Они встретились на танцах в городском саду. Он подошел к ней и спросил, не кажется ли ей, что вон те облака похожи на фламинго. Она не знала, что такое фламинго, но храбро ответила: «Да, кажется».

Был тот чудный предэкзаменационный день, когда третьекурсник охотно воображает себя хирургом Пироговым и казначеем кассы взаимопомощи. И третьекурсник рассказал ей, что недавно вернулся из Уругвая, где был в срочной научной командировке.

Она никогда не бывала в Уругвае, но подумала, что перед ней явно незаурядный парень. При известной игре воображения, сопутствующей таким вечерам, нетрудно представить, что твой новый знакомый — вообще герой, светлая, чистая индивидуальность.

С танцев Полина И., лаборантка хлебозавода, и Альфред Поджарский, студент сельскохозяйственного института, пошли вместе. Разумеется, шли они не по изрытой коммунхозовской мостовой, а по дивной дороге, вымощенной кисейным лунным светом. Пожилых жуликов такие дороги ведут в следственные изоляторы, людей совестливых и молодых — в районные отделы загса.

Впрочем, споткнувшись о выбоину (о, эта коммунхозовская мостовая!) и приметив большой палец собственной ноги, предательски вылезавшей из ботинка, Альфред попросил Полину сделать кратковременную остановку в ее доме, поскольку собственным жильем не обладал.

Попутно выяснилось, что новый знакомый Полины — пока еще не хирург Пирогов, не герой. Впопыхах Полина простила и то обстоятельство, что насчет Уругвая он тоже прилгнул, ибо дальше Кукуйска не выбирался. Но Полина не придала этому значения. Тем более, что Поджарский поклялся достичь высот ветеринарного дела, тонкость которого постигал в качестве студента третьего курса. Полина поверила ему на слово.

Поджарскому многие верили на слово. Он убедительно говорил о незыблемости идеалов, и студенты избрали его казначеем кассы взаимопомощи.

Поджарский образно и горячо объяснял Полине, сколько фосфора, белков и углеводов необходимо передовому студенту для постижения таинств ветеринарной науки, и Полина готовила ему вкусные, высококалорийные блюда. Она регулярно давала ему незначительные суммы на проезд. Туда — до храма науки — и обратно — до ее дома, где они теперь жили одной семьей. Другие, незначительные суммы давались Альфреду на папиросы и на пиво. Альфред утверждал, что бочковое жигулевское пиво повышает у него тонус, столь необходимый для усвоения учебных материалов.

Кроме того, Полина как-то субсидировала Поджарского и более ощутимой суммой для восполнения кое-каких стихийных брешей, образовавшихся во вверенной ему кассе. Перетрусивший казначей утирал лоб вышитым дарственным платком, кланялся Полине в ноги и благодарил. А помимо всего, клятвенно обещал вернуть Полине вышеуказанную сумму в дни грядущего расцвета.

Надо заметить, что Альфред не был бесчувственной свиньей. Он благодарил Полину не только устно. Уезжая на практику, он обращался к ней письменно: «Спасибо тебе, родная, любимая! Чем бы я был без тебя? Ты самый верный для меня человек. Береги себя. Навсегда твой Альфред Поджарский».

Полина читала эти пламенные строки и верила на слово. И потому не спрашивала: а не затянулась ли кратковременная остановка на пути к загсу? Ведь аисты вот-вот должны были принести им в клювах хорошенького малыша.

Аисты оказались на высоте. Точно в положенный срок они принесли то, что им полагается приносить. Это было очаровательное дитя мужского пола, наименованное Валерием. Дитя грозно посапывало в люльке и требовало к себе внимания. Легкомысленное создание ввиду своей крайней неопытности и по причине малых лет не верило пышным словам. Ему требовалось дело: коляска, пеленки, слюнявчики…

Все это вынуждало к дополнительным капиталовложениям, и все это чрезвычайно не понравилось папе Поджарскому. Но тут Альфред вдруг с облегчением вспомнил, что человек-то он, в общем, не обязательный; то есть на словах, для общества, казалось бы, крепкий, не требующий гарантийного морального ремонта, а для себя, в душе, — не связанный никакими обязательствами.

В день, когда на институтском выпускном вечере пленительно запели саксофоны, Поджарский наконец оформил надлежаще свое «гражданское состояние». Но не с Полиной, которая верила на слово, а с другой, менее доверчивой гражданкой, потребовавшей перейти от словесных уверений к фактическим действиям. Сразу же после сочетания браком молодожен метнулся со своей новой подругой в зерносовхоз «Волжская коммуна» для прохождения ветеринарной службы.

А Полина продолжала верить, поскольку Альфред вызвал ее в совхоз. «Приезжай, — писал Альфред, — побудешь здесь, и все образуется. я с новой супругой поживу немного и вернусь к тебе».

Полина бросила работу и с ребенком на руках приехала в «Волжскую коммуну». Для Альфреда это было ударом. На деле это никак не входило в его планы. Он стал умолять Полину не разбивать его новую жизнь, не растаптывать нежные и хрупкие всходы законного брака.

Однако к тому времени Полина успела избавиться от излишней доверчивости. Она обратилась в парторганизацию. И Альфреда призвали к ответу. Он очень испугался и смутно, но красиво заговорил о разбитом чувстве.

И ему опять поверили.

Верили же до сих пор! В хлопотах о повседневных делах как-то недосуг было заглянуть поглубже, покопать, все ли в порядке у Поджарского по части не только производственной, но и в сфере, так сказать, нравственных принципов и идеалов. Тем паче, что хозяйство большое, народу много. Разве за каждым уследишь? А Поджарский — он как-никак с высшим образованием. Да и производственник вроде неплохой…

А этот неплохой производственник предал близкого человека, бросил его в самую трудную минуту.

Мы понимаем: в этой печальной истории повинен не только Альфред. Виновата и сама Полина, чересчур поспешно согласившаяся соединить свою жизнь с Поджарским на полпути к загсу. Виноваты институтские товарищи. Виноваты руководители зерносовхоза. Все они верили Поджарскому на слово.

Говоря это, мы отнюдь не ратуем за вотум всеобщего недоверия. Более того, мы утверждаем: верить на слово можно и нужно. Только не Поджарским. Слушая таких сладких резонеров, как Поджарский, надо всматриваться в них более пристально. И немедленно проверять их словеса живым делом. Чтобы сразу все было ясно.

Автор этих строк — давняя жертва таксомотора. Если бы он не ездил в такси, то

а) никогда не опаздывал бы,

б) не посещал психиатра и

в) вообще был бы счастлив.

Приведя эту необходимую оговорку, приступим к делу.

Передвижение в такси под праздник сопряжено с особым риском для жизни и достоинства пассажира. Поэтому, прежде чем отправиться в путь, еще раз внимательно прочитайте прилагаемую инструкцию.

Принято считать, что иностранный гость — это нечто вроде полпреда своей страны. Воображению тут же рисуются изысканные улыбки, расточаемые чужеземцем, белые перчатки, смокинг, одним словом, сплошной «файф’о’клок». Так сказать, «мерси» и «бонжур».

Также принято встречать иностранных полпредов хлебосольно, оказывая им всевозможный сервис. В свою очередь, хорошо воспитанный гость горячо благодарит хозяев, ласково машет им рукой в белой перчатке и с криками «адью» отбывает к себе в заграницу.

Увы, с недавних пор некоторые западные и восточные джентльмены по мере нахождения на территории Советского Союза начинают проявлять определенное хамство. И порой с известной долей безобразия. То ли сказываются тут пробелы по линии хорошего тона, то ли нервная система у этих господ расшаталась, только происходят с ними всяческие курьезные метаморфозы. Приехал человек человеком, в перчатках. Покушал черной икры. Ну, может быть, водочки выпил. И — пошло! Начал, как говорится, гладью, а кончил гадью.

Эрик Густавссон, матрос норвежского судна «Викинг», на некоторое время вообще перестал быть человеком. Это прискорбное событие имело место в ресторане одного черноморского порта. После «третьей» у истерзанного норвежским сухим законом моряка лицо превратилось в рыло. Нахрюкивая скандинавскую «Рябинушку», матрососвинья подошла к дружиннику Ч. и ударила его ниже пояса.

Дружинник Ч. потерял сознание.

Очевидно, движимые чувством любви к животным, местные власти отнесли Густавссона в вытрезвитель, где произошел процесс относительно очеловечивания.

Тем же вечером профсоюз моряков выделил Эрику путевку в лучшую здравницу, дабы уставший мореход мог подлечить издерганные нервы. Из здравницы общественность вынесла Эрика на паланкине. Осыпаемый розами и лавром, мореплаватель на плечах лучших людей города был принесен в клуб, где состоялся мемориальный концерт с исполнением Грига и Сибелиуса. Наконец, не сказавший «мерси» Густавссон отбыл восвояси на своем славном корабле «Викинг».

Бред?

Отчасти. Мы только чуть-чуть сгустили краски.

Все произошло согласно законам гостеприимства. Поскольку подобные метаморфозы с иностранными подданными зафиксированы во многих пунктах Советского Союза, мы хотим продемонстрировать читателям несколько образцов неистового, самозабвенного гостеприимства.

В отличие от потомка северных викингов сеньора Энрике привели в Одессу южные муссоны и пассаты. Он приехал из Буэнос-Айреса. Как и полагается, в белых перчатках, с идеальной фрачной парой, спрятанной для подходящего случая.

Поначалу сеньор Энрике тщательно маскировался под джентльмена. Это давалось с колоссальным трудом. В конце концов, не выдержав, сеньор Энрике надел фрак и, буквально не снимая белых перчаток, ударил гостиничную лифтершу Петренко.

Изнемогая от чувства гостеприимства, обслуживающий персонал отвел Энрике в сторонку и попросил сеньора не волноваться и хотя бы на минутку превратиться обратно в человека.

Гордый Энрике не внял гласу персонала и, спрятав фрачную пару, недовольный, уехал в свою Аргентину.

В 18 часов ноль-ноль минут по среднеевропейскому времени моряк турецкого корабля «Айдат», матрос первой статьи Кучукоглы, сойдя на пирс, принял его за одно из подсобных помещений своего судна и стал, пардон, нарушать известное постановление местного горсовета. Не теряя драгоценного времени, соотечественник матроса рулевой Имдат Эданли, находясь в горячечно-пьяном виде, пытался взять на абордаж женское общежитие. С холодным оружием в зубах ему помогал второй помощник капитана.

И тут береговые власти приняли беспрецедентное в морской истории решение: запретили спуск на берег пятнадцати особо опасным мореходам из экипажа «Айдата».

Затем власти поднялись на борт, чтобы выразить официальный протест капитану — господину Тёффику Юлдызсеверу, Капитан долго качал головой и от возмущения не мог выговорить даже традиционный приветственный «салям». Впрочем, возмущение оказалось ни при чем. Просто гордый морской орел был пьян, как самый последний стамбульский сапожник.

Власти удалились в смятении. В порту они едва не споткнулись о тело невероятно толстого господина с непропорционально маленькой головой. Вероятно, его свалил с ног какой-то особо мощный турецкий зеленый змий. Только в вытрезвителе выяснились причины чудовищной диспропорции головы пьяного господинчика с его туловищем. На поджаром животе Нейята Тюцюнера была упрятана контрабанда. Вы, наверное, думаете, дорогой читатель, что «джентльмены удачи» с «Айдата» взяли-таки метлы в руки и принялись бодро подметать улицы Одессы? Ничуть не бывало. Все кончилось согласно законам гостеприимства. В полном составе «джентльмены» поднялись на борт «Айдата», и корабль отбыл к берегам родимой Турции.

Пока ворочались в тяжелом, похмельном сне моряки «Айдата», упоительный одесский вечер спустился на город. В такие вечера мужчина сам себе кажется особенно богатым, красивым и здоровым. И Кабояси Асахи с японского судна «Хоккайдо мару», взойдя на мостик, страстно крикнул: «Банзай!» Затем он вернулся в кубрик и выпил там два литра саке, малодоброкачественной японской водки.

Саке и вечер сделали свое дело.

Шатаясь по трапу, как хрупкая вишня на склоне Фудзиямы, Асахи сошел на берег. Далее лирика немеет. Передаем слово милицейскому протоколу:

«…Будучи в нетрезвом состоянии, при выходе с судна Асахи приставал к стоящему у судна гражданину Кравченко В. Т. Последний сделал ему замечание, но Кабояси на замечания не реагировал и дважды нанес гр-ну Кравченко удар кулаком в область лица…»

По всем законам караульной службы упомянутый в протоколе гражданин Кравченко мог поступить с господином Асахи, как с бешеной собакой. Тем более что он не праздно глазел на японское судно, а был сержантом пограничных войск и с оружием в руках охранял государственную границу СССР.

Сержант-комсомолец Кравченко мог поступить и не поступил. Проявил гуманность.

Дальше все развивалось соответствующим образом. Из Москвы срочно прилетел секретарь посольства. Он просил, настаивал и даже умолял. В судебном заседании полностью признавший свою вину Асахи покаялся и с помощью двух квалифицированных переводчиков попросил прощения у пограничника. А если тот, мол, его не простит… Асахи показал жестом, что может сделать себе харакири…

Кабояси отпустили с миром, согласно все тем же законам гостеприимства. Господин секретарь посольства взял его на поводок, посадил в самолет и увез в Страну восходящего солнца.

У автора этих строк лопнуло терпение, и он отправился в милицию. Тут ему разъяснили, что великие сатирики-одесситы Ильф и Петров кое в чем малость ошиблись. На данном отрезке эпохи статистика точно знает, сколько в Одессе стульев: 3 654 241. Включая тот, на котором сидел автор.

Не знает же статистика одного: сколько раз иноподданные нарушили наши законы за последние пятнадцать лет. Может, тысячу раз, а может, и две. Только, наверное, больше.

Тут же прояснилось и еще одно обстоятельство. Нервы иностранных господ к вышеописанным метаморфозам отношения не имеют. Нервы у господ стальные. Или, как говорят герои некоторых молодежных романов, в большом порядке. Просто все получается согласно законам гостеприимства, того самого, по которому повар Мартья-ныч из Ташкента кормил принца Антона Палыча Вюртембергского.

Это не они, не эти господа в белых нитяных перчатках и фраках, а мы. Это мы: наша общественность, милиция, суд и прокуратура — «мерси» и «бонжур». Это мы забыли дивное правило: встречать по одежке, а провожать по уму. Это мы, вместо того чтобы отправить заграничного скота за решетку, подбираем его на улице и в казенном экипаже отправляем на борт корабля или в гостиницу. Чтобы он, упаси боже и «Интурист», часом не заблудился. Или чтоб его не обобрали мазурики-коллеги.

Над одним валютчиком, неким Хасанбеем с судна «Гюлюль», жулики с другого корабля произвели любопытный эксперимент. За его лиры и доллары они дали ему сторублевки. Не фальшивые. Ассигнации эти действительно были в обращении и обеспечивались золотом, драгоценностями и прочими активами Российскаго императорскаго банка. И малоопытный бизнесмен прибежал за помощью в милицию!

Советские люди гостеприимно встречают тех, кто приехал в СССР учиться, работать и отдыхать. Советские люди говорят им: «Хау ду ю ду», «бонжур», «салям». Наши люди гостеприимны.

Но кто и когда сказал, что нежное опахало советского гостеприимства должно веять и над теми, кто плюет нам в душу, за добро платит злом да к тому же уверен в полной безнаказанности?

Валютчик Хасанбей твердо знал, что его не накажут, что в худшем случае дело кончится анекдотическим легким испугом.

Положа руку на сердце, ответьте на следующие вопросы:

Стоит ли напичкивать трехразовым интуристовским питанием густопсового хама, ударившего женщину? Так ли уж необходимо отпускать с миром бандита, оскорбившего солдата Советской Армии? Нужно ли помогать валютчику в розыске контрагента, объегорившего его в темном подъезде?

Не нужно. И, честное слово, ничего страшного не случится. Надо помнить, что на территории нашей Родины абсолютно все равны перед законом, будь то доморощенный хулиган или налетчик с загранпаспортом.

К лету у меня выросло брюхо, и я решил посоветоваться с другом — профессором медицины.

— М-да, — сказал он, скептически оглядев мою фигуру, — я прописал бы диету, но ты слишком любишь шашлык и «Цинандали». Ты слабовольный.

Я холодно распрощался с другом. Встреченный на улице знакомый игриво похлопал меня по солнечному сплетению и спросил:

— Растем?

— Перестань! — недовольно ответил я. — Человек погибает, а ты плоско остришь. Лучше посоветуй что-нибудь.

— Есть, — сказал он. — Придумал. Бассейн!

На другой день я отправился в закрытый водоем. Над окошком администратора висели строки классика:

— А справка из поликлиники есть? — привычно спросила сидевшая за окошечком дама в пенсне.

Пришлось пойти за справкой.

— В бассейн, говорите? — мрачно молвила амбулаторная регистраторша. — Ишь вы! Купаться, значит, захотели. Что ж, пройдем диспансеризацию — получим справочку…

Клянусь, не стоило тащить Иисуса Христа на Голгофу и приколачивать его дефицитными по тем временам гвоздями. Устроили бы ему лучше диспансеризацию…

Выстояв километровую очередь к терапевту, я несколько дней пробивался к хирургу. Окулист швырнул меня к урологу, тот спровадил к фтизиатру. Месяц ушел на ожидание очереди в рентгеновский кабинет, еще две недели — на «ухо, горло и нос». Невропатолог страстно допытывался, не было ли у меня в роду случаев мании величия и не гуляю ли я при луне босиком.

Когда я решил, что все в порядке, меня заставили сделать электрокардиограмму… Я возмутился, и регистраторша сказала, что я вовсе не астеник, как записано в истории болезни, а тип, который просто бесится с жиру.

Она явно преувеличивала. К концу схватки с районными эскулапами от меня осталось то, что в детской литературе квалифицируется как «ножки да рожки».

Наконец справку я получил.

— Так, — тихо сказала дама в пенсне. — А кожник?

— Какой кожник?

— Вы что же, — рассвирепела дама, — одевши собираетесь плавать?

После придирчивого осмотра врач-специалист завизировал справку. Фотокарточка нашлась дома, и я наклеил ее на драгоценный пропуск.

— Не пущу, — заявила вахтерша, рассмотрев пропуск на свет. — Личность не ваша наклеена. Тут эвон какой гражданин — гладкий, молодой. А вы чисто шкилет и седой!

— Да он это, — с отвращением подтвердила дама в пенсне.

И меня пропустили.

Я погрузился в воду и утонул. Не до смерти, как видите. Дежурный санитар так и написал в протоколе: «Недоутонул ввиду дистрофии».

А вы говорите — купаться!..

Ивана Сидорова, выпускника средней школы, на вступительном экзамене в вуз спросили:

— Что написал Шекспир?

— «Гамлет», — отчеканил абитуриент. — Быть иль не быть, вот в чем вопрос!

И выпускник бодро рассказал о классовом соотношении сил в средневековом королевстве, а также дал толковую оценку мировоззрению его высочества, принца датского.

Все было правильно, все было «железно», как говорят ученики старших и младших классов. И уже потянулся председатель комиссии, чтобы поставить в ведомости хрестоматийную пятерку, как кто-то задал Сидорову дополнительный вопросик:

— А что еще подарил Шекспир читающему человечеству?

— Ничего, — кротко сказал Иван.

— Позвольте, — забеспокоился экзаменующий товарищ. — А «Ромео и Джульетта»? А «Отелло», наконец!

— Мы этого не проходили, — свободно отвечал испытуемый. — Вот Гете, тот железно написал «Фауста». Лишь тот достоин жизни и свобо…

— Правильно, правильно! — замахал руками экзаменатор. — Ну, а Байрон?

— Не проходили, — последовал безмятежный ответ.

Вообще из собеседования с учеником Сидоровым выяснились разительные вещи. Оказалось, что западная литература представлена всего двумя писателями — Шекспиром и Гете, отечественная — Пушкиным, Толстым и еще несколькими великими. С точностью известно также, что существовали Горький и Маяковский.

Имели ли место в литературе, скажем, Достоевский, Куприн и Ромен Роллан, — это уже факт сомнительный. Во всяком случае, недостаточно «железный».

Не верится? Да, не верится. Но вот программа по литературе для девятых и десятых классов. Черным по белому. Учпедгиз, Москва. В девятом классе — 117 часов литературы — и про Бальзака ни гу-гу. В десятом — 132 часа — и о Брехте ни полслова.

Это непростительная оплошность. И вот почему.

В девятом классе Иван Сидоров вдруг читает Ремарка и по этому случаю обращается к своему любимому преподавателю с разными наводящими вопросами. Педагог, как вы понимаете, цепенеет. В программе Ремарк не значится, хоть и издан в стране огромными тиражами. А нести отсебятину не хочется. Точнее, некогда. Как, в самом деле, на уроках, где все полезное время посвящено «элементарному лингвистическому и бытовому комментарию» (цитируется из программ), объяснить, что кальвадос — это дрянной яблочный самогон, а не напиток дерзких и сильных? В течение пяти часов, подаренных составителями Шекспиру, физически невозможно рассказать хотя бы вкратце о Шейлоке, Ричарде III и десятках других образов, созданных бессмертным британцем.

Будь жив Шекспир, он, конечно, вызвал бы на дуэль составителей программ. Но что мог бы. сделать гениальный одиночка против отдельного корпуса членов-корреспондентов, вооруженных скальпелями для дотошного синтаксического потрошения классиков?

Не лучше дело обстоит и с рисованием, каковое тоже призвано служить эстетическому шлифованию учащихся. Не взята еще тут желаемая академическая высота.

Кое-какая, высота, впрочем, достигнута. В одной школе я видел картинную галерею. На очень приличной высоте (два метра от пола) висят репродукции. Под ними, на лестнице, — учитель рисования, а еще ниже, задрав головы, стоят ученики. Учитель быстро объясняет проблемы, отображенные в картине «Старики-родители на могиле сына», а ученики тщетно силятся разглядеть, что же именно происходит на погосте.

Рассказав о могиле, учитель спохватывается и печально говорит:

— А теперь, дети, идемте рисовать птицу.

Ненавистное пернатое будут рисовать до появления у Сидорова первых нелегальных усов. Считается, что это — «знакомство с явлениями сближения уходящих в глубину линий» (цитируем из программы по рисованию. Учпедгиз, Москва).

Слов нет, изображение различных птиц и зверей наравне с «плоскими прямоугольными предметами, повернутыми в глубину» — занятие полезное и возвышающее ученическую душу. И полные 189 учебных часов, конечно, отведены ему в расчете на то, что Сидоров воссияет как новый Репин.

Он бы, Сидоров, и хотел послушать о Врубеле (что-то упоминалось об этом мастере в календаре). Но какой уж тут Врубель, когда на весь разговор об искусстве отведено всего 28 часов и учитель вынужден сломя голову нестись по историческим эпохам, школам и манерам!

Собственная картинная галерея — это, конечно, вызывающая роскошь. Во многих школах нет даже репродукций, но и это не самое страшное. Во многих школах нет преподавателей рисования!

Откуда, кстати, вообще берутся учителя рисования? Кто они? Неудавшиеся Тицианы, недоучившиеся Маковские или маляры-сезонники в изгнании? Во всяком случае, найти дельного учителя трудней, чем дефицитные пластинки сладкоголосого Лоретти. Кузница педагогов рисования окутана непроницаемой тайной.

Но это уже другая, кадровая история. Она повторяется и в подготовке учителей пения. Почему-то считается, что пение могут преподавать люди менее профессиональные, чем учителя других предметов. А пение — оно тоже эстетически облагораживает! Уж это-то совершенно «железно».

Что же получается в результате?

Из пригородного дома отдыха приглашается затейник дядя Леша. Он два года работал вахтером в краеведческом музее и играет на баяне. Кроме того, он, безусловно, надежный и свой человек.

Переговоры с дядей Лешей начинаются в до-мажоре. Когда идейная часть вопроса обговорена и приступают к безыдейной (финансовой), культурник без прелюдий берет директора за горло. Тот пускает «петуха»: таких денег в школе нет. Дядя Леша, высоко подняв голову, уходит в родной дом отдыха.

В школе экстренно собирается родительская тайная вечеря. При одном воздержавшемся решают привлечь частный капитал — по пятерке с родительского носа. Воздержался родитель-фининспектор. Он знает, что проворачивать такой номер с дядей Лешей нельзя, не положено. Но в конце концов и он сдается. Дядя Леша приходит и под рев баяна учит детей песне «И тебе и мене хо-ро-шо!..».

Разумеется, директор школы чувствует, что баянные экзерсисы дяди Леши — не бог весть какая полифония. Но это — хоть какое-то выполнение программы.

Кончается предприятие плачевно: дядю Лешу арестовывают на 11 суток за мелкое хулиганство, а ученики сбегают в «морг» — не в тот, где лежат синие бездушные покойники, а в Дом культуры, названный так из-за близкого соседства с настоящим моргом.

В «морге» весело! Джаз-оркестр исполняет «Кукарачу» пополам с чем-то безобразным. Попав туда, Сидоров с братьями по классу наскоро распивает в туалете «кальвадос» — перцовку, купленную на мамашины рубли, а затем начинает танцевать нечто, не предусмотренное никакой программой. Увы, дядя Леша не успел да и при желании не смог бы научить Сидорова хорошим танцам.

Пока Сидорова отливают водой из пожарного ведра, дирекция совещается: как же эстетически воспитывать? Можно было бы, конечно, знакомить подрастающее поколение с мировой культурой. Или пойти с учениками в филармонию. Но какое уж тут знакомство, если программа предусматривает всего лишь трех-четырех композиторов (Чайковский, Бетховен, Шостакович) и надо во что бы то ни стало вдолбить в головы учеников «интонирование мажорного и минорного звукоряда в пределах тонической квинты» (из программы по пению в восьмилетней школе)!

Вероятно, это тоже нужно — интонирование звукоряда. Но уж определенно не в течение всех часов, а только в точных пределах «тонической квинты», в пределах разумных и целесообразных.

Может быть, все-таки есть смысл уделить эстетическому воспитанию в школе, так сказать, более интонированное внимание?

Возможно, надо даже решиться на такой безумный по героизму шаг, как увеличение часов, посвященных музыке, живописи и ваянию. Очевидно, следует подумать о создании специального курса эстетики в старших классах. Что-то надо срочно предпринимать… Для этого академикам педагогических наук, как говорится, все карты в руки. Но надо, чтобы сдвиг произошел обязательно. Или, как говорят ученики старших, а равно всех прочих классов, «железно».

Иван Михалыч, председатель колхоза «Бежин луг», приехал в областной центр вечером. Шофер Виктор пошел возиться с «газиком» во дворе гостиницы, а Иван Михалыч поднялся на второй этаж, где им был отведен номер.

В номере оказался еще один постоялец, точнее, его рыжий, истлевший от непогоды портфель. Иван Михалыч сделал легкую гримасу. Он отлично знал его хозяина — районного прокурора Глухова, которого — в районе за непомерный рост и худобу звали Кощеем Бессмертным. Свидание с ним ничуть не радовало председателя. Недавно прокурор возглавлял комиссию, обследовавшую «Бежин луг», и должен был выступать завтра на областном активе.

— Лежишь? — саркастически обратился Иван Михалыч к портфелю. — Ну и лежи.

Портфель ничего не ответил.

— Эвон раздулся от бумаг, — продолжал председатель, — что твой удав. Все бумаги, бумаги… — уже ни к кому персонально не обращаясь, сказал Иван Михалыч. — Вы бы с прокурором попробовали в таком трудном колхозе поработать. Да-с.

Иван Михалыч повернулся к портфелю и показал ему язык.

— Ну, ладно. Ты, так и быть, лежи, а я пойду закусить. Нет, нет! — Иван Михалыч покачал пальцем. — Сегодня насчет шнапса — ни грамма. Завтра, братец ты мой, актив, так что нужно быть, как стекло! Ясно? Ну, пока. Я пошел.

Ресторан был уже переполнен, и Иван Михалыч с трудом нашел себе местечко у самого оркестра. Несколько минут, ошарашенный звуками джаза, Иван Михалыч с удовольствием разглядывал живопись на стенах. Там было всего понемногу: колосья, символизировавшие сельскохозяйственную направленность области, три пингвина, странные рыбы и даже обезьяна. Она висела как раз над ударником и корчила веселые рожи. Подбежавший официант пронзил председателя опытным взглядом и заговорщически спросил:

— Что будем пить?

Иван Михалыч хотел было брякнуть: «Сто пятьдесят с прицепом» — и соответствующе пошутить, но, вспомнив про завтрашний актив, воздержался и заказал только чего-либо поесть. В ту же минуту раздался истошный вопль:

— Ваня! Иванушка!

Иван Михалыч поднял глаза. Кричал старый фронтовой друг Коля Мякишев, работавший где-то в соседней области.

— Здоров, Микола! — возопил Иван Михалыч и упал в объятия друга. Дальше все происходило по древней, как мир, программе «встреча друзей». Друзья вытирали слезы и кричали: «Сколько лет, сколько зим!» Потом подсчитывалось количество воды, утекшей за это время, а количество водки в графинчиках росло в щедрой пропорции с прошедшим временем.

Над головой друзей извивалась обезьяна, ударник адски грохотал, и в один момент председателю даже почудилось, что рыбы на стене быстро-быстро поплыли к выходу. Ивана Михалыча вдруг охватило состояние восторга, и все без исключения присутствовавшие показались ему товарищами, друзьями и братьями. Аккордеонист подошел к микрофону и ужасным голосом запел: «Я люблю тебя, жизнь!», — и кто-то сзади откликнулся заплетающимся языком:

— Эсклющительный т-лант: поет и играет…

Плавали в тумане чьи-то физиономии. Друзья тоже пели про жизнь. Падая друг на друга, они оделись в гардеробной и вышли на улицу. Они долго стояли под фонарем, и свет от него качался по земле вместе с их тенями. Друг Мякишев хватал Ивана Михалыча за шею и куда-то толкал. Потом неизвестно как они попали в закрытый горсад и долго плутали между статуй и беседок. В конце концов приятели катали друг друга на карусели. Иван Михалыч сидел на серой в яблоках лошадке, а друг Мякишев, меся грязь сапожищами, бежал вокруг, страстно обнимая двугорбого верблюда.

Еще позже, спасаясь от тревожных свистков, Иван Михалыч один бежал куда-то тигриными прыжками, что-то похрюкивая, и луна укоризненно смотрела ему вслед.

Без шапки, истерзанный, Иван Михалыч приплелся в гостиницу, еле-еле нашел свой номер, перебудил всех постояльцев, но долго еще не мог лечь. Он все куражился, бродил по комнате, проливая воду из графина, что-то бормотал, косясь на кутавшегося в одеяло прокурора.

Иван Михалыч проснулся, когда было уже совсем светло. «Актив проспал», — смятенно подумал председатель. Он стал одеваться рывками. Голова болела так, что хотелось лечь и умереть, а во всем теле ворочался гигантский червяк. Он посмотрел на изодранный в клочья галстук и вспомнил, как душил его этим галстуком его фронтовой друг Мякишев. Иван Михалыч выбежал из гостиницы. На телеграфном столбе сидела ворона. Птица критически оглядела председателя с головы до ног и от отвращения даже не каркнула, а прокашляла: «Хор-рошш!»

Иван Михалыч схватился за трещавшую голову и ринулся к Дому культуры.

Актив шел полным ходом, и все, как подумалось председателю, посмотрели на него с негодованием, когда он пробирался между рядами к свободному месту.

— Фу, — пробурчал сидевший рядом учитель Фалеев-Перышкин. — Уж если бог рожей обидел, ты бы, Иван Михалыч, с похмелья-то надевал бы противогаз или шляпу с вуалеткой… Эко у тебя вывеску раздуло!..

Иван Михалыч сел как раз в ту секунду, когда слово взял прокурор Глухов. «Хана! — огненным зигзагом пронеслось в черепе председателя. — Сейчас про вчерашнее расскажет — и с приветом».

Прокурор встал и с ехидством посмотрел на Ивана Михалыча.

Тот втянул голову в плечи.

— Я про «Бежин луг», — сказал прокурор. — Мы там недавно проверяли…

«Каюк, — подумал Иван Михалыч. — Уж он вчерашнюю картинку опишет, будьте покойны».

— Безобразия в колхозе творятся, — продолжал Глухов. — Культиваторы заржавели, части растащили. Это, товарищи, не культиваторы, а, товарищи, антикультиваторы!

Зал рассмеялся, и все опять посмотрели на Ивана Михалыча. Тот съежился в кресле, совсем маленький и слабый. «Сейчас он меня! — думал председатель. — Ну же, ну же, давай, не томи душу…»

— А скотный двор? — зловеще сказал прокурор. — Грех один, а не скотный двор…

Прокурор говорил. Это было настоящее обвинительное заключение. Глухов рассказывал, как в «Бежином луге» вместо кукурузы посеяли семена баобаба, присланные туда по ошибке опытной станцией, как сажали репу, а взошла капуста, как пропили всем колхозным активом семенной фонд, а Иван Михалыч сидел и маялся: «Когда же прокурор расскажет про вчерашнее?»

А прокурор поведал, как в «Бежином луге» перед паводком специально раскатывают по бревнам мост, чтобы районные власти не могли добраться до царящих в колхозе безобразий.

Прокурор обличал, а на душе у Ивана Михалыча становилось все светлей и светлей, и даже голова болела не так безумно, как утром. «Молчит! — ликующе размышлял председатель. — Молчит про вчерашнее. Неужели пронесет?»

Прокурор устал, но продолжал свою гневную речь о колхозе, а Иван Михалыч места не находил от радости. «Так бы и расцеловал его!» — думал председатель.

— Э, да что там долго говорить, — махнул рукой прокурор и сел на место, — Исправлять недостатки надо…

Председательствующий объявил перерыв. Иван Михалыч пробрался к дверям и пустился к гостинице. Он летел, не разбирая дороги, и душа его ликовала. «Ура! Вывернулся! Вывернулся!» — хотелось кричать на всю улицу.

Он растолкал прикорнувшего в «газике» Виктора, и они поехали в колхоз. По дороге, у чайной, Иван Михалыч попросил шофера остановиться, забежал туда и вернулся, морщась, качая головой и наскоро дожевывая вялый соленый огурец.

— Так-с… — сказал он шоферу. — Голову поправили, можно и восвояси.

На телеграфном столбе сидела утрешняя ворона. Иван Михалыч улыбнулся ей, как старой знакомой, и произнес:

— Сидишь, старая? Ну и сиди. А мы поедем в «Бежин луг». Не бывала в тех краях? Так залетай, милости просим. А покеда адью.

Иван Михалыч сделал вороне ручкой. Ворона высокомерно отвернулась. «Газик» тронул с места. Иван Михалыч окончательно повеселел, болтал без умолку и несколько раз принимался петь «Я люблю тебя, жизнь», но сбивался и снова рассказывал анекдоты. Он уже не представлялся себе слабым, жалким, безвольным человеком. Наоборот, он теперь чувствовал себя сильным, умным и хозяйственным. Богатырь да и только!

Человеческий организм не железный. Хотелось бы, конечно, чтобы он был из более надежного материала и в случае нужды поддавался переплавке. А так с ним одни неприятности. Ни с того ни с сего происходит, скажем, опущение желудка, как это случилось с автором этих строк.

Сначала я не испугался. От соседки Клавдии Адольфовны я давно знал, что апрельским медом можно вылечить все болезни. Но от меда лучше не стало. И даже начались судороги.

Выручила меня наша лифтерша тетя Даша.

— Плюньте на докторов, — сказала она, — и поезжайте в деревню к одному старичку. Мне оттеда сноха писала, что он настоящий колдун: все болезни тайным словом снимает. Только его поспасибовать надо.

«Именно к колдуну, — думал я, садясь в серебристый лайнер. — Именно поспасибовать!»

Последние пять километров до деревни Митрофановки, в которой жил знаменитый старик, я проделал пешком.

— Где тут Петр Яковлевич Спрутов? — спросил я, вбежав в деревню.

— Колдун, что ли? — уточнили колхозники, курившие «Казбек» на замшевом бревне. — Вон в тем дому с антенной…

Дом с антенной был красив и богат. Пудовые гуси бродили на приусадебном участке. Автомобиль «Москвич» серым ягуаром прижимался к амбару.

Колдун сидел на приступках, подавленный мыслями о собственном величии.

— Пока что ездиют… — гордо бормотал Петр Яковлевич. — За тыщи верст прут…

— Спасите!.. — простонал я. — У меня опущение желудка.

— Пуззло-муззло? — строго спросил старец.

— Именно пуззло, — упиваясь отчаянием, подтвердил я.

— Мал-мала пойдем, — приказал колдун. — В кабинет.

Он провел меня в темный закуток, раздел донага и велел лечь на скамью, покрытую кошмой. Некоторое время старец постоял с закатившимися глазами, как бы находясь в трансе. Потом затрясся, поплевал в угол и приступил непосредственно к врачеванию.

— Гиенна маммона, — зловеще зашептал колдун, энергично пальпируя мою брюшную полость.

Я смирно лежал на вонючей кошме, голый, как Адам, и думал о бренности. Какие-то птицы истово бились крыльями о перегородку. Коричневые, словно мулаты, святые висели в почетном углу. Георгий Победоносец равнодушно втыкал копье в противного, ненатурального змия.

— Эники-беники! — закричал колдун и напоил меня жидким куриным пометом.

У меня на губах выступила пена.

— Ну как? — с живейшим любопытством осведомился Петр Яковлевич.

Я скрипнул зубами.

— Скрежет зубовный, — наставительно сказал мой лечащий колдун и поднял ввысь грязноватый указательный перст, — есть знак, что болезнь исходит из бренного тела твоего.

Слабой рукой я положил на кошму «четвертную» и, проклиная лифтершу тетю Дашу, а также сноху и прочих ее родственников до пятого колена, побрел восвояси. «Хороши эники», — думал я и шел по деревне, худой, томный и неблагодарный.

— Послушайте! — окликнули меня. — Вы не от колдуна?

Смотрю: на бревне сидят какие-то приезжие люди. Они оказались пациентами чародея. Ждут своей очереди. Богатая, думаю, клиентура. Подсел, познакомился. Народ все культурный, интеллигентный. Анна Васильевна Лошадкина, например, — симпатичная женщина, молодая, с университетским образованием. С трудом выпросила отпуск за свой счет, приехала полечиться. Профессора-то, они что, они ничего не понимают, велят исследоваться стационарно. А колдун «слово» знает, недаром же ей про него домработница рассказывала!

Отставной подполковник и сам не ведает, зачем он, собственно, к знахарю пожаловал. В целом он все эти белые и черные магии не уважает, но, так сказать, на всякий пожарный случай. Вдруг что-либо случится с организмом, не железный же!

Разговорился я с Николаем Исидоровичем Попсом. Этот прикатил аж из Одессы.

— Ничего не пожалею, — говорит, — лишь бы он мой недуг исцелил. Вот пощупайте…

И дает пощупать. А щупать, честно говоря, никому неохота. Каждый погружен в самые черные, ипохондрические мысли о своей сокровенной болезни. Тем более, все ловят себя на подлой мысли, что с рентгеном оно способнее было бы установить заболевание у цветущего одессита. Однако все сочувствуют Попсу и стараются сказать ему какую-нибудь любезность.

— Кстати, чем он лечит? — спрашивает повеселевший Николай Исидорович.

— По-моему, динамитом, — отвечаю я.

— Может быть, самим попробовать? — предлагает кто-то.

— Куда там! — сумрачно отзывается подполковник. — Надо ведь еще «слово» знать.

Сидим так, разговариваем, душу отводим. А на другом конце бревна какой-то милый старичок все к нашим разговорам прислушивался. Он потом сел поближе и говорит:

— Езжайте вы все домой. Я давний местный житель, ныне пенсионер. Упорно я с этим колдуном борюсь. Шарлатан он самый типичный. А вы люди здоровые и с виду сознательные. Как же вам вообще не стыдно лечиться у невежд, которых выгнали из первого класса церковноприходской школы за полное недопонимание? Да знаете ли вы, что он сам лечится только у дипломированных докторов? Совсем недавно ему язву в больнице вырезали. Зашел я к нему в больницу. Лежит в постельке чистенький, кроткий, божественный. И шепчет что-то. «Как же так, — спрашиваю, — такой, можно сказать, могущественный человек, а обратился за помощью к обыкновенным врачам?» «Постой, — говорит, — дай лоб перекрестить… — Да как заревет — Заслуженному врачу республики товарищу Рабиновичу мно-о-гая лета!» Вот так-то… А был один, прямо скажу, страшный случай. Мальчонку одного отправили родственники к колдуну вместо того, чтобы у врачей лечить. А паренек страдал воспалением суставов. Вот и погиб ни за грош…

Выслушали мы старичка, и стало нам стыдно. И не только стыдно, но и страшно. Отставной подполковник, на что человек боевой, не раз, как говорится, смерти в глаза смотрел, а и то даже несколько переменился в лице.

— Ну его, — сказал он, — к богу, а точнее, к лешему. Поеду-ка я домой!

Начали мы потихоньку расходиться, а по дороге я очень основательно думал над всей этой историей и теперь, положа руку на миокард, хочу заявить с самой серьезной ответственностью; можно, конечно, оригинальничать — утираться стеклом или стараться лечь на потолке так, чтобы не падало одеяло. Но шутить со своим организмом не следует. И доверять его колдунам — тем более. Может боком выйти, потому что человеческий организм все-таки не железный и никак не поддается переплавке. Хоть ты его режь на кусочки!

Студию трясло. Снимался центральный эпизод фильма «В трех шагах от Филей — Мазилово» — драка в коммунальной квартире.

Герой-любовник, бледный красавец, массируя чудовищные синяки под глазами, с отвращением прогуливался по черепкам. Синяки были настоящие, а черепки студия купила, поместив в вечерней газете специальное объявление. «Злодей», опытный древний актер Брусилов-Невский, спал на табурете. Героиня, артистка Кашалоткина, не отрывая глаз от роли, перемигивалась с помрежем.

Тем временем на КП постановщика, заслуженного режиссера Исидора Волка, шел взволнованный творческий разговор. В нем принимали участие главный оператор Александр Зубробидонский и автор сценария Очертителев.

— Господь с вами, — нежно втолковывал сценаристу Исидор Леонидович. — Это в эпоху лакировки синяки ставились в гримерной. Мы три дня специально не давали опохмелиться актеру Невскому. Чтоб он злей дрался. И вообще я считаю, что Кашалоткина должна вырвать глаз герою. Это логически вытекает из эволюции ее образа. Я это вижу.

— Позвольте, — встрепенулся герой, — а я как все это увижу?

— А вы молчите! окрысился Волк. — Вас пригласили сниматься, а не критиковать. Глаз вырывается совершенно неореалистически. Вы даже не заметите. А студия вставит вам новый. Какая вам разница…

Пристыженная жертва искусства замолчала. Подавив бунт на кинокорабле, Исидор Леонидович обратился к оператору:

— Ваше слово, — Александр Евпсихиевич.

— Карету мне, карету! — скрипнул зубами оператор.

— Какую карету? — испугался сценарист.

— Восемнадцатого века, — пояснил Зубробидонский. — Я с камерой въезжаю в кухню на карете, запряженной восьмеркой вороных лошадей, цугом.

— Так, так… — сказал заинтригованный Волк. — Я это вижу… Только где взять карету?

— «Где взять»? обиделся Зубробидонский. — Небось, подводную лодку достали для съемок из целинной жизни… А теперь «где взять»!.. Откуда я знаю? Пошлите в Оружейную палату. В Британский музей, наконец. Только я без кареты пас.

— Я не понимаю, — робко вклинился в разговор сценарист Очертителев. — Зачем все-таки карета? Действие происходит во вполне современных условиях, на вполне современной кухне…

— У меня такое видение кадра, — сказал в нос Зубробидонский. — И потом это нужно для должной скорости. Вот если бы шел эпизод из средневековой коммуналки, тогда потребовался бы «ТУ-104».

— Или «АН-10», — льстиво подхватил Исидор Леонидович.

— С «ТУ-104» оно сподручней выходит! — певуче, с надрывом выкрикнул вдруг Зубробидонский. — Реалистичней!

— Не спорьте, — шепнул сценаристу мудрый Волк. — Он же псих. У него падучая. Вот и сейчас начинается. Значит, самое время снимать…

Лицо Зубробидонского исказилось, на губах появилась пена.

— Начали, начали? — торопливо захлопал в ладоши режиссер. — Людмила Ивановна, Аристарх Феофилактыч, прошу…

Замшелый Брусилов-Невский обвел присутствующих безжизненным взглядом и снова уронил голову на плечо.

— Ах, боже ты мой, — ужаснулся постановщик, — теряем драгоценное время! У Зубробидонского как раз приступ… Василий, бегите в павильон и выстрелите из пушки. Из большой, которая заряжена настоящим ядром.

После выстрела Брусилов-Невский пришел в себя и кинулся на героя-любовника.

По организму оператора прошла конвульсивная дрожь, и он припал к съемочной камере.

— Глаз! Глаз! — диким голосом закричал Исидор Леонидович. — Рвите глаз!

— Жалко, — всхлипнула Кашалоткина. — Колю жалко…

— Немедленно растопчите в себе это чувство! — неистово завопил постановщик, и рыдающая Кашалоткина вцепилась в героя.

Зубробидонский в корчах повалился на землю, и некоторое время снимал каблуки сражающихся персонажей. Затем, не прерывая съемку, он коротко кинул:

— Воздух!

Вскоре над местом съемки зашелестел вертолет. Извивающегося оператора втащили в кабину, и машина вспорхнула над баталией.

— Пускайте соседей! — крикнул Зубробидонский со страшной высоты. Застоявшаяся орава статистов включилась в побоище. Оператор, этот кинобог, реял со своей камерой в небесах. Он то опускался над кухней так, что участники сражения закрывали телесами всю полезную площадь кадра, то взмывал под облака, откуда дерущиеся казались пляжниками Серебряного бора, снятыми из корабля «Восток-2».

— Больше жизни! — командовал на земле Исидор Леонидович. — Кашалоткина, вы слышите? Смелей вырывайте глаз! Так. А теперь выбейте ему правый верхний резец. Каблуком. Ага, входите в роль. Нет, нет, совсем ногу отламывать не надо. Она пригодится для эпизода на набережной. Можете вывихнуть руку… Молодцом!

Бледного Очертителева отпаивал водой закаленный студийский вахтер Василий.

— То ли бывало! — утешал Василий писателя. — Эх-ма… Вот когда снимали «Полуотправленную депешу», были дела! Там герой два часа на бревне умирал. А уж как старались! И водой его заливали и бурьяном жгли… Зрители — те богу душу отдавали. А герой хоть бы хны. Прямо скажу: карактер. Или вот после ленты «Люди и звери» актер Полувепрев до сих пор из полуклиники не вылазит по поводу перебития среднего уха…

Когда все немного отдышались, а у Зубробидонского кончился припадок, на КП опять вспыхнула дискуссия. Оператор «видел» сцену на набережной, снятой телеобъективом с трамплина Ленинских гор, в момент падения. Режиссер же настаивал на том, чтобы снимать эпизод сквозь игольное ушко с трубы ресторана «Поплавок».

— А что, если по методу блуждающей маски? — расхрабрился сценарист. — Всех отрицательных, того, с камнем на шее?

— А это идея, — задумался Александр Евпсихиевич.

Автор этих строк тоже задумался. В самом деле: зачем поступать просто, если все можно отлично усложнить? Зачем ехать с одной пересадкой, когда можно сделать четыре?

И автор сочинил этот рассказ, сидя вниз головой в корзине воздушного шара братьев Монгольфье, арендованного у Парижского политехнического музея.

— Земля! — сказал марсианский Главный конструктор. — Этого момента я ждал всю жизнь. Наконец-то встречаются две древнейшие цивилизации. Да здравствует прогресс!

— Да здравствует, конечно, — мрачно отозвался механик Ухх. — Только вот горючее на исходе. Едва хватит на обратный полет Земля — Марс. Висеть можем не больше десяти минут.

— О, за десять минут мы многое успеем! — заверил Главный марсианский астронавт. — Установим контакт с аборигенами. Договоримся о следующей встрече. Приземляй!

Ухх нажал на кнопку Синус-Мю, и ребристая тарелка корабля застыла над пляжем. Марсианский экипаж спустился по трапу в розоватый черноморский прибой.

— Класс! — в один голос сказала пара, валявшаяся на раскаленных камнях.

— Кино, — пропыхтел бородатый землянин. — Снимают из жизни Венеры.

— Какой еще Венеры? — быстро переспросила женщина-землянка. — Не этой ли интриганки Жабской? Смотри у меня! И вообще это не кино, а репетиция к морскому празднику. Из международного лагеря «Спутник».

Пока марсиане шли к берегу, чета лениво поспорила еще немного.

— Ах, зайчик, — грубо сказала женщина, — ты вечно остаешься в дураках! Помнишь кофточку? Ты говорил, что это нейлон с поплином, а на самом деле оказался парашютный шелк. Вот я их спрошу.

Женщина оторвалась от камней.

— Эй, ребята! — крикнула она. — Вы из «Спутника»? Держу пари!

— Вы что-нибудь понимаете? — спросил Главный астронавт.

— Нет, — развел руками Конструктор. — Только слово «спутник».

Бородатый мужчина, ковыляя по камням, как спущенная шина, подобрался к марсианской группе.

— Приветик! — хрипло сказал бородач и дернул Астронавта за изящный термоизоляционный скафандр. — Перлон?

— Маллокушшорраухнаст[1],— смутился Астронавт. — Это полипрофанилбутан.

— Маде ин Юза? Сделано в Штатах? — настаивал бородатый.

Астронавт непонимающе помотал головой.

— А-а… — без интереса произнес мужчина. — Не оттуда. Из кино? А то давайте реализуем. Сколько? Вифиль?

— Ну же, мальчики! — поддержала женщина. — В темпе!

Марсиане в смятении отошли посовещаться.

— Что они имеют в виду? Я ничего не понимаю, — сознался Главный конструктор.

— Я тоже, — сказал Астронавт. — По строю это один из славянских языков.

Землянка порочно улыбнулась механику и заявила:

— Крошка, у вас колоссальные туфли. Я бы купила. Для мужа. По рукам? Ну же, крошка!

— Я, конечно, извиняюсь, — сказал Ухх по-марсиански. — Сам я с Кривого канала, но даже там у нас так на приезжающих не бросаются.

— Надо принести Межпланетный Лингвистический Оскульта-тор, — решил Конструктор. — Слетай-ка, Ухх, в корабль.

Механик нажал в скафандре кнопку Бета-шесть и действительно полетел.

— Ага, пупсик! — окрысился бородач на подругу жизни. — Что я говорил? Они из кино. Смотри, на невидимых веревках летают.

Механик припорхнул с Оскультатором, чудом современной марсианской техники. С его помощью можно было читать мысли обитателей самых различных планет.

Конструктор знаками показал мужчине, что хочет приладить к нему прибор. Бородач заулыбался и воскликнул:

— Трюк! Милочка, меня хотят заснять в эпизоде!

— А за эпизод платят? — спросила женщина.

— То есть! — захлебнулся землянин. Он снисходительно разрешил приладить к голове и рукам какие-то трубочки и резинки.

— Включаю! — предупредил Конструктор на чистейшем среднемарсианском диалекте.

— Хи-хи! — суетливо поежился бородач. — Колоссально! Пирамидальное ощущение… Гы-ы… А он для чего, прибор? Для электрокардиограммы? А может, домашнее горное солнце? Я бы купил. Ну продайте! Сколько?..

— Опять ничего не понимаю, — огорчился Конструктор. — Это все-таки, наверное, типичный зоологический мещанин. Мыслит самыми примитивными категориями. Интеллектуальный уровень доисторической обезьяны…

— Давайте быстрей, — поторопил механик Ухх. — Керосину чуть осталось, не долетим.

— А это не продадите? — спросил оскультируемый землянский мужчина. — Вот эту хреновнику, что на голове? Наши соседи Жабские от зависти подохнут. Ну продайте, я вас буквально умоляю!

— В темпе! — вскричал Ухх.

— Минутку. Попробуем метод внушения. Итак, внушаю: кто вы» бородатый самец, и вы, женщина в кольцах?

— Дикари? — выпалил мужчина. — Не обманешь — не продашь. Работа не волк, в лес не убежит.

— Не так быстро! — попросил Главный конструктор.

— Пайку получаем двести грамм! — запел мужчина.

— Летим! — крикнул механик.

— Сейчас, — отозвался галантный Конструктор. — Дамочка, в знак величайшего исторического момента я дарю вам этот миниатюрный Осцилляторный Магнефузотрон…

— Она же по-нашенски не понимает! Бежим! — взмолился Ухх.

— Этот аппарат — огромное достижение древней марсианской цивилизации, — продолжал Конструктор. — Он немедленно излечивает самые ужасные болезни: подагру, ишиас, гемо…

— Аут! — завопил механик, и марсиане поднялись в атмосферу.

— Смотрите! Смотрите! — заорал Ухх. — Люди, земляне!

Марсиане приникли к иллюминаторам К месту приземления бежали толпы полуголых пляжников. Многие держали сделанные из водорослей и палок лозунги: «Братский привет марсианам!».

— Увы, — сказал Астронавт. — До следующей встречи. Ухх, покачай корабль, попрощаемся…

И марсианский корабль унесся прочь от Земли.

— Какая модерновая штучка! — задумчиво сказала дама, вертя в руках Магнефузотрон. — Шик-блеск. Я покажу ее Жабским. Пусть сдохнут!..

Происходит это, как правило, в конце хозяйственного года. Директор шахматно-шашечного предприятия в предвидении нового бюджета вдруг чего-то хочет. Он еще не знает, чего именно. Как-то не вырисовалось, не прояснилось.

Таинственное «что-то» долго реет в атмосфере предприятия и мешает хорошо налаженному производству ферзей. И даже вассальные пешки высекаются уже не столь уверенной рукой. Короче, в работе шахматного форпоста наблюдается аритмия.

Наконец это «что-то» прорывается.

— Обязательство! — шепчет осененное начальство.

— Обязательство!! — ликуют главный механик и главный энергетик.

— Обязательство!!! — рычит седой экспедитор.

Умудренный полувековым опытом профсоюзный лидер предприятия вносит уточнение:

— Повышенное обязательство.

И впрямь, как-то неловко брать простое обязательство. Вот повышенное — это да, это звучит.

А дальше все просто и заученно, как «Дети, в школу собирайтесь».

Можно, например, взять обязательство по увеличению количества: поклясться довести число коне-единиц до цифры мужского поголовья страны. Можно обязаться и по качеству. Скажем, вырабатывать королевские короны такой филигранности, чтобы гроссмейстеры от восхищения снопами валились, душа из них вон.

Засим приступают к организационной стороне дела. Это уже хлопотней и требует мощных инвестиций капитала. Надо расписать на кумаче призывы и воззвания. Пригласить фотографа. Устроить званый вечер с участием общественности.

Ну, а потом засучив рукава за дело!

Впрочем, не будем обольщаться. Не будем рисовать в воображении гигантские склады, набитые ладьями и конями.

Потому что об обязательстве, забывают ровно через двадцать четыре минуты после допития графина воды на конференции, посвященной принятию нового, повышенного обязательства.

Будем называть вещи своими именами. Торжественно клянемся при этом, что мы не против обязательств, в том числе и повышенных. Но мы категорически возражаем против дутых, голословных и крикливых клятв и обещаний.

Заглянем в любую ведомственную сводку. Одни предприятия не выполнили плана по валу, другие — по производительности труда, третьи — по накоплениям… Недоданы стране автомобильные двигатели, генераторы переменного тока, обувь, шины…

Объективные причины? Да сколько угодно!

А насчет того, чтобы раньше все подсчитать и взвесить? В том числе и роковые объективные причины? Чтобы их, болезных, семь раз отмерить, а уж только потом поклясться?

Об этом великолепно забывается в те минуты, когда сияют свеженарисованные лозунги и в зал заседаний вносится лишняя пальмовая кадка из коридора заводоуправления.

Ах, как жалко, что лавр благородный не произрастает прямо в приемной директора! Можно было бы плести пахучие венки славы, не отходя от трибуны, и возлагать их непосредственно после произнесения клятвенной речи…

Слов нет, некоторое время после торжеств и директор и его ближайшие помощники чувствуют некое томление, этакий совестливый полусклероз. Чего-то не хватает. О чем-то много говорили… Что-то забыто…

А забыто известно что. Элементарная хозяйственность и чувство меры наряду с честным отношением к своему слову.

Впрочем, томление и полусклероз вскорости исчезают, как безразмерные носки с магазинных прилавков. Потому что уже гремит великая канцелярская лейб-литавра и первые ленты ведомственного серпантина накидываются на бледное чело ударного изготовителя пешек…

Расстанемся по-хорошему. Так уж и быть, возьмем одно крохотное, малюсенькое обязательство: не бросать слова на балансовый ветер. А уж если брошено — помнить. Несмотря ни на какие причины. В том числе и объективные.

Начальник Печенежского управления культуры тов. Жмурик сидел в своем кабинете, как вдруг вошел мужчина. Он ласково посмотрел на Александра Дмитриевича и сказал:

— Это как же сплясать и попеть? — прищурясь, спросил Александр Дмитриевич.

— По теме «Исаак Осипович Дунаевский», — вдохновенно отчеканил мужчина. — Концерт-бал. Да вы взгляните, тут все написано.

И мужчина положил на стол афишу, в которой возвещалось о «концерте-бале по теме И. О. Дунаевский с участием демонстратора танцев Г. Обалдовича». Помимо танцев, значились «викторина-концерт, игры, пляски, аттракционы, а также соревнования юношей и девушек на приз».

— Обалдович — это я, — потупился мужчина.

— А вы взаправду демонстратор? — сверля незнакомца глазами, спросил тов. Жмурик.

— А кто же я, по-вашему? — закричал Обалдович. — Дюма-сын? Могу доказать. Разрешите пригласить вас на тур вальса!

— Я не умею, — стыдливо хихикнул начальник управления и написал Обалдовичу рекомендательную записку в Дом народного творчества.

В Доме творчества демонстратор танцев повел себя высокомерно.

— Ты, ты и ты! — ткнул он желтым большим пальцем в И. Когопуло, У. Казьмина и Б. Пташкина. — Вы будете джаз-квартет. А ты, — взгляд сурового импрессарио потеплел, падая на балерину Кукушкину, — займешься показом танцев. В ритме вальса.

Работников Дома Обалдович совершенно очаровал.

— Титан, — вздохнула старшая методистка Елена Борисовна Комбикорн. — Гений эстрады!

— Да, да, — откликнулась бухгалтер тов. Падучая. — Просто какой-то сеятель разумного, доброго… Артист-универсал!

И они выдали титану суточные. Потом отсчитали проездные. А директор Дома В. И. Жоржевский лично вручил записку в типографию. Дабы сеятель доброго мог без затруднений отпечатать афишу, извещающую соотечественников о приезде эстрадной бригады «Огонек».

Сорвав с плоскопечатной машины дымящиеся афиши, бригада, возглавляемая гением эстрады, немедленно выехала в город Тьмутараканей. Далее события разворачивались со стремительной быстротой.

Чудом избежав физической расправы со стороны соотечественников, рискнувших «поиграть, попеть, сплясать — одним словом, отдыхать», коллектив ретировался на заранее подготовленные квартиры.

Земной шар спал. Обалдович напился одеколона и вышел на улицу. Цикады вели томительную перестрелку. Тьмутараканская ночь дышала негой. Маэстро посмотрел на круглую луну и вернулся в дом. Там, свернувшись фунтиком на топчане, прикорнула балерина Кукушкина. Импрессарио вытянул в темноте руки, словно пловец, собирающийся нырнуть ласточкой, и бросился к топчану…

Кукушкина стоически оборонялась. Она избила маэстро и выкинула его из хаты.

С первым же поездом балерина вернулась в отчий Дом творчества и бросилась на грудь к Елене Борисовне Комбикорн.

— Бедная девочка! — закричала Елена Борисовна. — Кто бы мог подумать!.. Такой видный мужчина! Такой сеятель! Кстати, откуда он взялся, этот вандал, этот дикарь?

— По-моему, из Вологды, — предположил директор Дома. — Я еще, когда выписывал командировку, хотел спросить…

— А по-моему, из Керчи! — воскликнул кто-то. — На нем еще написано: «Не забуду мать родную…»

Нет, решительно никому не известно, кто такой Обалдович. Может, действительно артист-массовик, сеятель. А возможно, и беглый каторжник…

Давно ли думали в тьмутараканских органах культуры, что с ансамблем некоей Барской не пропадешь? И вдруг пришла депеша от соседнего концертно-эстрадного бюро. А в депеше мольба: жрицу эстрады пленить и в казенном экипаже прислать для подведения кое-каких мрачных итогов. Но пленить Барскую до сих пор никому не удается. Как птица Феникс, она возникает из эстрадного пепла. При ней кормится целый штат: мучитель-кларнетист, башибузук-чечеточник и баянист — потрошитель селянских душ.

В городах и весях Печенежской области кочует также ансамбль «Варяг».

Этот коллектив дал в Хазарске концерт, по поводу чего тамошний отдел культуры вынужден был дать справку тамошнему отделу милиции:

«В городском парке культуры и отдыха 30-го августа сего года выступил ансамбль песни и пляски «Варяг», руководимый Олегом Вещим. Продажа билетов и пропускная система производилась своими силами. Билетов продано на сумму 476 рублей 80 копеек, из коих ансамбль уплатил парку за аренду помещения 47 рублей 68 копеек, то есть 10 процентов сбора…»

Не надо быть старшим сержантом милиции, чтобы догадаться, куда пошли остальные 429 рублей 22 копейки, то есть 90 процентов сбора!

Где-то по северным районам Печенежской области передвигается зверинец мосье Тороповца. В отличие от маломощного господа бога этот гражданин выступает не в трех — в шести и более ипостасях. Он директор, администратор и худрук. К этим амплуа прибавляются обязанности кассира, контролера и дружинника. В антрепризе Тороповца заняты следующие птицы и звери:

Дрессированный попугай,

Обезьяна,

Белые мыши две,

Недрессированный зеленый змий один.

Последний участник самый хлопотный. Он накидывается на хозяина как раз в середине действия и увлекает его в партер мощным тур-де-бра. Зрители не бьют гражданина Тороповца только из сострадания.

Нечего и говорить, что качество номеров, исполняемых обалдовичами, барскими, тороповцами, сквернейшее. Об этом противно не только говорить, но и писать. Но…

До сих пор в исступленном ритме вальса а-ля Обалдович кружатся по сельским местностям дремучие бездарности и балаганные лицедеи. В учреждениях же, ведающих культурой, об этом предпочитают не знать. Там царит амосфера детской самоуверенности и напыщенного спокойствия.

С бесшабашностью молодых кассиров-растратчиков иные культработники раздают сомнительным гениям суточные и гостиничные, а печатные машины выпекают красочные анонсы, рекламирующие «Бронзовых людей Иванова и Шварцмана», «Соревнования юношей и девушек по теме И. О. Дунаевский» и прочую чертовщину.

Раньше писали просто сермяжно: «Поднятие тяжестей и удержание в зубах пароконного экипажа с восемью барышнями». Теперешние «сеятели» орудуют, так сказать, по теме.

Мы не против темы. Мы против халтуры. Нам искренне хочется помочь соотечественникам, которых мучают физически и морально откровенные шарлатаны и завуалированные «импрессарио».

Имеется способ.

Спешите видеть!

Игры, пляски и аттракционы по теме «Уголовный кодекс РСФСР»! Преследование «диких» бригад и «сквозных» ансамблей в уголовном порядке за сколачивание лжекооперации! Лишение свободы за жульничество и хищение бланков строгой отчетности!

А сверх программы — показательный судебный процесс над бандой халтурщиков в самом большом сельском клубе!..

Валентин Стороженко, бригадир электрослесарей шинного завода, чихнул. Не очень громко, вполсилы. Потому что в последнюю долю секунды он осознал, что в этом есть нечто оскорбительное, вызывающее. И чих получился ослабленный, одноваттный.

Все равно погиб, решил Стороженко… И точно. Из-за щита с контрольно-измерительными приборами на него глядели умные, осуждающие глаза Ивана Дмитриевича Ухова, начальника подготовительного цеха.

Бригадир хотел приложить левую руку к сердцу и крикнуть, что чихание вырвалось самопроизвольно, что он больше не будет…

Но было поздно.

Потрясая кулаком, Ухов несся к своему кабинету. «Попался, — думал Ухов, — этот вольтерьянец. Этот якобинец. Этот дерзкий злопыхатель…» Душа начальника цеха наполнялась мрачным ликованием. Шел последний этап воспитательной борьбы с нарушителем Стороженко. «Так пусть же трепещет, — радовался начальник цеха, — пусть плачет. Пощады ему не будет…»

Растолкав у дверей инженерно-технический персонал, Иван Дмитриевич вбежал в кабинет и велел свистать наверх верного начальника группы Тятина и не менее верного технолога Шуберта.

— Сядьте сюда и сюда, — приказал начальник цеха. — Сейчас мы проведем воспитательную работу. Нехай Тятин возьмет в руки самописку, а Шуберт возьмет в руки арифмометр. Взяли? За последние десять месяцев по цеху, в котором работает семьсот человек, объявлено 829, прописью, восемьсот двадцать девять взысканий…

— По одному целому и одной сотой на брата, — прикинул на арифмометре верный технолог.

— Так что же мы видим? — патетически воскликнул начальник цеха.

Подчиненные взглянули на начальника с почтительным восторгом.

— Мало! — закричал начальник. — Кто же так ведет воспитательную работу? Всего по одному и по… сколько там? Ага, и одной сотой взыскания на работающую душу! Кто же так воспитывает? Нет и нет… Оба берите в руки перья и пишите, пишите…

Гремел огромный завод. В цехах шли вулканизация, полимеризация и другие не менее умные процессы. Продукция выпускалась только отличного качества. А в кабинете начальника подготовительного цеха сидели трое и подписывали выговоры, постановки на вид и порицания за…

Эти «за» были самые разнообразные. В цеху действовал, например, весьма оригинальный метод обеспечения стопроцентной явки на всевозможные мероприятия. В день, когда намечалось собрание, работникам цеха просто не выдавались пропуска на выход с завода. Не правда ли, удобно? Но вот мятежный бригадир Стороженко провел всех: коварно получил пропуск загодя, чтобы сбежать домой к больному ребенку… Ай-яй-яй!..

Собравшиеся в кабинете Ухова даже застонали от негодования.

— Но мы его здорово! — мечтательно сказал Тятин. — Премию сняли, на два разряда понизили.

— И перевели на другую работу, — поддакнул технолог. — Чтоб в другой раз знал, как не поддаваться воспитанию.

— А теперь он на нас чихает! — вдруг разъярился Иван Дмитриевич. — Знать нас не хочет… Но сейчас мы его!..

Завод гремел по-прежнему, и продукция выпускалась своим чередом. А начальнику Ухову и его оруженосцам грезились небывалые формы воспитательной работы: то некое подобие всереспубликанского выговора с навечным занесением в свидетельство о рождении, то городское порицание с объявлением такового через посредство местной радиосети…

А уж в голове самого Ивана Дмитриевича роился особо дерзновенный проект: строгий выговор с последним предупреждением всему цеху…

Была ночь, когда вышли они из кабинета. Всем им вместе мыслился один колоссальный «фитиль», который можно было бы по мере необходимости оперативно «вставлять» очередному трудновоспитуемому подчиненному. Как вдруг… Они остановились. На стене что-то белело. Это и впрямь был «Фитиль», но какой! Сатирический! Самым крупным планом был изображен в нем Иван Дмитриевич, с лицом бюрократа, в момент подписания очередного выговора. Сатирический рисунок меньших размеров разил оруженосцев — Тятина и Шуберта.

— Цур тоби, пек тоби! — побелевшими губами проговорил технолог и чуть не перекрестился от ужаса.

Пониже был нарисован ржавый железный ящик с надписью: «Вот в каком сейфе маринуются по три года рационализаторские предложения товарищей Трусова, Грекова и других…»

— Но этого не может быть… — тихо сказал Тятин.

— Потому что этого не может быть… — чуть громче продолжил Шуберт.

— Никогда! — гаркнул Ухов.

Они бросились к газете и стали срывать ее. Это напоминало бой с трехглавой гидрой. Синий бродяга-месяц укоризненно грозил рожком в пыльные оконные стекла. Где-то в цехах шла полимеризация. А руководство, позорно запутываясь в картонных завитках, отдирало тугие кнопки. Картон с противным треском хлопал руководство по головам, а Тятин, завернутый в два оборота, даже упал.

Наконец плененный «Фитиль» был скатан и принесен в кабинет Ухова.

— Ось тоби, враженяка! — мстительно сказал технолог Шуберт и пнул рулон сапогом. — Щоб ти сказився!..

А на другой день состоялось собрание. Была дана на редкость обидная и справедливая оценка действиям Ухова, Тятина и Шуберта, вышедших в полночь на неправый бой с критикой снизу… Собравшиеся говорили о порочном стиле «воспитания» выговорами…

А в душе начальника цеха шевелилась холодная жаба гнева.

И в тот самый день, когда «Фитиль» по решению парторганизации цеха вернулся на свое законное место, мятежная редколлегия «Фитиля» по распоряжению Ухова взяла в руки метлы и швабры и во внеурочное время пошла прибирать цех.

Мелькали метлы и швабры. Начальник стоял на антресолях и сверху смотрел на тех, кто посмел критиковать его снизу.

Страшный удар поразил семью в пятницу. Канцелярские ножницы со скрежетом перекусили нить дамоклова меча, и он наконец упал на Фатеевых.

— Дождались! — цепенея от злобы, сказал Иван Николаевич и протянул супруге ордер на новую квартиру.

То-то мне всю ночь печка снилась, — вздохнула Анна Алексеевна, смахнув краем платка слезу.

В груди Фатеева шевельнулось чувство, отдаленно напоминавшее жалость к подруге жизни.

— Обормотка, — сказал он, выбрав из своего лексикона наиболее ласковое слово. — Печь-то к покойнику…

— Не знаете вы Фатеева! — бормотал Иван Николаевич, подбегая к зданию районного жилищного управления.

— Братцы, Фатеев! — крикнул скучавший на подоконнике секретарь враз побледневшим сотрудникам.

— Может, «обеденный» повесим? — неуверенно предложил кто-то.

— Куда там, эва в приемной народу сколько, — отозвался начальник. — Стоять не на живот, а на смерть! — приказал он секретарю и засеменил к черному ходу…

— Не поеду — и баста! — бушевал до глубокой ночи Иван Николаевич и, только сообразив, что остался тет-а-тет с малоответственным сторожем Захаром, ушел, демонстративно плюнув на порог кабинета.

— А ты не озоруй, пять суток получишь, — слабо погрозил вдогонку Захар.

— Нишкни, убью! — скрипнул зубами Фатеев и скрылся в ночи…

— …Нет, вы только посмотрите, Никандр Максимович, — восхищенно шептал секретарь, — настоящий ДЗОТ, древо-земляная оборонительная точка! Финскую и германскую прошел, а таких не встречал…

— Н-да… — промычал Никандр Максимович, озирая частокол, ощетинившийся вокруг фатеевской хижины. Из-за забора слышался собачий брех.

— Пожарных вызвал? — деловито осведомился начальник РЖУ.

— Вон они, — ткнул секретарь пальцем туда, где сияли каски пожарной команды. Четыре бульдозера ждали команды к атаке.

— Осторожней, дяденьки! — крикнул соседский мальчишка. — Он вчера к брату за ружьем ездил.

Уста младенца глаголили истину: из окна фатеевского палаца выстрелили.

— Стыдись, Иван Николаевич, — увещевал с помощью мегафона управляющий. — Ведь сколько деньжищ тебе государство за твою развалину дает. В ванной комнате мыться будешь, на лифте ездить…

— А мне на вашу ванную… — донеслось из домика.

— Когда троица? — вдруг спросил Никандр Максимович. — Не атеисты есть кто? — крикнул он в задние ряды.

— В этот выходной, сынок, — подсказала какая-то старушка.

— Так вот, — решил начальник, — он, стало быть, непременно напьется, тогда его и берите. Живьем. А хибару — к ногтю.

Кое-как дождавшись воскресенья, сотрудники, ведомые Никандром Максимовичем, за свой счет перевозили очумевшего от самогона Фатеева в роскошную новую квартиру. В арьергарде двигался «ГАЗ» управляющего. Никандр Максимович озабоченно прижимал к сердцу спичечную коробку с тараканами. Насекомые были отловлены лично Анной Алексеевной, женой Фатеева.

С грехом пополам расставив по углам древнюю мебель, жилот-дельцы на цыпочках удалились.

Очнувшийся к среде Иван Николаевич долго ничего не соображал. «Что за чушь? — тяжело подумал Иван Николаевич, ударившись о дверную ручку санитарного узла. Разнузданно болтавшаяся цепочка привела Фатеева в ярость. Он вырвал ее с корнем, и на душе стало легче. Сиденье удалось разбить ногами без особого труда.

«В ванной комнате мыться будешь», — вспомнил Фатеев и похолодел от ненависти. Сатирически улыбаясь, он прошел в ванную комнату и несколько минут что-то усиленно обдумывал.

— Нюрка! — радостно крикнул Иван Николаевич. — Тащи картошку!

Корнеплоды прекрасно разместились в сверкающей овальной чаше.

— В ванной мыться будешь, — бормотал Фатеев, выдирая душевой шланг, — в ванной…

Розетка для мыла разбилась с одного удара… «Мыться будешь», — хрипел Иван Николаевич, сладострастно вколачивая кусок деревяшки в умывальный кран. «Картошка свет не любит, ей свет ни к чему», — пел Фатеев, вывинчивая лампочку. Мало-помалу ванная комната приобрела нормальный вид.

— Будет тебе, Вань, отдохни, — позвала его из кухни жена. — Глянь, — горделиво пригласила Анна Алексеевна, — пока ты, как зверь, валялся, вот я как убралась.

— Даешь! — крикнул Фатеев. — В два притопа! — Он в несколько поворотов отвинтил последние гайки, и газовая плита рухнула на пол.

Чай, приготовленный на керосинке, пили при свечах. В тот вечер как Эдисону, так и Яблочкову пришлось перевернуться в своих гробах девять раз: ровно по количеству электропатронов в квартире. Постепенно она становилась годной для жилья. Два «прусака», перебежавшие трапезный стол, были встречены яростным ликованием супругов.

— Прижились, — удовлетворенно констатировала Анна Алексеевна, провожая насекомых застывшим темным взглядом.

— Ив Сибири жив человек, — произнес глава семейства и насторожился. Кто-то мерно, с правильными интервалами стучал в потолок.

— Камаринская, — безошибочно определил Фатеев.

Стук нарастал. Казалось, целый эскадрон шел вприсядку. Иван Николаевич схватил кочергу и с силой ткнул ею в потолок. Наверху вызывающе исполнили «Барыню». Языческое торжество новоселья шло полным ходом. Светлая мысль озарила затемненную недоброкачественным алкоголем голову Фатеева. Кряхтя, он поднял огромный диван и с маху опустил его на пол. Боевая подруга энергично ударила по паркету ухватом. Супруги увлеклись и долго не замечали звонка, дребезжавшего в передней. Взяв двустволку, Иван Николаевич, крадучись, пошел к входной двери.

— Акимушка! — возопил Фатеев и, плача от чувства, граничащего с радостью, взасос поцеловал мужчину с утюгом, качавшегося в дверях. Это был Аким, прежний сосед супругов.

— Пойдем ко мне, друг, — орал Аким, — угощу!

Они подошли к двери Акима, и инвалид с гордостью показал на надпись, выведенную чьей-то дерзновенной рукой: АКИМЪ — ТУН-НЕАДЕЦЪ.

— Соседский пацан писал, — весело уточнил Аким. — Я ему ноги переломаю.

То, что увидел у Акима Фатеев, болезненно пронзило его восхищением и завистью. Паркет в комнате был содран начисто.

— Во! — сказал Аким, балансируя на голом бетонном перекрытии. — Цельных двенадцать квадратов. Третий день гуляю, сбирать не выхожу. Домовладельцу из Тушина продал, Резникову Александру Гаврилычу…

Инвалид был в ударе.

— Бр-ратцы и сестр-рицы, дар-рагие, папаш-ши и мамаш-ши, — профессионально воззвал он. Что-то, впрочем, переключилось в его голове, и он ни к селу ни к городу запел: — Со святыми упокой Резникова с женой. И с малыми детками, — добавил Аким и зарыдал. Впрочем, он тут же повеселел. — Клопы уже завелись, — сообщил он другу, — вон в том углу!

Друзья пили две недели подряд. Даже бывалая Анна Алексеевна не выдержала и сбежала к тетке в Талдом. Иван Николаевич пустился во все тяжкие. Тушинский стяжатель «принял» у Фатеева гибкий шланг, кафель, выдранный с кухонных стен, и даже трубку от подъездовского телефона-автомата. Хозяйственный Резников купил мерзкий фатеевский гарнитур мебели, но наотрез отказался от иконы Николая-угодника. Святой так и остался висеть в углу, равнодушно глядя на богохульствовавшего раба божия Иоанна.

Терпению закаленных соседей пришел конец, когда Иван Николаевич влет застрелил любимого голубя Кольки Девкина, устроившего голубятню на своем балконе. Получив анонимку от скандализованной домовой общественности, начальник райотдела милиции вызвал к себе участкового.

— Вот, ознакомьтесь, Флюровский, — протянул он письмо участковому.

Флюровский долго щупал подметную корреспонденцию, вздыхал и неизвестно зачем даже посмотрел ее на свет.

— Табак! — сказал участковый. — Ничего с этим сволочем не сделаешь. Ни улик, ни закона против него пока нету. Верней, закон, он есть, а поди докажи…

— А привести его на предмет прописки? — предложил начальник.

— Что же, — сказал участковый и, поправив планшет, отправился к Фатееву.

Он вернулся через час красный и злой.

— Забаррикадировался подлец! — сокрушался участковый в дежурной комнате. — «Жрать и пить, — говорит, — не буду, а из дому не выйду…»

— А ты измором его, Леш, — сочувственно посоветовали друзья-милиционеры. — Мы поможем.

С той поры все свободные от дежурства чекисты помогали Флюровскому подкарауливать негодяя. Но Фатеев и в ус не дул. Аким поставлял ему провиант посредством мусоропровода. Иван Николаевич спускал туда веревку, а дружок привязывал к ней хлеб и соль. Тунеядец умело пользовался конъюнктурой, создавшейся в результате блокады. Четвертинка «Зверобоя» обходилась Ивану Николаевичу в три рубля, а тринадцатикопеечный батончик — в рубль.

— Стррадаю за други своея! — смиренно кричал в трубу Аким в ответ на страшные проклятия, изрыгаемые Иваном Николаевичем.

На спас веревка вернулась пустой. Иван Николаевич так никогда и не узнал, какая огромная беда подстерегла его друга. В то утро страдавший от особо варварского похмелья Аким сдуру забрел в зоологический сад. Он долго куражился там, пел «Златыя горы», пока вконец разозленный павиан не откусил ему половину правого уха. «Скорая» доставила Акима в больницу.

Иван Николаевич открыл дверь и, увидев спавшего на подоконнике Флюровского, вернулся в квартиру, снял икону и осторожно спустился вниз. Дойдя до первого этажа, он вынул из кармана клещи и вошел в кабину лифта. Вырвав все кнопки, Фатеев привычным движением разбил лампочку и ударил сапожищем кабину..

— На лифте будешь ездить! — прошептал Иван Николаевич.

Он вышел из дому и направился к Савеловскому вокзалу. Из-под локтя слабо сиял при луне укоризненный фольговый лик Николая-угодника.

— Милый, — сказала мне жена после свадьбы, — ты не будешь против, если я отдам свое подвенечное платье тете Лизе?

— Не кажется ли тебе, — осторожно заметил я, — что тетя Лиза, чье семидесятилетие…

— Ты не так понял. Она хочет перешить платье на портьеры, чтобы повесить их в ванной. Представляешь себе, экономия?

— Не кажется ли вам с тетей Лизой, — еще осторожней заметил я, — что готовые портьеры можно купить в любом магазине тканей?

— Ты прелесть, — засмеялась жена, — но ты ничего не понимаешь. Так же экономней. За платье она даст мне охотничий нож, оставшийся от второго мужа.

— Уж не собираешься ли ты охотиться?

— Охотиться будешь ты, — заявила жена. — Убьешь какого-нибудь зверя, а я отдам его скорняку Мише, и мы сделаем из его шкуры бархотку для твоих туфель. Точнее, Миша сделает из шкуры зверя шапку, а я сменяю ее на бархотку.

Я пожал плечами и молча начал одеваться. Спорить с женой в зените медового месяца не самый лучший способ утепления семейного очага. Я подошел к зеркалу и уловил в нем восхищенный взгляд жены. Не без гордости я расправил плечи.

— Какая у тебя дивная рубашка? — сказала супруга.

— Шерсть. — подмигнул я зеркалу. — Чистая шерсть.

— Лапкин, — прошептала жена, — подари мне эту рубашку.

Когда она называет меня «лапкин» (высшее производное от «лапочка»), я таю. Хочется встать на колени и идти за ней на край света. Правда, я не мог точно себе представить, зачем ей мужская рубашка. Тем не менее я с чувством сказал:

— Бери ее. Отныне она твоя.

— Ты восторг! — захлопала в ладошки подруга жизни. — Можешь меня поцеловать…

Когда я пришел с работы, она встретила меня на пороге трепещущая, бледная от гордости.

— Лапа, мне удалось сохранить нож! — объявила супруга. — Я приготовила тебе такой сюрприз, что ты ахнешь.

Я действительно ахнул. Оказалось, что скорняк Миша, не дожидаясь, пока я пойду на охоту, смастерил из моей пыжиковой шапки уйму самых необходимых вещей: бархотку для туфель, оторочку к бюстгальтеру супруги и просто элегантный кусочек меха.

— А кусочек для чего? — спросил я.

— Для протирания грампластинок, — ответила сияющая жена.

— В самом деле, — горячо сказал я, — лучше бы уж я отловил какого-нибудь зверя, тигра, например, отвел бы его к скорняку Мише, и из его шкуры мы сделали бы что-нибудь полезное.

— Тигра? — задумалась супруга. — А ведь это, по-моему, мысль…

Чтобы отвлечь жену от всяких мыслей, я повел ее в кино. Сеанс прошел спокойно. Зато при выходе из зала на нас спикировала молодая особа в сапогах и в шапке, похожей на трехкомнатное воронье гнездо.

— Римма! — с болезненным восторгом стонала жена в паузах между мелкими злыми поцелуйчиками. — Какие у тебя сапоги… А шапка! Где ты достала эту прелесть?

Подруга Римма оттащила жену в подворотню и принялась неистово шептав ей что-то, время от времени бросая на меня недобрый, изучающий взгляд. Я поймал себя на мысли, что мне хочется бежать в ближайшее отделение милиции, но в ту же секунду жена вернулась ко мне и возбужденно сказала:

— Все в порядке. Сапоги делаются элементарно. Берется новое кожаное пальто мужа — и р-раз!..

— Что — р-раз? — содрогнулся я.

— Сапожник дядя Шура делает из его кожи голенища.

По моему телу прошла конвульсия.

— Но, лапуся, ты же пальто все равно сейчас не носишь. Зато я тебе подарю штучку, которую не достанешь ни в одном магазине…

Через неделю сапоги были готовы. Каблуки изворотливый дядя Шура ловко сделал из моих лакированных туфель, а в виде компенсации жена подарила мне галстук. Такой галстук, очевидно, и впрямь нельзя было достать в каком-нибудь магазине. Весь переливающийся, с какими-то красивыми шестизначными цифрами.

В тот же день на вечеринке у подруги Риммы я увидел девушку в ослепительной сиреневой кофточке. Я приблизился к ней и шепнул на ухо:

— Недурная кофточка.

— Шик-модерн, — автоматически отозвалась девушка.

— Особенно если учесть, что она сделана из моей старой рубашки.

— А ваш галстук, — хихикнула девушка, — сделан из моего старого купальника. На нем даже прачечная метка осталась.

Во вторник я повел супругу к моему старинному другу Боре. Это степенный, рассудительный человек. Общение с ним облагораживает. Мы распрощались с Борей и вышли на улицу.

— Ой, лапочка, — сказала жена. — Подожди секундочку, я забыла у Бори сумку.

Она прибежала через пять минут, просветленная, неся какую-то длинную вещь с колесом.

— Что это? — с ужасом спросил я.

— Руль от его новой машины. Я выменяла его на охотничий нож. Помнишь? Который остался от второго мужа тети Лизы. Из руля Римма сделает торшер, и я получу дивную кофеварку…

Не слушая ее, я бросился к другу.

— Что это за штуки, Боря? — строго спросил я, ворвавшись в комнату. — Тебе не стыдно?

— Кукушку на ястреба, — быстро и радостно сказал Боря. — Мечи на орала, египетскую пирамиду на Сломанные часы Второго часового завода. Асса!

Он сжал зубами нож несчастного мужа тети Лизы и пошел вприсядку…

В четверг мы получили за мой летний костюм дивные ласты для подводного купания, а за выходную нейлоновую сорочку — абсолютно небьющийся пинг-понговый шарик. Все вместе это должно было пойти в обмен на умопомрачительный дамский гарнитур из горностая пополам с выхухолью, за который молодая супруга профессора К. готова была хоть сейчас отдать зимнюю дачу…

Я стоял посреди комнаты голый, как Иов, в набедренной повязке из простого полотенца, единственного, что осталось у меня из одежды (махровое пошло на праздничную юбку супруги). Мутный рассвет вставал над городом. Жена спала, губы ее шевелились. Я прислушался.

— Соломинка для молочных коктейлей плюс горшок с геранью минус зубочистка — в итоге задачник Шапошникова и Вальцева…

Я открыл шкаф. На дне одиноко лежал галстук с цифрами. Я взял его и посмотрел на голый электрический шнур, свисавший с потолка… «На что же пошел абажур? — подумал я. — Ах, да, на клетку для канарейки, которая умерла, так как супруга из экономии кормила ее витамином В1..»

Дворники приступили к работе, и скрип скребков вползал в открытую форточку.

— Милый, это ты так хрустишь? — зевнула жена.

— Нет, — радушно отозвался я. — Это дворничиха чистит тротуар скребком, сделанным из моей пишущей машинки «Оптима».

— Зато у нас теперь есть почти новая метла, — парировала супруга. — А что ты делаешь у шкафа?

— Сейчас, — меланхолично ответил я, — надену красивый галстук с цифрами и пойду подам заявление о разводе.

— Ты знаешь, лапкин, — задумалась жена, — а ведь это идея. Если потом обменять галстук на тети-Лизины портьеры, сшитые из моего подвенечного платья, то из них получится совершенно потрясающий костюм, в котором я смело смогу пойти разводиться. Воображаешь, экономия? Римма подавится от зависти…

Я махнул рукой и лег спать.

Пока я спал, она обменяла галстук на роскошного живого удава. Скажите, у вас нет по случаю хорошей клетки?

Первого апреля сего года над одной среднеевропейской областью пронесся ураган местного значения. Необузданное явление природы носило строго локальный характер. Оно пощадило областной центр и другие крупные грады, поразив лишь село Большие Белоухи и прилегающие к нему веси районного подчинения.

Ураган сопровождался землетрясением с эпицентром в несчастных Белоухах и вызвал ужасные волны цунами на речке Болве. Черное дело слепой стихии завершил пожар.

— Страшно, граждане, страшно! — рыдающе закричал на вокзале бородатый мужчина и вытер с усов скупую гвардейскую слезу. — Потерпевшие Белоухи ждут… По мере вашей возможности. А которые сомневаются, прошу взглянуть на документ.

И мужчина показал широким пассажирским массам справку:

«Дана сия гражданину Шуйскому Василию Иоанновичу в том, что по причине стихийного бедствия в Б. Белоухах он направляется во все районы страны».

После слова «страны» стояли точка и очень похожая подпись председателя сельсовета тов. И. Муромца.

— А денатуркой от вас почему пахнет? — крикнул один транзитный скептик.

— С горя, браток, — мужественно сказал бородач и заплакал. — Потому, браток, тайфун и опять-таки цунами…

И сердце в путь шествующей публики стало таять. И в мошну усатого погорельца посыпались рубли, полтины и семишники. А также пятиалтынные и копейки. По мере возможности путешествующих.

А зря. Большие Белоухй несокрушимо высятся на сырой матушке-земле. Они стоят, как скала, как утес. Да что там какой-то утес!.. Как дом белоушского аборигена Ивана Рылова. В доме сто четыре квадратных метра жилой площади, крыша сделана из полудрагоценного оцинкованного железа. По самым скромным подсчетам, возведение дворца обошлось аборигену в сто тысяч рублей старыми.

Так же незыблемо стоят каменные палаццо, усадьбы и вотчины других белбушских жителей. И вотчины эти так капитально сооружены, что им не страшен никакой всамделишный тайфун. Выстоят, родимые, как герои Фермопильского ущелья, и не дрогнут. Хотя тайфуны и торнадо в Больших Белоухах и впрямь случаются регулярно. Наравне с устрашающими волнами цунами. Это тайфуны лени, торнадо вымогательства и цунами тунеядства.

Исторические анналы свидетельствуют, что в мрачные времена регентства царя Гороха один белоушский обитатель умер с голоду, так как ему лень было слезть с печки, дабы подкрепиться яствами и напитками, как-то: желудями и квасом. Но не оскудел фамильный род этого лентяя. Увы, не перевелся еще в некоторых местностях любопытный образчик сельского тунеядца.

Известно, что такое тунеядец городской. Его автоматически, ‘ с закрытыми глазами рисует всякий газетный карикатурист. Признаками тунеядца из крупного административного центра служат галстук с хохочущей обезьяной и техасские брюки. Время от времени городской паразит лениво устраивается на работу. Время от времени его с криками выселяют в тундру. В силу развратного, ночного образа жизни торс этого паразита отличается хилостью и тщедушностью.

Не таков тунеядец сельский. Дивный воздух, усиленный цельным молоком от двух собственных коров, напоил его щеки сизым румянцем здоровья. Паразит облачен в добротнейший полушубок и шапку с гоголевскими смушками: летом в них прохладно, а зимой тепло.

Жизнь городского тунеядца полна риска, неприятностей и осложнений. Общественность неустанно гонится за ним по дебрям бензинных городских джунглей.

Сельскому же вольготно и легко в пасторальных условиях. Не жизнь, а какая-то сплошная свинская масленица!

— Не работал и работать не буду! — легко заявляет заспинник. Покуда доберется до него раймилиция по непроходимым буеракам, оползням и бродам, паразит юрк — и был таков.

На реактивном самолете новейшей модели он летит якуталить. Слово «якутал» характеризует сложную человеческую категорию. Этим словом трудовой сельский люд презрительно называет выжигу, вымогателя, тунеядца.

Прибывая в отдаленный город, якутал снимает хороший номер в гостинице и дожидается вечерней поры.

Изумительные весенние сумерки спускаются на областной центр. Добрые горожане, тихо ругаясь, засыпают у телевизоров. А по улицам и площадям гремят нарочито пыльные сапожищи.

Это бегут якуталы. Они обивают пороги, хватают за рукав и суют добрым близоруким горожанам фантастические справки на имя Ивана Федорова и Федора Коня, заверенные «председателями» Мал. Скуратовыми и Андр. Первозванными. Задыхаясь от слез, они пугают горожан грубой, непонятной терминологией, уверяя, что в огне пожара погибли супонь, дратва и недоуздок.

А добряки горожане, протирая очки мягкой фланелькой, тянутся за кошельками, бумажниками и портмоне.

А напрасно. Наденьте очки и внимательно всмотритесь в якутала. Вот он лежит, знакомый вам «стрррадающий брат»! Не ахайте, не звоните в неотложку, не кричите интеллигентными голосами, что ему плохо. Нет, ему слишком хорошо. Он лежит пьяный, как сама грязь. Он пил не ядовитую, как циан, самогонку, а хороший коньяк и закусывал его не каменным черным сухарем, а красной и белой рыбой.

Цела, цела дратва якутала! Обиталище его уставлено стильной мебелью. Есть у него и радиоприемник. А насчет супони и прочих недоуздков и говорить не приходится, ибо мощный мотоцикл он предпочитает любой архаической тягловой силе.

Зайдите к якуталам и убедитесь. Послушайте их радиолы и сыграйте на их роялях. Не жалейте их. Они этого не стоят. Это они, тунеядцы, сознательно разваливают белоушский колхоз, разрушают мосты и срезают нипеля у комбайнов, а потом едут якуталить. Это они, пользуясь исконной добротой наших людей, остервенело требуют субсидий, подачек и пожертвований.

Вернемся, однако, к нашему усатому вокзальному незнакомцу. Как выяснилось в линейном отделении милиции, он, конечно, не Шуйский, не Василий Иоаннович. Но, как ни билась милиция, установить, кто он именно, не удалось. Вид у него был настолько грустный и «погорельский», что сердца у милиционеров начали подозрительно таять, и захотелось отпустить Лжевасилия восвояси…

А зря. Не надо сердцам таять. По якуталу и так одно место плачет, не столь отдаленное. Куда и надо его без всякого либерализма отправить, так как он вполне подпадает под соответствующие статьи уголовного законодательства.

— Уж вы, Питирим Иванович, — сказал заведующий клубом Баранинов, — похлестче их, дьяволов. Говорят, сектанты в нашей деревне появились. Пятидесятники и даже трясуны…

— Будьте уверены! — усмехнулся Мухоморов. — Так прочешу, вовек не забудут.

Заведующий клубом и лектор прошли на эстраду, где стояла небольшая трибуна. Поскольку после лекции предполагалось кино, зал был набит до отказа.

— Тема лекции, — произнес Баранинов, — «Мракобесие религиозных сектантов».

Недобро улыбаясь, Мухоморов взошел на трибуну и начал:

— Товарищи! В дни прогресса грустно наблюдать, что нет-нет да и высунет кое-где голову звериная гидра сектантства… Как известно, — нахмурился лектор, — сектанты отличаются особым, товарищи, коварством и злобой…

Оратор сделал паузу, во время которой взгляд его встретился со взглядом здоровенного рыжего парня из первого ряда. На лице у того было написано негодование.

«Ну и рожа! — подумал Мухоморов. — А уши-то, уши!»

— Нет, товарищи, такого злодеяния, — повысил голос лектор, — перед которым остановился бы сектант в достижении своих подлых целей…

«А кулаки!..» — внутренне ужаснулся Мухоморов и продолжал:

— Порой они стремятся прямо-таки к физическому уничтожению своих идейных врагов — лекторов, агитаторов, дружинников…

По телу рыжего парня прошла драматическая дрожь. В глазах закипела ненависть.

«Изувер, — с ужасом догадался лектор. — Трясун. Задушит и спасибо не скажет».

Мухоморов отпил воды и хриплым голосом сказал:

— Изуверы очень агрессивны, товарищи!

Рыжий приподнялся. Во взгляде полыхала фанатическая решимость. В горле лектора что-то тихо квакнуло.

— А вообще-то, — залепетал Мухоморов, — среди сектантов попадаются и хорошие люди. Семьянины… Да, товарищи! — крикнул он в зал. — Есть еще в среде адвентистов седьмого дня честные граждане, которые…

Парень встал, а Мухоморов быстро добавил:

— Являются даже ударниками на производстве…

Мухоморов вытер со лба пот и осторожно покосился на председательствующего. Лицо Баранинова приняло скучное, отсутствующее выражение.

«Крышка, — пронеслось в голове Мухоморова. — Из лекторов вон, из общества вон. Как худую траву».

— Но мы, товарищи, — преданно глядя на Баранинова, продолжал лектор, — должны разоблачать коварные личины…

Зал издевательски засмеялся. Кто-то свистнул в два пальца.

Собрав со стола бумаги, Баранинов, крадучись, пошел из президиума.

«Конец!» — подумал Мухоморов.

— Боритесь, товарищи, боритесь! — крикнул он вслед Баранинову. — Против якобы баптистов и якобы изуверов…

Зал зашумел, и лектор ринулся за кулисы. Баранинова там не оказалось.

— Кудай-то уехал, — ехидно сообщил лектору киномеханик Саулыч. — В производственное управление, должно быть…

Пребывая в полном трансе, лектор вышел из клуба.

Сердце Мухоморова оборвалось: под фонарем на автобусной остановке маячила исполинская фигура. В неясном свете сверкали, словно гири, рыжие кулаки.

Мухоморов дурно вскрикнул «Папа!» и побежал по лужам в хлюпающую неизвестность.

— Минутку! — загремел сзади ужасающий голос.

Мухоморов поднажал.

— Остановитесь! — орал рыжий.

«Трясуны бегать горазды!» — успел подумать Мухоморов и, поняв, что дальнейшее бегство бесполезно, остановился.

— Ага! — сказал подбежавший трясун.

Мухоморов быстро встал на колени.

— Поверьте, — торопливо застонал он, — я все это неискренне рассказывал на лекции. Не от души… Истинный Христос! — Мухоморов перекрестился. — У меня лучшие друзья — трясуны. На чаек запросто заходят. Бывает, усядемся — и хором божественное…

— Да я вас… — не слушая, закричал трясун и взмахнул кулачищем.

— Богородица, дева, радуйся… — запел Мухоморов.

— Да я вас, — клацая зубами, продолжал рыжий, — хотел догнать, чтобы проводить Я здесь дружинником, Иван Колибрин моя фамилия. Говорят, у нас тут взаправду всякие адвентисты свирепствуют.

Мухоморов, шатаясь, поднялся с колен.

— Я, видите ли, торопился на автобус, — сафьяновым голосом объяснил лектор. — Мне скорей в управление надо.

Взявшись за руки и опасливо оглядываясь по сторонам, лектор и дружинник пошли к остановке. В густых кустарниках им мерещились какие-то дикие рожи. На прощание Мухоморов горячо пожал руку дружиннику и вскочил в автобус. К своему смятению лектор сразу же увидел там Баранинова.

«Труба! — опять подумал Мухоморов. — Сейчас он меня…»

— Уж вы извините, — сказал ему с улыбкой заведующий клубом, — трое суток не спамши, готовился к конференции. Вот и заснул на лекции. Даже неудобно! Что теперь, народ скажет?.. А вы куда?

— Домой, — блаженно улыбнулся Мухоморов. — Только домой!

Отель жил своей обычной, глухой жизнью. Командированные бродили в коридорах с медными чайниками. В буфете второго этажа пили вермут местного разлива. Ресторан гремел посудой и джазом.

В красном углу ресторана сидел главный исполатьский прожигатель жизни. Прожигатель был юн и надменен, как продавец мотыля на Птичьем рынке. Он торопился съесть бифштекс натуральный, рубленый, 72 копейки за порцию. Жизнь была коротка, а взять от нее хотелось все, что можно и что нельзя. Поэтому, утеревшись салфеткой, жуир быстро-быстро стал бить нарпитовскую посуду.

Будучи приглашен для дискуссии о смысле жизни в народную дружину, прожигатель кротко сморкался, подписывая акты, и говорил о скуке, побудившей его…

— Кафе, — тихо сказал он. — Где эти молодежные кафе? Дайте мне эти диспуты и вечера с поэтами! Что же вы все молчите?..

Проблема «чем заняться вечером» старей, чем ресторан «Исполатьск». До возведения ресторана осатаневшие деды Каширины решали ее довольно просто: с семи до девяти вечера они жестоко секли тонкими розгами будущих классиков литературы. Ровно в девять те и другие ложились спать, и проблема как-то не выпирала острыми углами.

Давно истлели розги в краеведческих музеях, и классики создали свои нетленные шедевры, а полностью проблема так и не решена.

Правда, на рубеже XIX–XX веков в гостиничном ресторане появился механический оркестрион. Он произвел частичную революцию в развлекательном процессе. Шли годы. Население Исполатьска выросло до восьмисот тысяч. Но даже в век саксофонов и пьесы «Петровка, 38» ресторан при гостинице остался средоточием вечернего досуга исполатьских отцов и детей. Ресторан гарантирует отцам и детям право на:

а) свободу совести при неограниченном выборе спиртных напитков,

б) корпус швейцаров, тренированных на безоружный бой с бенгальским тигром-людоедом «Шахри-Вахри»,

в) усиленный наряд милиции и оперативного отряда РК ВЛКСМ.

Дальше так продолжаться не могло, и три года тому назад безвестный директор столовой, что рядом с университетом, решил переделать свою «точку» в молодежное кафе.

Добрый директор думал, что собравшиеся молодые люди будут чинно поднимать бокалы с шампанским, а пугливые поэтессы прочитают собравшимся молодым людям оды, мадригалы и сонеты. А он, добрый директор, незаметно встанет за колонной, и слеза стечет на его заслуженный китель цвета хаки.

И дело было уже на мази, и уже висела на обшарпанном фронтоне вывеска со спортивно-угловатыми бамбино призывного возраста, и поэтессы разверзли уста для произнесения приветственного сонета (или мадригала, кто их знает), как вдруг из горкома ВЛКСМ раздалось мнение.

— Кто таков, — с подозрительностью спросили в горкоме, — этот директор, этот самозванец? Прямо-таки Марина Мнишек на нашем культурном фронте. Самотек?

И первое молодежное кафе пустило шампанские пузыри. А назло поверженному самозванцу открыли второе кафе в соседнем ресторане «Северо-Восток».

Но и в этой «точке» не раздались оды и мадригалы. Кажется, не было и сонетов. Поэтессы туда ходить просто боялись: ежевечерне там происходила дикая схватка. Бифштекс рубленый, надежно прикрываясь металлической тарелочкой, как щитом, шел в атаку на романтику. В чадном воздухе реял его боевой стяг — квартальный план ресторана. И романтика бежала, постыдно прикрываясь идейно тощим сборничком одного поэта. Но бифштекс догнал ее, схватил за алые паруса и потопил в луже вермута местного разлива.

Алчно чавкали рты прожигателей, и за этим шумом никто не услышал, как тихо пускало пузыри второе молодежное кафе. А добрый директор «Северо-Востока», Василий Никитич Дресвянников, притулившись кителем к розовой дорической колонне, с горечью шептал:

— Нет! Не о таких вечерах молодежи мечтали великие татарские просветители…

И непрошеная слеза падала на хозяйственную робу цвета хаки.

Тогда горком комсомола во главе с его первым секретарем ре* шился на отчаянный шаг: охватить вечерним досугом все 300 тысяч исполатьских детей в возрасте до 30 лет. Это было грандиозное феерическое торжество с участием ряженых и потешных из студентов университета, с пальбой шутихами, произнесением речей и катанием на баржах по великой матушке Волге.

Сейчас, правда, никто не может вспомнить с точностью, зачем все это было, но «всего-всего было очень много».

— Помилуйте, — говорят в горкоме, — такой размах, такой культурно-направленный молодежный досуг… Что вы, что вы! Ведется очень большая работа… Вот, к примеру, у студентов авиационного института прекрасная самодеятельность, за границей выступают…

Неизвестно, как за границей, а совсем недавно в Исполатьске самодеятельность эта произошла следующим образом.

Студенты-авиаторы, построившись «свиньей», пошли на штурм медицинского общежития. Медики нестройно пели на чистой латыни гимн «Гаудеамус игитур» и готовились пасть, но не посрамить род эскулапов.

— Эй, ревматологи! — подзадоривали инженеры деликатных медиков. Медики ежились и поправляли очки.

Здоровяки инженеры ловко били «под вздох» щуплых медиков, и те ложились костьми на холодный пол общежития. Было выбито пятьдесят семь зубов, в том числе три зуба мудрости.

Это встревожило, и горком решился еще на один шаг. В драматическом театре для трудновоспитуемых детей был дан спектакль «Разбуженная совесть». В антракте перед массами лично выступил первый секретарь горкома комсомола. Он поделился с публикой своими впечатлениями о поездке в Европу.

Трудновоспитуемые слушали и деликатно держали в карманах тлеющие цигарки. Секретарь говорил. В фойе трогательно играл духовой оркестр. Семисвечовая луна висела за городом.

А на улицу Баумана вдруг выбежал голый человек. Его отловили наличными силами дружинников и привели в штаб. Человек оказался Чародеевым Вячеславом Михайловичем, 1938 года рождения, признавшим, что «совершил свой необдуманный поступок от скуки»…

Штаб дружины работал на полную мощность. Луна освещала своим неверным светом центральное городское окно позора, увешанное фотографиями молодых дебоширов, нахалов и пьяниц…

Нет, никто не настаивает на непременном сооружении роскошных исполатьских Лужников с порфировыми колоннами, малахитовыми бассейнами и ломкими гипсовыми дискоболами. Можно устроиться куда проще. В Исполатьске есть несколько хороших помещений, в которых можно устроить уютную молодежную ассамблею с идейно выдержанной чашкой кофе, растворимого без осадка. В конце концов любой из трехсот тысяч с дорогой душой внесет в это дело свой трудовой полтинник…

Я человек пожилой, диетический. Профессия моя — мужской парикмахер.

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел три воскресенья назад. Я ушел с хоккея и решил поесть в ресторане «Стадион». «Наверное, — подумал я, — там есть диетические блюда для спортсменов».

Захожу. Встречает меня чистенький старичок гардеробщик. Пылинку с плеча снял.

— Заходите, — говорит, — милости просим.

И знаете, стало у меня на душе тепло. Попадаю в зал. Чистота, играет бодрая музыка: «Закаляйся, если хочешь быть здоров!»

Сажусь за стол Тут же подбегает официант, мужчина довольно преклонных лет:

— Здравствуйте! Что будете кушать?

— Здравствуйте! Мне бы овсяной кашки и запить чем-нибудь легким, в виде киселька.

— Ага, — смеется официант. — Кашки? Это можно.

Вскоре он появился с огромным подносом.

— Пожалуйте, — говорит, — для начала коньячку.

От удивления я широко раскрыл рот. Официант, словно ждал, сверкнул бутылкой и вставил ее мне между зубов. Я сделал глоток и ослаб: я же пожилой, диетический. Поперхнулся, машу руками. А он наклонился и тихо так говорит:

— Пей, а то я из тебя из самого овсяную кашу сделаю.

И ножиком мельхиоровым поигрывает.

— Закусывай, — продолжает, — икоркой, раз поставлено.

А я уже совсем ослаб. Ем и пью. Он вынимает цепь с замочком вроде кандалов и прищелкивает меня к столу:

— Это чтобы ты, голубчик, не сбежал, покуда я за шашлыком слетаю.

— Товарищ! — взмолился я. — Какой шашлык? Ведь я на диете. Лучше омлет!

— Нишкни, — говорит, — а то я из тебя самого омлет сделаю. Вот тебе три порции крабов и лососина.

Уже без труда он опять открывает мне рот и вливает туда полбутылки марочного «Кокура». Я хочу крикнуть «караул», а он втискивает в меня молочного поросенка с хреном. Ушел он на кухню, а я кричу соседу за другим столиком:

— Помогите! Откуйте меня от стола.

— Не могу, — говорит он, — меня самого напоили и уже чаевые заранее взяли.

Пришел мой официант, принес шашлык по-карски.

— Ешь, — приказывает, — а то я тебе финьшампань сделаю!

И снова замахивается бутылкой.

Дальше уже не знаю, что было. Помню, отобрал у меня официант бумажник с наличными, часы с руки снял. И пиджак с меня стащил, в счет десерта. А ласковый старичок гардеробщик, почистил меня щеточкой и отнял последнюю мелочь. Да, еще он с меня брюки снял. В залог.

— Приходите, — говорит, — опять к нам покушать…

А сам вынул гирьку на ремешке и поигрывает. А гирька величиной с грушу от пульверизатора.

Дождался я в садике ночи и переулками дополз домой, Отлежался, вышел на работу. И, представьте, вчера приходит к нам стричься тот самый официант и садится прямо ко мне. Он меня в халате не узнал.

Только он сел, я его ремнями к креслу прикрутил и сделал ему фасонную стрижку головы.

— А теперь, — говорю, — я вам произведу резекцию волоса в ухе. Узнал он меня, хотел крикнуть, но я достал бритву и говорю:

— Молчок, иначе я вам сейчас же шампунь сделаю.

И стал выщипывать ему брови. Одну сделал под Жана Маре, а другую — как у Монны Лизы. Покрыл ему лаком ногти и стал медленно вырывать волосы из носа.

— Бородку фасонную желаете? — спрашиваю.

Он побелел. Губы синие. Хрипит:

— У меня трое детей. Если уж надумал, решай жизни сразу.

— Нет, — говорю, — я вас еще хной выкрашу.

Покрасил. Затем перекисью водорода начисто обесцветил. И усы ему сделал кисточкой, как уши у рыси.

Он уже совсем бездыханный. Посчитал я ему по прейскуранту, по высшей таксе. Отвязал от кресла.

— Идите, — говорю. — И больше не попадайтесь. А не то педикюр сделаю.

Шатаясь, побрел он к выходу.

— Стойте! — кричу. — Освежиться забыли!

Он махнул рукой и шепчет:

— Свежуй, изверг.

Вылил я на него флакон «Красной Москвы», прикинул чаевые, которые он с меня содрал в ресторане, и отобрал все наличные. Оставил только четыре копейки, чтобы он мог на троллейбусе доехать.

Ушел официант. Задумался я, и стало у меня на сердце гадко. Как, представил я себе, он теперь к жене поедет?

Догнал его на остановке:

— Вот эти деньги, что по прейскуранту, я беру для кассы, а чаевые возьмите обратно.

Он грустный такой, обесцвеченный, головой качает:

— Спасибо. Мне сегодня хороший урок был насчет этих проклятых чаевых. Мы через них озверели.

— Правильно, — говорю, — езжайте домой и еще подумайте.

А тут как раз такси.

— Прокатимся, — смеется шофер, — папаши? С ветерком, по случаю воскресенья. Могу без счетчика — по два целковых с носа…

А сам держит в руках большой гаечный ключ и поигрывает им.

— Нет, — сказал я. — Мы с вами никуда не поедем. Катайтесь без счетчика сами.

И мы пошли потихоньку пешком.

В довоенные 1930-е годы серия выходила не пойми как, на некоторых изданиях даже отсутствует год выпуска. Начиная с 1945 года, у книг появилась сквозная нумерация. Первый номер (сборник «Фронт смеется») вышел в апреле 1945 года, а последний 1132 — в декабре 1991 года (В. Вишневский «В отличие от себя»). В середине 1990-х годов была предпринята судорожная попытка возродить серию, вышло несколько книг мизерным тиражом, и, по-моему, за счет средств самих авторов, но инициатива быстро заглохла.

В период с 1945 по 1958 год приложение выходило нерегулярно — когда 10, а когда и 25 раз в год. С 1959 по 1970 год, в период, когда главным редактором «Крокодила» был Мануил Семёнов, «Библиотечка» как и сам журнал, появлялась в киосках «Союзпечати» 36 раз в году. А с 1971 по 1991 год периодичность была уменьшена до 24 выпусков в год.

Тираж этого издания был намного скромнее, чем у самого журнала и составлял в разные годы от 75 до 300 тысяч экземпляров. Объем книжечек был, как правило, 64 страницы (до 1971 года) или 48 страниц (начиная с 1971 года).

Техническими редакторами серии в разные годы были художники «Крокодила» Евгений Мигунов, Галина Караваева, Гарри Иорш, Герман Огородников, Марк Вайсборд.

Летом 1986 года, когда вышел юбилейный тысячный номер «Библиотеки Крокодила», в 18 номере самого журнала была опубликована большая статья с рассказом об истории данной серии.

Большую часть книг составляли авторские сборники рассказов, фельетонов, пародий или стихов какого-либо одного автора. Но периодически выходили и сборники, включающие произведения победителей крокодильских конкурсов или рассказы и стихи молодых авторов. Были и книжки, объединенные одной определенной темой, например, «Нарочно не придумаешь», «Жажда гола», «Страницы из биографии», «Между нами, женщинами…» и т. д. Часть книг отдавалась на откуп представителям союзных республик и стран соцлагеря, представляющих юмористические журналы-побратимы — «Нианги», «Перец», «Шлуота», «Ойленшпегель», «Лудаш Мати» и т. д.

У постоянных авторов «Крокодила», каждые три года выходило по книжке в «Библиотечке». Художники журнала иллюстрировали примерно по одной книге в год.

Среди авторов «Библиотеки Крокодила» были весьма примечательные личности, например, будущие режиссеры М. Захаров и С. Бодров; сценаристы бессмертных кинокомедий Леонида Гайдая — В. Бахнов, М. Слободской, Я. Костюковский; «серьезные» авторы, например, Л. Кассиль, Л. Зорин, Е. Евтушенко, С. Островой, Л. Ошанин, Р. Рождественский; детские писатели С. Михалков, А. Барто, С. Маршак, В. Драгунский (у последнего в «Библиотечке» в 1960 году вышла самая первая книга).

Нет (марс.). — Прим. авт.