав у него свой билет. Более того, проводник и его напарница вспомнили, что на перроне московского вокзала с большим букетом цветов ее провожал пожилой мужчина, видимо, муж. Эти цветы в высокой стеклянной банке так и простояли до самого Ленинграда в ее одноместном купе.

Допросил я и нескольких приятелей и сослуживцев майора Вересова. По их мнению, он был человеком неуравновешенным, вспыльчивым и подозрительным.

Мне удалось установить и личность третьего. Им оказался инженер-конструктор, работавший на часовом заводе в Москве. Он не отрицал, что в ту новогоднюю ночь, напившись, стал усиленно ухаживать за единственной в их компании весьма привлекательной женщиной: говорил ей комплименты, целовал ручки, во время танцев пылко прижимал ее к себе. Все это, очевидно, Вересову не понравилось. Во всяком случае с ним они расстались довольно холодно.

Настало время допросить мужа убитой. Об амурных делах своей супруги он еще ничего не знал. Как он отнесется к известию о ее измене? Как это отразится на его взаимоотношениях с тестем и тещей, людьми преклонного возраста? Что он скажет детям? Вот почему, перед тем как что-то предпринять, я решил посоветоваться с начальником нашей следственной части полковником юстиции Маркарянцем. Он меня внимательно выслушал и спросил:

— Какие у тебя планы в отношении этого дела?

— Конечно, прекращу за смертью виновного!

Тогда Маркарянц убежденно посоветовал:

— Постарайся убедить родственников в том, что жена профессора явилась жертвой бандита, который пытался в тамбуре ее ограбить. Это, с моей точки зрения, будет соответствовать общим интересам.

И как это ни странно, к нашей выдумке о вооруженном грабителе, которому удалось скрыться, сам профессор и родители его жены отнеслись с пониманием.

При этом на вопрос о цели ее поездки в Ленинград профессор спокойно пояснил:

— Она так поступила и в прошлом году. Ведь я не подарок: не пью, не танцую, предпочитаю уединяться и ложиться вовремя спать. А у нее в Петергофе есть давняя подруга. Точного адреса этой подруги я не знаю. Вот у нее дома, под Новый год, обычно и собиралась их веселая компания.

Похороны убитой прошли тихо; на девятый день родные пришли на кладбище и скорбно постояли у ее могилы.

О каком-либо продолжении следствия по данному делу уже не могло быть и речи, и я вскоре его прекратил.

Привычка по пятницам задерживаться допоздна на службе — для подведения итогов работы — у генерал-майора Озерова Владимира Петровича укоренилась довольно прочно.

Но иногда выпадали и такие дни, когда работа заканчивалась гораздо раньше, он отпускал свою служебную машину и направлялся домой пешком, подчас выбирая не самый близкий путь.

Видимо, так все и было в тот тихий вечер лета 1978 года.

Еще молодой, с завидной выправкой кадрового военного, облеченный в генеральскую форму, он уверенно шагал по московским улицам, ловя на себе одобрительные взгляды прохожих.

В переулке, куда он свернул, при весьма тусклом освещении редких фонарей большой дом, в котором он жил, нависал черной громадой, загораживая свет луны. После людных улиц здесь все казалось тихим и спокойным.

Озеров с парадного подъезда взошел на бельэтаж, где находилась его квартира, повернул в замке ключ и оказался дома. Не зажигая света в прихожей, шагнул к вешалке, повесил китель и фуражку. Хотел бесшумно пройти к себе в комнату, уверенный, что жена спит, но тут заметил, что в ее комнате горит свет — он пробивался из-под двери, видимо, жена забыла выключить ночничок.

Озеров осторожно приоткрыл дверь и застыл в изумлении: полураздетая жена лежала в постели, а рядом с ней сидел совершенно неизвестный ему мужчина. Генерал в ярости распахнул дверь и ринулся вперед. Незнакомец, однако, словно был готов к встрече, прямым ударом в челюсть сбил его с ног. Потом подбежал к окну и попытался вскочить на подоконник, но Озеров бросился за ним и стащил его на пол. Сцепившись, они ожесточенно колотили друг друга.

Жена генерала, предположив, что мужчины могут друг друга и убить, с дикими криками выбежала на лестничную площадку.

На ее крики сбежались все соседи, двое из которых помогли генералу справиться с неизвестным, полагая, что это вор. Вызвали милицию. Задержанный никаких объяснений о своем появлении в генеральской квартире давать не захотел.

Жена генерала была столь напугана, что разговор с ней отложили до утра.

Дома, придя в себя, генеральша, которую все звали Дарьюшкой, рассказала мужу следующее: в пятницу она, отпустив домработницу, поужинала в одиночестве и легла спать. День был жарким, и она открыла окно настежь.

Сколько времени прошло, она не знала, но вдруг проснулась с ощущением какого-то беспокойства. Открыв глаза, она в ужасе замерла: какой-то человек стоял около нее.

Все произошло в считанные минуты. Неизвестный быстро скинул с себя одежду и бросился к ней в постель. В первое мгновение она попыталась сопротивляться. Но бандит схватил ее за горло и угрожающе произнес:

— Задушу!

Что было дальше, она помнила смутно, так как почти потеряла сознание. Насильник уже хотел сбежать, но тут появился Озеров. Все дальнейшее он уже знал. Это же она повторила и в милиции, и в районной прокуратуре, куда попало их дело.

Задержанный, оказавшись инженером одного из московских промышленных предприятий Гришиным Владимиром Сергеевичем, от дачи показаний отказывался. Но, после проведения очной ставки с потерпевшей, ее слова подтвердил и свою вину признал.

Он заявил, что его, очевидно, черт попутал. В тот памятный вечер он проходил мимо их дома и что-то попало ему в ботинок. Он, опершись спиной на стену дома, чтобы вытряхнуть камешек, увидел, как в открытом оконном стекле отразилась комната, где у стены на кровати лежала голая молодая симпатичная женщина. Другие окна в их квартире были темны, он понял, что дома больше никого не было.

Не отдавая себе отчета, он разыскал небольшую лестницу и через раскрытое окно проник незваным в комнату.

В суде подсудимый свою вину полностью признал и слово в слово повторил все то, что говорил на следствии. Озеров с женой дожидаться приговора не стали, ушли из здания суда.

Прошло свыше трех лет. Однажды меня вызвал прокурор Союза ССР — Роман Андреевич Руденко и протянул письмо:

— Занятное письмо от заключенного. Он утверждает, что готов раскрыть новые обстоятельства по своему делу.

Письмо оказалось от Гришина.

Через день я уже входил в лагерь. Пока я ждал осужденного, лагерный начальник успел рассказать мне, что Гришин дисциплинарных взысканий не имеет. Работает в цеху бригадиром, осужден на долгий срок за изнасилование.

Высокий, худощавый Гришин, с еле приметными ямочками в уголках рта и открытым взглядом карих глаз, безусловно располагал к себе. Представившись, я извлек его письмо и спросил:

— Ваше?

Он утвердительно кивнул.

Я продолжил:

— Мне поручено с ним разобраться. Готов внимательно вас выслушать. Вы написали, что имеете желание рассказать, что-то новое. Так? На предварительном следствии и в суде вы во всем признались. Какие же тут еще могут на этот счет возникнуть новые обстоятельства?

— В протоколах дела все отражено правильно. Да только я никакого преступления не совершал.

Меня эти его слова не удивили: многие осужденные собственную вину категорически отрицают. И мне показалось, что наш разговор будет бесплодным. Но я ошибся.

— Дашенька, — продолжал Гришин, — человек рисковый. Надо было ее выручать. Вот я и решился собой пожертвовать. Другого выхода не было.

— Вы имеете в виду жену генерала Озерова?

— Да, ее. Ведь она была моей любовницей!

— Побойтесь бога! — прервал его я. — Зачем вы ее черните? Вам это не поможет.

— Я сказал правду. А ваше право мне верить или нет, — произнес Гришин и продолжил: — Я был в нее влюблен еще со школьной скамьи. Строили планы: учиться в одном институте, пожениться. Да только судьба распорядилась иначе. На экзаменах она не набрала нужных баллов. А вскоре вдруг выскочила замуж за этого генерала и не по любви, а, скорее, в отместку за свою институтскую неудачу. Да только это не помешало нам встречаться. Я проживал в однокомнатной квартире со своими родителями и младшей сестрой. Нам только и осталось, что встречаться у них в квартире, когда Озеров либо уезжал в командировки, либо по пятницам, когда он приходил с работы очень поздно. Честно сказать, я всякий раз боялся, что нарвусь на большие неприятности. Самое удивительное, что Дашу это вроде как и не пугало.

— Ну а как прикажете тогда понимать все то, что вы с вашей возлюбленной придумали?

— Я уже сказал, — грустно проговорил Гришин, — надо было выручать ее. Она все это сама придумала.

— Чем объяснить, что, находясь в заключении уже свыше трех лет, вы только теперь решились все это сообщить?

— Здесь никакого секрета нет. Я бы отсидел весь срок и нашей тайны бы не выдал. К сожалению, суд определил наказание весьма строгое — 10 лет лишения свободы. Боюсь, что его не выдержу, да и родителей жалко.

Скажу откровенно: я проникся к нему полным доверием и мне стало его искренне жаль. Вот почему я решил, что обязательно получу разрешение возобновить следствие по его делу и довести его до логического конца, с отменой в отношении его приговора суда.

Подписывая свое официальное заявление в прокуратуру, Гришин попросил дать ему чистый лист бумаги и, старательно начертив что-то, протянул его мне:

— Это план их трехкомнатной квартиры. На нем я указал расположение комнат и кухни, а также где и какая стояла мебель… Кроме того, я указал, где Озеров спал и работал за письменным столом, где были книжные полки и где находился бар со спиртным. Разве не ясно, что все это мне могло быть известно лишь при условии, если я там неоднократно бывал?

На этом мы и расстались. Я все доложил Руденко и получил его согласие на возобновление следствия.

Все, что касалось школы и института я без особого труда выяснил, и это полностью подтвердило слова Гришина. Дошла очередь и до Дарьи Озеровой.

Она пришла в прокуратуру вовремя. Это была красивая молодая особа, элегантно одетая, чуть слышный аромат легких духов окружал ее этаким облаком. Она держалась уверенно и независимо.

— Вы от следствия ничего не скрыли? — начал я.

— Я человек достаточно грамотный и знаю, что в присутственном месте необходимо говорить правду, и только одну правду.

— Тогда объясните, с какой целью вы наговорили бог знает что на Гришина?

— Это он сказал вам сам?

— Да.

— Вы его видели?

— Видел.

Ее лицо сразу осунулось, побледнело, и из широко открытых глаз брызнули слезы.

Несколько минут рыдания сотрясали все ее тело. Потом, все еще глотая слезы она твердым голосом заявила:

— Во всем, что с нами случилось, виновата я. Ведь мне ничего другого не оставалось, как врать и врать. Ведь в противном случае муж бы меня убил. О следствии и суде я не подумала. Мне казалось, что все обойдется и его отпустят. Все вышло иначе…

В общем, она рассказала все, как было. Закончив исповедь, она обратилась ко мне:

— Где Володя, что с ним? Что нам делать? Помогите.

Я понял, что она любит Гришина, поспешил ее успокоить:

— Не волнуйтесь, у него все образуется.

Все ее новые показания я записал в протокол, который она обреченно подписала.

— Меня посадят?

— Вам ничего не будет, а Гришина освободят.

Ее глаза радостно вспыхнули. Больше я ее задерживать не стал, и она ушла счастливой походкой человека, сбросившего с себя тяжелый груз, унося запах своих легких духов. Больше мы с ней не встречались.

Я оперативно подготовил протест прокурора Союза в Верховный суд на отмену уже состоявшегося приговора народного суда по делу Гришина за отсутствием в его действиях состава преступления. Этот протест Руденко охотно подписал и очень скоро состоялось решение. Гришин обрел свободу.

А спустя еще неделю в приемную прокуратуры Союза зашел и он сам, в новом костюме, с модным галстуком, гладко выбритый и посвежевший. И пришел он с единственной целью — меня отблагодарить. Не скрою, я был этим тронут.

— Ну а как обстоят ваши взаимоотношения с Дарьей?

— Она с мужем расходится. Мы решили жить вместе.

Такая вот вышла история. Во всяком случае я искренне хотел, чтобы у них все было хорошо.

Рано утром 13 июля 1990 года в Москве, недалеко от станционной платформы загородной электрички, проходящей уже в районе города, был обнаружен в кустарнике труп гражданки Малеевой, 35 лет, изнасилованной и убитой ударами ножа в сердце. Ее личность была установлена по документам, находившимся в ее сумочке, подобранной недалеко от трупа и, видимо, отброшенной во время борьбы с насильником.

Там же лежали постоянный проездной билет на электричку и незначительная сумма денег.

Было очевидно, что преступник поздно вечером выследил Малееву, когда она, выйдя из электрички, через парк шла к своему дому.

Преступник действовал осмотрительно: никаких следов он не оставил.

По заключению судебно-медицинской экспертизы Малееву убили после того, как изнасиловали.

На следующий день, 14 июля, недалеко от этого места было совершено еще одно преступление.

Примерно в 23 часа из троллейбуса вышла гражданка Гробылина, 28 лет. Перейдя на другую сторону Дмитровского шоссе, она пошла к своему дому по плохо освещенной дороге. Там ее и нагнал преступник. Он, подойдя к ней, заявил, что впереди четверо подозрительных мужчин, и предложил Гробылиной проводить ее до дома, но она отказалась. Тогда незнакомец умерил шаг, и ей показалось, что он пошел своей дорогой, но он неожиданно выбежал ей наперерез и, угрожая ножом, попытался оттащить ее в темный закоулок.

Гробылина стала звать на помощь, и преступник с ожесточением ударил ее ножом в грудь.

К счастью, ранения пришлись правее сердца и у Гробылиной хватило сил добраться до своего дома и постучать к соседям. Вызвали «скорую помощь», которая и доставила Гробылину в Институт им. Склифосовского.

Прибывшие на место происшествия представители прокуратуры и оперативно-следственные работники милиции никаких следов преступника не обнаружили.

О том, что случилось, Гробылина смогла рассказать на следующий день после операции. Она весьма смутно помнила преступника. По ее словам, он был чуть выше среднего роста, на вид старше 30 лет, худощавый, говорил с хрипотцой, раньше она никогда его не видела.

Тем временем, посчитав свою новую жертву убитой, он в течение следующего часа, в том же районе выследил некую Федорову, 30 лет, которая прогуливалась в одиночестве возле своего дома. Напав на нее и угрожая ножом, он попытался затащить в неосвещенный сквер и там, очевидно, изнасиловать. Но и эта женщина не только стойко сопротивлялась, но смогла вырваться, а удар ножом, направленный в сердце, скользнул мимо, поскольку Федорова прикрыла грудь ладонью правой руки.

Обо всем этом Федорова рассказала сама. Ее описание преступника совпало с тем, что сказала Гробылина.

Нападавший с места происшествия исчез. Как и в предыдущих случаях, его нож обнаружен не был.

Стало ясно, то в районе появился весьма опасный преступник, который на сексуальной почве подстерегал и нападал на женщин, стремясь, угрожая ножом, их изнасиловать и убить. Для раскрытия этих преступлений была выделена большая группа оперативно-следственных работников органов прокуратуры и милиции, имеющих достаточный опыт в таких делах. Однако все предпринятые ими меры результата не дали.

До конца месяца разыскиваемый преступник ничем себя не проявил. И только в ночь на 28 июля 1990 года совсем в другом районе Москвы около своего дома был обнаружен труп изнасилованной Кондрашиной, 40 лет, смерть которой наступила в результате нанесенных ей в грудь ножевых ранений.

Тщательный осмотр и этого места преступления ни к чему не привел, но можно было не сомневаться, что все замыкалось на том же преступнике.

Это дело уже находилось на особом контроле и для тщательного изучения оказалось в прокуратуре Союза на моем письменном столе.

Тем временем 10 августа 1990 года, по всей видимости, все тот же преступник, около часа ночи, у станции метро «Динамо» выследил двух девушек, двоюродных сестер Гришину и Юстус, 20 и 22 лет, которые возвращались домой после концерта. Неизвестный мужчина на плохо освещенной площадке рядом с их домом бросился к ним и схватил Гришину за руку. Однако она швырнула ему в лицо кофточку, которую держала в руках и убежала. Тогда насильник погнался за ее сестрой, схватил за волосы и потащил в кустарник. Но в это время с верхнего этажа дома закричала какая-то женщина. Неизвестный бросился бежать, нанеся Юстус удар ножом в грудь. К счастью, нож сердца не задел. «Скорая помощь» доставила пострадавшую в больницу, где ее прооперировали.

Но преступник и в этом случае остался верен себе: через несколько минут выследил некую Морозову, 42 лет, которая встречала своего мужа с работы и вышла из дома с собакой. Насильник с ней не справился и тогда убил ударом ножа в сердце. Ее труп был обнаружен возле дороги в 1 час 30 минут ночи, 10 августа 1990 года.

Следов возле трупа преступник не оставил.

Гришина и Юстус, к великому сожалению, описать его внешность не смогли, правда, Гришина запомнила весьма существенную деталь: он был одет в обыкновенный летний костюм серого цвета и светлую рубашку без галстука. Когда он схватил ее, то рубашка, расстегнутая на шее, раскрылась, обнажив испещренную татуировкой грудь. Эта подробность свидетельствовала, скорее всего, о его уголовном прошлом.

Однако все это ничуть не приблизило нас к преступнику. Уже в полночь 17 августа он выследил еще одну жертву, Савенкову, 27 лет, сидевшую на лавочке возле своего дома на Ленинском проспекте. Подсев на лавочку и представившись афганцем, он стал рассказывать о себе всякие небылицы. Было очень душно. Савенкова вышла на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, и незнакомца слушала невнимательно. Внезапно он напал на нее и, угрожая ножом, попытался затащить в глубь их двора. Савенкова закричала, и тогда насильник нанес ей ножевые удары в грудь и живот, а сам скрылся.

Савенкову спасли в ближайшей больнице. Когда же ее допросили, она, как и все потерпевшие, определенного ничего не могла рассказать о преступнике.

И на следующий день, 18 августа, была изнасилована и убита еще одна женщина — Шайхудинова, 52 лет. Ее обнаженное тело со связанными руками было найдено в кустах у подъезда ее дома. И снова никаких следов.

Должен признаться, что эти нападения я воспринял как личный вызов. Поймать мерзавца я оказался не в силах. И это лишило меня сна и покоя. Оставалось ждать, когда он сорвется и выдаст себя.

20 августа в 15-е отделение милиции Москвы обратилась Гранкова, 18 лет, утверждавшая, что на нее напал неизвестный мужчина, который с ножом в руке пытался затащить ее в темное место и изнасиловать.

С ее слов стало известно, что с этим мужчиной она познакомилась в московском видеосалоне «Романтика». Он назвал себя Сашей и увязался проводить до ее дома. По дороге он рассказал, что занимается ювелирными работами, и дабы подтвердить это, забежал к себе домой и принес как образец своей работы золотое кольцо.

Появился Саша в видеосалоне и вечером 19 августа. Она видела, как это кольцо он продал одному знакомому ей парню. О том, что Саша снова пойдет ее провожать, они не договаривались. Из видеосалона Саша ушел одним из последних. Видеосалон закрылся, но она задержалась у работника этого салона, просматривая видеокассеты. Было поздно, и ее знакомый пошел ее провожать. У ее дома он попросил Гранкову вынести ему пару сигарет, а сам остался ее ждать у входной двери.

Это и спасло ей жизнь: когда она поднялась по лестнице на третий этаж, то на лестничной площадке вдруг появился Саша. Он явно ее ждал, угрожая ножом, потребовал во всем ему повиноваться. Уперев нож ей в спину, он повел ее вниз.

Вытолкнув ее на улицу, насильник совершенно неожиданно столкнулся лицом к лицу с приятелем Гранковой. На какое-то мгновение Саша отступил назад, и она, воспользовавшись этим, с криком рванулась к своему знакомому. Насильник угрожающе взмахнул ножом и, видимо, понимая, что его план сорвался, убежал.

В тот же день преступник был задержан. Им оказался Александр Тимофеев, 34 лет, за плечами которого уже было семь судимостей, по которым он в разных местах заключения отбыл около 15 лет, чуть менее половины всей своей жизни.

После своей последней «отсидки» Тимофеев воспользовался адресом бывшей жены одного из своих сокамерников. Прижился у нее, а вскоре женился и получил московскую прописку.

На допросе жена Тимофеева призналась:

— Я боюсь его смертельно. Его много раз судили за кражи. Все его тело в жутких наколках…

— Ваш муж уже давно не работал. Какие-либо деньги он давал вам? — поинтересовался я.

— Понемногу.

— Откуда их брал?

Она этого не знала, но подтвердила, что Тимофеев по ночам часто отлучался.

Нашелся у Тимофеева и летний однобортный костюм серого цвета, а также светлая рубашка с двумя оторванными верхними пуговицами.

При обыске на квартире было обнаружено не только золотое обручальное кольцо, принадлежавшее Шайхудиновой, но и другое ее кольцо. Именно его Тимофеев демонстрировал Гранковой как доказательство того, что работает ювелиром.

При обыске было обнаружено припрятанное под батареей центрального отопления серебряное кольцо. Оно принадлежало Морозовой.

Вызывая Тимофеева на первый допрос, я приготовился к встрече с неуравновешенным и злобным субъектом, не расположенным к откровениям. И не ошибся.

В тюремный следственный кабинет завели довольно угрюмого типа. Он искоса бросил на меня весьма недоброжелательный взгляд, привычно сел на табурет, намертво прикрепленный к полу, и, не произнеся ни слова, углубился в свои мысли. Потом, словно очнувшись, заговорил:

— Гражданин следователь! Мне неясно, за что я арестован. Произошла ошибка.

Я, как бы пропустив мимо ушей его слова, поинтересовался:

— Разве вас не ознакомили с заявлением одной девушки о том, что вы на нее напали с ножом и угрожали убийством?

С этими словами я положил заявление перед Тимофеевым.

— Я это заявление уже читал. Все брехня. Мы с ней договорились после видеосалона немного посидеть во дворе.

Я решил сменить тему:

— Как попали к вам два золотых кольца, снятых в ночь с 18 на 19 августа с руки изнасилованной и убитой женщины?

Не задумываясь, Тимофеев произнес:

— Где и кем была изнасилована и убита та женщина, понятия не имею. Оба кольца я купил у одного бродяги, прямо на улице. Подумал, что они краденые.

— А как оказалось в вашей квартире серебряное кольцо? Оно тоже было снято в ночь на 10 августа с руки другой убитой.

Тимофеев сразу заявил:

— Я думал, что оно из платины и его выторговал у того же бродяги, вместе с золотыми… Потом спрятал от жены под батареей.

Перед тем как его увели, я предупредил Тимофеева:

— Завтра предъявлю вам обвинение. Будет присутствовать и выделенный для вас адвокат.

На другой день Тимофеев отнесся и к моему постановлению о привлечении его в качестве обвиняемого по всем уже известным фактам изнасилований и убийств без особого волнения. Он лишь с повышенным вниманием, вместе с адвокатом, все прочитал, и мне даже показалось, что были еще и другие подобные факты, которые, к своему удовлетворению, он в моем постановлении не обнаружил.

Виновным себя Тимофеев, конечно, не признал.

Я продолжал работать: провел с Тимофеевым очные ставки с Гробылиной, Федоровой, Юстус, Савенковой и Гранковой, а до этого Тимофеев был им представлен на опознание в группе других мужчин одного с ним возраста и схожей внешности. Самое удивительное заключалось в том, что, вопреки моим опасениям, женщины уверенно Тимофеева опознали.

Тимофеева опознал и парень, провожавший Гранкову домой.

Однако Тимофеев продолжал все отрицать, отделываясь громкими заявлениями:

— Это все милицейская подстава! Она меня оговаривает точно так, как ей заранее подсказали! Мне смешно всю эту чушь слышать!

Хотя не понимать значения опознаний и очных ставок Тимофеев и его адвокат, конечно, не могли.

Несмотря на все это, я предполагал, что мы не располагаем всеми эпизодами преступной деятельности Тимофеева.

И тогда мы опубликовали в нескольких газетах сообщение об аресте в Москве «Джека-потрошителя» и фотографию Тимофеева. От своего имени я обратился к читателям с просьбой, если кому-то о нем что-то известно, сообщить мне по указанному адресу и телефону.

Я не ошибся.

Первой пришла в прокуратуру Союза гражданка Колоскова, 24 лет.

Она рассказала, что Тимофеев выследил ее 4 июля 1990 года, примерно в 22 часа 30 минут. В тот день она вышла из троллейбуса и направилась к дому. Тимофеев ее догнал и приставил нож к шее. Все произошло в считанные секунды, но Колосковой удалось вывернуться, и она бросилась бежать к троллейбусной остановке, чего напавший явно не ожидал.

Колоскова возвращалась с концерта и была в нарядном платье, с золотыми украшениями, поэтому она решила, что это был обыкновенный грабитель.

У меня на допросе Колоскова припомнила, что ее сосед по дому — Кульков с балкона случайно увидел, как Тимофеев на нее напал. Он бросился ей на помощь, но, выбежав на улицу, уже никого у дома не обнаружил.

Такой свидетель — сущая находка. На другой день ко мне пришла еще одна жертва маньяка. Двадцатишестилетнюю Скворцову Тимофеев пытался затащить в темную подворотню, но неудачно: Скворцова стала звать на помощь какого-то Володю. Тимофеев, испугавшись, бросился бежать, правда, все-таки успел слегка полоснуть ей ножом по животу. Надо сказать, что никакого Володи поблизости не было, просто Скворцова знала, что парень с таким именем по вечерам иногда прогуливал свою собаку.

А через день пришла и очередная жертва. Опять на улице Костякова около 24 часов ночи Тимофеев выследил гражданку Черноусову, 39 лет; приставив к ее груди нож, он попытался оттеснить ее в темноту, но в тот момент вдалеке появились какие-то люди. Это спасло Черноусову. Она отделалась незначительным порезом кисти правой руки.

Было еще два звонка, но эти женщины категорически отказались прийти лично — боялись мести преступника. Уговорить их я не смог.

На очных ставках Тимофеев все отрицал, доходил до ругани, но в конце концов был вынужден кое-что признать. Он выдвинул версию о том, будто на него иногда «находило» и он, потеряв контроль над собой, совершал поступки, о которых позже ничего не помнил. Экспертиза признала Тимофеева вменяемым и полностью ответственным за свои действия. Косвенным доказательством виновности Тимофеева послужило и то, что в Москве, после его ареста, ни одного случая нападений на женщин с целью их изнасилования и убийства больше не было.

Во время слушания дела в Московском городском суде Тимофеев то все отрицал, то умышленно путал.

Показания в суде потерпевших и свидетелей Тимофеев отвергал, говорил, что они сговорились против него по наущению прокуратуры и милиции.

В конечном итоге Тимофеев был признан виновным в совершенных преступлениях и осужден к высшей мере наказания — расстрелу. Однако кассационная инстанция эту меру наказания снизила до 15 лет лишения свободы со строгой изоляцией.

В последние годы войны — 1944-1945-й — я пришел на работу в сухумский гарнизон Абхазии, что повлекло выполнение новых функций: надзор за следствием в органах контрразведки и милиции, дача санкций на аресты по их делам и даже выступление в качестве государственного обвинителя во время слушания дел в военном трибунале. Это не снимало с меня обязанности вести уголовные дела на дезертиров, военнослужащих, уличенных в хищениях, злоупотреблении своим служебным положением и в совершении иных воинских преступлений. И хотя в военной прокуратуре Закавказского фронта я был самым молодым военным прокурором, со всеми обязанностями справлялся неплохо. И совершенно не предполагал, что могу потерять все.

Но по порядку. Однажды, ранней весной 1944 года, к нам в военную прокуратуру зашел офицер из местной воинской части и сообщил, что на базаре видел, как муж заведующей нашим военным подсобным хозяйством с автомашины бойко распродавал по спекулятивным ценам свежие помидоры, те самые, что подлежали безвозмездной передаче в столовую Сухумского военторга, где питались эвакуированные семьи находившихся на фронте. Я тут же распорядился, чтобы на городской базар для проверки выехал один из моих следователей.

Торговец помидорами был пойман, как говорится, на месте преступления, а в доме заведующей подсобным хозяйством, по фамилии Кварацхелия, был произведен обыск и обнаружено свыше 20 тысяч рублей, что по тем временам составляло порядочную сумму.

Водитель автомашины показал, что видел, как муж Кварацхелия, вернувшись с базара, передавал ей всю выручку.

Я возбудил уголовное дело и взял Кварацхелия под стражу. Дело казалось простым, и я рассчитывал закончить его быстро.

Но уже в начале следующего рабочего дня мне позвонил прокурор Абхазской республики Алшунба. Надо сказать, что отношения с ним у меня сложились вполне доверительные, по всем вопросам он неизменно меня поддерживал.

Алшунба встретил меня приветливо, но на его лице я уловил какую-то озабоченность.

Когда мы с ним уединились в его кабинете, Алшунба, после ничего не значащих слов, вдруг спросил:

— Это правда, то вы посадили Кварацхелия?

— Совершенно верно, — удивленно подтвердил я.

— Об этом надо было вначале переговорить со мной!

— Соответствующее решение о ней я вполне мог принять и сам, — возразил я.

— Я пригласил вас с единственной целью: уговорить прекратить дело и Кварацхелия немедленно освободить!

Такое предложение меня поразило.

— Чем обязан таким к ней участием? — удивился я.

Алшунба с чувством произнес:

— Эта женщина у нас в Сухуми слишком известна и пользуется всеобщим уважением.

Я рассказал Алшунбе, по какой причине я возбудил уголовное дело.

Алшунба меня выслушал, а затем произнес:

— А вы знаете, что ее муж человек психически больной и вполне мог ее подвести? Она теперь готова все взять на себя, но надолго ли?

Я пообещал проверить эту информацию, и мы расстались.

Оказалось, что Алшунба прав: муж Кварацхелия был ненормальным, но в психиатрической больнице не лечился, на учете в поликлинике не состоял.

В тот же день мне позвонил еще один высокопоставленный работник Наркомата внутренних дел Абхазии генерал-майор Чичуа. То был человек с повышенным самомнением и уверенностью в том, что для окружающих он непререкаемый авторитет. Я с ним общался лишь в интересах службы. При этом всякий раз он пытался разговаривать со мной в покровительственном тоне, как бы подчеркивая свое генеральское превосходство над моим весьма скромным званием капитана юстиции.

На этот раз в голосе Чичуа я уловил совершенно не свойственные ему заискивающие нотки:

— Уважаемый Сергей Михайлович, ты не мог бы сейчас ко мне приехать в управление? Очень прошу тебя это сделать!

Чичуа встретил меня в коридоре и в знак уважения довел до своего просторного кабинета, предупредительно вместе со мной подсел к журнальному столику. Я буквально терялся в догадках и вдруг услышал от него слова, сказанные с солдатской прямотой:

— Знаю, что ты арестовал нашу Кварацхелия. Освободи ее!

— А вам не кажется, что вы вышли за общепринятые рамки и вторгаетесь в мою деятельность?

Сдерживая раздражение, Чичуа ответил:

— Мне виднее, что нужно сделать, а ты здесь человек временный. Твоих действий здесь никто не поймет. Я лично ее знаю уже много лет и готов за нее поручиться.

Было над чем призадуматься.

— Я подумаю. Постараюсь что-то предпринять. — Я не хотел с ним ссориться.

— Вот и хорошо! — подытожил Чичуа, и мы разошлись.

А к вечеру меня неожиданно вызвал для разговора по ВЧ военный прокурор Закавказского фронта полковник юстиции Панфиленко.

— Что это вы своевольничаете? Немедленно освободите Кварацхелия! — начал он.

— Ваши слова я воспринял только как пожелание. Готов все сделать, но только по вашему письменному приказу. — Я решил не сдаваться и упрямо добавил: — Считаю, что Кварацхелия я арестовал правильно.

Ночью над Сухуми появился немецкий самолет, сбросивший несколько небольших бомб, к счастью не причинивших никакого вреда. Утренний поезд из Тбилиси прибыл вовремя, и с ним ко мне — нарочный от Павленко. Он вручил мне его приказ немедленно освободить Кварацхелия, что я и был вынужден исполнить. Она не проявила удивления и поспешила домой.

Все разъяснилось просто. Оказывается, Этери Кварацхелия была сводной сестрой самого Лаврентия Павловича Берия, члена Политбюро КПСС.

Кварацхелия был первым мужем его матери. Он умер и ей оставил от первого брака старшего сына и дочь.

Все это поведал мне заместитель прокурора Абхазии Меладзе. Он же предупредил меня, что, если Берия узнает о том, что его сестра была арестована, мне не на что будет надеяться. Но мне сказочно повезло. Судя по всему, до него это не дошло.

За время моей работы в Абхазии было еще одно прелюбопытнейшее дело, возникшее в сухумском военном гарнизоне. Поводом к его возникновению послужило хамское отношение к подчиненным старшего офицера, наделенного властью и усвоившего привычку распекать их по любому поводу.

Осенью 1944 года в часть поступило новое офицерское обмундирование из стран-союзниц — Америки и Англии. Оно отличалось улучшенным качеством и по строгому приказу командования распределялось только среди офицеров действующей армии.

Получила его и Отдельная стрелковая бригада, которая располагалась по побережью Черного моря до Новороссийска, где еще не утихали бои. Как прокурор сухумского гарнизона эту стрелковую бригаду обслуживал я. Этим и объясняется то, что я лично знал многих военнослужащих, а среди них и старшину Зураба Твилдиани, свана по национальности, служившего в автороте на офицерской должности.

Когда стали распределять обмундирование, возник вопрос о Твилдиани: ведь он был старшиной, хотя и на офицерской должности. И командир автороты разрешил один комплект выдать Твилдиани. Тем более что все знали о представлении его к званию «младший лейтенант».

Твилдиани принятому решению был рад.

Как раз в это время прибыл вновь назначенный начальник штаба бригады, полковник Смирнов. Человек уже в возрасте, призванный из запаса, невысокого роста, сутулый, с заметным брюшком, он с первого своего появления в Сухуми сразу проявил себя как человек с неуживчивым характером.

Скорее всего, засидевшись в тылу, он был одержим жаждой деятельности и стремился к тому, чтобы всем доказать свое стремление навести всюду должный порядок.

Начал полковник с того, то накричал на одного из своих помощников, усмотрев в его действиях недостаточную расторопность. Потом строго отчитал оперативного дежурного по штабу, долго разговаривавшего с кем-то по телефону, даже не потрудившись выяснить, кто звонил и по какому поводу. Досталось и коменданту штаба, которого не оказалось на месте, когда Смирнов позвонил ему.

Вот на такого начальника штаба и суждено было нарваться старшине Твилдиани.

Твилдиани приехал в штаб с каким-то поручением, но не успел сделать и нескольких шагов, как встретил полковника Смирнова. Тот сразу обратил внимание на офицерское обмундирование старшины и, ни в чем не разобравшись, заорал:

— Это еще что за явление?! Как ты позволил себе расхаживать в неположенном тебе обмундировании? Наглец! Я за это тебя живо проучу!

Твилдиани попытался ему что-то объяснить, но Смирнов продолжал кричать:

— Где комендант, немедленно переодеть его и поместить на гауптвахту, чтобы и другим неповадно было!

Затем, уже обращаясь к Твилдиани, заявил:

— Я долго церемониться с тобой не стану!

Те, кто это слышал, ничуть не сомневались, что хамское обращение может взбесить гордого свана. А Смирнов не унимался и даже дал волю рукам: вцепился старшине в плечо и подтолкнул к подбегавшему коменданту штаба.

И тут произошло неожиданное. Твилдиани потянулся к кобуре и выхватил наган.

Перепуганный насмерть, Смирнов укрылся за спину коменданта, а затем трусливо побежал в штаб.

А старшина Твилдиани поднес наган к своему виску и выстрелил. Остальное произошло как на экране в кино. Во двор штаба стремительно влетел «газик», с которым старшина, как видно, прибыл в штаб, бездыханное его тело солдатики подняли и быстро увезли в ближайший госпиталь в поселке Гульрипш.

Естественно, что о чрезвычайном происшествии сразу позвонили в военную прокуратуру гарнизона.

Пока мы осматривали место происшествия и составляли протокол, полковник Смирнов во двор штаба не выходил. Я застал его в служебном кабинете, где он, сидя за письменным столом, быстро что-то строчил на бумаге. Скорее всего, это было его обширное донесение об общей обстановке в штабе бригады и об обстоятельствах происшедшего.

Когда я представился, Смирнов, бегло взглянув в мою сторону, даже не приподнялся с места. Мне показалось, что он мое представление пропустил мимо ушей — вполне возможно, что до него не дошло ни кто я, ни зачем к нему явился.

Поэтому я спокойно произнес:

— Должен вас допросить, освободите мне место, а сами пересядьте вот сюда. — И я указал ему на стул рядом с приставным столиком.

Смирнов несколько удивленно на меня взглянул, что-то понял, заторопился и пересел на указанное мною место. Я уловил его испуганный взгляд, брошенный на мои погоны капитана юстиции.

Я, конечно, начал с выяснения первопричины возникшего конфликта.

Смирнов объяснил его только тем обстоятельством, что старшина позволил себе явиться в штаб в неположенном ему обмундировании.

— Вы увидели его впервые? — поинтересовался я.

— Да.

— Откуда он прибыл в штаб и с какой целью? — продолжил выяснять я.

— Меня это не интересовало, — проговорил Смирнов.

— Кто выдал старшине это офицерское обмундирование и разрешил его носить?

— Этот вопрос я бы выяснил позже.

— Вам старшина что-то сказал?

— Нет.

— А вы этим не поинтересовались?

— Нет.

— Какая же была необходимость этого старшину незамедлительно отправить на гауптвахту, да еще и при вмешательстве штабного коменданта?

— Мое решение не обсуждается! — важно изрек Смирнов.

— Свидетели утверждают, что старшина вел себя пристойно и пытался что-то вам объяснить. Разве это было не так?

— Вы, капитан, свое мнение можете оставить при себе! — огрызнулся Смирнов. — Как мне следовало себя вести и что нужно было сделать, я хорошо знаю и без вас.

— А вы подумали над тем, что направление старшины на гауптвахту без всякой его вины могло ему показаться оскорбительным, тем более что он кавказец?

— Позволю себе заявить, что своими вопросами вы вторгаетесь во взаимоотношения начальников с подчиненными.

— Вы его даже оскорбили действием, схватили за гимнастерку и оттолкнули от себя. Как вы расцениваете эти свои начальственные действия?

— А это уже чей-то вымысел! — возмущенно заявил Смирнов.

— Можете объяснить, из-за чего старшина решил покончить самоубийством? — спросил я.

— Попросту дурью мучился. Вот и все!

Со Смирновым мы расстались довольно холодно. И поскольку мой следователь продолжал допрашивать свидетелей, я решил отправиться в Гульрипш.

Старшину Твилдиани мне было крайне жаль. Я знал, что он был родом из горного аула сванов. Его жена с малолетними детишками проживала где-то в Сухуми.

До Гульрипша мы доехали довольно быстро. Стало смеркаться, и я обратил внимание, что по ходу нашего движения слева, на разной высоте замелькали какие-то огоньки, двигавшиеся в разных направлениях: создавалось впечатление, что в кустарнике и между деревьев бродили какие-то люди и что-то искали. Никакого объяснения этому я найти не мог и лишь в госпитале все разъяснилось.

Все произошло после того, как к ним был доставлен Твилдиани. У него прощупывался слабый пульс, поэтому его сразу занесли в операционную. Незамедлительно к нему был направлен дежурный хирург. Однако стоило дежурному хирургу приблизиться к столу, на котором лежал старшина, как вдруг случилось совершенно непредвиденное. Старшина приподнялся, резко соскочил с операционного стола, через открытое окно выпрыгнул со второго этажа и убежал.

Вначале все остолбенели. Потом бросились за раненым, да его уже и след простыл. И это с огнестрельным ранением в висок!

По тревоге был поднят весь госпитальный персонал. На его розыски с факелами направились все врачи и санитары. Ведь старшина мог где-то упасть без сознания и истечь кровью. Но старшина так и не был обнаружен.

Тогда решил помочь общему делу и я. Дозвонился в расположенный поблизости отдельный батальон связи, объяснил обстановку и попросил поднять по тревоге людей, что и было сделано: вскоре прибыла целая рота. Развернувшись цепью, солдаты все вокруг вновь обшарили. Но безрезультатно. Старшина как в воду канул. И тогда дальнейшие розыски пропавшего было решено отложить до рассвета.

К себе в Сухуми я уже возвращался в первом часу ночи. Теперь мне стало вдвойне жаль старшину. Надежда на его спасение иссякла. Оставалось теперь только найти его труп. Однако, прежде чем ехать домой, я отправился в прокуратуру узнать, не произошло ли в мое отсутствие еще что-нибудь.

Дверь открыл наш секретарь, старший сержант Доня, которого мы все звали только по имени — Костя.

К своему удивлению, на его лице я заметил подобие улыбки. Он склонился к моему уху и прошептал:

— Товарищ прокурор! Вас дожидается один человек.

В нашей приемной, ближе к зашторенному окну, в глубоком кресле, положив ноги на приставленный табурет, мирно спал не кто иной, как всеми разыскиваемый старшина Твилдиани. Рядом на полу стояли его сапоги. Голова его была накрест повязана обычным платком, слегка обагренным кровью. Он дышал спокойно и ровно.

Очевидно, сон старшины не был глубоким. Он проснулся и, увидев меня, с возмущением произнес:

— Я ничего плохого не совершал, а меня он захотел упрятать на гауптвахту!

Прежде всего надо было его успокоить. Поэтому, дружески положив ему руку не плечо, я сказал:

— Все знаю и во всем разберусь! Честное слово. Во всяком случае, в обиду вас не дам.

Потом, естественно, поинтересовался:

— Как вы себя чувствуете?

— Вроде как чувствую себя нормально.

«И это он говорит с пулей, застрявшей в голове!» — подумал я. Тут же позвонил дежурному госпиталя, сказав, что старшина разыскан, и предложил подготовиться к срочной его операции.

Мы с Костей помогли Твилдиани надеть сапоги и посадили в нашу автомашину.

Нечего и говорить о том, что в госпитале нас встретили все, кто успел узнать о нашем приезде. Ведь всем не терпелось увидеть человека, который расхаживал с пулей в голове. Его, не раздевая, положили на операционный стол, после чего мне и всем остальным ничего не осталось, как ждать результатов операции.

Сказать честно, большинство из нас на успешный результат этой операции не надеялись. Каково же было общее удивление, когда к нам вышел хирург, сказал, что жизнь старшины вне опасности, и протянул пульку, извлеченную из головы Твилдиани.

Оказывается, произошло чудо. Эта пулька не пробила костей его черепа, а по касательной устремилась под кожей головы, справа налево, где и застряла возле левого уха: видимо, он поднес дуло нагана к виску не перпендикулярно, а по касательной.

След от ранения у Твилдиани зажил довольно быстро. Вот так для него закончилась эта эпопея с несостоявшимся самоубийством.

В ту памятную ночь в окно квартиры полковника Смирнова влетел булыжник. Это сразу было расценено как предупреждение о том, что братья старшины Твилдиани просто так действия полковника Смирнова не простят.

Командир бригады посоветовал Смирнову поскорей уехать. И тот с первым поездом уехал с семьей в Тбилиси.

Больше в Сухуми он уже не возвращался, а возбужденное против него уголовное дело я прекратил за отсутствием тяжелых последствий им содеянного. А через три дня из штаба Закавказского фронта поступил приказ о присвоении старшине Твилдиани офицерского звания «младший лейтенант».

Это необычная история случилась в самом начале 1945 года, когда еще шли кровопролитные бои с немцами, а в Грузии, на побережье Черного моря, местные жители, предчувствуя окончание войны, уже занимались делами личными: дни рождения, свадьбы, встречи фронтовиков и родственников.

Именно на такую свадьбу к своим родственникам в Очамчири из Сухуми приехал главный бухгалтер стрелкового корпуса, дислоцированного в местном гарнизоне, подполковник интендантской службы Вано Меладзе, человек общительный и веселый.

Это была обычная грузинская свадьба: гости веселились, пили кахетинское вино, пели хором, танцевали лезгинку, обнимались и целовались.

Вано Меладзе, общепризнанный тамада, казалось, превзошел самого себя в замысловатых тостах в адрес присутствующих.

Под громкие звуки зурны все разошлись лишь глубокой ночью. Был доставлен домой и тамада Вано Меладзе. Домашние помогли ему раздеться и уложили спать. Однако утром, когда жена принялась его будить, выяснилось, что Вано во сне умер.

Хоронили бедного Вано Меладзе на другой день, утром.

Недавние свадебные гости и товарищи по службе печальной вереницей протянулись через весь Очамчири. Надо сказать, что Вано Меладзе был женат дважды: от первого брака у него остались двое сыновей-школьников. Так вот, в Очамчири из Тбилиси приехал двоюродный брат второй жены Меладзе. Их поезд опоздал. Зная о времени похорон, он мог рассчитывать только на участие в поминках.

Но, выйдя на площадь, этот родственник заметил степенно удалявшуюся похоронную процессию с оркестром.

Из любопытства он спросил у кого-то:

— Кого хоронят?

И в ответ неожиданно услышал:

— Бухгалтера, подполковника Вано Меладзе.

«Надо же, — удивился родственник. — Видимо, произошла какая-то задержка», — и стремглав бросился догонять процессию, а догнав, скромно пристроился в конце. Так он и дошел до кладбища, где все остановились у свежевырытой могилы. Двоюродный брат второй жены Меладзе, на правах родственника, протиснулся вперед и заглянул в открытый гроб, где действительно увидел почившего Вано Меладзе. Потом его взор обратился в сторону, где должны были стоять его двоюродная сестра, ее осиротевшие дочурки и старики-родители второй вдовы и самого Меладзе. Но у гроба в скорбном молчании стояла первая жена Вано Меладзе, которую с обеих сторон поддерживали ее два сына.

Все это свидетельствовало лишь об одном: вторая жена Меладзе по какой-то причине отказалась его хоронить. Это было неслыханно, и двоюродный брат со всех ног бросился к ее дому.

Каково же было его удивление, когда он увидел, что поминки по Меладзе в этом доме в самом разгаре.

Его вопль о том, что Вано только сейчас хоронят, заставил всех устремиться на кладбище, где они действительно обнаружили похоронную процессию и гроб с телом Вано Меладзе, который уже собирались опустить в могилу.

Между родственниками первой и второй жены началась свирепая потасовка. В общей свалке гроб раскрылся, и бедный Вано вылетел на землю, правда, всем было вроде как и не до него. Лишь двое родственников первой жены Меладзе проворно подхватили его тело, забросили его в кузов автомашины и увезли в неизвестном направлении.

Не обратив на это никакого внимания, остальные участники побоища продолжали истово колошматить друг друга. А когда спохватились, было уже поздно. Куда исчез труп Вано Меладзе, ответить толком никто не мог.

Так в нашей военной прокуратуре неожиданно возникло нелепейшее дело об осквернении могилы и похищении тела умершего офицера. На этом настояла вторая жена подполковника Меладзе. И я поручил это дело одному из своих военных следователей. Сам же попытался выяснить что-либо определенное у самой заявительницы.

Однако это оказалось безнадежным занятием: в первый час ее допроса она лишь безутешно рыдала, да и потом смогла пересказать все уже общеизвестное.

О замысле первой жены Меладзе она не догадывалась, неизвестны ей было и обстоятельства, при которых ее муж был извлечен из могилы и вопреки здравому смыслу опять отправлен на то же кладбище.

Тем не менее это дело представлялось мне несложным, и я был полностью уверен в том, что мы сумеем в нем разобраться. Однако этим ожиданиям было не суждено сбыться.

Ничего нового не принесла и поездка следователя в Очамчири. Все родственники и друзья семейства первой жены Меладзе будто воды в рот набрали. Было ясно только одно: извлеченный из могилы Меладзе был в доме первой жены переодет в новое обмундирование и положен в другой гроб, неизвестно кем и где приобретенный. Можно было не сомневаться, что вся эта процедура, как и прощание с ним, была заранее тщательно продумана. Было также установлено, что разрытая первая могила Вано Меладзе, с оставленным в ней пустым гробом, была тщательно восстановлена в первоначальном виде.

Наибольший интерес могли представлять показания первой жены Меладзе. Как и вторая его жена, она явилась в глубоком трауре, но была совершенно спокойна. Никаких подробностей осквернения могилы и похищения трупа ее бывшего мужа я от нее так и не услышал. С нескрываемым торжеством и злорадством в голосе, адресуясь ко второй жене Меладзе, она заявила:

— Мои слезы ей отольются! Увела мужа и отца малых детей, ни с чем не посчитавшись. Вот теперь мои сыновья и их дети будут знать, где похоронен их отец и дедушка и в любое время придут навестить его могилу. А вот ее двум дочерям это заказано. Ей и им остается довольствоваться этим… — и она показала кукиш.

Я знал, что по кавказским обычаям посещение старых могил в определенные дни является святым делом. И носит далеко не формальный характер. Так что ее слова вовсе не были брошены на ветер. В их правоту она уверовала твердо и навсегда. Между нами встала непроходимая стена. В этом и заключалась суть ее жестокосердной мести.

Ни к чему определенному не привели и мои разъезды по населенным пунктам Абхазии в радиусе 100 километров вокруг Очамчири. Свежевырытой могилы, которой бы могли воспользоваться для повторного захоронения этого Меладзе, я нигде не обнаружил. Не нашлись и какие-либо новые свидетели.

В конечном итоге нам пришлось довольствоваться прекращением этого дела за отсутствием установленной и доказанной чьей-то вины.

Свидетель происшествия Павел Васильевич Гуров, доставленный в прокуратуру из районного отделения милиции, хотя еще выглядел напуганным, но уже стал успокаиваться.

Я уже многое знал о нем — его паспорт и командировочное удостоверение лежали у меня на столе. По специальности он был инженер-путеец, находился в служебной командировке и проживал в московской гостинице «Украина».

Гуров рассказал о том, как он познакомился с тем человеком, который нас и интересовал.

Первый раз он разговорился с ним на лавочке в сквере у газетного киоска недалеко от гостиницы, там же он встретился с ним и в воскресный день. Тогда же узнал, что звали его Григорием Петровичем Карповым и что проживал он в большом доме недалеко от «Украины», а работал не то бухгалтером, не то кассиром на каком-то торговом предприятии.

В дальнейшем они стали встречаться и после рабочего дня, — оба были холостяками и торопиться им было некуда, — обсуждали газетные новости.

Гуров побывал в доме своего нового знакомого — у того была комната в коммунальной квартире. Мебелишка у Карпова была скромной. Немного посидели, выпили, поговорили о жизни, на том и расстались.

Рассказав все это, Гуров вздохнул, помолчал, как бы собираясь с мыслями, и приступил к главному.

А вот вчера они с Григорием Петровичем договорились встретиться в центре города, погуляли, зашли в ресторан. Посидели там за приятной беседой часа два и ушли в числе последних посетителей. На дворе стояла весьма паршивая погода: проливной дождь и ветер так и норовили сбить с ног.

Григорий Петрович сильно опьянел, и Гурову пришлось тащить его буквально на руках. Кое-как добрались до дому, поднялись наверх, с трудом открыли дверь, вошли в комнату и зажгли электричество. Уже собрались лечь спать, когда Карпов вдруг предложил:

— Павел Васильевич, как ты смотришь на то, чтобы сыграть парочку партий в картишки, в двадцать одно?

— Не дури. Я хочу спать! — отмахнулся от него Гуров.

Однако Григорий Петрович только выразительно прищелкнул пальцами по карточной колоде и настойчиво проговорил:

— Слышь, поднимайся! Сыграем в очко, всего одну-две партийки. Деньги еще есть!

— Ложимся спать! — Гуров начинал злиться.

Но Григорий Петрович не унимался. Извлек из ящика небольшую стопку денег, заявил:

— Ставлю четвертак! Клади свою долю и тяни карту!

— Ты еще пьян, брось эту дурацкую затею, — попытался протестовать Гуров. Но Григорий Петрович неожиданно угрожающе повысил голос:

— Спрашиваю в последний раз. Ты будешь играть или нет?!

— Тем не менее я все же твердо заявил: «Нет!» — продолжал Гуров. Потом демонстративно отвернулся к стене.

К счастью, это подействовало на Григория Петровича, он явно угомонился:

— Черт с тобой! Стану играть сам с собой!

Сон Гурова, конечно, глубоким не был. На жестковатом и узком диване он беспокойно ворочался и просыпался.

Григорий Петрович тем временем продолжал играть в карты с воображаемым противником с прежним азартом. Лицо его пылало, со лба срывались капли пота.

— Что же произошло потом? — спросил я.

Свидетель горестно вздохнул:

— Ранним утром меня разбудил громкий стук в дверь.

Я вскочил, настольная лампа все еще горела, но Григория Петровича не было. Тут дверь отворилась, и в комнату вошли двое: один — в милицейской форме, он представился тамошним оперуполномоченным, и дворник в белом переднике.

— Вы кто здесь будете? — строго поинтересовался оперуполномоченный.

— Всего лишь гость, — ответил Гуров. — Из-за плохой погоды остался ночевать.

Дворник, видно хорошо знавший жильцов дома, подтвердил:

— Не наш.

— Где хозяин комнаты? — продолжал милиционер.

Гуров только пожал плечами:

— Что у вас стряслось? — продолжал вопрошать опер.

Гуров промолчал, подумав, что его заспанный вид красноречивее слов. И вдруг как гром среди ясного неба:

— Кто это и почему сиганул вот из этого окна?

Гуров недоуменно выглянул из окна. Во дворе на асфальте лежало неподвижное тело Григория Петровича. На столе лежала записка, из которой следовало, что Карпов безнадежно проиграл… Ее текст был предельно ясен:

«Ухожу из жизни со стыдом и позором. Проиграл в очко три тысячи казенных денег. Прощайте!»

На этом наша беседа и закончилась. Я позвонил по телефону на работу к Карпову. Оказалось, что эти три тысячи рублей — зарплата, которою он не успел до конца рабочего дня раздать. Произошел чудовищный случай. Человек предельно честный умудрился сам себя обыграть в карты — ни с чем подобным в нашей следственной практике я не сталкивался.

Гуров немного помолчал и с нескрываемой тревогой спросил:

— Что мне будет за всю эту историю?

— За историю ничего не будет! — успокоил я его. — А вы за собой чувствуете какую-то вину?

Видимо, Гуров подсознательно боялся прокуратуры, полагая, что визит сюда чреват неприятностями.

— Вам нечего опасаться. Произошел несчастный случай. И вы тут ни при чем! — развеял я его страхи.

С этими словами я извлек из своего портфеля его паспорт, командировочное удостоверение и безоговорочно вернул их ему под расписку.

И только тогда испуг окончательно исчез с его лица.

Лейтенант Петров уже усвоил, что в здешних лесных чащобах, мирно соседствующих с непролазными зарослями никогда не кошенной травы и бесчисленными заболоченными местами, ощетинившимися частоколом камыша, наступающий рассвет постоянно запаздывал. Неясные ночные шорохи вначале чуть заметно сменял робкий шелест листвы, взбудораженный порывами ветерка, потом воздух заметно свежел, наливаясь полевыми запахами, и лишь после этого окружающая темень заметно редела, а на смену ей прорывались первые лучи солнца. Но в просветлевшем небе еще долго продол жали мерцать далекие звездочки.

Всю прошедшую ночь Петров провел со своим взводом в боевом охранении, специально выдвинутом за передний край окопов в расположении их стрелкового батальона. Но он хорошо знал, что, как только вступит в свои права рассвет, нужно сразу отходить назад, надежно укрывшись в окопах. Ведь все уже свободно просматривалось и простреливалось со стороны немцев. Вот почему лейтенант Петров, убедившись в том, что рассвет вот-вот наступит, для верности взглянул на свои часы со светящимся циферблатом и условным коротким свистом подал общую команду к отходу.

О своевременности его решения можно было судить по тому, что и немцы уже прекратили бросать в небо осветительные ракеты, чем ежедневно с наступлением сумерек занимались с завидным упорством. Свинцово-серые вспышки этих ракет с равными интервалами как бы пронизывали все пространство вокруг. И в эти мгновения Петров всякий раз с превеликим удовольствием замечал, что невдалеке справа все еще догорал подбитый немецкий танк. Над ним стойко клубилось бурое облачко дыма, а с башни, развороченной прямым попаданием снаряда, даже сыпались огненные искры.

Взвод отошел на исходные позиции не мешкая, организованно. И только в этот момент обнаружилось отсутствие двух бойцов. Об этом доложил лейтенанту его помкомвзвода, сержант Кабдыров, казах по национальности. Слегка путая русскую речь, он с нескрываемой тревогой доложил:

— Товарищ лейтенант. В моем отделении нет два стрелка.

— Не понял. Ты это о чем? — спросил Петров, абсолютно уверенный, что в боевом охранении ночь прошла спокойно и без всяких происшествий.

Очевидно, так же вначале подумал и Кабдыров. Однако, поставленный перед свершившимся фактом и весьма этим озадаченный, он только и нашелся, что, избегая взгляда командира, произнести:

— Плохой дела выходит!

Петров посуровел, но, все еще сомневаясь, переспросил неуверенно:

— Чего городишь? Кого недосчитался?

— Считался, недосчитался! Младший сержант Корольков — нет! Рядовой Глебов тож нет!

— В боевом охранении они были вместе?

— Так точно!

Дальнейших разъяснений Петрову не потребовалось. Смысл сказанного Кабдыровым стал предельно ясен. Этого младшего сержанта Королькова, призванного из запаса, и солдата-первогодка Глебова Петров знал. Оба отличались примерной дисциплинированностью и в боевой обстановке проявили себя неплохо. Обоих Петров отрядил в самый дальний секрет, что находился в камышах, у них на левом фланге, у края обширного болота. Оно, правда, считалось непроходимым. Однако в боевых условиях любая предосторожность не лишняя. Потому всякий раз, заступая на дежурство, Петров обязательно кого-нибудь направлял в этот секрет.

«Что же с ними могло приключиться?» — не на шутку встревожился Петров. Наихудший вариант — Корольков и Глебов подались к немцам. Однако у Петрова не было оснований так думать. Корольков и Глебов охотно выполняли все его поручения и неоднократно поощрялись им перед взводом.

«Может, их к утру сморил сон и они не услышали команды на отход? — пришла в голову спасительная мысль. — Или они отравились, наевшись ягод, которых здесь предостаточно?»

Сразу уцепившись за это, как за спасательный круг, Петров приказал Кабдырову:

— Возьмите кого-нибудь, кто пошустрей и, пока еще не рассвело, быстро проверьте секрет: не заснули ли они, а может, и занеможили?

Казалось, Кабдыров только того и ждал. Он подхватился и уже в следующее мгновение в сопровождении какого-то рослого солдата исчез за бруствером. Потянулись минуты мучительного ожидания. И стоило из-за вершин дальних сосен появиться краешку багрово-красного солнечного диска, как они уже свалились в траншею.

— Корольков и Глебов там нет нигде! — стирая полой маскировочного халата с лица крупные капли пота и налипшую грязь, тяжело дыша, доложил Кабдыров.

— Искали хорошо? — не терял надежды Петров.

— Товарищ лейтенант, зачем обижаешь? Говорю честна. Все глаза проглядел. Там их нет, а на месте секрета один поломанный камыш.

— Так ведь оттуда и податься некуда! — все еще упорствовал Петров, пытаясь отыскать хоть какое-то объяснение случившегося. Всегда достаточно сдержанный и молчаливый сержант Кабдыров вдруг разразился какой-то, по-видимому хлесткой, бранью на казахском языке и потом, уже по-русски, произнес, чеканя слова:

— Такой люди убивать мало! — И сразу стало ясно, о чем он подумал.

— Считаешь, что они сбежали к немцам?

— Только так! — кивнул сержант.

— Пойми, там непроходимое болото, трясина, глубина, — все еще пытался возражать ему Петров, но тут же осекся. Сержант Кабдыров, очевидно, прав. Королькову и Глебову каким-то образом удалось это болото преодолеть, и они с оружием в руках переметнулись к немцам. И уже укрепившись в этой мысли, лейтенант с этой минуты стал действовать строго по уставу. Не медля, он обо всем случившемся доложил своему командиру роты, лейтенанту Лучко. Тот замкнулся, побледнел.

Взвод-рота, по существу, были едины. За все предстояло им держать ответ вместе. Потом они по траншейному лабиринту дошли до блиндажа комбата и виновато предстали перед ним.

Кроме командира батальона капитана Кононова, в этот ранний час у него в блиндаже обретались двое офицеров: замполит батальона старший лейтенант Свиридов и адъютант старший лейтенант Папиташвили, ведавший всем нехитрым батальонным штабным производством.

Кононов выслушал молча, не прерывая, а затем как бы подытожил:

— Да-а, дружок. Скажем без утайки. Твоя новость наиподлейшая!

Судя по всему, с этим были согласны все. Оба своих людей совершенно не знали, мало с ними общались, никакой работы с ними не вели… и остальное в том же духе. Но капитан был не из тех, кто для собственного благополучия был всегда готов все свалить на другого. Кононов сочувственно взглянул на Петрова, удрученного происшествием, и, уже обращаясь, как это было принято между ними, к Папиташвили только по имени, распорядился:

— Автандил! Составь донесение за моей подписью и направь с нарочным в штаб полка. Не забудь привести и все необходимые сведения: откуда эти солдаты, где и когда призывались в армию, сколько времени пробыли у нас в батальоне, как себя проявили… — И, повернувшись к Петрову, приказал: Возвращайтесь к себе и успокойте народ, никаких панических разговоров и нежелательных обсуждений случившегося.

Когда они покидали блиндаж, замполит старший лейтенант Свиридов сказал:

— Младшего сержанта Королькова — члена партии и рядового Глебова комсомольца я хорошо знаю. Они отличные бойцы. Глебову, к примеру, я бы, не задумываясь, дал рекомендацию.

На это Кононов сочувственно возразил:

— Чужая душа — потемки. Ты, Ваня, теперь на этот счет особенно и не распространяйся, а то возьмут да и сделают козлом отпущения тебя.

А на другой день, рано утром, в расположение первого эшелона их полка уже прикатил я — военный следователь дивизии, с заданием расследовать уголовное дело об измене Родине военнослужащими Корольковым и Глебовым.

В село с поэтическим названием Берендейка я удачно добрался на попутном грузовике, под завязку загруженном ящиками со снарядами и минами. Мое присутствие в кабине явно устраивало водителя: вдвоем по пустынным прифронтовым дорогам ехать было веселее, можно перекинуться парой слов. Перед самым селом наша груженая автомашина стремительно выскочила из густого ельника на косогор, еще окутанный белесым туманом, не снижая скорости скатилась к Северскому Донцу, перемахнула по понтону на противоположный берег и, покачивая облезлыми боками, подпрыгивая на ухабах, покатила по центральной улочке. Куда ехать, водитель знал — этот путь он проделывал уже не в первый раз. Остановился там, где мне было нужно.

Надо сказать, что с того дня, как отсюда с упорными боями были изгнаны немцы, село Берендейка приобрело для нашей дивизии важное значение стратегического пункта для возобновления наступательных действий.

О недавних боях свидетельствовали зияющие проломы в заборах и напрочь развороченных стенах строений. Очевидно, тут прорывались танки. От бесчисленных пепелищ тянуло гарью, в снарядных воронках тускло проглядывала густо припорошенная пылью ржавая водица.

На моей карте этот населенный пункт был обозначен еле приметной точкой. Все его население угнали немцы. Но искалеченное и осиротевшее село продолжало жить. Об этом можно было судить по струйкам дыма над крышами немногих чудом уцелевших изб. В одной из них без всяких удобств и в крайней тесноте как раз и размещались штаб полка и его тыловые подразделения, за которыми я и был закреплен.

Как только мы остановились, к нам подошел часовой, бдительно заглянул под козырек водительской кабины и, обнаружив мое присутствие, на шаг отступил, пропуская — видел меня он неоднократно и раньше.

В штабе царила обычная деловая обстановка. В передней, большой и светлой комнате, собственно и представлявшей основное помещение штаба, у стены два каких-то совсем еще юных лейтенантика, налегая грудью на свежеструганые доски самодельного стола, старательно что-то вычерчивали, придерживая локтями большой лист ватмана. Увлеченные этим делом, на меня они даже не взглянули.

В дальнем углу, сидя верхом на табурете перед полевым телефоном, дежурный связист простуженным голосом терпеливо, с повторами, кому-то что-то диктовал. А в непосредственной близости от него на узкой лавочке кто-то спал, уткнувшись носом в стену. Несколько поодаль старательно драил дощатый пол пожилой солдат из тех, кто так привержен чистоте и порядку.

Меня сразу заметил лишь один человек — оперативный дежурный. В тот день им был мой давний знакомый, капитан Алексеев, помощник начальника штаба полка. Он дружески пожал мне руку.

— Ты прибыл по нашему ЧП?

— Угадал.

— Теперь вижу, что в вашей конторе такие дела долго не залеживаются. Еще на донесении, как говорится, не высохли чернила, а ты уже тут как тут. Оперативность завидная.

— Это плохо?

— Не радует, что не обошлось без ЧП. Сейчас, когда идет подготовка к наступлению, эти перебежчики как кость в горле.

Проговорив это, Алексеев заговорщицки отвел меня к окну, как бы подальше от посторонних ушей, и, понизив голос, продолжил:

— Скажу по секрету. Из-за этакого сюрприза вчера вечером наш Батя так разбушевался, что невозможно и вообразить. Еле утихомирили. Понять можно. Немцев отсюда шуганули, их контратаки отбили и закрепились здесь прочно. Кажется, впору заняться составлением наградных реляций. Вдруг — накося выкуси — двое наших, с оружием в руках, сбежали к врагу! Позор!

— Где сейчас можно найти вашего Батю? — спросил я, зная их манеру в обиходе так называть командира полка полковника Шахназарова.

— Он сейчас здесь, в штабе. Вместе с начальником штаба полковником Зыковым завтракают. — И Алексеев, для пущей ясности, мотнул головой в сторону смежной комнаты. От общего штабного помещения эта комната была отделена тяжелым брезентовым пологом.

— И они там давно? — продолжал допытываться я.

— С добрых полчаса.

— Ты обо мне не доложишь?

— Это можно, — охотно согласился он и на правах оперативного дежурного тут же отвернул брезент и решительно шагнул за него.

Ждать его возвращения долго не пришлось. Через минуту Алексеев уже снова объявился и с подчеркнутой вежливостью, придержав брезент, произнес:

— Товарищ следователь, прошу. Вас ждут.

Вот так я и предстал перед двумя всесильными здесь полковниками.

Полковники заслуживают того, чтобы рассказать о них подробнее. Шахназаров уже в летах, осанистый, полный, с большими залысинами и высоким прямым лбом человека мыслящего, с пристальным, строгим взглядом слегка прищуренных темных глаз. Его армянское происхождение сразу выдавали густые брови, сросшиеся на переносице, и несколько крючковатый, длинный нос. Зыков внешне — как бы полная противоположность Шахназарову: высокий, спортивного вида, блондин, с еще сохранившейся шевелюрой и хрипловатым, властным голосом.

Шахназаров и Зыков были чуть ли не одногодки. Тогда как я, в свои неполных 25 лет, чувствовал себя перед ними едва ли не начинающим курсантом, хотя всегда не забывал о своем должностном положении и старался держаться независимо, несмотря на свое не слишком впечатляющее звание «капитан юстиции».

Судя по всему, Шахназаров и Зыков уже отчаевничали. Удобно расположившись в невесть откуда взявшихся мягких кожаных креслах, они что-то обсуждали, когда мое появление прервало их беседу.

Обращаясь по старшинству к Шахназарову, я, как и положено, доложил:

— Товарищ полковник, прибыл для производства следствия по делу о…

Однако Шахназаров меня не дослушал:

— По какой причине и для чего ты прибыл, нам известно. Лучше подсаживайся к нашему столу и перекуси. На пустой желудок ко всякой работе отношение совсем другое. Ты ведь еще не завтракал. Я прав?

Не ожидавший такого приема, я смущенно замялся. Ведь, несмотря ни на что, так вот запросто подсесть за общий стол к людям, значительно старше меня по возрасту, званию и должностному положению, было не так-то просто. Но Шахназаров, без особого труда все поняв, повторил:

— Не дури! Здесь хватит и на тебя.

Как мне потом стало известно, оказывается, Шахназарову уже звонил наш военный прокурор дивизии подполковник юстиции Прут и просил по возможности мне помочь. Кроме того, Прут подбодрил Шахназарова:

— Особо не огорчайтесь. Все считают, что эта некрасивая история в вашем полку — досадное исключение.

Надо думать, что такие слова, сказанные от души, и не кем-нибудь, а прокурором Прутом, не остались незамеченными.

Я присел к столу, пододвинув табурет, которому тоже нашлось место в этой облюбованной Зыковым комнатушке, и сразу убедился, что известная многим в полку привычка Зыкова видеть за столом сервировку, радующую глаз даже во фронтовых условиях, оказалась правдой.

На столе, покрытом скатертью, в самом центре красовался пузатый самовар, опоясанный выбитыми на нем медалями. Ему под стать был и чайный сервиз с расписным чайником, чашечками, сахарницей и молочником кобальтовыми, очевидно немецкими, трофейными. Рядом с ними, немного в стороне, теснились сложенные горкой чистые тарелки с золотыми ободками, бутылка недопитой водки и длинноногие рюмки. Все это «хозяйство» Зыков неизменно возил за собой. Очевидно, сказалась привычка к чаепитиям еще с довоенного времени по службе в Среднеазиатском военном округе.

Рассказывали, что ординарец Зыкова — пожилой солдат, которому осточертело постоянно трястись над его тульским самоваром, трофейным чайником и прочими предметами быта, в минуту откровения признался:

— Если что-то с этим барахлом произойдет, мне хана. Мой полковник этого не простит.

Кроме этого, в комнатушке Зыкова я обнаружил еще одну достопримечательность — столик с зеленым сукном, предназначенный для игры в карты. Этот столик и два кожаных кресла были в свое время принадлежностью какого-то разбомбленного музея, оставшегося на оккупированной территории. Об этом мне потом рассказал капитан Алексеев. Знал я и о трофейной немецкой раскладушке с непривычным для нашего уха наименованием «гинтер», на которой Зыков спал.

Пока я насыщался, Шахназаров и Зыков, словно позабыв о моем существовании, возобновили свой разговор. Я лишь уловил, что он шел вокруг какого-то уязвимого, по их мнению, места в обороне полка.

Когда я поднялся со своего места, давая понять, что насытился, Зыков сразу поинтересовался:

— У вас сейчас какие-то к нам просьбы есть?

— Лишь одна — оказать содействие, чтобы я поскорее выбрался в батальон капитана Кононова, на передовую.

— Нет вопроса, — заверил Зыков. — Я дам команду, чтобы вас встретили и нашли место для вашей работы.

Зыков поднялся со своего кресла и через приоткрытый брезентовый полог, закрывавший дверной проем, крикнул:

— Капитан Алексеев. Найдите для товарища следователя сопровождающего к Кононову в батальон и проследите за тем, чтобы все сделали так, как он скажет!

Провожая меня, Шахназаров проговорил:

— Этим двоим, если они действительно перешли с оружием в руках на сторону немцев, никакого оправдания нет. Только ведь на войне бывает всякое. За подлеца может безвинно пострадать и герой. Постарайся во всем разобраться объективно.

Хоть я и рвался следовать дальше, да только возникло препятствие: все посыльные штаба полка оказались в разгоне и такого человека, который бы смог провести меня, не нашлось. Алексеев нервничал, куда-то прозванивался и что-то выяснял. Наконец он с облегчением произнес:

— Нашел! Обожди еще самую малость — и проводник у тебя будет.

Как раз в этот момент в штаб подошел оперуполномоченный Смерша старший лейтенант Безруков. Он, оказывается, меня разыскивал и, застав в штабе, обрадовался.

— Очень хорошо, что ты еще здесь. Мне приказано подготовить и вручить тебе нашу справку на Королькова и Глебова.

С этими словами Безруков протянул мне лист бумаги, аккуратно сложенный вдвое. Я развернул его. Оказалось, что семья младшего сержанта Королькова проживала на оккупированной территории, под Киевом. На этом обстоятельстве был сделан упор в качестве наиболее вероятной причины побега к немцам. А вот Глебову вроде как переходить на сторону врага было ни к чему. Потомственный сибиряк. Оставалось предположить, что он захотел сдаться в плен с единственной целью — сохранить себе жизнь. Какого-либо компромата за ними не числилось.

Справку Безрукова, не дающую ничего нового, я оставил у себя и поинтересовался:

— Ты их знал?

— Младшего сержанта хорошо помню. Видный такой, уверенный в себе, с усами, во рту трубка. А Глебова как-то не припомню.

Тут в наш разговор неожиданно вмешался Алексеев:

— А вот и он, рядовой Фролов.

Слова эти относились к только что появившемуся в штабе солдату, с перекинутым через левое плечо автоматом и забинтованной кистью руки.

Алексеев, взглянув на повязку, только покачал головой.

— Вот, полюбуйтесь на него. Его ничем не прошибешь. Уперся и о госпитале и слышать не желает. Засел в своем окопе с автоматом и говорит, что у него скоро все пройдет. Но самое удивительное, что число таких пациентов у нашего врача множится. Причина общая: боятся, что по выздоровлении их направят не в свою, а в другую часть. Разве я не прав?

Солдат виновато отвел глаза, а Алексеев с удовлетворением продолжил:

— Вот и выходит, что я попал в самую цель. Который раз ты приходил к врачу на перевязку?

— Третий, — неохотно ответил солдат.

— Ну ладно! — Алексеев махнул рукой. — Вот этому капитану покажешь, как пройти в ваш батальон. Ясно?

— Так точно! — обрадовался солдат, понявший, что воспитательный момент закончился. Тут я скомандовал:

— Пошли! — И, распрощавшись с Алексеевым и Безруковым, мы двинулись в путь.

Солнце уже успело подняться высоко. Наступал жаркий день. В небе пели птицы. Как вдруг за ближайшими кронами деревьев ухнуло несколько орудийных залпов, и Фролов понимающе констатировал:

— Наши полковые батареи, с утра щекочут немца. Теперь жди ответа.

И будто в подтверждение этих слов в стороне от нас за дальним изгибом реки, со свистом, пролетело несколько снарядов, разорвавшихся где-то позади нас.

— Бьет стерва наугад! Наши позиции не там, а чуток левее.

И снова блаженная тишина. Да только теперь я уже отнесся к ней без прежнего доверия, поняв, что кажущаяся мирная обстановка здесь в любой момент может быть нарушена залповой орудийной стрельбой.

Когда миновали последнюю изгородь, окружавшую былой скотный двор, и перевалили за бугор, не столь тяжко стало пахнуть гарью, от которой першило в горле и текли слезы.

— Как вас ранило? — спросил я, не идти же молча.

— Да просто все, — охотно ответил Фролов. — С неделю назад возле нашего окопа взорвался шалый снаряд и меня осколком чесануло по руке.

— Давно воюете?

— Уже больше года. А вы?

— С самого начала войны.

— Мне, товарищ капитан, первоначально дали отсрочку, — словно оправдываясь, продолжил Фролов. — Я работал на оборонном заводе, имею высокий разряд слесаря.

— Семья есть?

— Живет в Туле.

Дальнейшая наша беседа уже протекала больше в русле довоенных воспоминаний. А дороге все не было конца.

— Еще до батальона далеко? — поинтересовался я.

Фролов внимательно огляделся и уверенно произнес:

— Если нам идти этой дорогой, никуда не сходя, то, пожалуй, чуть меньше, чем прошли. Еще предстоит обойти во-он тот холмик. Видите?

— А я считал, что от вашего батальона мы уже недалеко.

— Это тоже верно! — подтвердил Фролов. — По прямой одним дыхом можно добежать и до наших окопов, да только нам еще предстоит дать большого круголя. Так надежнее. Ведь вся эта дорога немцами не просматривается, а здесь, — он провел рукой в направлении их батальона, — понатыкано столько мин, что и не перечесть. — Затем Фролов сделал паузу и произнес: — Можно, конечно, рвануть и напрямки, если свернуть вправо от той дальней сосны, прямо полем. Да только тем путем ходят у нас не все.

— Значит, еще есть и другой путь? — подхватил я, не подумав о возможных последствиях. — Можно пройти напрямик?

Сказал и осекся. Но было уже поздно идти на попятную.

Фролов как-то странно на меня взглянул и, уже не таясь, проговорил:

— Товарищ капитан, я сказал вам правду. Этот путь покороче, но он опасный. Здесь я сворачиваю всегда и, можете не сомневаться, через минные заграждения проведу мигом. Да только у наших окопов может с той стороны достать снайперская пуля. Как скажете, так и решим.

Что делать? Откажусь — он сочтет меня трусом, а если решусь… Была не была: сворачиваем!

Мы дошли до высокой дальней сосны, и Фролов сразу же предупредил:

— Когда скажу, идите за мной след в след.

Оставалось только принять это к сведению. Но я посчитал возможным уточнить:

— Мины какие? На людей или на технику?

— Больше танковые, — поспешил успокоить меня Фролов. — Все — с неделю как их поставили, на случай внезапного прорыва нашей обороны.

От сосны, почти под прямым углом, свободным шагом мы вначале спокойно дошли до полосы, заросшей густым кустарником. По словам Фролова, здесь заминированных участков еще не было. А дальше перед нашим взором уже открылось обширное пространство, над которым возвышались маяками упругие, толстые стебли всесильной колючки. У самого края такого поля, возле камня-валуна, невесть как сюда попавшего, Фролов присел, предложив сделать «передых».

— Что, устали? — удивился я.

— Нет. Только захотелось немного курнуть. Разрешите?

Я, выражая свое согласие, сел рядом. Фролов извлек кисет, свернул привычно самокрутку и поджег ее кресалом.

— Если не секрет, вы к нам в батальон по какому делу? — решился спросить Фролов.

— Я военный следователь.

— Ах вон оно что! — понимающе кивнул он. — А я все думаю, к какому вы роду войск относитесь. Таких эмблем на погонах я раньше ни у кого не видел… — И, помолчав, добавил: — Станете разбирать, как махнули к немцам двое наших?

— Вы знали их?

— Нет. Мы были в разных ротах.

— А что думаете по этому поводу?

— Мне в это не слишком верится. Захотели бы, переметнулись раньше, когда ходили чуть ли не врукопашную. Тогда было сделать это легче.

— А что говорят другие?

— Прошел слух, что у одного из них, младшего сержанта, в оккупации на Украине осталась семья. Наш ротный сказал, что однажды у этого младшего сержанта отобрал немецкую листовку. Сказать по правде, мы их подбираем для курева, на самокрутки. Так что в этом ничего особенного нет…

Произнеся эти слова, Фролов загасил окурок.

— Потопали дальше! Теперь не отставайте ни на шаг и следуйте за мной след в след.

Я подчинился и покорно шел за Фроловым, буквально дыша ему в затылок.

Фролов держался уверенно, спокойно обходил мины, обнаруживая их присутствие по каким-то известным только ему признакам. Иногда приостанавливался и во что-то вглядывался.

Когда до края окопов их батальона оставалось несколько метров, Фролов подал знак, пригнулся и последним решительным броском преодолел это расстояние. Вслед за ним последовал трусцой и я. Мне лишь показалось, что сверху свистнула запоздалая пуля немецкого снайпера. Возможно, мне лишь почудилось.

Фролов довел меня до блиндажа командира батальона. В знак благодарности я крепко пожал ему руку, после чего он отправился к себе в роту, а я по крутым ступенькам спустился в блиндаж.

Блиндаж комбата был сработан на слава, в несколько накатов толстенных бревен. Первым, кого я увидел, был сам командир батальона капитан Валерий Кононов. Плечистый, рослый, с энергичным простым лицом, немного увалень, он, безусловно, всем нравился. Он крепко сжал мою руку и поинтересовался:

— Где остальные?

Из дальнейшего разговора я понял, что встречать меня пошел их замполит старший лейтенант Свиридов, с которым мы разминулись.

Я поспешил объясниться, отозвавшись с похвалой о Фролове, который быстро и ловко проводил меня в расположение их батальона, так сказать, с черного хода.

Однако мои слова вызвали только целую бурю негодования.

— Надо же! — воскликнул комбат с возмущением. — Мне только не хватает еще одного ЧП, на этот раз со следователем. Да за такое с этого Фролова мало содрать кожу! До чего, подлец, додумался, сманил вас на минное поле! И обернувшись к Папиташвили, бросил: — Приготовьте приказ! За злостное непослушание этого прохвоста Фролова из батальона немедленно откомандировать в госпиталь.

«Вот ведь как бывает на фронте, — подумал я. — Возьмут да и строго накажут, направив в тыл. Если и рассказать об этом, то ни за что не поверят».

Однако оставаться в стороне я не захотел — решил за Фролова заступиться.

— Братцы, поумерьте свой пыл! Считаю, что вы хотите поступить с ним несправедливо. Да ведь это ваш золотой фонд. — Ко всему этому я еще добавил: — Вы же и меня ставите в положение человека бог знает что на Фролова наговорившего. Все поймут, что это наклепал на него я, а для меня сейчас это нежелательно.

Папиташвили выжидательно глянул на Кононова, который, как известно, никогда своих приказов не отменял. Только на этот раз Кононов поступил иначе. Махнул рукой и дал понять, что вопрос исчерпан.

С минуту помолчав, Кононов произнес:

— Будь по-вашему! Наказывать его не стану, хотя и чешутся руки. Вы, очевидно, к нам пожаловали по нашему распроклятому делу?

— Да, — подтвердил я.

— Мы для вашей работы подготовили подходящее место. Папиташвили вас туда отведет.

Оказалось, что нам предстояло пройти совсем немного, до следующего блиндажа. Здесь всем распоряжалась санинструктор полка младший лейтенант медицинской службы Гладышева, совсем молодая, в плотно стянутой на талии гимнастерке и вычищенных до блеска хромовых сапожках девушка.

Штат у нее был небольшой: два дюжих санитара и дежурный телефонист.

Выложив на стол свои бумаги, я тянуть не стал и попросил:

— Пожалуйста, организуйте вызов лейтенанта Петрова из роты старшего лейтенанта Лучко.

Связист, ефрейтор, энергично крутанул ручку полевого телефона и стал вызывать:

— Ландыш! Ландыш! Я Герань. Петров у вас на месте? Пусть срочно зайдет к санинструктору. Его ждут!

Петров явился довольно скоро. Присел на пустой ящик, в двух шагах от меня, опустив глаза. Чувствовалось, что переживает.

Я стал заполнять в протоколе некоторые обязательные графы, а он, не дожидаясь моих вопросов, заговорил сам:

— Хочу сразу внести полную ясность. Во всем, что произошло, виноват один я. Как командиру взвода своих людей мне положено было знать, а я Королькова и этого Глебова не разглядел. Готов отвечать по всей строгости закона! — Он так и сказал: «по всей строгости закона» — действительно с готовностью все взять на себя.

— Вы напрасно так спешите со своим покаянием. Кто виноват — говорить еще рано. Прежде всего хотел бы услышать, почему вы считаете, что Корольков и Глебов перешли на сторону врага?

— В этом я уверен, — проговорил он.

— Вы можете привести какие-либо доказательства? Остались какие-то следы?

— На месте того секрета остался лишь поломанный камыш.

— Может, на них внезапно напали?

— Это исключено! Они бы сопротивлялись и кричали.

Больше от него я добиться ничего не смог.

Следующим был помкомвзвода сержант Кабдыров.

— Что могло произойти с ними? — начал я.

Кабдыров, не задумываясь, ответил:

— Сбежали к немцам!

— Через непроходимое болото?

— Они его где-то обошли.

— Но как и где?

Кабдыров лишь пожал плечами.

— А не могли ли немцы их убить?

Кабдыров возмутился:

— Зачем тогда каждый не кричал, не позвал на помощь? Это не могло быть!

Поколебать его в этом мнении, как и Петрова, было невозможно.

Я допросил еще нескольких бойцов, но и они все версию о нападении на исчезнувших решительно отвергали. Пожалуй, единственным аргументом в пользу того, что Корольков и Глебов перешли к немцам, оставалось только одно: у Королькова на оккупированной территории проживала семья. Почему ушел Глебов — оставалось загадкой.

Мои размышления неожиданно прервал солдат, которого я не вызывал. Он назвался комсоргом из роты Лучко и сразу меня атаковал:

— Все ждал, что вы меня вызовете, но так и не дождался. Решил действовать сам, хочу высказаться.

— Валяйте, высказывайтесь! — поощрил его я и пододвинул к нему табурет. Он с готовностью сел, положил сбоку на пол блиндажа свой автомат и горячо заговорил:

— Хочу вступиться за нашего Глебова. Вам уже черт-те что наплели. Я готов поклясться, что здесь правда и не ночевала. Он был парень открытый, смелый и немцев ненавидел. Вместе мы были с ним в бою не раз, так что говорю то, что знаю.

— Сказано, конечно, от души, — согласился я, — но как это увязать с фактом их исчезновения? Ведь отмахнуться от этого нельзя…

— У меня на это имеются собственные соображения.

— Какие же?

— Глебова убил Корольков, а его труп сбросил в болото.

— Чем это подтверждено?

— А разве Глебова в болоте кто-то искал? — вопросом на вопрос ответил комсорг.

«Да, — подумал я, — ведь могло быть и так. Как же я сам до этого не додумался?»

Фамилия моего свидетеля оказалась легко запоминающаяся — Лихой. А его манера держаться с достоинством, независимо вызывала доверие.

— Вам известно, какие свои вещи оставили в вашей роте Корольков и Глебов? — поинтересовался я. Лихой об этом ничего не знал. Но он, как бы спохватившись, достал из кармана гимнастерки письмо, сложенное в солдатский треугольник, и передал мне со словами:

— Совсем забыл. Оно — Глебову, и принесли его только сегодня. Прочтите!

— Вы сами это письмо уже прочли? — спросил я.

— Не прочел бы, не принес бы. Ведь Глебова уже нет. Какие теперь у него могут быть секреты?

Письмо пришло из Новосибирска, и написала его какая-то девушка, очевидно невеста Глебова. Вначале она со всякими подробностями описывала ему их городские новости и встречи с их общими знакомыми, передавала приветы и добрые пожелания, а под конец, как нечто само собой разумеющееся, заключила:

Все время следивший за мной, пока я не дочитал письмо до конца, Лихой спросил:

— Ну как, товарищ следователь. Похоже, что он мог сбежать к немцам?

Тут было над чем поразмыслить.

— Вы с Глебовым дружили?

— Я этого не скрываю!

Все показания солдата Лихого я занес в протокол, оставил письмо Глебова у себя и отпустил свидетеля в роту. Кого-то еще допрашивать я был уже не в силах.

К моменту моего появления в блиндаже Кононова собрались все его постоянные обитатели.

— Мне докладывали, что вы допросили чуть ли не всю роту старшего лейтенанта Лучко. К каким пришли выводам? — обратился ко мне капитан Кононов.

— Ничем порадовать не могу, — произнес я. — Ведь вы как донесли? Что в вашем батальоне совершена групповая измена Родине, перешли на сторону врага двое военнослужащих, с оружием в руках. Ведь так?

— Так! — разом произнесли Кононов и Папиташвили.

— А если это не соответствует действительности? Я допускаю, что рядовой Глебов мог быть убит ефрейтором Корольковым и сброшен в болото. Над этим вы не думали?

Воцарилось гробовое молчание. Я продолжал:

— У Королькова осталась на оккупированной территории семья, Глебов ему в напарники не подходил, его в болоте никто не искал. Мы уже Глебова ославили как предателя, а если он жертва?

Первым нарушил молчание Свиридов:

— Все, что вы сказали, пока из области догадок. Никакими доказательствами такой версии никто не располагает, и я даже не представляю, что можно предпринять, чтобы подтвердить или опровергнуть ее.

— Мне представляется, что я должен произвести осмотр места происшествия, а заодно попытаться достать из болота и труп Глебова.

Опять наступила пауза.

— Говорите, что надо сделать?! — прервал ее Кононов.

— С завтрашним рассветом обеспечить мне с двумя понятыми, желательно бывалыми солдатами, и сержантом Кабдыровым скрытный выход на место, где был секрет.

— Автандил! — Кононов, не мешкая, распорядился: — Всю организацию возьми на себя. Продумай, как все это сделать лучше. Ну и дела!.. Вы такое накрутили, что и про войну забудешь.

Рассвет уже вот-вот должен был наступить. Пора было двигаться.

Все мы ползком, по-пластунски, проследовали за Кабдыровым. А когда достигли того места, где был секрет, расползлись в разные стороны и стали обшаривать все вокруг.

Зыбкая почва под нами то и дело сочилась влагой и прогибалась. Первым отличился солдат Середин: подобрал в камышах обыкновенную армейскую пилотку. Не было никаких сомнений в том, что она принадлежала Петру Глебову, о чем свидетельствовали написанные на подкладке пилотки заглавные крупные буквы «Г» и «П». Вскоре удачливый Середин обнаружил в камышах и металлическую пуговицу от гимнастерки. Судя по сохранившемуся кусочку материи в нитяном узле, она была вырвана с мясом. Потом повезло и мне. Я нашел самодельную обкуренную трубку, принадлежавшую Королькову, поскольку Глебов, как я уже знал, не курил. Кроме того, я увидел на нескольких стеблях камыша бурые пятна, весьма похожие на запекшуюся кровь. Срезал для последующей проверки и аккуратно спрятал, завернув в специально прихваченную марлю.

В это время Кабдыров с Овчинниковым уже шаг за шагом с багром продвигались по болоту. Они цепляли и поднимали вначале гнилые корни и ветки деревьев и вдруг натолкнулись на что-то тяжелое. Оба зацепили этот предмет багром и вытянули труп. Судя по набухшей одежде, это был мертвый солдат. Каково же было наше изумление, когда Кабдыров с Овчинниковым, а за ними и Середин без труда опознали в нем… Королькова.

Моя догадка рухнула. Не Корольков убил Глебова, а Глебов убил Королькова. А вдруг убиты оба? Однако, как упорно мы ни искали, тела Глебова обнаружить не смогли.

За дальними вершинами деревьев уже проглянуло солнце. Мы спешно собрались и, подтягивая за собой труп Королькова, прижимаясь к земле, поползли к своим позициям. К счастью, нас не обнаружили и мы добрались без помех до окопов.

Буквально через минуту после того, как мы вернулись, на правом фланге нашей обороны началась усиленная пальба. Разрывы снарядов и мин, автоматные очереди, стрельба полковой батареи — все слилось в сплошной гул. Как оказалось позже, немцы сделали попытку вклиниться в нашу оборону, но потерпели неудачу. Все закончилось так же внезапно, как и началось.

Пока события развивались еще с непредсказуемым результатом, я успел, примостившись в окопе на каком-то пустом ящике, составить протокол осмотра места происшествия. Кроме того, я договорился, чтобы труп Королькова был направлен в медсанбат дивизии для определения характера ранений. Впрочем, и без того было видно: он убит ударом ножа в спину. К обеду мы все сошлись в блиндаже комбата.

Кононов начал с того, что, разом осушив кружку со своей порцией водки, тряхнул головой и не без лукавства произнес:

— Уважаемый слидчий! Так как же прикажете теперь нам поступить?

— Вы не возражаете, если сейчас мы немного порассуждаем. Выслушайте мой первый вопрос: кто убил Королькова?

— Глебов! — не задумываясь, произнес Кононов.

— Глебов тут ни при чем. В этом я убежден. Между ним и Корольковым взаимоотношения были отличные, и поднять руку на старшего ни с того ни с сего он не мог.

— Значит, Королькову всадил в спину нож кто-то другой?

— Похоже и на это… — Свиридов развел руками.

— Немцы могли это сделать?

— Могли. Только как они смогли туда попасть и куда делись потом?

— А что стало с Глебовым?

— Могли убить, а затем сбросить в болото.

— Там его не оказалось!

Свиридов опять только развел руками.

— А что скажете вы? — обратился я к Папиташвили.

— Я считаю, что на них внезапно напали, одного убили, другого пленили…

— Немцы? — спросил Свиридов.

— Кто ж еще?

— А болото?

— Это болото надо еще раз как следует проверить. Я теперь уверен, через него пройти можно, — настаивал Папиташвили.

В это время меня вызвали к телефону. Звонил «шестнадцатый» — мой прокурор дивизии Прут.

— Это правда, что один убит и ты его нашел?

— Все верно.

— Молодчина! Когда собираешься возвращаться?

— С этим, предполагаю, мне придется повременить.

— Значит, у тебя есть какие-то веские соображения?

— Есть! — ответил я и мысленно содрогнулся от того, что мне только что пришло в голову, но с Прутом делиться этой догадкой было нельзя — все сразу зарубит.

Все терпеливо ждали моего возвращения.

— Вот что я хотел вам всем сказать, — проговорил я как можно тверже и увереннее. — Я целиком на стороне того, что сказал Папиташвили — с этим болотом еще нужно разобраться.

— Вы надумали еще побродить по болоту? — усмехнулся Кононов. — Что это даст?

— Это действительно входит в мои намерения. Да только я задумал нечто посложнее. Взять да и выбраться на ту сторону, а потом попытаться выяснить, что сталось с Глебовым. Нельзя ли его отбить?

Кононов пристально взглянул на меня и не без иронии произнес:

— С вами, как я вижу, не соскучишься.

Зато Папиташвили, с присущим каждому кавказцу темпераментом, закричал:

— Капитан дело говорит!

Свиридов был сдержаннее и, как всегда, высказался не сразу:

— Я, пожалуй, отношусь к тем, кто не прочь в этом болоте еще пошуровать.

— Прежде всего мне хотелось бы обратить ваше внимание на то, что в результате всего мы оказались на распутье. Не сняли с Глебова подозрение, что это он убил Королькова и потом с оружием в руках перешел на сторону врага. Но мы оказались не в силах доказать и другое: что Королькова убили немцы, а Глебова силой увели. Предлагая выбраться на ту сторону, честно говоря, я еще рассчитываю и на фактор неожиданности. Уже пошли третьи сутки и в этом секторе нашей обороны мы ничем себя не проявили. Разве я не прав?

Возможно, что мой последний довод как-то на Кононова повлиял. Он прервал молчание:

— Похоже, что вы загнали меня в угол. Да только если что случится не так, то мне сразу оторвут голову! Автандил, вызвать ко мне Петрова!

Последующие часы мы провели по-разному.

Я отправился выяснять, как и с кем труп Королькова отправлен в медсанбат. Потом засел за составление протоколов осмотра вещественных доказательств: пилотки Глебова и самодельной трубки Королькова.

Кононов, Папиташвили, Свиридов и Петров сразу углубились в обсуждение всех деталей предстоящей вылазки. По карте изучили расположение всех близлежащих с той стороны населенных пунктов и дорог. Ограничили число участников операции — Петров и еще двое бойцов по его выбору. Определили и час их выхода. Не забыли и оружие: ручной пулемет, ручная граната и пистолет ТТ на каждого.

Достаточную осведомленность в обстановке проявил и Петров. Предстоящей задаче, поставленной перед ним, он даже не удивился.

Ночью все мы к назначенному времени уже вышли в сторону окопа, где нас ждала группа Петрова. С первого взгляда было видно, что он действительно подобрал настоящих гвардейцев, плечистых, рослых. Настроение у всех было приподнятое, боевое.

— Как, молодцы, ко всему готовы? — шепотом спросил Кононов и предупредил: — Продвигайтесь с оглядкой, ко всему прислушивайтесь!

Вдруг я, совершенно для себя неожиданно, тихо проговорил:

— Я решил тоже пойти с ними.

— Вы шутите? — удивился Кононов. — Какая в этом необходимость?

— Мы забыли предусмотреть одно важное обстоятельство. Из них никто не знает немецкого. А я по-немецки понимаю и разговариваю довольно прилично. Даже когда-то в Ленинграде, на Литейном учился в мужской гимназии.

Кононов только и нашелся, что сказать:

— Я, товарищ следователь, вам не указ. Решайте сами. На то вы и законник.

Я быстро скинул свое офицерское обмундирование, переоделся в простое солдатское и, уже ничем не отличаясь от остальных участников группы лейтенанта Петрова, последовал за ними.

К ночи погода стала портиться. Небо покрылось густыми облаками, сквозь которые кое-где еще проглядывали одинокие звездочки. Стал накрапывать дождичек, поднялся ветер. Этому я даже обрадовался, посчитав, что такая погода может облегчить нашу задачу.

До болота, продвигаясь по-пластунски, по уже известному мне пути мы добрались за считанные минуты. Еще несколько минут понадобилось, чтобы, лежа в камышовых зарослях, раздеться, завернуть в маскхалат свою одежду, дабы не промокла, и, одной рукой поддерживая ее над головой (вместе с оружием), вступить в воду. Застоялая вода, заросшая густой сетью липких водорослей, еще сохраняла в поверхностном слое тепло прошедшего дня. С рыхлого дна всплывала мутная жижа с прогнившими корнями и густым сплетением ветвей деревьев. Ноги то и дело расползались в стороны, с каждым новым шагом нас засасывало все глубже и глубже. В одном месте вода покрыла плечи и подступила к самому горлу, так что пришлось стоять чуть ли не на цыпочках, глотая вонючую болотную грязь. Но, несмотря на это, мы упорно продвигались вперед. Наконец почувствовали, что глубина стала спадать, и уже без особых усилий достигли противоположного края болота. Так мы и выяснили, что оно, оказывается, проходимо.

Вокруг все было спокойно. Развязать узлы, одеться и укрыться под маскхалатами оказалось делом недолгим. Погода не изменилась: все так же накрапывал дождь и ветер гулял по густому кустарнику, который с этой стороны болота заменил камышовые заросли.

Надо сказать, что Петров быстро сориентировался и сразу вывел нас к одинокой сосне, от нее он уверенно свернул влево и по неглубокой балочке почти довел нас до ближайшего хутора Диброво.

На хуторе из местных жителей никто не проживал. Но лязг колодезной цепи свидетельствовал, что хутор обитаем. Немцы?

От хутора мы выбрались на проселок, который должен был подвести к большому селу Краснопавловка.

К тому времени дождь уже перестал, вроде поутих и ветер, а небо чуть просветлело, стали смутно различимы и контуры крайних изб в селе. Где-то залаяла собака.

Прежде чем идти дальше, мы отошли к ближайшей березовой роще и посовещались. Сошлись на одном: идти напрямик, через село, было опасно: можно нарваться на немцев. Решили обойти село и попытаться проникнуть в него с другой стороны. Так и поступили. Малость покружили, выбрали место, что поглуше, и разделились на две группы. Одну составил сам Петров с солдатом, а вторую — я и солдат с ручным пулеметом. У него еще имелись две гранаты и пистолет ТТ, а я имел при себе только трофейный «вальтер» с двумя обоймами. Нашей задачей было в случае чего прикрыть отход товарищей огнем. А задачей первой группы было попытаться что-либо выведать о Глебове.

Залегли за каким-то невыкорчеванным пнем.

— Как вас-то величать? — спросил я оставшегося со мной солдата.

— Иван Бородин.

— А как зовут того солдата, что ушел с лейтенантом Петровым?

— Гурий Власов, одного со мной взвода.

Больше мы не разговаривали.

Так прошел час, а возможно, и того более. Наконец Бородин обратил мое внимание на промелькнувшие какие-то тени, а через мгновение перед нами предстали Петров, солдат Власов и немец, что называется, в одном исподнем. Руки его были связаны за спиной. Рот завязан какой-то тряпкой.

— Подловили, когда вышел во двор до ветру, — пояснил Власов.

Немец, сутулый, со впалой грудью и отвислым брюшком, впечатления грозного вояки не производил. Он был страшно напуган. Уже немолодой, лысый, он судорожно трясся и, похоже, слегка всхлипывал. Я понял, что его надо успокоить, иначе он не сможет идти с нами.

— Развяжите ему рот! Я с ним поговорю, — велел я.

— А он не заорет? — усомнился Власов.

— Не думаю, — заверил я. — Он смертельно перепуган и теперь только и ждет, что его убьют. Надо с ним поговорить по-хорошему.

Петров согласно кивнул, и повязку со рта немца сняли.

Тогда в спокойном тоне я по-немецки сказал:

— Вашей жизни ничто не угрожает. Ведите себя благоразумно.

Немец обрадованно закивал.

— Как ваша фамилия?

— Вальтер Зигерт.

— Кем вы служите?

— Я — радист! — с готовностью произнес немец.

— Скажите, нашего русского солдата три дня назад к вам не приводили?

Немец обрадованно закивал: о да, конечно. И как бы почувствовав, что представилась счастливая возможность завоевать наше доверие, поспешно заявил:

— Я знаю, где этот ваш солдат.

Этого, признаться, я от него не ожидал. Поэтому поспешил выяснить:

— Что вы знаете?

— Он еще здесь, — торопливо заверил немец. — Его содержат в погребе, возле кирхи.

Он указал на церковь, колокольня которой едва была видна в центре села.

— Что же мы теперь предпримем? — обратился я с вопросом уже к Петрову.

— Ничего другого не остается, как рискнуть. Выходите с немцем к той березовой рощице, где мы останавливались, и там нас ждите. Мы с Власовым побродим по селу еще разок. Если почувствуете, что что-то не так, нас не ждите. Доведите этого радиста куда надо.

Я воспринял это как приказ. И мы снова разделились.

Казалось, ночи этой не будет конца. Вначале мы со всеми предосторожностями по задам этого большого села дошли до места, указанного Петровым. Все это время Вальтер Зигерт вел себя вполне терпимо. Он беспрекословно подчинялся нашим требованиям и, даже случайно задев за что-то, в крайнем испуге останавливался. Как видно, он понял, что любое осложнение нежелательно отразится на его судьбе. Нам повезло: у самого въезда в Краснопавловку со стороны хутора Диброво мы вдруг набрели на ранее незамеченный песчаный карьер, где и затаились.

Время тянулось мучительно долго. Мне даже стало казаться, что светящиеся стрелки моих часов перестали двигаться. Успокаивало лишь одно: вокруг стояла глубокая тишина, а это означало, что пока особых причин для волнений не было.

Прошло еще с полчаса тревожного ожидания. По-прежнему все вокруг оставалось спокойным.

Вдруг до нас явственно донесся шорох чьих-то шагов, мелькнули чьи-то силуэты, и в следующее мгновение прямо на нас вышли как раз те, кого мы так ждали. Но их уже было трое. Петров и Власов почти волокли еще кого-то, с трудом передвигавшего ноги. Этот третий был в нашей форме, без головного убора, и никаких сомнений не оставалось, что это был не кто иной, как Глебов.

Позже выяснилось, что до церкви Петров и Власов добрались без помех. Все, о чем сказал наш пленный немец, подтвердилось. Нашли и тот подвал, запертый на засов, в котором Глебов содержался. Да только перед подвалом расхаживал вооруженный немецкий часовой. Незаметно приблизиться к этому погребу не представлялось никакой возможности. Значит, оставалось одно: наблюдать за поведением часового и дожидаться какого-нибудь удобного случая, чтобы его убрать.

Пост оказался сменным. Сдача поста прошла в полном соответствии с уставными требованиями.

Решение пришло неожиданно. Власов, вспомнив о своих детских забавах, с большим искусством вдруг, подражая кошке, протяжно мяукнул: «Мя-у-у!»

Немец продолжал печатать свои четыре шага туда и обратно, не отходя от подвала.

Тогда Власов мяукнул снова. Часовой остановился и прислушался. Воодушевленный этим Власов снова замяукал, уже несколько жалобнее и надрывнее. А это часовому не понравилось. Он свернул к бревнам, сваленным у церкви, за которыми притаились Петров и Власов, и стал, наклонившись, шарить, разыскивая кошку. В следующий миг Власов ударом ножа его свалил. Все остальное оказалось делом техники. Они мигом сняли замок и, спустившись по крутым ступеням, увидели Глебова, избитого и распластавшегося на полу. Он пребывал в полубессознательном состоянии, его растолкали с великим трудом, вывели наверх и, прихватив автомат убитого часового, бросились наутек, волоча за собой податливое тело Глебова.

К счастью, время смены караула еще не наступило, и мы с предельной резвостью устремились по знакомой проселочной дороге к хутору Диброво.

В этот момент позади нас со стороны села Краснопавловка взметнулось в небо несколько осветительных ракет, а от хутора Диброво началась беспорядочная стрельба, очевидно, наугад. Воздух прочертил и минометный залп. Его мины ложились от нас значительно левее. Кто-то выпустил несколько пулеметных очередей. Бородин приметил, откуда стреляли, и, не удержавшись, с молчаливого согласия Петрова, послал туда очередь из ручного пулемета. После этого немцы, видимо, сменили свою позицию и на какое-то время стрельбу прекратили.

Мы успели преодолеть опасную зону и с ходу, как были в одежде, погрузились в болото. Главной задачей теперь было ненароком не выпустить из рук свое оружие и довести на свой край болота Глебова и немца Вальтера Зигерта. С ним все прошло наилучшим образом. Из-за своего роста он в особой поддержке не нуждался. А вот Глебова несколько раз пришлось приподнимать, чтобы не захлебнулся.

На всю жизнь я запомнил, как капитан Кононов, стоя в окопе, громко считал, пока мы переваливались за бруствер:

— Один, два, три, четыре… — А когда ему еще пришлось громко произнести «пять» и «шесть», неожиданно буквально зашелся смехом человека, которому выпала необыкновенная удача.

И его можно было понять. В противном случае, за провал ни с кем не согласованного выхода на сторону врага, его ожидала бы незавидная участь. Переживали за него Свиридов и Папиташвили, готовые разделить с ним ответственность. Ведь они были единой боевой семьей.

Пока я в блиндаже комбата сбрасывал с себя мокрую солдатскую одежду, пропитавшуюся болотным запахом, там собрались все его постоянные обитатели: Кононов, Свиридов и Папиташвили, радостно-возбужденные от успеха. Кроме них, там появился и Безруков — уполномоченный Смерша, держащийся особняком. Он подошел ко мне вплотную и произнес, как бы подчеркивая скрытое значение своих слов:

— Ну ты и даешь!

— Ты это о чем? — не понял я.

— Приехал в полк и сюда с делом и по делу, а вот теперь, надо понимать, от того дела не оставил и следа. Я прав?

— Как прикажешь тебя понять? Кого это не устраивает?

— Лично я имею в виду одно. Не слишком ли быстро сделан такой вывод? Что, если этот Глебов все же перекинулся к немцам, да просчитался и они ему не поверили? Сам же и попал в ловушку.

— Значит, ты допускаешь и другое: что Королькова убил Глебов? — удивился я.

— Считаю, что и это не исключено, — убежденно заявил Безруков.

— Какие же убедительные доводы ты способен привести?

— В отличие от тебя, исхожу из сохранившейся общей ситуации, — туманно пробурчал Безруков.

— Чушь собачья! Если бы Глебов добровольно перешел к немцам, да еще с оружием в руках, они отнеслись бы к нему не враждебно. Всякому это совершенно ясно.

— Если вы, товарищ уполномоченный, хотите знать, то и все мы полностью это разделяем, — вставил Свиридов и добавил: — Незачем людям приписывать грехи, которых в природе не было. Мы ведь и так в этом уже достаточно преуспели.

— Вы это о чем заспорили? — вступил в разговор Папиташвили.

Ответа не последовало. Тогда Папиташвили, обращаясь ко мне, поинтересовался:

— Товарищ военный следователь, какие ваши дальнейшие планы? Я больше вам не понадоблюсь?

— Разве только для того, чтобы побыстрее меня отсюда выпроводить!

— Сделаем! — с готовностью произнес Папиташвили. — Вы только забыли об одном. Уже настало утро и всем нам не мешает сначала позавтракать.

Пришлось подчиниться. Тем более что насчет общего завтрака уже соответствующие распоряжения были даны.

Солдаты, не мешкая, расставили на столе тарелки, ножи и вилки. Потом притащили в блиндаж пузатый бачок с дымящимся отварным картофелем и мясом, а затем, с не меньшим проворством, разлили по кружкам сладкий чай из трофейного термоса. И все дружно подсели к столу.

Когда все насытились, Кононов, обращаясь ко мне и к Безрукову, проговорил:

— Скажу честно. Я раньше никогда не жаждал встречи с вашим братом. Да и что тут скрывать, это всегда связано с неприятностью: предугадать, с какого бока тебя ударят, — невозможно. Только теперь вижу, что ошибался. Потому во всеуслышание хочу выразить нашу общую благодарность присутствующему здесь капитану юстиции, военному следователю, за проявленные им объективность и настойчивость.

Сказав это, Кононов через стол крепко пожал мою руку. За ним, с видимым удовольствием, сделали то же самое Свиридов и Папиташвили. Свиридов добавил, обращаясь ко мне:

— Удивительное дело! Вы смогли зародить в нас такие сомнения, какие нам самостоятельно в голову и не приходили.

Все разошлись так же быстро, как и собрались. Кононов и Свиридов отправились по ротам. Куда-то исчез и Безруков, а Папиташвили вывел меня по внутренним ходам к дороге, что вела в Серебрянку, с которой по подсказке Фролова, не дойдя до ее конца, мы тогда свернули на заминированное поле.

В том месте, куда Папиташвили меня привел, уже поджидал мотоциклист с коляской, специально посланный за мной из штаба полка. Он мигом меня усадил в коляску, и мы укатили, обменявшись с Папиташвили прощальным взглядом.

Нечего и говорить, что знакомая мне дорога от батальона к штабу полка на этот раз промелькнула быстро. А в самом этом штабе первым, кого я увидел, был полковник Шахназаров. Безо всяких предисловий, он с улыбкой спросил:

— Надеюсь, что ты результатами своей поездки не огорчен?

— С чего мне было бы огорчаться?

— Да хотя бы с того, что все вышло далеко не так, как это нам представилось!

— Я только этому рад.

— Правду говоришь?

— Ну за кого вы меня считаете? — слегка обиженным тоном произнес я. Ведь за каждого разоблаченного дезертира или изменника никто гонорара мне платить не станет. Потрудился без всякой выгоды и по-настоящему доволен, что все получилось иначе, чем это казалось.

— Не серчай! — дружески потрепал меня по плечу Шахназаров. — К сожалению, мне уже приходилось сталкиваться с другим подходом к такого рода ЧП. Есть и такие, кому всего проще кого-то обвинить во всех смертных грехах и кого-то построже наказать.

Этот разговор у нас состоялся в большой штабной комнате, где, кроме нас, присутствовал полковник Зыков. Обращаясь ко мне, он одобрительно произнес:

— Здорово у вас все получилось. Да и языка притащили ценного: хорошо обо всем осведомлен, разговорчив, не врет. Мы его уже направили в дивизию. Там ждут с нетерпением.

— То заслуга не моя, а комвзвода лейтенанта Петрова и его людей! — посчитал необходимым подчеркнуть я. — К слову, за немца и вызволенного из беды нашего солдата Глебова, по моему мнению, всех их надо представить к награде.

— На этот счет не беспокойтесь! Все, что надо, сделаем. Ну а с Глебовым поговорить успели?

— К сожалению, не успел! Он был плох и бредил.

— Когда его сюда доставили, я тоже попытался что-либо выяснить. Да только и у меня ничего не получилось.

Тогда же решили, что и дальше, в дивизию, меня доставит тот же мотоциклист. Я только позвонил в прокуратуру и предупредил о своем приезде.

В это время в штабе полка объявился капитан Алексеев. Завидев меня, он несколько торжественно произнес:

— Привет герою нашего времени! Поздравляю с умопомрачительным успехом.

— Не дури, — оборвал его я.

Но Алексеев в том же нарочито торжественном тоне продолжил:

— Просто уму непостижимо, сколько всего разного ты успел за эти несколько дней натворить! Мы теперь все у тебя в долгу, как в шелку! Так и знай.

— Что ты, право, мелешь? — оборвал его я.

— Моими устами глаголет истина, — не унимался Алексеев. Но потом, уже посерьезнев и понизив голос, спросил: — Признайся, тебе отправиться на ту сторону было страшно?

— Я на это напросился сам.

— А вот что до меня, признаюсь тебе откровенно, я, положа руку на сердце, ни за что бы так не усердствовал и собственной жизнью не рисковал. Пропади эти двое, что исчезли, пропадом!

— Мое усердие здесь ни при чем, — возразил я. — Мне ничего другого не оставалось. Посуди сам. Ведь от прежнего обвинения, выдвинутого против наших солдат, ничего не осталось. Зато совершенно неожиданно возникла версия, что Королькова убил Глебов и с оружием его и своим перекинулся к немцам. Убийство однополчанина, да еще при наличии отягчающих обстоятельств — это не шутка. Надо было это чем-то подтвердить либо опровергнуть. Из всего этого и нашелся только единственный выход…

Алексеев не мог успокоиться:

— Так ведь все могло закончиться весьма и весьма плачевно?

— Ты прав, — подтвердил я. — Да только всегда надо не забывать одного: на войне может быть всякое.

Высказавшись так, я поймал себя на том, что повторил сказанное полковником Шахназаровым слово в слово.

Еще я добавил:

— Хочешь верь, хочешь не верь! Я по-настоящему счастлив и, скорее всего, дело прекращу, но уже с полным основанием и чистой совестью.

Разговор с капитаном Алексеевым на меня подействовал. И, разумеется, я уже не мог не подумать о том, что за свое самовольство от нашего прокурора получу взбучку. Так и вышло. Лишь стоило мне переступить порог его кабинета, как Прут тотчас обрушил на мою голову не совсем приветственные слова:

— Мальчишка! Выдумщик! Авантюрист!

Прут прокричал и еще что-то. Раздраженно заявил, что никогда с такими фортелями дела не имел. Не удержался и от угрозы за самовольный выход на сопредельную территорию немцев отстранить меня от занимаемой должности.

Да только я на все это внешне никак не прореагировал, молча стоял перед ним. По возрасту наш прокурор был чуть ли не вдвое меня старше. У него за плечами были и опыт, и долголетняя военная служба. На его погонах старшего офицера было по две звездочки подполковника юстиции, тогда как у меня не было еще ни одной. И конечно, в минуты гнева, как я считал, он имел право и отчитывать меня.

В конце концов он, очевидно, почувствовал, что встретил меня как-то не так, и, погасив грозную направленность своих слов, уже в более спокойном тоне спросил:

— Чего молчишь, не нравится?

Тогда я присел на свободный стул у его стола (чего до этого он не предложил мне сделать) и, будто отмахнувшись от всего выслушанного, проговорил:

— Вам известно, что по моему настоянию и с моим участием был обнаружен труп младшего сержанта Королькова, без меня не обошлось и вызволение из плена солдата Глебова. Теперь в их деле все стало на свои места. Разве этого недостаточно?

Теперь промолчал Прут. По-видимому, он понял, что перегнул палку, и примирительным тоном произнес:

— Извини, дорогой, я не в меру погорячился — Этим и было все исчерпано. Потом он склонился ко мне и произнес: — Рассказывай!

А когда я со всеми подробностями доложил о всех своих действиях, удовлетворенно произнес:

— Выходит, что ты молодец, хотя и недостаточно осмотрителен в тех случаях, когда принятое решение вполне может обратиться против тебя самого.

Самое удивительное, что в нашей прокуратуре мои действия одобрили не все.

И одним из них оказался секретарь прокуратуры, старший лейтенант юстиции Гельтур, всегда не в меру спокойный и рассудительный. Он авторитетно мне заявил:

— Тебе незачем было геройствовать! Тебе ведь можно было поступить более обдуманно — ограничиться вынесением постановления о розыске этого Глебова и дальнейшее производство по делу прекратить, а там… и концы в воду.

В этом поддержал Гельтура и военный следователь нашей прокуратуры, капитан юстиции Клименко, по возрасту меня старше, не любивший в делах никаких осложнений. Он присутствовал при нашем с Гельтуром разговоре и сквозь зубы процедил:

— Прислушайся к нему. Он прав.

Уже на следующий день я с утра пораньше отправился в медсанбат допросить Глебова. К этому времени он успел прийти в себя и к моему появлению отнесся спокойно. От сознания столь счастливо закончившейся его истории его захлестнуло блаженство. И каждого нового посетителя он встречал широкой улыбкой. Именно здесь я и услышал обо всех перипетиях случившегося с ними.

Как оказалось, немцы выбрались из болота еще до того, как было выставлено наше боевое охранение. Они в камышах затаились, а затем внезапно на них напали. О том, что Корольков был сразу убит, Глебов ничего не знал, вернее сказать, этого не понял. На него самого навалились, заткнули ему рот, накинули на голову мешок и сволокли в болото. При этом избили так, что он потерял сознание. Пришел в себя уже на той стороне. Потом припомнил, что его долго куда-то вели, допрашивали.

— Я прикинулся, что первогодок, только прибыл в часть с пополнением и толком ничего не знаю.

— Что же потом? — спросил я.

— Стали нещадно бить, до потери сознания. Потом приводили в чувство, снова спрашивали о расположении нашей части, я твердил все одно и то же, и меня снова били.

Так продолжалось еще два раза. Но он — то ли от побоев, то ли от лежания на голом полу в погребе — заболел: его бросало в жар и он уже почти не стоял на ногах…

Глебов обо всем рассказывал настолько искренне, что ему нельзя было не поверить. У него даже слезы выступали на глазах.

Правдивый характер его рассказа подтверждали и следы побоев.

В конце нашей беседы я не без внутреннего удовольствия извлек из своей полевой сумки то письмо, адресованное Глебову, что мне передал их комсорг Лихой, и торжественно положил его перед адресатом на белоснежную простыню. В первое мгновение Глебов ничего не понял. Но стоило ему скользнуть взглядом по знакомому почерку, как письмо он схватил. Лицо его раскраснелось, пальцы дрожали. И нетрудно было догадаться, какие у него были чувства к той девушке, которая ему написала.

Свое дальнейшее пребывание у него в палате с составлением протокола его допроса я посчитал излишним и тихо удалился.

А на реплику своего коллеги Клименко — прислушаться к словам нашего секретаря Гельтура, — между прочим, я так и не ответил и спорить с ним не захотел. Просто я в своей работе привык ни на кого не оглядываться и придерживаться одного правила — в любом случае поступать только по совести.

Идет снег, может быть, последний снег в эту первую военную зиму, которая уже на исходе. Начался утром и все идет, идет. Он засыпал все следы обстрела артиллерийским и минометным огнем нашей передовой и даже на «ничейной земле», между передним краем своих и чужих — немецких окопов, все безлесое пространство, легко простреливаемое из конца в конец, сразу превратил в мирное деревенское поле.

Лучше любого сапера он замаскировал мины и выдвинутые перед окопами колпаки дотов. Снег плотно укрыл и дальние подступы к передовой, без задержек пройдя за расположение всех частей и подразделений во вторых и третьих эшелонах боевых порядков стрелковой дивизии, в которой я служу.

В те далекие дни, используя установившееся временное затишье на этом участке фронта, наша военная прокуратура дивизии, как это и было ей положено, находилась в расположении третьего эшелона, где заняла пустующую контору сельмага в большом прифронтовом селе, покинутом населением.

Когда снежные хлопья залепили все окна этой конторы до такой степени, что через них уже ничего нельзя было разглядеть, вестовой прокуратуры, пожилой солдат, наглухо закрыл окна дощатыми щитами и зажег лампу-молнию. Ее огонь ярко осветил все вокруг и от этого сразу стало по-домашнему уютно. Казалось, что в переносной железной печурке целый день добросовестно обогревавшей нас, прыгающие языки пламени словно ожили и стали рваться наружу, за прихлопнутую дверцу.

Военный прокурор дивизии, подполковник юстиции Прут, что-то сосредоточенно записывал в своем блокноте, сидя за обшарпанным канцелярским столом, пережившим не одно поколение разных начальствующих лиц. В молодости Прут был портовым грузчиком в Одессе. Видимо, этому обязан он своими широкими плечами и спокойным упорством человека, привыкшего носить тяжелые ящики по узкому трапу…

По роду своей работы прокурор должен обладать безотказной памятью. Должен помнить законодательство и статьи уголовного кодекса, знать права и обязанности военнослужащих и многое другое, в том числе, например, и то, по чьей вине неоднократно вовремя не доставляли горячую пищу на передовую, должен помнить жалобу авиационного техника, по ошибке направленного в пехоту, и просьбу связиста, с матерью которого несправедливо обошлись где-то в прииртышском райцентре.

А Пруту уже под пятьдесят, память у него неважная, поэтому он и не расстается с блокнотом.

В углу, примостившись к шаткому сооружению из фанерных ящиков, играют в шахматы два капитана юстиции, два военных следователя: долговязый себялюбец-пройдоха Клименко и коренастый, молчаливый Рубакин.

— Сергей, — зовет меня Клименко, — иди сюда, помогай слабаку!

Я в прокуратуре третий военный следователь, самый младший по возрасту и по воинскому званию, старший лейтенант юстиции. Тем не менее, как завзятый шахматист, я у них в почете. Ведь до войны я участвовал в небольших, ведомственного характера, шахматных соревнованиях, даже имел 2-й разряд. Это и давало мне право числиться хоть и небольшим, но все же знатоком шахматной теории.

— Ну как? Что скажешь? — всегда довольный собой спрашивает Клименко. Надо сказать, что Клименко при случае не прочь поиздеваться над своим незадачливым противником.

Вижу, что у Рубакина дела действительно безнадежны. Его король очумело мечется по центру между своими и чужими фигурами. Приткнуться ему негде. Мат неизбежен.

— Теперь тебе самое время либо сразу сдаваться, либо ладью воровать, подзадоривает противника Клименко.

Рубакин вздыхает, качает головой и делает отчаянный ход — жертвует единственно активного слона.

Собственно говоря, слона нет: он пропал без вести во время одного из бесконечных наших переездов, и его роль успешно исполняет боевой винтовочный патрон.

Странная судьба у вещей! Недавно этот патрон лежал в обойме, а теперь вот стоит на шахматной доске. Но может статься, все ведь бывает на войне, он опять ляжет в обойму и его острая головка окажется той последней пулей, которую попавший в беду боец пускает во врага или в собственный висок. Если такое случится со мной, думаю я, глядя на «слона», я выстрелю во врага слишком большая роскошь тратить последний патрон на себя…

Партия окончена. Рубакин сдался.

— Товарищи! Одну минуточку! — неожиданно раздается высокий, скрипучий голос. — Вы можете представить что-либо подобное?

Мы оборачиваемся. Начальник нашей прокурорской канцелярии, старший лейтенант юстиции Гельтур, расположившийся в неведомо откуда появившемся у нас плетеном кресле у самой печки, азартно размахивает фронтовой газетой.

Гельтур в штате военной прокуратуры фигура настолько необычная, что о нем стоит рассказать подробнее.

В мирное время он славился среди киевских адвокатов фантастическим крючкотворством. Уголовный кодекс он декламирует на память вдоль и поперек, как стихи, и признаться, с не меньшим чувством.

Среднего роста, мешковатый, с небольшим, сохранившимся со времен «гражданки» брюшком, в обязательном пенсне и с золотым перстнем на среднем пальце левой руки, Гельтур и внешне, несмотря на погоны и прочие свидетельства его военной службы, продолжал выглядеть как адвокат. Среди нас он самый старый, но года свои умело скрывает. Этому служат его идеальный пробор, тщательно подбритые короткие усики, ухоженные ногти… К особенностям его характера следовало еще отнести и привычку вникать во все вопросы следствия и при случае нравоучительно рассуждать по поводу тех или иных промахов следователей.

Из всех штатских достоинств Гельтура на фронте пригодилась лишь его педантичная аккуратность: переписка и наши архивы всегда в полном порядке…

— Вы можете себе представить нечто подобное? — повторяет Гельтур и, убедившись, что мы ничего не понимаем, объясняет:

— Мальчишка, обыкновенный пехотный лейтенант, подорвал три танка!

Он перечитывает газетную заметку, то и дело бросая в нашу сторону торжествующие взгляды, словно этот лейтенант его собственный сын. Заметка заканчивается словами: «Этот подвиг является достойным примером храбрости и военного умения…»

Я говорю, ни к кому не обращаясь:

— Легко сказать: «достойный пример». Допустим, я с него пример возьму, а где я возьму танки? К сожалению, к окнам нашей прокуратуры немецкие танки пока не подходят…

Прут отвечает, не поднимая головы от своего блокнота:

— Брать с него пример — это вовсе не значит обязательно уничтожать немецкие танки.

Мы втроем: Клименко, Рубакин и я, конечно, хорошо знаем об этом и сами, а о танках я сказал только для того, чтобы немного подзавести впечатлительного Гельтура.

Мы знаем и о том, что Прут еще обязательно скажет:

— Нужно хорошо выполнять свои служебные обязанности!

И он это говорит и заканчивает:

— Война это труд…

Это мы многажды слышали от него и раньше. И все-таки я продолжаю глубокомысленно:

— Но ведь труд труду рознь. Есть труд разведчика, труд пулеметчика, и есть труд кашевара или, допустим, следователя.

Прут терпеливо слушает и спешит со всем известным примером:

— Вы помните, как два месяца назад в нашем штабе получили почту и недосчитались одного пакета с секретными документами? Оказалось, что ротозей фельдъегерь заснул в дороге и не заметил, как целый мешок вывалился из кузова машины. Хорошо, что наш Клименко быстро во всем разобрался, проследовал по следу той автомашины и подобрал пропажу в кювете. Ну а если бы секретная папка попала в руки врага? Разве это не живой пример выполнения своего долга военным следователем? При чем здесь кашевар и прочие?

Клименко горделиво на всех поглядывает.

Я же с Прутом согласен: был не подвиг, а лишь удачная догадка, оправдавшая себя, но мне искренне жаль, что, поставив следователя рядом с кашеваром, я, по-видимому, огорчил Прута.

Выхожу на улицу. Падает, падает снег. Странно. Мы в каких-нибудь десяти километрах от линии фронта, а стоит глубокая тишина, немцы даже перестали бомбить. Впрочем, военных объектов здесь нет, от прошлых налетов от села остались лишь груды камней, дерева и стекла.

…Стать следователем я мечтал давно, с первых лет студенческой жизни. Моим кумиром тогда и долгие годы был следователь по особо важным делам Прокуратуры Союза ССР Г. Р. Гольст. Я учился на втором курсе Московского юридического института, когда он вел одно из самых сложных уголовных дел об убийстве главным патологоанатомом Афанасьевым-Дунаевым своей жены Нины Амираговой, молодой и чрезвычайно привлекательной особы.

Труп своей жены Афанасьев-Дунаев расчленил и разбросал в разных местах Московской области, но, несмотря на все его увертки, Гольст его все же уличил.

Обо всех перипетиях этого нашумевшего в Москве дела я знал, как староста институтского криминалистического кружка, вхожий в следственную часть Прокуратуры Союза.

Я был просто влюблен в Гольста: однажды я встретил его на улице Горького и целый квартал незаметно следовал за ним, поражаясь тому, что Гольст, как Печорин, шел, совершенно не размахивая руками. Позже об этой его особенности я с восторгом рассказывал своим соседям по общежитию в Козицком переулке.

Свою карьеру я начал в должности обыкновенного народного следователя Овидиопольской районной прокуратуры под Одессой. Но через год началась война и сделала меня военным следователем прокуратуры стрелковой дивизии, начавшей свой боевой путь от Днепропетровска.

Знакомая девушка, провожая меня на фронт, умоляла, чтобы я берег себя. В том, что самые опасные дела будут поручаться мне, она, разумеется, не сомневалась.

На фронте, как говорится, я еще без году неделя, а что сделал?

Расследовал дела нескольких дезертиров и самострельщиков, вел беседы на правовые темы с поступающим пополнением, помогал Пруту проверять некоторые сигналы и жалобы, поступавшие к нам. Вот, пожалуй, и все. М-да, маловато.

Возвращаюсь в прокуратуру. Клименко и Рубакин по-прежнему поглощены шахматной игрой. Гельтур все еще читает газету. Судя по всему, дошел до раздела о международном положении. В этих делах он величайший дока. Прут, повернув в мою сторону голову, спокойно произносит:

— Только что позвонили: в твоем восемьдесят втором полку исчез боец Духаренко, всего вероятнее дезертировал. Если будут достаточные основания, возбуди дело и прими его к своему производству!

По неписаному распорядку все части и подразделения нашей дивизии Прут поделил между нами, тремя следователями: Клименко, Рубакиным и мною. Поскольку в стрелковой дивизии три стрелковых полка, то и они распределены между нами. 82-й — «мой» полк.

От штаба полка отправляюсь в один из его батальонов и в роту, где служил Духаренко. Он прибыл пару месяцев назад в составе пополнения, одетого еще во все штатское, вплоть до шляп и галстуков.

Все они были призваны в последний момент из районов, которым угрожала оккупация. Большинству из них было под сорок лет — возраст, когда уже не так легко привыкнуть к армейским порядкам. Был, например, в числе их и учитель географии, интеллигент, никогда не служивший в армии. На самый простой вопрос он мог ответить только вопросом. Однажды командир батальона на построении спросил его:

— Вы пошли в армию добровольно?

Красноармеец ответил:

— А как вы сами думаете? Неужели я мог спокойно ждать повестку, когда немцы уже здесь, в Донбассе?

И комбат капитан Свердлин, суховатый и подтянутый кадровый офицер, привыкший к лаконичному «да» или «так точно», был столь поражен, что не сделал учителю строгого внушения за неуставной ответ.

Среди новобранцев Духаренко выделялся. Он был недавно освобожден по амнистии из исправительного лагеря, где отбывал наказание за мелкое хулиганство, и, пока маршевая рота следовала в часть, не раз поражал всех своей лихостью и находчивостью. Духаренко не скрывал, что был в лагере. На фронт спешил как на увеселительную прогулку, говоря, то ему сам черт не брат, подчеркивал, что там уже не так страшно: ежедневно дают по сто граммов, а после стопки — и Тихий океан по пояс, а Волга вообще не река.

Когда же рота прибыла на место, Духаренко вдруг притих и оказался уже не таким храбрым.

Правда, с командирами Духаренко продолжал пререкаться, да только стоило просвистеть пуле или громыхнуть снаряду, Духаренко тут же терял всю свою самоуверенность и бросался в укрытие. В конце концов его определили в обоз.

Мог ли такой вояка перебежать к немцам? Вряд ли. Ведь для этого нужно было перейти линию фронта, проползти на брюхе свыше сотни метров через участок так называемой «ничейной земли», каждую секунду рискуя получить пулю. Он мог дезертировать в наш тыл, но почему он этого не сделал на марше? Кроме того, все личные вещи Духаренко: бритва, одеколон, расческа, иголка с ниткой и что-то еще в этом же роде — остались в роте. Более того, прошел слух, что роту готовили отвести на недельку в тыл, на отдых. И все же Духаренко уже свыше двух суток отсутствовал. Факт неоспоримый, а мне пришлось возбудить дело и приступить к его расследованию.

Правда, на первых порах пришлось ограничиться только тем, что лежало на поверхности: был в роте и внезапно исчез, куда — никто знать не знает, вещи остались. О нем еще было известно, что он был не женат. Все эти сведения скупые и никуда не ведущие.

Неожиданно, к исходу третьих суток, Духаренко объявился сам, его доставил в батальон на попутной автомашине какой-то шофер. Духаренко рассказал, что после пустякового ранения сбежал из госпиталя. Выглядел он вполне пристойно, когда я его допрашивал в ротном блиндаже, развернув протокол допроса на пустом ящике от мин. Он глаз не отводил и безо всякого нажима с моей стороны сознался, что двое суток провел в доме одной женщины на хуторе поблизости от их батальона. С ней он познакомился, когда ездил в колхоз за фуражом. Назвал он и ее имя — Фроська.

Я спрашиваю:

— Как вы к этой своей Фроське добрались?

— По солнцу и звездам, все пешком, — ответ издевательский, но лицо Духаренко самое серьезное, даже, можно сказать, доброжелательное.

— Вы знаете, как называется ваш поступок?

— Да как называется? Ушел, и все тут.

Я начинаю закипать и сурово изрекаю:

— Этому в наших законах есть точное определение: дезертирство, в лучшем случае — самовольная отлучка из части.

— Ну что вы, товарищ следователь, — спокойно возражает Духаренко, совсем зря. Если бы я захотел дезертировать, то драпанул бы в Ташкент, а то и подальше. Сами хорошо знаете, что на случайную попутку водитель меня подсадил рядом с нашей частью. Я шел в свою роту, вот и попался ему на глаза…

В этих словах была, пожалуй, и своя логика человека, не усмотревшего ничего особенного в своем поступке. Мол, сходил в самоволку — готов за это и держать ответ. Не понимал он лишь одного: в военное время за это могли и расстрелять.

Духаренко между тем продолжал:

— Нас вроде как готовили в резерв. Скукота непролазная. Сиди и жди, пока какой-нибудь немецкий вшиварь случайную пулю тебе промеж глаз не влепит или фугасом не долбанет. Вот я и надумал: на ночь смотаться к бабе. С неделю тому назад с ней познакомились, когда ездил за фуражом в их колхоз.

— Но сегодня уже третий день, как вы отсутствовали.

Духаренко горестно вздыхает и упавшим голосом спрашивает:

— Вы верите, что я в эту Ефросинью втюрился без огляду?

Самое удивительное, что я ему верю, мне даже жаль его. Сморозил дурака, а как все это может теперь обернуться — ведает один Бог!

— Меня посадят в тюрьму? — допытывается Духаренко — новое лишение свободы ему, по-видимому, кажется самым страшным. А у меня в голове рождается план возможного его спасения. Но делиться этим планом я пока ни с кем не собираюсь и поэтому отвечаю как-то неопределенно:

— Разберусь! — Это в моих устах должно звучать так: «Поживем увидим!»

Особой строгости я не проявляю и отпускаю Духаренко в роту.

В военной прокуратуре дивизии основным видом транспорта служили верховые лошади, закрепленные за прокурором и за каждым из нас — троих следователей.

За мной была закреплена кобыла с романтической кличкой Эльма, стихийно прозванная ездовыми Шельмой за привычку внезапно пугаться и бросаться вскачь в сторону.

Обычно я заводил свою лошадь в полковой взвод конной разведки, где она и находилась вплоть до моего возвращения.

Вот и теперь, закончив дела, я отправился за своей Шельмой. Надо сказать, что настроение у меня было неважнецким. Хотя по делу Духаренко я все выполнил: допросил его, допросил их командира роты и нескольких солдат, знавших Духаренко не один день, отразил в допросах его беспокойный характер, зафиксировал сам факт задержания Духаренко. И тем не менее от всего этого я удовлетворения не испытал. Несмотря на его судимость, привычку задираться и браваду человека уже много повидавшего и испытавшего, я проникся к нему жалостью и думал лишь о том, как бы облегчить его участь. Спасти его могло лишь ходатайство командования дивизии в нашу прокуратуру с просьбой разрешить дело рядового Духаренко в дисциплинарном порядке, а именно: показательным разбором его поступка перед строем и с обещанием в случае повторения подобного списать его в штрафной батальон. Еще мне предстояло заручиться прокурорским согласием нашего Прута, мнение которого могло с моим и разойтись.

Моя разлюбезная кобыла, застоявшаяся в стойле, резво бежала легким аллюром, ступая по рыхлому насту. Приходилось ее немного сдерживать поводом.

За большим населенным пунктом, где располагался штаб дивизии, дорога повела наверх, на поросшую кустарником высотку. В это время сзади, из молодого ельничка, с короткими интервалами ударило подряд несколько ружейных выстрелов. Эхо я уже не услышал: оно растворилось в растущем рокоте моторов самолета. Так и есть, снова объявилась «рама»… Этот чертов самолет-корректировщик «фокке-вульф» чуть ли не ежедневно нахально прогуливается над нашими позициями, все засекая и фотографируя. Он действительно похож на раму. Поэтому наши бойцы это мирное и совершенно безобидное слово «рама» и произносят с такой ненавистью. О том, что на переднем крае нашей обороны маловато зениток, немец давно уже понял. Но он осторожничает и, не снижаясь, держится высоко.

В штабе нашей дивизии есть капитан Розанов, который дал себе слово сбить «фокке-вульф» из ручного пулемета. В надежде подкараулить самолет на более низкой высоте Розанов часами торчит в холодном лесу. Пока ему не везет, но Розанов уверен, что настанет и его час, немец потеряет бдительность и снизится…

…Теперь дорога пошла вниз, надежно прикрытая высокими деревьями.

В прокуратуру я добрался вполне благополучно и застал одного Гельтура. Хранитель нашей канцелярии при моем появлении оживился и не без ехидства приветствовал меня:

— Ну-с, с чем на этот раз пожаловал пламенный патриот юстиции?!

— Считай, что с делом, почти законченным, — сбрасывая на единственно приличный стол в нашей прокуратуре свою полевую сумку, ответил я.

— С почти законченным? — недоверчиво переспрашивает Гельтур и интересуется: — Ведь ты это дело возбудил только позавчера?

— Так что из этого?

— Ну, если так, то ты молодец, зря времени не терял. Где этого Духаренко задержали? — допытывается Гельтур.

— Недалеко от их части, — отвечаю я и умалчиваю о том, что тот сам возвратился в свою часть.

— Он во всем тебе признался? — продолжал Гельтур.

— Не сразу! — наводя тень на плетень, говорю я. Стараюсь, чтобы все выглядело не так уж просто.

— Вещдоки привез?

— Их нет.

Я знаю, что сейчас Гельтур обратится ко мне с просьбой почитать дело, и не ошибаюсь.

— Ты не прочь, если я твое дело почитаю?

Против этого я не возражаю и выкладываю тощую папочку со всеми материалами следствия по делу Духаренко.

Гельтур мигом все сграбастал и углубился в чтение, начав с протоколов допроса Духаренко. Я же занялся чем-то другим и только слышал:

— Значит, не обошлось без бабы…

— Эти амнистированные до баб охочи…

Гельтур еще долго копался в документах, о чем-то поразмышлял и голосом, ничего хорошего не предвещавшим, поинтересовался:

— И как же ты теперь собираешься с этим делом посту пить?

Никакого подвоха не ожидая, я беззаботно ответил:

— Предъявлю Духаренко обвинение, составлю обвинительное заключение и толкнем дело в трибунал! — Говорить о каком-то другом решении я не захотел. Ведь окончательное решение за Прутом. На ласковый тон Гельтура я не обратил внимания.

— А как ты, молодой человек, объяснишь появление в деле вот этой справочки? — с наслаждением спросил он.

— Этой бумажки? — спросил я, видя, что он между пальцами правой руки зажал какую-то мятую справку.

— Не бумажки, а до-ку-мен-та, оказавшегося у твоего подследственного. Ты выяснил, как он попал к нему?

Я взял справку, которую, кстати говоря, видел и раньше, но почему-то не обратил на нее внимания, и еще раз внимательно с ней ознакомился. Справка как справка. Серая бумага, фиолетовые чернила, в углу гербовая печать и штамп какого-то госпиталя с просроченной датой. Выдана она какому-то капитану интендантской службы Цветкову в том, что ему действительно предоставлен трехнедельный отпуск по ранению.

Скорее всего, эта справка липовая, а вот как она попала к Духаренко я был обязан выяснить, но не сделал этого по какому-то недомыслию. Уверенность в том, что к делу Духаренко эта справка никакого отношения не имела, у меня сохранилась, о чем я и сказал Гельтуру. Но он с этим не согласился:

— Я уверен, что наш Прут потребует от тебя полной ясности в этом вопросе. — И как бы добивая меня, он раздражается глубокомысленным заявлением: — Молодой человек, свет Сереженька! Как только закончится война, приходи ко мне в адвокатскую контору, на Крещатик в Киеве. Я тебя поднатаскаю, а до того, кроме должности полотера, ни на что и не рассчитывай! — Язык у Гельтура со стервинкой. Я молчу, понимая, что Гельтур абсолютно прав.

Решение приходит мгновенно. Пока еще светло, возвращаюсь в штаб дивизии. На это потребуется больше часа. Там остаюсь на ночь, а с утра — в роту. Думаю, что допрос Духаренко по единственному вопросу много времени не отнимет. Значит, с учетом обратной дороги, в полдень буду уже в прокуратуре. Через несколько минут я опять в седле.

И вот мы с ним встретились. Сидим друг перед другом в ротном блиндаже, где я на один из порожних ящиков от мин не спеша кладу свою полевую сумку, извлекаю бланк протокола допроса, подкладываю под него кусок картона и тщательно разглаживаю на нем бланк. После этого достаю злосчастную справку на имя капитана интендантской службы Цветкова Николая Федоровича, пододвигаю ее к Духаренко. Все это время он следит с настороженным вниманием за всеми моими действиями, вытягивает шею, стараясь прочесть текст справки, и когда это ему удается, облегченно откидывается назад. Но он явно озабочен моим вниманием к справке и стремится выяснить, чем это вызвано. Поэтому сам спешит с вопросом:

— На что она вам сдалась?

Я недовольно его обрываю:

— Вот это уже мое дело. Лучше скажите, откуда она у вас?

Духаренко морщит лоб, словно обдумывая, что сказать, и отделывается одним словом:

— Нашел!

— Где нашел и при каких обстоятельствах?

— Не помню!

Тогда я начинаю нажимать:

— Эта справка выдана военным госпиталем! Видите?

— Вижу!

— Ее обладателю был предоставлен краткосрочный отпуск после ранения. Ведь так?

Духаренко кивает.

— Какое отношение этот капитан имел к вам?

Духаренко обрадовано заявляет:

— Никакого. Ведь мне, простому солдату, до капитана не дотянуться.

— Это не ответ! — сурово говорю я. — Еще раз спрашиваю: как эта справка к вам попала? Я жду объяснения.

Мой подследственный только решился что-то сказать по существу заданного вопроса, как у нас над головами что-то грохнуло. Это немецкая мина едва не угодила в самый блиндаж. Показалось, что толстенные бревна на нем даже чуточку подпрыгнули и, ухнув, опустились на свое место.

От неожиданности я на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, то исписанные листы протокола допроса слабо присыпаны песком. Я даже некстати подумал о том, что в старину песок заменял промокашку…

Это был обыкновенный утренний обстрел наших позиций немцами, иногда сопровождаемый и артиллерийским огнем. Он повторялся ежедневно, к нему все привыкли и даже присвоили ему название «Гутен морген».

Духаренко тем временем сидел на полу блиндажа.

— Что, испугались? — спросил я.

Духаренко, шмыгнув носом, отшутился:

— Занял более удобную позицию.

Дальнейшая беседа с ним пошла уже по накатанному руслу. Духаренко рассказал следующее.

На второй день его пребывания у Фроськи к ней заявилась с кавалером-капитаном ее давняя приятельница. Духаренко на всякий случай спрятался на чердаке. Оттуда он увидел, что Фроська с этой своей знакомой развесили в сенцах на веревке вещи этого капитана, в том числе ношеную гимнастерку. Духаренко ее приметил и обменял на свою, уже порядком поизносившуюся. Никто этого не заметил. Вещи капитана уложили во Фроськин старый чемодан, а когда стемнело, они ушли, куда — Духаренко не знал. Ну а эту справку на имя Цветкова он потом обнаружил в той гимнастерке. Она была просрочена и никому не нужна, могла сгодиться лишь на завертки цигарки.

Духаренко не врал, и с появлением у него этой справки все вроде как разъяснилось.

Обрадованный этим, я возвратился в штаб дивизии, откуда дозвонился до штаба армии и выяснил, что капитан интендантской службы Цветков действительно служил у них и непродолжительное время находился по поводу какого-то легкого ранения в военном госпитале, откуда прибыл примерно с месяц тому назад для прохождения дальнейшей службы и был направлен в другую часть нашей армии.

Должен сказать, что обещание Гельтура после войны немного меня еще поднатаскать задело меня за живое. Вот почему, не ограничившись проверкой в штабе армии, я еще от своего имени сварганил шифровку в ту часть, куда убыл капитан Цветков. Ответ был получен неутешительный: капитан Цветков в часть не прибыл.

Со всем этим я и вернулся в свою прокуратуру, где обо всем доложил Пруту. Дальше делом Духаренко мы занимались все вместе.

Мнения разделились.

Клименко высказался за то, чтобы дело рядового Духаренко закончить и направить в военный трибунал, как на дезертира. Он же посчитал, что все материалы на капитана Цветкова следует выделить из дела Духаренко в самостоятельное производство и направить в военную прокуратуру армии.

Рубакин тоже склонялся к тому, чтобы дело Духаренко закончить самим и направить в трибунал. Что же касается материалов на Цветкова, то они, по его мнению, на самостоятельное уголовное дело не тянут и можно ограничиться одним представлением в прокуратуру армии с просьбой во всем разобраться.

Зато Гельтур настаивал на выделении уголовного дела на Цветкова в самостоятельное производство. Вместе с тем он поддержал мое предложение о разрешении дела рядового Духаренко, допустившего самовольную отлучку, в дисциплинарном порядке, не предавая его суду.

Но самым для меня удивительным явилось то, что и Прут это предложение поддержал и предложил с Цветковым тщательно разобраться.

Я не удержался и спросил:

— Разобраться с ним должен я?

Прут утвердительно кивнул:

— Кто ж еще, конечно, ты! На него вышел ты. По назначению он не прибыл. Из показаний Духаренко следует, что Цветков попасть ни в какую часть и не стремился. Остается выяснить, где он находится сейчас. А это уже сподручнее выяснить тебе, обратившись к той же Ефросинии, вскружившей голову твоему Духаренко.

Еще Прут добавил:

— А он пока пусть служит в своей роте, как служил.

На следующий день я вновь прискакал в штаб дивизии, где по подробной полевой карте без особого труда разыскал тот хутор, в котором Духаренко провел свыше двух суток.

Должен сказать, что накануне ночью мне не спалось и я додумался до новой версии. А что, если Духаренко попросту Цветкова убил, а его документы и вещи спрятал? Взял только гимнастерку, а в ее нагрудном кармане потом и обнаружил справку из госпиталя. Правда, такая «догадка» с личностью Духаренко никак не вязалась.

А вот хутор — два-три домика на отшибе большого села. Ему повезло: война его почти не тронула, и домишки уцелели, и сады кругом. Лишь по центральному тракту, наискось его перечеркнувшему, прокатились всей своей тяжестью и танки, и грузовики, и тягачи с орудиями, оставив свой страшный след.

Молодая женщина открывает дверь. Голова ее замотана старым шерстяным платком. Руки большие, темные — руки крестьянки. Она моего прихода не ждала, но не удивляется. За месяцы жизни в прифронтовой полосе ко всему уже привыкла. Она охотно меня пропускает в дом, где, кроме нее, во второй половине разместилось еще целое семейство беженцев. Любопытные детские рожицы повернулись в мою сторону. Их мать теснит ребятишек за занавеску.

Я представляюсь и с места в карьер завожу разговор о Духаренко. Она не спрашивает, зачем мне это надо. С готовностью рассказывает все, что знает…

А знает совсем немного…

— Звать его Степаном?

Я киваю.

— В наше село он как-то приезжал с обозом за сеном. С кем-то еще ночевал у меня в доме. Потом, недели через две, вновь появился один и пару дней провел у нас: наколол дров, починил ворота, пожалуй, и все…

О капитане Цветкове только знает, что он вроде как доводится мужем ее племяннице — Надежде Урусовой. Капитан был ранен, лежал в госпитале и получил на полгода отпуск.

— Степан его видел?

— Конечно, но он спрятался, побоялся, что капитан его засечет в нашем доме и сообщит в часть.

— И долго эта племянница с мужем пробыла у вас?

— До после обеда. Потом сразу отправились дальше. С кем-то сговорились, чтобы их подвезли.

— Откуда вам известно, что капитан имел отпуск по ранению на полгода?

— Можете не сомневаться. На этот счет моя племянница даже давала почитать справку.

— Читали сами? Какое у вас образование?

Далее Фрося рассказала, что ее племянница с мужем-капитаном живут в рабочем поселке, что от них довольно далеко, и что племянница через кого-то уже дала знать: добрались туда благополучно и что ее мужа взяли работать старшим агрономом Площанской МТС.

На этом рухнуло и мое подозрение о том, что Цветков был убит Духаренко, и вместе с тем нашлось подтверждение того, что капитан Цветков, очевидно, располагал чистыми бланками военного госпиталя и взамен справки о предоставлении ему отпуска по ранению на три недели сварганил другую — об отпуске на полгода.

К моменту моего появления в нашей прокуратуре появились новые вопросы: как в руки Цветкова попали бланки военного госпиталя; было ли у него вообще какое-то ранение; почему он предпочел уклониться от нового назначения?

Все это еще предстояло выяснить.

И вновь я собираюсь в дорогу. Справляюсь по собственной полевой карте. Вот здесь расположена наша дивизия. А там, за петлей реки, за лесными массивами и кривыми изгибами железной дороги, на расстоянии от нас почти в сто километров этот населенный пункт Площанка, маленькая точечка. До него еще нужно добраться, а напрямик — дороги нет.

Вчера Прут подписал командировку сроком на пять дней. Я должен добраться до Площанки и арестовать Цветкова, если тот окажется там. Старик еще спросил:

— Все продумал как следует?

— Вроде как.

— К сожалению, это не всегда удается сделать в полном объеме. Готовь себя ко всяким неожиданностям.

Карта топорщится. Придавив ее граненым стаканом, черную точку Площанка — обвожу красным кружочком. Так приметнее.

Долговязый Клименко тянется через мое плечо, дыша мне прямо в ухо. Он тоже смотрит на карту, щурится и сочувственно роняет:

— Да-а, брат, моцион тебе предстоит основательный. Даже по прямой здесь почти сто.

— Ничего, — спокойно говорю я, — за речкой, вот этим путем, через лес выйду к ветке железной дороги, — в подтверждение этих слов я делаю уверенный прочерк по карте ногтем, — а дальше…

— А дальше, — вступает в разговор Гельтур, — встанешь на четвереньки, возьмешь в зубы папироску и потопаешь до бесконечности по шпалам. Ведь там наверняка поезда не ходят.

— С чего это ты взял? — не соглашаюсь я. — Если есть железная дорога, значит, по ней и ездят.

Клименко похлопывает меня по плечу.

— Лихой ты, Сереженька, хлопец! Только надежды мало.

— А что?

Он отбирает у меня красный карандаш и тычет в карту:

— Мост видишь?

— Ну.

— Так забудь о нем. Уж очень он близко от линии фронта, да и дорога за ним, к нашим передовым позициям, по существу, уже ведет в никуда, на оккупированную немцами территорию. Как говорится — дальше ехать некуда! Вот и приходится прислушаться к тому, что тебе говорят. Этот мост, разумеется, немцы давно разбомбили. Значит, тебе только и остается, что топать по шпалам.

— Подожди… — Я стряхиваю с плеча руку Клименко. — Почему ты так уверен? Мост небольшой, от него до линии фронта далеко.

— Ты что, с луны свалился? — настаивает Клименко. — На другое и не надейся!

— Ну а если, — уже неуверенно говорю я, — от Кременного в обход податься на Лисичанск? — И нахожу этот узловой железнодорожный пункт на карте.

Клименко молчит, размышляет.

В это время подает голос Гельтур:

— Тебе сколько суток Прут отвалил на всю эту музыку?

— Пять.

— Сам просил?

— Да.

— Ну и дурак! — Это опять Клименко. — Лишний день в запасе всегда надо иметь. Вот бы и пригодился для Лисичанска.

Он, пожалуй, прав, мысленно соглашаюсь я, но переигрывать уже не хочу, тем более что в этот момент Прута в прокуратуре нет и вернется он не скоро. Переделать командировку некому.

— Слушай, Сережа, — вдруг неожиданно уверенно заявляет Гельтур. Советую тебе на этот мост вообще плюнуть.

— Уже плюнул, — я поднимаю голову. — Буду держать курс на Лисичанск.

— А почему бы тебе, Сереженька, — с нарастающим торжеством продолжает Гельтур, — не плюнуть и на этот Лисичанск?

Я смотрю с удивлением: что он еще придумал?

Решительно оттеснив нас, он склоняется над картой и спрашивает:

— В лесу пока не развезло?

— Не развезло, — подтверждаю я.

— На реке лед пока держится?

— Думаю, что так.

— Тогда зачем тебе мост?

Гельтур чувствует себя стратегом. Его руки с длинными пальцами парят над картой. Левой рукой он отмахивается от моста, а правой — двумя пальцами впивается в изгиб реки и уверенно произносит:

— Пока еще обстановка позволяет, перейдешь реку вот здесь — и топай до Кременной, по краю леса, пока несут ноги.

«Что ж, пожалуй он прав. В этом случае вариант с Лисичанском отпадает».

— Ну что ж, — тем не менее кислым тоном подтверждаю и я. — Можно и так!

— Только так и можно! — возмущается Гельтур.

После этого он отходит от нас с видом победителя, при этом не лишая себя возможности нравоучительно заявить:

— Медицина учит, что из пяти детей рождается умным лишь один. У меня есть все основания считать, что ты, Сережа, первоначально присоединился к большинству…

Я все это пропустил мимо ушей, но за меня вдруг обиделся Клименко. Обернувшись к Гельтуру, он недовольно говорит:

— Ты, Виктор Павлович, напрасно подшучиваешь, ведь Сереге предстоит серьезное дело. На первый взгляд выходит, что все ясно, а если хорошо поразмыслить, то совсем даже наоборот.

Гельтур, почувствовав, что малость переборщил, примирительно заявляет:

— Николай, ты прав! Моя шутка не к месту.

Надо сказать, что у нас в прокуратуре так повелось, что ее секретарь Гельтур, несмотря на то, что он по своему служебному положению был на ступень ниже нас — военных следователей и уступал в воинском звании Клименко и Рубакину, обычно обращался к нам запросто, по имени. Клименко величал Николаем, Рубакина звал Семеном, а меня — Сергеем и лишь в особых случаях, под настроение — Сереженькой, ласково так, по-отечески. Мы к этому привыкли и не обижались, признавая его право старшего по возрасту. Меж собой мы общались друг с другом так же. Зато Прут для нас всех был только Львом Давидовичем, а Гельтур — Виктором Павловичем.

Прежде чем отбыть в дальнюю командировку, пришлось ждать солдата, который должен был сопровождать меня в предстоящих странствиях. На этом настоял Прут:

— Без надежного помощника — ни шагу!

Вот почему еще вчера я позвонил в «свой» полк и попросил выслать надежного парня из взвода пешей разведки. А вот, кажется, и он.

Потеснив плечом в дверях одного из наших конюхов, в прокуратуру боком вваливается розовощекий богатырь. И как только сходится шинель на такой широченной груди! Ушанка на голове сидит прямо, без лихости, основательно. Вещевой мешок набит до отказа: ведь я предупредил, что предстоит долгая дорога. На коротком ремне тускло поблескивает вороненой сталью новый, словно со склада, трофейный немецкий автомат. Богатырь докладывает Клименко, как старшему в звании:

— Ехврейтор Хвыленко! Прибыл по вашему приказанию.

— Это к нему! — кивает на меня Клименко.

Я подхожу к солдату, протягиваю руку:

— Старший лейтенант юстиции Громов.

Лапа у парня, как тиски. Переспрашиваю:

— Так как ваша фамилия?

— Хвыленко, — басит он одним дыханием.

И вдруг, вскинув руки к поясу, дополнительно поясняет:

— Руки в боки — хвы — Хвыленко!

Ах вон оно что! Он, оказывается, не выговаривает буквы «Ф». Для верности я спрашиваю:

— Значит, Филенко?

— Так точно! — обрадовался он.

Вот мы и познакомились…

Спускаемся к реке. Точнее сказать, сползаем, судорожно цепляясь за что попало. Берег высокий, обрывистый. Сапоги сбивают каменную крошку, живые, шуршащие струйки стекают вниз. Всего два года назад, в молодежном лагере в Крыму, инструктор по альпинизму делился с нами сведениями о том, насколько коварными бывают осыпи, даже на обрывистом берегу. И мы это принимали всерьез. Оказалось, что не зря… К нему надо было прислушиваться внимательно.

Пока мы сюда добрались, прошел час, а фронт уже кажется далеким, далеким. Где-то аукают два орудия — словно в другом мире. Облака плывут над нами, сквозь серое и белое уже густо проступает синева. В этих местах река похожа на заячий след: кружит, петляет, бросается из стороны в сторону. Наш пожилой водитель Стельмах, который знает абсолютно все, даже больше, чем Гельтур, рассказывал мне, какой бывает здесь весенний разлив. Река затопляет все окрестные низменности и становится похожей на озеро, заросшее ивняком. Из воды торчат только голые верхушки деревьев…

Сколько дней осталось до паводка? Хоть бы не менее пяти.

Опустившись к краю реки на ее излучине, той, на которую обратил внимание дотошный Гельтур, мы еще долго бредем вдоль нее, отыскивая место для переправы. Продираемся сквозь густой кустарник, и он безжалостно хлещет нас по лицу. Лед на реке еще стоит, но уже во многих местах немного отошел от берега. Наконец нашли то, что надо. Здесь лед еще держится у самого берега, как насевший на него большой белый плот. В редких просветах, сквозь мутную воду видно, как шевелится на дне какая-то жухлая растительность да лохматится мох на рыжих камнях. Кажется, что на этом своем изгибе река уже скоро вскроется. Первым на лед вступает Филенко. Под ним лед гнется и трещит, но держит. Филенко делает шаг вперед, лед выгибается, сочится вода, но не сильно.

За Филенко, подавив страх, иду я. Я полегче и на ледяной поверхности держусь увереннее. Филенко прибавляет шаг. На ледяном панцире реки лежит мокрый снег, местами серый, местами бурый от впитавшейся воды.

Вперед, скорее вперед! Вдруг Филенко оборачивается и, подбодряя меня сиплым голосом, произносит:

— Товарищ старший лейтенант! Только не останавливайтесь. — И добавляет: — Ще от таким пацаном по речке всю зиму бегав. Лед разный, надо только следить за ним зорко.

Осторожно оглядываюсь. Мы прошли уже середину реки. А вот перед нами и поросший каким-то кустарником берег, от него нас отделяет всего три-четыре шага и… один последний прыжок вперед. Первым прыгает Филенко, напружинясь и отталкиваясь от кромки льда.

Стараюсь подражать ему во всем и также прыгаю с льдины на долгожданный берег. Только я чуть до него не дотянул и по пояс бухаюсь прямо в воду, донельзя холодную.

Филенко тут же с готовностью тянет мне руку и рывком вытаскивает на берег.

— Надо было сигануть туда, там повужче, — показывает он. Все верно, только теперь это меня уже не интересует. Радуюсь лишь тому, что планшет с бумагами успел бросить к Филенко, не замочив. Потом находим небольшую голую площадку, я поспешно раздеваюсь, выливаю воду, набравшуюся в сапоги, снимаю бриджи, подмокшую нижнюю рубашку и гимнастерку, быстро их выжимаю. Мороза не было и нет, но все равно холод насквозь пронизывает. Идти дальше в таком виде конечно нельзя.

Филенко все понимает без слов. Он быстро ломает ветви ближайшего кустарника, складывает их шалашиком и поджигает кресалом. Потом подбрасывает в загоревшийся костерок новые сухие ветки, отчего огонь набирает силу.

Сижу у костра во всем влажном, огорченный неудачей, злой на весь белый свет.

Сержант бросил на мои плечи свою сухую шинель, и я укутываюсь в нее до колен, как в одеяло. Костер жарко полыхает, влажная одежда высыхает на мне. Я не без помощи того же Филенко разглаживаю затвердевшие швы и надеваю просохшие сапоги, подвернув теплые портянки.

В общем, все постепенно приходит в норму, и еще при дневном свете мы трогаемся в путь.

Вот, наконец, и лес, который постепенно надвигается на нас своими бескрайними размерами.

Подходим к самой опушке.

— Куды теперь? — нерешительно останавливается Филенко.

Вспоминаю бесценные указания Гельтура и машу рукой вправо. Вскоре на глаза попадается давно неезженная колея проселочной дороги, мы переходим на нее и все идем и идем, не отдаляясь от кромки леса. Идем друг за другом. Филенко впереди, держа на всякий случай в боевой готовности автомат, я замыкающий, тоже готовый ко всяким неожиданностям. Идем размеренным шагом один час, другой, третий. Над лесом сгущаются сумерки, от этого каждый встречный пень издали кажется чем-то живым, притаившимся на нашем пути. Все погружается во тьму, слабый лунный свет освещает проселочную дорогу.

Ефрейтор Филенко попыхивает папироской-самокруткой, я вообще не курю, за это получил от солдат нашей прокуратуры прозвище «самого любимого офицера»: все свои пайковые папиросы «Наша марка», числящиеся в офицерском довольствии отдаю на общее разграбление нашим солдатам, на которых выдавали одну махорку.

— Ну як себя чувствуете? — спрашивает Филенко. — Нигде не ломает?

— Все в порядке! — успокаиваю я его.

Сколько еще нам предстоит идти, ефрейтор не спрашивает. Команды на отдых нет, значит, надо продолжать поход.

Наконец выходим на мощеную улицу шахтерского поселка Кременное. Улица пустынна и темна — луна зашла за облака. На базарной площади непролазная грязь. Тихо. Но у полотна железнодорожной линии, у шлагбаума, нас останавливает грозный окрик:

— Стой! Кто идет?

Мы улыбаемся. Так торжественно окликают только штатские. Так и есть, мы добрели до КПП местной дружины народного ополчения. Они с винтовками наперевес окружают нас, осветив карманным фонариком, разглядывают.

Останавливаемся. Предъявляем документы, которые сразу уносят в будку стрелочника, сквозь заколоченные окна которой еле просматривается свет, очевидно, от печурки.

Наконец все проясняется и нас заводят в будку.

Разглядывают нас с неподдельным интересом. Надо же, пришли с самого фронта. Уважительно смотрят на мой «вальтер» и трофейный автомат Филенко, на его знаки различия. Видно, что мои кубари тоже произвели впечатление.

За старшего у этих молодых, допризывного возраста, шахтеров участковый милиционер с наганом на поясе. Остальные вооружены обыкновенными трехлинейками.

При нашем «задержании» милиционер держал себя с подчеркнутой строгостью. Но как только все выяснилось, потерял весь свой начальствующий вид, слегка дрожащим голосом спросил:

— Ну как там?

— Вроде как дела неплохие, — отвечаю бодро и несколько озадаченно.

В конце концов, я знаю об общем положении на фронте не больше их. А сверх того, мне точно известно, что в нашем полку комбат Кононов за три ночи потеснил немцев до самой реки Северский Донец, да только для них всего важнее другое: мы с Филенко улыбаемся — значит, все в порядке.

Узнав, что мы хотели бы добраться до Лисичанска, милиционер радостно восклицает:

— Вам повезло. Под утро, возвращаясь с фронта, пройдет товарняк. Туда он доставлял фураж и отремонтированную технику, назад пойдет почти пустым.

Он отводит нас на станцию и здесь, совершенно неожиданно для себя, мы застаем много всякого народа, в основном беженцев с Украины, стремящихся уйти подальше от линии фронта.

Когда придет поезд, никто не знает, даже наш милиционер. От нечего делать бреду по станции и вдруг обнаруживаю буфет. Правда, в нем только газированная вода, какое-то печенье и дешевые конфеты. Деньги у меня есть, мы садимся за столик и осушаем две бутылки газировки, заедая печеньем.

И вдруг на меня сваливается открытие, похожее на новогоднюю сказку. Я натыкаюсь на дверь с вывеской «Почта и телеграф», открываю ее и вижу миловидную девушку за стеклянной стойкой.

Спрашиваю наобум:

— Дорогая, у вас междугородка работает?

— Какой город вызываете?

— Москву!

— Какой номер?

Все кажется розыгрышем, каким-то миражем, бредом… Может, нет и войны? Называю московский номер телефона моей сестры Веры. Терпеливо стою у окошечка. Подходит еще кто-то. Заказывает областной центр. В открытую почтовую дверь видно, как какая-то женщина проходит по коридору, волоча за собой сонную девочку.

— Москва! Зайдите в кабину, — слышу требовательный голос дежурной.

Бросаюсь к кабине. Поднятая трубка пляшет в руках, словно только что пойманная рыбина.

Мой ефрейтор поспешно занимает место возле кабины междугородного телефона, как часовой, с автоматом наперевес. Уверен, что, кроме полевого телефона, он никакого другого в своей жизни не видел. Лицо у него строгое, неприступное.

— Алло! Алло! — кричу я.

В ответ невыразимо казенный голос стрекочет в трубке…

— Кременное, Кременное. Москва, Москва!

— Вера! Верочка! Это я, твой брат Сергей! — пробиваюсь через это стрекотанье.

— Сереженька, ты здесь, в Москве?!

— Звоню с фронта, — почти кричу в трубку. — У меня все хорошо, жив, здоров. Как у вас? Где папа с мамой?

— Они в эвакуации, в Андижане, за Ташкентом. Устроились хорошо. Я тебе написала их адрес. Не получил? Получишь!

— Верочка! Мой аттестат папа с мамой получили?

— Получили! Ты не ранен?

— Не волнуйся. Все в порядке, — успокаиваю. — Верочка! Как с продуктами?

— А у тебя?

— Все отлично. Во всем порядок! Ты слышишь — порядок!

«Порядок» — это тысяча ответов, и я знаю — Верочка меня поймет.

Голос Верочки теряется, глохнет. Зато слышен московский:

— Кременное! Разговаривать кончили?

Вроде так.

Милиционер (он, оказывается, по совместительству и комендант станции Кременное) периодически возникает перед нами. Обещает, что железнодорожный состав вот-вот появится. Но проходит час, другой, третий… Наконец, перед самым рассветом, он появляется и по всем правилам останавливается у первого перрона. Началась несусветная свалка. Все устремились вперед, кто на открытые платформы, кто в товарные вагоны. Нам повезло. Без особых хлопот мы втиснулись в один из крытых товарных вагонов и лишь увидели, как наш доброжелательный милиционер прощально помахал нам рукой. Не доезжая до Лисичанска, поезд остановился. Мы вышли. Наступал самый ответственный момент, и предстояло действовать не спеша и осторожно.

Выбравшись из теплушки, мы пошли в сторону от железнодорожного полотна, завернули в короткую улочку, потом мимо голых зимних садов, по пустынной открытой площади, по раскисшей хляби, лавируя между лужами, казавшимися бездонными. Кажется, только ступи — и сразу провалишься в чавкающую трясину из глины и воды. На самом деле все выглядело уж не так безнадежно. Впечатление грязевого омута производил только самый верхний слой, а в глубине все было промерзшим и твердым. Когда стало всходить солнце, мы уже вступили на главную улицу большого села, пустынную и малосимпатичную из-за рытвин и колесных следов. Вглядываясь в какие-то мелкие улочки, тупички и переулки, я остановился. Прежде чем идти дальше, надо было сориентироваться. Вокруг вразброс хаты-мазанки и небольшие деревянные одноэтажные домики. Отчетливо видна полуразрушенная школа. А вон там, по-видимому, местное здание МТС. Оно тоже пострадало, но значительная часть пристроек уцелела.

Где же искать капитана Цветкова? Его знают, конечно, в любой хате. Но время сейчас военное, и в такую рань нам, незнакомым, никто не откроет, сколько ни стучи. Да и не в наших интересах преждевременно возбуждать к себе чье-то любопытство.

По безлюдной улице двинулись к МТС. Вдруг из-под сохранившегося навеса нам навстречу заковылял сторож, упрятанный по уши в бараний кожух. На вид дед был того возраста, как сказал бы наш Клименко, когда уже самое время хлопотать о визе в рай. Мы поздоровались. Дед с готовностью пожал наши руки, протяжно зевнул и помянул господа. Охотничья двухстволка у него за плечами почтительно глядела в небеса.

Нашему внезапному появлению дед явно обрадовался и почтительно уставился на нашу военную форму и оружие.

Через пять минут я уже знал, что агроном Цветков, из военных, вроде как на Надьке Суховой женился. Ее дом, во-он тот, что угловой, справа. Где ставни синие — там у них наш бухгалтер с семейством квартирует, беженец из-под самого Крыма, а где на проулок окна — там Цветков. Дома ли? А где ж ему быть? Вчерась был здесь и вроде как в отъезд не собирался. По такой погоде никуда не тянет. Больно уж слякотно…

Поблагодарив, мы направились к дому, на который он указал. Подошли к нему задами, встали между сараями. Как поступить дальше? Задача не из легких. Постучать? Могут и не открыть. Вломиться в дверь, сорвав ее с петель, — дело не легкое, да и опасное. Цветков может быть вооружен. Я подобрался к стене дома, стал слева от окон. Они хоть и прикрыты ставнями, но не настолько, чтобы не заметить, что делается снаружи.

В этот момент мне вдруг показалось, что изнутри доносится не то пение, не то шипение. Потом что-то щелкнуло и хоть и негромко, но отчетливо послышалась музыка.

Приемник!

И сразу появилась идея, что этим мы и воспользуемся. Мы с Филенко отошли немного назад, туда, откуда просматривался двор, в том числе и входная дверь, еще запертая. Оставалось только терпеливо ждать.

Через полчаса послышался лязг засовов и на крыльцо вышел тощий человек в шубе, натянутой прямо на белье. Он с сомнение поглядел в небо, иронически хмыкнул и вприпрыжку направился в угол двора.

Походящий момент был найден. Не привлекая его внимания, я бросился в дом. Филенко задержался в сенях.

В сенях на моем пути были две двери. Левая — к бухгалтеру, который только что вышел. Правая… Я до нее слегка дотронулся, и она открылась прежде, чем я успел сообразить, хорошо это или плохо.

Спиной ко мне перед зеркалом стоял человек и брился. Был он в бриджах, нижней рубашке и шлепанцах на босу ногу. Гимнастерка с портупеей висели на спинке стула.

Рядом на кровати лежала женщина, молодая и довольно красивая, должно быть, та самая Надя… Увидев меня, она не слишком быстро, но и не слишком медленно потянула одеяло на грудь.

— Извините, пожалуйста, — дурацкая фраза вырвалась у меня, прежде чем я успел прикусить язык.

— Откуда вы взялись? Что вам надо?! — Цветков не спеша повернул голову.

Я с готовностью глянул на полированный ящик немецкого радиоприемника и довольно угрюмо пробормотал:

— Хотелось бы взглянуть на ваше разрешение пользоваться им в прифронтовой зоне. Увидел, что входная дверь в вашем доме не заперта, вот и вошел. — Тем же, слегка заискивающим перед старшим по званию, голосом я, как бы отсекая всякие подозрения, добавил: — Я из Лисичанской военной комендатуры.

После этих слов я суетливо полез было в карман гимнастерки, словно собираясь достать свое удостоверение, которое почему-то там застряло. Мой расчет оправдался. Разрешая этого не делать, Цветков махнул рукой и поинтересовался, переходя с более официального «вы» на «ты», тем самым подчеркивая свое превосходство:

— Давно служишь?

— Что?

— Служишь давно?

— Уже две недели! — с готовностью ответил я.

— Оно и видно. Все в комендатуре?

— Да.

— Скажу откровенно, стариковская работа. Тебе там делать нечего. Просись на фронт, ордена добывать.

Я, подыгрывая ему, опустил голову.

Между тем Цветков из полевой сумки, лежавшей поодаль, извлек свое удостоверение капитана интендантской службы и еще какие-то бумажки. Офицерское удостоверение Цветкова было в полном порядке, с фотографией, гербовой печатью и прочими обязательными атрибутами.

Наконец я смог разглядеть и лицо самого Цветкова. Оно было худощавое, умное, с негустыми, четкого излома бровями. Волосы уже начали редеть: Цветкову было лет тридцать пять. Глядел он на меня равнодушно и слегка пренебрежительно, не то на меня, не то сквозь меня. Конечно, внешность человека бывает обманчивой, но с тем, у кого такой полупрезрительный взгляд, я не пошел бы ни на одно мало-мальски стоящее и опасное дело. Нет, он не казался трусом. И напарником был бы нормальным, и, если бы меня, допустим, ранили, вероятно, помогал бы идти, ободряя равнодушно и слегка пренебрежительно. Но при малейшей опасности для него самого он с готовностью бросил бы и меня, и взвод, и целую армию.

— Ну что, лейтенант? — спросил Цветков. — Изучил?! Тогда поехали дальше. Вот справка военного госпиталя о предоставлении мне освобождения на шесть месяцев, по ранению, с последующим освидетельствованием. Вот выписка из приказа Военного совета армии о награждении меня трофейным радиоприемником.

Я читал. Все верно. И справка военного госпиталя, выписанная, на первый взгляд, тем же почерком, что и справка, оказавшаяся у Духаренко, очевидно, рукой самого Цветкова, только теперь уже с предоставлением освобождения от военной службы по ранению на полгода. Да и Цветков на простого дезертира как-то не смахивает. Все у него обосновано и продумано. Вроде как и придраться не к чему.

Как же поступить? Выхватить пистолет и сразу же все поставить на свои места? Но капитан Цветков наверняка кинется к своему оружию. Я этого не боялся — ведь внезапность все же на моей стороне. Но для решительных действий, как я посчитал, время еще не пришло. Недаром Прут как-то в сердцах сказал Рубакину, проявившему в одном деле особую прыть: «Одну смелость нужно пускать в ход лишь в тех случаях, когда не хватает ума…»

И я, продолжая играть роль напористого, но и глуповатого молодого офицера, произнес:

— Конечно понимаю, что случай здесь особый… — И, туповато морща лоб, как бы размышляя над создавшейся обстановкой, добавил: — Тем не менее приемник надо зарегистрировать. А если не возражаете, то давайте пройдем в сельсовет и все оформим. Тогда вас больше никто беспокоить не станет.

— Какой там сельсовет! — возразил Цветков. — В такую рань он еще на замке.

Но тут женщина, продолжавшая лежать на постели, вдруг сказала:

— Да что ты, Коль! И вовсе Аким Федотович наш не спит. Он всегда до света не спит. Сейчас вы его прямо дома еще и застанете. А его дом от нашего второй справа.

Цветков взглянул на меня с прежним равнодушием и усмехнулся:

— А что, лейтенант, и баба порой дело говорит. Чем потом тащиться в сельсовет на край села, легче, право, обойтись и так.

Я, конечно, обратил внимание на то, что с высоты своего звания Цветков не разобрался, что я старший лейтенант, да еще юстиции, и именовал меня, по своему усмотрению, только лейтенантом.

Однако я, по-прежнему сохраняя тон юного салажонка, произнес:

— Я считаю, что гражданка рассуждает правильно.

Пока Цветков одевался, я следил за ним предельно внимательно. Главной моей заботой было не допустить того, чтобы он взял оружие. Слава богу, этого не случилось. Он, очевидно, был настолько в себе уверен, что не посчитал нужным это сделать.

Только выйдя за ним в сени, я отступил на шаг и требовательно скомандовал:

— А ну, руки вверх, быстро!

Не ожидавший ничего подобного Цветков не обернулся, даже не вздрогнул, хотя и остановился. Но чувствовалось, как напряглись, сошлись в пружину все его мускулы. И только в этот момент он обнаружил перед собой автомат Филенко.

Потом он обернулся ко мне, поднял руки и сказал с подчеркнутым спокойствием:

— А ты, оказывается, хитер, лейтенант.

Понятые — бухгалтер и председатель сельсовета, специально приглашенные для этого, — молча глядели, как я вносил в протокол задержания капитана Цветкова обнаруженные и изъятые у него документы. Косились на его браунинг с двумя полными обоймами, которые я извлек из ящика письменного стола. Этот браунинг числился у Цветкова и в его офицерском удостоверении. Сам он глядел на все, что происходит, довольно спокойно. Лишь по собственной инициативе обмолвился одной фразой:

— Дурак, да и только!

— Это о чем? — усмехнувшись, спросил я.

— Не заметил сразу, что имею дело с военным юристом 3-го ранга. Ваши три кубаря с эмблемой на шинели не разглядел.

— Что еще?

— Еще поверил, будто вы из комендатуры.

Перед подписанием протокола Цветков вдруг потребовал:

— Занесите, что при задержании я сопротивления не оказывал. — Еще подумал и добавил: — Свое задержание считаю незаконным. Имею на руках официальный документ о предоставленном освобождении от военной службы по ранению на полгода.

…Когда мы вышли за село, Цветков поинтересовался:

— Далеко ведете?

— В штаб армии.

— Под расстрел, значит, — спокойно констатировал Цветков.

— Как решит трибунал.

— Так и решит. Значит, отыгрался… — И добавил: — Что ж, не первый солдат из-за этих баб идет под пулю.

— Где вы познакомились?

— На территории госпиталя. Она навестила родного брата, тоже раненого, которого эвакуировали за Новгород.

— Вы рассказывали ей, что получили по ранению право на отпуск?

— Что с дурой зря говорить?

— А говорите про любовь…

Весьма характерно, что Цветков с момента выяснения с ним наших взаимоотношений больше не называл меня лейтенантом. Однако разница в возрасте еще сказывалась, и он ответил:

— Вы еще слишком молоды, и я не удивлюсь, если окажется, что в этом вопросе не все еще для вас ясно. Ведь любовь многогранна… От бабы много ума и не требуется.

День, как назло, был ясный, солнце припекало. Через час дорогу порядком развезло. Мы продвигались медленно, при каждом шаге поднимая на сапогах полпуда глины. Впереди я, потом Цветков, за ним Филенко. Через километра 2–3 сменялись: впереди Филенко, за ним Цветков, я замыкаю.

Мы здорово намучились, пока дошли до станции. Зато дальше нам повезло: к перрону подали почти пустой санитарный поезд, направлявшийся к фронту. И мы без особых хлопот разместились в плацкартном вагоне.

Я же настолько уверился в том, то задание выполнено, что решил немного отдохнуть, полузакрыть глаза, прислонившись затылком к дрожащей стенке купе и слушать стук колес и стариковское бормотанье проводника, обрадованного нашим появлением. Доберемся до Лисичанска, а там… и до штаба армии рукой подать.

Нас остановили на каком-то безлюдном разъезде. Минуло три часа. Стало темнеть, а мы все стояли. В соседнем купе, где недавно обосновалась компания молодых ребят, ехавших к фронту, то и дело раздавался смех, будто ничего особенного на свете и не происходило. Остроглазый паренек с пустым рукавом травил своим попутчикам какие-то фронтовые анекдоты и байки.

Цветков забрался на вторую полку, пристроил под голову рюкзак и курил, аккуратно пуская дым в вентилятор. Потом достал из рюкзака какую-то еду, пожевал и плотно завернулся в шинель, выставив наружу небольшое хрящеватое ухо. Вроде уснул.

Мы с Филенко тоже перекусили, стало клонить ко сну.

— Лягайте, товарищ старший лейтенант, — предложил ефрейтор. — Я покараулю.

— Потерплю, — ответил я. — Лучше сперва ты.

— Та я шо, я звычный…

Так и просидели оба до полуночи. Лишь тогда уже тоном приказа я предложил Филенко немного вздремнуть, он нехотя подчинился. А под утро он сменил меня.

Завтракали всухомятку: бачок с кипятком в конце коридора опустел еще вечером. Лишь Цветков, разложивший на лавке отдельно свою снедь, отхлебнул что-то из плоского термоса. И что-то неуловимо-чуждое проглядывало в его облике: он все делал аккуратно, педантично, как бы абсолютно игнорируя нас.

Состав еще стоял, и я отправился в головной вагон, чтобы выяснить обстановку.

В головном вагоне я застал почти все военно-врачебное начальство. Там же собралась и вся поездная бригада. Седой проводник нашего вагона приветливо кивнул мне.

— Выспался, сынок?

— Как дома, даже не качает. В чем дело-то?

— Стоим!

— А почему стоим?

— Да, говорят, фриц впереди мост нарушил.

С тем я и возвратился. Проводник крикнул мне вслед:

— Старший-то ваш здоров? Вчера скучный чего-то был. Я уже подумал — не приболел ли.

«Старший» — это Цветков. Ведь старик не знает, что тот едет с нами на фронт не по своей воле.

Новый день был теплый. Солнце так и лило тепло по синему, без облачка, небу. А нас это уже не радовало. Ясный день, значит, и летный. И правда, вскоре грянуло:

— Воздух! Воздух!

Люди выскакивали из вагонов, катились с насыпи.

Рванулся к выходу и Цветков. Филенко спокойно встал у него на дороге. Я сказал:

— Цветков, давайте условимся. Вы без нас ни шагу. Ясно?

Цветков понимающе усмехнулся:

— А если бомбой жахнет? Что тогда?

Втроем мы добежали до ближайших елей. Только два «мессера», стремительно промчавшихся на большой высоте, даже не обратили на наш состав ни малейшего внимания.

И люди, хмуро вглядываясь в небо, медленно потянулись назад.

Как бы продолжив начатый разговор, Цветков приостановился:

— Бомба, она в законах не разбирается. Всех — и меня, и вас — уложит в одну яму. Давайте на эту тему потолкуем. Не лучше ли судьбу не испытывать?

«К чему это он ведет? — подумал я. — Испугался налета? Не похоже».

— Давайте потолкуем.

— О чем?

— Погоди, дорогой, все обсудим.

В голосе Цветкова послышалось что-то вроде раскаяния. В первый раз я увидел, что он волнуется. Он, явно чувствуя всю нелепость своих слов, вдруг предложил:

— Отпустите вы меня, ребята. Там скажете: угодил под бомбежку, сбежал или убит при попытке к бегству. Как сказать лучше — вам виднее.

— Значит, тебя на все четыре стороны, а нам держать ответ?

— Какой же я враг? Сами знаете, что нашего брата губит: водка да бабы.

— Это мы уже слыхали.

Долго молчавший Филенко вмешался:

— Вам, бывший гражданин капитан, так говорить негоже. Если нарушили закон, то отвечать по закону.

— Чудак! Да твой закон как веревка. Можно приподнять и подлезть под нее. Можно прижать к земле и аккуратно перешагнуть. Отпустите, братцы. Честное слово, я сам вернусь в свою часть, даже досрочно. А в свое оправдание что-нибудь придумаю. Скажу, что жена заболела и справку из сельсовета представлю…

— Хватит, Цветков, пошли! — решительно пресек я его рассуждения, и мы двинулись к вагону. Поезд все стоял, перспективы на его движение стремительно убывали, и тогда я принял решение, возможно, не до конца продуманное:

— Пойдем дальше пешком, иначе здесь можем застрять надолго.

— Это еще с какой стати? — вдруг раскипятился Цветков. — Я не обязан таскаться за вами. Задержали, так и везите.

— Вытурю силком! — хладнокровно возразил Филенко.

Очевидно Цветков уже успел понять, что ефрейтор не шутит, и без всяких пререканий стал собирать свой рюкзак.

Несколько, километров мы шли по шпалам. Наконец увидели мост, один из пролетов которого лежал внизу, возле крохотной речки, а саперы из восстановительной бригады только начали крепить тросы. По временному настилу мы перебрались на другой берег и отправились дальше.

Я достал карту: вот железная дорога, вот речушка, вот и мост. Дальше, по обе стороны от полотна, белая, сохранившая еще кое-где снег, с рыжими проталинками, размокшая степь. Боязно сойти с насыпи и ступить в бесконечную до горизонта и за горизонт грязь. Я избираю новое направление через степь. Это было моей очередной ошибкой.

Определяю направление нашего движения по компасу и решительно спускаюсь с насыпи. Каждый шаг — маленькая тактическая задача: куда ступить. С тем, что наши сапоги из черных стали светло-коричневыми, я уже примирился. Земля судорожно цепляется за них и неохотно отпускает. Только бы грязь не потекла за голенища!

Наконец добираемся до лесосмуги — так здесь называют лесополосы, препятствия для снежных заносов. Здесь грунт потверже и идти куда легче. Спасибо тебе, лесная полоса.

Мы идем меж голых стволов. Галдят откуда-то слетевшиеся воробьи. Встречный ветер пахнет какими-то теплыми травами. И откуда апрельский ветер принес теплые запахи — никто знать не знает.

Поведение Цветкова мне все больше не нравится. Он идет, неторопливо поглядывает по сторонам, порой даже насвистывает какой-то мотивчик. Время от времени останавливается, прислоняется к дереву.

— Вы что? — спрашиваю я.

— Подустал малость.

В полдень натыкаемся на заброшенную ферму.

— Столько сена напасли, а жевать некому, — сокрушается невесть откуда появившаяся старушенция, видно, бригадирша. — Скот угнали от немца.

Нашему внезапному появлению она не удивляется и вопросов не задает. Делаем остановку, чтобы отдохнуть и перекусить. Из своих запасов уделяем пару бутербродов с колбасой и ей. Старуха смотрит на колбасу, как на чудо.

Цветков примостился чуть поодаль и смачно жует курицу с пирожком, запивая все еще не иссякшей жидкостью из термоса, похоже компотом.

Закончив с нехитрой едой, поднимаемся. Цветков продолжает сидеть.

— Мне некуда спешить, — говорит. — Разве что в трибунал?

Должен сказать, что вести Цветкова, держа его на прицеле, удовольствие не из приятных. Поэтому Филенко связывает ему руки.

Цветков не дается и решительно заявляет:

— Со связанными руками не сделаю и шага.

Приходится уступить.

Дорога больше похожа на тропу. Все больше углубляемся в лес. Впереди Филенко, за ним на некотором отдалении Цветков и замыкающим я. Дорога упирается в лужу, Филенко ее обходит, Цветков шагает напрямик, с размаху наступая по воде. Брызги летят на мою шинель. Невольно замедляю шаг, хочу сделать ему замечание…

И вдруг Цветков, рванувшись в сторону, бежит. Между берез мелькает его рюкзак.

Я бросаюсь следом, слыша как за мной тяжело топает Филенко.

Выстрелить в воздух? А если не остановится? Стрелять прицельно? Что тогда делать с ним, раненым?

Внезапно Цветков прыгает в сторону, хватает суковатую палку и бросается на меня, но летит на землю от подножки Филенко.

Наваливаемся на него и вновь связываем ему руки. Теперь не побегает.

Однако Цветков, как ни в чем не бывало, опять заявляет:

— Пока рук не развяжете, никуда не пойду!

Что делать? Ведь в учебнике уголовного права о таких экстремальных ситуациях ничего не сказано.

Положение спасает Филенко, который ни в какие юридические дебри никогда не влезал. Он бесцеремонно хватает Цветкова за шиворот и тянет за собой. Тот упирается, заваливается на землю, чертит по ней каблуками, но Филенко непреклонен, продолжает тянуть его за собой.

И мне остается только прийти ему на помощь. Берем Цветкова под руки и волоком тащим назад, к дороге. Он по-прежнему упирается, пытаясь вырваться, нелепо перебирает ногами, но, когда выходим на дорогу, хмуро бурчит:

— Пустите, сам пойду.

Как оказалось, на этом наши злоключения не закончились. Догоняя Цветкова, мы сбились с пути и вышли на другую дорогу.

Впрочем это обстоятельство первоначально меня встревожило мало. Как истый горожанин, я всегда считал, что любая дорога, большая или малая, обязательно куда-нибудь да выведет.

Увы… Дорога тощала на глазах, расслаивалась на какие-то сомнительные тропинки и в конце концов уперлась в болото.

Висит над лесом сумрак. Сеет легкий дождичек. Вернуться бы на ферму, да только где она…

Усталые и злые бродим между деревьев. Наконец находим большое дупло, куда прячем свои пожитки.

— Разводить костер? — спрашивает Филенко.

Я киваю.

Филенко времени не теряет, наламывает сухих прошлогодних веток, собирает кучу рыжих листьев, пускает в ход кресало.

Затылком чувствую взгляд Цветкова. Он действительно смотрит на меня и, что самое главное, без всякой ненависти. Снисходительный, чуть презрительный взгляд человека, абсолютно уверенного в себе.

Темнота накрывает нас как-то сразу, и снова Цветков спит, завернувшись в свою шинель, всю ночь, а мы с Филенко — по очереди. Моя очередь вторая.

Будит меня какой-то не то звук, не то шум. Прислушиваюсь. Это не шум, это смех. Немного хрипловато смеется Цветков. Чего это ему так весело?

— Чудак ты солдат, — говорит Цветков, — о любви я заговорил так, для оправдания. Стал бы я из-за какой-то деревенской бабы рисковать собой. Надо иметь голову на плечах, а не кочан капусты. Похож я на такого дурня?

— Да нет, не похож, — соглашается Филенко.

Я лежу, не шевелясь, на своей сыроватой шинели. С чего начался этот разговор и куда пойдет?

— Вот ты воюешь, — вкрадчиво произносит Цветков, — что велят, то и делаешь. А ты подумал разок, какой толк? За что воюешь?

— За советскую власть, — отвечает Филенко.

— А какая тебе разница, что за власть: советская, немецкая или турецкая?! Партийный, что ли?

— Комсомолец.

— Так запомни. Бросай билет, пока есть время. Чуть земля просохнет, немцы в наступление пойдут. Представляешь, сколько танков за зиму понастроили? Европа! Как двинут, так до самого Урала допрут. Что тогда станешь делать?

— А як все, так и я. Воювать с Гитлером до победы.

— Надумал воевать на Урале? Да ты, солдат, наивняк. Сам-то откуда?

— Винницкий.

— Женат?

— Был бы женатый, да война…

— Вот и угонят тебя, как барана, за Урал, а какой-нибудь парень, что потолковей, будет в Виннице галушки жрать да на твоей девке женится. Тебе-то на что Урал?

— Все равно советская земля, — рассудительно отвечает Филенко.

— Опять ты за свое? Советская, немецкая… Ты до войны где работал?

— В колгоспе.

— Значит, батрачил?

— Колгоспник не батрак.

— Какая разница? Ведь на других работал, не на себя. Да ты при немцах с твоей силенкой в два года деньжат бы накопил и стал хозяином.

— Це точно, — соглашается Филенко. — Сила в мене е.

— То-то и оно. Понимать надо, что к чему.

Филенко молчит. Наконец слышу его насмешливый басок:

— Ну а тебе, капитан, мабудь при немцах буде погано, а?

— За меня, солдат, не волнуйся. Умные люди любой власти нужны. — И продолжает быстро, приглушенно: — Ты пойми, так и так под Гитлером жить. Это ж сила! Так что, брат, Россию не спасешь, себя надо спасать.

Цветков торопится. Еще вчера он осторожничал. Теперь идет в открытую. Видно, решил, что терять ему нечего.

Молчание, наверное, с минуту. И опять голос Цветкова:

— Смотри, солдат, не прогадай. Времена нынче быстро меняются. Сегодня вот твой старший лейтенант мной командует, а завтра, может, и я на нем верхом ездить буду.

Филенко вздыхает. Потом подозрительно спрашивает:

— Слухай, капитан, а у тебя батько кто?

— Отец? Хм… Чудак ты, солдат… Ну просто, отец, папочка…

— Я вот думаю, в кого ж ты такой гад вырос?

Ошарашенное молчание Цветкова. А потом утерявший всякое добродушие басок Филенко:

— А если ты еще раз помянешь советскую власть, помянешь непотребно, то я тебе так промеж глаз двину, шо ты потом даже Гитлеру годен не будешь!

Я лежу неподвижно, тихо улыбаюсь и ясно вижу хитрые, умные глаза Филенко.

…Утро, возвращаемся по той же дороге. Потом сворачиваем на какую-то тропу. Хоть бы что-нибудь живое попалось. А то одни голые стволы молча выходят нам навстречу да цепляется за шинель колючий кустарник.

Постепенно погода разгуливается. Светлеет небо. И лес впереди становится как бы прозрачнее. Мы ускоряем шаг, пробираемся сквозь мелколесье и вновь упираемся в болотце. С сомнением смотрим с Филенко друг на друга. Неужели опять идти назад?

Филенко палкой прощупывает глубину — вроде терпимо.

— Пройдем? — спрашиваю.

— Вроде как бояться нечего, — отвечает Филенко.

Бредем дальше. Хлюпает и пузырится под ногами жидкая грязь. Сапоги то и дело запутываются в длинной, прочной, как леска, прошлогодней осоке.

Наконец-то выбираемся на земную твердь. И тут… Что за дьявол! Цветков, оступившись, падает. Ждем. Он лежит. Поднимаю его под руки, он вскрикивает и валится опять. Так и есть, подвернул ногу. Не везет нам, да и только! А ведь мы уже завтра могли бы быть дома, до реки Северский Донец рукой подать.

Оставить Цветкова в лесу с кем-то из нас нельзя. Нет верного ориентира, не найдем. Надо идти. Пусть медленно, но вперед.

Филенко мастерит костыль. Развязываем Цветкову руки. Поддерживая его с боков, усталые до предела, все же идем и идем.

Час идем.

Еще час.

Солнце в зените.

Цветков еле волочит ноги. Он почти висит на нас. А я и сам вот-вот упаду. Наконец выходим на проезжую дорогу, на ней четко просматривается свежая колея.

Внезапно вырвавшись, Цветков ложится на землю. Спрашиваю:

— В чем дело?

Цветков переворачивается на бок:

— Привал! Больше идти нет сил.

— Мы тоже устали, — говорю первое, что приходит на ум.

— Ну так и отдыхайте. Кто вам не велит.

И тут происходит неожиданное. Долготерпеливый Филенко рвет с груди автомат, отбегает в сторону…

— Стой! — кричу я и бросаюсь к нему. — Что надумал?!

Филенко разошелся не на шутку — поведение Цветкова его просто взбесило.

— Нехай не знушается! Сволочуга, кровь нашу пье. Убью!

— Мы с тобой над ним не судьи. — Стараюсь его успокоить. — Наше дело доставить его куда нужно.

— Товарищ старший лейтенант! Вы не бачите, какой он ворог! Такие гады тильки землю поганят.

— Пойми, — продолжаю я увещевать Филенко, который действительно будто потерял над собой контроль. — Трибунал с него спросит. Ни ты, ни я не имеем права наказывать его без суда.

Филенко вроде бы остывает. После этого, сгоряча, мы пытаемся нести упирающегося Цветкова за руки и за ноги. Проходим метров сто… Понимаем: надолго не хватит. Потом тащим его волоком. Он терпит, только зубами от злости скрипит.

Окончательно выбившись из сил, делаем привал. Цветков плюхается на землю с закрытыми глазами.

Садимся поодаль, неподвижно. Хочется есть, а наши запасы уже на исходе. Жуем сухари. Так проходит еще час. Цветков больше не скандалит, встает и, опираясь на костыль, идет вперед, конечно, с нашей помощью.

Вечереет. Вскоре вдали появляется цепочка телеграфных столбов, выходим к пашне. Ободренные этим, хоть и медленно, но продолжаем идти и уже в сумерках входим в небольшое село на правом берегу Северского Донца. Надо думать, это километрах в десяти от того места, где мы с Филенко так бесстрашно форсировали реку по льду.

Мы стучимся в окно невзрачной хатенки. Хозяйка — одинокая бабка пускает не сразу. Долго убеждаю ее сквозь форточку, что мы идем на фронт, в свою часть, да вот беда: товарищ повредил ногу.

И вот, осунувшиеся, небритые, с болотной грязью на сапогах и шинелях мы вваливаемся в хату. Привести себя в порядок уже нет сил, Бросаем в угол шинели, стягиваем сапоги, вяло ополаскиваемся под рукомойником. Даже есть не хочется.

Но когда бабка ставит на стол горшок с холодной кабачковой кашей, заглатываем ее мгновенно, не чувствуя вкуса.

Цветков стелет свою шинель, ложится. Массирует вывихнутую ногу, потягивается как бы в предвкушении спокойной ночи. А мне с Филенко снова предстоит делить эту ночь на двоих.

Ефрейтор аккуратно снимает с кровати бабкино белье, складывает на сундук, бабка забирает его на печь, которая еще теплая. После этого Филенко с наслаждением тычет кулаком в матрац и предлагает:

— Ложитесь, я подежурю первым.

Я сначала мужественно отказываюсь.

Филенко настаивает:

— Перший вы, товарищ старший лейтенант!

После этого мои возражения становятся неуверенными и переходят в какое-то бормотание. Сам себя уже не слышу и, что говорит Филенко, не разбираю. Расстегиваю кобуру и сую свой «вальтер» за пазуху. Потом достаю из полевой сумки «браунинг» Цветкова, прячу под подушку. Зачем я это делаю? Все равно первым буду дежурить я. Вот только посижу пять минут… Вот только прилягу на пять минут… Все равно первым дежурить буду я…

Филенко сидит в дверях верхом на табуретке. В руках автомат. А голова его клонится, клонится книзу. Лишь бы не уснул. Нет, так нельзя. Первым дежурить стану я.

Встаю. Иду по полу, словно по воздуху, беру у него автомат. Я что-то говорю — и слов не слышно. Он говорит что-то — и слов не слышно. Потому что все это уже во сне.

…Крик. Внезапный, пронзительный крик бабки.

В комнате полутемно, лампадка еще чадит. И ни Филенко, ни Цветкова. Выхватив из-за пазухи пистолет, выбегаю на кухню. Бабка вопит, машет на сени. Бросаюсь туда. С порога приподнимается на локтях Филенко. Кричу:

— Где Цветков?!

В ответ полустон:

— В лис побиг…

Босиком в одной гимнастерке выскакиваю из хаты. Лес чернеет вдали. Бегу так, как никогда не бегал, не обращая внимания на колдобины и смерзшиеся комки грязи. Какие-то тени путаются впереди. Одна из них как будто бы движется. Стреляю. Пробежав несколько шагов, снова стреляю. Тень исчезла.

Вот уже и лес. Никого. Черные гладкие стволы чуть раскачиваются на ветру.

Бреду назад, теперь только чувствую, как холодно босым, в кровь разбитым ногам.

В хате бабка хлопочет над Филенко, перевязывает ему голову. Его лицо в крови. Помогаю довести его до кровати. Немного погодя, он рассказывает, как было дело.

Ночью Цветков пожаловался на сильную тошноту. Он так корчился и стонал от боли в желудке, что Филенко решил вывести его во двор.

Цветков еле шел, согнувшись и припадая на вывихнутую ногу, а Филенко поддерживал его обеими руками — автомат он оставил в комнате, понадеявшись на свою силу.

И вдруг в темных сенях Цветков резко нанес ему удар головой в живот, от которого ефрейтор опрокинулся. Обессиленный бессонницей и пешими переходами, Филенко от неожиданности не устоял на ногах, а когда он упал, Цветков ударил его по лицу и голове кованым сапогом. Филенко еще успел увидеть, что Цветков из хаты побежал к лесу. Бежал так быстро, точно ни какого вывиха и не было, так оно и было — он умело заморочил нам голову.

На рассвете мы с десятком местных колхозников все вокруг прочесали. Цветков исчез и следов не оставил.

Вернувшись в дивизию, я доложил Пруту все, как было, и получил первое в своей жизни дисциплинарное наказание — пять суток домашнего ареста. Это наказание носило, скорее, символический характер: ведь моим домом была военная прокуратура. Зато я оказался в руках нашего неуемного секретаря прокуратуры Гельтура, который весьма этому обрадовался и не без ехидства поспешил навязать мне кучу разных поручений, якобы не терпящих отлагательства: делать на пишущей машинке разного рода выписки из вышестоящих директивных указаний и печатать копии приговоров военного трибунал, вступивших в законную силу, регистрировать почтовую корреспонденцию, составлять ежедневные списки на довольствие личного состава прокуратуры. У нас всегда кто-то отсутствовал: либо прокурор, либо следователи. Когда не было Прута, то приходилось вести и прием жалобщиков, как правило, по вопросам семейных неурядиц и незаконных решений местных властей, нарушающих права военнослужащих. Вечера я коротал со всеми.

На шестой день Прут сказал:

— Теперь, как я думаю, можно и поговорить о твоем деле. В чем ты видишь свои промахи?

Я ответил сразу, поскольку заранее знал, что такой разговор возникнет:

— Во-первых, в том, что не захотел оставаться в поезде. Надо было выждать, когда мост восстановят. Кроме того, я пустился в путешествие по шпалам, не представляя, сколько оно может продлиться.

— Допустим. Хотя я и не совсем согласен с тобой. В вашем положении без конца отсиживаться в этом поезде тоже было нельзя. Следовало на что-то решиться, и ты это сделал. Что еще?

— Разрешил Филенко дежурить у бабки в хате, хотя видел, что он еле держится.

— Ты был не лучше, это ясно. Боюсь, что все то, что произошло с ним, могло случиться и с тобой. Да только последствия могли быть более тяжелыми. И это все?

— Еще он нас обманул, будто вывихнул ногу и без костыля идти не может.

— Пожалуй, так.

— Забыл взять с собой наручники. Это многое осложнило.

— Просчет серьезный, — согласился Прут. — Веревка дело ненадежное и стародавнее.

В полном согласии я замолчал.

— Все?

Я кивнул.

Тогда Прут произнес:

— Остается добавить, что твоей большой ошибкой явилось решение сойти с железнодорожного пути и углубиться в лес без проводника и знания местности. О тех трудностях, которые могли вас ожидать, ты не подумал. Шел наугад, не рассчитав ваших сил. А ведь ваша задача заключалась в том, чтобы отконвоировать до места назначения этого Цветкова, не склонного в чем-то вам помогать. Да и избу для ночлега выбрали на самом краю села, не совсем удачно. Надо было выбрать что-либо полюднее.

Все это Прут проговорил без упрека, а затем вдруг добавил:

— Есть и моя вина. С самого начала я должен был настоять на том, чтобы ты взял с собой не одного, а двух солдат. Тогда все бы сложилось иначе. Согласен?

— Да. — Только почему-то припомнил его же слова: все неожиданности учесть нельзя. На то они и неожиданности.

Очевидно, что теперь Прут посчитал тему исчерпанной и, подводя итог, назидательно произнес:

— О Цветкове забудь! Он не наш. Рано или поздно его поймают.

…С того дня, как сбежал Цветков, прошел месяц. Вступила в свои права весна. С теплом противник заметно оживился, несколько раз попытался нас вытеснить и вклиниться в нашу оборону, выйдя к широкой излучине Северского Донца. Но наша дивизия крепко удерживала свои позиции. А батальон капитана Кононова даже потеснил немцев на три километра. Кононов ходил героем и угощал всех трофейным шоколадом.

В дивизии произошло еще одно знаменательное событие: зенитным огнем был сбит фашистский бомбардировщик. Он развалился в воздухе, а немецкий летчик, выпрыгнувший на парашюте, приземлился чуть ли не перед самым штабом дивизии. На допросе он заявил, что в ближайшем будущем ожидается большое наступление по всему фронту.

Именно в это время в нашу прокуратуру, которую пока от всех напастей бог миловал, и зашел вечером пожилой мужчина с наганом.

Они с Прутом долго о чем-то шептались над раскрытой картой. Потом Прут подозвал меня:

— Познакомься. Это инструктор Краснолиманского райкома партии, к нам его прислали из политотдела дивизии.

Как оказалось, в прифронтовой полосе по инициативе местных и партийных органов, ввиду надвигающейся угрозы отхода наших войск на новые позиции, было решено создать крупный партизанский отряд. Он бы мог успешно действовать, надежно укрывшись в здешних лесах и болотах. Нашей армией было уже выдано достаточное количество стрелкового вооружения и боеприпасов для действий этих партизан. Кроме того, в труднодоступных местах были созданы так называемые схроны, запасы надежно укрытых продуктов и медикаментов. Доступ к ним имели лишь самые проверенные лица. Но вдруг произошло чрезвычайное происшествие: один схрон оказался вскрыт. И сделал это человек, безусловно знавший о нем. Он постарался не оставить следов, но нарушил секрет, известный немногим.

Дождавшись, когда вся эта информация до меня дошла, Прут многозначительно произнес:

— Этому товарищу удалось выяснить, что к организации схронов в штабе нашей армии имели прямое отношение только три человека… и один из них капитан интендантской службы Цветков. Как тебе это нравится?

Потом он склонился над картой района, в котором мы пребывали, заостренным концом карандаша указал село, от которого Цветков сбежал, а вот… и он прочертил прямую… тот поселок, где никто теперь не проживает и где был этот схрон. До него не более 10 километров. Все ясно.

Такого оборота дела я не ожидал. Между тем Прут продолжил:

— В политотделе знали, куда его направить.

— Все неожиданное учесть нельзя, — одними губами произнес я и громко заверил: — Готов возобновить следствие!

— Иного решения не придумать, — согласился Прут.

Все остальное уже было общим обсуждением ситуации. Никто из нас не сомневался в том, что Цветков где-то затаился поближе к линии фронта. Стало очевидно, что он надумал перекинуться к немцам, но не с пустыми руками, а располагая сведениями о партизанах. Перебазировать схроны в другое место было не под силу, к тому же большая часть их уже оказалась за линией фронта.

Только теперь я понял, какова цена его побега.

Исправить дело можно было одним — поймать Цветкова. И, конечно, взяться за это, несмотря на прошлую неудачу, должен был я. К тому же я уже многое о нем знал. Понимая это, я сразу обратился к Пруту с просьбой разрешить мне организовать, как принято у нас — следователей — говорить, «свободный поиск».

Прут не возражал. Только сказал:

— Придумай подходящую легенду. Сними с петлиц юридические эмблемы. И помни, что времени в обрез, не увлекайся. Обстановку на фронте ты знаешь. Выедешь завтра!

Итак, я начинаю свободный поиск. Иными словами, я должен найти и задержать того, кто скрывается неизвестно где и занимается неизвестно чем. Я могу лишь предположить, что он притаился и поджидает немцев где-то совсем рядом с линией фронта. Возможно, даже пристроился работать по своей гражданской специальности — учителем биологии в средней школе либо кем-то в колхозе или МТС.

Если мои предположения верны, то практически из числа местных жителей предстоит перебрать несколько десятков тысяч человек. В том, что он теперь проживает не под своей фамилией, тоже сомневаться не приходилось. Разумеется, проверить столько человек было невозможно. Тем не менее задача представлялась не такой уж безнадежной, поскольку метод исключения позволял сузить круг подозреваемых почти до минимума. Отпадали старики, женщины, молодежь и дети. От падали и старожилы. Так что я должен был искать Цветкова среди мужчин тридцати-сорока лет, приехавших недавно, а таковых в районе было не так уж много. Ведь время военное…

Открыто выслеживать преступника я, конечно, не мог. В небольших шахтерских поселках и в сельской местности слухи о появлении нового человека обычно расходятся быстро. Цветков бы услышал обо мне прежде, чем я о нем. Поэтому и потребовалась легенда, которая, не возбуждая никаких подозрений, объясняла бы, почему я кочую в прифронтовой полосе и кого-то ищу. Перебрал в уме несколько вариантов, а остановился на следующем:

«Я приехал с передовой, в краткосрочный отпуск. Ищу младшего братишку, который жил с родителями на шахте. Родители погибли при бомбежке, а братишку взял с собой какой-то командир, отчисленный из армии по ранению. Об этом я слышал от людей, фамилии командира не знаю. Говорят только, что поселился он где-то в этих местах».

Подобной историей в те времена было трудно кого-нибудь удивить. И заранее получив в штабе соответствующие документы о предоставленной мне краткосрочной командировке, я мог свободно появляться всюду, не привлекая особого внимания.

И вот — поезда, покинутые автомашины, щербатые шоссейные дороги, полуразрушенные поселки…

И вот — кирпичные с выбитыми окнами здания райисполкомов, дома сельсоветов, хаты, землянки, времянки…

— Вы директор МТС?

— А коли я, так шо?

— Понимаете, у меня такая история… Родители жили тут неподалеку на шахте и братишка с ними… Бомбежка, сами понимаете…

Директор слушает, сочувственно причмокивая. Думает вслух:

— Командир? Агроном по специальности? Ни, такого нема. Петро приехав в отпуск, так то не агроном и вообще хлопец девятнадцати рокив, може, двадцати. Ни, чого нема, того нема.

Километр за километром, день за днем. Пошли уже четвертые сутки.

— …Простите, вы заведующий районо?

Немолодой, грузный мужчина, в гимнастерке с открытым по-граждански воротом поднимает голову.

— Я.

— У меня такая история получилась. Родители жили тут неподалеку, на шахте, с ними мой младший брат…

За несколько дней я совсем сжился со своей «легендой». Она обросла подробностями и звучала так правдиво, что я почти стал верить в нее.

Я уже был готов в пятнадцатый или шестнадцатый раз услышать виноватое «нет», как вдруг заведующий пододвинул к себе железный ящик, заменявший сейф, достал какое-то личное дело и углубился в анкету.

Я следил за ним, почти не дыша. Неужели?..

— Вот этот товарищ принят к нам на работу всего с неделю назад. Временно принят. Фронтовик, по профессии педагог, имеет отпуск по ранению. Стал работать завучем в Куземовской средней школе. Гуськов Андрей Владимирович, тридцати шести лет. Впрочем, есть ли с ним мальчик, я не знаю. В анкете об этом ни слова.

Я взял это дело, проще говоря тонюсенькую папку с обязательными анкетой, автобиографией, заявлением о поступлении на работу. Без каких-либо других подлинных справок или официальных документов.

— И это все? — удивился я.

— Что ж вы хотите, молодой человек, — ответствовал заврайоно. — Он в заявлении указал, что справку об отпуске по ранению направил для регистрации в облвоенкомат, а свое педагогическое образование может подтвердить лишь устно, с последующим запросом в Московский педагогический институт. У нас должность завуча вакантна целый год, станешь выбирать упустишь и такого кандидата.

Нет никаких сомнений в том, что анкета, заявление и автобиография написаны одной и той же рукой. Строчки в заявлении и характеристике имеют тенденцию забираться справа вверх, у буквы «ц» прочно укоренившийся щеголеватый крендель, такой же крендель над буквой «б». В автобиографии приведены с небольшими вариациями и все цветковские заслуги.

Он, никаких сомнений — он!

— Скажите, где находится Куземовская средняя школа?

— В Куземовке. Отсюда до этого села километров пятнадцать. Рано утром будет рабочий поезд, с ним и доберетесь…

Ничего и говорить, что я готов был немедленно отправиться в этот Куземовск, хоть пешком. Но теперь, когда я понял, что моя версия подтвердилась, я вдруг засомневался, есть ли у него еще какой-то план. Неужели только расчет на быстрое наступление немцев? До этого ему надо где-то продержаться. Вот он и нашел эту лазейку. Передо мной встал и другой вопрос: как задержать Цветкова? В одиночку это уже представлялось авантюрой.

Конечно, любой герой модного детектива поступил бы совершенно определенным образом. Одного из своих агентов он бы обязательно поселил в доме напротив школы, другому — переодетому местным кузнецом — поручил бы следить за дорогой, третьего упрятал бы еще куда-нибудь на этаже школы. Сам же, с основным своим помощником, вышел на Цветкова, что называется открыто, с оружием в руках… Увы, я так действовать не мог. Ведь в моем распоряжении имелась только одна активная сила — я сам. Ограничился только тем, что зашел к секретарю райкома.

Первый секретарь, от которого я, конечно, ничего не скрыл, самым внимательным образом просмотрел все мои документы, в том числе и постановление с санкцией прокурора на арест Цветкова. Почесал переносицу, вздохнул.

— Все ясно. А людей нет. Просто не знаю, что и придумать. Все в колхозах хлеб вывозят, скот эвакуируют. Прокурор тоже там. Удивляюсь, что вы застали меня. Милиционеры? Есть двое, да их трогать нельзя. Хоть какой-то порядок на станции и на дорогах поддерживают… — Он устало улыбнулся. — Милицейскую форму люди уважают. Так что же мне с вами делать? Минутку…

Он потянулся к телефону.

— Папакина! Степан Кузьмич, зайди!

А минут через пять зашел уже знакомый мне заведующий районо.

Ввести его в курс дела труда не составило. Папакин выслушал меня спокойно, только головой покачивал.

— Как, Степан Кузьмич, поедешь с ним в Куземовку? Сам понимаешь, чем дело пахнет. Обращаюсь к тебе как к проверенному нашему активисту. Секретарь райкома пристально посмотрел на Папакина.

— Куда ж деваться, — Папакин развел руками. — Надо ехать. Машина у тебя, Игорь Иванович, на ходу?

Секретарь райкома потупился.

— На ходу-то на ходу, да мне сейчас в Гуляево ехать нужно, там меня ждут…

— Тогда утром поездом, — предложил Папакин.

Только я, конечно, настоял на своем — идти на станцию. Вдруг подвернется оказия.

Станция. Кирпичный вокзальчик цел, с отдельной пустующей комнатой для кассира. Обидней всего, что поездные составы идут, да только в обратную сторону, от фронта.

— Степан Кузьмич, а вам этот Гуськов о своей военной службе и ранении рассказывал?

— Честно говоря, не до того было.

Ну вот, наконец-то и оказия — длинный состав порожняка. К полустанку подъезжаем затемно. Подъезжаем… и проезжаем, почти не сбавив хода.

Раздумывать некогда.

— Прыгнем, Степан Кузьмич?

— Куда же деваться… — разводит руками.

Прыгаю первым, уверенно пружиня ногами. Еще в студенческие годы я научился этому, прыгая на ходу с трамвая и автобусов, не останавливавшихся возле нашего Юридического института.

Увы, у Папакина с этим обстояло дело сложнее. Впереди меня шумно трещит растущий по откосу кустарник. Из него, вся в репейнике, появляется голова Папакина. Он беспомощно машет руками.

Подбегаю к нему.

— Целы?

— Вроде цел!

Я много читал о людях, способных на подвиг. От других их всегда отличала железная воля, кристальная честность, каменное упорство. После этих могучих слов такие люди, на мой взгляд, должны были особо выделяться. Только в жизни все не так. Рядом со мной идет обыкновенного вида человек, пожилой, грузный, флегматичный. И работа у него спокойная: сидит в кабинете, по горло занят вопросами просвещения, складывает бумаги в железный ящик. Жена и дочка в Андижане.

А понадобилось — беспрекословно отправился задерживать опасного преступника, хоть и года не те, и дело это вовсе не его, и готов не по обязанности лезть под пулю. Понадобилось — прыгнул на ходу с поезда, может, впервые в жизни.

Вот и Куземовка. Чуть на отшибе кирпичное здание школы. По словам Папакина, директор Амосов живет с семьей в каменной пристройке. Прежний завуч, холостяк, жил там же. Он давно в армии. Скорее всего, его комнату и занял Цветков.

У директора еще не спят: сквозь ставни чуть пробивается слабый свет коптилки.

Посоветовавшись, решаем поступить так.

Папакин, когда ему откроют дверь, зайдет в дом один. Если встретит Цветкова, останется там до утра, объяснив свой приезд желанием ознакомиться со школьными делами. А на рассвете впустит меня, и мы арестуем преступника, застав его врасплох. Если же Цветкова в доме нет, то Папакин сразу же скажет, что приехал с представителем воинской части по заготовке фуража, и позовет меня…

Цветкова дома нет. Спустя пару минут прохожу в большую слабо освещенную комнату. Электричества уже нет. Представляюсь хозяевам. Амосов, высоченный сухопарый мужчина, щелкает каблуками и смешно выпячивает грудь. Это у него осталось, должно быть, после прохождения действительной службы. Теперь его здоровье не то — имеет отсрочку. Жена его — учительница младших классов — протягивает мне вялую руку с провинциальным смущением. Кажется, оба рады гостям. В их второй комнате за закрытой дверью спят дети: сын и дочь.

Оглядываюсь. Везде чистота и уют, который создается годами. Пока хозяева хлопочут об ужине, Папакин вполголоса передает все, что успел выяснить.

Действительно, Цветков живет здесь. Но два дня назад он куда-то уехал за своими вещами. Его ждали вчера вечером и сегодня. Появиться здесь он может каждую минуту: ведь поезда ходят без расписания.

Да, тут есть над чем подумать…

Я сижу как на иголках, прислушиваюсь к каждому шороху. Выбрал место, не просматриваемое через оконные ставни. Разговариваю мало и, к огорчению хозяев, почти не притронулся к ужину. Время тянется чертовски медленно. Нервы напряжены.

Конечно, самое разумное — улечься спать, погасив свет. К сожалению, Папакин, кажется, не на шутку разговорился.

Наконец хозяева стелют постели, прямо на полу. Одну кровать презентуют начальству. Хозяйка дома скрывается в комнате у детей. Амосов и я располагаемся на полу — параллельно друг другу. Других кроватей нет, а диван слишком короток.

Нагибаюсь, чтобы снять сапоги, и замираю. Отчетливо доносится ржавый скрип ставни. Мгновенно оборачиваюсь: створки наружных ставень до этого плотно прикрытые, вроде отходят назад.

Неужели Цветков?

Молча бросаюсь во двор, на ходу в сенях выхватывая пистолет. Побежит выстрелю. Но во дворе никого нет. Луна светит. Сдвинув ставни, жду несколько минут. И снова скрип. Так и есть: ветер безобразничает.

Возвращаюсь в комнату, ругая себя. Амосов заснул, Папакин тоже. Мое отсутствие заметили? Не знаю.

Гоню от себя сон. Не прозевать бы, если Цветков вернется. Уже прошло часа полтора. Лежу тихо. И вдруг обнаруживаю, что Амосов тоже притворяется, лежит, укрывшись с головой, и следит за мной в щелочку из-под одеяла.

Потом осторожно приподнимается и тихо надевает брюки. Медленно зашнуровывает ботинки. Бесшумно ступая прямо по одеялу, выходит в коридор.

«Куда это он ночью? И что делать мне?»

Слабо звякнула в сенях цепочка входной двери. Чуть хрустнул ключ в замке. Теперь ясно: Амосов уходит. Босиком, в одних трусах, бросаюсь за ним, прихватив пистолет. Неслышно прохожу к выходу, открываю дверь.

Амосов бежит через двор, к воротам. Негромко кричу:

— Стойте! Буду стрелять.

Вздрогнув, он останавливается. Сутулясь, вобрав голову в плечи идет назад, неотрывно косясь на мой пистолет.

Спрашиваю:

— Вы куда направились?

Глухо отвечает:

— В школу. Забыл запереть библиотеку.

Может, он сообщник Цветкова и хотел его предупредить?

Тихо возвращаемся. Амосов останавливается посреди комнаты, продолжая испуганно глядеть на меня. Повинуясь моему взгляду, раздевается и снова укладывается на полу. Конечно, до утра оба не спим: следим друг за другом. Цветкова все нет.

Как быть? Ведь он может появиться каждую минуту. А до этого обязательно нужно сделать две вещи: во-первых, спровадить жену и детей Амосова — мало ли что может сегодня произойти. Во-вторых, необходимо выяснить истинные отношения Амосова и Цветкова.

Хозяйка приглашает к завтраку. Шепотом рассказываю Папакину о ночном происшествии. Папакин сокрушенно качает головой.

— Степан Кузьмич! Вы не упускайте Амосова из виду, ладно? Все время будьте с ним.

— Да нет, — задумчиво произносит Папакин. — Что-то не то. Я же его знаю много лет, честен, на плохое не способен. Знаете что? Поговорим мы с ним в открытую, а? Ей-богу стоит. Могу за него поручиться.

Подумав, соглашаюсь.

Хозяйка продолжает возиться с завтраком на кухне, дети укрылись в своей комнате. Мы втроем: Папакин, Амосов и я. Опускаю руку в карман. Директор школы в ужасе смотрит на меня, его тощая шея вытянута и напряжена.

— Вот мои настоящие документы, — спокойно протягиваю их Амосову.

Он проглядывает их мгновенно. Потом еще раз. Потом еще.

— Так вы военный следователь?

— Да. Приехал арестовать Гуськова. Папакину это известно. Теперь ваша очередь рассказать, куда вы захотели вдруг уйти из дома ночью.

Три минуты междометий. А потом Амосов, чуть не плача от волнения, признается, что ночью побежал в село за людьми. А люди ему понадобились, чтобы задержать… меня.

Оказывается, накануне, еще за ужином, он заподозрил неладное, перехватив мой настороженный взгляд на окно. А когда я без видимых причин выходил во двор, то решил, что я не тот, за кого себя выдаю! То ли проходимец, втершийся Папакину в доверие, то ли бандит или немецкий лазутчик…

Хорошо, что его вовремя остановил. А то дорого бы обошлась мне бдительность Амосова. Легко представить, какой шум могла наделать вся эта история. Напряжение сразу спало. И мы с Амосовым с откровенной радостью долго трясли друг другу руки. Я даже успел заметить, какие у Амосова были добрые глаза. Затем он, переходя на таинственный полушепот, ведет меня в комнату Цветкова.

Комната как комната. Кровать, тумбочка, вместо пепельницы пустая консервная банка, даже заморская этикетка сохранена. Ни в армии, ни в обычной торговле такие консервы не появлялись. Единственная партия — сорок ящиков, — как я уже знал, была передана партизанам.

Значит, Цветков действительно похозяйничал на том схроне.

Теперь оставалось под благовидным предлогом спровадить из дома семейство Амосова. Директор взял это на себя. Но лицо у него было такое возбужденное и загадочное, что я предложил:

— А может, правду сказать?

— Верно, — поддержал Папакин. — Жены — народ такой, правду скажешь, и то не поверят. А соврешь — вообще черт-те что заподозрят.

Амосов, несколько поскучнев, отправился говорить жене правду.

Минут через пятнадцать она ушла с детьми к соседям. Мы остались втроем. Я расположился в самом темном углу комнаты, где, войдя со двора, сразу разглядеть меня было непросто. В то же время сквозь оконные стекла я хорошо видел дорожку, по которой Цветков должен был пройти. Папакин полулежал на диване, флегматично ожидая дальнейшего хода событий. Зато Амосов по-прежнему был возбужден, разговаривал только шепотом, ходил только на цыпочках, и в его взоре не угасал вдохновенный огонь разведчика.

Но прошел час, другой… Цветков не появлялся.

Несмотря на бессонную ночь, я терпеливо его ждал. Что поделать, такова работа следователя. Очень часто процентов на сорок она и состоит из бесконечных поисков и ожиданий. А помощники мои явно заскучали. Амосов то и дело порывался выйти из дома, чтобы «разведать обстановку». Даже Папакин стал поглядывать на часы.

— У вас дела в школе? — спросил я.

— О каких делах можно говорить, если мы необходимы здесь? — с достоинством ответил Амосов.

Поразмыслив, я предложил им идти в школу. Мало ли какие дела могут возникнуть у учителей и у родителей учеников. Не застав Амосова, они могут зайти к нему домой, тогда мое пребывание в квартире Амосова станет достоянием и других. Об этом может случайно услышать и Цветков. Вот почему я настоял на том, чтобы Папакин и Амосов ушли в школу. Их основной задачей все равно останется наблюдение за дорогой, а если увидят, что новый завуч идет к себе, то поспешат мне на помощь.

Я остался один. Сразу захотелось спать. Говорят, в таких случаях надо отвлечься, например запеть бравурную песенку на знакомый мотивчик. Но хорошая песня отвлекает, мысли идут за ней послушно, как коровы за пастушьим рожком. А мне нельзя отвлекаться.

Поэтому я принялся напевать одну из самых нелепейших песен, мне известных, — цыганский романс, запомнившийся именно по своему разноголосью:

К этим весьма чувствительным куплетам полагался и лихой припев:

Пропел всю эту галиматью дважды. Набрал было воздуха в легкие, чтобы отважится еще на одно повторение и… замолк.

Цветков быстро шел через школьный двор, помахивая пузатым кожаным портфелем. Защитный костюм полувоенного образца сидел на нем ладно, даже щеголевато.

Я слышал, как он ключом отомкнул входную дверь, замешкался в сенях. Потом, толкнув двери, вошел и прикрыл их мягким движением плеча. И лишь после этого увидел меня.

Вот мы и встретились. Лицом к лицу. Один на один.

Мой пистолет на уровне его груди.

— Руки!

Он медленно поднимает руки. В правой нелепо покачивается портфель. И вдруг портфель этот с силой летит мне в лицо. Инстинктивно заслоняюсь рукой. От удара пистолет падает на пол, но в последнюю долю секунды все-таки успеваю выстрелить. Пуля сбивает штукатурку над дверью.

Цветков бросается к пистолету. Едва успеваю носком сапога отшвырнуть пистолет под кровать, в дальний угол. Наваливаюсь на Цветкова.

Оба летим на пол. С грохотом опрокидываются стулья. Схватив его за горло, пытаюсь прижать к полу. Он бешено сопротивляется. Впрочем, теперь уже трудно сказать, кто сопротивляется, потому что сверху Цветков.

Мы катаемся по комнате молча, тяжело дыша. На лице у меня кровь, моя или Цветкова?

Стоп! Я же знаю несколько приемов самбо. Меня же учили этому.

Прием нужно проводить мгновенно… И вот медленно, как на первой тренировке, начинаю заламывать Цветкову правую руку за спину. Он пытается руку вырвать.

Хлопает входная дверь. Кто-то кричит:

— Руку! Руку держите… Ах ты!.. Ох ты!

Грузный Папакин садится на Цветкова верхом, Амосов силится связать ноги своего бывшего завуча своим собственным галстуком. Наконец я изворачиваюсь, на руках Цветкова сзади щелкают наручники.

Мгновенно борьба прекращается. Цветков сопротивления не оказывает. Он сломлен. Я продолжаю некоторое время сидеть на полу. Отхожу. Руки все еще дрожат.

Несколько успокоившись, поднимаюсь и сажусь на диван. Помогаем подняться с пола и Цветкову, усаживая его рядом. Он насупленно молчит.

За всем этим следует уже знакомая процедура составления протокола ареста Цветкова. Он на это почти не реагирует. Потом мы все втроем ведем Цветкова на полустанок, а через час сопровождаем его до ближайшего шахтерского поселка, который для здешних мест является райцентром.

Именно оттуда мне и удалось дозвониться до штаба нашей армии. Потом за Цветковым прибыл спецконвой из отдела контрразведки Смерш, а я получил возможность возвратиться в нашу военную прокуратуру дивизии, где был встречен как триумфатор.

Кончал следствие по делу капитана интендантской службы Цветкова уже не я. Нам лишь предложили все материалы следствия по делу Цветкова выслать в военную прокуратуру нашей армии, что мы и выполнили. По этому поводу Клименко не без сарказма заметил:

— От порядок! Ты ишачишь, а пенки снимает дядя.

— Важно, что дело доведено до конца, — сказал Прут и, помедлив, повторил: — Успешно доведено до конца.

Я знаю, что Прут хотел меня похвалить. Но так уж был устроен наш прокурор: помочь всегда умеет, а похвалить — как-то не получается.

Сделать это вместо него попытался Гельтур.

— Самое главное во всей этой истории, что ты, Серега, показал себя… ну-у не умным человеком, — это было бы слишком смело сказано — во всяком случае, не таким уж безнадежным идиотом!

Этой трогательной фразой начальник нашей канцелярии как бы подвел черту под моим первым серьезным делом.

Впрочем, он несколько поторопился.

Вскоре началось широко разрекламированное летнее немецкое наступление. Кое-где на нашем участке фронта мы отошли, кое-где свои позиции отстояли. Тем не менее дислокация нашей армии претерпела значительные изменения. Соответственно оказались в новой обстановке и все части и подразделения нашей армии.

И случилось так, что в одном из новых для нас населенных пунктов я случайно повстречал знакомого майора из отдела контрразведки Смерш нашей армии. Говорили о разном, потом я спросил:

— Как там трибунал с моим Цветковым решил?

— С каким Цветковым?

— Ну с интендантом, капитаном, что ранее служил в штабе?

— Ах, ты вот о ком… — Майор помедлил. — Видишь ли, брат, его в Москву забрали. В наше Главное. Твой приятель оказался не совсем интендантом. И не совсем Цветковым. И, между прочим, не Ивановым, не Петровым и не Сидоровым. Он был заброшен к нам оттуда. Ясно? Интуиция у тебя есть. А это в нашем деле самое главное. Это, как говорится, от бога. Ни в какой академии интуицию не преподают!

Через неделю, как гром среди ясного неба, произошло еще одно событие. Прут собрал весь состав нашей военной прокуратуры и торжественно объявил:

— Указом Президиума Верховного Совета СССР наш товарищ за успешное выполнение боевого задания награжден медалью «За боевые заслуги».

И… вручил эту медаль мне. После моего возвращения Прут, оказывается, успел написать на меня представление о награждении. Сделал он это втайне, только Гельтур знал. Но самое удивительное заключалось в том, что наш словоохотливый секретарь не выболтал ни единого слова.

Все наши офицеры и рядовые отметили событие коллективной выпивкой доброй порцией водки, разлитой за неимением хрустальных рюмок по алюминиевым кружкам. Перед тем Клименко потребовал, чтобы я отдал дань традиции и опустил в свою кружку новорожденную медаль. Не ограничившись этим, Клименко плеснул себе и Рубакину немного той же водки и на правах моего коллеги провозгласил:

— За нашего славного товарища и друга!

И сказано это было от души. Я был счастлив.