Есть профессора, способные менять мир. Сначала в теории, потом в реальности. Но уж совсем единичен профессор, что выступает на интеллектуальном поле, в политических баталиях и способен указать путь батальонам. Вот о таком профессоре наш рассказ.

К началу 1914 года в Европе определились две враждующие силы – союз Германии, Австро-Венгрии и Италии противостоял союзу Франции, Англии и России. Один союз во главе с Германией, именуемый Тройственным, против другого, именуемого Антантой, в котором лидировала Франция. Намерения у тех и других были схожи – переделить мир. Нужен был повод. И вот, наконец, в июле 14-го пришла весть – в Сараеве убили австрийского крон-принца. И в миллионах европейских семей люди, не сговариваясь, сказали: «Это война».

В России в 1914 году была ранняя и холодная осень. И тот патриотический экстаз, со дня убийства крон-принца, в котором пребывала страна уже три месяца («Даешь славянское единство!»), не остудили даже эти неожиданные холода. Тогда российская публика думала, что к весне все кончится. Но, как оказалось, три кровавых, тоскливых года ожидали Европу, после которых рухнули две империи.

Первой пала Российская. Революция Февральская 1917 года, потом Октябрьская, наконец, Брестский мир с Германией. Следом наступил черед Австро-Венгрии, треснувшей по будущим границам Чехии и Словакии, Австрии и Югославии, Венгрии и Польши.

Будущей Чехословакии, рожденной на руинах империи австрийских Габсбургов, повезло. Ее духовным и политическим вождем стал профессор Масарик. Его стараниями без восстаний и революций родилось государство, послушное победителям в той войне – Англии и Франции. Но его же стараниями была закручена и пружина Гражданской войны в революционной России. А когда энергия ее иссякла и в Европу хлынули российские эмигранты, он приютил их в Праге, нашел место для жизни и образования эмигрантской молодежи и научных занятий русским интеллектуалам, с мыслью о том, что они будут работать для России и в конце концов вернутся туда, когда власть большевиков падет. А когда через несколько лет стало понятно, что этого не свершится, он желал, чтобы эти интеллектуалы думали, как приручить красного левиафана к европейским ценностям, к идеям панславизма.

Томаш Гарриг Масарик – личность незаурядная. Родился в рабочей семье. Отец – словак, мать – немка, и появившееся 7 марта 1850 года на свет дитя унаследовало, как показало время, славянскую широту с немецким упрямством. И география университетов, в которых учился Томаш, будто шла на поводу у такого характера – это университеты Брно, Вены, Лейпцига. Способен, умен, широк в мыслях, хитер, расчетлив – говорили о нем. В 32 года приняли его на должность профессора Пражского университета. Читал он тогда курсы философии, социологии, истории. Свободно владел четырьмя языками, в том числе русским. Докторскую диссертацию защитил по теме «Самоубийство как социальное явление». Потом он написал несколько книг по истории философии, в том числе и о русской философии, по социологии национальных движений с экскурсом в историю.

Масарик всерьез размышлял о возможностях создания единого государства чехов и словаков. Себя он видел идейным вдохновителем этого процесса. Вдохновение его питалось чувством патриотизма, шедшего от литературы и искусства. В начале 1900-х годов он основал «Атенеум» – журнал литературы и критики, который скоро стал влиятельным научным изданием. Его читали и в политической контрразведке, что обслуживала австро-венгерскую монархию. А Чехия и Словакия тогда были частью этой монархии во главе с императором Францем Иосифом. Читать читали, а с выводами не спешили. Вероятно, в ожидании более радикальных выражений на страницах издания.

Вот принципы, которые Масарик тогда провозглашал и которым следовал: «Патриотизм истинный не может основываться на подделке», «великое не может быть великим, если оно лживо», «политику следует подчинять принципам гуманизма». Прагматик, он приспосабливал эти принципы к обстоятельствам. Иначе он не был бы политиком и не стал бы первым президентом Чехословакии.

В сорок один год профессора выбрали депутатом парламента австрийских земель. Выступал он блестяще – витиевато и остроумно. И нельзя было упрекнуть его за грубые, вульгарные выражения – их не было, а были, хотя и изворотливые, но умные, оснащенные аргументами, выросшими из знаний.

Став депутатом, Масарик все чаще задумывался о технологиях создания суверенного государства чехов и словаков. Только грянувшая война открыла пути для самоопределения – одной из таких технологий. И Масарик живо ухватился за эту возможность.

Но он понял и то, что его высказывания и суждения скорее всего обернутся проблемами, контрразведка перейдет от наблюдения к действиям. И он едет в Швейцарию, потом – в Италию, Великобританию и Францию. И везде страстно и умело будет убеждать правительства и общественность этих стран в необходимости появления независимой, суверенной Чехословакии, что должна вырасти на руинах имперской Австро-Венгрии.

Конечно, Англии, Франции и России была на руку идея самостоятельного государства Чехословакии, выпавшей из состава империи, с которой они воевали. Поэтому они так энергично поддерживали организационные хлопоты Масарика в формировании Чехословацкого национального комитета в Париже, своего рода правительства будущего чехословацкого государства. Но по мысли Масарика, желательно, да и важно, чтобы правительство, хотя и будущего государства, имело уже сейчас свое войско. Тогда с ним станут считаться, с ним будут сотрудничать. И эта мысль его тоже была понятна в столицах стран Антанты.

Но профессор отличался не только производством идей, ему свойственно было и искусство их воплощения.

Больше всех чехов и словаков в австро-венгерской армии сражалось на русском фронте. И пленено их там было немало. Вот из этих людей и можно было сформировать национальное чехословацкое войско, которое сражалось бы на стороне России против Германии и Австро-Венгрии за свободу Чехии и Словакии. Примером был русский экспедиционный корпус, воевавший на Западном фронте, где уже к началу 1916 года собрали полк из пленных австрийских славян и назвали его Русским легионом.

Чехи и словаки, плененные на Восточном фронте, концентрировались на Украине. И Масарик направляется в Киев. Осилил он дальний путь – из Парижа, через Швецию, Финляндию – в Петроград, а оттуда в русскую древнюю столицу. На киевскую землю он вступил в августе 1917 года, окрыленный расположением Временного российского правительства. Его поддерживал сам Савинков, военный министр в этом правительстве.

Борис Викторович Савинков, к тому времени уже бывший деятель партии социалистов-революционеров, по прежним делам – отчаянный боевик, стрелявший в царских сановников и генералов, человек решительный, но рефлексирующий по поводу места своего в истории, позер, упивающийся фразой и позой, – был взят Керенским в правительство для военных дел.

Масарик имел с Савинковым встречу перед отъездом в Киев, после которой тот отдал необходимые распоряжения о вооружении и снабжении будущих чехословацких легионов. Довольный Масарик по приезде в Киев создает филиал Чехословацкого национального комитета и активно берется за формирование чехословацких частей. И в октябре 1917 года генерал Духонин, начальник штаба при верховном главнокомандующем Керенском, подписывает приказ о создании Чехословацкого корпуса из трех дивизий.

И здесь надо сказать о той встрече, что была у Масарика, когда он останавливался в Петрограде, направляясь в Киев. Он встречался с Сомерсетом Моэмом. Да, да, будущим классиком английской литературы, а тогда, летом 1917-го, – агентом английской разведки. Вот что Моэм написал спустя десятилетия в своих автобиографических заметках.

«Я вернулся в Америку, а вскоре затем меня направили с секретной миссией в Петроград. …Я был нездоров. …Рентген подтвердил, что у меня туберкулез легких. Но я не мог упустить случая пожить, и, как предполагалось, довольно долго в стране Толстого, Достоевского и Чехова. Я рассчитывал, что одновременно с порученной мне работой успею получить там кое-что ценное. … Я бодро пустился в путь, имея в своем распоряжении неограниченные средства и четырех верных чехов для связи с профессором Масариком, направлявшим деятельность около шестидесяти тысяч своих соотечественников в разных концах России. Ответственный характер моей миссии приятно волновал меня. Я ехал как частный агент, которого Англия в случае чего могла дезавуировать, с инструкциями – связаться с враждебными правительству элементами и разработать план, как предотвратить выход России из войны и при поддержке Центральных держав не дать большевикам захватить власть»[2]

В том плане по устранению правительства Керенского, что разработал к концу октября 1917 года Сомерсет Моэм, ведущая роль отводилась чехословацким частям. Вероятно, об этом у него и шел разговор с Масариком. План, разработанный Моэмом, был принят в Лондоне, но так и не осуществился, хотя в нем предусматривалось и выступление чехословаков, и русских военных, и правых эсеров во главе с Борисом Савинковым. И виной всему, по мнению Моэма, оказалась неспособность действовать участников планируемого переворота. Огорченный Моэм высказался об этом без церемоний: «Бесконечная болтовня там, где требовалось действовать; колебания; апатия, ведущая прямым путем к катастрофе; напыщенные декларации, неискренность и вялость, которые я повсюду наблюдал, – все это оттолкнуло меня от России и русских»[3]. Тут он Толстого, Достоевского и Чехова не вспоминает, и большевиков тоже, которые как раз оказались деловыми людьми, лишенными апатии и вялости.

Когда в России грянула социалистическая революция, части корпуса сражались с германцами на Юго-Западном фронте. В январе 1918 года Масарик объявил, что Чехословацкий корпус является автономной частью чехословацкой армии во Франции. После этого, по сути, профессор стал «политическим» главнокомандующим рожденного чехословацкого войска.

В марте 1918 года Россия подписывает с Германией так называемый Брестский договор и выходит из войны. Франция и Англия пережить этого не могут. Они разрабатывают планы удушения российской революции, чтобы вернуть Россию в лоно войны. Ибо кто лучше России может перемалывать армии немцев и австрийцев во имя интересов союзников.

В этих новых обстоятельствах Чехословацкий корпус, теперь как часть французской армии, должен воевать на Западном фронте на стороне Франции. Но на этот фронт добраться не просто. Немцы согласно Брестскому договору с Россией стоят на Украине и в Белоруссии. Для корпуса путь один – через Сибирь во Владивосток, и кружным путем в Европу.

Этот вопрос нужно решать уже с советским правительством. И Масарик, как политический командующий корпусом, заручившись поддержкой Франции и Англии (из Парижа он едет в Лондон, где проводит консультации), приезжает в марте 1918 года в Россию. Официально – как лицо, радеющее за судьбу корпуса, неофициально – как своего рода эмиссар Антанты, радеющий за свержение большевистской власти.

Советское правительство готово помочь эвакуации корпуса через Владивосток при условии сдачи оружия, кроме необходимого для несения караульной службы. Масарик соглашается. (Но потом чешские командиры распорядились большую часть вооружения спрятать.) После встречи с председателем Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов депутатов трудящихся, большевиком Яковом Свердловым, Масарик отправляется в Москву, чтобы встретиться со старым знакомым – Борисом Савинковым.

В поезде с ним происходит забавная история. Вагон профессору попался не общий, а еще с прежних времен «господский», и в купе у него оказался один попутчик. Бывший офицер, судя по следам от срезанных погон. Звание не назвал, но по манерам можно было догадаться – не ниже полковника. Разговаривали мало, осторожничали. Масарик читал «Бесов» Достоевского. Незаметно заснул. А утром не мог найти книгу. На вопрос: «Чего потеряли?» – иронично ответил: «Бесов потерял, не с кем будет бороться». Пока умывался, книжка нашлась. Оказывается, завалилась под ковер. Отдавая ее Масарику, попутчик без всякой иронии сказал: «Нашел я вам “Бесов”, борьба продолжается». И оба, усмехнувшись, посмотрели друг другу в глаза. Купейная мизансцена оказалась провидческой.

Второго и пятого марта 1918 года Масарик тайно встречается с Савинковым в Москве, в гостинице «Националь». Там профессор снимает номер. А этажом ниже был номер, в котором 3 марта поселился Яков Свердлов. Он приехал в Москву, чтобы сделать ее новой столицей России и организовать в ней работу советского правительства во главе с Лениным, которое 9 марта должно прибыть из Петрограда. И на фоне этой сутолоки проходят встречи Масарика у него в номере «Националя» с Савинковым.

Тот на полулегальном положении, готовит выступление против большевиков. Он представляется Масарику как глава Союза защиты Родины и свободы – подпольной организации, готовой свалить режим коммунистов.

Спустя почти тридцать лет, в 1946 году, в архиве Бенеша, тогда президента Чехословакии, была найдена дневниковая запись Масарика об этой встрече. Позже сам дневник перекочевал в архивы Министерства госбезопасности СССР. Что же записал Масарик?

«С Савинковым, Москва. 2.III – 8. 5.III – 8.

1. Имеются организации по городам.

2. В начале прошлого декабря на Дону еще монархические. (Трубецкой говорил правду.)

В этот период соглашение Алексеева с Корниловым 26.XII. Соглашение с демократами: с этого времени монархизм снят с повестки дня.

3. Важнейшее дело, что знаю правду о казаках Г. Л.

Я – свое мнение. Будет вести переговоры с Клецандой, Максой.

Я ему, чтобы А. Скупать хлеб, чтобы не достался немцам. Мануфактурой! Значит, японцы.

Б. В случае чего “Хлебный террор”.

В. Политтеррор?

Алексеев писал – он не разбит, отходит на юг.

Террор: покушение на великого князя Сергея стоило всего лишь 7000 рублей.

Плеве – 30 000.

Я могу предоставить некоторые финсредства – пишу, чтобы Клецанда дал 200 000 рублей…»[4]

Детально расшифровать эту запись трудно. Но интересны ключевые слова – «организации по городам», «хлебный террор», «политтеррор», «покушение», «финсредства». Ну а последняя фраза – «Я могу предоставить некоторые финсредства – пишу, чтобы Клецанда дал 200 000 рублей…» – была объяснена Савинковым позже, в 1924 году, когда он предстал в качестве обвиняемого на судебном процессе. Оказывается, двести тысяч предназначались для убийства Ленина. А Клецанда, который должен был дать деньги, – это оперативный офицер связи между корпусом и Чешским национальным комитетом.

События тогда разворачивались по логике антантовских планов. 14 марта 1918 года в Мурманск заходит английский крейсер «Кохрейн» и высаживает десант. Следом туда же приходит французский крейсер «Адмирал Об». 5 апреля во Владивостоке высаживаются английские и японские войска. В тот же Мурманск 27 мая приходит американский крейсер «Олимпия», с которого десантировался отряд морской пехоты. А на Юге, на Дону с помощью немцев развертывался атаман Краснов. Это уже после мартовского поражения на Кубани Добровольческой армии.

А в это время Чехословацкий корпус, отведенный с Украины в районы Тамбова и Пензы, готовится к путешествию на Дальний Восток. Масарик дает последние указания корпусным командирам, среди которых первый – генерал Гайда, второй – генерал Сырова. Командиры чувствуют настроение своего политического командующего, а от него настрой штабов – французского и английского. Оно воинственно. И Сырова позволяет себе сказать: «Оружия, которое нам оставили (по соглашению с советским правительством), вполне хватит для того, чтобы разделаться с большевистскими войсками, с которыми мы можем встретиться на пути к Владивостоку»[5].

Масарик информирован руководителями французской, английской и американской миссий в России о том, что «хорошо дисциплинированной дивизией можно отвоевать всю железную дорогу до Омска»[6]. А тут целый корпус…

Да что дорогу?! Власть в придорожных городах можно отвоевать!

В мае корпус двинулся. А его командующий, уехавший раньше, через Сибирь и Владивосток держал путь в США. Но наказ его о том, что можно отвоевать территорию до Омска, помнили крепко. Чехословаки искали повод начать – он нашелся в спорах об оставленном в корпусе оружии. Где-то в районе Самары им предложили сдать его. Вот он, формальный повод – сдавать не будем, а попытаетесь разоружить силой, так мы вас сами разоружим. Так и получилось. Ну что могла какая-то красноармейская рота сделать с полком, не желающим отдавать винтовки?

Вот так вспыхнул мятеж чехословаков. По всей линии их движения очищались от советской власти города в Среднем Поволжье и Сибири. Буквально за месяц на огромной территории эта власть пала. Формировалась новая власть – власть Учредительного собрания, социалистов-революционеров, белогвардейцев. Такая разношерстная, но везде антисоветская.

Французский посол в России Д. Нуланс 18 мая 1918 года шлет телеграмму французскому военному представителю при Чехословацком корпусе майору А. Гинэ, в которой сообщает, что майор «может от имени всех союзников поблагодарить чехословаков за их действия». Далее из телеграммы следует, что союзники рассматривают «чешскую армию вместе с прикомандированной к ней французской миссией в качестве авангарда союзной армии»[7].

В июле, уже из США, Масарик шлет телеграмму корпусу: «Сердечные поздравления вам всем, дорогие парни. Я очень удовлетворен вашим поведением… Будем, однако, лояльны и не будем без надобности вмешиваться во внутренние вопросы…»[8]

Дело действительно было сделано. В России благодаря чехословакам и их политическому командующему занялась Гражданская война. Трудно спорить по этому поводу с думающими людьми, к которым, несомненно, принадлежат верховный правитель России адмирал Колчак, командующий Добровольческой армией генерал Деникин или бывший министр Самарского правительства Комитета Учредительного собрания и член ЦК партии меньшевиков Майский.

А. Деникин: «Главный толчок к ней (Гражданской войне. – Авт.) дало выступление чехословаков… Их выступление сыграло чрезвычайно важную роль в истории развития противобольшевистского движения»[9].

И. Майский: «Вмешательство чехов в российскую революцию навсегда останется тяжелым воспоминанием для трудящихся масс Советской республики. Вольно или невольно чешские войска сделали этот шаг, но последствия его оказались для русских рабочих и крестьян поистине роковыми. Не вмешайся Чехословакия в нашу борьбу, не возник бы Комитет членов Учредительного собрания, и на плечах последнего не пришел бы к власти адмирал Колчак. Ибо силы самой русской контрреволюции были совершенно ничтожны. А не укрепись Колчак, не могли бы так широко развернуть свои операции ни Деникин, ни Юденич, ни Миллер. Гражданская война никогда не приняла бы таких ожесточенных форм и таких грандиозных размеров, какими они ознаменовались; возможно даже, что не было бы и Гражданской войны в подлинном смысле этого слова. Весьма вероятно, что дело ограничилось бы лишь небольшими местными восстаниями контрреволюционного характера, с которыми Советская власть справилась бы без большого труда. Словом, весь ход событий изменился бы. Вот почему, оценивая историческое значение вмешательства чехословаков в судьбы российской революции, трудно найти достаточно резкие слова для характеристики той черной и предательской роли, которую они сыграли»[10].

Наконец, свидетельство адмирала Колчака, которого мятеж чехословаков вознес на самую вершину власти:

«1-я и 2-я чехословацкие дивизии своими исключительными подвигами и трудами в Поволжье, на Урале и в Сибири положили основание для национального возрождения востока России, проложили нам путь к Великому океану, откуда мы получаем теперь помощь наших союзников, дали нам время для организации русской вооруженной силы»[11].

Ну и о нашем герое – профессоре тоже было сказано. Колчаковский генерал Сахаров, битый красными, в своих берлинских мемуарах 1939 года выразился весьма ядовито: Масарик – «одна из самых знаменитых фигур современности – по своей изворотливости и по умению делать самые грязные дела с благочестивым видом»[12].

Почти полтора года продержался режим Колчака. Все это время рядом с колчаковцами были чехословацкие дивизии. Вместе воевали, отходили, снова наступали. В конце концов красные их дожали. Да и тыл оказался непрочен, отметился стычками и восстаниями. Крестьянство не приняло политику колчаковских эмиссаров. Военная сила истощилась. И Колчак в своем литерном поезде под охраной все тех же чехословаков двигался к границе с Маньчжурией, а далее в Харбин. Не доехал. В Иркутске власть уже была не колчаковская, а революционного комитета. Был торг, и чехословаки отдали Колчака большевикам в обмен на возможность двигаться дальше, к Тихому океану, во Владивосток. Там они благополучно погрузились на американские и японские суда и отбыли в Европу, чтобы влиться в войска Антанты. При сем следует сказать, что отбыли они не с пустыми руками.

Газета «Дело России», издававшаяся в Японии с 20 марта по 10 июля 1920 года и которую цитирует Иван Бунин в своем памфлете «Чехи и эсеры»[13], пишет:

«Металлы, разного рода сырье, ценные машины, породистые лошади объявлялись чехами тоже военной добычей. Одних медикаментов ими было забрано на сумму свыше трех миллионов рублей.

Чехи не постеснялись объявить своим призом даже библиотеку и лаборатории Пермского университета. По самым скромным подсчетам, эта своеобразная контрибуция обошлась русскому народу во многие сотни миллионов золотых рублей…

Часть этой добычи стала предметом открытой продажи, часть была погружена в вагоны к отправке в Чехию. …Чехи грабили и спешили домой».

К этой газетной информации следует добавить и «золотые» дела. Чехи прибрали часть драгоценных металлов (серебряных и золотых монет, платины) из золотого запаса Российской империи, большая часть которого советским правительством была размещена в Казани, а в августе 1918 года изъята колчаковцами. В конце концов чехословацкие легионеры доставили эти приобретения в Прагу. Там они составили основной денежный фонд «Легиобанка», поддерживающего чехов, прошедших Россию.

А что же Масарик? Смеем предположить, что за операцию в Поволжье и Сибири, по сути, за организацию Гражданской войны в России он получил от Антанты одобрение на суверенную Чехословакию. В октябре 1918 года Национальный комитет провозгласил независимость Чехословакии. Прошли выборы, и Масарик стал первым президентом нового государства.

Была у него любимая жена – Шарлотта Гарриг, чью фамилию он взял как второе имя. Она была дочерью достаточно заметного американского бизнесмена. Училась в Вене, там он ее и встретил. Любовь с первого взгляда и до последних дней. В острые минуты жизни любовь эта вдохновляла и умиротворяла его. Но в 1918 году профессор и политик обрел и свою вторую любовь – целую страну, названную Чехословакией. Было ему тогда 48 лет.

Интересно проследить стиль и трансформацию философско-политической мысли Масарика. Этот стиль определяла идея создания национального государства чехов и словаков, которой он был одержим. Эту идею он вынашивал с конца XIX века, когда уже был профессором философии в Пражском университете и процветал на публицистической стезе. Эта же идея вдохновляла его, когда он стал депутатом имперского, австро-венгерского парламента.

Несомненно, своими взглядами он обогатил политическую философию того времени, увлек чешскую и словацкую интеллигенцию национальной идеей. Отдадим должное – он один выполнил работу целого института: определил понятие суверенитета, территорию и границы будущего государства, характеристику населения, принципы будущей конституции, пирамиду государственной власти.

Когда грянула Первая мировая война, ему спешно пришлось покинуть Прагу. В политической полиции он рассматривался в условиях войны как враг – его идея о независимой Чехословакии предвосхищала распад Австро-Венгерской империи.

Но в эмиграции он продолжал работать на идею суверенной Чехословакии. По крайней мере его статья «Будущее положение Чехии» в февральском номере 1917 года лондонского журнала «The New Europe» говорила о грядущей смерти Австро-Венгрии, потому что это была одна из целей мировой войны. Какое же послевоенное устройство Европы он предполагал? Его программа подразумевала устранение сильного немецкого влияния и одновременно союз славянской солидарности с интересами западных держав.

В сентябре 1917 года в Петрограде, еще при власти Временного правительства Керенского, Масарик говорил: «Что будет значить для нас слабая Россия, если мы получим независимость и не будем иметь достаточной опоры. То, что относится к нам, относится и к полякам, и к южным славянам… Мы должны желать, и каждый из нас должен работать на то, чтобы Россия была сильной, а Германия и Австрия – слабыми»[14].

В декабре 1918 года в обращении к Революционному национальному собранию Масарик уже вполне определенно изложил свое видение будущего устройства Центральной Европы:

«Если будут улажены разногласия между южными славянами и итальянцами, то, стоит надеяться, пангерманская Mitteleuropa будет замещена сближением государств от Балтийского моря до самой Адриатики и далее через Швейцарию до самой Франции. Это было бы мощным заграждением от немцев, пока они не откажутся от своего агрессивного натиска на восток, и в то же время защитой для России, таким образом отделенной от Пруссии. А сильная Россия, объединенная федеративно, нужна всем нам в Европе»[15].

Масарик предъявил миру концепцию пояса малых народов, противостоящих пангерманской опасности посредством славянской взаимности, – по выражению современного чешского политолога Оскара Крейчи.

Об этом О. Крейчи пишет в книге «Новая Европа». Концепция Масарика восходит к понятиям ненациональных и антинациональных государств. Масарик предполагал, что первейшей задачей войны является политическое переустройство Восточной Европы на национальной основе. Он утверждал, что «если бы чехословацкий народ остался в подчинении немцев и связанных с немцами азиатов (венгров, турок) или даже исчез», пангерманские планы были бы осуществлены. Поэтому, по его мнению, «чехословацкий вопрос является вопросом мировым и вопросом именно этой войны». Понимание чешского вопроса как вопроса мирового Масарик обосновывал заинтересованностью западных держав в борьбе с пангерманизмом[16].

Что из сего следует? А то, что Масарик понимал: без славянской взаимности, а главное, без опоры на сильного, новорожденное государство чехов и словаков сомнут. Оно должно к кому-то примкнуть. Но не к Германии, к России! Потому что с Россией этническая близость, потому что «святое славянское братство». Российская империя не даст Германии поглотить Чехию со Словакией. В чем же еще сила славянского братства? Чехия – страна малорелигиозная. Чем сплотить ее народ? Конечно, идеей славянства.

Здесь небольшое отступление. Идея эта вдохновила талантливейшего чешского художника Альфонса Муху. Сейчас его имя в числе известнейших имен художников мира. Писать цикл картин, объединенных идеей славянского братства, он взялся в 1911 году. После долгих раздумий. Назвал этот цикл «Славянская эпопея». В течение пятнадцати лет им написано двадцать сюжетов. Уже сами названия полотен впечатляют: «Славянский свод законов», «Восславим господа на родном языке», «Язык нам ниспослан богом», «Между уральским кнутом и готским мечом», «Пакты будут соблюдаться», «Свободный труд – основа государства», «Убежище старообрядцев. Сокровищница литературы», «Проблеск надежды». И другие назывались не менее занятно. Все они масштабны по духу и по объему. Все – одного стиля. Ясный, отточенный передний план, где люди и предметы выведены темперой тонко, даже изящно. Видны подробности, детали – это реальность дня. А задний план всегда отдан либо прошлому, либо будущему. Но изображение там всегда размыто, проступают лишь общие контуры. И неясно, во что это прошлое или будущее в конце концов трансформируется. Русскую тему Муха решил событием, судьбоносным для России, – отменой крепостного права. Картина называлась «Свободный труд – основа государства». Передний план ясен, четок, живописна толпа на Красной площади, ощущается сила человеческой массы, но и отчетлив каждый персонаж. Люди слушают царский Указ об освобождении. А все же держит картину второй план – неясные в дымке и тумане очертания собора Василия Блаженного. Глыбой он нависает над людской массой, источая загадочную силу. Вокруг него слабое сияние, поглощаемое тьмой, отступающей к краям. Образ России? Что ее ждет, какая судьба?

В галерее Масарик подолгу стоял у «славянских» картин Мухи. Увлекала философия – история народов, опрокинутая в прошлое и одновременно в будущее, реальность и аллегория, предки, боги, храмы и верования, ниспосланные людям. Миру была явлена идеология славянства, рожденная языком живописи. Пожалуй, «славянские» картины Мухи более всего убедили профессора в идее славянского единства при могущественной России. И особенно та из них, что называлась «Между уральским кнутом и готским мечом». Готский меч им был отвергнут.

Но что видит Масарик с течением времени? Российская империя после Октябрьской революции стремительно уходила от имперскости, от демократии, от ценностей Запада. Надо остановить Ленина, считал он. И Масарик начинает действовать, чтобы дать волю своей теории интеграции славянского братства с интересами западных держав. Он борется за доктрину, за политические смыслы. Борется изобретательно, страстно, увлеченно, со всей энергией профессорского ума.

Он ведет переговоры от имени Чешского национального комитета с представителями Англии и Франции об образовании независимого чехословацкого государства, убеждает в выгодности этого. Ему говорят: помоги преодолеть революцию в России – поддержим.

Дальнейшее мы знаем. Он едет в Петроград, оттуда в Москву, встречается с Савинковым, надеется на устранение Ленина. Надежда не сбывается. И тогда он использует последний шанс – мятеж Чехословацкого корпуса, который вполне удается.

Но все это шаги во имя главной цели – рождения новой страны, его страны – Чехословакии. Судьба поистине благосклонна к нему. В декабре 1918 года на развалинах Австро-Венгрии образуется новое государство – Чехословакия. И он становится законным первым президентом его. Англия и Франция не обманули, действительно признали и поддержали новую страну, даже не испытывая особого восторга по поводу идеи славянского братства.

И здесь чрезвычайно интересно замечание давнего соратника Масарика Карела Стлоукала: «После разрушения России большевиками, конечно, восприятие Масариком отношений с Россией принимает другое направление. Он уже не полагается на русскую помощь и ищет для нее замены в великих идеях демократии»[17].

В Гражданскую войну Россию не удалось разлучить с большевиками. Но война породила мощную волну эмиграции. Масарик предвидел эту ситуацию. И при этом он оставался верен идее славянской солидарности с опорой на Россию. Когда Гражданская война катилась к закату, он, уже президент республики, думал, как сделать Чехословакию наиболее привлекательной для русских эмигрантов среди других европейских стран.

Эмигрантский поток набирал силу, вбирал в себя и ручейки русской интеллигенции. Немало профессоров, инженеров, агрономов, врачей жаждали покинуть Россию. Пути русской интеллектуальной иммиграции вели в Париж, Вену, Берлин, Белград, Софию, Харбин, Шанхай. Ну и, конечно, в Прагу.

Прага прельщала русских интеллектуалов особыми условиями. Масарик, после долгих размышлений по поводу неудач в борьбе с большевиками, поняв, что Россия какое-то время будет красной, пришел к мощной идее – собрать основные культурные силы русской иммиграции в Праге, чтобы подготовить новое поколение русской интеллигенции для будущей демократической России. Это было развитие все той же идеи славянского братства.

Натолкнул его на это решение инженер Алексей Степанович Ломшаков, к тому времени профессор Чешского политехнического университета, председатель союза русских академических организаций за границей. Ломшаков – бывший профессор Петроградского политехнического института – личность интересная. Директор Путиловских заводов, оружейного завода в Таганроге, балтийских верфей в Ревеле, талантливый изобретатель. Когда эмигрантская судьба привела его в Прагу, он читал лекции в Чешском политехническом университете, консультировал инженеров на заводе «Шкода». Но самое интересное – он регулярно встречался с Масариком. Как свидетельствует журнал посещений президента, Ломшаков постоянно бывал в его резиденции. Беседы у них были долгие, и чаще всего о судьбе России, роли русской интеллигенции, культуры и интеллекта для будущего России, о геополитике в контексте России и Европы. В этих беседах и созрела идея подготовки нового поколения специалистов и интеллектуалов для России. А когда Ломшаков, уже под влиянием Масарика, взялся за разработку программы такой подготовки, оба сошлись на том, что следует назвать этот план-программу «Русская акция».

«Русская акция» в интерпретации Масарика – Ломшакова должна была обеспечить создание системы образования, овладения культурой, проведения научных исследований для русских эмигрантов из молодежи и силами русских ученых, профессоров и преподавателей. Может быть, поэтому «пражская» эмиграция отличалась от иных эмигрантских течений. Она была демократичной, ближе стоящей к народу, в отличие от монархистской берлинской, консервативно-демократической парижской, радикально-консервативной харбинской.

Конечно, «Русская акция» не могла быть осуществима без поддержки чехословацкого правительства. Ведь надо было открывать русские, украинские и белорусские школы, училища, выстраивать учебный процесс. Надо было организовать средние специальные и высшие учебные заведения, научные институты, библиотеки и архивы. И студентам помочь финансово и материально, создать для них сеть кооперативов, производств, столовых.

Этой хлопотной работой занималось Министерство иностранных дел, которое возглавлял соратник Масарика – Эдвард Бенеш (он станет президентом страны после Масарика). Организацией дел по «Русской акции» непосредственно в министерстве ведал заместитель Бенеша – Вацлав Гирс. В акцию вкладывались значительные деньги. Советская разведка все это отслеживала. Вот фрагмент из донесения венской резидентуры о съезде русских ученых-эмигрантов в Праге в сентябре 1924 года.

Профессор Домшак (можно предположить, что так назван Ломшаков. – Авт.) от имени съезда выразил благодарность Массарику, Бенешу и Гирсу. Он указал, что, несмотря на значительное сокращение средств, отпускаемых на помощь русским в 1923 году, будут приняты меры, чтобы помощь студентам и русским ученым не подвергалась значительным сокращениям. Перерыв в образовании русской молодежи исключается. Далее выяснилось, что под угрозой закрытия находятся бухгалтерские курсы и некоторые учреждения Земгора. Прекращаются субсидии союзам инженеров, писателей и т. д. По этому поводу «Русская газета» пишет, что вопрос о субсидировании ученых и учащихся должен быть перенесен в другую плоскость. «Гораздо более соответствовало бы достоинству этих лиц и достоинству русского имени, если бы субсидии приобрели природу ссуд, подлежащих со временем погашению».

2 октября состоялось административное заседание 2-го съезда. Был заслушан доклад комиссии по студенческим делам. Съездом было вынесено пожелание, чтобы мининдел производил прием на иждивение согласно просьбам, возбужденным студотделом при правлении Союза русских академических организаций. Далее были заслушаны доклады… о положении средней школы. Профессор Анциферов докладывал о посещении Гирса по вопросу о положении высшей школы в советской России, была принята резолюция, в которой говорится, что «съезд делегатов русских акад(емических) организаций за границей не может обойти молчанием продолжающееся разрушение высшей школы в России… Протестуя против изгнания некоммунистического студенчества из вузов и продолжающихся преследований, съезд обращается ко всему культурному миру с призывом возвысить свой голос в защиту русской науки, растоптанной во имя русской доктрины и корыстных групповых интересов[18].

Геополитическое чутье подсказывает Масарику, что в этот процесс подготовки из эмигрантов ученых и инженеров, историков и экономистов нужно втянуть такую набирающую мощь державу, как Соединенные Штаты Америки. Своим могуществом она во многом уже была обязана интеллекту эмигрантов. В апреле 1923 года Масарик обратился к общественности США, чтобы та, подобно чехословацкой, помогла эмигрантской молодежи получить профессиональное и высшее образование, а состоявшимся специалистам – найти себя в научной и инженерной среде. Так сохранится, считал он, та социально-интеллектуальная база, на которой будет строиться культура будущей демократической России.

Тут интересна еще одна линия развития, идущая от идеи Масарика, – возникновение впоследствии при американских университетах русских институтов и советологических центров. То, что эти институты возникли, и то, что они были эффективны в холодной войне с Советским Союзом, Америка обязана и усилиям Масарика, и научному подвижничеству многих русских эмигрантов.

Впечатляют два имени – Питирим Сорокин и Михаил Карпович. Первый основал в 1931 году социологический факультет в Гарвардском университете и руководил им. Второй – возглавил кафедру советологии в том же университете, где успешно готовил кадры профессионалов для идеологической борьбы с Советским Союзом. Отметим, что Питирим Сорокин, высланный в сентябре 1922 года из Советской России, год прожил в Праге, редактируя журнал «Крестьянская Россия». Колея «Русской акции» и в его социологической судьбе оставила след.

Чем закончилась акция? За несколько лет были подготовлены хорошие специалисты для промышленности и сельского хозяйства, учителя и инженеры. Сначала они ждали, что советская власть падет, потом надеялись, что новая экономическая политика Советов востребует их и советское правительство призовет своих дочерей и сыновей, неприкаянных в Европе.

В конце 20-х годов такие надежды пали. Стала очевидна нереальность возвращения русских специалистов, подготовленных в Праге, в Россию. Найти работу в Чехословакии было трудно. Чехословацкое хозяйство не в состоянии было трудоустроить этих людей. И они поспешили в другие страны Европы. В это же время известный нам Ломшаков отправился в США решать вопросы обучения студентов и использования русских специалистов и профессоров. О результатах поездки Ломшакова интересно прочитать в сообщении пражской резидентуры Иностранного отдела ОГПУ.

«Русская акция» потеряла свой смысл. А Прага перестала быть академическим и учебным центром эмиграции.

Но один из осколков этой акции оставил долгий след в истории и идеологической войне, вплоть до сегодняшних дней. Речь идет о Русском заграничном историческом архиве, который был основан в феврале 1923 года в рамках «Русской акции». Создавался он при организации русских земских и городских представителей в Чехословакии, так называемом Земгоре. Финансово поддерживался Земгором и частными спонсорами – получаемые средства шли на покупку исторических документов. Но уже в 1928 году архив перешел в ведение чехословацкого Министерства иностранных дел, которое впредь и финансировало его деятельность.

Скоро министерство решило объединить с Русским архивом существовавшие тогда в Праге так называемый Украинский исторический кабинет, Белорусский заграничный архив, Донской казачий архив и Кубанский архив. Так появился Славянский архив Министерства иностранных дел. Вся история Гражданской войны в России оказалась сконцентрирована в одном месте.

В научный совет архива тогда вошли известные русские историки – Евгений Шмурло, Венедикт Мякотин, Антоний Флоровский. Бессменным председателем совета, вплоть до своей смерти в 1933 году, был выдающийся русский историк Александр Кизеветтер. А исполнительным директором архива со стороны министерства был назначен чешский историк Ян Славик.

Несравненна организация работы архива – по сути, весь мир был охвачен сетью его полномочных представителей, агентов сети из числа эмигрантов, проживающих на данной территории. Они действовали в Австралии, Аргентине, Болгарии, Китае, Эстонии, Финляндии, Франции, Италии, на острове Ява, в Югославии, Литве, Латвии, Маньчжурии, Германии, Польше, Румынии, Швейцарии, Турции, США, Великобритании и еще во многих странах. Вот листовка, которая тогда распространялась в эмигрантских кругах многих стран[20].

Документы, которые находили агенты этой архивной сети, приобретались с помощью чехословацких дипломатических представительств. А потом приобретенное богатство отправлялось в Прагу, для архивирования. Часто везли дипломатической почтой. Так образовалось поистине бесценное собрание материалов. Русский заграничный архив превратился в начале 30-х годов в настоящий научный институт по истории революционного движения в России и истории русской эмиграции. Материалами русского архива при разработке своих концепций в отношении России пользовались такие яркие мыслители, как П. Н. Милюков, П. Б. Струве, П. А. Сорокин, М. М. Карпович.

И все же какие ценные приобретения архива сказались на умонастроениях русской интеллектуальной эмиграции? Тут самый авторитетный голос у авторов книги «Голоса изгнанников» Йиржи Вацека и Лукаша Бабки. Они открывают тайны интеллектуальных сокровищ. Последуем за ними.

Архив состоял из отдела документов, библиотеки (книги и журналы) и отдела газет. Реестр собрания периодики насчитывал к 1945 году свыше четырех тысяч изданий. Из них более 700 – дореволюционные, около 300 – издававшиеся дореволюционной эмиграцией, более 100 – антибольшевистские времен Гражданской войны, 400 – советские, почти 1300 – эмигрантские издания периода 1918–1945 годов и около 1100 – иноязычные. Пражский архив был единственным центром, который систематически собирал эмигрантские издания после 1917 года. Масштабная коллекция антибольшевистской периодики времен Гражданской войны оценена как главное историческое достояние архива. Кроме того, исторически уникальными считаются издания, выходившие в период с 1941 по 1945 год на советской территории, оккупированной нацистской Германией.

Идейный плюрализм в среде российской эмиграции положил начало стремительному росту эмигрантской печати. С ее страниц получали хождение новые идеи, взгляды, которые будоражили эмигрантское сообщество. Издателями были, как правило, частные лица и частные издательства, в редких случаях – политические партии и организации, ведущие политическую пропаганду. Но и за частными издательствами нередко стояли различные политические группировки, которые финансировали газеты и журналы. Непосредственно со стороны чехословацкого правительства была предоставлена финансовая поддержка целому ряду периодических изданий, выходящих за пределами чехословацкой аудитории (например, «Последние новости», «Дни», «Современные записки»).

«Русская акция», Русский архив. Они продолжили русскую культуру, русскую мысль в вынужденной ситуации зарубежья. Но Масарик добивался от русской эмиграции большего, он ведь по-прежнему был верен своей доктрине панславизма, славянской солидарности. Неустанно внушал ее тезисы авторитетным деятелям эмиграции – интеллектуалам, ученым мужам. Они откликнулись научными исследованиями, статьями, докладами, книгами, – концепциями и теориями.

По крайней мере, Прага помогла и рождению, и становлению двух принципиальных идейных течений русской интеллектуальной эмиграции – «сменовеховству» и «евразийству». В 1921 году в Праге издается сборник научных статей под названием «Смена вех». Заглавные статьи были написаны идеологами этого течения – профессорами Николаем Устряловым (обосновавшимся в Харбине) и «парижанином» Юрием Ключниковым. «Сменовеховцы» стали определенным камертоном изменения смыслов во внутренней политике большевиков, которая к середине 30-х годов действительно стала политикой национал-большевизма.

Ярким, оригинальным было другое идейное течение, зародившееся в умах русских профессоров-эмигрантов, – евразийство. Притягательная сила этой идеологии заключалась в том, что Россия рассматривалась как особый географический мир, не принадлежащий ни Европе, ни Азии, мир, так явственно проступающий в великой российской культуре. Отцы-основатели этого течения считали, что прогресс страны должны определять православие, российская культура и географическое своеобразие России. Идеология евразийства была порождена умами интеллектуалов, нашедших приют в Праге, – Н. Трубецкого, П. Савицкого, Г. Вернадского, Л. Карсавина.

В конце 1924 года в Праге прошел съезд русских ученых-эмигрантов, где сквозной темой стало русское видение прошлого и будущего России. И советская разведка отмечала в своих документах, что Прага стала интеллектуальным и духовным центром славянства. Об этом говорит донесение венской резидентуры Иностранного отдела ОГПУ о съезде русских ученых-эмигрантов в Праге.

Донесение венской резидентуры Иностранного отдела ОГПУ о съезде русских ученых-эмигрантов в Праге.

«Совершенно секретно

ИНО ГПУ

№ 016161 от 24/Х

Из Праги, 21/Х-24 г.

Т.т. Менж(инскому) – Ягоде

Т. Артузову

Т. Чичерину

Т. Дерибасу

К делу эмиграц(ии)

Нач. ИНО: Трилиссер

Съезд русских ученых-эмигрантов в Праге

Эмигрантская печать уделяет очень много места Пражскому съезду. Последний открыли 25 сентября, между присутствующими нужно отметить Клофача, Крамаржа, профессора Пастернака (ректора Пражского университета), профессора Немеца (проректора), инженера Зубатого. Представитель мин(истерства) ин(остранных) дел доктор Благож в приветственной речи сказал: “Рад, что Прага стала интеллектуальным и духовным центром славянства. Обширная программа съезда показывает, что русская наука не замирает и в эмиграции, и в изгнании”. Далее Благож обещал дальнейшую поддержку мининдела русским ученым. Клофач развивал мысль о важности культурного сближения демократического чехословацкого народа с демократическим русским народом.

Центр тяжести съезда должен был лежать в научных докладах, которых всего предполагалось 155 при 99 докладчиках. Основные доклады следующие: профессор Алексеев – “Понятно об обществе и общественных явлениях”. Профессор Билимович – “Об обществе, государстве и хозяйстве”. Профессор Вернадский – “Землепользование русских крестьян XVIII–XIX веков”. Этот доклад явился апологией крепостного права. Далее тот же профессор сделал доклад о военных поселениях в России при Александре I. Проф(ессор) Георгиевский – “Организация переписи русских студентов в ЧСР”. К. И. Зайцев прочел крайне реакционный доклад – “Государство как единство и система” и второй – “Понятие правового государства”. Профессор Кизеветтер – “О светских судах при Екатерине II”. Профессор Коссинский – “О социально-экономической природе крестьянского хозяйства”. Профессор Спекторский – “О международном конституционном праве” и второй – “О современности и средневековье”. Профессор Тимашов – “Предварительные итоги изучения Советского Права”.

Совершенно не были представлены на съезде лондонцы и парижане, слабо берлинцы. Большее число докладов дали чехословацкий, югославский и болгарский отделы. Организаторы съезда пожелали начать его своеобразной религиозной демонстрацией, но так как в ЧСР проведено отделение государства от церкви, то в помещении университета, где происходило открытие съезда, не могло состояться никакого религиозного торжества. Тогда участники съезда отправились “в храм св(ятого) Николая”, где был отслужен молебен. Перед началом молебна преосвященный Сергий благословил науку и подчеркнул, что церковь не отрицает науки. Проф(ессор) Булгаков (священник) подтвердил, “что церковь только охраняет людей от заблуждения и матерински предостерегает от ложных шагов”…

Этот фарс возмутил г(осподи)на Петрищева из “Дней”, … он называет этот акт “негативом большевизма”. Он считает, что в данном случае имеет место самая явная политическая спекуляция наукой и религией. Он также не одобряет доклада Зайцева, весьма тепло отзывавшегося о крепостном праве. Попытка возразить Зайцеву была заклеймена, как “социалистическая”. В общем, Петрищев считает, что все настоящие ученые, принимавшие участие в съезде, должны отгородиться от Булгаковых и Струве. Последним же он предлагает не впутывать в свои политические упражнения русских ученых, вынужденных пребывать в эмиграции. “Это у вас не наука – это называется иначе”.

Далее, необходимо отметить ряд своеобразных выступлений. Так, например, П. Н. Савицкий после своего доклада предложил съезду приветствовать в 12-м веке великого Чингисхана, как первого идеолога Евразии.

Далее съезд возмутился, когда один докладчик попытался назвать царя Ивана Грозного деспотом.

Из других докладов интересны следующие: доклад Вернадского о военных поселениях при Александре I, в которых докладчик видит весьма положительное явление, которое было направлено к освобождению крестьян. Проф(ессор) Билимович обрушился не только на социализм, но и на всякую социальную реформу и заявил, что “всякое движение по пути эгалитарно социальной политики, есть внесение социалистического начала”. Даже Струве не выдержал и выступил против него. Лазарев Е. Е. заметил, что определение Струве слишком марксистское, что социализм это кооперация. Мякотин делал доклад о владельческом имении в гетманщине 17 века. Проф(ессор) Коссинский, говоря о финансовых реформах советской власти, выразил опасение, что коммунисты при помощи ограбления населения могут устроить еще 2–3 денежные операции. Проф(ессор) Гронский доказал, что СССР не может считаться субъектом международного права. Изгоев, оставшийся в полном восторге, указал, что у русских ученых, участвовавших в съезде, появилась вдохновенная вера в Россию. Они работали 8 дней не покладая рук и показали всему миру, что вне родины они не потеряли время даром. Среди докладов было много поразительно нелепых и порой бессмысленных. Общее впечатление следующее: евразийцы были представлены очень слабо (Савицкий), зато очень популярны были славянофильские доклады, как выступления Вернадского, Шахматова, Тарановского. Наиболее конкретен был Ясинский, утверждающий, что в московской Руси не было ни сословия, ни деспотизма. Тарановский указал, что “русские, изгнанные с родины коммунистическим деспотизмом, увидали, что в Европе во многих странах с демократической формой властвования управление оказалось более деспотическим и гораздо хуже организованным, чем было в императорской России последнего полувека”»[21].

Исходя из этого документа видно, что на съезде отчетливо прозвучали несколько концепций возможного развития России. Это концепция евразийства, выраженная в докладе профессора Савицкого, согласно которой Россия – особый историческо-географический мир, при этом мир славянский, отмеченный православием. Это взгляд на социализм как на социальную реформу, как на кооперацию, что подтверждается полемикой профессоров Билимовича, Струве и Лазарева. И, наконец, концепция славянофильства, выраженная в докладах Вернадского, Шахматова, Тарановского, Ясинского. У последнего привлекает внимание тезис о том, что в некоторых европейских демократических странах форма управления оказалась более деспотической, чем в императорской России. Если к этим концепциям добавить пришедшую от Устрялова и Ключникова идею «сменовеховства» как развитие НЭПа (новой экономической политики) в СССР, которое должно привести к перерождению советской власти, к возвращению капитализма и рождению национал-большевизма, то есть сотрудничества большевиков с национальной буржуазией во имя единой и неделимой России, – то предстает картина интеллектуальных и духовных исканий русской интеллигенции в пражской эмиграции.

Прага немало поспособствовала взращиванию русской политической мысли, обращенной к коммунистической России. И Масарик, как президент, имевший свою стратегию по отношению к русской интеллектуальной эмиграции, оказался причастен к производству новых смыслов для великой славянской страны на востоке.

В декабре 1935 года Масарик покинул президентский пост. Давали знать возраст и здоровье. Но в эти его последние президентские годы были установлены дипломатические отношения Чехословакии с Советским Союзом и заключен советско-чехословацкий договор о взаимопомощи. К этому подталкивали угрозы, исходившие от гитлеровской Германии. В этой ситуации Масарик держался своей философии противостояния пангерманской опасности, в том числе посредством славянской солидарности. Ее старый профессор усматривал в позиции Советского Союза. Национал- большевизм, хотя и не на буржуазной основе, как его видели «сменовеховцы», а на социалистических началах, – мог реально противостоять германскому нацизму.

Умер Масарик 14 сентября 1937 года, за год до мюнхенского позора – соглашения с Гитлером, по которому немцам была отдана часть Чехословакии – Судетская область. Отдана при согласии Франции и Англии. Так их лидеры думали откупиться от Гитлера и принести мир в Европу. А намерение СССР помочь Чехословакии в соответствии с договором о взаимопомощи 1935 года не осуществилось, воспротивилась Франция: договор был составлен так, что СССР мог действовать лишь в случае, если действовать начнет Франция. Но никто тогда не хотел иметь в Европе славянскую солидарность. Непонимание идей Масарика о славянском щите обошлось Европе шестью годами кровавой войны.

В 1921 году, когда вышел сборник «Смена вех», Масарик издает брошюру «О большевизме». В ней он жестко критикует большевиков за догматизацию марксизма. И не совсем обоснованно. Какой догматизм, когда Ленин вводит новую экономическую политику (НЭП) в стране большевиков, что порождает смуту в среде ортодоксальных марксистов?

Трудно давалась диалектика даже таким мыслителям, как Масарик. Но тем не менее отдадим должное – он учился ей многие годы. Его поклон Гегелю: «Гегель, безусловно, есть величайший философ современности, высочайшая вершина нашего современного, односторонне теоретического образования»[22].

Вот было политическое решение Масарика – установление дипломатических отношений с Советским Союзом и заключение с ним договора о взаимопомощи в то время, когда Европа трепетала перед Гитлером. Разве не диалектический профессорский взгляд открыл тогда окно возможностей для Чехословакии?

Но однажды он напишет фразу: «Не убий! Эта заповедь имеет всеобщее значение – для каждого случая, при любых обстоятельствах. Она означает, что каждый сознательный человек должен по возможности беречь жизненную силу, как свою, так и ближнего»[23].

И не раз читая то, что написано им, на этой фразе спотыкаешься. Потому что известно – в марте 1918-го он встречался с Савинковым. А Савинков тогда занимался организацией мятежей и подготовкой убийства Ленина. И приходил к Масарику, чтобы тот помог деньгами. И тот склонил голову перед этой просьбой.

И вот на исходе лет: «Не убий!»

Может, для него та встреча с Савинковым была тем случаем, когда политик расходится с философом? Изворотливость политика взяла верх. Ведь почему-то именно изворотливость как черту ума и характера в первую очередь называл колчаковский генерал Сахаров, говоря о Масарике, – изворотливость и умение «делать самые грязные дела с благочестивым видом».

Но тем не менее политик и философ в нем шли навстречу друг другу. И в этом движении он всегда был в заговоре то с политиком против философа, то с философом против политика. Когда они сходились и заговорщицкий покров исчезал, то появлялись идеи в духе славянской солидарности с Советским Союзом.

Это как раз случай Масарика.

Когда большевики пришли к власти в октябре 1917 года, то организованное сопротивление первыми им оказали инициативные люди из интеллигентов. Потом уже от них кругами пошли волны сопротивления от бывших офицеров, церкви, от экспедиционных корпусов, посланных в Россию Францией, Англией, Соединенными Штатами и Японией, и, наконец, от белых армий. Манифесты, программы, концепции, планы и представляющие их различные силы: армии, партии, центры, союзы – все слилось в едином заговоре против установившегося в стране режима.

Здесь были свои таланты и герои. Первым, не по статусу, а по изворотливости, я бы назвал Сергея Петровича Мельгунова, дворянина, потомка известного русского массона екатерининских времен, выпускника Московского университета, профессора истории, издателя и журналиста, общественного деятеля, правого либерала по убеждениям и народного социалиста по вывеске. В 1923 году в эмиграции он написал известный труд под названием «“Красный террор” в России», тему которого продолжил спустя почти пять десятилетий снедаемый честолюбием Александр Исаевич Солженицын, но уже под названием «Архипелаг ГУЛАГ».

Карьера ученого не влекла Мельгунова. Более грела душу публицистика. Он было взялся за разработку темы о декабристах, но его научный руководитель профессор М. Любавский оценил представленное сочинение на «удовлетворительно», даже несмотря на присутствие в нем новых материалов, добытых Мельгуновым в архивах. Причиной, по которой профессор столь жестко обошелся с учеником, стала публицистичность работы в ущерб научности, выверенности и осмыслению фактов. Обиделся Мельгунов, чертыхался, иронизировал по поводу обвинений в ненаучности. Но на науке действительно поставил крест, сосредоточился на журналистике. В газете «Русские ведомости» состоялись его первые сочинительские опыты, сначала в отделе внутренней жизни, а потом в историческом. Вырабатывал там свой язык публициста. Получалось неплохо. Потом пошло сотрудничество с газетой «Народное дело», с журналами «Вестник воспитания», «Вестник права и нотариата». Писал про отношения церкви и государства, про свободу совести, веротерпимость и трудную жизнь крестьянства. Профессором стал позже, по совокупности работ и лекций, читанных перед разной публикой.

Но исподволь точила мысль – открыть свой издательский дом. Скоро мысль приобрела очертания плана. И вот, наконец, в 1911 году он организует кооперативное издательское товарищество, регистрирует его под названием «Задруга». Среди акционеров и владельцев, ссудивших деньги на это предприятие, – писатели, ученые, учителя, общественные деятели, политики и журналисты. Его избирают председателем правления – редкий случай, когда он не отказался быть первым лицом. На новой должности с головой погрузился в издательские проекты – все больше общественно-политические и исторические. Ну вот, например, «Отечественная война 1812 года и русское общество», «Масонство в его прошлом и настоящем», «Крепостное право в России и реформа 19 февраля». В это же время Мельгунов замыслил журнал «Голос минувшего», а через пару месяцев новое издание уже встретилось с читателями, в основном из интеллигентской среды.

Известность Мельгунова росла. И он делает шаг в политику. Выбор его – партия народных социалистов, энесов, потому что она продолжает дело народников и при этом отвергает террор как революционную тактику эсеров – социалистов-революционеров, предтеча которых те же народники. В восемнадцатом году один из членов «мельгуновской» партии будет стрелять в политических противников – большевиков. Но это через пять лет, когда революция сметет шелуху партийных манифестов.

А пока казалось, что все вроде бы шло хорошо. Но на самом деле отношения с миром, с коллегами и соратниками у Мельгунова складывались непросто, он ершился, конфликтовал.

«С Мельгуновым работать все равно что ежевику собирать: все пальцы исколешь и ничего не соберешь», – выразился как-то о нем Петр Струве, известный по тем временам философ и публицист с антибольшевистскими взглядами.

Да, работать с ним действительно было сложно, не все выдерживали. Но неуемная, холерическая энергетика Мельгунова поглощала раздражение соратников. Взгляд его оставался твердым, глаза не замутнены, и он знал, что хочет в этой жизни. В таком настроении он встретил Первую мировую войну.

Он скоро понял, насколько чужд ему агрессивный патриотизм, охвативший офицерство, интеллигенцию и средние слои. Но он не хотел и поражения армии. И тогда Мельгунов начинает разговор о долге литератора перед обществом. Много шума наделала его брошюра, вышедшая в 1916 году, «О современных литературных нравах», в которой он обвиняет русскую прессу в том, что продалась рынку и забыла об интересах общественного служения, то есть о своем высоком публицистическом предназначении. А публицистика – это и пропаганда, а пропаганда – средство борьбы, тот принцип, ради которого он пожертвовал наукой и которому теперь готов служить верой и правдой в борьбе с новой властью.

В начале 1918 года Мельгунов по большей части и занимался публицистикой, редактировал журнал «Голос минувшего», руководил издательством, читал лекции и состоял в руководстве Трудовой народно-социалистической партии. Он все еще не мог прийти в себя после октябрьского переворота. Раз от разу задавал себе один и тот же вопрос: почему какая-то группка людей, именующих себя большевиками, захватила власть и никто при этом толком не сопротивлялся? Он не мог найти внятный ответ и от этого становился все более раздражительным и желчным.

Обычно до обеда он просматривал рукописи, долго потом не мог успокоиться и нервно ходил по своему редакционному кабинету, погруженный в раздумья. Потом шел в библиотеку, смотрел последние газеты и журналы, настроение портилось еще больше. Ближе к вечеру сходились в издательство соратники по партии, и под чай начинались бесконечные разговоры: как, почему, кто и что сказал, чем еще удивили новые товарищи-господа? Жить становилось все хуже, все меньше было еды, а Петроград все больше пропитывался страхом.

Но Мельгунов был из тех, у кого злость и раздражение скоро обращались в действие. Он не произносил интеллигентских фраз типа: «Господа, надо что-то делать!» Из его уст после всех этих тягостных раздумий прозвучала вполне определенные слова: «Господа, вот что надо делать!» И он в нескольких фразах очертил идею, которую успел обдумать и взвесить.

Идея сводилась к тому, чтобы образовать некую надпартийную организацию, которая, как видно из показаний одного из участников подполья Н. Виноградского, имела бы цель «объединить существующие в Москве политические партии на почве общего понимания развертывающихся событий и выработки по поводу их единообразной точки зрения». К этим партиям относились правоэсеровская, народных социалистов и кадетская. Вновь образованная подпольная организация назвалась «Союз возрождения России» и справедливо считала себя контрреволюционной. В аналитической записке ВЧК тех лет задачи союза выглядели жестко и определенно: вооруженное свержение советской власти с последующим созывом Учредительного собрания, восстановление частной собственности, непризнание мирного Брестского договора с Германией, создание при содействии Антанты нового фронта для борьбы с немцами, создание новой русской армии[24].

Учредительное заседание вновь рожденного союза провели на квартире Мельгунова. Были деятели от разных партий, все люди представительные: профессора, литераторы, публицисты. Случился интересный казус с избранием председателя союза. Предложили, конечно, Мельгунова.

– Ну что вы, господа! Я слаб в организации, дела – не моя стихия. Вот пусть Венедикт Александрович! Он силен по этой части.

Венедикт Александрович – это Мякотин, профессор-историк, публицист, один из членов руководящего совета «мельгуновской» трудовой народной партии.

В этом весь Мельгунов. Он никогда не выставлял себя первым, официальным лицом в каком-либо деле. Быть производителем идей, концепций – да. Но в воплощении их – всегда на шаг сзади, чтобы, если случится провал, коса репрессий, прошелестев рядом, задела лишь первое лицо, которое впереди. Правда, с большевиками у него это не совсем получилось.

«Возрожденцы» споро ладили связи с подпольным правым центром (кадетская, то есть пробуржуазная, организация, ориентированная на Германию), с подпольным кадетским же «Национальным центром» (ориентирующимся на страны Антанты), с эсеровской боевой организацией Бориса Савинкова «Союз защиты родины и свободы». Эсеровская – значит организация социалистов-революционеров, представляющая интересы крестьянства и использующая террор как средство борьбы. В этой системе подпольных организаций «Союз возрождения России» брал на себя роль политического координатора и стратега политической борьбы с советской властью.

Так агент ли Мельгунов? А если агент, то чей? Большевистский в роли провокатора или еще чей-то? Нет, не провокатор он и не большевистский агент. Он, до революции принадлежащий к антимонархической оппозиции небольшевистского левого толка, после большевистской революции действительно превратился в агента по убеждению, политического агента, действующего в интересах определенной силы. Коммунистическая пропаганда называла таких – агентами мирового капитала. Во Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, по простому ВЧК, определили его как агента Антанты, что ближе к истине. Причем добровольного, инициативного.

Здесь я сделаю краткое отступление. Что такое Антанта, слово на слух страшноватое, вызывающее ассоциации с каким-то звероподобным существом? Придет Антанта, ударит Антанта, сделает Антанта… А это всего лишь русское производное от французского Entente – согласие. Начиная с 1907 года три страны – Франция, Великобритания и Россия – объединились против германской коалиции, так называемого Тройственного союза Германии, Австро-Венгрии и Италии. Тогда Европа раскололась на две конфликтующие силы, деятельно готовившиеся к войне за сферы влияния. Когда она разразилась в августе 1914 года – Первая мировая война, – эти две группировки вцепились друг в друга с бессмысленной ненавистью. Когда через три года в России случилась Октябрьская революция и она вышла из войны, а значит, из Антанты, Великобритания и Франция делали все, чтобы вернуть ее в окопы. Ведь без нее приходилось только собственной кровью останавливать германское наступление. Антанта без России почему-то считала, что кровь француза и англичанина дороже крови русского солдата. Кроме того, Антанта считала, что пример России заразителен, и, не дай бог, собственные солдаты откажутся воевать. Эту революцию в России надо было душить в зародыше. И поэтому уже в декабре 1917 года в Париже собрались представители правительств стран Антанты и приняли соответствующий меморандум и план вооруженной интервенции в России. Они особо не церемонились и разделили ее на сферы влияния, по крайней мере в итоговом соглашении: Англии достались Российский Север, Кавказ, Дон и Кубань; Франции – Украина, Крым и Бессарабия. В январе 1918 года этот план поддержали США и Япония. И дело было пошло. Уже в марте, под предлогом защиты Российского Севера от германского вторжения, не разрывая дипломатических отношений с большевиками, английские части высадились в Мурманске и к августу были в Архангельске. В апреле японский экспедиционный корпус высадился во Владивостоке, а в августе ступили на российскую землю солдаты американского корпуса, десантировавшись там же, во Владивостоке. А на рейде Одессы объявился французский флот. Тогда же англичане заняли Баку. Почти 300 тысяч штыков солдат Антанты заколыхались по окраинным землям России. А на Западе противоположная сила в лице немецкого солдата топтала землю Белоруссии, Украины, Дона, Крыма и Грузии. И в этой ситуации полыхнул мятеж 50-тысячного Чехословацкого корпуса. Его солдаты и офицеры, воевавшие в австро-венгерской армии, попали в русский плен во время войны. Большевики разрешили им эвакуироваться в Европу через Владивосток. Но эмиссары Антанты подбили чехословаков на восстание в России. Мятежные эшелоны корпуса растянулись от Пензы и Самары до Владивостока. С его поддержкой занялись крестьянские восстания по всей территории движения корпуса, и советская власть рухнула от Тихого океана до Волги. А в Центральной России жару поддал правоэсеровский «Союз защиты родины и свободы» во главе с Борисом Савинковым, организовавший восстания в Ярославле, Вятке, Тамбове. Везде, где начались восстания и мятежи, стреляли, вешали коммунистов и сочувствующих большевистской власти. Левые же эсеры, состоящие в одном правительстве с большевиками, подняли мятеж в Москве в июне того же 18-го, убив германского посла Мирбаха. «Чистые» провокаторы, хотели опять втянуть страну в войну с немцами. Вот такая обстановка сложилась в России в середине лета 1918 года.

Но вернусь к Мельгунову, которого ВЧК считало агентом Антанты.

– Чем докажете? – волнуются нынешние почитатели Мельгунова.

А тем хотя бы, что «Союз возрождения» первым делом проложил дорогу в иностранные посольства и миссии в Москве и Петрограде, призывая их энергичнее заниматься организацией вторжения иностранных войск в Россию для удушения большевиков и обещая политическую поддержку всех антибольшевистских политических партий.

– Выхода иного не было, – говорил сам Мельгунов[25].

Но это больше походило на идеологическую декларацию, выражающую мнение оппозиционной антибольшевистской элиты. А нужны были реальные действия. Вот тогда, не мешкая, сотворили под началом Мельгунова план организации подпольных офицерских объединений. Офицерские группы действия должны были помочь союзникам установить контроль над территорией, очистить ее от советской власти и начать формирование частей новой русской армии. Мякотин, он же глава «Союза», соратник Мельгунова, через пять лет по-профессорски педантично излагал суть творимого в своих воспоминаниях:

«Согласно этому плану, предполагалось в определенный, заранее избранный момент перебросить все силы этих организаций в район, близкий к тому месту, где союзники могли бы высадить свои войска, и тогда поднять в этом районе восстание, провозгласить новую власть и начать набор армии, которая могла бы действовать совместно с союзниками»[26].

А что в это время делал Мельгунов? Работал не покладая рук и ума. Воспользуемся его признанием, сделанным уже в эмиграции, когда не висел над ним топор ВЧК:

– В июне я принял близкое участие в организационной работе «Союза возрождения»… Его задача была переправлять силы главным образом на восток, где ожидали десант, и в связи с этим началась организационная работа и требовала расходов… Но «Союз возрождения» отправлял и на юг тех, которые желали уехать в Добровольческую армию (к Деникину. – Э.М.). Это была одна из главных функций военной комиссии – проконтролировать лицо, снабдить деньгами, добыть документы, дать связи. Контроль не только с точки зрения добросовестности, но и политической – с точки зрения ориентации – это была конспиративная работа[27].

Ну чистая «пятая колонна» в тылу, тычащая ножик большевичкам в спину. Сейчас определенно можно сказать, что группа интеллигентов, сочащихся ненавистью, в которой Мельгунов выступал как ведущий пассионарий либерального толка, закоперщик тайных акций, самозабвенно разжигала Гражданскую войну в России.

И хотя в сентябре 1918 года Мельгунова наконец-то арестовали, в ЧК тогда и представления не имели о его истиной роли в той кровавой каше, в которую погружалась страна. Арестовали его после покушения на Ленина и раскрытия заговора послов Франции, Великобритании и США, пытавшихся осуществить военный переворот в советской столице.

Английский посол Локарт, американский генконсул Пул и французский консул Гренар договорились о чрезвычайных мерах для уничтожения Ленина и его народных комиссаров. Здесь главное было склонить латышских стрелков к захвату Кремля, которые его охраняли. Этим занимался английский агент Сидней Рейли, искал подходы к латышам. Активность англичанина была замечена, и тогда чекисты «подставили» ему своих агентов из латышей. Игра кончилась, когда эсерка Фанни Каплан по поручению ЦК партии правых эсеров стреляла в Ленина. Днем раньше в Петрограде член «мельгуновской» партии народных социалистов Леонид Каннегиссер застрелил председателя петроградской ЧК Моисея Урицкого. Начались повальные обыски и аресты. Сидней Рейли сбежал, французы Гренар и Вертамон укрылись в норвежском посольстве. Но Локарта взяли. Допросив, отпустили в обмен на освобождение советского посла в Лондоне Чичерина. Чекисты, проводившие аресты в зданиях посольств и миссий в Москве и Петрограде, изъяли массу документов. Из некоторых стало понятно, что дипломаты имели контакты с политическими деятелями из «Союза возрождения», из других политических партий, где первой выступала партия правых эсеров. А месяцем раньше, когда часть дипкорпуса, сидевшего в Вологде, подалась в Архангельск, после занятия его англичанами, чекисты в оставленных помещениях провели обыски. И тоже нашли документы о связях партии эсеров, группы Савинкова и деятелей из «Союза возрождения» с иностранными дипломатами. Вот тогда-то и был арестован Мельгунов с сотоварищами, чей «Союз» мелькал в захваченных документах.

Над неопытностью чекистов того времени можно смеяться. Оказывается, арестованный Мельгунов умудрился связаться с соратниками на воле.

– В то же утро все, меня компрометирующее, было вывезено, – говорил он позже, имея в виду документы в помещении «Союза» и в издательстве «Задруга»[28].

А ведь речь шла ни много ни мало о документах «Союза возрождения», связанных с подпольными делами. С удовлетворением констатировал:

– У следствия не имеется никаких данных о существовавшем уже тогда «Союзе возрождения» в России, в котором я принимал участие[29].

А когда его допрашивали у Дзержинского, Мельгунов сумел стащить со стола документ о деятельности «Союза»:

– Я его тут же очень ловко спровадил в свой карман[30].

А так как участие Мельгунова в заговоре послов чекисты не могли доказать, его выпустили. Правда, за него ходатайствовали известные большевики – Луначарский, Рязанов, Бонч-Бруевич и поручился сам Дзержинский. Ходатайствовали за известного историка, профессора, социалиста. Ну кто мог представить: интеллектуал – и какая-то связь с заговорщиками и террористами?!

Но радость освобождения оказалась недолгой. Вскоре его вновь арестовали. На сей раз по подозрению в связях с правоэсеровской боевой организацией Савинкова. Его «Союз возрождения» поддерживал с ней рабочие контакты. Но Мельгунов опять вывернулся. В ВЧК не могли документально доказать его контакты с боевиками. Конспирацию он выстраивал виртуозно:

– Я всегда хранил у себя всю нужную переписку, хранил в 3-й комнате, не без основания думая, что дойдя до 3-й комнаты, обыскивающие устанут, потонут в груде бумаг[31].

Так оно и вышло. Чекисты действительно утонули в груде «профессорских» бумаг. Сыскного опыта еще не наработали, брали интуицией и силой. Потом уже Владимир Федорович Джунковский, бывший жандармский генерал, помог ЧК составить инструкцию по обыскам: идти с двух концов квартиры, навстречу друг другу, просматривая шкафы, полки, каждую книгу, изымая рукописи, блокноты, записные книжки. Но то потом, а в этот раз чекисты не добыли доказательств. И вновь Мельгунова отпустили по ходатайству известных большевистских деятелей.

И, наконец, его взяли в третий раз. Это уже после того, как в апреле 1919 года начал действовать рожденный по его проекту подпольный «Тактический центр» со своей военной организацией, вставший над «Союзом возрождения России», «Национальным центром» и монархическим «Советом общественных деятелей». Вот такую подпольную сеть он придумал со своими интеллигентными единомышленниками, по большей части профессорами: Н. Щепкиным, О. Герасимовым, С. Трубецким, другим Н. Щепкиным, Д. Щепкиным, С. Леонтьевым, А. Бородулиным. Главная цель, ради которой создавался этот «Тактический центр», была в том, чтобы при подходе армий Деникина к Москве поднять мятеж контрреволюционных сил в столице и захватить Кремль, где работало советское правительство во главе с Лениным.

Проект не удался. Деникина отбросили от Москвы, заговорщиков взяли. Мельгунов сначала было ускользнул. Фирменный стиль! В деревню подался.

Отсидевшись в деревенской глуши под Москвой, вновь появился в столице. Это было в феврале 1920 года. Спустя несколько дней его арестовали. В следственном деле есть дневниковые записи Мельгунова, относящиеся к этому случаю. Любопытно их читать, особенно там, где он описывает тюремные порядки и чекистов, с которыми имел дело. В этот раз арестом занимался особоуполномоченный ВЧК Яков Саулович Агранов. О нем речь в других главах. Но вот каким он показался профессору.

«А[гранов] делал мимолетный допросик. Это неинтересно. Отмечу лишь две незначительных, но характерных черты. На моем письменном столе лежали некоторые выписки из “Известий”, характеризующие точки зрения, высказывания деятелей террора публично. “Это интересно. Кому Вы посылаете эти выписки? Хорошо подобрано, хотя и тенденциозно. Это я должен взять”. Я пробовал разъяснить, что таких выписок у меня тысячи и это вовсе не означает, что я их куда-то посылаю. Делаю для своей работы…

Наконец я вместе с А[грановым] на автомобиле приехал на Лубянку, 2. “До завтра”, – говорит неизменно любезный А[гранов] и жмет руку. Это “завтра” в смысле допроса произошло через 17 дней»[32].

На следствии Мельгунов, как всегда, отрицал все, топил следователей в вязи слов. Вот образцы:

«Я не считаю себя председателем московской группы “Союза возрождения”, но допускаю, что при моей импульсивности меня могли считать руководителем этой группы»[33].

«О деятельности петроградской группы я имел весьма слабое представление и считал ее еще более аморфной и неопределенной, чем наша. Нам казалось, что вся ее работа сводилась к собиранию крайне неопределенной информации и к поддержке связей с инакомыслящими»[34].

«Я полагал вместе с тем, что моя политическая роль в Москве не носила такого характера, при котором мне можно было поставить в вину участие непосредственное в каком-либо заговоре, а тем более в активном вооруженном выступлении против советской власти, в чем только я обязался подпиской не принимать участие… P. S. Что касается проекта “о частной собственности”, будто бы написанного моей рукой, то он во всяком случае мне не принадлежит. Если он написан моей рукой, в чем, впрочем, сильно сомневаюсь, то переписан с чего-либо… Может быть, это один из проектов, напечатанных в одесских газетах»[35].

«Наша военная организация стояла вне политических группировок. О данной военной организации мы ничего не знаем: ни ее состава, ни принципов построения, ни, в сущности, ближайших ее целей. При таких условиях не может быть речи о какой-либо санкции. С моей личной уже точки зрения, подобное выступление приходилось бы квалифицировать как общественное преступление. Оно, обреченное на неудачу, повлекло бы за собой массу невинных, а главным образом, совсем ненужных жертв. Я указывал на вредные последствия выступлений, подобных савинковскому в Ярославле. Это лишь способствует укреплению Советской власти на почве неизбежного усиления общественного разочарования. Единственное, что я мог рекомендовать, это роспуск военной организации, а лицам, которые считают необходимым бороться вооруженным путем, эвакуироваться из пределов Советской России»[36].

Из следственного дела видно, что Мельгунова смогли обвинить только на основании показаний его сообщников, прежде всего Котляревского, Виноградского, Кольцова, Щепкина, Леонтьева, Ступина, Игнатьева, Воскресенского. Из всех 28 арестованных по делу «Тактического центра» революционный трибунал приговорил к высшей мере наказанния только Мельгунова, Щепкина, Трубецкого и Леонтьева, как лиц, совершивших наиболее тяжкие преступления. Но эта мера была тут же заменена десятью годами тюрьмы. А уже в феврале 1921 года Мельгунов был освобожден. Теперь за него ходатайствовали Академия наук, писатель Владимир Короленко, известные революционеры Петр Кропоткин и Вера Фигнер. Пробыл он в заключении с момента ареста около полугода. Это при тех большевистских порядках.

В тюрьме он не бедствовал. Передачи с воли были хорошие. Сам пишет об этом в дневнике. Со своим сокамерником, тоже проходившим по делу «Тактического центра», Осипом Петровичем Герасимовым, у которого плоховато было с деньгами, Мельгунов «делился… кофе, маслом, сахаром, простоквашей и молоком»[37]. Неплохой ассортимент на фоне того стесненного положения с продовольствием в Петрограде того времени. Но у кого были деньги, тот не испытывал затруднений с едой.

И очень волновала Мельгунова проблема отхожего места в коммунистической тюрьме. Прямо-таки за живое взяла, в дневнике проходит отдельной темой. И мысль итоговая пробивается отчетливо: право на хорошее туалетное дело – часть борьбы за достоинство интеллигента. Занудные размышления его на сей счет весьма познавательны, особенно для людей не сидевших. А занудство – еще и свойство натуры.

«Неужели коммунистическая тюрьма не должна подумать об интересах тех, которые в нее попадают даже из числа так называемых контрреволюционеров? Каких мучений стоит одно только хождение в уборную… И тому, кто не сидел во “внутренней тюрьме” Особого Отдела, трудно будет представить себе, что вопрос об уборной иногда может явиться своего рода мучительством. По правилам выход в уборную не ограничивается определенным числом раз в день. Надо слегка постучать, и вас как бы должны выпускать. Но правила здесь неизбежно входят в коллизию с бытовыми фактами тюремного обихода. Все зависит от состава смены дежурных, качества которых, конечно, разнообразны. И не раз приходилось слышать из своей камеры отказ выпустить или грубый окрик – все зависит, повторяю, от персональных качеств непосредственных тюремщиков. К счастью, большинство может быть отнесено к категории хороших. Естественно, что раз в камере несколько человек, заключенные избегают пользоваться для большой надобности парашами. Ведь параша без воды с дезинфекцией, в крайне редких случаях (при мне за четыре с половиной месяца) только два раза в таких случаях, было бы прямо невыносимо в небольшой комнате, где находится три или четыре человека. И особенно при отсутствии хорошей вентиляции: в замазанных окнах форточки открываются только чуть-чуть, т. е. делают щелку (лишь летом раскрывают их во всю полноту).

А как быть тем, в чьих камерах нет параш? В моей обычной камере ее не было почти четыре месяца. Первые две недели мне приходилось по настоящему страдать и вероятно получить тяжелую болезнь, если бы не переведенный в другую камеру я не увидел, что люди пользуются бутылками – метод, им рекомендованный сидевшим Бердяевым. Любопытно, что это были люди, впервые сидевшие в тюрьме. А мне, сидевшему много раз, как-то это не приходило в голову. На всякого мудреца довольно простоты. Но это показывает, что прежний тюремный опыт не помогал в данном случае, опыт сказывался в том, что я пришел и с чайником и с кружкой, а они без того и другого, что в тюрьме тяжело. Получали казенную кружку и, следовательно, должны ограничиваться тем количеством кипятка, которое вмещается в эту кружку»[38].

И наконец, четвертый раз Мельгунова арестовали в связи с процессом правых эсеров 3 июня 1922 года по обвинению «в сношениях с подпольными работниками – членами партии социалистов-революционеров». Уже через два месяца его освободили. На сей раз улик было действительно недостаточно. Надоело ему все это, и он написал прошение об отъезде. Туда, на Запад, определенно в Париж.

А в советской России как раз пришло время, когда начали готовить списки на высылку из страны «нежелательных элементов», к коим причислили и Мельгунова. Его вызвали к Менжинскому, заместителю председателя ВЧК. Менжинский объявил профессору, что ему разрешен выезд за границу при условии невозвращения на родину и отказе от борьбы с советской властью. Помолчав, добавил, что решение по Мельгунову было не единогласным, некоторые руководители ВЧК выступили против его отъезда. Правда, не сказал, что главным возражающим был Яков Саулович Агранов, который и стоял за всеми тремя арестами Мельгунова.

К третьему аресту Мельгунова Агранов, тогда особоуполномоченный при Президиуме ВЧК, уже приобрел некий следственный опыт по делам такой категории противников режима, как интеллигенция. В своем довольно-таки дельном заключении о деятельности контрреволюционных организаций в 1918–1919 годах он выделяет роль профессора: «Что касается Мельгунова, то он, по его собственным словам, состоял идейным руководителем СВ (“Союза возрождения России”. – Э.М.) в Москве <…> непримиримый враг советского строя, чающий и сейчас скорого его падения (собственное его показание), человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный, он не ограничивает своей контрреволюционной деятельности СВ, а делегируется им в Тактический центр и берет на себя лично в качестве главы кооперативного издательства “Задруга” целый ряд ответственных заданий»[39].

А ведь не откажешь в проницательности чекисту Агранову – весьма точная характеристика Мельгунова. Особенно эта: «человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный». Вспоминается беспощадный чеховский приговор интеллигентскому сословию: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр»[40].

Если бунинский интеллигент, имеющий такое же право на существование, как и чеховский, – милый, понимающий, страдающий от неразделенной любви, понимающий толк в хорошей, сытой жизни, обожающий начинать застолье с цветных водок под балык, продолжать его хересом под солянку, красным вином под рябчиков, ликером под кофе и заканчивать плясками с цыганами и питием белой водки с красной головкой под блины с икрой, – то чеховский интеллигент, тот же страдающий от любви Гуров, не всегда понимаемый публикой персонаж, вдруг осознает лживость и иллюзорность этого мира. То деликатный Гуров, мудро вглядывающийся в мир. А доктор Астров из чеховской пьесы «Дядя Ваня», беспощадно препарирующий социальную и психологическую сущность той российской интеллигенции, к которой относился и Мельгунов, и которая потом взялась за создание подпольных заговорщицких организаций, более откровенен: «А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексом… ноют, ненавистничают, болезненно клевещут…» Как же это созвучно чекистскому определению: «человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный». В той же чеховской пьесе такая характеристика по-своему персонифицирована в профессоре Серебрякове, откровенность которого – «я хочу жить, я люблю успех, люблю известность, шум», – органично переходит в пафос: «Надо, господа, дело делать, надо дело делать!» Сошлись они, исторические и литературные персонажи, профессор Серебряков, доктор Астров и реальный заговорщик профессор Мельгунов. Сошлись не в следственном деле, конечно, а на историческом и литературном поле социального противостояния. Ну, представим, с одной стороны, компания Серебрякова с Мельгуновым и сообщниками, с другой – компания Астрова, в которой интеллигенты иного ряда, например: Кржижановский, Тимирязев, Жуковский, Павлов, Брюсов, Блок, Маяковский. Интересное противостояние получается. А в ВЧК свои интеллигенты – Менжинский, Кедров, Артузов. Тоже в какой-то мере из компании Астрова. К ним-то разве нельзя обратить все те же слова Антона Павловича: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр»?[41]

Что же вынес Агранов для себя из дела Мельгунова, кроме понимания характера российской интеллигенции: деспотичного, истеричного и лицемерного? Уяснил он, пожалуй, то, насколько хорошо интеллигенция может плести подпольную сеть и организовывать заговоры, и при этом мастерски уходить от обвинений. Это, пожалуй, родовое пятно российской интеллигенции определенного толка. Вооруженный этим открытием Агранов вел впоследствии дела, в которых главными обвиняемыми были интеллигенты – настоящие, как доктор Астров, и фальшивые, как профессор Серебряков. И неплохо получалось.

В ВЧК он занимался делами, принципиальными для власти: дело «Национального центра», дело «Тактического центра», дело «Петроградской боевой организации». Уже тогда его положение и секретаря Совнаркома, и уполномоченного ЧК заставляло подходить к расследуемым делам не столько полицейски, сколько политически.

Наступило время нэпа, время экономической свободы. И тем больше общество пропитывалось идеологической жесткостью, политической однолинейностыо. Ленин будто следовал указанию Столыпина: либеральные реформы нельзя проводить в России без ужесточения режима. Уже не было продразверстки, уже вовсю разворачивались частные заводы и пекарни, совместные с американцами концессии, но уже был пароход, на котором отправляли за границу видных философов, историков и вообще мыслящих, творческих людей; уже вовсю был заполнен инакомыслящими и инакодействующими интеллигентами лагерь на Соловецких островах. С пронзительной ясностью большевистское правительство понимало: чем больше экономической свободы, тем жестче политический и идеологический контроль за бывшими членами оппозиционных партий, за творческой интеллигенцией, а за обществоведами-историками, философами, экономистами – особо. Это партийное понимание ситуации безоговорочно разделял и Агранов. Дело Мельгунова он помнил очень хорошо.

Да и сам Мельгунов не позволял о себе забывать. После отъезда из России с разрешения ОГПУ, преемника ВЧК, он обосновался в Берлине и включился в новую борьбу с Советами, теперь уже не в качестве агента, а историка-публициста. Впрочем, где грань?

Его главный труд «Красный террор» весомо продолжил традиции обличительной пропагандистской литературы в начале двадцатого века. Но за это сочинение его на сей раз лишили российского гражданства. Как говорил Мельгунов, эта книга о большевистском терроре, пролившем море крови, о системе насилия и эксцессах в Гражданскую войну. Он написал ее за полгода, сжигаемый ненавистью к большевикам.

Откуда факты, материалы, источники? Их было три вида. То, что привез с собой, уезжая из Москвы, – вырезки из советских газет, выписки, личные впечатления; то, чем мог воспользоваться на Западе, в основном эмигрантская пресса, литература, письма и впечатления бежавших из России, и наконец, материалы особой комиссии по расследованию деяний большевиков, образованной в декабре 1918 года при правительстве генерала Деникина. Эти материалы вывезли из России в марте 1920 года под крылом отступавшей белой армии. Понимая всю шаткость используемых источников (не забылись уроки профессора Любавского), Мельгунов вынужденно заметил во введении к книге: «Оглядывая всю совокупность материала, легшего в основу моей работы, я должен, быть может, еще раз подчеркнуть, что в наши дни он не может быть подвергнут строгому критическому анализу – нет данных, нет возможности проверить во всем его достоверность».

Ограниченность и сомнительная правдивость источников, приводимых без критической оценки, отход от первоначального плана книги, который предусматривал характеристики как «красного», так и «белого» террора, но в итоге свелся автором только к «красному», на «белый» рука не поднялась, а водившая пером ненависть к красным лишала в значительной мере объективного взгляда на проблему террора в Гражданской войне – все это способствовало появлению книги откровенно пристрастной, откровенно пропагандистской. Профессор здесь окончательно пал в ноги пропагандисту, поступившемуся «честью русского интеллигента-социалиста». Профессор-мудрец оказался побежденным профессором-жрецом.

По стопам Мельгунова, спустя несколько десятилетий, пошел Александр Исаевич Солженицын, написавший трехтомный «Архипелаг ГУЛАГ». Последователь он был не только в теме террора, но и в методологии написания – в основе все те же впечатления, рассказы, легенды. И Солженицын тоже оговаривается в предисловии к своему сочинению: «Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не довелось читать документов. …Все прямые документы уничтожены или так тайно хранятся, что к ним проникнуть нельзя. …Большинство свидетелей убито и умерло. Итак, писать обыкновенное научное исследование, опирающееся на документы, на цифры, на статистику, не только невозможно мне сегодня… но боюсь, что и никогда никому»[42].

В итоге «Архипелаг» вырос в хороший публицистический, пропагандистско-обличительный труд, который нанес мощнейший удар по советскому строю, коммунистической идеологии. Но уж если посмотреть в глубь времен, то ни Мельгунов, ни Солженицын не первооткрыватели в этом жанре. Здесь приоритет за Вильгельмом Штибером, начальником прусской политической полиции, гонителем Маркса и организатором процесса над Союзом коммунистов в 1852 году. Именно он, можно считать, положил начало подобной литературе, сочинив на пару со своим сослуживцем фундаментальный труд в двух частях под названием «Коммунистические заговоры девятнадцатого столетия». Вон аж откуда берет начало пропагандистская боевая книга – пособие для пропагандистов и радикалов-антикоммунистов. Она тогда чувствительно задела Маркса и Энгельса, которые назвали ее стряпней «двух подлейших полицейских негодяев нашего столетия»[43].

Что касается мельгуновского «Красного террора», то, как радикальная пропагандистская книжка, он расколол русскую эмиграцию. Одни ее представители безусловно укрепились под влиянием этого сочинения в еще большей ненависти к советской России, другие засомневались и нашли опору в идеях «сменовеховства», с которыми выступила группа деятелей белой эмиграции, среди которых самые громкие имена – Устрялов и Ключников. Оба – тоже профессорского рода. Главная идея у них была в том, что большевики – это собиратели Российского государства, империи Российской, а их террор – необходимая сторона державности, патриотизма. Но Мельгунов, убежденный государственник, не внял концепции «сменовеховцев». Объяснений он не представил. Но и без них ясно: его вела другая идея – фанатичная ненависть к режиму, лишившему его значимой роли в революции, наступившего на его бешеное тщеславие, а отсюда святая убежденность в необходимости уничтожения этого режима в священной войне с большевиками. Вот почему там, на Западе, он не ограничился написанием только пропагандистски обличительной книжки.

Священным делом для него стало разоблачение деятельности ОГПУ против белой эмиграции, и прежде всего того, что было связано с операцией «Трест». Этот чекистский проект подразумевал существование монархической псевдоорганизации Центральной России, сумевшей в течение шести лет нейтрализовать усилия белогвардейских и монархических зарубежных центров в борьбе с Советами. Не жалея слов и выражений, Мельгунов клеймил ОГПУ за его провокаторскую роль в деле «Треста». Ярая античекистская кампания, учиненная им, подвигла его же на создание еженедельника «Борьба за Россию». Вокруг него сплотились самые яркие ненавистники большевистского режима. Но столь же зло против Мельгунова выступила определенная часть русских эмигрантов, предводительствуемая Павлом Милюковым, бывшим министром Временного правительства России, организатором партии кадетов. Основной упрек Мельгунову, как издателю этого журнала, сводился к тому, что он «законсервировался» в настроениях 1919 года, когда в Москве ждали Деникина. Но в 1927 году в России иная ситуация, требующая переоценки ценностей. Мельгунов этот упрек решительно игнорировал, попросту посылал подальше всех, кто его высказывал. Он уже сориентировался на сотрудничество с боевыми офицерскими группами, засылаемыми генералом Кутеповым в Советский Союз для террора. Еженедельник «Борьба за Россию» теперь поддерживал не только моральный дух самих террористов, но и становился пропагандистским антисоветским изданием для распространения на советской территории.

Но надежды не оправдались. Вторым «Колоколом» или марксистской «Искрой» он не стал. Идеи, проповедуемые на его страницах, не воспринимали ни русские эмигранты, ни бывшие офицеры, ни советские граждане. А после похищения советскими агентами в Париже белых генералов Кутепова и Миллера, которые руководили Русским общевоинским союзом, Мельгунов, как борец с большевизмом, уже не оправился до конца дней своих.

Большинство соратников оставило его. Кто хочет иметь дело с деятелем, превратившимся в крайнего неврастеника. Его не спасала уже выдыхающаяся энергетика. К тому времени относятся слова известного политэмигранта Григория Алексинского о Мельгунове: «Какой же он историк, он истерик».

Он жил как одинокий волк, расходясь с большинством русской эмиграции. И по поводу победы Советского Союза над гитлеровской Германией, воодушевившей заграничных русских, Мельгунов, в оценке ее оставшийся в одиночестве, сказал, как отрезал: «Общественная честь должна быть дороже возможного одиночества». Общественная честь – это все та же ненависть к большевистской России.

Только в одном корил себя Мельгунов. Разоблачая «Трест» после его крушения, он не мог простить себе увлеченность Александром Александровичем Якушевым, бывшим царским сановником, оказавшимся агентом ОГПУ, блестяще сыгравшим роль главы псевдомонархической организации в этой чекистской операции.

В России наступивший 1919 год был вторым годом Гражданской войны. Сибирь жила под контролем адмирала Колчака, объявившего себя «верховным правителем России». С северо-запада готовились наступать на большевистский Петроград дивизии генерала Юденича. Его поддерживали финны, намереваясь тоже поучаствовать во взятии города. На севере колчаковские армии должны были сомкнуться с интервенционистскими частями англичан, высаживающихся в Архангельске. А на юге конные корпуса армии генерала Деникина, прорвав большевистский фронт, рвались к Харькову, Курску, Орлу, Туле – впереди была Москва.

И Колчак, и Юденич, и Деникин надеялись, что в какой-то момент им начнут помогать верные люди в тылу у красных. Ожидания генералов не были напрасными. Двадцать девятого мая Ленин шлет телеграмму в Петроград уполномоченному Реввоенсовета Сталину[44]:

«Вся обстановка белогвардейского наступления на Петроград заставляет предполагать наличность в нашем тылу, а может быть и на самом фронте, организованного предательства. Только этим можно объяснить нападение со сравнительно незначительными силами, стремительное продвижение вперед, а также неоднократные взрывы мостов на идущих в Петроград магистралях. Похоже на то, что враг имеет полную уверенность в отсутствии у нас сколько-нибудь организованной военной силы для сопротивления и, кроме того, рассчитывает на помощь с тыла (пожар артиллерийского склада в Ново-Сокольниках, взрывы мостов, сегодняшние известия о бунте на Оредеже). Просьба обратить усиленное внимание на эти обстоятельства, принять экстренные меры для раскрытия заговоров».

В эти же дни в одной из питерских квартир, что на Выборгской стороне, шло заседание петроградского отделения «Национального центра», организации всероссийской и конспиративной, достаточно сильной, располагающей средствами от Колчака и иностранных союзников. Глава отделения инженер Вильгельм Иванович Штейнингер, он же владелец фирмы «Фос и Штейнингер», он же член партии кадетов, говорил о планируемом восстании в Петрограде накануне взятия его частями Юденича – захват телефонной станции, телеграфа, питерских вокзалов, взрывы зданий, где обосновалась большевистская власть, арест и расстрел коммунистических вождей города.

Участниками заседания, что слушали речь Штейнингера и принимали ее как план действий, были: профессор Быков из Технологического института, профессор Завадский из Института путей сообщения (читал курс о проектировании мостов, а теперь, согласно плану, должен был советовать, как эти мосты лучше взорвать), здесь же профессор из Политехнического института, двое инженеров, один с Балтийского, другой с Путиловского заводов, известная деятельница кадетской партии, генерал из царских, но теперь служивший новой власти, и двое полковников. На последних ложилась организация офицерских отрядов – ударной силы восстания.

Но осуществить задуманное не получилось. Связников, посланных с сообщением в штаб генерала Юденича, заметили и арестовали на окраине Петрограда. После этого петроградская ВЧК добралась и до самой организации. На допросе Штейнингер заявил: «Национальный центр ставил себе следующие задачи: фактическое свержение власти большевиков и признание неизбежности личной диктатуры в переходный период во всероссийском масштабе с последующим созывом Учредительного собрания. Личную диктатуру признаем в духе Колчака. Экономическая платформа – восстановление частной собственности с уничтожением помещичьего землевладения за выкуп».

Именно на таких формулировках настаивала профессорская группа питерского отделения «Национального центра». Профессора и написали эту политическую декларацию, особо не переживая, как ее воспримут военные, штаб Юденича, его советники из союзнических миссий, сидящие в эстонском Ревеле.

При штабе Юденича уже было «политическое совещание», которое тоже ваяло программу политического переустройства России и где громче всех шумел профессор Кузьмин-Каратаев. Все его монологи заканчивались одним: «Вешать и расстреливать!»

– Оно-то так, конечно, когда войска войдут в Петроград, но не по-профессорски как-то, – говорил Юденич. – Хорошо кричать под защитой моих штыков. А вот эти, что сейчас сидят в Петрограде, действительно дельную политику предлагают. Может действительно, господа, профессорский ум в подполье работает лучше?

Профессор Завадский – ведущее перо в написании декларации. Хотя и не гуманитарий, и не юрист. Он был путейский профессор. И сочиняя политическую декларацию, где ведущий пункт – свержение власти большевиков, он одновременно по заданию большевиков разрабатывал проект строительства железной дороги к северо-западу от Петрограда.

Но творческое вдохновение в созидании проекта новой дороги так и не смогло перебороть злость оттого, что отобрали автомобиль, приобретенный на заработанное, что неизвестна судьба капитала в Русско-Азиатском банке, что превратились в пустые бумажки акции промышленных компаний, в которые вкладывался не один год, что теперь он не пайщик прибыльных предприятий. Да и где они теперь, эти прибыльные предприятия? Революция отняла все, квартира, правда, пока осталась за ним. Надолго ли? И вообще, рухнула та жизнь, где он был величиной, и не только на кафедре, в аудитории, в инженерных бюро, но и в питерском свете, который предполагал связи в деловых и чиновничьих кругах, регулярные встречи и застолья с нужными людьми, выходы в театр, посещение скачек, ужины в «Аквариуме» и обеды у Кюба.

Счет к советской власти рос. И этим счетом становилась и декларация политического переустройства, черновой вариант которой он писал на холодную голову. Поэтому в тексте ее и «свержение власти большевиков», и «восстановление института частной собственности», и «переходный период», и диктатура в переходный период, и «учредительное собрание», и прогрессивная мысль – «уничтожение помещичьего землевладения».

Он не называет фамилию диктатора, лишь отмечает – «в духе Колчака». И здесь его поддерживают не только профессора, но и военные. Вероятно, кандидатура генерала Юденича на роль диктатора вызывала сомнение. В мировую войну на Кавказском фронте он бил турок, союзников немцев, штурмовал Эрзерум. Но «железной рукой» для диктаторского правления в России Николай Николаевич Юденич не обладал.

Профессорам более импонировал адмирал Колчак: умен, не чурается науки, тверд до жестокости.

Следствие по делу петроградского отделения «Национального центра» (НЦ) установило «наличность подобной же организации в Москве»[45]. Но разоблачение московской организации началось после такого же случая, как в деле питерской, – были взяты связные офицеры. Только из Петрограда офицер спешил с депешей в штаб Юденича, а связник, направлявшийся в Москву, вез деньги от Колчака, и немалые по тем временам – 985 820 рублей[46].

Политическая программа московской организации была скоординирована с питерской и содержала примерно те же тезисы: диктатура военного авторитета, созыв Учредительного собрания, наделение крестьян землей. Лозунги восстания в Москве при подходе армий Деникина: «Долой Гражданскую войну!», «Долой коммунистов!», «Свободная торговля и частная собственность».

Глава московской организации, видный деятель партии конституционных демократов (кадетов) Николай Николаевич Щепкин, на допросе в ВЧК признал, что его организация собирала военные сведения о Красной армии и пересылала их в штаб Деникина и одновременно готовила восстание в Москве, имея для этого военную организацию[47].

Как показал на допросах в ВЧК другой член организации, бывший чиновник для особых поручений Временного правительства Н. Н. Виноградский, кроме связи с военной организацией, «кроме собраний для общих политических суждений НЦ завел проскрипционный список коммунистов по карточной системе (около 10 000 карточек, на которые заносились служебные перемещения и устанавливались псевдонимы)». «Эту работу, стоившую 10 000 рублей в месяц, вели три лица по газетам и агентурным путем, работа эта потом была запущена и осенью (1919 года. – Э.М.) прекращена»[48].

Конечно, ведение карточек на определенные персоны – это из арсенала спецслужб или исследователей-историков, и такие были в этой организации. Но стоит обратить внимание на другое – Виноградский как-то пренебрежительно говорит о том, что в организации проводились «собрания для общих политических суждений». А ведь, по сути, в ходе этих политических суждений вырабатывалась политико-экономическая программа для России, что было главной задачей «Национального центра».

Стоит посмотреть на состав московского национального центра. Из 16 человек его членов, четверо – это профессора университетов и институтов, пятеро – бывшие общественно-политические деятели царской России и России времен Временного правительства. То есть более половины – это «интеллектуальные» люди, предназначение которых состояло в том, чтобы осмыслить ситуацию в стране и выработать программу государственного устройства России после падения советской власти – власти коммунистов. Выработке этой программы и способствовали эти «собрания для общих политических суждений».

Эти собрания проходили регулярно, два раза в месяц. Место для собраний обеспечивал профессор Николай Константинович Кольцов. Это был либо его кабинет в Научном институте, где он заведовал отделом экспериментальной биологии, либо его квартира. По большей части собирались в институте.

Щепкин, ловкий заговорщик, показал на допросах в ВЧК, что единолично держал связь с офицерами из военной организации центра – получал от них данные о советских частях, которые потом отправлял с курьерами в штаб Деникина, координировал планы. Все сам. Другие члены организации, профессора, общественные и партийные деятели не догадывались, не знали об этой тайной деятельности их руководителя. И действовал Щепкин так, по его словам, потому что считал эту публику неспособной к конспиративной деятельности. Но из показаний другого члена организации, бывшего чиновника для особых поручений Временного правительства Н. Н. Виноградского, следует иная картина. Во-первых, после ареста Щепкина Трубецкой (член организации) шифровал донесения, «отправляемые белогвардейцам»; во-вторых, у профессора Кольцова «хранились суммы НЦ, и он передавал необходимые деньги на военную организацию С. Е. Трубецкому». И дальше Виноградский подсказывает следователю, что «доказать наличность у Кольцова сумм “Нац. центра” трудно, так как у него постоянно хранились значительные деньги Научного института»[49].

Конечно, трудно доказать что-либо, когда деньги на научные исследования хранятся в одном кошельке с деньгами на подпольную деятельность. Это и была настоящая конспирация, придуманная Кольцовым. Возможно, понимание природы денег у него сложилось под влиянием отца-бухгалтера, служившего в меховой фирме. В любом случае «кольцовская» конспирация отвергала «щепкинскую», державшуюся на утверждении, что профессора – неудачные конспираторы.

На заседаниях «Центра» тон задавала профессорская группа – Котляревский, Муравьев, Фельдштейн, Кольцов. Несомненным лидером был Котляревский Сергей Андреевич. Он-то и руководил всей деятельностью «Центра» в деле разработки программ и проектов. В обсуждениях он задавал тон, мог искусно управлять полемикой и отстаивать позицию.

Котляревский – профессор истории, научные интересы которого простирались от проблем создания федеративного строя в России, географии страны до организации государственной власти. В царское время он был членом Государственной думы от кадетов. До 1908 года состоял в ЦК этой партии, потом покинул ее из-за программных разногласий. С тех пор занимался наукой и преподаванием. Когда после Октябрьской революции власть стала советской, он не верил в ее прочность и, естественно, не разделял ее политику. Тем не менее его пригласили на работу в советский Комиссариат юстиции, потом в Комиссариат просвещения. Политически он определял себя как эволюционного социалиста. Эта позиция и привела его в «Национальный центр», где он стал лидером в деле разработки национальных программ.

О Кольцове Котляревский говорил, что он живо интересовался обсуждаемыми вопросами, но скорее как слушатель, он представлял тип чистого ученого-теоретика, пользовался всегда репутацией прекрасного преподавателя и очень этим делом интересовался, но он был довольно пассивен. Единственное его личное небольшое сообщение было лишено всякой политической окраски – об организации научной работы в государстве. Будучи большим противником отделения окраин, он всегда подчеркивал, что большевики осуществляют миссию объединения России, и он весьма отрицательно вообще относился к нашим контрреволюционным группам[50]. Говоря, что Кольцов пассивен и отрицателен к контрреволюционным группам, Котляревский так выгораживал его на допросах в ВЧК, так отводил от него излишние подозрения в контрреволюционной активности. Но Кольцов был другой. Он так вгрызался в проблему, политическую ли, научную, что либо камня на камне не оставлял от нее, либо доводил ее до высокой глубины понимания.

Другой человек Котляревского – профессор Фельдштейн. И он так о нем говорил на допросах в ВЧК: это теоретик-государственник, историк, научный исследователь, с живым интересом к политическим проблемам, много занимался историей Французской революции. И Котляревский, как и в случае с Кольцовым, подчеркивает, что Фельдштейн тоже не отличался активностью, а был мил и скромен: «Несколько застенчивый, со склонностью наблюдать события, а не принимать в них участие, он на совещаниях, на научных собраниях выступал мало, но готовил материалы, нужные для разных программных вопросов. Как делопроизводитель комиссии по выборам 1917 года в Учредительное собрание, он нашел богатый материал, который был полезен для политических собраний в центре»[51].

Ближе других Котляревский знал профессора Муравьева. Тот работал в Комиссариате иностранных дел, куда его пригласил сам народный комиссар Чичерин. Муравьев по поручению Чичерина собирал сведения из иностранной прессы, делал обзоры о политическом и экономическом положении страны, следил за книгами, рассказывал прессе о работе наркомата. Вообще-то Муравьев был хорошим теоретиком, он весьма глубоко интересовался философией Гегеля, участвовал в семинарах философа Ивана Ильина и довольно часто выступал с рефератами.

Котляревский и Муравьев имели достаточно научных знакомств и контактов в Москве. И оба, несомненно, в тот 1919 год способствовали оживлению общественно-научной жизни в столице России – стране, охваченной Гражданской войной. Поражают регулярные в то время профессорские встречи, на которых кто-то из маститых делал доклад, а потом шло обсуждение. Котляревский так говорил об этом: «Я посещал обычно сообщения Ильина (известный русский философ Иван Ильин. – Э.М.) и здесь встречал по преимуществу людей академического круга, часто совершенно аполитичных не только в настоящем, но и в прошлом (математик проф. Лузин, лингвист проф. Петерсон). По поводу сообщения Ильина были некоторые как бы ответные сообщения такого же рода, также совершенно теоретические и философские (помню одно – Бердяева)»[52]. Поддерживать интерес к научной мысли в такое время – это многое значило.

Но главное занятие профессорской группы «Национального центра», к которой и принадлежали наши научные герои, все же была разработка проблем государственного устройства России и ее внешней политики после падения советской власти. Этому и были посвящены регулярно проводимые научные собрания-совещания, о которых так небрежно говорил Виноградский.

Ведь что они обсуждали? Во-первых, программу экономического возрождения страны; и во-вторых, как следствие – проекты законов, касающихся промышленных, аграрных, продовольственных, национальных и церковных вопросов. Некоторые законопроекты отправлялись правительству генерала Деникина, шедшего на Москву с юга. Причем отправлялись не столько для ознакомления, сколько для практического воплощения уже в освобожденных от советской власти районах.

Конечно, главным документом была программа экономического возрождения России. Когда о ней встал вопрос на очередном собрании членов центра, Котляревский заявил, что интеллектуальной мощности группы явно не хватит для обоснования этой программы, и потому имеет смысл обратиться к ученым-экономистам. И он знает таких экономистов, способных написать такую программу в довольно сжатые сроки. Это профессор Яков Маркович Букшпан и профессор Лев Борисович Кафенгауз. Не являясь членами «Центра», они поручение «Центра» постарались выполнить.

Котляревский говорит в связи с этим: «Имели в виду не конкретные законопроекты или отдельные мероприятия – вопрос ставился иначе. Какое направление народнохозяйственной политики может быть противопоставляемо политике коммунистической, в каком направлении эта последняя должна быть изменяема? Совещание признавало единодушно, что в сфере экономической все наши партии оказались несостоятельными, а между тем все развитие русской жизни в ближайшее время должно исходить под знаком экономики»[53].

Кто же были такие Букшпан и Кафенгауз, которых нашел Котляревский, зная научную среду и экономических публицистов?

Яков Маркович Букшпан, окончив курс Политехнического института в Петербурге, учился потом в Берлинском университете. Вернувшись в Политехнический, преподавал там. А с 1919 года он редактор отдела статистики газеты «Экономическая жизнь». Его материалы были глубоки и обстоятельны. Не зря его уже в 1921 году пригласили в ВСНХ возглавить бюро мирового хозяйства и параллельно редактировать бюллетень «Народное хозяйство».

Лев Борисович Кафенгауз – выпускник юридического факультета Московского университета, в 1917 году заместитель министра торговли и промышленности Временного правительства, а после Октябрьской революции – глава центрального отдела статистики ВСНХ, потом один из руководителей в главном экономическом управлении ВСНХ.

Букшпан и Кафенгауз подготовили доклад на 15 листах с текстом на двух сторонах листа, в котором и была представлена экономическая программа возрождения России. С этим докладом Кафенгауз выступил на научном совещании «Центра».

Вот некоторые фрагменты доклада, который хранится в архиве ФСБ в форме машинописной рукописи.

«Экономическая политика России после революции должна определяться не субъективными целями отдельных групп и классов населения, не программами тех или иных политических партий, а только реальными нуждами нашей послевоенной и послереволюционной действительности».

«…Главная и единственная задача нашей экономической политики состоит в восстановлении производительной деятельности, в росте и интенсификации производства… теперь в силу необходимости, наша экономическая программа должна стать сравнительно простой, грубой и элементарной.

Надо расширить посевную площадь, надо увеличить производительность труда, надо восстановить железные дороги – и эти задачи надо выполнить в кратчайший срок и во что бы то ни стало, хотя бы для этой цели пришлось пожертвовать всеми политическими и социальными программами».

«Распределять нечего – это положение надо твердо усвоить, и поэтому в течение ближайших лет социальную политику придется ограничить самыми элементарными государственными нуждами, которые скорее следует отнести к общественной благотворительности и к призрению бедных, чем к современной социальной политике».

«Государство не в состоянии восстановить своим несуществующим еще аппаратом хозяйство страны. Частная предприимчивость и инициатива, творческие силы населения, предоставленные собственной ответственности – вот главная надежда хозяйственного возрождения России. Других путей нет у нашей страны и нашего государства: если сила нашего национального разложения окажется так велика, что частным хозяйствам не удастся вновь восстановить народнохозяйственный организм, то Россия, как независимое государство, окончательно погибнет. Она тогда неизбежно станет объектом чужеземной эксплуатации, объектом какого угодно хозяйства – частного, государственного, но не русского. Поэтому восстановление частной собственности и создание условий для нормального функционирования индивидуального хозяйства, частной предприимчивости есть основные условия, как хозяйственного, так и национального, государственного возрождения».

«В своем стремлении обладать запасами сырья борющиеся на мировом рынке государства не могут предоставить свободной игре экономических сил снабжение своих народных хозяйств необходимыми материалами и вынуждены к дальнейшему регулированию некоторых сырьевых рынков».

«Исходя из этих общих соображений, к которым мы должны прийти не в силу приверженности той или иной экономической доктрине, а в силу требований реальной жизни и результатов опыта истекших пяти лет, мы можем развить практическую программу в политике хозяйственного возрождения России».

«Укрепление частной собственности на крестьянские земли имеет громадное значение, далеко выходящее за пределы одного только сельского хозяйства. Из крестьянских рядов вышла наша торгово-промышленная буржуазия, крестьянские дети заполняют собою массы городского населения, и поэтому рост и укрепление индивидуалистического крестьянского хозяйства создаст культурно-психологическую и материальную основу для быстрого развития здорового, трудоспособного “среднего” класса, в котором так нуждается и наша экономика, и наше политическое развитие».

«Имеются объективные основания предполагать, что Россия долго еще должна оставаться страной производства и экспорта сельскохозяйственных продуктов. Поэтому неосуществимым было бы стремление превратить Россию в страну с преобладающим значением промышленности. Однако утверждать на этом основании, что Россия лишена промышленных перспектив, было бы также неправильно.

Мощное развитие промышленности может выражаться не только в “преобладании” промышленности, как это имеет место в современных индустриальных государствах, но и в “равновесии” между промышленностью и сельским хозяйством».

«Итак, снабжение сырьем, топливом и воссоздание военной промышленности – вот три главные области, где необходимо вмешательство государства в промышленную жизнь. Что же касается вопросов, связанных со снабжением населения предметами промышленного производства, то государство должно предоставить разрешение его частной инициативе и вольному рынку».

«Обеспечение самоуправления рабочих необходимо главным образом в целях политического воспитания рабочих, которое одно только может обеспечить нас от разрушительных форм социальной борьбы в будущем».

«Как общие условия железнодорожного хозяйства, так и исторические условия русского железнодорожного дела диктуют нам политику преимущественного развития государственного хозяйства. К этим соображениям необходимо присоединить еще и политические соображения».

«Еще раз приходится отметить, что ничто так не помешает притоку иностранного капитала, как всякого рода социалистические эксперименты и правительственные нормировки, и ничто так не содействует им, как распространение частной собственности и свободной внутренней торговли».

«…Деятели Новой России имеют перед собой только один путь для ближайших десятилетий: грубый, только что родившийся в крови и воровстве русско-азиатский индивидуализм превратить в индивидуализм культурный».

Полемика вокруг сообщения завязалась острая, особенно по вопросу иностранных концессий и предполагаемых больших жертв среди всех слоев населения, чтобы преодолеть хозяйственную разруху. Удивительно, но при обсуждении этот доклад не вызвал принципиальных политических разногласий. Хотя и жестко, но спорили больше по сугубо экономическим, социальным, технологическим, техническим и частным вопросам. Что же объединяло собравшихся? Можно было подумать, что белая идея, за которую воевали армии Деникина, Колчака, Юденича. Но отнюдь. Профессорская группа, увлекая других, была едина в понимании единства России. Поэтому вот эта фраза в докладе объединила всех: «Если частным хозяйствам не удастся вновь восстановить народнохозяйственный организм, то Россия… неизбежно станет объектом чужеземной эксплуатации, объектом какого угодно хозяйства – частного, государственного, но не русского».

Но не русского!

Поэтому без особых словопрений было принято каждым, что программа экономического возрождения России должна быть национальной программой, создающей русское хозяйство. Решили программу доработать, исходя из принципа подъема производительных сил, который был положен авторами доклада в основу экономической политики.

Вопрос единства России, объединивший профессорскую группу, все больше влиял на позицию «Национального центра». Муравьев, движимый профессорской солидарностью, постоянно обращает на него внимание. Он говорит, что совершенно недопустимо, чтобы успехи во внутренней борьбе покупались ценою расчленения России, что восстановление единства России в смысле возвращения ее к довоенным границам не входит в планы союзников, оказывающих помощь Деникину, Колчаку, Юденичу. Но Франция и Англия вовсе не заинтересованы в особом усилении России, когда Германия для них неопасна. И он вполне определенно заостряет вопрос, он настаивает на том, что русское общество обязано бороться с этим, «совершенно независимо от своих отношений к большевизму и советской власти». Когда стало известно от Котляревского, что французы не прочь были бы дать полякам границы 1772 года, то есть территорию на востоке (это после того, как Польша получила независимость сначала от Временного правительства, а потом от правительства Ленина), Муравьев и Кольцов заявили, что такие планы французских политиков должны встретить самое резкое осуждение в России. Они говорили, что в борьбе с Польшей сама советская власть будет осуществлять общенациональные начала[54].

Такая позиция профессорской группы, поддержанная, кстати, и некоторыми коллегами не из профессорской касты (Трубецким, Герасимовым), разделяла членов «Центра», расшатывала их отношения. Вопрос единства России реально стал угрожать единству московской организации «Центра».

Эту ситуацию Котляревский описывал так: «Власть, насаждаемая в России поддержкой Антанты, несомненно будет находиться под ее влиянием и в полной от нее зависимости. С другой стороны, и Деникин, и Колчак эту поддержку получали если не в смысле человеческого материала, то деньгами, вооружением всякого рода, снабжением и т. д. Гражданская война неразрывно сплеталась с борьбой международной. Тут создавалась тяжкая проблема для всякого, кто ради устранения большевистской власти не шел с легким сердцем на иностранное вмешательство. Для… большинства, становилось все яснее, что возрождение России может быть лишь результатом внутреннего развития, а не внешнего воздействия»[55].

А разрешилась эта ситуация зреющего раскола просто – арестом членов «Национального центра», проведенного ВЧК, которое к тому времени уже вскрыла состав, связи и цели московской организации.

Когда в начале 1920 года члены московской организации «Национального центра» были арестованы, на их квартирах и служебных кабинетах были проведены обыски, то доклад Букшпана и Кафенгуза, законопроекты, сама программа были изъяты следователями ВЧК. В дальнейшем они были показаны главе ВЧК Дзержинскому. Показывал ли он их Ленину – неизвестно. Но Ленин тогда продумывал основные линии новой экономической политики. И ведь некоторые ее принципы очень близки положениям программы «Национального центра». Ну, например, следующий тезис: «Частная предприимчивость и инициатива, творческие силы населения, предоставленные собственной ответственности – вот главная надежда хозяйственного возрождения России. Других путей нет у нашей страны и нашего государства: если сила нашего национального разложения окажется так велика, что частным хозяйствам не удастся вновь восстановить народнохозяйственный организм, то Россия, как независимое государство, окончательно погибнет».

Арестованный в 1938 году Я. М. Букшпан, говоря о своем участии в разработке для «Национального центра» программы экономического возрождения России, подчеркивал возможность реставрации тогда российской экономики на капиталистических началах: «Котляревский предложил мне принять участие в разработке экономических вопросов, которые необходимо разработать для будущего, когда власть сосредоточится в руках реставраторов. Я согласился… Я участвовал в обсуждении программных вопросов, консультировал по экономическим вопросам, разработал основные положения будущей внешней торговой политики при реставрации. В кабинете проф. Кольцова Н. К. (биолога) я подробно высказался по вопросу об организационных вопросах промышленности, то есть о том, что представляют собою главки и центры и в какой степени эта организационная форма может быть использована для перестройки промышленности на капиталистических началах».

А ведь эти начала и были использованы Лениным в новой экономике для России. Все эти «главтресты», «главцентры» удачно ложились в канву «большевистского капитализма». Не посчитали ли тогда в НКВД признание Букшпана как покушение на авторство Ленина в новой экономической политике? С чекистов того периода можно было ожидать такой ушлости. Но Ленин, как политический лидер, как глава государства, переходя к новой экономической политике, показал владение высочайшим искусством диалектики, позволившим спасти страну. А технологии этой политики рождались и обсуждались на нелегальных профессорских собраниях, к которым принадлежал «Национальный центр». Но был еще и «Тактический центр».

Начало ему положила Елена Дмитриевна Кускова, известная общественная деятельница, публицист экономической темы, супруга бывшего министра Временного правительства Прокоповича. Через полтора месяца после Октябрьской революции, в декабре 1918 года, она открыла в Москве своего рода салон, куда на «чашку чая», по большей части морковного, иногда с блинами, приходили профессора, журналисты, бывшие офицеры из числа «думающих», а еще политические и общественные деятели, пусть и бывшие. Здесь обсуждали политические новости, комментировали события и слухи. Но при этом все больше высказывались на тему «что делать?». Постепенно определилась политическая платформа, устраивающая всех, – восстановление государственного единства России. И тогда профессора, как обычно, заговорили об организации.

Дальше, уже без Кусковой, дело создания такой организации взяли на себя представители уже известного «Национального центра», а также «Союза возрождения» и «Совета общественных деятелей». От «Национального центра» – профессор Кольцов, профессор Котляревский и вместе с ними Трубецкой и Герасимов. От «Союза возрождения» – профессор Мельгунов, с ним Волк-Карачевский, Левицки-Цедербаум, Филатьев, Студенецкий и Кондратьев – известный в будущем экономист. Они и договорились создать «Тактический центр», объединяющий все эти три организации, сохраняя за ними автономность и самостоятельность касс.

В отличие от «Национального центра» «Тактический центр» не был организацией со своей программой, структурой и деньгами. По сути, он являл собою одновременно некую «фабрику мысли», дискуссионный, совещательный клуб и договорную площадку. «Фабрика мысли» работала на все подпольные организации, знакомя их с эффективными технологиями и методами борьбы, координируя их деятельность на основе принятых общих программных принципов и проектов будущего государственного устройства.

«Тактический центр» держался профессорской мыслью. Чаще всего собирались на квартире Александры Львовны Толстой, дочери Льва Николаевича Толстого. Тоже был чай и долгие посиделки. Толстую арестовывали три раза, последний арест случился в марте 1920 года. На допросе фамилии тех, кто собирался у нее на квартире, она так и не назвала. В обвинительной речи на суде генеральный прокурор Николай Крыленко не преминул заметить: «Здесь вызвали смех слова гражданки Толстой, когда на мой вопрос, что она делала на совещаниях в квартире, она ответила: “Ставила самовар”. Но, исполняя обязанности гостеприимной хозяйки, вы, гражданка Толстая, знали, что предоставляете квартиру для антисоветской организации!» По решению трибунала Толстая была приговорена к трем годам заключения. Ее освободили через год благодаря хлопотам Александры Коллонтай, заведующей женским отделом ЦК партии большевиков.

В том же марте 1920 года по делу «Тактического центра» были арестованы, а после следствия переданы суду Верховного трибунала 28 человек. Среди них профессора из «Национального центра», «Союза возрождения», «Совета общественных деятелей» – С. А. Котляревский, Н. К. Кольцов, В. Н. Муравьев, М. С. Фельдштейн, С. П. Мельгунов, В. М. Устинов, Г. В. Сергиевский, П. Н. Каптерев, В. С. Муралевич, треть арестованных. А ведь все началось с ареста курьеров-связных, когда один шел с информацией к Юденичу от питерского «Национального центра», а другой спешил в московский «Национальный центр» с деньгами от Деникина.

Обвинительное заключение ВЧК по делу «Тактического центра», которое инкриминировало арестованным, названным как «договаривающиеся группы», – покушение на советскую власть и существующий политический строй. Вот фрагмент из этого заключения: «Договаривающиеся группы остановились на следующей общей платформе: восстановление государственного единства России, Национальное собрание, долженствующее разрешить вопрос о форме правления в России, единоличная, диктаторского характера военная власть, восстанавливающая в стране “порядок” и разрешающая на основе признаваемого права личной собственности ряд неотложных мероприятий экономического и социального характера; вместе с тем “Тактический центр” высказывается за признание Колчака “верховным правителем России”»[56].

Постановление трибунала звучало так: приговорить подсудимых к расстрелу, но, «принимая во внимание чистосердечное раскаяние их, более или менее полное, искреннее желание работать с Советской властью и принять участие в восстановлении разрушенного хозяйства, а также решительное осуждение ими вооруженных белогвардейских выступлений и иностранной интервенции», заменить им расстрел иными наказаниями. К тюремному заключению были приговорены двенадцать человек, остальных наказали условно либо освободили по амнистии, одного обвиняемого оправдали.

Вернемся к началу осени 1920 года, когда суд Верховного революционного трибунала вынес решение по делу «Национального» и «Тактического» центров. Стало известно, что в соответствии с постановлением трибунала в тюрьму были заключены двенадцать обвиняемых, один из которых – профессор Мельгунов; других приговорили условно, а некоторых освободили.

Но профессор Таганцев, тоже член Петроградского «Национального центра», в этот раз счастливо избежал и ареста, и следствия, и, конечно, трибунала. Ушел в тень, наблюдал, пытался понять, как повернется ситуация в стране, власть в которой он не принимал, считая, что большевики, организаторы октябрьского переворота, попрали все демократические идеалы. Уже осенью того же 1920 года он взялся за создание новой организации, способной осуществить контрреволюционное восстание в Петрограде. Хотя Гражданская война в стране затихала, но предпосылки к возможному восстанию складывались – росло недовольство рабочих петроградских предприятий режимом «военного коммунизма», менялось настроение матросов на боевых кораблях Кронштадтской морской базы. К началу 1921 года организация, которая называлась «Освобождение России», была создана, имела связи с кораблями Кронштадта, с правыми меньшевиками, с кадетскими группами, с комитетами нелегально избранных рабочих с предприятий и разными другими антиправительственными образованиями.

Восстание было намечено на апрель 1921 года, предполагалось, что лед вокруг крепости растает, что даст свободу кораблям. Но Кронштадт выступил раньше, стихийно – в марте. Это разрушило все намерения организаторов. Но большевистское руководство действовало решительно. Части Красной армии под командованием М. Н. Тухачевского, наступая по льду, взяли крепость Кронштадт штурмом, и мятеж был подавлен.

Руководители и активисты мятежа бежали в Финляндию, там скоро пришли в себя и возобновили подпольную деятельность, ориентируясь на Петроград. Появилась антисоветская организация из бывших участников кронштадтского мятежа. Петроградская ЧК скоро вышла на ее след, ибо отслеживала все связи и пути бежавших мятежников. ЧК к тому времени уже имело своего агента среди них – боцмана Паськова с линкора «Петропавловск», он стал руководителем курьерской связи между бежавшими в Финляндию мятежниками и Петроградом. В мае 1921 года он уже имел выходы на Таганцева[57].

Разматывая кронштадтский след, чекисты уже в мае 1921 года вышли на другую организацию. Она, как позже выяснилось, и вобрала в себя кронштадтскую группу активистов. По мере разработки этой организации становилось ясно, насколько она объемна и разветвлена. И тогда чекисты назовут ее «Петроградской боевой организацией» (ПБО).

Удивлению их не было предела. Кто бы мог подумать, что такую организацию, вовлекшую в свою деятельность 833 человека, создал и, по сути, возглавил тридцатилетний Владимир Николаевич Таганцев, профессор кафедры географии и антропологии Петроградского университета.

Во главе организации стоял комитет, в который входили сам Таганцев, нелегальная кличка «Ефимов» (руководитель комитета), бывший подполковник Вячеслав Григорьевич Шведов (он же «Вячеславский», «Нижегородцев») и Юрий Павлович Герман (он же «Голубь»), тоже из офицеров. Эти двое последних поддерживали постоянную связь с Генеральным штабом финской армии, через Финляндию – с белой эмиграцией, белогвардейским движением, с вожаками кронштадтского мятежа. Комитет собирался обычно на квартире Таганцева, что была на Литейном проспекте в доме 46. Организация Таганцева состояла из профессорской и офицерской групп и так называемой объединенной организации кронштадтских моряков, из тех, что бежали в Финляндию после подавления кронштадтского мятежа, а потом вернулись в Россию. Таганцев установил связи с социалистами и эсерами, вступил в соглашение с «социалистическим блоком» – своего рода координационным центром эсеров, меньшевиков и анархистов Петрограда. Таганцев, по сути, создал подпольную организацию нового типа – открытую. Ядро организации действительно имело некую структуру – управляющий комитет, профессорская группа и офицерская, наиболее закрытая и структурированная. Это об участниках этих групп говорил председатель Петроградской ЧК Б. Семенов на пленуме Петроградского совета: «Из более чем 200 человек, причастных к ПБО, 90 процентов составляли потомственные дворяне, князья, графы, бароны, почетные граждане, духовенство и бывшие жандармы».

В профессорской группе состояли люди известные: авторитетный финансист князь Д. Шаховской; профессора Петроградского университета Н. Лазаревский и М. Тихвинский; бывший царский министр юстиции С. Манухин. Они готовили проекты государственного и хозяйственного переустройства России, которые должны были вступить в силу после свержения советской власти в Петрограде. А это свержение обеспечивала офицерская группа.

Но уже в профессорской группе не было четкой структуры, деления на какие-то пятерки, не было жесткой конспирации. Что же касается вовлечения в работу организации сотен других людей, не состоящих в упомянутых группах, то это происходило на уровне знакомств по определенной линии в уверенности, что этот человек принадлежит к твоему кругу, что ему можно доверять и он поможет в выполнении какого-либо поручения или станет авторитетным советником. А он в свою очередь может положиться еще на кого-либо, но неизвестного тебе. Никаких списков, никаких руководителей, только личные контакты, схожие убеждения, «растворимость» среди людей. Вот, например, как у Таганцева появился советник по делам армии: когда Владимир Николаевич приезжал в Москву, то останавливался на квартире генерала Андрея Зайончковского, который работал на большевиков, консультировал военные операции по разгрому белых армий; с ним Таганцев обсуждал вопросы реформирования Красной армии в будущем, после падения большевистской диктатуры. Люди, подобные Зайончковскому, были своего рода «агентами» влияния, «агентами»-советниками, «агентами»-помощниками. А ведь таких «агентов» Таганцевым и его людьми было найдено немало как среди новой большевистской элиты, так и среди бывших офицеров, чиновников, интеллигенции. Стоит назвать здесь и Николая Гумилева – бывшего офицера и талантливейшего русского поэта, у которого однажды бывший офицер Шведов тоже попросил совета и помощи для организации, и понимание между этими двумя держалось на схожести позиций и офицерской солидарности.

Но откуда у Таганцева такой талант в создании столь необычной организации? Сын Николая Степановича Таганцева, выдающегося ученого-правоведа, основоположника государственного права в России, профессора Петербургского университета, – Владимир Николаевич Таганцев пошел отнюдь не по отцовской стезе правоведа, а по тернистой тропе естествоиспытателя. Любимый ребенок, он рос в той среде, что культивировал отец. Среду во многом определяла атмосфера дома, куда с удовольствием приходили гости, часто на так называемые «четверговые обеды». А гости те заметными были: глава правительства граф Коковцов, известный адвокат Кони, художник Кустодиев, поэт Александр Блок, писатели Короленко и Гаршин и другие известные в то время персонажи. Владимир Таганцев рос открытым, впечатлительным, эмоциональным юношей, и тем не менее ему доставляли удовольствие точные науки. Он закончил физико-математический факультет Санкт-Петербургского университета и посвятил себя географии. Некоторое время учился за границей. Возвращение его в университет совпало с началом Первой мировой войны. Хотя и не отличался здоровьем, добровольцем ушел в армию. Должность у него тогда была – начальник Кавказского передового вьючного отряда Красного Креста. Потом уж командовал кавказским вьючным транспортом. При этой деятельности он еще исследовал кавказские и азиатские ледники, пустыни, составил карту почв Кокандского уезда Ферганской области. В университете он появился только в сентябре 1917 года и сразу с головой ушел в науку на кафедре географии и антропологии. Смотришь на его фотографию того времени: открытое, доброе, располагающее лицо русского интеллигента. В делах-то он и был таким. Ну а когда пришла Октябрьская революция, он категорически ее не принял. И это неприятие привело его добровольно в члены петроградского «Национального центра». Но научная жизнь продолжалась. По своей исследовательской программе он создает (привычное для него дело – создавать) Опытную сапропелевую станцию, это в Залучье, под Вышним Волочком, в бывшем имении Таганцевых. Сапропелевая станция – это станция по изучению и применению органических илов, таких отложений водоемов суши, которые используются как удобрения в сельскохозяйственном производстве. И в это же время его назначают ученым секретарем Сапропелевого комитета КЕПС Российской академии наук. Это очень важный поворот в его судьбе. Он им не воспользовался и в итоге проиграл жизнь.

Что такое КЕПС? Это Комиссия по изучению естественных производительных сил России. Еще в начале 1915 года, на седьмом месяце мировой войны, выдающийся русский ученый, академик Владимир Иванович Вернадский подготовил специальную записку об организации в составе Академии наук Комиссии по исследованию производительных сил России. В записке отмечалось, что из 61 химического элемента, которые используются человечеством, в России добывается 31, остальные ввозятся. Это самым неблагоприятным образом сказывается на развитии промышленности и экономики страны. И далее предлагались меры, что нужно сделать. В мае 1915 года записку одобрили, как и план действий. Комиссию по изучению естественных производительных сил (КЕПС) Академии наук возглавил Вернадский. Началась работа по районированию сырьевой базы страны. После Октябрьской революции секретарь Академии наук С. Ф. Ольденбург попросил Горького, чтобы тот посодействовал попасть к Ленину для решения вопроса о дальнейшей работе Комиссии. Ленин тогда незамедлительно принял Ольденбурга. Когда они расстались, Ленин сказал Горькому: «Вот профессора ясно понимают, что нам надо».

Уже на пятом месяце революции, в апреле 1918 года, Совет Народных Комиссаров обсудил предложения ученых по исследованию естественных богатств страны и принял решение: «Пойти навстречу этому предложению, принципиально признать необходимость финансирования соответственных работ Академии и указать ей как особенно важную и неотложную задачу систематическое разрешение проблем правильного распределения в стране промышленности и наиболее рациональное использование ею хозяйственных сил». И в том же апреле Ленин пишет «Набросок плана научно-технических работ», выражающий основные директивы Академии наук. При этом Ленин в сноске к плану подчеркивает: «Надо ускорить издание этих материалов изо всех сил, послать об этом бумажку и в Комиссариат народного просвещения, и в союз типографских рабочих, и в Комиссариат труда»[58].

Вот эти решения Совнаркома, да еще директивы Академии наук и ленинский план, сказались на том, что Таганцева утвердили ученым секретарем Сапропелевого комитета Комиссии по изучению естественных производительных сил Российской академии наук. Можно было менять жизнь, строить планы, ибо власть давала понять, что ей не безразлично развитие науки, сырьевой базы, промышленности. Власть давала нить, ухватившись за которую можно было выжить. Ученая мысль оказывалась востребованной. Даже Горький, с которым Таганцев встречался у него на квартире на Кронверкском проспекте, советовал, уговаривал бросить подпольные дела и заняться наукой. Но ненависть к этой власти пересилила. Как можно было верить ей, если она, на его взгляд, узурпировала человеческое достоинство, свободу слова, мысли, веры, собственность как условие защиты личности?! А что сделали с отцом? Заслуженного академика лишили квартиры на Литейном проспекте, где он жил с семьей, лишили вещей, книг, поместили в общежитие при Доме ученых и дают поесть в «общежитской» столовой. Бедный, одинокий старик! Такая же участь коснулась многих известных ученых. Власть считала, что она так спасает ученых, когда голод, когда Гражданская война. Но что для ученого-интеллигента эти объяснения? Издевательство, глумление!

На допросе в Петроградской ЧК он говорил, что «неприятие режима усиливала картина развала и нравственного упадка среди разных слоев населения, которую я ставил в некоторую с коммунистической диктатурой зависимость»[59].

И Владимир Николаевич Таганцев принимает решение – с этой властью бороться. Он ищет для этого подпольную организацию. Сначала был «Национальный центр», потом организация «Освобождение России» – по версии чекистов, «Петроградская боевая организация». Связав себя с нею, он создает совершенно иной тип тайной организации сопротивления большевистскому режиму.

Расследование по делу «Петроградской боевой организации» всерьез озаботило и Всероссийское ЧК и Совнарком с ЦК партии большевиков, озаботило и масштабами организации, и участием интеллигенции в ней, и связями с Кронштадтским мятежом. И тогда в Петроград для руководства следствием был направлен особоуполномоченный секретно-политического отдела ВЧК Яков Саулович Агранов.

Он к этому времени в общем-то неплохо разбирался в психологии партийной, научной и художественной интеллигенции. И понимал ее значение в политической борьбе. Не столько из книг черпал понимание, сколько из собственного житейско-революционного опыта.

В полицейских документах, относящихся к 1915 году, об Агранове сказано: «Агранов Янкель Шевелев-Шмаев, вероисповедания иудейского, родился 12 октября 1893 года в местечке Чечерск Рогачевского уезда Могилевской губернии». Семья была многодетная и жила в основном доходами от бакалейной лавки, что держала мать. Смышленый Янкель помогал ей, но не карьера бакалейщика прельщала его. Настал день, когда он получил аттестат об окончании четырехклассного училища, а на семейном совете благословение на будущую жизнь.

Она началась у него со службы конторщиком на лесном складе в Гомеле. В этом городе зрела революционная жизнь, где наиболее активными казались социалисты-революционеры (эсеры). Сослуживцы по складу, что состояли в эсерах, и убедили Янкеля вступить в эту партию. Было ему тогда уже девятнадцать. И следы его партийной деятельности находятся в полицейских протоколах: «18 апреля 1915 года, в г. Гомеле во рву состоялась сходка представителей революционных партий, всего до 50 человек; ораторами на таковой выступали чечерский, Рогачевского уезда мещанин Янкель Шевелев-Шмаев Агранов, носящий в партии социалистов-революционеров кличку Михаил»… При обыске у него изъяли литературу: сборник статей «Интеллигенция в России», книги Иванова-Козумникова «Об интеллигенции. Что такое махаевщина. Кающиеся разночинцы», Токвилля «Старый порядок и революция», Леонида Андреева «Царь голод», Спенсера «Справедливость».

Закончилось следствие, и Агранова выслали в Енисейскую губернию. Здесь, на поселении, в отличие от толстовского революционера, повесившегося после встречи с большевиками, которые популярно ему объяснили, что сила революции в рабочем классе, а не в подвигах отдельных мучеников за народ, – Агранов вступил в большевистскую партию. Там, в ссылке, он сошелся с некоторыми видными потом большевистскими лидерами. Много читал, спорил. Оппоненты были известные интеллектуалы, и ссыльные «университеты» порой стоили государственного.

Предположительно в марте 1917 года он вместе со Сталиным приезжает в Петроград. Больше месяца длилось их путешествие от енисейских берегов. Скорее всего, Сталин и другие большевики, уже знавшие Агранова по ссылке, рекомендовали его после Октября в секретариат Ленина. А с 1919 года подпись Агранова как секретаря Совета Народных Комиссаров появляется вместе с ленинской на документах советского правительства. Должность техническая – ведение протоколов попеременно с другими секретарями, но тем не менее ответственная и близкая к высшему руководству страны. Он многое видит и многое знает.

А 20 октября 1919 года малый Совнарком на своем заседании рассмотрел «заявление члена Малого СНК Я. Агранова о разрешении ему совмещать работу в Малом Совнаркоме и в Особом отделе ВЧК». Протокол № 346 с разрешающей формулировкой подписал Ленин. Так Агранов стал особоуполномоченным ВЧК по важным делам. Людей, преданных советской власти и в то же время дельных, тогда очень не хватало. Агранов же был из преданных и дельных. И в ВЧК он занимался делами, принципиальными для власти: делами «Национального центра», «Тактического центра». И вот теперь дело «Петроградской боевой организации». Его положение и секретаря Совнаркома, и уполномоченного ЧК заставляло подходить к расследуемым делам не столько полицейски, сколько политически.

А ведь именно по-полицейски начали расследовать деятельность организации Таганцева следователи Петроградской ЧК Губин и Попов. В документе, составленном ими, говорилось, что определенное название организации «следствием не установлено, и каждый член организации называет ее по-своему». Далее: «Не имея определенного названия, организация не имела определенной, строго продуманной программы, как не были детально выработаны и методы борьбы, не изысканы средства, не составлена схема… Наличный состав организации имел в себе лишь самого Таганцева, несколько курьеров и сочувствующих… Террор, как таковой, не входил в их задачи. …Частные случаи связи нельзя обобщать и говорить о существовании филиальных отделений организации… Таганцев – кабинетный ученый, мыслил свою организацию теоретически»[60]…

Наверное, на это следственное заключение из 1921 года повелись и следователи российской прокуратуры образца 90-х годов, когда заявили, что дело «ПБО» сфабриковано. А ведь в этом заключении в чистом виде проявилось полицейское узколобие: если нет привычной схемы, нет структуры, нет утвержденного названия организации и утвержденной программы, не утверждены методы борьбы, – значит, это кабинетная организация, значит, ее и нет. Сыскное узколобие питерских сыщиков оказалось побеждено профессорским умом.

Но с появлением Агранова все изменилось. Он сумел превзойти ограниченность следователей, которым не по уму оказалась организация, выстроенная профессорами. Для начала он таки убедил молчавшего до сих пор на допросах Таганцева подписать с ним некое соглашение.

«Я, Таганцев, сознательно начинаю делать показания о нашей организации, не утаивая ничего… Не утаю ни одного лица, причастного к нашей группе. Все это я делаю для облегчения участи участников нашего процесса.

Я, уполномоченный ВЧК Яков Саулович Агранов, при помощи гражданина Таганцева обязуюсь быстро закончить следственное дело и после окончания передать в гласный суд… Обязуюсь, что ни к кому из обвиняемых не будет применима высшая мера наказания»[61].

Что касается обещания Агранова о неприменимости высшей меры, то оно было заведомо невыполнимо в тех условиях, и это понимал, конечно, как он сам, так скорее и Таганцев. Тем более последний помнил, как действовала ЧК в прошедшие годы. Агранов заведомо лгал во имя достижения наиболее полных результатов следствия и считал это оперативной гибкостью.

Но все же Таганцев начал давать показания. Сначала о программе организации власти после падения диктатуры большевиков. Над программой работал по просьбе Таганцева его друг, профессор Лазаревский Николай Иванович, считавшийся авторитетным специалистом по государственному праву, в свое время написавший положение о выборах во Всероссийское учредительное собрание в 1917 году. В 1921 году Лазаревский – проректор Петроградского университета и профессор Института народного хозяйства, в июле был арестован по делу Таганцева.

Из показаний Таганцева в ЧК[62]:

«Я спросил его (Лазаревского. – Э.М.), считает ли он возможным сохранение советской системы при перемене строя? Он ответил, что несмотря на примитивность с точки зрения чистого парламентаризма этой формы народоправства, в данных условиях лучшего не изобретено».

«Кронштадт показал, что среди масс, при всей их левизне восстающих против порядка управления, в настоящее время нет особых стремлений к Учредительному собранию, как не было его среди значительной части петроградской интеллигенции и в других местах».

«Советский строй и почти весь аппарат остается и после ухода коммунистов… Необходимо проведение новых выборов при условии отстранения давления коммунистической партии на выборы или во всяком случае при полной контрагитации коммунистов без аппарата власти сначала, после переворота не будут страшны. Быстрая возможность установления не диктаторской, а правовой власти имеет большое значение. …Если мы говорили Советы, то подразумевали Советы не III Интернационала, а Советы земли русской. На ту же точку стал Кронштадт. …Мы признавали необходимым строить наше будущее на правовых основах. Мы считали необходимым не отменять декреты, а рассмотреть их с точки зрения логики и новых взаимоотношений. Именно для поддержки этих правовых устоев и нужно было сохранение советского строя».

Такая политическая программа была у «Петроградской боевой организации». Внешне она соответствовала желаниям трудящегося люда, для которого Советы уже стали чем-то привычным. Ну а, по сути, она соответствовала лозунгу кронштадтского мятежа «Советы без коммунистов!». И в этом была ее опасность, что сразу поняли большевики. Это была программа ликвидации политики диктатуры пролетариата. А сама организация Таганцева, явные и неявные ее агенты и члены вдохновлялись кадетскими идеями правого толка.

Организация взяла на себя помощь известным ученым, профессорам, страдающим от голода. Помощь эта была продуктами и деньгами, которые доставлялись из Финляндии, где русские эмигрантские группы и американский Красный Крест выступали организаторами этой помощи. Благодаря ей, например, выжили выдающиеся гуманитарии – Лев Карсавин и Николай Лосский, который в будущем напишет запоминающуюся монографию «Характер русского народа». Самостоятельным делом организации стала подготовка профессорами статей о ситуации в России: о состоянии промышленности, сырьевой базы, о выборах в Советы, об армии, о состоянии музейного дела и других сфер экономики, политики, культуры. Эти статьи доставлялись курьерами в эмигрантскую газету «Новая русская жизнь», выходящую в Хельсинки, которая их публиковала. Там же, в Хельсинки, печатали антисоветские листовки, которые переправляли в Петроград и расклеивали по городу. Была заготовлена и значительная партия листовок для Кронштадтского восстания. Но все же главная операция по захвату власти в Петрограде, к которой готовилась тайная офицерская группа во главе с бывшим подполковником П. Ивановым, должна была случиться одновременно с восстанием в крепости Кронштадт и на кораблях кронштадтской базы. В этой тайной офицерской группе был разработан план вооруженного восстания в Петрограде, к выполнению которого привлекались бывшие офицеры, ныне служившие большевикам, как, например, братья Шильдеры – Александр и Карл, слушатели Артиллерийской академии Рабоче-крестьянской Красной армии. Но, увы, не сошлось. Не хватило волевой организаторской руки, и Кронштадт рванул раньше. Вместо конца апреля – 1 марта. И уже как уходящие, негромкие дела, в апреле – мае 1921 года прозвучали две, по сути, символические акции от боевой группы организации, состоявшей из «неудачников»-кронштадтцев: поджог трибуны для руководителей города перед первомайской демонстрацией и взрыв памятника видному большевику Володарскому.

В мае же начались аресты членов организации Таганцева и сопричастных к ней. 25 мая был обыск в квартире Таганцева, он в это время был на своей Сапропелевой станции в Залучье. Там его и арестовали 31 мая 1921 года. А в Петрограде была арестована жена Таганцева – Надежда Феликсовна. Шведов скрывался, но 3 августа погиб в перестрелке с чекистами, когда его пытались арестовать. Герман был застрелен при переходе границы. В июне началось следствие. Таганцев хоть и признался, что участвовал в контрреволюционной деятельности, но заявил, что никаких показаний давать не будет и никаких имен называть тоже не будет. Потом из Москвы приехал Агранов, полномочный представитель Дзержинского и Ленина. И он тогда предложил Таганцеву сделку: Таганцев дает показания, помогает следствию, а Агранов дает гарантии, что расстрелов не будет, а не имеющие отношение к организации будут отпущены. После разговора с Аграновым Таганцев пытался повеситься в камере, но из петли его вытащили. На другой день он принял предложение о сделке.

Настал момент, когда он ездил с Аграновым в автомобиле по городу и указывал адреса людей, имевших отношение к организации. Арестовали тогда около 300 человек[63].

В эти же дни Ф. Дзержинский пишет записку начальнику Секретного отдела ВЧК Т. Самсонову:

«За делом Таганцева надо наблюдать. Имеет огромное значение. Можно разгромить все очаги правых белогвардейцев. Не стоит ли важнейших перевести в Москву в нашу одиночку?.. Это дело может нам раскрыть пружины Кронштадтского восстания»[64].

Действительно, это дело раскрыло пружины кронштадтского восстания, технологию его организации, где ведущая роль принадлежала людям, работавшим и служившим в советских учреждениях, военных частях, но думающих не по-советски. И организация Таганцева точно находила этих людей. Отголоски и тени дела таганцевской организации можно найти в политических процессах 1936–1937 годов, в частности в деле маршала М. Н. Тухачевского.

По «таганцевскому» делу расстреляли 96 человек. Не сдержал слова Яков Саулович. Хотя некоторым и пытался помочь. Инженеру Названову, например, который свел Таганцева с антисоветской группой, объединяющей представителей фабрик и заводов. За Названова, который был тогда консультантом Генплана, вступились Кржижановский и Красиков – видные большевики. И Ленин, ознакомившись с делом, пишет Молотову:

«Со своей стороны предлагаю (в отношении Названова. – Э.М.) отменить приговор Петрогубчека и применить приговор, предложенный Аграновым… т. е. 2 года с допущением условного освобождения»[65].

Русское физико-химическое общество тогда же ходатайствовало за члена Сапропелевого комитета Академии наук, профессора М. М. Тихвинского. И Ленин в связи с этим направил записку управляющему делами Совнаркома Н. П. Горбунову:

«Направьте запрос в ВЧК. Тихвинский не “случайно” арестован: химия и контрреволюция не исключают друг друга»[66].

О смягчении участи самого Владимира Таганцева ходатайствовал в письме к Ленину его отец – Николай Степанович Таганцев, как мы уже знаем, известный в России ученый-правовед. Неформальные основания у отца для этого были: он знал семью Ульяновых еще по Симбирску, оказывал помощь семье, когда брат Ленина Александр Ульянов был арестован по делу о покушении на царя Александра Третьего. Это письмо – интересный человеческий документ, в котором отцовские чувства соединились с политическими и нравственными взглядами.

«16/VI-21 г.

Владимир Ильич,

Я обращаюсь к Вашему сердцу и уму, веря и отчасти предчувствуя, что Вы меня поймете.

Ходатайствую я за моего сына Владимира, Вашего политического противника, теперь схваченного, судимого и которого ожидает тяжкое наказание.

Что он человек преданный науке – это знают и подтвердят его товарищи-ученые; что он человек чистой души и честных убеждений, это засвидетельствует знающий его, хорошо Вам известный, хороший человек – Захарий Григорьевич Гринберг (см. источник данного письма. – Э.М.).

Я называю Гринберга хорошим человеком, потому что я его лично знал, хотя по моим старческим (мне 78 лет), но твердым русским убеждениям – я хотя и не монархист, но и не большевик, чего никогда не скрывал и не скрываю, я другого лагеря.

Обращаюсь к Вам с просьбой о смягчении участи сына по двум основаниям: 1) внешним: я хорошо знал Вашего покойного отца и Вашу матушку; был в 1857 и 1858 годах вхож в Ваш дом; 2) внутренним: потому что, я по своим убеждениям в тяжелые времена царизма никогда не отказывал в ходатайствах и помощи политическим обвиняемым. Это подтвердят все меня знающие, как мои ученики, так и все обращавшиеся ко мне.

Отнеситесь и Вы сердечно к моему сыну.

В подтверждение моих слов об отношениях к Вашей семье, и к нуждающимся в помощи, я ссылаюсь на мои воспоминания (Пережитое, изд. 1919 г. т. 2-й, стр. 31). Я посылал Вам мои воспоминания, напечатанные государственной типографией… и при содействии Гринберга; не знаю, дошли ли они до Вас. Фактические сведения о деле Володи я сообщаю в письме к З. Г. Гринбергу.

На какое-либо уведомление от Вас о получении этого письма, не знаю, могу ли рассчитывать.

Заслуженный профессор, почетный академик,

Николай Степанович ТАГАНЦЕВ.

Петербург, Миллионная, дом Ученых, комната № 8.

Вчера вечером получил сведения, что все мне лично принадлежащие вещи (платье, белье, посуда) увезены из моей квартиры (конфискованы) не могу понять по каким юридическим основаниям. Довожу и это до Вашего сведения»[67].

Ленин обращается к председателю ВЦИКа М. Калинину, секретарю ВЦИКа А. Енукидзе, наркому юстиции Д. Курскому и председателю ВЧК Ф. Дзержинскому:

«Очень просил бы рассмотреть возможно скорее настоящее заявление (письмо Н. С. Таганцева. – Э.М.) в обеих его частях (смягчение участи и увоз из квартиры Таганцева вещей, принадлежащих ему лично) и не отказать в сообщении мне хотя бы самого краткого отзыва»[68].

Через 17 дней Д. Курский направляет Ленину заключение по делу В.Н. Таганцева, в котором говорится, что В.Н. Таганцев должен быть подвергнут суровым репрессиям в связи с его активной ролью в контрреволюционной организации «Союз возрождения России»; по распоряжению Президиума ВЦИК от 18 июня вещи, принадлежащие Н.С. Таганцеву, были ему возвращены. В найденном спустя годы дневнике Н.С. Таганцева есть такая запись: «Я никогда не просил Ульянова-Ленина ни о каком помиловании сына, потому что это было бесполезно».

Возглавляя следствие, Агранов следовал принципу, им же и сформулированному: «В 1921 году 70 процентов петроградской интеллигенции были одной ногой в стане врага. Мы должны были эту ногу ожечь». Дело «Петроградской боевой организации» было превентивным прежде всего в отношении интеллигенции, это было дело-предупреждение для нее.

Интерес к делу «Петроградской боевой организации» не угасал в течение всей советской истории, и особенно вырос в постсоветский период. Здесь помимо публикаций 1921 года серьезный след оставила вышедшая в 1978 году обстоятельная монография Д. Голинкова «Крушение антисоветского подполья в СССР» с главой о «ПБО». Но когда распался СССР, пало Советское государство, дело «ПБО» рассматривалось в основном с позиции: была ли такая организация или ее придумали чекисты? Позиция эта скорее всего определялась блуждающим знанием о надуманности широко известных политических процессов, организованных НКВД в 30-е годы. Еще на исходе Советского Союза, в октябре 1991 года, был принят закон «О реабилитации жертв политических репрессий», который запустил процесс массового пересмотра политических дел. Но когда любой процесс поднимается до массового, он становится поверхностным, лишается глубины, угождает конъюнктуре. Этим и отличалась позиция Генеральной прокуратуры России, изложенная в справке по делу «Петроградской боевой организации»: «Достоверно установлено, что ПБО, ставившей целью свержение Советской власти, как таковой не существовало, она была создана искусственно следственными органами из отдельных групп спекулянтов и контрабандистов, занимавшихся перепродажей денег и ценностей за границей и переправкой людей, желавших эмигрировать из России, а уголовное дело в отношении участников организации, получившей название только в процессе расследования, было полностью сфабриковано». Тогда же прокуратура поделилась материалами по делу «ПБО» с историками и публицистами. Появилась публикация Г. Миронова, а потом и документальная повесть его «Начальник террора», впоследствии переизданная. Тем не менее в этой книге приводятся прокурорские материалы, доказывающие существование и деятельность «ПБО», как организации необычного типа, сконструированной Таганцевым. Согласно этим материалам, следствие 1921 года установило следующие группы, входящие в организацию: «соучастники ПБО» — 173 человека, «явочные квартиры ПБО» — 31 человек, «похитители динамита» — 13 человек, «савинковские связи» — 4 человека, «лица, задержанные в засаде» — 115 человек, «список профессуры, проходящей по делу Таганцева» — 33 человека, «список общественных деятелей (литераторов) и профессуры» — 43 человека, «список прочей профессуры» — 39 человек, «список активных студентов и научных работников, входящих в нелегальный студенческий совет» — 12 человек, «список врачей» — 40 человек[69].

За прошедшие годы в публикациях В. Измозика, А. Плеханова, Ю. Щетинова, В. Черняева появились новые доказательства деятельности Таганцева и «ПБО». Ю. Щетинов опубликовал выдержки из доклада полковника Г.Э. Эльвенгрена, представителя Бориса Савинкова в Финляндии в 1921 году, касающиеся организации Таганцева: «Организация эта объединяла в себе (или, вернее, координировала) действия многочисленных (мне известно девять), совершенно отдельных самостоятельных групп (организаций), которые, каждая сама по себе, готовились к перевороту»[70]. В. Бортневский, потом и В. Измозик приводят письмо, адресованное генералу П. Врангелю, бывшему командующему белыми силами Юга России, от профессора Д. Гримма, до 1911 года ректора Петербургского университета, а с 1921 года — редактора газеты «Новая русская жизнь» в Финляндии, в которой печатались профессора из организации Таганцева. Вот что пишет Д. Гримм: «Был арестован Таганцев, игравший в последние годы видную роль в уцелевших в Петрограде активистских организациях и связанный, между прочим, с артиллерийским офицером Германом, который служил в финском Генеральном штабе курьером… Герман был убит при переходе финской границы, причем у него были найдены письма и прокламации… и подполковник Шведов, и лейтенант Лебедев попали в Петрограде в засаду и погибли… оба должны были быть не просто курьерами, а руководителями, и заменить их сейчас некем… Само сообщение… все же устанавливает ряд фактов, знакомство с которыми свидетельствует о том, что некоторые из участников заговора дали весьма полные показания и раскрыли многие подробности… в списке расстрелянных значится целый ряд лиц, несомненно принадлежавших к существовавшим в Петрограде активистским организациям»[71]. Здесь Д. Гримм, характеризуя организацию Таганцева, впервые называет ее активистской.

Да, это был тот самый новый тип организации, впервые открытый Таганцевым. Через тридцать лет профессор В.Д. Поремский, один из лидеров эмигрантского «Народно-трудового союза», опишет подобного рода организации — самые неуловимые и неуязвимые, назвав их организациями «молекулярного» типа. Именно такие организации дают повод некоторым исследователям делать вывод, что они не существовали.

А на самого Агранова деятельность «Петроградской боевой организации», ее размах, формы и принципы работы, которые выявило следствие, тогда произвели огромное впечатление. Он поразился разветвленным и взаимосвязанным контактам разных людей и групп, организаций и блоков с неким комитетом во главе и со своими людьми во многих советских учреждениях. Он понимал и то, что следствие так и не выявило большую часть сочувствующих и сопричастных. Мало того, его поразила способность интеллигенции — профессуры и офицерства — создавать подобные тайные и в то же время открытые организации.

«Да, время масонских лож, наверное, проходит», — как-то сказал он.

Был такой советский поэт Александр Межиров. В глазах партийной элиты и просвещенной публики он прославился своим стихотворением «Коммунисты, вперед!», сочиненным в 1947 году, через два года после Великой Отечественной войны. В нем он смог уложить историю советской России, выросшей до Советского Союза, в историю партии. Уточним, партия эта называлась большевистской.

Вот как это сделано поэтом:

Особенность эта — чисто профессорская и, пожалуй, диалектического ума. Глядя на жизненный путь Устрялова, вдруг ловишь себя на мысли, что он постоянно отступал. И отступление это было как постоянный бег. В мае 1918 года он бежит из Москвы в Пермь, уже в декабре — из Перми в Омск, в декабре 1919 года — из Омска в Иркутск, потом — из Иркутска в Читу, из Читы в Харбин. И, наконец, в 1935-м он снова бежит, и в Москву. Семнадцатилетнее кольцо побегов замкнулось.

Но вот в чем дело. Бегал он всегда под флагом и под лозунгом. То есть отступал всегда с развернутым знаменем и с лозунгом, объясняющим смысл отступления или поражения. Личность отступала как армия суверенной страны.

А что такое жизнь, как не череда постоянных отступлений и наступлений. Отступлений — от провозглашенных идей, от нравственной или политической мечты, для того чтобы разобраться с мыслями, собраться с силами. Наступлений — на собственные грабли, наступлений по прямым и обходным дорогам к цели, всегда уходящий за горизонт. Но всегда объяснимой. А ведь известно, профессорские объяснения раздражают мир. Но стремление объясниться для профессора важнее самой цели. Жизнь Устрялова — тому пример.

Первый раз он побежал из Москвы. Бежал под флагом свободы от партийного диктата и большевистского произвола. Этот диктат исходил от родной партии конституционных демократов — кадетов, членом которой он состоял. Да не просто состоял, а руководил калужской партийной организацией. И это было объяснимо — сам-то он был из калужских дворян.

Прогневил он партию тем, что на ее съезде в мае 1918 года шокировал кадетов своим заявлением о том, что односторонняя ориентация на страны Антанты не рациональна, лучше политика «открытых рук» и мира с Германией.

Что тут началось! Ему кричали: а большевики-то тоже за мир с Германией. Но им-то, понятно, власть надо сохранить. А нам, кадетам, на что это?! Зарвался Устрялов.

Как он ни пытался своими страстными монологами достучаться до однопартийцев — ничего не вышло. А ведь как убеждал!

— Мы, хотя и партия либералов, но народ нас не приемлет. Ни одного голоса на выборах в Учредительное собрание не получила партия от крестьян. Надо менять политику. хватит воевать, народ ждет мира, пусть даже с Германией.

Не вняли партийцы-либералы речам Устрялова. И устроили ему хорошую взбучку. Кончилось это изоляцией калужской делегации, лидером которой он был. А значит, и его изоляцией. Дело кислое, с партией — конфликт, свои смотрят косо.

А тут большевики уже навострили кулак диктатуры, чтобы прихлопнуть эту партию, после разгона Учредительного собрания в январе 1918 года. А Устрялов, хотя и подвергшийся обструкции, известен был не только лекциями в Московском университете, а более деятельностью в кадетской партии, и прежде всего выступлениями с трибуны и в печати, — блещущими свежестью, метафорами, и при этом прошибающими логикой, и с трибуны, и в печати. Когда интересовались партией, интересовались прежде Устряловым.

И тогда чутье ему подсказало — бежать! Но куда? Да хотя бы в Пермь. Город на Каме, в центре России: политические страсти вихрятся умеренно, с едой — хорошо, а университет отличный, библиотека стоящая. Чем не благо для профессора, к званию которого он так стремился?

И он едет в Пермь, едет вместе со своей верной женой Наташей. И на вопрос людей своего круга, что его забросило в Пермь, он готов смело ответить: жажда свободы от партийного диктата и большевистской диктатуры.

В Перми он недолго прожил. С мая 1918 года мятежный Чехословацкий корпус крушил советскую власть в приволжских и уральских городах, прокладывая путь колчаковскому войску. В декабре хозяевами в Перми уже были колчаковцы. На место власти красной пришла белая.

Куда же податься приват-доценту, публицисту, оратору, да еще одному из лидеров кадетов? Ну не отсиживаться же на кафедре Пермского университета? Не тот масштаб. Да, оказывается, и есть нечего в Перми. В столицу, в столицу колчаковского края — в Омск спешит Устрялов. И с ним верная супруга Наташа. Весь скарб — пять чемоданов, по большей части с книгами.

Февральский Омск встретил вьюгой. Вот она, Сибирь. Не ластится, норов показывает, в теплую комнату толкает. А где она, теплая? Хороший друг Ключников выручил. Предложил комнату родственника, надолго уехавшего в Томск. И всего за 350 рублей. Весьма недорого по тем временам.

Ключников уже освоился в Совете министров у Колчака. Он и с работой помог — выхлопотал для Устрялова должность юрис­консульта при Управлении делами «верховного правителя», то есть Колчака. Но с перспективой.

Жизнь налаживалась, Колчак при силе, а на душе неспокойно. Иначе откуда в дневнике1 такие строки, помеченные 9 февраля 1919 года: «Сам по себе Омск занятен, особенно по населению. Сплошь типично столичные физиономии, столичное оживление. На каждом шагу — или бывшие люди царских времен, или падучие знаменитости революционной эпохи. И грустно становится, когда смотришь на них, заброшенных злою судьбой в это сибирское захолустье: — нет, увы, это не новая Россия, это не будущее. Это — отживший старый мир, и ему не торжествовать победу. Грустно. Это не авангард обновленной государственности, это арьергард уходящего в вечность прошлого. Нужно побывать в обеденные часы в зале ресторана “Россия”, чтобы почувствовать это живо и осязательно…»

На неделе раза три-четыре в «России», когда с женой, больше один или в компанейском кругу. А разговоры в ресторанном сообществе все о России, о русском бунте в видении Пушкина, о наследниках Петра и русской монархии, ушедшей в мир иной, и о будущем, конечно. Что от него ждать? Но и прошлое не оставляет, держит как ноющая рана. И зал стихает, когда ресторанная певичка поет, да еще на удивление с искренним чувством:

Случилось нечто, после чего Злобин приказал завести агентурное дело на Устрялова. Это нечто оказалось связано с американцами.

Настойчивость, с которой американцы осваивали Сибирь при Колчаке, поражала. Они давили рекламой своих товаров, которые предлагали. Но, главное, они предлагали экономическую помощь, завозили оборудование и начинали строить фабрики и небольшие предприятия. Но взамен они требовали сырья из России, добросовестной работы сибирских мужиков по добыче угля, по вырубке леса, по выращиванию льна. Они составили план экономического освоения Сибири и Дальнего Востока. И в этом их поддерживала торговая и промышленная буржуазия Сибири — опора Колчака. План американцев поддерживала и эсеро-меньшевистская пресса, где выделялась «Сибирская речь». В этой газете трудился «баян Колчака» некто Жардецкий — звезда журналистской Сибири.

А у Устрялова в его Российском бюро печати было заметно перо некоего Лунина. Писал он жестко, калено, без придыханий и восклицаний, бил словом наотмашь. Взгляды его были неуловимы: непримирим к красным, но и белых не боготворил. Однажды он принес Устрялову статью, в которой излагал случай на железной дороге. Излагал так, что случай из рядового под его пером превратился в типичный и громкий.

Американская компания, что поставляла мануфактуру и оборудование для фабрик, уговорила отдел военных перевозок Колчака дать ей вне очереди дополнительные вагоны и паровозы. Уговорила, конечно, за взятку. И паровозы, что должны были везти на фронт снаряжение и боеприпасы, повезли башмаки и туфли, банки со сгущенкой и оборудование для фабрики обуви в Иркутске.

Устрялов попросил сделать особый акцент на том, как союз российского и американского бизнеса в поисках своей выгоды мешает воевать с красными, предает интересы России. Даже еще не отвоеванные от большевиков территории бизнес уже запродает американцам.

Лунин акцент сделал, и статья увидела свет. Злобин позвонил через пару часов после выхода газеты. До этого он имел разговор с американским консулом Гаррисом. Американец был очень недоволен. И тон его был господский. Это могло звучать так:

— Вы зачем позволяете вашим журналистам нас ссорить? Вы не контролируете ситуацию. Не забывайте, зачем мы здесь.

В этот момент Злобин почувствовал себя не начальником контрразведки, а подчиненным, которому указали на его ошибку.

Пережитое унижение отразилось и на разговоре с Устряловым.

— Зачем вы это напечатали? Ведь Америка — наш союзник. Вы хотите поссорить наши правительства? — говорил он, наверное, словами Гарриса.

— Мы что, уже продали нашу независимость и суверенность? — возражал Устрялов.

— Вы не забывайте, что относительно большевиков — мы независимы, но относительно Америки независимость наша поддерживается американским долларом и их товарами. Хотите, господин профессор, жизни не под большевиками, давайте строить отношения с союзниками к обоюдной выгоде.

— Но не продажей же наших интересов, прежде всего военных, не кровью же наших солдат?!

— Дорогой профессор, позвольте вам сказать: или мы одолеем красную заразу, пусть с помощью японцев или американцев, лучше тех и других, либо сохраним нашу независимость на три месяца. Шире смотреть нужно, профессор.

Таким мог быть этот разговор, судя по настроениям, царившим тогда среди некоторых военных и интеллигентов.

По крайней мере, такой разговор Злобин не мог считать обыденным. Вот почему после некоторых размышлений он распорядился завести дело агентурной разработки на Устрялова.

Через два года полковник будет торговать агентурными делами, сначала в Харбине, потом в Париже. Как полковник Тихий из булгаковского «Бега». Было ли там дело Устрялова — вопрос открытый до сих пор.

Но тогда Устрялову и Лунину полковник ответил пером Жардецкого. По наущению контрразведки в «Сибирской речи» появились публикации о безусловной необходимости помощи союзников, носящей столь глубокий характер, что режим Колчака набирает мощь не только в военном деле, но и в экономике, транспорте и финансах. В ообщем, Россия и Америка будут прирастать Сибирью.

Омск, конец мая 1919 года. Колчак потребовал усилить агитационный нажим. Как все по-русски. Сразу все забегали — в неделю отпечатали очередной миллион листовок, поставив на уши типографии. Следующая неделя — еще миллион. Все для фронта. Еще и брошюры отпечатали. Лихо развернулись.

Хуже с информацией, что идет через телеграфные агентства. Малоуправляемы они, нет хозяйской руки. Вот теперь назрел конфликт: кто будет владеть агентствами? Устрялов предлагает отдать их в ведение Русского общественного бюро печати. Но военные и партия эсеров против. Военные — по стратегическим соображениям, эсеры — по политическим. Они считают, что за Устряловым — кадеты, и потому они подгонят общественное мнение под себя. Спор выиграл Устрялов. В правительстве посчитали, что агентства — все же пропагандистские органы, а пропаганда у Устрялова получается хорошо.

Измотанный, но довольный пришел домой. Поздний ужин. Сон накатывает, а еще часок посидеть придется — надо закончить статью. Обещал. Чисто профессорская обязательность.

В июле 1919 года военное счастье оставляет Колчака. Большевики наступают, взяли Уфу. Они устремлены за Урал, в Сибирь.

Но все же, может, пропаганда поднимет дух армии? Вот уже открылись агитационные курсы при штабе Верховного командующего, своего рода стратегический резерв пропаганды. Устрялов читает вступительные и установочные лекции. И в те же дни пишет в дневнике: «Беседовал со слушателями. Ощущается в них — даже у них! — состояние недовольства властью, полуоппозиции. Ужасно санитарное состояние армии, до 70 % тифозных, полное отчуждение от начальства, бурбонство. Нет доверия к власти даже у тех, кто заведомо — враг большевиков. Армия голодна, гола, мужики перепороты — трудно агитировать при таких условиях».

Даже сегодня, читая эти строки, можно почувствовать смятение в душе профессора. Смятение в душе и бессилие пропаганды. Где же обрести так желаемую устойчивость?

И является ему Москва: «Все более и более заманчивою представляется Москва, хотя бы даже и большевистская, — пишет он. — С тоскливой, но сладкой грустью вспоминаются ее улицы, дома, былые дни жизни в ней, и тянет туда, тянет все чаще и все сильней. И Калуга представляется, милая, родная… Доведется ли вас увидеть, славные, любимые?»

В октябре задышалось полегче. Наконец-то удалось организовать выпуск своей газеты — «Русское дело». Издание Русского бюро печати. Устрялов заказывает и редактирует статьи, пишет свои. Редакционная суета, нервотрепка. Но они дают какую-то устойчивость жизни. Пусть трещит фронт, шатается тыл, но газета выходит. И жизнь обретает очередной смысл. Выходит слово. Тексты, сверстанные на полосе с рисунками и фотографиями, увенчанные логотипом «Русское дело», — это непередаваемое чувство для редактора, для профессора.

Но в том же месяце фронт разваливается основательно. Колчаковское войско, пробитое красными клиньями с севера и с юга, отступает. Падение Омска неминуемо. Устрялов понимает, час настал — нужно бежать. Бежать в очередной раз. Теперь в Иркутск. Туда уже едет Совет министров.

«Ну что же, спасся в Москве, в Перми. И вот еще одно искушение судьбы», — это уже из дневника за день до отъезда 1 ноября 1919 года. А 18 ноября он уже — в Иркутске.

А как же идея, то есть знамя, с которым он шел в очередное отступление? Идея была, но полинявшая. Это были строки из стихотворения поэта конца ХIХ века Владимира Соловьева «Белые колокольчики». Они цепляли своей ритмикой, которая заставляла повторять эти строки вновь и вновь. Пусть не вслух, пусть про себя, но, по крайней мере, их повторение делало отступление осмысленным, идейным и романтично-печальным. Строки про уходящую идею.

Вернемся к дневниковым записям Устрялова, относящимся к омскому и иркутско-читинскому периодам его жизни. Это 1919-й и начало 1920 года. Они впечатляют. Прежде всего тем, как он описывает перипетии судьбы параллельно с деталями быта. Эти булки, жирные гуси по недорогой цене, молоко в крынках, сибирская наливка — дорогие артефакты времени. Но, конечно, самый яркий след оставляют его размышления о времени и о себе. В них главенствует ум не пропагандистский, а профессорский. Взгляд на события объемный и сторонний — диалектический взгляд, не пресмыкающийся перед метафизической рефлексией уязвленного интеллигента.

В этот период он служит у Колчака, верно служит. Но с первого дня в своих записях он регулярно оценивает большевиков, их политику, тактику, идеи, влияние, изменение своего настроения в отношении их. Честен и хладен его профессорский ум, представивший ту историю нам сегодняшним в незамутненном состоянии. Дневнику ведь доверяют самое сокровенное.

Если собрать эти оценки воедино, выбирая из дневниковых дней, то концентрация их производит достаточно сильное впечатление.

«Жизнь все время, как на вулкане. Мало у кого есть надежда победить большевиков (Омск, 09.02.1919).

Вчера читал доклад о Советской России в заседании «Восточного Отдела Центрального Комитета Партии Народной Свободы». Говорил о мудрости Ленина и о силе большевиков. В общем тревожные перспективы (Омск, 14.02.1919).

По-видимому, фатально назревает японская “ориентация” — последняя ставка. Большевики будто бы подходят к Одессе, и Деникин признает опасность положения. Да, великая русская революция достойна Великой России! (Омск, 04.03.1919).

Большевики, видимо, держатся крепко. Молодцы! Говорят, Украина уже окончательно ими очищена и близится решительная схватка с Деникиным… Мы должны “до полной победы” продолжить нашу борьбу с большевизмом, но мы обязаны воздать ему должное. Теперь уже нельзя противопоставлять его французскому якобинизму. Их устойчивость одинакова… (Омск, 7—8.03.1919).

Большевики — как затравленные звери, умирают, но не сдаются. Честь им и слава! Возможно, что они попробуют и им удастся ближе сойтись с Германией и тем подбросить хвороста в угасающий очаг всемирной революции (Омск, 26.05.1919).

В общем, тревожно. Начинаются там и сям “панические” разговоры, обыватели готовят чемоданы, “беднота” открыто радуется и поджидает большевиков. Говорят, и в сибирских деревнях настроение большевистское. Не переболели еще, не знают, на себе не испытали, что такое Советская власть, а ведь рассказам русский человек плохо верит. Эмпиризм дикарей — ничего не поделаешь. Возможно, что Сибири еще суждено испить эту горькую чашу (Омск, 10—11.07.1919).

Видимо, лозунг “цель оправдывает средства” ему (Колчаку. — Авт.) слишком чужд, органически неприемлем, хотя умом, быть может, он и сознает все его значение. В этом отношении величайший человек современности (тоже к гордости нашей русской) Ленин — является ему живым и разительным контрастом (Омск, 21.07.1919).

В народе повсюду большевизм, везде враждебная атмосфера, радостное ожидание. Тяжко. Опять бежать? Зачем? Куда? Не бесполезно ли? Ужели прав Дурденевский — «конец Вандеи»? (Омск, 12—13.08.1919).

Был бы смысл в победе большевиков, в объединении ими всей России. Но ведь этого нет! (Омск, 15.08.1919).

Большевики торжествуют на всех фронтах. Тяжелое чувство, камень на душе (Омск, 25.08.1919).

А финал ужасен, кругом разложение и смерть. Нет надежды на улучшение, нет веры в дело… Кризис назрел, душно в старой рамке (Иркутск, 19.12.1919).

Повсюду царит мелкий бес, и, конечно, будет только справедливо, если большевики пройдутся здесь своей метлой (Иркутск, 24—25.12.1919).

Пришла пора — ничего не поделаешь. Большевизм побеждает, победит — я, по крайней мере, в этом почти не сомневаюсь. Он объединит Россию — честь ему и слава! Боже, как глубоко все ошибались, ничего не поняли (Иркутск, 03.01.1920).

Тяжело на душе. Окончательно рушится привычная идеология, отвергнутая, разбитая жизнью. Уже давно сомнение закрадывалось в душу, но теперь уже ясно: большевизм побеждает и вооруженная борьба против него не удалась. Скрывать от себя дальше эту истину просто бессмысленно, глупо (04.01.1920).

Хочется писать (опять “пересмотр идеологии!”), но ведь негде печатать, все в прошлом. Катастрофа, крушение сверху донизу. Сплошная ошибка — вовне представляющаяся преступлением. Опустошена душа в смысле личного содержания. Ужасно (Иркутск, 09.01.1920).

А мы? “Слуги реакции”. Действительно, дикою игрой рока попал в типичные “публицисты реакции”, в Меньшикова, если не Гурлянда, колчаковщины! Чудно. Спета ли песня? Помню, как-то в беседе с Ключниковым перед его отъездом обсуждали эту проблему. Он еще говорил — “ну, если увидим, что ошибались — придет время и встретимся с большевиками”. Он быть может прав, я соглашался. Теперь вот осуществилось… Уехать на Восток, оттуда кругом — на юг России, оттуда — в Москву! Вот бы счастье, даже не верится… А потом — да здравствует Советская Россия! (Иркутск, 10.01.1920).

Мы боролись, стараясь подбодрить себя и других. Но подлинной бодрости, уверенности в успехе, как и настоящей веры в белое дело, — не было; по крайней мере, во мне. Вера в Россию — была и осталась. Но не покидали сомнения, исчерпывается ли Россия — “нами” белыми (Харбин, январь 1935 г.)».

Более всего поражают его оценки Ленина, большевизма, революции. Он заявляет, что только великой России может соответствовать размах русской революции. Не переворот, а именно великая революция, которая достойна великой страны России. И эту революцию он связывает с именем Ленина, оценивая его как величайшего человека современности «к гордости нашей русской».

Это Устрялов пишет поздно вечером в заветном дневнике, а днем он руководит пресс-центром Колчака. Раздвоение личности идеолога-пропагандиста? Вряд ли. Скорее констатация того, что противник могуч и силен идейно и морально. Великий противник, с которым сразиться идейно и пропагандистски великая честь.

Эти оценки не могли простить ему спустя годы в белой эмиграции. Лучший ее публицист Роман Гуль язвил: профессор Устрялов писал «о Ленине несусветную восторженную чепуху»2. А профессор Савицкий, один из творцов концепции евразийства, выразился еще проще — «придурок» этот Устрялов.

Но ведь действительно большевизм и его вождь — противники достойные. О недостойном противнике не скажешь: «Большевики умирают, но не сдаются. Честь им и слава». И при этом они используют все средства, в отличие от Колчака, пытающегося соблюсти моральные принципы. Да, супостаты, «правительственные агенты», вываляли эти принципы в грязи. Но все же Ленин, который принимает лозунг «цель оправдывает средства», становясь в этом случае «разительным контрастом» Колчаку, что подчеркнуто Устряловым, — больший патриот России. И вот почему. Он, как лидер большевизма, объединит Россию, ему, большевизму, не нужна «японская ориентация», как и американская тоже.

Чем ближе конец колчаковщины, которую народ не принял («в народе повсюду большевизм»), тем больше разложение, мелкое бесовство, конец которому, делает он вывод, могут положить только большевики, пройдясь «своей метлой», и это «будет только справедливо».

Но главный мужественный вывод иной: в схватке двух идеологий — белой и красной — белая потерпела поражение. Он безжалостен к себе, как профессор и как пропагандист: это было ошибкой ставить на нее, не было настоящей веры в Белое дело. Осталась только вера в Россию. А Россия теперь большевистская.

Читая эти избранные строки из дневника, становится отчасти понятно, откуда произрастает идея «смены вех». Научные и публицистические оценки Устрялова и стали тем профессорским стягом, под которым он жил последующие годы.

В Чите, когда уже жили ожиданием Харбина и дни растворялись в предотъездных хлопотах, Устрялова одолела бессонница. Ночами мучил неотвязный вопрос: почему случился крах Белого дела? Вот эта его фраза дошла до нас: «Мы побеждены и побеждены в масштабе всероссийском, а не в местном только».

А причины этого поражения?

Мысленно перебирал события, перипетии ушедшего года, — года его службы у Колчака. У нас не осталось достоверных свидетельств о том, какие события и случаи стали предметом его беспощадной критики, безжалостного профессорского анализа, не скованного пропагандистскими канонами. Но есть воспоминания, дошедшие до наших дней, очевидцев и участников колчаковской эпопеи. Воспользуемся здесь дневником члена колчаковского правительства барона А. Будберга3.

Факты и явления, которые упоминаются в них, насколько вопиющи, настолько и типичны, что зная их, а Устрялов, конечно, их знал, проигнорировать их было нельзя. В своих раздумьях он не мог не коснуться их. Ему бы этого не позволила беспощадная честность аналитического ума.

Так в чем же причины поражения?

Может, из-за того, что не те люди были на нашей стороне, задавал он себе вопрос. И ответ напрашивался сам собой.

Да, за нас были офицеры, хотя и далеко не все, за нас была буржуазия, купечество, разные мошенники и спекулянты. А против нас были все остальные, выходит, большая часть народа.

Мы были, по сути, сражающимся государством, но от тех, кто был за нас, никакой поддержки не получали, — ни финансовой, ни материальной. Наша буржуазия, жиреющая от прибылей, но при том ни рубля не пожертвовавшая армии, так и не осознала, что армия защищала и их, и собственность их.

Может, из-за того терпели поражение, что узколобость богачей, снедаемых жадностью, не удалось обуздать большими прогрессивными налогами, которые могли бы послужить государству, армии, солдатам-инвалидам, семьям погибших, детям-сиротам, организации больниц, школ, приютов, домов инвалидов. В Харбине проводили «Дни армии», наше пропагандистское мероприятие, — собрали всего 150 тысяч рублей! И это в Харбине, где сотни русских миллионеров, сотни состоятельных людей, делавших состояние за дни, за недели, за месяцы, в отмеренное судьбой время колчаковской кампании. Не зря говорили, что за год прибыль Владивостока и Харбина подошла к миллиарду рублей.

Может, из-за того терпели поражение, что на армии наживались, но ничего толком для нее не делали? Крупные заказы раздавались мелким, неизвестным, профессионально безнадежным подрядчикам, раздавались по результатам каких-то странных конкурсов, раздавались без гарантий с их стороны, без залогов, прописанных договоров, но зато с выдачей немалых авансов. А эти подрядчики и не думали выполнять заявленные обязательства. Раскусили-таки их жульничество. Но поздно. Не взялись за это дело и заводы Урала. Объяснение простое — невозможно выполнить эти заказы к указанным срокам. Вот так и осталась армия без походных кухонь, повозок, пулеметных тачанок, артиллерийских лафетов и еще без многого чего. А денег потратили на тех подрядчиков — десятки миллионов рублей. Подряды эти стали предметом наглых спекуляций, продавались, перепродавались и в конце концов исчезали.

Измотанные, плохо обутые и снаряженные части, командиры, неспособные управлять войсками, именно управлять, а не командовать, самоуверенные штабы, неграмотные полководцы из поручиков, произведенных в генералы. Не было оперативных планов, не было резервов, а там, где они были, — транспорта для их перевозки. Разве можно было воевать в этих условиях?

Терпели поражение из-за всеобщего развала армии, когда офицеры жили своей жизнью, а солдаты своей? Эти неуклюжие штабы, неспособные планировать боевые операции, эти постоянно пьянствующие штабс-капитаны, ротмистры, поручики, таскающие за собой каких-то женщин, занимающиеся грабежом, торговлей, спекуляцией. Ловко сбывали они снаряжение, фураж, лошадей, да что там — вагоны продавали купцам. Население зверело, видя все это.

Проиграли, может, из-за того, что нажива, мародерство, жульничество густо накрыли армию, в которой оказалось вдруг столько прохвостов и мошенников. А сколько таких мошенников было во власти? Не потому ли та материальная помощь, что давали союзники, вскоре оказывалась у красных?

Терпели поражение из-за повального разложения контрразведки, в которой нашли себя карьеристы, авантюристы и шкурники, где правили разврат и насилие, где творились грязные, меркантильные дела. И все под разговоры о судьбе России и Белого дела.

Может, и крах этого дела наступил из-за того, что не было никакой организации и адмирал не мог совладать с этой вакханалией беспорядка.

У красных порядка и дисциплины было несравненно больше. Многие наши солдаты — надо смотреть правде в лицо, — не хотели воевать и умирать за белую идею. Призывали в армию крестьян — уральских, сибирских. И что? Бежали они с позиций, да еще с оружием и боевым снаряжением.

А вот эта причина поражения отмечена Устряловым письменно: «Противобольшевистское движение силою вещей слишком связало себя с иностранными элементами и поэтому невольно окружило большевизм известным национальным ореолом»4. Разве мог он забыть историю с поездом, выведенным из службы боевого снабжения армии и нанятым для доставки американских станков, оборудования и сырья в Иркутск на обувную фабрику?

Факты, случаи, истории память воспроизводила безжалостно. И так же безжалостно возбуждала мысли, которые не давали покоя до тех пор, пока их не утихомиривала профессорская логика. А ведь на все это ему, главному пропагандисту Колчака, приходилось закрывать глаза или изощряться в объяснениях. Уж такая была школа лицедейства. И школа проигранной большевикам пропагандистской войны.

Пришлось признаться себе — переиграл его Ленин в пропагандистском деле. Его, руководителя пропаганды у Колчака. Он понял это тогда, когда назвал Ленина «великим утопистом и великим оппортунистом».

Всякая хорошая пропаганда держится на идее, пусть кажущейся утопичной, недостижимой, но обязательно яркой, хватающей. А еще она держится на способности организаторов показать идею в меняющейся реальности.

Здесь у Ленина конкурентов не было. Политическую идею он двигал силой слова, будь она обращена к врагам или народным массам. Стоит только вчитаться в названия его книг, статей, памфлетов, заметок, вникнуть в их стиль, как это становится понятным. Устрялов мог свободно перечислить сохраненные памятью заголовки и лозунги:

«Что такое “друзья народа” и как они воюют против социал-демократов»,

«Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения»,

«О национальной гордости великороссов»,

«Лев Толстой как зеркало русской революции»,

«Долой министров-капиталистов!»,

«Хлеба, мира, свободы!»,

«Промедление в восстании смерти подобно»,

«Удержат ли большевики государственную власть?»,

«Ответ на запросы крестьян»,

«Создать действительно могучую и обильную Русь».

Умел Ленин превратить политический спор в пропагандистский удар. Карл Каутский написал книгу с критикой Ленина под профессорским названием «О диктатуре пролетариата», а Ленин, отвечая ему, уже одним названием своего сочинения переводит научную полемику в пропагандистскую войну: «Пролетарская революция и ренегат Каутский».

Однажды Ленин выскажется на сей счет: «С которых пор гневный тон против того, что дурно, вредно, неверно… вредит ежедневной газете?! Наоборот, коллеги, ей-богу, наоборот. Без “гнева” писать о вредном — значит, скучно писать»5.

А вот как соединить идею с реальностью, с правдой жизни, Устрялов понял, когда Ленин вытащил на свет правду о мелкобуржуазном населении на территории Колчака. Это население было «сначала за большевиков, когда они дали землю», потом против большевиков, когда большевики показали, что «будут строго и властно добиваться передачи излишков хлеба государству по твердым ценам»6. И крестьянин повернул к Колчаку и Деникину. И тогда идея разгрома Колчака крепкой, дисциплинированной Красной армией была соединена большевиками с твердой гарантией каждому мобилизуемому, что немедленная отправка его на фронт обеспечит ему и его семье продовольственное улучшение7.

Преуспели большевики и в методах агитации, опять-таки приспосабливаясь к реальности: «На усиление агитации, особенно среди мобилизуемых, мобилизованных и красноармейцев, должно быть обращено самое серьезное внимание. Не ограничиваться обычными приемами агитации, лекциями, митингами и пр., развить агитацию группами и одиночками рабочими среди красноармейцев, распределить между такими группами рядовых рабочих, членов профессионального союза, казармы, красноармейские части, фабрики. Профессиональные союзы должны организовать проверку того, чтобы каждый член их участвовал в обходе домов для агитации, в разносе листков и в личных беседах»8.

Для Устрялова служба у Колчака оказалась достойной школой пропаганды. Ведь учителем был сам Ленин — великий пропагандист. Чего греха таить, у него Устрялов учился формулировать идеи публицистично, образно, прицельно и соединять их с жизненной правдой. Мешало то, что правда эта часто не была на стороне Колчака, змеей ускользала. Попробуй приспособиться. Но попытки эти все же давали опыт примирения идей с действительностью. Не зря же сочинения Устрялова послеколчаковского периода о России, о патриотизме, о сменовеховстве сияли оригинальной мыслью и привлекли внимание Ленина.

По дороге в Харбин он осмысливал уроки российской истории — далекие и близкие. Какие-то выводы, плоды раздумий записывал в свой «американский» блокнот, такой компактный и жестко переплетенный. Не грех последовать за его мыслью.

Девять месяцев была Россия свободной при Керенском, и более года большая часть ее, от Урала до Владивостока, пыталась дышать свободой при Колчаке. И чем это время отметилось? Хаосом, развалом всего и вся, диким капитализмом, агрессивной коррупцией, жестоким воровством и развратом. Идея была, идея свободы и демократии. Но не было организующей силы. Пусть военной, пусть политической, но силы. Не грызни партий, не сведения счетов на рынке капитала, а надзирающей силы. Без нее Россию удержать невозможно. После Керенского и после Колчака пришли большевики. Вот они были действительно силой, основанной на идее и на вере.

Потом эти читинские размышления так или иначе проявятся в его статьях 1920-х годов, главная из которых, пожалуй, та, что названа «Patriotica». Вот аргумент оттуда о силе организации и веры.

«Испытания последних лет с жестокой ясностью показали, что из всех политических групп, выдвинутых революцией, лишь большевизм, при всех пороках своего тяжкого и мрачного быта, смог стать действительным русским правительством, лишь он один, по слову К. Леонтьева, «подморозил» загнивавшие воды революционного разлива и подлинно

Над самой бездной,

На высоте уздой железной

Россию вздернул на дыбы…

Над Зимним дворцом, вновь обретшим гордый облик подлинно великодержавного величия, дерзко развевается Красное знамя, а над Спасскими Воротами, по-прежнему являющими собою глубочайшую исторически-национальную святость, древние куранты играют “Интернационал”. Пусть это странно и больно для глаза, для уха, пусть это коробит, но в конце концов в глубине души невольно рождается вопрос:

— Красное ли знамя безобразит собой Зимний дворец, — или, напротив, Зимний дворец красит собой Красное знамя? “Интернационал” ли нечестивыми звуками оскверняет Спасские Ворота, или Спасские Ворота Кремлевским веянием влагают новый смысл в “Интернационал”»?9

Выходило так из его размышлений, что России, с ее народом, ее масштабом, ее великостью, ее местом на земле, нужна внутренняя организующая сила: большевизм. Но ведь самодержавие тоже было организующей силой? Но ведь исчерпало себя за триста лет, и теперь уж неспособно удержать, тем более спасти Россию от революций. В Февральскую пору властители так и не схватили вожжи. И лишь вожди Октябрьской овладели ими. Так, может, революции и делались для того, чтобы только сильный вершил судьбу страны? Может, потому победила Октябрьская революция в России, потому что сила идеи оказалась повязана с силой организации. И поэтому она стала ее национальным достоянием. Напишет он об этом так.

«Какое глубочайшее недоразумение — считать русскую революцию не национальной! Это могут утверждать лишь те, кто закрывает глаза на всю русскую историю и, в частности, на историю нашей общественной и политической мысли.

Разве не началась она, революция наша, и не развивалась через типичнейший русский бунт, “бессмысленный и беспощадный” с первого взгляда, но всегда таящий в себе какие-то нравственные глубины, какую-то своеобразную “правду”? Затем, разве в ней нет причудливо преломленного и осложненного духа славянофильства? Разве в ней мало от Белинского? От чаадаевского пессимизма? От печоринской (чисто русской) “патриофобии”? От герценовского революционного романтизма (“мы опередили Европу, потому что отстали от нее”). А писаревский утилитаризм? А Чернышевский? А якобинизм ткачевского “Набата” (апология “инициативного меньшинства”)? Наконец, разве на каждом шагу в ней не чувствуется Достоевский, достоевщина — от Петруши Верховенского до Алеши Карамазова? Или, быть может, оба они — не русские? А марксизм 90-х годов, руководимый теми, кого мы считаем теперь носителями подлинной русской идеи — Булгаковым, Бердяевым, Струве? А Горький? А “соловьевцы” — Андрей Белый и Александр Блок?..

Подобно тому как современный француз на вопрос: “чем велика Франция” вам непременно ответит: “Декартом и Руссо, Вольтером и Гюго, Бодлером и Бергсоном, Людовиком XIV, Наполеоном и великой революцией”, — так и наши внуки на вопрос “чем велика Россия?” с гордостью скажут: “Пушкиным и Толстым, Достоевским и Гоголем, русской музыкой, русской религиозной мыслью, Петром Великим и великой русской революцией…”

Если мы перенесем проблему из чисто политической плоскости в культурно-историческую, то неизбежно придем к заключению, что революция наша не “гасит” русского национального гения, а лишь с преувеличенной, болезненной яркостью, как всякая революция, выдвигает на первый план его отдельные черты, возводя их в “перл создания”. Национальный гений от этого не только не гасится, но, напротив, оплодотворяется, приобретая новый духовный опыт на пути своего самосознания.

Не инородцы революционеры правят русской революцией, а русская революция правит инородцами революционерами, внешне или внутренне приобщившимися “русскому духу” в его нынешнем состоянии…»10

Думая о крахе Белого дела, Устрялов однажды поймал себя на мысли, что святым для него оказалось не Белое дело и, конечно, не красное, не строительство коммунизма и не «керенский» и «колчаковский» капитализм. Святой для него была Россия, святым — ее единство, ее цельность, ее великость, ее территория, ее народ, ее история. И будущее как единой великой страны-империи. Здесь он категоричен: «Россия должна остаться великой державой, великим государством. Иначе и нынешний духовный ее кризис был бы ей непосилен. И так как власть революции — и теперь только она одна — способна восстановить русское великодержавие, международный престиж России, — наш долг во имя русской культуры признать ее политический авторитет…»11

Не получилось сохранить великодержавие России белой идеей — получится красной.

Недолго пришлось ждать, чтобы убедиться в этом. Только что большевики разделались с Колчаком, как с Запада в мае 1920 года польские эскадроны двинулись на землю советской России. И тут на сцену выходит генерал Брусилов Алексей Алексеевич, лучший полководец войны 1914 года. Ведомые им военные, авторитетные еще с царских времен, выступили в коммунистических газетах с призывом «Ко всем бывшим офицерам, где бы они не находились».

«Под каким бы флагом и с какими бы обещаниями поляки не шли на нас и Украину, нам необходимо твердо помнить, что, какой бы ими не был объявлен официальный предлог этой войны, настоящая главная цель их наступления состоит исключительно в выполнении польского захватнического поглощения Литвы, Белоруссии отторжения части Украины и Новороссии с портом на Черном море (“от моря до моря”). В этот критический исторический момент нашей народной жизни мы, ваши старшие боевые товарищи, обращаемся к вашим чувствам любви и преданности к родине и взываем к вам с настоятельной просьбой забыть все обиды, кто бы и где бы их вам не нанес, и добровольно идти с полным самоотвержением и охотой в Красную Армию, на фронт или в тыл, куда бы правительство Советской Рабоче-Крестьянской России вас не назначило, и служить там не за страх, а за совесть, дабы своей честной службой, не жалея жизни, отстоять во что бы то ни стало дорогую нам Россию и не допустить ее расхищения, ибо в последнем случае она безвозвратно может пропасть, и тогда наши потомки будут нас справедливо проклинать и правильно обвинять за то, что мы из-за эгоистических чувств классовой борьбы не использовали своих боевых знаний и опыта, забыли свой родной русский народ и загубили свою матушку-Россию»12.

Еще с событий войны 1914 года Устрялов был очарован генералом Брусиловым. И понятно почему. Брусилов, пожалуй, один из немногих русских генералов, кто спас военный престиж России в ту войну, разгромив на Юго-Западном фронте австрийские и немецкие армии, что потеряли убитыми, ранеными и плененными почти полтора миллиона человек.

И вот теперь, когда Польша объявила войну советской России, Брусилов снова выступает как патриот и призывает бывших офицеров прийти в Красную армию, чтобы помочь ей отстоять целостность страны, не дать полякам «оттяпать западные губернии России, как когда-то им принадлежавшие».

Еще жестче, чем генерал, выскажется впоследствии Василий Шульгин, бывший депутат Госдумы, белоэмигрант по тогдашнему статусу: «Конечно, Ленин и Троцкий продолжают трубить “Интернационал”. И будто бы “коммунистическая” армия сражалась за насаждение “советских республик”. Но это только так, сверху… На самом деле их армия била поляков, как поляков. И именно за то, что они отхватили чисто русские области»13.

Красные объединяли Россию своим ответным ударом. И хотя они потом откатились от Варшавы (поляки это назвали «чудом на Висле»), но все же большую часть Российской земли они вернули, скрепив это потом соответствующим договором с Польшей.

Россия выстояла, отбила нападение поляков, интервенцию пришлых армий в Гражданскую войну. Под влиянием этих чувств Устрялов пишет книгу, посвященную Брусилову — «мужественному и верному служителю Великой России в годину ее славы и в тяжкие дни страдания и несчастья». Книга под названием «В борьбе за Россию» выходит в Харбине уже в июне 1920 года, через шесть месяцев после завершения колчаковской эпопеи. По сути, в этой книге Устрялов представляет позицию «национально-патриотических» сил России. В ней он пишет: «С точки зрения русских патриотов, русский большевизм, сумевший влить хаос революционной весны в суровые, но четкие формы своеобразной государственности, явно поднявший международный престиж объединяющейся России и несущий собой разложение нашим заграничным друзьям и врагам, должен считаться полезным для данного периода фактором в истории русского национального дела»14. И это пишет бывший еще восемь месяцев назад руководитель пропагандистской службы Колчака.

Именно после падения Колчака и отражения польского нашествия Устряловым овладела идея сохранения великодержавной России с помощью большевизма как метода управления. Суровые и четкие формы своеобразной государственности — вот что такое большевизм как метод управления. Таким он его видит.

«Причудливая диалектика истории неожиданно выдвинула Советскую власть, с ее идеологией интернационализма, на роль национального фактора современной русской жизни, — в то время как наш национализм, оставаясь непоколебленным в принципе, на практике потускнел и поблек вследствие своих хронических альянсов и компромиссов с так называемыми “союзниками”…

При таких условиях большевизм, с его национальным влиянием и всюду проникающими связями, становится ныне прекрасным орудием международной политики России и слепы те русские патриоты, которые хотели бы в настоящий момент видеть страну лишенной этого орудия какою бы то ни было ценой…

Советское правительство естественно добивается скорейшего присоединения к “пролетарской революции” тех мелких государств, что подобно сыпи высыпали ныне на теле “бывшей Российской Империи”. Это линия наименьшего сопротивления. Окраинные народцы слишком заражены русской культурой, чтобы вместе с ней не усвоить и последний ее продукт — большевизм.

Советская власть будет стремиться всеми средствами к воссоединению окраин с центром — во имя идеи мировой революции. Русские патриоты будут бороться за то же — во имя великой и единой России. При всем бесконечном различии идеологий, практический путь — един…»15

Он напишет письмо Петру Струве, уже давно эмигранту, профессору, бывшему «легальному марксисту», теперь националисту-государственнику. Объяснит в том письме, что занял в эмиграции «весьма одиозную для правых групп позицию “национал-большевизма” (использование большевизма в национальных целях…)»16.

Понятие «национал-большевизм» вообще-то изобрел журналист Карл Радек, весьма «развязный» в своем творчестве по меркам того времени, изобрел, когда интересовался революцией 1918 года в Германии, в которой коммунисты пытались создать союз с генералами-националистами. Потом этот термин в отношении европейских коммунистов использовал Ленин в своем известном сочинении «Детская болезнь “левизны” в коммунизме».

Конечно, Устрялов знал это хлесткое словосочетание. Но явилось оно к нему в связи с другими мыслями — большевизм должен «работать» на великую Россию, «работать» в национальных целях. И большевизм стал для него национал-большевизмом, обрел новый смысл. Управленческий, что ли? Как метод управления в России он оказался наиболее пригоден вместо самодержавия, вместо керенщины и колчаковщины.

Но и этот метод споткнулся о стену восстаний, сначала матросов в Кронштадте, потом крестьян в Тамбовской губернии против советской власти. И это после победы большевиков в Гражданской войне и успокоения Польши. Эти восстания большевики подавили жестоко. Но Ленин вызов принял. И чтобы спасти Советскую власть, он отказывается от коммунизма и вводит новую экономическую политику.

В марте 1921 года как новый выстрел «Авроры» бабахнуло ленинское «Коммунисты, назад!». Вперед пошли умеющие торговать, умеющие организовать частное хозяйство, способные заниматься бизнесом. Но умеющие и способные под контролем большевиков. Разврата керенского и колчаковского капитализма в республике Советов не будет.

И в июне того же года в Праге, в центре русской профессорской эмиграции, выходит сборник публикаций под названием «Смена вех». Ибо новая экономическая политика Ленина — это действительно была смена вех в экономике и идеологии. Сборник открывается статьей эмигранта, осевшего в Париже, коллеги Устрялова по колчаковской эпопее Юрия Ключникова — «Смена вех». А следом идет «Patriotica» Устрялова, которую составители сборника собрали из текстов его книги «В борьбе за Россию», вышедшей в 1920 году в Харбине, и его статей 1921 года в харбинских «Новостях жизни». А следом выступают — Бобрищев-Пушкин, Лукьянов, Чахотин, Потехин. Каждый интересен по-своему, каждый свои вехи метит. Но Устрялов при этом слушает и шелест знамен национал-большевизма, поэтому более радикален. Но и диалектичен: его статья завораживает выражениями типа «оживляющий яд», «благотворные плоды яда». И Ленин сразу его выделяет из числа авторов.

Для Устрялова «смена вех» — это национал-большевизм, представляющий созидательную силу большевистской революции. Это значит имперскую централизацию, возвращение имперских границ, сильную, непродажную власть, восстановление внутреннего рынка и выход на мировой благодаря новой экономической политике большевиков.

То есть новая экономическая политика при большевистском управлении — это способ сделать Россию сильной экономически. Не может быть сильной державой страна, слабая экономически и индустриально. А капитализм может двинуть экономику разом, наладить нормальную жизнь. Разве не Ленин говорил: «Капитализм прогрессивен, ибо развивает производительные силы… организует и дисциплинирует рабочих…»17

А вот это уже говорит Устрялов:

«Мир с мировой буржуазией», «концессии иностранным капиталистам», «отказ от позиций “немедленного” коммунизма внутри страны» — вот нынешние лозунги Ленина. Невольно напрашивается лапидарное обозначение этих лозунгов: — мы имеем в них экономический Брест большевизма.

Ленин, конечно, остается самим собой, идя на все эти уступки. Но оставаясь самим собой, он вместе с тем, несомненно, «эволюционирует», т.е. по тактическим соображениям совершает шаги, которые неизбежно совершила бы власть, враждебная большевизму. Чтобы спасти Советы, Москва жертвует коммунизмом. Жертвует со своей точки зрения, лишь на время, лишь «тактически», но факт остается фактом18.

Но Советы — это большевизм, а в перспективе — национал-большевизм. Поэтому, чтобы спасти большевизм, Москва жертвует коммунизмом. Так думает Устрялов.

«Сменовеховство» поразило думающую публику признанием того, что с появлением в советской России новой экономической политики открывается возможность для возвращения капитализма, объединения интеллигенции с возрождающейся буржуазией и для сотрудничества с советской властью во имя единой национал-большевистской России.

Но «сменовеховство» вызвало интерес и ожесточенные дискуссии в самой Коммунистической партии России. На двух ее съездах, одиннадцатом и двенадцатом, обсуждались эти идеи в связи с новой экономической политикой, жестко продвигаемой Лениным.

Зацепился он тогда за Устрялова. Как только прочитал его статью из «Смены вех», распорядился, чтобы ему доставляли новые публикации профессора. Отсюда понятен оперативный интерес советской разведки к изданиям, дискуссиям и съездам русской профессорской эмиграции за рубежом, особо к «устряловским» статьям. Потом Ленин не раз публично выскажется об Устрялове как о самом умном из противников советской власти.

Но почему противнике? Может, оппоненте в роли теоретика-партнера?

Сформулировав лозунг «Коммунисты, назад!», Ленин в планах политического отчета ЦК к XI съезду российской партии большевиков приводит фразу: «Устрялов из “Смены вех” как прекрасное противоядие против “сладенького комвранья”»19. И эту фразу в иных вариациях он использует и в планах к отчету, и в самом политическом отчете ЦК съезду партии20. Но в какой связи? А в той, что большевики, провозгласив новую экономическую политику, не могут управлять, вести хозяйство, а прикрываясь сладеньким враньем, идут якобы к обычному буржуазному государству.

Ленин высказывается определенно: «Я хотел… коснуться вопроса о том, что такое новая экономическая политика большевиков — эволюция или тактика? Так поставили вопрос сменовеховцы, которые, как вы знаете, представляют течение, привившееся в эмигрантской России, течение общественно-политическое, во главе которого стоят… люди, пришедшие к убеждению, что Советская власть строит русское государство и надо поэтому идти за ней»21.

И он жестко уточняет: «Сменовеховцы выражают настроение тысяч и десятков тысяч всяких буржуев или советских служащих, участников нашей новой экономической политики. Это — основная и действительная опасность»22.

Может, потому Устрялов противник и опасен потому, что считает новую экономическую политику не тактикой большевиков, а эволюцией большевиков?

Но Устрялов глубже. Когда окончательно стало понятно, что мировая революция не состоялась, а доктрина «военного» коммунизма потерпела крах, отмеченный восстаниями после Гражданской войны, Устрялов пишет в январском номере уже журнала «Смена вех» в статье «Эволюция и тактика»: «Факел (революции. — Э.М.) догорел, а мир не загорелся. [Но] нужно сделать Россию сильной, иначе погаснет и [и этот] единственный очаг мировой революции… Именно поэтому пролетарская власть начинает принимать меры, необходимые для хозяйственного возрождения страны, не считаясь с тем, что эти меры — “буржуазной” природы. Вот что такое перерождение большевизма»23. Перерождение как развитие большевизма, но не возвращение старых порядков, прежнего капитализма. Он это особо подчеркивает: «Но революционный облик страны все же останется, и глубоко заблуждаются те, кто еще мечтает о контрреволюции старого, “белого” или “зеленого” типа. Мы вступили на “путь термидора”, который у нас, в отличие от Франции, будет, по-видимому, длиться годами и проходить под знаком революционной советской власти»24.

При этом он подчеркивает: «Мы не отрываем себя от России».

Высказывается и Сталин, выступая через год на XII съезде партии: «Не случайность и то, что господа сменовеховцы похваливают коммунистов-большевиков, как бы говоря: вы о большевизме сколько угодно говорите, о ваших интернационалистских тенденциях сколько угодно болтайте, а мы-то знаем, что то, что не удалось устроить Деникину, вы это устроите, что идею великой России вы, большевики, восстановили или вы ее, во всяком случае, восстановите»25. Сталин говорит это, осуждая сменовеховцев. А ведь через десять лет он придет к этой же идее. И будет называться она идеей построения социализма в одной, отдельно взятой стране.

Но брюзжит Троцкий: «Стремление сменовеховцев породниться с революцией весьма похвально, но те идеологические костыли, которые им для этого понадобились (славянофильство. — Э.М.), выглядят довольно-таки неуклюже»26. С позиции Троцкого, конечно, это неуклюже.

Тогда, в начале 20-х, большевистская руководящая элита раскололась по отношению к идеям сменовеховства. Ленин, Сталин, Луначарский, Крестинский и шедшие за ними воспринимали идеи сменовеховцев, а их тогдашние оппоненты — Троцкий, Зиновьев, Бухарин, Бубнов, Покровский и их последователи — нет.

Но раскололось и профессорское сообщество как внутри страны, так и в эмиграции. Когда российская власть решила выслать из страны часть интеллигенции, несогласной с этой властью, агитирующей против нее, то неспроста всех кандидатов на высылку просили ответить на вопросы социологической анкеты, подготовленной в ОГПУ.

Самый главный вопрос, что интересовал чекистов и власть: «Ваше отношение к сменовеховству?» Ответ на него выявлял степень лояльности к советской власти и понимание будущего России. Ибо «сменовеховские» идеи и настроения все больше разделяли русскую интеллигенцию в России и в эмиграции, не все хотели примирения с русской революцией. Ведь для кого-то принятие новой экономической политики означало исчезновение в будущем власти большевиков, а для кого-то существование новой буржуазии под началом большевистской власти, или возвращение великой России.

Выводы, которые сделали чекисты из своего социологического опроса профессоров, удивительно совпали с мнением профессора Льва Карсавина, также отвечавшего на вопросы анкеты ГПУ о сменовеховстве в России. Вот его ответ:

«В сменовеховцах различаю три группы: 1) безусловно примкнувших к всей программе власти — они рано или поздно должны слиться с коммунистической партией, 2) намеревающихся взять коммунистическую власть силой, какового… не одобряю, 3) признавших власть в надежде ее перерождения; этих я считаю ошибающихся в том, что не высказывают свою точку зрения с полной ясностью»27.

С позиции ГПУ самой опасной была третья группа профессоров: внешне признающих власть, а внутренне противостоящих ей, при этом скрывающих свою точку зрения. А ведь это была самая многочисленная группа, и те ее участники, кто не попал в число пассажиров «философских» пароходов, в большинстве своем попали под нож репрессий в 30-е годы как потенциальная «пятая колонна».

А в конце 1924 года, через пару лет после «философских» пароходов, в Праге прошел съезд русских ученых-эмигрантов, где сквозной темой стало русское видение прошлого и будущего России. Вот донесение венской резидентуры Иностранного отдела ОГПУ об этом съезде.

Из донесения венской резидентуры Иностранного отдела ОГПУ о съезде русских ученых-эмигрантов в Праге (Из Праги, 21/Х-24 г.).

«…Очень популярны были славянофильские доклады, как выступления Вернадского, Шахматова, Тарановского. …Тарановский указал, что “русские, изгнанные с родины коммунистическим деспотизмом, увидали, что в Европе во многих странах с демократической формой властвования управление оказалось более деспотическим и гораздо хуже организованным, чем было в императорской России последнего полувека”»28.

По сообщению агентов разведки, на съезде прозвучали несколько концепций возможного развития России, увенчанных политическими идеями. И самая яркая — это концепция славянофильства, выраженная в докладах Вернадского, Шахматова, Тарановского, Ясинского, которая питалась идеями от Устрялова и Ключникова, идеями «сменовеховства», которые вели к новой экономической политике в СССР, к рождению национал-большевизма — политике сотрудничества большевиков с национальной буржуазией во имя единой и неделимой России.

В это же время Госиздат переиздает многотысячным тиражом сборник «Смена вех» и для России, для эмиграции. Стоил тогда этот сборник в российских магазинах 250 000 рублей по тому курсу, и 8 франков в парижских магазинах. В Петрограде начинает выходить «сменовеховский» журнал «Новая Россия», где редактором Исайя Альтшуллер, а в Париже, Праге, Вене, Берлине выходят эмигрантские издания сменовеховского толка. Среди заметных — «Новый путь», «Русская жизнь», «Новая русская книга», «Новости жизни». Идут лекции, собираются диспуты, и самое интересное — рождается такое явление среди эмиграции, как «возвращенчество».

Так «сменовеховцы» стали определенным камертоном изменения смыслов во внутренней политике большевиков, которые к середине 30-х годов действительно превратили ее в политику национал-большевизма. Статьи Устрялова, пронизанные идеями великодержавного патриотизма и сменовеховства, предварили, предугадали ту борьбу во власти в СССР, что развернется в 21—27 годах, и выльется в противостояние Троцкого и Сталина.

Пожалуй, Устрялов первый объединил национал-большевиков с большевиками-сталинистами. И подвигли его к этому политические типажи времен Французской революции — якобинцы, эти депутаты национального собрания, установившие диктатуру. После переворота 9 термидора внутри своего же клуба они не пали, — на это обращает внимание Устрялов, — они «надолго пережили термидорианские события — сначала как власть, потом как влиятельная партия; сам Наполеон вышел из их среды»29.

Как только это было сказано, так завертелся вопрос: разве Наполеон — это не косвенный намек на генерального секретаря Российской коммунистической партии? Вопрос плыл, требовал доказательств. И вот определенно проявилось то, что якобинцы — это национал-большевики-сталинисты, находящиеся в конфронтации с коммунистами-троцкистами. Конфронтация шла по главному вопросу: будет Россия делать мировую революцию или Россия будет делать себя, становиться мощной и самостоятельной, хотя бы и большевистской.

А тут лозунг Ленина: «Коммунисты, назад!» Значит, «Большевики, вперед!»?

Так выходило по Устрялову.

За год до ленинского «Коммунисты, назад!» кронштадтское восстание матросов полыхало под лозунгом «Советы без коммунистов!». О большевиках слова не было. В Кронштадте порицали Троцкого и Зиновьева, но не задевали Ленина30. В 1923 году сам Троцкий напишет: мужик «попытался принять большевика и отвергнуть коммуниста»31. И неспроста в вышедшем уже в 1934 году культовом фильме о Гражданской войне «Чапаев» мужик спрашивает легендарного начальника дивизии Чапаева: «А ты за большевиков аль за коммунистов?» Мужик, что спрашивал, был из крестьян. И на такой же вопрос отвечал офицер из Белой гвардии, герой пьесы Михаила Булгакова «Дни Турбиных», — штабс-капитан Мышлаевский: «Да, ежели угодно, я за большевиков, только против коммунистов»32. А популярный тогда писатель-сатирик Михаил Зощенко, бывший штабс-капитан, в своем писательском кругу признал, что он «большевичить согласен» и что «кому же еще и быть большевиком, если не мне», — вспоминал автор «Двух капитанов» В. Каверин.

Российскую интеллигенцию, и научную, и художественную, действительно мучил этот вопрос — «большевиков и коммунистов». Но уже тогда Устрялов понимал, что через несколько лет именно большевики, отвергнув курс на мировую революцию, поднимут знамя суверенной России, знамя индустриализации, знамя военного могущества, восстановления имперских границ российской державы.

Вот какую волну породил теоретический энтузиазм Устрялова. И ведь до сего дня главный вопрос модернизации России: растворится она в глобализации или она сохранит единство, суверенитет, территорию, интеллектуальную мощь и свой характер и этим будет притягивать другие народы?

Но он же и предупреждал, как сохранить единую и неделимую, а значит суверенную Россию в условиях новой экономической политики, чтобы не попала она в ловушку западного капитала: «Шито-крыто “общественные деятели” выработали безопасные формулы, при помощи которых в английские, французские и американские руки перешли русские прииски, заводы, флоты, военный и коммерческий… Пока советская власть, как осажденная в крепости, отбивается, не питая иллюзий насчет чувств осаждающих, иностранная опасность не страшна. Если же иностранцы проникнут в крепость на спинах новой слабой или неопытной власти, зависящей от них, случится именно и расхищение, и закабаление России…»33 Актуальность этих слов не умирает.

Но вернемся в Харбин, куда Устрялов бежал из Читы и где бег его прервался на целых четырнадцать лет. Приехал он туда с семьей в феврале 1920 года. Ветра продували город насквозь. И в номере, снятом в гостинице «Нью-Харбин», было холодно и неуютно. Приходилось терпеть и надеяться, что проблемы, связанные с устройством на новом месте, с работой, жильем, скоро разрешатся. Так оно, впрочем, и вышло.

Харбин — русский город на китайской земле. Еще в конце девятнадцатого века Россия и Китай договорились построить Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД) — очень нужную России, дорогу из Европы в Азию. И в Харбин, назначенный главным городом дороги, поехали тогда русские инженеры, рабочие, распорядители работ, а следом, как водится, торговцы, предприниматели, священники и учителя. Открывались православные храмы, гимназии, различные образовательные курсы, появился университет; конечно, пошли в рост различные торговые и питейные заведения, город обзавелся своими газетами, кинематографом, и конечно, театрами. Публика жаловала более всего театр оперы и балета, театр железнодорожного собрания, театр коммерческого собрания. Харбин, начинавшийся как поселок из бараков и землянок, к устряловскому приезду являл собой уже город, сделанный русскими. И по лику своему это был город типично российский, провинциальный — одноэтажные в основном дома, заросшие скверы и аллеи, претенциозные парадные здания, оттеняемые пылью и грязью улиц, унылыми серыми заборами. Пожалуй, только не было коз и свиней на улицах. Но центр уже выбивался из этой провинциальности. Центр — это район «Новый город», это проспект под названием «Большой», где стояли в ряд отели и магазины. Последние в собственности купца Чурина — лаки, краски, мыло, парфюмерия, колбасы, табак, чай, пиво, водка, вино. Центр — это и Китайская улица, где по вечерам сверкали вывески лучших ресторанов, среди которых блистал своей необычной архитектурой ресторан «Модерн».

Именно на Большом проспекте Устрялов скоро обосновался в двухэтажном особняке. Потому как был взят в штат Харбинского университета. Он читал курсы по римскому и государственному праву, философские курсы — о фундаменте этики, о политическом идеале и общественном прогрессе. Но одновременно его пригласили занять должность директора Центральной библиотеки КВЖД. Дорога продолжает работать, в 1924 году управление ею переходит к паритетному советско-китайскому руководству. И ценность библиотеки возрастает, ибо она становится культурным и пропагандистским центром от «большой советской земли». Устрялов не только управляет библиотекой, он читает там лекции по истории русской литературы.

Поистине теоретический диапазон профессора неистощим. Он и городские власти консультирует по юридическим делам, которые запутаны и необычны. Согласно договоренности между домовладельцами, торговцами и правлением дороги, городом управлял муниципалитет, независимый от китайских властей. Уже это делало отношения необычными. А тут еще нагрянувшие в город после разгрома колчаковских армий белые офицеры с семьями, беженцы из сибирских городов — все эти предприниматели, коммивояжеры, приказчики, приват-доценты, профессора, артисты, рестораторы, бежавшие с остатками разбитых армий. Обустраивались, притирались со скандалами. Но все же жизнь принимала какие-то формы. В городе господствовал русский язык, что облегчало существование. Хотя, конечно, этот язык уже испытывал давление китайской среды.

Новое население города, хлебнувшее Гражданской войны в России, изменяло быт, ужесточало нравы. Но надо признать, в целом обновляло и ускоряло жизнь. И Устрялов, тоже застигнутый этим обновленческим потоком, ищет себя в новых сферах. Организует и редактирует газету (дело хотя и новое, но привычное) — она для новых харбинцев. Он точно выбирает название ее — «Новости дня». Когда жизнь так меняется, то повышенный интерес к новостям понятен, особенно к городским. Он будет ее редактировать почти четырнадцать лет. Одновременно он сотрудничает с газетой «Вестник Маньчжурии». Берется издавать альманах «Русская жизнь» и пишет для московской газеты в Харбине — «Россия». В это же время организует и издает сборники статей. Первый — под названием «В борьбе за Россию» выходит в Харбине уже в конце 1920 года. А в самом университете он ведет еще и философский кружок.

И черт дернул, еще при этом, читать лекции в Японском институте, что существовал тогда в Харбине при поддержке японского консульства. Потом в НКВД ему припомнят эти чтения. Но когда это еще будет?

А тогда в Харбине он жил с размахом, чему способствовало и приятельское общение. Собирались своим, «колчаковским» кругом — бывшие офицеры и профессор, их супруги. Прекрасно сервированный стол, вкусная еда в стиле русской кухни, непременные коньяк, кофе и карты, и, конечно, греющие душу беседы и воспоминания о себе и о России. Чаще всего устраивали застолье в доме полковника Адельберга, служившего в штабе Колчака, а теперь сотрудника Управления КВЖД, — пригласили как специалиста по топографии.

Жизнь Устрялова, преподавательская, издательская, редакторская, публицистическая, общественная, была на виду. Но ведь была еще и другая жизнь, тайная. Это когда он уединялся и думал о прошлом, примеривая его к настоящему, да и к будущему тоже. Что было, что есть, что ждет? Первое и последнее беспокоило, грызло более всего. Эти духовные переживания — в его письмах.

В Париж они летели. И шли ответы оттуда. Эта другая, тайная жизнь Устрялова особо интересна.

Но кто же был его парижским адресатом?

Его адресат в Париже — некто Сувчинский Петр Петрович. Музыкальный критик, гуманитарий, русский интеллигент. Натура яркая, связавшая себя с евразийским движением, теоретик его, ставший лидером левого крыла евразийства.

Он то и стал инициатором переписки с Устряловым, послав ему осенью 1926 года первое письмо и несколько книжек, среди которых азбука евразийства «Наследие Чингисхана» Николая Трубецкого.

Устрялов ответил. Завязавшаяся переписка стала тайной как для Устрялова, так и для Сувчинского. Тайной, скрывавшейся от коллег, соратников, ближайшего окружения.

Для Сувчинского тайной, потому что обсуждение евразийской теории, возможность ее применения шло с таким нежелательным лицом, как Устрялов, который породил сменовеховство, запятнав себя в глазах профессорской эмиграции благожелательным отношением к советской России.

А для Устрялова она была тайной, потому что евразийство — это была концепция развития России, заключавшая некую концентрированную национальную идею, которая, конечно, конкурировала с концепцией развития СССР, осуществляемой большевиками. Эта концепция отслеживалась советскими органами безопасности, и попадать в их досье у Устрялова не было намерений.

Затевая эту переписку, Сувчинский помнил, как резко восстал против Устрялова сам первый идеолог евразийства Николай Трубецкой, тогда сидевший в эмиграции в Праге. Позиция Устрялова по отношению к советской России его выводила из себя. Устрялова он вообще не считал мыслителем, видел его недалеким, неспособным создать собственное философское мировоззрение. И почему-то думал, что тот только и жаждет «примазаться» к евразийцам, прихватить их мысли. В этом он убеждал Сувчинского, не разделявшего столь оголтелой позиции. Вот что он писал ему34 по этому поводу в феврале 1922 года:

«Что это Вам померещилось насчет Вех? Какие тут могут быть разговоры о соединении с этими хамами? Вы говорите о предоставлении в наше распоряжение религиозно-культурной стороны. Но что же останется у них? И как можно под одной обложкой соединять наши писания, имеющие все-таки всегда некоторое принципиальное устремление ввысь и “их” писания, состоящие в цинично-развязном оправдании оппортунизма и беспринципности. Когда у “них” проскальзывает принцип, или “идеология”, это всегда какие-нибудь судороги — вызывающие пошлость самого бульварно-либерального (а ля Ллойд Джордж) пошиба. Большей частью даже и этого нет, а есть подобострастное подлаживание под чужой тон, пассивное прислушивание к тому, откуда ветер дует, или иногда саддическое любование собственным моральным падением. Вот уж действительно нашли с кем блокироваться! Вы говорите “не идеологически, а тактически”. Но какая у них тактика? Подольстится к барину в надежде, что кое-что перепадет — вот и вся их тактика. <…> Итак, с веховцами — никаких блоков. Если они будут ухаживать, — пускай. Ключников меня усиленно зазывал, но я его отшил (а он не только утерся, но даром присылает мне свой журнал). Дело в том, что он, хотя и порядочнее других (впрочем, Устрялов еще порядочнее), но все-таки хамоват (Устрялов же наивен и придурковат). Если сейчас он хвалит евразийцев, то это показывает, что мы ему страшно нужны. Очевидно он надеется получить от нас оригинальную идеологию, которую они сами по своей бездарности создать не могут (как не стараются, все только и выходит, что “в Каноссу”, да “в Каноссу”). Но на это, разумеется, нельзя соглашаться: это значило бы прямо сознательно превращать себя в простое орудие большевистской пропаганды, которое будет отброшено по миновении надобности»35.

Это раздраженное письмо Трубецкого лучшее свидетельство увлеченности Устрялова уже тогда, в 1922 году, концепцией евразийства. В ней он видел силу, идейно превосходящую сменовеховство, стратегическую силу, обгоняющую не столько смену вех, сколько сами вехи. Превосходство это было в том, что евразийство к тому времени уже оформилось в социально-философское учение, в котором религия и философия обосновывали идею России как самобытной цивилизации.

Да, конечно, источником евразийства было славянофильство, прежде всего взгляды К.Н. Леонтьева. Из славянофильства пришла идея соборности, как «единства во множестве». В евразийстве эта идея была возведена в принцип существования личности, этноса, социальной группы, класса, государства и вознесена на пьедестал православной церкви, как высшей сферы соборности. И идеология православия становилась главной в духовной жизни. Соборность, конечно, предполагала в устройстве экономического хозяйства гармоничное сочетание коллективной и частной собственности на основе «общего дела». Не прибыли, а «общего дела». Это была философия хозяйствования.

А будущее государственное устройство, согласно евразийскому взгляду, должно было быть однопартийным, ибо многопартийность — достижение европейской цивилизации. Федеративное устройство должно быть под управлением «ведущей» власти, так называемого «правящего отбора», выдвигаемого непосредственно народом.

Провозглашая идею самобытной цивилизации, евразийцы понимали, что она войдет в явное противоречие с европейской цивилизацией. Они тут ориентировались на концепцию Н. Данилевского о культурно-исторических типах и критически оценивали попытки европейцев абсолютизировать свои ценности, представить свою культуру как общечеловеческую. Порой они рассматривали ее как зло, потому что считали, что именно европеизация России, положенная Петром первым, привела к социальному расслоению народа, отрыву власти и правящего класса от народа, что обернулось революциями 1917 года.

Заблуждение? Возможно. Но несомненно, что профессорские умы тогда, в начале 20-х годов двадцатого века, породили евразийскую теорию. Первым закоперщиком был Николай Трубецкой. Его метод культурцентризма отлично держал всю концепцию. Ум был по рангу. Из аристократического рода Трубецких, сын князя Сергея Трубецкого, ректора Московского университета и философа, — Николай Трубецкой закончил отделение сравнительного языковедения и преподавал в нем. Грянувшей социалистической революции 1917 года он ответил бегством на юг, где нашел себя в университете Ростова-на-Дону. С приходом красных бежал в Болгарию. Там Софийский университет стал его научным пристанищем. Там же он издал книгу «Европа и человечество», на страницах которой уже проступили контуры будущей евразийской теории. Начиналась новая жизнь, связанная с созданием этой теоретической концепции. Он обретает научных сподвижников — Петра Сувчинского, Георгия Флоровского, Петра Савицкого. С ними выпускает сборник «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждения евразийцев». Но был еще Венский университет, где Трубецкой продолжает «евразийские» поиски. Он станет его последней научной пристанью. Там он разработал фонологическую теорию, создал школу славянского структурализма, заявил о необходимости «открытия» древнерусской литературы (по типу открытия русской иконы). Но ведущей звездой его научного небосклона до конца дней оставалась евразийская теория.

Евразийство — единственно новаторская (несмотря на свой синкретизм) историко-философская доктрина, возникшая в русском зарубежье, — считает Марк Раев. Разве он не прав? Учение евразийцев подчеркивало культурную уникальность территории, лежащей между Центральной Европой и Тихим океаном, — уникальность, коренящуюся в общих структурных чертах климата, географии, языков и того, что сейчас называется менталитетом населявших эти земли народов. Евразийцы отстаивали примат духовных скреп в историческом процессе36.

Тем не менее Бердяев и большинство авторов «Пути» были настроены по отношению к евразийскому учению резко критически, если не сказать негативно, причем прежде всего по философским соображениям. Они не могли принять натурализм и исторический детерминизм, основанный на климатических и географических факторах, которые составляли ядро евразийской концепции исторического развития России. Бердяев верил, «что только свободная личность может быть полноценным участником создания культуры народа». «Индивидуализм, основанный на свободе воли» не сочетался с детерминизмом евразийцев, привязанным к естественным физическим факторам37.

Трубецкой, обосновывая соборность как один из принципов евразийства, терпеть не мог русских религиозных философов, старших по возрасту, запечатлевших себя откровениями в «Вехах», — Бердяева, Булгакова, Струве. Он звал их «старыми грымзами» и выступал категорически против их публикаций в евразийских изданиях. Их научный дух, возвеличивающий индивидуализм как свободу воли, претил ему.

Соратниками Трубецкого по евразийскому делу были не философы бердяевского круга, а мыслители совсем другие. Это профессор Савицкий, выразитель «натурализма», который обосновал в евразийстве устройство хозяйственной и экономической жизни, государственного и федеративного устройства; это профессор Флоровский со своим «христоцентризмом», обосновавший роль православия и соборности в развитии России как самобытной цивилизации. И конечно, музыковед Сувчинский, издатель литературно-художественного журнала «Версты», женатый на дочери русского промышленника Гучкова, принимавшего отречение царя. Вот откуда и деньги на издание. Сувчинский смотрит на евразийскую теорию с позиции эстетики. Красота, соразмерность для него — критерий теории. Он считает, что лучше всего эту теорию можно представить научному сообществу, да и публике тоже, посредством искусства авангарда. И дело идет к конфликту: традиционалисты Трубецкой и Савицкий против авангардиста Сувчинского.

Советский поэт Владимир Маяковский, ярчайшая фигура авангарда, предмет интереса Сувчинского. Это сближает его с Устряловым. Последний пишет ему: «Дорогой Петр Петрович. Посылаю Вам еще одну свою статью о Маяковском. Получили ли первую? От Вас ничего нет. Обе статьи можете использовать по усмотрению»38.

Неужели Трубецкого и Савицкого так озаботил авангард, когда они занимались «серьезным» делом — теорией евразийства? Оказывается, да!

Потому что это касалось воплощения евразийской концепции. Но воплощения какого? Движимого традиционными ценностями или «сомнительными» ценностями авангарда?

Трубецкой резко выступил против публикаций журнала «Версты», редактируемого Сувчинским и отличавшимся явным авангардистским содержанием. По сути, за выступлением Трубецкого, поддержанным Савицким, стояла не столько политика, сколько призыв к почитанию ценностей.

Логика Трубецкого была математически прямолинейна и прозрачна. То есть, популяризируя авангард, вы, Сувчинский, наносите удар по традиционным ценностям, что в фундаменте евразийства. А ценности эти этической кладки, несущей сакральность государственной власти, уставную строгость языка, быта, нравов, поведения, ориентирующих искусство и культуру не столько на развитие, изменение, сколько на традиционные ценности, на веру в бога. Вы выступаете за свободу личности, ища ее в индивидуализме, а евразийство выступает за веру в православие, в народ, в соборность. И здесь вы смыкаетесь не только с философами бердяевского круга, но и с авангардом советским.

А чья же эта фигура угадывается за сенью советского авангарда?

Да это Лев Давидович Троцкий, один из лидеров большевиков! Этот убийца православной России высказывается в пользу авангарда, имея в виду такое его течение, как футуризм: «Главные моменты футуристского мироощущения: неуважение к старым нормам и динамичность — чрезвычайно облегчили соприкосновение и сближение с революцией»39. «Футуризм против мистики, — декларирует Троцкий, — против пассивного обоготворения природы, против аристократической и всякой иной лени, мечтательства, плаксивости, за технику, научную организацию, машину, план, волю, мужество, быстроту, точность, за вооруженного всеми этими качествами нового человека. Связь эстетического “восстания” с морально-бытовым дана непосредственно: и то и другое целиком и полностью входят в жизненный опыт активной, молодой, еще не прирученной части интеллигенции, левой творческой богемы»40.

А за Троцким — Маяковский. Троцкий отдает дань ЛЕФу (Левому фронту искусств — организации авангардистов, созданной под водительством поэта Маяковского). Троцкий говорит: «Вопросы, поставленные теоретиками ЛЕФа: о взаимоотношении между искусством и машинной индустрией; об искусстве, которое не украшает жизнь, а формирует ее; о сознательном воздействии на развитие языка и систематическом словотворчестве; о биомеханике, как воспитании движений человека в духе высшей целесообразности и тем самым — красоты, — все эти вопросы крайне значительны и интересны в перспективе строительства социалистической культуры…»41 «Между тем, — продолжает Троцкий, — существует некая линия стыка между вопросами искусства, политики, техники и экономики. Проработка этих вопросов в их внутренней взаимосвязи необходима. Именно этой проработкой занимается группа ЛЕФ»42.

Троцкий помогает выходу в СССР ежемесячного журнала «Новый ЛЕФ», где редактором становится Маяковский. В статье, открывающей первый, январский номер 1926 года, есть строки, обращенные к художникам: «Наша постоянная борьба за качество, индустриализм, конструктивизм… является в настоящее время параллельной основным политическим и хозяйственным лозунгам страны и должна привлечь к нам всех деятелей новой культуры».

Этот «авангардный» призыв прорывается из творений Маяковского, из работ Казимира Малевича, провозгласившего супрематизм наследником футуризма. В этом призыве необычная доселе связь индустриализации и конструктивизма, когда художника призывают конструировать пространство. Архитекторам и строителям, среди которых первым идет выдающийся русский инженер А. Щусев, Малевич бросает упрек, созвучный идеям ЛЕФа:

«Представляли ли себе хозяева Казанской дороги наш век железобетона? Видели ли они красавцев с железной мускулатурой — двенадцатиколесные паровозы?

Слышали ли они их живой рев? Покой равномерного вздоха? Стон в беге? Видели ли они живые огни семафоров?..

Очевидно, нет. Видели перед собою кладбище национального искусства, и всю дорогу и ее разветвления представляли кладбищенскими воротами — так оно получилось при постройке, хотящей быть шедевром современности.

Задавал ли себе строитель вопрос, что такое вокзал? Очевидно, нет. Подумал ли он, что вокзал есть дверь, тоннель, нервный пульс трепета, дыхание города, живая вена, трепещущее сердце?

Туда, как метеоры, вбегают железные 12-колесные экспрессы; задыхаясь, одни вбегают в гортань железобетонного горла, другие выбегают из пасти города, унося с собою множества людей, которые, как вибрионы, мечутся в организме вокзала и вагонов.

Свистки, лязг, стон паровозов, тяжелое, гордое дыхание, как вулкан, …пар среди упругой крыши стропил рассекает свою легкость; рельсы, семафоры, звонки, сигналы, груды чемоданов, носильщики — все это связано движением быстрого времени, возмутительно медлительные часы тянут свои стрелки, нервируя нас.

Вокзал — кипучий вулкан жизни, там нет места покою.

И этот кипучий ключ быстрин покрывают крышей старого монастыря.

Железо, бетон, цемент оскорблены, как девушка любовью старца.

Паровозы будут краснеть от стыда, видя перед собою богадельню. Чего же ждут бетонные стены, обтянувшие дряхлое тело покойника? Ждут новой насмешки со стороны живописцев, ждут лампадной росписи».

Конструктивизм как новый разворот авангарда заявляет о себе дизайнерскими работами Варвары Степановой и Эля Лисицкого, архитектурными творениями В. Татлина, К. Мельникова, братьев Весниных и братьев Голосовых, художественными фотографиями Александра Родченко. Так строился фронт советского конструктивизма.

И Маяковский скажет: «Впервые не из Франции, а из России прилетело новое слово искусства — конструктивизм».

Родченко дополнит: «Мы должны революционизировать наше зрительное мышление. Мы должны снять с глаз пелену, называемую — “с пупа”. “Снимайте со всех точек зрения, кроме “пупа”». «И самыми интересными точками современности являются точки “сверху вниз” и “снизу вверх” и их диагонали». А что это, как не манифест мастера, убежденного в том, что только так можно выразить идеи и практику индустриализации и нового быта?

И еще только предстоит евразийским теоретикам прочитать авангардный роман-хронику Валентина Катаева «Время, вперед!», в котором строки, выворачивающие евразийскую теорию наизнанку, повергнут их в шок:

«Мы пересекаем Урал.

Мелькая в окнах слева направо, пролетает, крутясь, обелиск “Европа — Азия”. Он выбелен и облуплен. Он сплошь покрыт прописями, как провинциальный адрес. Бессмысленный столб. Он остался позади. Значит, мы в Азии? Смешно. Бешеным темпом мы движемся на восток и несем с собой революцию. Никогда больше не будем мы Азией.

В поезде зажглось электричество.

Мы движемся, как тень, с запада на восток.

Мы возвращаемся с востока на запад, как солнце.

Мы пересекаем Урал.

“Задержать темпы — это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим остаться битыми. Нет, не хотим! История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны.

Били все — за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно…”

“Вот почему нельзя нам больше отставать…”

Нельзя! Нельзя! Нельзя!

Рассвет.

Поезд пересекает Урал.

Справа налево в окопах, крутясь, пролетает обелиск “Азия — Европа”.

Бессмысленный столб…

Я требую его снять!

Никогда больше не будем мы Азией.

Никогда, никогда, никогда!

Рассвет до краев наполнен ледяной росой.

Терпкое, стеклянное щелканье булькает в глиняном горлышке ночи.

Соловьи звучат, звучат всю ночь до рассвета.

Они не боятся поезда.

Дорога ландышей и соловьев.

Уфа — Саратов.

Облака, элеваторы, заборы, мордовские сарафаны, водокачки, катерпиллеры, эшелоны, церкви, минареты, колхозы, сельсоветы.

И всюду, куда не посмотришь, справа налево и слева направо, с запада на восток и с востока на запад, шагают по диагоналям развернутым строем передаточные столбы токов высокого напряжения.

Шестирукие и четырехногие, они чудовищно шагают, как марсиане, отбрасывая решетчатые тени на леса и горы, на рощи и реки, на соломенные крыши деревень…

Никогда больше не будем мы Азией.

Никогда, никогда, никогда!»

А название этого романа-хроники Катаеву подарил Маяковский. Так и сказал: «Вот вы его и напишете, этот роман. Хотя бы о Магнитострое. Названье «Время, вперед!» — дарю».

Весь этот авангардный бум, случившийся в СССР в конце двадцатых годов, раздражает «евразийские» умы Трубецкого, Савицкого и Флоровского. Но завораживает Сувчинского.

И настал день, когда союз четверки треснул. Однажды в вышедшем 24 ноября 1928 года номере газеты «Евразия», тоже принадлежавшей Сувчинскому, было опубликовано приветствие Марины Цветаевой, поэтической звезды эмиграции, — советскому поэту Маяковскому. Это приветствие, в котором есть политика, а прежде — эстетика, до предела накалило конфликт между евразийцами. Вот оно:

«28-го апреля накануне моего отъезда из России, рано утром, на совершенно пустом Кузнецком я встретила Маяковского.

— Ну-с, Маяковский, что же передать от Вас Европе?

— Что правда — здесь.

7 ноября 1928 г., поздним вечером, выйдя из Сafe Voltaire, я на вопрос:

— Что же скажете о России после чтения Маяковского?

Не задумываясь ответила:

— Что сила — там»43.

Это приветствие явно возвеличивает авангардистский дух социалистического строительства в СССР, поднимает авангард как знамя прогресса и теснит традиционализм.

То был самый конец двадцатых годов ХХ века, когда в СССР закладывались или уже строились гиганты советской индустрии — мощные электростанции, металлургические комбинаты, машиностроительные, автомобильные, авиационные, танковые и артиллерийские заводы, и Сталин еще не помышлял о возврате к традиционным ценностям России — истории государства Российского в стиле академиков Платонова и Тарле, русской классической литературе и русскому классическому искусству, гимназическому образованию и восстановлению института церкви. Это начнется позже, после 1933 года, укрепится в годы Отечественной войны и, по сути, сомкнется с теми ценностями евразийцев, которые отстаивали Трубецкой, Савицкий и Флоровский.

Скоро авангард, воспевающий коллективизацию и индустриализацию, накроет волна русского традиционализма в одеждах социалистического реализма, и спаянная глыба эта будет еще долго жить, сопротивляясь напору времени.

Тогда, в конце двадцатых, страна рванулась в пучину ультра-индустриализации и ультраколлективизации (термин Устрялова), рванулась под флагом авангарда, потому что ультра — это авангард. И действительно, казалось, что ультракрасный цвет этого флага с изображением серпа и молота утверждает: «Сила здесь, и правда здесь».

Именно с той вроде такой безобидной публикации Цветаевой, в которой прозвучала фраза «Правда здесь!» (привет Маяковскому), и начался раскол в евразийстве. Он переходит в качественно новую стадию, когда Сувчинский еще робко, но уже ставит вопрос: «А могла бы евразийская теория послужить советской России, Советскому Союзу»?

После такого вопроса Сувчинского вполне можно назвать основоположником левого крыла в евразийстве.

Этот вопрос навеян настроениями некоторой части эмигрантской публики — какая там, в СССР, политическая, экономическая, культурная жизнь? В самом евразийском круге пробиваются те же настроения, та же жажда познания СССР.

Жажду зарубежных русских познать новую Россию усиливает энергичная деятельность советской разведки в среде русской эмиграции. Ее операции под названием «Трест», «Синдикат-2», нейтрализующие влияние остатков белогвардейского террористического сопротивления; организованное ею тайное посещение Советского Союза бывшим депутатом российской Думы Николаем Шульгиным, издавшим потом на Западе книгу об этом путешествии под названием «Три столицы»; продвижение ею в Европу сатирического романа советских писателей И. Ильфа и Н. Петрова «12 стульев» — все это изменяло отношение к советской России, к власти большевиков, возбуждало интерес к возрождающейся стране. Конечно, далеко не вся русская зарубежная интеллигенция готова была снять шляпу перед своей бывшей страной. Но у многих все же ненависть к режиму таяла, замещалась интересом к жизни «там».

Просоветские настроения заражают и евразийское движение. Они крепнут, их выражает теперь газета «Евразия» под редакцией все того же Сувчинского. И поэтому в правящей верхушке движения растет раздражение его позицией. И тогда Трубецкой и Савицкий в знак протеста против просоветской и прокоммунистической направленности газеты выходят из руководства евразийского движения.

Вот он, случившийся раскол. Он морально дискредитирует евразийство в эмигрантском общественном мнении.

Но это была дискредитация движения, а не теории. Теория продолжала жить. По крайней мере в евразийских теоретических семинарах, проводимых Трубецким, в его публикациях в журнале «Евразийские тетради». Он развивает теорию, дополняет ее концепцией евразийского языкового союза, евразийского учения о языке в связи с географическим пространством. Эти теоретические изыскания он строит на основе онтологического структурализма, которым он проникся еще в Пражском лингвистическом кружке, наведываясь из Вены на его семинары. Потом уже будет Ролан Барт, Делез, французская школа постструктурализма в 60—80-е годы.

Но евразийское движение после раскола, возникшего из-за публикации Цветаевой, уже стало иным. Когда из руководства движения вышли Трубецкой и Савицкий, трещина превратилась в пропасть. Это, конечно, внешний знак раскола. Глубинные же причины — это просоветские настроения у части евразийцев и ставшие известными факты об агентурной деятельности некоторых евразийцев в пользу советской разведки — ОГПУ.

И вот — о, ужас! — агентом ОГПУ оказался сам муж Марины Цветаевой — белый офицер Сергей Эфрон.

В 1925 году он появляется в Париже и присоединяется к группе евразийцев. Он приехал из Праги, где только что закончил историко-филологический факультет Пражского университета и где успешно редактировал затеянный им студенческий журнал «Своими путями». Примкнув к евразийцам, он скоро становится одним из редакторов евразийского журнала «Версты», издаваемого Сувчинским. «Самое интересное, творческое и живое в эмиграции объединено в евразийстве», — пишет Эфрон в письме своему пражскому другу.

Эфрон попал в хорошую компанию, это были те евразийцы, которые жаждали скорого воплощения теории в политическую практику, представляли левое крыло евразийства. В этой компании радикальных евразийцев лидером был, конечно, Сувчинский, потом там оказались князь Святополк-Мирский, Малевский-Малевич, Родзевич, Сеземан, Арапов. Этот последний был к тому же активным деятелем Русского общевоинского союза, объединившего остатки разбитых белых армий, нашедших пристанище во Франции, Болгарии, Турции, Германии.

К чему же сводилось их видение реализации евразийских идей? Россия должна ориентироваться на государственный капитализм. Но чтобы этого добиться, нужно заменить коммунистов на руководящих постах людьми евразийской идеи и перестроить советские организации на евразийский лад. Так по крайней мере сформулировал цели активных евразийцев Эфрон на допросах в НКВД в 1939 году, когда был арестован по возвращении в СССР. Ну а следователи, исходя из такой цели, сформулировали задачу евразийской организации как свержение советского строя.

А к этой евразийской линии добавляется троцкистская. Оказывается, НКВД тогда же установил факт встречи евразийцев с Георгием Пятаковым, в то время советским торговым представителем в Париже, а впоследствии руководителем советского Госплана. Встреча не имела последствий, по словам Эфрона. Там речь шла только о возможной финансовой помощи в издании газеты «Евразия», пропагандирующей достижения СССР. Но надо знать, какая жестокая война велась с Троцким и троцкизмом, как идейным течением и практикой. И контакты евразийцев с Пятаковым — это для НКВД подтверждение враждебности евразийской организации Советскому государству.

А что касается самой газеты «Евразия», в которой весьма заметную роль играл Эфрон, то, как говорят протоколы допросов соратников Эфрона по парижской деятельности в пользу советской разведки, газета предназначалась для распространения на территории СССР, чтобы «нащупать оппозиционные элементы внутри Советского Союза».

По крайней мере, когда 6 июля 1941 года коллегия Верховного суда СССР начала рассматривать дела Эфрона и его коллег, то обвинение звучало так: обвиняемые участвовали в белогвардейской организации «Евразия», что ставила своей задачей объединить вокруг себя все антисоветские элементы, находившиеся за границей и в СССР, и свергнуть в Советском Союзе существующий строй; что «Евразия» вошла в сношения с разведками других иностранных государств, чтобы получить от них помощь для засылки в Советский Союз контрреволюционной литературы и эмиссаров; что в 1929 году через Пятакова и Сокольникова «Евразия» установила связь с троцкистским подпольем и вместе с троцкистами вела преступную деятельность; что члены организации вошли с преступной целью в доверие к органам НКВД, находившимся в Париже, чтобы с их помощью проникнуть в СССР и вести там шпионскую и террористическую работу.

После такого обвинения Эфрон был расстрелян, ибо все его сотрудничество с советской разведкой трактовалось как игра-прикрытие для деятельности против СССР.

Вот в конечном счете, чем обернулась попытка реализации в СССР евразийских идей. Конечно, это было надуманное дело, сработанное НКВД. Но оно могло бы стать реальным делом, ибо предпосылки для этого были. Они были прежде всего в настроениях и замыслах некоторых радикальных энтузиастов евразийства, таких как Сувчинский.

Но, как ни странно, превращению радикальных замыслов в реальность помешал Устрялов. Вступив в переписку с Сувчинским, он методично, целенаправленно, в течение почти полутора лет рассуждал о тактике евразийства, убеждал Сувчинского, как не надо действовать, почему так не надо действовать, и как надо действовать.

В переписке с Сувчинским Устрялов выработал целую доктрину практического применения теоретических установок евразийства. Если вдуматься, это теория изменения государства и общества без революции, без классовых конфликтов.

Сначала стоит привести его некоторые оценки евразийства как теории, в которых он подчеркивает его силу, возможности, связь со сменовеховством, выделяя его среди прочих эмигрантских течений, по большей части нацеленных на борьбу с Советами.

«…Евразийство культурно-исторически богаче, интереснее, углубленнее сменовеховства. Поистине, оно пришло совершить то, что люди первого призыва смены вех не могли, а отчасти и не сумели сделать (кстати, бесспорна персональная одаренность евразийства по сравнению с первыми сменовеховцами)»44.

«Конечно, кое-что в евразийстве представляется мне спорным, но основное утверждение Евразии как особого мира я вполне поддерживаю. Также вполне разделяю религиозную настроенность евразийской системы. Согласен с идеей “демотизма”, отбора etc. Признаю принцип “соразмерности” государственного и частного хозяйства, идею собственности-функции и весь строй соответствующих мыслей. Готов признать и советский (евразийский) федерализм, хотя считаю эту проблему особо сложной и опасаюсь ошибочных крайностей в ее решении. Практически нельзя не опасаться возможности ослабления государственных связей, объединяющих советское государство, если не будет положен известный предел децентрализаторской политике.

Относительно “упадочного характера” современной европейской культуры — тоже во многом согласен с евразийцами, но ближе к тем из них, кто проявляет больше умеренности в формулировке этого тезиса. “Вульгарным европейским капитализмом”, конечно, не очарован, но не могу не признать, что начало соразмерности государственной и частной промышленности (отличная формулировка!) неизбежно предполагает относительную полезность и необходимость капиталистических элементов… Каюсь, от “соблазнов струвизма” я не совсем еще освободился: чту доселе крепкую государственность и считаю ошибочной недооценку индивидуалистической стихии в хозяйстве»45.

Устрялов видел ценность евразийства «в его пореволюционности, в его «имманентности» послереволюционным процессам. Таким процессам, как коллективизация и индустриализация. В связи с этим он ссылается на Ф. Адлера (одного из лидеров австрийской социал-демократии), справедливо подчеркивающего необходимость для советского хозяйства «искать пути к органическому сочетанию государственного начала в хозяйстве с частным». «Разве тем самым не оправдывается “правый уклон” (представляемый Н. Бухариным. — Э.М.), стоящий именно на этой точке зрения и обличающий все безумие нынешней ультраиндустриалистской, колхозной-совхозной, антикрестьянской линии в СССР?»46.

Дальше уже совет Сувчинскому: «В политике сейчас уместно переходить вплотную на платформу правого уклона ВКП. В последнем своем письме я послал Вам статью “Правый уклон”. Поручите кому-либо из сотрудников следить по советским газетам за мыслями бухаринской группы и связно излагайте эти мысли на страницах “Евразии”. Так Вы актуальнее ввяжетесь в процессы советской действительности»47.

И здесь Устрялов попадает в ловушку двух противоречивых начал — «безумия ультраиндустриализации» и необходимости укрощения мелкокрестьянской стихии. А ведь «правый уклон» и питает эту стихию. Как теоретик гегелевской школы, он понимает, что без укрощения этой стихии индустриализация не получится, более того — евразийство не пробьет себе дорогу. Поэтому он пишет, осаживая профессорский либерализм: «Ясно, что наступает критический момент, перелом определяющей значительности. Удастся ли переделать по-новому сельское хозяйство? Сломить мелко-крестьянскую стихию? Если б удалось, если б и в самом деле прошла б пятилетка и осуществились американские темпы, — с радостью готов бы воскликнуть: “Ты победил, Галилеянин!” А пока самое большое, что решаюсь сказать — “верю, Господи, помоги моему неверию!”»48.

Отдав дань евразийству как теории, признав, что «евразийство культурно-исторически богаче, интереснее, углубленнее сменовеховства»49, он критикует довольно основательно тактику ее продвижения, доказывает, почему она бесплодна в условиях того времени. Он пишет Сувчинскому:

«Но, чувствуя большую идейную свою близость (куда большую, чем к “сменовеховцам”) к Вашей группе, я не могу не высказать своих опасений, вызываемых Вашею тактикой… »50

«Вы пишете, что евразийство доходит до сознания некоторых политических (то есть партийных?) деятелей советской России. Дай, господи! Но лучше не обольщайтесь! Коммунизм — ревнив хуже Отелло. Нечего рассчитывать, что евразийство дойдет до сознания — нужно надеяться, оно найдет пути к подсознательному: это будет эффективнее и вернее»51.

У евразийцев интересная литература, они пытаются привлечь к ней внимание. Например, книжка Н.С. Трубецкого «К проблеме русского самопознания», своего рода манифест евразийцев, или «Наследие Чингисхана» — популярная книжка для масс о евразийстве. Они пытаются мобилизовать общественное внимание и настроение в пользу евразийства и подготовили листовку для распространения в СССР. Эта листовка заканчивается обращением52:

«Ты прочел листовку. Ты знаешь о существовании евразийства. Оно пришлось тебе по сердцу. Что ты будешь делать дальше? Ты будешь работать на евразийское дело. Ты расскажешь о евразийстве одному или двум верным товарищам. Если они согласятся с тобой, вместе вы будете вести совместную работу.

Дай почитать то, что у тебя есть.

Какова будет ваша работа?

Прежде всего, вы сами постарайтесь узнать больше о евразийстве. Вы постарайтесь найти нашу литературу и по прочтении будете сообщать друг другу ваши мысли. Если у вас будет связь с другими евразийцами, вы будете писать им о мыслях, волнующих вас.

Но нужно, чтобы евразийство шло дальше.

Для этого вы должны дать ему проникнуть в ваш круг влияния:

Перепишите и передайте наши листовки.

Составьте сами листовки, которые вам покажутся наиболее отвечающими духу вашей среды. Возьмите отдельные фразы и лозунги и размножайте их. Делайте это сообразуясь с вашей средой.

Если ты партиец, говори то, что понятно для авангарда трудящихся. Если ты рабочий, напирай на то, что отвечает запросу твоих товарищей. Если ты крестьянин, напомни, что евразийцы ставят, прежде всего, землю и народ. Если ты верующий — проповедуй своим братьям то духовное возрождение, которое евразийцы ставят как фундамент будущей человеческой жизни.

Если ты знаешь интересного человека и не хочешь говорить с ним лично, пошли ему какую-нибудь листовку. Посылай вообще по всяким интересным адресам. Говорим также о евразийстве людям для него, может быть, не подходящим, некоторые честны, и в ГПУ не донесут. Таким образом распространится евразийство.

На всяком поприще ты можешь дать знать о евразийстве окружающим тебя. Пусть тот или иной из них, в свою очередь, образует тройку и ведет агитацию дальше, поддерживая и связь с вами. Но не выступайте открыто, ибо вас разгромит ГПУ. Тут лишнее говорить, как вы должны быть осторожны. Но помните одно: ГПУ совсем не так страшно, как его малюют.

Нужно только верить в свое дело!

Сильно ГПУ, но еще сильнее возрождающаяся жизнь».

Листовка эта, призывающая создавать «тройки» и вести агитацию, очень насторожила Устрялова, расстроила его. Получается, что и его, как советского лояльного гражданина, призывают создавать подпольные структуры?! И вообще, что даст такая политическая борьба — борьба подпольными методами? Это борьба внутри политического класса, чем занимаются в настоящее время троцкисты и эсеры? Занимаются и терпят поражение.

Очень сомнительно, что с помощью таких методов евразийская идея овладеет умами элиты. Да и массой тоже. Губителен этот путь для евразийского дела. Поэтому так непреклонен Устрялов в письме к Сувчинскому:

«Все-таки в области тактико-политических высказываний нас разделяют известные разногласия. Вы — партия, — открыто заявившая о своем желании, подобно большевикам, быть единой и единственной, то есть, следовательно, желающая сместить и заменить ВКП. Я — проповедник “политической аскезы” для настоящего времени и лояльный гражданин (да вдобавок спец) советского отечества. Все мои рецепты целиком приспособлены к внутрисоветской психологии и внутрисоветским условиям. Я не хочу сейчас никаких интеллигентских организаций и партий “своего” направления и охотно готов предоставить троцкистам и меньшевикам монополию советского подполья; и мы здесь душевно грустим, когда по Вашим листовкам для СССР видели, что евразийцы словно стремятся эту монополию разделить и оспорить. Всякая противоправительственная партия в СССР, по моему глубокому убеждению, в настоящее время сможет сыграть в лучшем случае для себя лишь отрицательную роль — расшатать или сдвинуть с места власть. Но непременно — ценою собственного исчерпания, вырождения и гибели. Если, тем не менее, такие партии все же исторически неизбежны, — то пусть это будут меньшевики и троцкисты!»53

«Московская брошюра “Евразийство” тоже интересна. Опять-таки верна и предметна основная интуиция: “Евразийцы сознательно определяют себя как группировку второй фазы революции, ставящую себе задачей существующий строй”… — но конец — “путем устранения коммунистической партии” — я считаю глубокой тактической ошибкой: это значит сразу противопоставить себя всему правящему нынче и для власти выдвинутому революцией слою! Это значит политически себя зачеркнуть. И никакие выдвиженцы не помогут…»54

Спустя год он опять настойчиво напоминает, что создавать в кофейнях Праги или Брюсселя «правящую» партию для СССР — это несерьезно и неразумно:

«Пример большевиков до революции (“женевские кофейни”)? — но ведь новой революции не будет, не может быть! Началась объективно и реально новая эпоха.

Вы скажете — “мы будем строить евразийскую партию в СССР!” — Но это же будет фразой — не больше. В СССР нельзя сейчас строить партию, аналогичную большевицкой: не станете же Вы копировать эсеровское подполье! И если Вы жалеете свое будущее — воздержитесь от этих потуг. Соответствующую часть манифеста (стр. 52) мы здесь считаем немалой тактической ошибкой: возможно, что ее причина — некоторая политическая неопытность евразийского “штаба”. Попытка организовать евразийскую партию лишь помешает распространению евразийских идей. Можно было прибегать к фашистским приемам в месяцы февраля или на территории белого движения 19 года. Но раз это время упущено — теперь нужно иное.

Вы сами очень хорошо и верно намечаете путь, по которому идет преодоление коммунизма и национализации Октября. В письме Вы сами говорите, что это должно осуществиться “планомерно и исподволь”. Зачем же силиться форсировать процесс шумливым созданием 1001-й (в эмигрантском смысле) партии, открыто претендующей на власть? “Правящий партийный слой”, которым Вы интересуетесь, сейчас ни за что не клюнет на это, и Вы Вашими, простите, угловатыми формулами не привлечете его к себе, а, напротив, оттолкнете… и так и останетесь, по скорбному примеру многих, неудачливым “штабом без армии”.55

“Ваши интуиции зовут вас на пореволюционный путь. А вы сбиваетесь на революционный, т.е. банально контрреволюционный (“устрашить большевиков” — как? чем? — слова, слова!!), перебрасываетесь неизбежно по ту сторону революции. Это опять-таки плод “исторического нетерпения”, т.е. политической неопытности (ибо в вас нет органической контрреволюционности). Каждый этап процесса требует своих конкретных подходов. Поймите, что в плане конкретно-политическом сейчас не время громко говорить о замене коммунистов вообще, о наследниках большевизма, о новой единой и единственной партии, “предлагаться” в наследники и т.д.»56

В это же время такой же задачей предотвращения появления евразийских подпольных групп был озабочен и начальник Особого отдела ОГПУ А. Артузов. Но решал он ее, используя «Трест» — псевдоподпольную организацию, созданную советской контрразведкой в начале 20-х годов. «Трест» так умело «сотрудничал» с белоэмигрантскими центрами, что ему удалось парализовать и их евразийскую деятельность, нацеленную на Советский Союз.

В «Тресте» роль лидера евразийской фракции довелось играть Александру Ланговому, выступавшему под фамилией Денисов. Нет, он не был теоретиком. Сын профессора медицины добровольно вступил в Красную армию, успешно воевал в Гражданскую войну, за что получил орден Красного Знамени; а потом служил в Генеральном штабе. Но его кругозор, степень гуманитарного развития позволяли убедительно представлять евразийскую фракцию «Треста» в контактах с представителями евразийского течения в эмиграции. Когда некто Петр Арапов, белый офицер, племянник самого генерала Врангеля, представлявший молодую поросль монархистов, которая видела в евразийстве единственный путь спасения России от большевиков, — весной 1924 года по каналу «Треста» прибыл в Москву на «секретное» совещание евразийской фракции, его встречал и опекал Ланговой. На этом мнимом совещании Арапов выступил с докладом, в котором прозвучали такие тезисы: основа будущего русского государства — русская самобытность; Россией будет управлять евразийская волевая группа; династия Романовых дискредитировала себя, но тем не менее царь нужен, но в комбинации с советским строем; одна из главных задач евразийства — борьба с капиталом. А в январе 1925 года в Берлине на квартире Александра Ивановича Гучкова прошел первый евразийский съезд, на который из Москвы при­ехал Ланговой — глава евразийской фракции «Треста». Перед этой поездкой он изучает степень распространения евразийских идей среди студенческой и профессорской эмиграции. Он знакомится в том числе с сообщением римской резидентуры Иностранного отдела ОГПУ, где представлен обзор деятельности белоэмигрантских организаций в Чехословакии (от имени агента).

«В кружке евроазийцев. Малочисленный по своему составу. Кружок учрежден около года назад в Берлине… Не останавливаясь на самой идеологии кружка, интересно отметить некоторые его тактические особенности. Так, например, необходимым условием успеха они считают восстановление за границей авторитета России, хотя бы советской. Вторым условием — распространение в России специальной националистической популярной литературы. Уже имеются толстые рукописи всевозможных брошюр, и есть надежда в скором времени достать средства и приступить к печатанию.

В Берлине кружку покровительствовала профессура Русского Научного Института, А. Гучков и другие.

На днях, отправившись к А.В. Ставровскому, члену кружка, очень молодому студенту-восточнику (сын бывшего камергера Двора), я застал его в будке (он служит на станции железной дороги) за чтением новой рукописи, только что полученной из Страсбурга. Он сказал мне, между прочим, что часть кружка и он сам ведут приготовления и осенью, не возобновляя занятий, уедут в Россию “для работы в недрах, среди рабочих и солдат”.

А.В. Ставровский имеет хорошие связи по Петрограду и близко стоит к местным монархическим кругам»57.

Здесь, в Берлине, на квартире Гучкова, Ланговой знакомится с видными евразийцами, основоположниками этого течения — Николаем Трубецким и Петром Савицким, с известным нам Петром Сувчинским, с Малевским-Малевичем. После докладов (Ланговой тогда выступал девять часов) развернулись прения. Больше всего споров вызвал вопрос: что эффективнее — капитализм или государственное плановое хозяйство? Решением съезда Лангового ввели в состав евразийского «Совета семи» и договорились вести через него переписку с евразийской фракцией «Треста». Потом было совещание евразийцев в Праге, куда также пожаловал от «Треста» Ланговой. Главная идея его пражского, «чекистского» доклада — Россия должна быть империей ума, элегантности и красоты. Ирония, конечно. И она говорит о том, что чекисты не воспринимают всерьез концепцию евразийства. Они озабочены больше тем, как использовать это течение в борьбе против эмигрантских группировок. Главная польза от пражского совещания была в том, что появилась возможность усугубить раскол между «молодыми» и «старыми» деятелями белой эмиграции и тем самым ослабить ее стремление к активным действиям против советского режима.

Но ведь и Устрялов в своих советах Сувчинскому тоже предостерегает его от активных подпольных действий в виде создания партии, агитационной сети, распространения листовок.

Не структуру, не партию видит он инструментом подпольной деятельности в СССР, а журнал «Евразия». И говорит он будто от имени евразийцев, как соратник Сувчинского.

«Мы не собираемся сейчас делать никакой политики внутри СССР, не создаем никакой партии, но свое положение используем сполна. Мы готовы помогать осуществлению ряда задач СССР за границею, но не отказываемся принципиально критиковать те шаги советского правительства, которые считаем с нашей точки зрения ошибочными. Мы согласны разговаривать и договариваться по любому конкретному поводу, но никаких обязательств заранее на себя не берем и право решения в сфере нашей газетной политики всегда оставляем за собою.

Редакционную коллегию должны составлять лишь лица, всецело и вполне солидарные друг с другом в основных идеологических и политических проблемах. Газета — не предприятие “смешанных” паев, где 51 % может принадлежать правительству, а 49 — частным лицам»58.

Этот «устряловский» взгляд на прессу так близок ленинскому. Чувствуется, что и практическая работа в пресс-службе Колчака Устряловым не забыта: газета — это орган пропаганды и организации.

Устрялов предлагает новую тактику для продвижения евразийства, которая и сегодня не потеряла своего значения в случаях, когда речь идет о принципиальных социальных изменениях. Эта тактика строится не на противостоянии с руководящей элитой страны, не на революционной борьбе, а на переубеждении, изменении ориентиров у правящей элиты и у масс, на заражении новыми взглядами и тех и других.

И здесь он обращает внимание, как важно быть осторожным в выражениях, чтобы не «оттолкнуть от евразийства спецовскую (профессиональную. — Э.М.) и вообще некоммунистическую среду в России, а в придачу и разумных коммунистов, а также комсомольцев»59.

Но чтобы процесс переубеждения, смены взглядов пошел, необходимо найти некую основу, площадку для сближения убеждаемых с носителями новых взглядов, площадку, которую воспринимают обе стороны. Этой площадкой Устрялов видит русскую государственность и патриотизм. Вот что он пишет Сувчинскому:

«Конечно, Вы правы в основном — и это то, что нас объединяет: “будущая русская государственность уже задана в государственности советской”60.

“Верно и то, что нужно бояться превращения России в колонию. Почему вопреки ясным словам статьи “Кризис ВКП” Вам кажется, что я “за Сталина” лишь по “буржуазно-капиталистическим” соображениям? Так же как и Вы, я за него прежде всего потому, что “именно центральная установка Сталина гарантирует на некоторое время функционирование того партийно-государственного аппарата, внутри которого и создается, и формируется новая государственно-правящая психология, вырастает кадр государственных спецов”. Готов подписаться под этой формулой. Могу сказать, что ее разделяет и весь “непартийный правящий слой” в Москве (точно знаю это)»61.

Но государственный патриотизм Устрялов соединяет с личной нравственной позицией участников процесса, исключающей «мещанское благополучие», то, что не позволяет проникнуться общественными идеями. В письме Сувчинскому это звучит так:

«Готов подписаться целиком под передовой Вашего первого номера. Общий характер формулировки “двух принципиально противоположных точек зрения” позволяет мне присоединиться ко второй, а не к первой: “мещанское благополучие, поставленное на место великих ответов” не может прельщать и меня (правда, марксистско-коммунистический вариант “великого ответа”, по-моему, уже чересчур утомляет страну и не лишен некоторых других недостатков)»62.

Оставим замечание по поводу «великого ответа», но ведь позиция Устрялова в отношении мещанства — это, по сути, ответ инженеру Суслову из горьковских «Дачников», который произносит бессмертный монолог: «Мы, говорю я, много голодали и волновались в юности… Мы хотим поесть и отдохнуть в зрелом возрасте… Я русский обыватель… Я буду жить как я хочу. И… наплевать мне на ваши… идеи!» А разве позиция Устрялова не задевает участников так называемого шахтинского дела, возбужденного в 1928 году против инженеров, не сильно жаждавших ответственно работать на советскую промышленность?

Итак, основа для сближения участников процесса — это национальный патриотизм, это личная позиция явно не мещанского толка. Кроме того, напоминает Устрялов, для проникновения и распространения идей евразийства в СССР есть база, именуемая «устряловщиной» — некое течение, некий духовный союз, порожденный ушедшим «сменовеховством». Все это позволит открыть полемику. Лишь тогда идеи евразийства могут пробиться в сознание элиты, а затем увлечь и массы. По мнению Устрялова, стоит вести дискуссии о русской истории, об организации хозяйства, ориентируясь на теорию евразийства. Обсуждение вести вне и внутри СССР. Но прежде всего эти идеи должны захватить научные и руководящие круги Советского Союза. Такая возможность в середине 20-х годов в СССР еще не растаяла. Вот что он пишет в связи с этим Сувчинскому.

«Если вы решили спуститься в практическую политику — благоволите проявить и политическое искусство, чутье, выдержку, — изучайте и политическую тактику, хотя бы для этого пришлось читать и изучать томы ленинских писаний (для политика — дело необходимое) и многое другое. Иначе — не уцепитесь за прозой, не свяжетесь с “массой”, и Ваши правильные интуиции пропадут даром: останетесь чем-то вроде милого кружка Маргариты Морозовой в Мертвом переулке (и переулок-то какой символичный). Должен сказать откровенно, — я не вижу у евразийцев доселе политической сноровки. Доселе евразийство представляется мне все еще “литературным течением” по преимуществу. Мне кажется, что то, что в СССР называют “устряловщиной”, есть единственно подходящая для евразийства политика. А вы, евразийцы, как в свое время европейские сменовеховцы (только те — с другого фланга и гораздо более беспомощно, мелко), хотите наметить какую-то иную линию.

Сейчас можно и удобно говорить о ликвидации левой оппозиции, о том или другом отдельном, очередном шаге власти, умеючи находить реальные звенья подлинной жизни (сравните деятельность профессора Кондратьева — “устряловского полпреда в Москве”, по выражению Зиновьева). И рядом можно и должно продолжать за границею рассуждения идеологические о начертании русской истории, об идеократии и т.д. Исподволь это можно делать даже и в СССР. Эти рассуждения нужны, полезны, они выковывают новых людей, духовно тренируют их. Я согласен с Вами насчет “идейно-политического кристаллизатора”. Но, кристаллизуя идеологию, он должен вырабатывать и рецепты на сегодняшний день, если хочет стать жизненным политическим фактором. Вы им никогда не станете, если не научитесь “маневрировать”, если не станете политиками в собственном смысле слова. И, философствуя об “идеократии”, нельзя забывать о массах, о социальных силах, об их наличной психологии, о “классовых интересах” (ничего не поделаешь!). …Нечего говорить, что большевики держатся тем же»63.

Говоря об идеологических рассуждениях за границей, которые «духовно тренируют», Устрялов скорее всего имел в виду съезды русских ученых-эмигрантов, регулярно проходившие в те годы в Праге, Париже, Берлине. О таких съездах регулярно сообщали европейские резидентуры Иностранного отдела ОГПУ. Вот информация венской резидентуры о научном съезде профессоров-эмигрантов в октябре 1924 года в Праге.

«…Необходимо отметить ряд своеобразных выступлений. Так, например, П.Н. Савицкий после своего доклада предложил съезду приветствовать… великого Чингисхана, как первого идеолога Евразии.

…Лазарев Е.Е. заметил, что определение Струве слишком марксистское, что социализм это кооперация… Общее впечатление следующее: евразийцы были представлены очень слабо (Савицкий), зато очень популярны были славянофильские доклады, как выступления Вернадского, Шахматова, Тарановского. Наиболее конкретен был Ясинский, утверждающий, что в московской Руси не было ни сословия, ни деспотизма. Тарановский указал, что “русские, изгнанные с родины коммунистическим деспотизмом, увидали, что в Европе во многих странах с демократической формой властвования управление оказалось более деспотическим и гораздо хуже организованным, чем было в императорской России последнего полувека”»64.

Идеи, звучавшие на таких съездах, в выходящих потом сборниках выступлений захватывали не только эмигрантскую среду, но и доходили до ученых и политиков в СССР. Доходили не только благодаря сообщениям советской разведки (это в основном для политического руководства), но и благодаря не прекращавшимся научным и личным контактам между профессорской эмиграцией и учеными в СССР, занимавшимися исследовательской работой в ведущих университетах страны, в научных институтах, обслуживающих власть. Это было то, что Устрялов называл «идеологическими рассуждениями», которые исподволь «можно делать даже в СССР», которые в конечном счете «выковывают новых людей, духовно тренируют их».

Лучше всего выразила эту ситуацию деятельность Александра Васильевича Чаянова — экономиста-аграрника, теоретика кооперации. На момент Октябрьской революции он был заместителем министра земледелия во Временном правительстве Керенского. Не без колебаний, но принял советскую власть. В 1920 году он член коллегии народного комиссариата земледелия и включен Лениным в состав Госплана — государственного планирующего органа. А в 1922 году Чаянов возглавил Научно-исследовательский институт сельскохозяйственной экономии и политики, руководил которым до 1929 года. Он гордится институтом: «Мы имеем теперь большой дом, библиотеку более чем 100 000 книг, хорошо обставленные кабинеты, налаженную исследовательскую работу и великолепные связи с научными центрами всего мира». «Великолепные связи» — это не только связи с мировыми научными центрами, но и контакты с эмигрантскими научными кругами. Он сам, ученые его института ездили в научные командировки, проводили отпуска в европейских странах, публиковали работы в зарубежных изданиях. Одно из свидетельство этому — переписка Чаянова с Сергеем Николаевичем Прокоповичем и его супругой — Екатериной Дмитриевной Кусковой, длившаяся с 1922 по 1928 год, когда Чаянов бывал в заграничных командировках и отпусках и посылал им свои письма из Лондона, Парижа, Гейдельберга и Обервега (Германия).

Прокопович, ставший адресатом Чаянова, ученый-экономист, в правительстве Керенского — министр торговли и промышленности, затем министр продовольствия. Как принципиальный противник большевизма, сторонник парламентской демократии, в 1922 году выслан из советской России. Его супруга Е.Д. Кускова — известный публицист, активно публиковалась в эмиграционных изданиях, придерживалась внепартийной ориентации «здравого смысла». Когда Чаянов в 1923 году был в командировке в Гейдельберге, между ним и четой Прокопович шла активная переписка, затрагивающая и идеи евразийства. В частности, он пишет Кусковой (из Гейдельберга в Берлин, начало 1923 года): «Не был ли у Вас Савицкий, которого я просил урегулировать поездки в Берлин пражских профессоров к нам в Институт?»

Контакты Чаянова с Савицким, одним из лидеров евразийства, начавшись на научной стезе, касались потом организации связей с русскими «пражскими» профессорами по темам экономического развития советской России и евразийских идей, которые совсем неоднозначно воспринимались и среди научной эмиграции, и среди советских исследователей того времени, консультирующих власть. Это видно из письма Чаянова Прокоповичу.

Чаянов — Прокоповичу (из Гейдельберга в Берлин, весна 1923 года) «Дорогой Сергей Николаевич! Мне было опять очень грустно получить Ваше письмо в такой краткой и холодной форме.

Те строчки, которые посвящены в моей статье коммунизму или, точнее, государственному коллективизму, занимают в ней третьестепенное место, и мне хотелось бы знать Ваше мнение о центральных ее частях — об анализе рабского и крепостного хозяйства. Неужели и это, по-Вашему, «Евразия»?

Мне вообще кажется, что если Вы признаете необходимость построить теорию крестьянского хозяйства без понятия заработной платы и чистой прибыли в капиталистическом смысле, то все разногласия между нами легко устранимы, и достаточно одного вечера, вплотную затраченного на обсуждение, чтобы они пропали.

Ведь Ваши обвинения меня в Евразийстве, Сергей Николаевич, основаны не на теории трудового хозяйства, а на предполагаемых Вами политических выводах из этой теории. “Предполагаемых”, потому что я их никому и никогда еще не формулировал.

Здесь, быть может, сговор будет труднее, но все же я полагаю, что и здесь найдутся некоторые точки соприкосновения, если, конечно, исключить проблемы сегодняшнего дня, в отношении которых мы даже факты воспринимаем по-разному»65.

Трудно давались евразийские идеи профессорским умам, особенно, когда совмещались с идеями организации крестьянского хозяйства. Вокруг этого шла жесткая полемика как в связи с евразийством, так и минуя его. Все эти идеи тем не менее имели хождение и в эмиграции, и в СССР. Чаянов пишет в августе 1923 года Прокоповичу: «Меня очень огорчило Ваше очень резкое Пражское выступление в области того же крестьянского хозяйства…» А огорчило потому, что Прокопович, выступая с докладом по проблемам развития крестьянского хозяйства в России на семинаре при Пражском институте сельскохозяйственной кооперации, проигнорировал позицию русских аграрных кругов, сосредоточившихся на взглядах немецких и швейцарских экономистов-аграрников. Через полгода Чаянов в своем институте в Москве проводит научную дискуссию на ту же тему. Власть отреагировала на московскую дискуссию статьей некоего С. Дубровского в журнале «Большевик», который заявил, что, критикуя «белогвардейских» ученых-эмигрантов, аграрники-марксисты не без прицела на будущее объединили взгляды «пражан» с позицией экономистов чаяновской группы. А ведь это было время, когда экономисты-чаяновцы еще давали советы правительству в решении проблем крестьянских хозяйств.

Ну, это экономические споры. А ведь были и «исторические» контакты евразийцев с учеными из СССР. Здесь стоит назвать советского академика Сергея Федоровича Платонова, историка-государственника, убежденного сторонника территориальной целостности и единства страны, автора «Очерков по теории смуты», книг «Борис Годунов», «Иван Грозный», «Петр Великий», «Москва и Запад в XVI—XVII вв.». В 1920 году он говорит одному из коллег, что Белое движение — «кто в лес, кто по дрова», а большевистская власть — это «централизованность и полное единомыслие», что дает силу, без которой ни о каком «государственном порядке» не может быть и речи. В ходе затеянного против Платонова в январе 1930 года так называемого «дела» историков-монархистов («Академическое дело») выяснилось, что в 1926 году он, когда был в научной командировке в Париже, встречался с одним из лидеров евразийства профессором Карсавиным. Это следует из показаний проходившего по тому же делу академика Евгения Тарле: «О Платонове, как выразителе русской национальной идеи, говорил Карсавин на юбилее Платонова в 1920 году. С Карсавиным, по словам Платонова, он виделся в 1926 году». Конечно, эта встреча способствовала усвоению идей евразийства, ибо с Карсавиным у них было идейное родство. А уж продвинуть евразийские взгляды в научной среде Платонов мог. В ходе следствия он как-то сказал: «Единство настроения и работа в ученых кружках — это единственные элементы борьбы мне в этом деле известные. Ни в чем другом борьба моя против советской власти не выражалась… Других форм борьбы за собой не ведаю»66. Как это близко к тактике Устрялова.

Платонов умер в ссылке в Саратове, в 1933 году, в возрасте 73 лет. Время школы Платонова — Тарле пришло через два года, когда Сталин определил идейную линию развития СССР — сильное имперское российское государство с русской историей и русской культурой.

Влияние евразийских идей, конечно, способствовало рождению и развитию концепции Российской империи в советский период, в том числе и благодаря Устрялову. Поэтому, даже спустя годы, он вполне может быть назван в ряду известных деятелей евразийского движения как теории и практики.

Если определить саму квинтэссенцию «устряловской» стратегии и тактики в отношении евразийства, то она такая.

Евразийство культурно-исторически богаче, интереснее, углубленнее сменовеховства, оно не абсолютизирует частную собственность, так же как и огосударствление, оно восстает против превращения России в колонию.

Для продвижения евразийства не нужно революций, выступлений подпольных групп, антигосударственных листовок.

Главная тактика — завоевание умов руководящей элиты, интеллигенции и далее масс. Причем важно завоевание умов как в СССР, так и в среде эмиграции. Основные инструменты — это коммуникации: полемика, дискуссии, научные кружки и конференции, газетные и журнальные публикации, развитие профессорских связей и контактов.

Завоевание умов случится, если оно будет происходить на объединяющей платформе российского патриотизма, российской истории, российской государственности, что является предтечей интеллектуальной силы, государственного порядка. И платформа та будет еще устойчивее, если патриотизм соединится с антимещанской позицией участников процесса и будет дополнен «устряловщиной» как неким духовным союзом, проистекающим от «сменовеховства».

Евразийство на практике окажется востребованным лишь после обуздания мелко-крестьянской стихии в России, после достижения американских темпов развития народного хозяйства.

В мае 1935 года Устрялов уезжал в Москву. Уезжал вместе со служащими КВЖД, проданной теперь китайцам. Перед отъездом приходил прощаться к русским, остающимся в Харбине. В прошлом это были офицеры-колчаковцы, которых он знал. Наталья Ильина, известная нам как писатель, а по родословной своей как дочь белого офицера и дворянки, приехавшая в СССР из Китая значительно позже, в 1947 году, в числе репатриантов, вспоминала, что тогда, в мае 35-го, из Харбина уезжало много «кавежедеков» — служащих кончившейся для них дороги, и среди них Устрялов. Об этом она напишет так: «Знакомых среди отъезжающих у нас не было, кроме, впрочем, профессора Устрялова. Но и знакомство с ним, начавшееся у моих родителей в колчаковском Омске, давно не поддерживалось. Устрялов сменил вехи еще в начале двадцатых годов, тогда, видимо, и прекратилось с ним знакомство моих родителей. Меня водили в гости к Устряловым, но было это в дошкольном возрасте, и все лица в памяти размыты. Помню, что Устрялов ростом был высок (или мне по малости тогдашнего моего роста так казалось?) и была у него русая бородка, и, кажется он грассировал. Так или иначе, осталось у меня впечатление приятной барственности, выхоленности. Жена его была очень полной, белотелой, голубоглазой, и два маленьких сына тоже были беленькие и пухлые, что-то сталось с этими мальчиками…»

И вот поезд бежит в Москву. Все семейство Устряловых в одном купе — дорожные заботы, разговоры. И только глава семейства часто выходит в коридор и подолгу молча стоит у вагонного окна, за которым проносятся холмы, перелески, переходящие в настоящую сибирскую тайгу. И серыми нутряными островами в этом нежно-зеленом майском великолепии, рождающим надежду, мелькают деревенские избы.

А думы его о Москве, из которой он уехал в ноябре 1918 года. Теперь, через 17 лет, он спешит туда. В душе тревога и любопытство. Чем встретит нынешняя столица государства, которое он признал, в которое он стремится после стольких лет разной жизни и духовных мучений?

С чем же он едет в Москву, с какой идеей? Все его прошлое подсказывает одно — служить. Служить этой стране, что так скоро и явно обретает силу — строит заводы, электростанции, дороги, строит армию, учит людей, вытягивает культуру, хотя при этом жестоко обходится с деревней, с несогласными, в числе которых немало людей из его сословия — интеллигентского.

«Ну, что же — это национал-большевизм в своем качестве. Ведь неплохой метод сжатия исторического времени»? — мог он так думать тогда.

Но примут ли безоглядно? Шлейф за ним порядочно разноречивый. В прошлом и кадет, и колчаковский пропагандист, и профессор еще тех, дореволюционных наук.

«Но ведь и я менялся в мыслях, концепциях, идеях, — думает он. — Почему бы не вспомнить мои последние работы, те, например: “Политическая доктрина славянофильства”, “Россия”, “Под знаком революции”, “Проблема прогресса”, “Наше время”. Да, Россия для меня — моя страна, и я возвращаюсь в нее».

Ведь мог же он так думать по дороге в Москву.

А что Москва? Ведь встретила неплохо. Должность определила профессорскую в Московском институте инженеров транспорта. Это по линии наркомата путей сообщения, в ведении которого была КВЖД, которой он служил. В институте пришлось читать курс экономической географии. Поначалу его надо было освоить, все же он специализировался по юридическим и политическим наукам. Но освоился и в экономической географии, профессорский базис не подвел. И как юрист оказался востребованным — читал доклады, писал для журналов, и самое важное — взялся разработать программу курса государственного права для юридического института. Жизнь как-то налаживалась, входила в профессорскую колею. С жильем помогли, а зарплата профессорская по тем временам была немалая, да и гонорары от публикаций шли, — все это позволяло не бедствовать.

Москва, которую он теперь увидел, стала другой, больше столичной, что ли? Блистала гостиница «Москва», разя своим неоклассическим шармом, поражала громада Дома на набережной, у детей — восторг от московского мороженого и от московского метро, взахлеб перечисляют станции — «Бауманская», «Белорусская», «Комсомольская». На Красной площади — мавзолей, придающий ей какую-то торжественную святость. Газеты вовсю пишут о генеральном плане реконструкции Москвы, там намечены такие здания, что становится понятным — Москва шагает в иную эпоху. Да и страна тоже. Уж не национал-большевизм ли находит себя в облике столицы, в архитектуре ее?

Хотя старое, милое старое, жаль: жалко храм Христа Спасителя, Сухареву башню, Тверскую улицу, Казанский собор, Страстной монастырь… Сколько с этим «милым старым» связано… Какая же разноликая жизнь!

Все чаще к нему приходило ощущение тревоги, зыбкости существования, особенно по ночам. Атмосфера в стране не внушала оптимизма. Молох репрессий, — порой невидимый, негромкий, но тупой в своей неразборчивости, — бил по человеческим судьбам. По одной линии страна рвалась в будущее, прирастала мускулами, эстетикой новизны; по другой — погружалась в политическое мракобесие, которого не видно было из Харбина. Обратная сторона национал-большевизма?

И вот тревожный знак, явившийся ему в один из дней начала февраля 1937 года. В этот день он раскрыл только что вышедший из печати 56-й том Большой советской энциклопедии под редакцией академика Отто Юльевича Шмидта. А там под буквой «У» статья о нем, профессоре Устрялове, писана. Читал с учащенным сердцем.

«УСТРЯЛОВ, Николай Васильевич (р. 1890), юрист, видный деятель кадетской партии с 1917; главный идеолог “сменовеховства”. Окончил ун-т в 1913, приват-доцент Московского и Пермского ун-тов в 1916—18. Сотрудник газеты Рябушинского “Утро России”. В 1918 в Сибири — председатель Восточного отдела ЦК кадетской партии. Издавал в Омске газ. “Русское дело”, возглавлял “Русское бюро печати”. После разгрома колчаковщины — белоэмигрант в Харбине, сотрудник газ. “Новости жизни”. С 1925 по 1928 — начальник учебного отдела, а с 1928 — директор Центральной библиотеки КВЖД. С 1920 по 1934 — профессор Харбинского университета. В 1935 вместе с другими сотрудниками КВЖД вернулся в Советский Союз. В наст. время ведет преподавательскую работу в Московском институте инженеров транспорта. В статьях, напечатанных в “Новостях жизни” в 1920—21, признал полный провал и совершенную безнадежность попыток свергнуть Советскую власть вооруженной силой и путем интервенции империалистических держав. Оставаясь убежденным апологетом капитализма, У. в новой экономической политике Советской власти усмотрел “эволюцию революции” к буржуазному строю. Верный реакционным идеалам российского великодержавия, У. в усилении Советского Союза, в укреплении его международного авторитета видел торжество националистических, отчасти славянофильских (по Достоевскому) мечтаний о мировой “миссии” русского народа. Статьи У., вышедшие в 1920 сборником “В борьбе за Россию” и частично перепечатанные в сборнике “Смена вех” (см.), составили ему репутацию наиболее крупного публициста того крыла контрреволюционной рус. буржуазии, к-рое стремилось к устранению Советской власти “мирным путем”: У. защищал “возвращенчество”, т.е. возвращение буржуазной интеллигенции в Советскую страну для борьбы с Советской властью под видом “сотрудничества”. В речи на XI Съезде РКП(б) Ленин назвал У. откровенным классовым врагом. После того как неуклонной политикой социалистической индустриализации и коллективизации с. х-ва коммунистическая партия разбила все контрреволюционные чаяния сменовеховской буржуазии и ее агентов, а интеллигенция активно включилась в социалистическое строительство, сам У. вынужден был признать ошибочность своих взглядов».

Николай Константинович Кольцов — лучшее приобретение «Национального центра». Известный ученый, значительный авторитет в мире биологии.

После окончания Московского университета он уехал в Европу, где работал в университетских центрах Германии и Италии. Он исследовал физико-химические основы структуры и жизни клетки. Вернулся в Россию и продолжил эксперименты в цитологии и генетике. В начале 1917 года он берется за организацию в Москве Института экспериментальной биологии на средства благотворительного общества. Москва не революционный Петроград, в ней тише, в ней желание работать отодвигает политические страсти. И первой темой в новообразованном институте, о которой есть запись в его рабочем дневнике, становится хромосомная теория наследственности.

Еще в 1916 году Кольцов выдвинул гипотезу, что под воздействием факторов внешней среды можно добиться наследственных изменений организмов. Как говорил его ученик Н. Дубинин, надо было иметь замечательную научную интуицию и мужество, чтобы выступить с таким заявлением. Ибо тогда господствовало мнение, что внешние факторы не могут менять наследственность.

Наследственность и внешние факторы, экспериментальный мутагенез — это проблемы биологии на пороге 1917 года, того самого, что обрушил на страну две революции: Февральскую, а потом Октябрьскую.

Кольцов пережил обе. Но после Октябрьской, продолжая свои биологические эксперименты, он вошел в «Национальный центр». И в течение почти полутора лет совмещал подпольную деятельность с исследовательской. В конце 1919 года профессора арестовали. Обвиняли его в том, что он хранил денежные средства «Центра», участвовал в его работе, предоставлял для его заседаний свой кабинет в Институте биологии и свою квартиру, которая была в этом же здании, что и институт. Решением суда Кольцова приговорили к пяти годам лишения свободы условно и освободили. Оказывается, суд здесь руководствовался честным признанием и раскаянием Кольцова, впрочем, как и других, по делу «центра».

Теперь для Кольцова самое важное — наука, с которой контр­революция не нашла общего языка. Он снова берется за неизведанное, за непонятое. И открывает целое направление в молекулярной биологии, суть которого — гипотеза о хромосоме как молекулярной структуре. Это загадочное понятие, выраженное таким объемным словом, скоро станет предметом интереса биологов в научных центрах мира. Он находит ответ на вопрос, как определяются признаки, передаваемые по наследству, выдвигает идею матричной концепции расположения генов. Каждый день в течение нескольких часов он дотошно разбирает результаты экспериментов своих коллег. После этого рождаются новые гипотезы, меняются методики под новые эксперименты.

В этой исследовательской суете он редактирует журнал «Природа» и читает лекции студентам в Московском университете. Н. Дубинин вспоминал: «Ясность мысли, чудесная русская речь, великолепная дикция, умение лепить художественные образы из ткани научного материала, изобразительное искусство, когда лектор цветными мелками рисовал на доске поразительные картины, иллюстрирующие строение клетки и идущие в ней процессы, — все это производило на нас неотразимое впечатление».

Теперь жизнь была не такая уж неприятная. 20-е годы, новая экономическая политика, в Москве повеяло прошлой жизнью, засверкали витрины гастрономов, рестораны зашумели, хорошо одетая публика пошла по Тверской. Не щекотал нервы «Национальный центр». Это все фон. Зато какой вдохновляющий! Хотя, конечно, больше вдохновляла жажда научных открытий. В биологии, доселе спокойной науке, обозначились откровенные прорывы.

И вдруг публикации, бьющие его бесцеремонно, без сочувствия. Никаких авторитетов его научных не признавая. И кто бьет? Ведь коллеги.

Зависть? Может, и зависть. Но оказалось, нечто серьезнее зависти.

Оказывается, бьют его печатно за его концепцию приложения генетики к человеку. За ту концепцию, что названа «евгеникой». С греческого в переводе — «хорошая порода». Евгеника — это технология улучшения породы человека на основе контроля над наследственными факторами. То есть породу можно улучшить, можно «получить» определенного человека биологическим методом, через изменение его наследственных свойств.

Но почему же Кольцов так легко обошелся со своим предсказанием 1916 года о том, что наследственные изменения организмов можно получить под воздействием факторов внешней среды?

Не нашел доказательств? Всего лишь увлеченность ученого ума? Увлеченность, переходящая в шатание?

В 1923 году в статье под названием «Улучшение человеческой породы» Кольцов пишет: «Многие социологи наивно, с точки зрения биолога, полагают, что всякое улучшение благосостояния тех или иных групп населения, всякое повышение культурного уровня их должно неизбежно отразиться соответствующим улучшением в их потомстве и что именно это воздействие на среду и повышение культуры и является лучшим способом для облагораживания человеческого рода. Современная биология этот путь отвергает».

Оппоненты взвились: это ошибочное заявление, которое основывается на том, что автор исходит из принципа о ненаследуемости благоприобретенных свойств организма, и забывает об ущербных теориях наследственной неполноценности целых классов и рас — теории Мальтуса, Спендера, Гальтона.

Нет, это не шатание ума, а убежденность ума. Откуда же у Кольцова увлеченность такими смыслами? Откуда вдохновение? Откуда уверенность в том, что изменения в социальной среде не имеют значения для воспитания, формирования личности высокого духовного строя?

Такого вдохновения и уверенности у него не было, даже когда он боролся под знаменем «Национального центра» и держал кассу. А теперь вот есть.

И исходит вдохновение это от Льва Давидовича Троцкого, чьи идеи посильнее, чем идеи «Национального центра». Под обаяние Троцкого скорее всего и попал Кольцов. Как попали под него профессора — члены «Национального центра», о чем говорил в своих записках из тюрьмы ВЧК профессор Котляревский еще в феврале 1920 года1. И еще одно свидетельство авторитета Троцкого у некоторых интеллигентов — свидетельство известных писателей того времени Бориса Пильняка и Евгения Замятина, выделявших из большевистских вождей только Троцкого и Луначарского, «видя в них людей образованных», понимающих, «что одного мнения еще недостаточно, нужно умение, а оно есть только у тех, у кого культура»2.

Чем же Троцкий, глава Реввоенсовета в то время, так зацепил Кольцова? Да все тем же — формулируемыми смыслами, философией изменения человека. У Троцкого в том же 1923 году выходит в издательстве «Красная новь» книга «Литература и революция», в которой он рассматривает тему с симптоматичным названием «Переплавка человека». Уж она очень созвучна устремлениям Кольцова. Вот что пишет Троцкий:

«Человеческий род, застывший homo sapiens, снова поступит в радикальную переработку и станет — под собственными пальцами — объектом сложнейших методов искусственного отбора и психофизической тренировки. Это целиком лежит на линии развития… Наконец, в наиболее глубоком и темном углу бессознательного, стихийного, подпочвенного затаилась природа самого человека. Не ясно ли, что сюда будут направлены величайшие усилия исследующей мысли и творческой инициативы? Не для того же род человеческий перестанет ползать на карачках перед богом, царями и капиталом, чтобы покорно склониться перед темными законами наследственности и слепого полового отбора!.. Человек поставит себе целью овладеть собственными чувствами, поднять инстинкты на вершину сознательности, сделать их прозрачными, протянуть провода воли в подспудное и подпольное и тем самым поднять себя на новую ступень — создать более высокий общественно-биологический тип, если угодно — сверхчеловека»3.

«Создать более высокий общественно-биологический тип, если угодно — сверхчеловека», создать методом «искусственного отбора», изменяя темные законы наследственности и слепого полового отбора, — разве такая цель, которая столь прозрачно обозначена в сочинении Троцкого, не могла вдохновить биолога? Читая тексты того и другого, понимаешь, что язык Троцкого и Кольцова здесь идентичен.

И Кольцов делает попытку обосновать гипотезу, что человек может стать объектом генетического эксперимента. Он уверен, что методы отбора, подбора и скрещивания, с помощью которых селекционеры создают новые породы животных и новые сорта растений, вполне приложимы в создании высшей расы людей4. Он формулирует задачу: «В начале ХХ в. возникает мысль о возможности научно влиять на размножение человека с целью предохранить человеческий род от возможности вырождения и путем отбора наиболее ценных производителей улучшить человеческую породу так же, как улучшаются путем искусственного отбора породы домашних животных и культурных растений»5.

Но оппоненты поправляют Кольцова. Они говорят, что если бы селекционер животных или растений не производил бы выбраковки, то есть не уничтожал бы физически или не пускал бы в размножение подавляющего, громадного количества особей, вовлеченных в его эксперимент, «то он никогда бы не добился результатов». Но ведь евгеника и предлагала методы селекции для улучшения породы людей, создания их «высшей расы». Увлекательная идея. Но антигуманна, антагонистична она по отношению к человеку. Но в данном случае исследователь в Кольцове побеждает гуманиста.

Но исследованиям хода не дают. Ученая критика без всяких партийных напутствий рубит намерения евгеников. В 1929 году закрывается Русское евгеническое общество, которое Кольцов возглавлял почти восемь лет. Закрывается и «Русский евгенический журнал», редактором и соредактором которого он был с 1922 года, и выпустил семь томов этого журнала. В нем он опубликовал свои самые яркие статьи о евгенике: «Улучшение человеческой породы», потом она вышла отдельным изданием, «Родословные наших выдвиженцев», «О потомстве великих людей»6.

Закат евгеники в советской России очевиден. Официальный приговор исходит от научной энциклопедии. В 23-м томе первого издания Большой советской энциклопедии под редакцией академика О.Ю. Шмидта, вышедшем в 1931 году, появляется статья, осуждающая евгенику и первого евгеника в СССР Кольцова:

«В СССР Н.К. Кольцов пытался перенести в советскую практику выводы фашистской евгеники. Организовав вскоре после Октябрьской революции Русское евгеническое общество, руководя им и издавая специальный орган “Русский евгенический журнал”, Кольцов, а отчасти и Филипченко солидаризировались с фашистской программой Ленца, пытаясь приспособить их политические выводы к условиям советской действительности… Характерна… попытка создания т.н. “социалистической” евгеники представителями меньшевиствующего идеализма (Серебровский, Левит). В полном отрыве теории от практики, подменив диалектический материализм в биологии некритически воспринятыми буржуазными учениями, они пытались объявить “социалистическую” евгенику актуальнейшей задачей социалистического строительства, считая социально-гигиенические мероприятия далеко недостаточными для того, чтобы обеспечить необходимые условия оздоровления трудящегося населения… Меньшинствующие творцы “социалистической” евгеники с достаточной полнотой отразили аргументацию своих буржуазных коллег».

Имя Троцкого здесь не упоминается, да и не должно было упоминаться. Он уже стал проклятой фигурой для Сталина — вождя партии и государства. Но научная публика безымянное присутствие Троцкого прочитывала в этом тексте.

Самым убийственным критиком Кольцова, как и Троцкого, в случае с евгеникой, была не советская энциклопедия. Им стал еще раньше советский писатель Михаил Булгаков. Это он своей повестью «Собачье сердце» тряхнул евгеников. Повесть была написана в январе—марте 1925 года. Цензура ее зарезала. Но сочинение ходило по рукам. Его читали в издательствах, редакциях журналов, литературных объединениях, на квартирах в интеллигентских компаниях. Научная и литературная публика знала эту повесть. И знание это не миновало Кольцова.

«Собачье сердце» — фантастика и сатира. Главный герой профессор Филипп Филиппович Преображенский заботится о евгенике, пытается улучшить человеческую породу. И попадает в дрянную историю.

Пересадка собаке гипофиза убитого в пьяной драке балалаечника из московского трактира «Стоп-сигнал» привела не столько к омоложению этого милейшего пса, сколько превратила его «в такую мразь, что волосы дыбом встают».

Самомнение профессора, научная наглость его, двигавшая скальпелем во имя улучшения человеческой породы, во имя создания «нового» человека, обернулись жестоким провалом. Профессор сотворил гомункула «без всякой реторты Фауста». Насильственно сотворил «новую человеческую единицу на самой низшей ступени развития», а потом также насильственно превратил человека в собаку.

И как при этом был вдохновлен!

Ну как здесь не вспомнить строки из «Собачьего сердца»:

«— Нож! — крикнул Филипп Филиппович.

Нож вскочил ему в руки как бы сам собой, после чего лицо Филиппа Филипповича стало страшным.

— Трепан!

Лысенко обещал за несколько лет удвоить урожаи зерна и решить продовольственную проблему в стране. За несколько лет! И это сочеталось с идеей Сталина, что если не увеличить темпы строительства индустрии, «то нас сомнут», историей нам на это строительство отпущено не более десяти лет. А тут поднимает голос авторитетный ученый Кольцов и отстаивает законы генетики, благодаря которым действительно можно вывести высокоурожайные сорта продукции, но только в течение нескольких десятков лет. А как же быть с опережающими темпами, как быть с десятилетним сроком, отпущенным историей, которая нас сомнет, если мы не уложимся в десятилетие?

В декабре 1936 года, на сессии Академии сельскохозяйственных наук, развернулась отчаянная полемика по генетике и селекции. И самым отчаянным был Кольцов, непримиримый оппонент Лысенко. После этой полемической сшибки он отправил письмо президенту академии А.И. Муралову, а копии в ЦК ВКП(б). В письме он пишет, что эта дискуссия нужна только лжецам и демагогам, и никакой пользе науке и стране от нее нет, ибо оппоненты не понимают тему и существо вопроса и озабочены лишь обоснованием своих лженаучных выводов. Как же накалены строки письма: «…великая ответственность ложится на нас… если мы в такой тяжелый поворотный момент не поднимем своего голоса в защиту науки. С нас прежде всего спросит история, почему мы не протестовали против недостойного для Советского Союза нападения на науку. Но что история! Нам и сейчас стыдно за то, что мы ничего не можем сделать против тех антинаучных тенденций, которые считаем вредными для страны… потому-то я не хочу и не могу молчать…»10

Теперь он враг для Лысенко, и не научный, а политический. В апреле 1937 года собрался партийный актив Президиума академии, который устроил единодушную обструкцию Кольцову. Но тот по-прежнему верен себе. Он взял слово и сказал: «Газеты неправильно информировали о сути происходившей дискуссии. По ним нельзя составить ясного представления о том, что говорилось. В результате положение генетиков очень тяжелое. Стало трудно преподавать генетику»11. И дальше в отчете об этом активе говорится: «Акад. Кольцов считает, что он прав, что ни одного слова из своего письма он не берет назад и что письмо и было подлинной критикой. “Я не отрекусь от того, что говорил”, — заканчивает акад. Кольцов»12. После такого заявления академики и профессора «школы» Лысенко выступили фронтом против Кольцова, где ударным аргументом против него стало увлечение евгеникой в 20-е годы. Уже через две недели газета «Правда» публикует статью наркома земледелия Я.А. Яковлева, в которой тот представляет Кольцова как «фашиствующего мракобеса… пытающегося превратить генетику в орудие реакционной политической борьбы»13.

Были и другие заявления подобного настроя. В июле 1937 года в журнале «Социалистическая реконструкция сельского хозяйства» о Кольцове пишут так: «Что же это за “законы”, на которых так усердно настаивают “ученые” сатрапы Гитлера, на которых также настаивает и Н.К. Кольцов, а равно и его сподвижники по русскому евгеническому журналу — акад. А.С. Серебровский, проф. В.В. Бунак, Т.И. Юдин, А.В. Горбунов и др.? …К сожалению, мы даже в числе академиков Академии сельскохозяйственных наук им. Ленина имеем таких академиков, как Н.К. Кольцов и А.С. Серебровский, которые немало потрудились над разработкой евгенических “теорий” фашиствующего порядка»14.

Весь 1938 год прошел в позиционной войне биологов. В ходе ее Институт экспериментальной биологии, который возглавлял Кольцов, по решению властей был передан из ведомства здравоохранения в Академию наук СССР. А в январе 1939 года в связи с выдвижением кандидатов в Академию на предстоящих выборах в той же «Правде» появляется статья под названием «Лжеученым не место в Академии наук», в которой и указаны эти лжеученые — профессор Л.С. Берг, зоогеограф, и профессор Н.К. Кольцов. После этой статьи, которую подписали академики А.Н. Бах, Б.А. Келлер и некоторые профессора, Академия назначила комиссию, чтобы разобраться с Кольцовым и его институтом. И, конечно, в комиссию включили Т.Д. Лысенко.

И настал день, когда в Институте состоялось собрание и комиссия объявила о том, что нашла. И опять был поставлен вопрос о евгенических взглядах Кольцова. С докладом об ошибочности евгеники как таковой выступил ученик Кольцова профессор Дубинин. Ученик пытался мягко осудить учителя. Но те, кто потом в прениях занимал трибуну, мягкостью не отличались. Да и как можно было, статья о евгенике в энциклопедии еще 1931 года была как приговор, ее все читали. А сколько за последние восемь лет было сказано слов, клеймящих эту теорию.

В конце, как и положено, дали слово обвиняемому. Дальнейшее потрясло всех. Кольцов заявил, что не отказывается ни от единого слова, написанного им о евгенике. Он вообще не согласился ни с одним обвинением, ни в чем не каялся. Он сказал: «Я ошибался в жизни два раза. Один раз по молодости лет и неопытности неверно определил одного паука. В другой раз такая же история вышла с еще одним представителем беспозвоночных. До 14 лет я верил в Бога, а потом понял, что Бога нет, и стал относиться к религиозным предрассудкам, как каждый грамотный биолог. Но могу ли я утверждать, что до 14 лет ошибался? Это была моя жизнь, моя дорога, и я не стану отрекаться от самого себя»15.

В воспоминаниях Дубинина об этом так: «Вначале он облек свой отказ в форму заявления, что его увлечение евгеникой — определенный этап его жизни, являющийся частью пройденного им пути, и поскольку это было его жизнью, от него отказаться невозможно. На прямой вопрос, признает ли он все-таки ошибочность евгеники, Кольцов ответил безоговорочным отказом»16. Дубинин, правда, не упоминает, что Кольцов с тех пор руки ему не подавал.

Булгаковский профессор Преображенский все же раскаялся за сотворенное. И, исправляя свою ошибку, он превратил экспериментального человека опять в пса: «Пес видел страшные дела. Руки в скользких перчатках важный человек погружал в сосуд, доставал мозги, — упорный человек, настойчивый, все чего-то добивался в них, резал рассматривал, щурился…»17

Вот и Кольцов, тоже можно сказать, был упорный, настойчивый человек в своих воззрениях. Но только в деле «Национального центра» он раскаялся, а в «евгеническом» деле раскаянья не было. Преображенский здесь не был примером. В политическом деле он лавировал, в деле научном, «евгеническом», он был тверд. Хотя дело евгеники было тупиковое.

Многие его оппоненты, научные и ненаучные недруги, которые обвиняли его в приверженности к евгенике, приравненной ими к фашистской, расистской концепции, были репрессированы, а потом и расстреляны в 1937—1938 годах. Этих убили, Кольцова не тронули. Эти мимикрировали, у них было много лиц и много позиций, дающих возможность лавировать. У Кольцова и лицо было одно, и позиция была одна, от которой он никогда не отказывался даже в своих заблуждениях. Это ставило в тупик и обвинителей, и тех, кто принимал решения.

Но что это ему стоило?

В конце ноября 1940 года он поехал в Ленинград, чтобы выступить на юбилейном заседании общества испытателей природы. Остановился в гостинице «Европейская». Там работал над текстом своего выступления, которое назвал «Химия и морфология». И здесь его настиг инфаркт. Умер он 2 декабря 1940 года.

В конце 20-х годов Сталин начал борьбу с так называемыми «правыми» в партии, которые, по его словам, были против коллективизации крестьянства, против большевистских темпов развития индустрии. «Правые», к коим принадлежали председатель Совнаркома, то есть глава советского правительства, А. Рыков, секретарь ЦК Коммунистической партии Н. Бухарин, председатель Госплана Г. Пятаков, опирались в своих расчетах и концепциях на идеи «старой» интеллигенции, к которой относились известные ученые-экономисты — Алексей Чаянов, Николай Кондратьев и их соратники.

Именно тогда заместитель главы советской службы безопасности Агранов создал дело так называемой «Трудовой крестьянской партии» (ТКП), увязав ее с именами этих ученых. Перебирая данные на профессоров Чаянова и Кондратьева из наркомата земледелия, на профессора Л. Юровского — члена коллегии наркомата финансов, на статистика-экономиста В. Громана — работника Гос­плана, Агранов вспоминал дела профессоров из «Национального» и «Тактического» центров, из «Петроградской боевой организации», их стиль подпольной работы. И тем изобретательнее после этого он рисовал на бумаге впечатляющую сеть антисоветских организаций из профессоров и специалистов ведущих отраслей промышленности и плановых органов. Согласно его концепции, они объединялись в «Трудовую крестьянскую партию» под началом Кондратьева и Чаянова и в «Союзное бюро меньшевиков».

Но все-таки основания для дела так называемой «Трудовой крестьянской партии» в СССР у Агранова были. И они исходили от зарубежной «Крестьянской партии», которую создал и возглавил Сергей Семенович Маслов.

Это был заметный деятель — въедливый аналитик и человек бешеной энергии, не лишенный политического и организаторского таланта. Имея образование в размере шестиклассного горного училища, средней аграрной школы и неоконченного Петроградского психоневрологического института, он писал глубокие и интересные статьи и книги, на которые обращали внимание политики и ученые в России и в европейских странах. Стоит назвать такие его работы, как «Мирской человек: из жизни современной крестьянской интеллигенции» (1916), «Социализм и крестьянство» (1917), «Социалистическая партия: ее значение и политическая организация крестьянства» (1917), «Трудовые земледельческие артели, их значение, история, их организация и устав» (1918), «Пособие по кооперации» (1919) и, особенно, «Россия после четырех лет революции» (1922).

Писать такие книги ему позволял опыт сельскохозяйственной и кооперативной работы и занятия политикой.

Вот он работает агрономом в Харьковской, Полтавской и Орловской губерниях в 1907—1909 годах, одновременно занимается партийным делом в партии эсеров (социалистов-революционеров), замечен полицией, скрывается, его находят, арестовывают, ссылают, следует амнистия и начинается новая жизнь — теперь в Вологодской губернии. Снова агрономическая и кооперативная деятельность, и тут же политическая — создание организации эсеров на новой территории. Приходит Февральская революция 1917 года, которая заставляет его возглавить Временное правительство в Вологодской губернии. А потом Петроград, после Октябрьской революции, — выборы в Учредительное собрание, куда он проходит от вологодских эсеров. Он становится врагом большевиков после разгона ими Учредительного собрания. В это же время в Архангельске начинается антибольшевистский переворот и он бежит туда, становится членом местного правительства, а потом главой города. Власть для него недолгая, теперь он бежит в Сибирь. Там Колчак, но он с ним не сотрудничает. Прежнее дело увлекает его — работа в местных кооперативных союзах. В итоге — книга под названием «Пособие по кооперации». Она интересна Ленину, когда он готовит статью «О кооперации». Летом 1919 года Маслов объявляется в Москве, ЧК его арестовывает, но после вмешательства Ленина и комиссара юстиции Курского освобождает под обещание не заниматься политикой. И он снова уходит в кооперативные союзы, инструктирует, консультирует, советует. Снова ЧК его арестовывает, считая, что кооперативы для него прикрытие, и опять выпускает. А он действительно намерен заняться политикой и в наступившем 1920 году создает инициативную группу, чтобы потом преобразовать ее в «Крестьянскую партию». Понимая, что теперь не простят и не выпустят, если арестуют, он бежит из Москвы и нелегально переходит советско-польскую границу. Ныне Варшава, Прага, Париж — города его жизни под флагом строительства все той же «Крестьянской партии». В этом ему помогает президент Чехословакии Томаш Масарик, деньгами поддерживая издание сборников «Крестьянская Россия» и журнала «Вестник “Крестьянской России”». И снова он создает инициативную группу для строительства «Крестьянской партии», но теперь в Праге, а не в советской Москве. В помощь ей он возглавляет Пражский институт изучения России. И в конце концов он добивается своего — в декабре 1927 года проходит учредительный съезд «Крестьянской партии», где его, Маслова, избирают ее генеральным секретарем.

Но откуда такая настойчивость в деле создания партии, откуда фанатичная вера в ее силу и возможности? А ведь это все от знания им крестьянства, которое он получил, занимаясь агрономической и кооперативной деятельностью, от понимания им России как крестьянской страны, требующей именно крестьянской партии. И, конечно, это вера в нее укреплялась у Маслова под влиянием Александра Васильевича Чаянова.

Профессора Чаянова знал весь просвещенный экономический и сельскохозяйственный мир. Как ученый он был известен уже в предреволюционные годы. Закончил он Московский сельскохозяйственный институт, про который говорили, что туда идут или из-за его революционной репутации, или из-за хорошего преподавания естественно-исторических и общественных наук. Чаянова тогда прельщало скорее второе, хотя революционные настроения тоже ему были не чужды. Образование он продолжил в университетах Западной Европы. А вернувшись в Россию, посвятил себя исследованию экономики сельского хозяйства.

Не было тогда в России большего авторитета в вопросах сельскохозяйственной кооперации и организации сельского хозяйства, определения доходности крестьянских хозяйств, чем Чаянов. Он принял Февральскую революцию и сотрудничал с Временным правительством. Тогда вышла его брошюра «Что такое аграрный вопрос?», в которой он провозгласил ключевой лозунг «Земля — трудовому народу!». Когда грянула Октябрьская революция, он принял и ее, правда, после некоторого раздумья. И работая впоследствии в кооперативных организациях, сотрудничающих с советской властью, он выступает за компромисс между властью и кооперацией, при сохранении за последней самостоятельности. Правда, он терпит неудачу в переговорах с Лениным о самостоятельности Московского народного банка — банка кооперации. Банк все же национализируют, а счета переведут в Государственный банк России. Но Ленин говорит об этом открыто: «Я сказал им (кооператорам. — Э.М.), что стою за соглашение с средним крестьянством и глубоко ценю даже начало поворота от враждебности к нейтральности по отношению к большевикам со стороны кооператоров, но почва для соглашения дается лишь их согласием на полное слияние особого банка с единым банком республики… С средним крестьянством мы осуществляли и будем осуществлять политику соглашения, отсекая всякие попытки изменить линию советской власти и советского социалистического строительства»1.

Открытость вождя вселяет уверенность в кооператора Чаянова. В 1919 году, в разгар Гражданской войны, у него выходит фундаментальный научный труд «Основные идеи и формы организации крестьянской кооперации», где он обосновывает такое понятие, как «кооперативная коллективизация». Этот труд мог быть полезен любому победителю в Гражданской войне.

Но в 1920 году, когда победа уже была у красных, у Чаянова выходит книга совсем в другом жанре и с другим содержанием, нежели предыдущий научный труд. Под псевдонимом Иван Кремнев «Госиздат» выпускает его утопическую повесть «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии». Она — о будущем обществе и будущем политическом строе в России. Чаянов здесь изъясняется с читателем не столько научным языком, сколько художественными образами.

Традицию сочинительства и публикации таких произведений заложил еще большевик Александр Богданов (Малиновский) в 1909 году, сошедшийся в жесткой философской схватке с Лениным. Для того чтобы прояснить свою позицию в отношении социализма, он пишет научно-фантастический роман «Красная звезда», который выходит в 1908 году. О чем этот роман?

Герой повествования некто Леонид Н. размышляет о причинах провала революции 1905 года в России. Но за Леонидом Н. наблюдают пришельцы с Марса (с планеты «Красная звезда»), их корабли кружатся в околоземном пространстве. Марсианские исследователи изучали бои на Красной Пресне в Москве, жесткую полемику между Лениным и Плехановым и их сторонниками. У них много информации, и они понимают, куда идет дело. Ведь марсианская цивилизация более развита, чем земная. И наконец, они входят в контакт с Леонидом Н., считая, что он наиболее близок к марсианам по своим психофизиологическим данным. Изучая Леонида Н., они взвешивают, стоит ли помогать русским революционерам — социал-демократам, стоит ли давать им супер­оружие, бомбу, действующую на основе расщепления элементов радия. Насколько разумны они будут в своих действиях, получив это оружие. Чтобы прийти к окончательному мнению, они отправляют Леонида Н. на Марс, где построено социалистическое общество. Это общество высокой цивилизации, научных и технических достижений. Но самое главное в том, что тот социализм, что построен на Марсе, — идеален, никаких противоречий. Производство ведется по четкому плану, который рассчитан на специальных счетных машинах. Труд для марсиан — занятие необременительное, так как все делают машины, за которыми только нужно наблюдение, ремонт и уход. Потребности марсиан в еде и товарах удовлетворяются полностью, тем более что каждый житель Марса достаточно разумен в своих желаниях и потребностях. В сфере потребления отсутствуют какие-либо противоречия, а отсюда и конфликты. В марсианском обществе отсутствует государство со всеми его атрибутами насилия (армия, полиция, тюрьмы). В нем нет нужды, ибо все марсиане умны, толерантны, корректны. Встречающиеся иногда сумасшедшие, или психически неустойчивые особи, лечатся врачами и педагогами, которым дано право безболезненно лишать жизни неизлечимых. В свободное после работы время каждый марсианин занимается своими личными делами, в которые не принято допускать других. В марсианском обществе нет никаких противоречий, превалирует постоянная стабильность и точно выверенное равновесие. Даже почти исчезло отличие между мужской и женской особями. Для Леонида Н. все они на одно лицо. Но с каждым днем жизни на Марсе Леонида одолевает тревога. Когда он спрашивает марсиан, а не скучно ли жить в таком выверенном, непротиворечивом мире, те ему отвечают, что это в нем говорит буржуазный индивидуализм, «пережитки капитализма в его сознании». Но Леонид никак не может победить в себе этот индивидуализм. А отсюда не проходит чувство тревоги. И тогда его кладут в психиатрическую клинику и лечат с помощью химической терапии. Он на время опять обретает душевное равновесие, которое позволяет ему думать. И он приходит к выводу, что между ним и марсианским социализмом явная био­психическая несовместимость. И к этому же выводу приходят марсианские ученые. Тут он знакомится с одним теоретиком, который излагает ему перспективы марсианского социализма. Они такие. Природные ресурсы Марса истощаются и через 35 лет закончатся. Поэтому Марс должен спасти себя за счет овладения природными ресурсами других планет, прежде всего Земли. Но на Земле господствует человеческая раса, с которой договориться невозможно в силу биопсихической несовместимости, что доказал эксперимент над Леонидом Н. Поэтому выход один, отмечает теоретик: «после долгих колебаний и бесплодной мучительной растраты сил дело пришло бы неизбежно к той постановке вопроса, какую мы, существа сознательные и предвидящие ход событий, должны принять с самого начала: колонизация Земли требует полного истребления земного человечества». Это заявление настолько потрясло Леонида Н., что с ним случился припадок, во время которого он убивает этого теоретика. В конце концов марсиане пощадили и Леонида Н., и людей на Земле. А помогла свершиться этому чудо — любовь, которая вспыхнула между Леонидом Н. и марсианской девушкой по имени Нетти, его лечащим врачом. Любовь ей дала силы выступить против плана теоретика, плана уничтожения землян, за союз с цивилизацией Земли. Как она сказала: они слабее и ниже нас, но они другие, возлюбим их такими, какие они есть. Леонида Н. отправили обратно на Землю, а вслед за ним на Землю полетела и Нетти, чтобы вместе с Леонидом Н. участвовать в революции.

Так представил Богданов в своем романе учение Маркса о коммунизме. То был образ социализма по-богдановски. Но Ленин напомнил ему, что Маркс — это диалектика, и любое развитие движимо противоречиями, в том числе и социализм.

Но писатель Евгений Замятин, большевик по убеждению, корабельный инженер по специальности, строивший в Англии ледоколы для России, в холодном и голодном Петрограде начала 1920 года закончил фантастический роман «Мы», который все о том же, — каким может быть социализм в далеком будущем? В какой-то мере он продолжает тему Богданова. Он создает такой социализм, где обеспечены все материальные потребности людей и где удалось создать такое жизненное устройство, такое счастье людей, обоснованное математической формулой, которое потребовало принести в жертву свободу, индивидуальность личности, ее право на самостоятельность мышления, чувств и воли. Вот ключевая идея социализма по-замятински:

«…Что пережил я, когда сегодня утром прочитал Государственную Газету. Был страшный сон, и он кончился. А я, малодушный, я, неверующий, — я думал уже о своевольной смерти. …

На первой странице Государственной Газеты сияло:

“Радуйтесь,

Ибо отныне вы — совершенны! До сего дня ваши же детища, механизмы — были совершеннее вас.

Чем?

Каждая искра динамо — искра чистейшего разума; каждый ход поршня непорочный силлогизм. Но разве не тот же безошибочный разум и в вас?

Красота механизма — в неуклонном и точном, как маятник, ритме. Но разве вы, с детства вскормленные системой Тэйлора — не стали маятниково-точны?

И только одно:

У механизма нет фантазии.

Вы видели когда-нибудь, чтобы во время работы на физиономии у насосного цилиндра — расплывалась… бессмысленно-мечтательная улыбка?

Нет!

А у вас — краснейте! — Хранители все чаще видят эти улыбки и вздохи. И — прячьте глаза, — историки Единого Государства просят отставки, чтобы не записывать постыдных событий.

Но это не ваша вина — вы больны. Имя этой болезни: фантазия.

Это — червь, который выгрызает черные морщины на лбу. Это — лихорадка, которая гонит вас бежать все дальше — хотя бы это “дальше” начиналось там, где кончается счастье. Это — последняя баррикада на пути к счастью.

И радуйтесь: она уже взорвана.

Путь свободен.

Последнее открытие Государственной Науки: центр фантазии — жалкий мозговой узелок в области Варолиева моста. Трехкратное прижигание этого узелка Х-лучами — и вы излечены от фантазии — навсегда.

Вы совершенны, вы машиноравны, путь к стопроцентному счастью — свободен. Спешите же все — стар и млад — спешите подвергнуться Великой Операции. Спешите в аудиториумы, где производится Великая Операция. Да здравствует Великая Операция!

Да здравствует Единое Государство, да здравствует Благодетель!”

Откладывать нельзя — потому что в западных кварталах — все еще хаос, рев, трупы, звери и — к сожалению — значительное количество нумеров, изменивших разуму.

Но на поперечном, 40-м, проспекте, удалось сконструировать временную стену из высоковольтных волн. И я надеюсь — мы победим. Больше: я уверен — мы победим. Потому что разум должен победить»2.

Так заканчивается этот роман. Но и богдановский и замятинский социализм — это все фантазии о дальнем времени. Они не столь возбуждают живущих сейчас. Есть более близкое к реальности видение социализма, которое явно покушается на мнение о социализме у современников. Уж во всяком случае не оставляет их равнодушными.

Через двенадцать лет после выхода романа Богданова «Красная звезда», в сентябре 1920 года, Ленин излагает перспективы социализма в беседе с английским писателем-фантастом Гербертом Уэллсом. Вот как это изложено Уэллсом:

«Дело в том, что Ленин, который, как подлинный марксист, отвергает всех “утопистов”, в конце концов сам впал в утопию, утопию электрификации. Он делает все, что от него зависит, чтобы создать в России крупные электростанции, которые будут давать целым губерниям энергию для освещения, транспорта и промышленности. Он сказал, что в порядке опыта уже электрифицированы два района. Можно ли представить себе более дерзновенный проект в этой огромной равнинной, покрытой лесами стране, населенной неграмотными крестьянами, лишенной источников водной энергии, не имеющей технически грамотных людей, в которой почти угасли торговля и промышленность? Такие проекты электрификации осуществляются сейчас в Голландии, они обсуждаются в Англии, и можно легко представить себе, что в этих густонаселенных странах с высокоразвитой промышленностью электрификация окажется успешной, рентабельной и вообще благотворной. Но осуществление таких проектов в России можно представить только с помощью сверхфантазии. В какое бы волшебное зеркало я не глядел, я не могу увидеть эту Россию будущего, но невысокий человек в Кремле обладает таким даром. Он видит, как вместо разрушенных железных дорог появляются новые, электрифицированные, он видит, как новые шоссейные дороги прорезают всю страну, как подымается обновленная и счастливая, индустриализированная коммунистическая держава. И во время разговора со мной ему почти удалось убедить меня в реальности своего провидения.

— И вы возьметесь за все это с вашими мужиками, крепко сидящими на земле?

Будут перестроены не только города; деревня тоже изменится до неузнаваемости.

— Уже сейчас, — сказал Ленин, — у нас не всю сельскохозяйственную продукцию дает крестьянин. Кое-где существует крупное сельскохозяйственное производство. Там, где позволяют условия, правительство уже взяло в свои руки крупные поместья, в которых работают не крестьяне, а рабочие. Такая практика может расшириться, внедряясь сначала в одной губернии, потом в другой…

Может быть и трудно перестроить крестьянство в целом, но с отдельными группами крестьян справиться очень легко. Говоря о крестьянах, Ленин наклонился ко мне и перешел на конфиденциальный тон, как будто крестьяне могли его услышать.

Я спорил с ним, доказывая, что большевикам придется перестроить не только материальную организацию общества, но и образ мышления целого народа. По традициям и привычкам русские — индивидуалисты и любители поторговать; чтобы построить новый мир, нужно сперва изменить всю их психологию. Ленин спросил, что мне удалось повидать из сделанного в области просвещения. Я с похвалой отозвался о некоторых вещах. Он улыбнулся, довольный. Он безгранично верит в свое дело»3.

Это ленинское видение социализма в России на расстоянии вытянутой руки. Но в том же 1920 году профессор Чаянов, он же Кремнев, в своей фантастической повести о «Путешествии брата Алексея в страну крестьянской утопии» дает свое видение социализма на временном отрезке, близком к ленинскому, но в сути своей кардинально с ленинским видением расходящимся.

Герой повести некто Алексей Кремнев, советский деятель, весь погруженный в заботы социалистического строительства, работающий неистово, на износ, однажды засыпает крепким сном и просыпается лишь в 1984 году. Его принимают за гостя из США, ему показывают страну, объясняя те перемены, что произошли после 1921 года. Оказывается, в 1934 году большевики потерпели поражение в политической борьбе, диктатура пролетариата закончилась и к власти пришла крестьянская партия. На съезде Советов она получила большинство голосов, и с тех пор уже 50 лет у власти. За этот период она создала национально-русский, крестьянский строй, который идеально подходит для России. Индивидуальное трудовое крестьянское хозяйство становится основой всего хозяйства страны. Каждый крестьянский двор-домохозяйство имеет небольшой надел в 3—4 десятины, который эффективно возделывается. Но есть еще крупные частные крестьянские хозяйства, с которыми кооперируются крестьянские дворы-наделы. Страна живет индивидуальным частным земледелием, а промышленность обслуживает сельское хозяйство. Ведущая роль принадлежит крестьянству, а рабочий класс работает на него. Отношения между этими хозяйственными субъектами сугубо капиталистические, что поражает героя повести. Прогуливаясь по Москве и вспоминая прошлое, Алексей Кремнев так и смог найти гостиницу «Метрополь», в которой он жил в 1920 году. Она была всего в трехстах метрах от Кремля. Теперь на ее месте цветущий сквер, центром которого стала огромная колонна, сооруженная из пушечных стволов. Венчают колонну три фигуры из бронзы — Ленина, Керенского и Милюкова. А на барельефах, что на теле колонны, изображены Рыков (глава советского правительства 20-х годов), Прокопович и Коновалов (министры Временного правительства Керенского). Этот скульптурно-архитектурный образ, по замыслу автора, выражал идею партнерства, согласия, толерантности разных политических сил в России.

Таково содержание этой утопии, которая, по сути, носила программный характер. Здесь и политическая утопия (приход к власти крестьянской партии), и хозяйственно-промышленная утопия (индивидуальное крестьянское хозяйство — основа экономики, а рабочий класс обслуживает это хозяйство). А у Ленина в ответах Уэллсу основа хозяйства — индустриализация, электрификация страны, ведущая роль рабочего класса, приход его и в сельское хозяйство.

Власть откликнулась на книгу Чаянова-Кремнева рецензией Емельяна Ярославского под названием «Реакционная утопия» в газете «Правда» и статьей некоего А. Ленькова в журнале «Книга и революция»4.

Но для Маслова утопическое сочинение Чаянова стало вдохновляющим произведением. Он успел прочитать эту политическую утопию еще в Москве, сразу после ее выхода в свет в начале 1920 года. Взял с собой, когда в августе бежал из Москвы. И уже в эмиграции он не раз пролистывал эту книжку. Под впечатлением ее он готовит цикл докладов, с которыми выступает в Париже и Праге. А потом на основании этих выступлений он пишет самое важное свое сочинение «Россия после четырех лет революции». Оно выходит в 1922 году в парижском издательстве «Русская печать».

Эта книга, как и чаяновская, тоже имеет программный характер, но язык ее не схож с художественно-публицистическим языком книги Чаянова. Гимн крестьянскому хозяйству и крестьянству, как ведущей силе социальных преобразований, сочиненный Чаяновым, Маслов переводит на язык политического анализа, оценок и действий. Познакомимся с принципиальными положениями из книги Маслова, развивающими «крестьянскую» концепцию Чаянова. Сначала о ведущей роли крестьянства в общественном устройстве.

«Новое миросозерцание, исходя из сказанного, не считает правильным растворять в понятии «трудового народа» рабочих и крестьян. Обе группы представляются классово-особными. Не одинаково их положение при распределении материальных ценностей. Еще более отлично оно в их отношении к производству: основную грань здесь кладет характер их хозяйственного труда; у пролетариата он почти исключительно исполнительный, у крестьянства он совмещает все три вида хозяйственной энергии — инициативную, организационную и исполнительную.

Из трех пластов, на которые четко раскалывается современное общество (буржуазия, пролетариат и крестьянство), сторонники нового миросозерцания ищут свою опору в трудовом слое крестьянства. Идеологические основания для такого выбора дает ряд соображений, связанных с изложенными основами общественного миросозерцания и с формулированными основными задачами в России.

Все трудовое крестьянство по характеру своего участия в общественном распределении материальных ценностей и в производственных процессах народного хозяйства находится в одинаковом положении. Оно классово однородно внутри себя. Одновременно оно классово особно по отношению к пролетариату и буржуазии. Его классовая особность от буржуазии обусловливается и исключительно трудовой природой его дохода, и характером его труда — буржуазия, как правило, является носительницей организационного и инициативного труда, крестьянин сверх того вкладывает в хозяйственную жизнь страны и труд исполнительный»5.

Далее Маслов выделяет крестьянство как силу, способную разбудить общественную самодеятельность и творчество.

«Как ни высоко оценивает складывающаяся идеология значение государства, общественный прогресс она не связывает, конечно, только с усилиями государства.

Низовое общественное творчество населения, предоставляющее бесконечно более богатые возможности для появления организаторов и руководителей и для практики самодеятельности, чем государственная жизнь, является поэтому необходимым условием будущей жизни. Особенно широким полем для общественно-творческой работы обладает крестьянство. Представителям новой идеологии поэтому совершенно чуждо воззрение так называемых «государственников», по которому творческие способности населения должны быть всеми мерами направлены в русло работы публично-правовых учреждений. По этому воззрению, мельница, поставленная волостным земством, представляет гораздо большую общественную ценность, чем мельница, поставленная сельским кооперативом. Носители передаваемой идеологии думают наоборот: кооператив сильнее вызывает самодеятельность населения, он гибче, подвижней, в нем вернее возбуждается заинтересованность членов и последняя в кооперативе имеет больше возможностей для своего проявления. А практика самодеятельности, попытки самостоятельного творчества со стороны населения требуются в усиленной степени. Только через них войдет в жизнь и станет фактом новое свободное общество, ибо новая и лучшая общественная жизнь требует новых и лучших людей»6.

И наконец, Маслов ставит вопрос о политическом объединении крестьянства, превращении его в мощную общественную силу, способную руководить государством.

«Как же деревня может добиться своих прав? Ответ на этот вопрос совершенно отчетлив: широким и крепким политическим объединением крестьянства в мощную общественную силу, которая будет руководить государственной жизнью. Для этого необходима новая политическая партия, часто называемая союзом, которая вобрала бы в себя все крестьянство — и бедное, и среднее, и зажиточное. Партия нужна новая, своя, крестьянская. Прежние не удовлетворяют: они далеки, чужды, а главное, они не крестьянские. Главному по значению пласту России они уделяют только часть своих сил и забот. А неужели же крестьянство в земледельческой России не достойно стать объектом исключительного внимания партии! Или оно не достаточно сильно, чтобы дать социальную опору для влиятельной деятельности партии земледельческого труда!..»7

Говоря о возрождении России после падения советской власти, Маслов на первое место ставит задачу общего подъема духовной культуры прежде всего среди крестьянства, а рост производительных сил он связывает прежде всего с интенсификацией сельского хозяйства, с крестьянским хозяйством, с развивающейся сельскохозяйственной кооперацией.

«Возрождение России после падения советской власти по мнению сторонников нового миросозерцания требует, чтобы были осуществлены следующие задачи:

1) Общий подъем духовной культуры среди населения, особенно среди крестьянства;

2) Установление в стране прочного правового порядка с твердыми гарантиями публичных и гражданских прав личности;

3) Восстановление прочного государственного единства России (без Польши и Финляндии), возможного в сложившейся обстановке лишь при создании в ней устойчивой государственной власти, демократического строя, основанного на принципах народовластия, на областной автономии и на федеративной связи с некоторыми из входивших и входящих в состав России народов и племен;

4) Рост производительных сил народного хозяйства, требующий: а) интенсификации сельского хозяйства на базе использования крестьянским хозяйством всех земельных ресурсов страны и развивающейся сельскохозяйственной кооперации, б) энергичного восстановления разрушенной промышленности, транспорта, торговли и денежно-кредитных отношений с предоставлением свободы для всех социально-различных видов хозяйственной энергии, в) восстановления нормального государственного хозяйства с его отделением от хозяйства народного и с переходом от системы неограниченных эмиссий к системе налогов…»8

Строки эти написаны Масловым в начале 1922 года, а уже в конце этого же года он создает зарубежную группу «Крестьянская Россия» для строительства здесь, на Западе, крестьянской партии, чтобы впоследствии ее ячейки появились в России.

Это время его наивысшей активности, которая связана с консолидацией антибольшевистских сил. В декабре 1923 года в Праге проходит съезд, где «Крестьянская Россия» и другие партийно-политические группы действий объединяются в Республиканско-демократический союз.

Пражская резидентура советской разведки информирует Иностранный отдел ОГПУ, а тот в свою очередь ЦК партии большевиков: «левые кадеты и правые социалисты-революционеры образовали в Париже Республиканско-Демократическое Объединение, целью которого является “работа” в России и борьба с монархическими настроениями среди самих белых эмигрантов. В пустой надежде побороть рабоче-крестьянскую власть, бело-кадеты и соглашатели поставили ставку на наличие внутри России республиканских течений, которых, как они сами хорошо знают, на территории СССР нет. В РД объединение вошли левые кадеты с Милюковым во главе, правые эсеры во главе с Чайковским, пражская группа эсэр “Крестьянская Россия” (бывшая группа Савинкова) и мелкие левые группировки эмиграции… РДО, во главе которого стоит Милюков… принимает меры для установления сношений с социалистическими несоветскими организациями внутри России и для получения от них представителей. Для этой работы РДО, не располагая собственным аппаратом, решило… восстановить аппараты родственных организаций, а именно бывшей Савинковской, “Крестьянской России” и существовавшей с 1921 г. организации “Центра Действий”…»9

Надо отдать должное политической изворотливости Маслова — он строит работу с «Крестьянской Россией» как внутри Республиканско-демократического союза, так и вне его, развивая и укрепляя свою крестьянскую протопартию. Этому служит прежде всего издательская деятельность. Усилиями Маслова при поддержке чехословаков издаются журналы «Вестник “Крестьянской России”», «Русское слово», публикуются доклады и выступления, выходят бюллетени и сборники работ, проводятся собрания и конференции сторонников партии.

А в декабре 1927 года дело было доведено до конца — первый съезд «Крестьянской России» сказал: «Крестьянская партия есть!». И в 9-м параграфе ее тактической платформы есть указание на возможность «применения всех форм революционной борьбы».

И здесь наступает время конспиративной организации под названием «Опус» (от испанского — «дело»), созданной стараниями Маслова и «пражских» кадетов. Дело «Опуса» — проложить крестьянской партии дорогу в Россию. В обращении к единомышленникам, что редактировал Маслов, говорится: «Самой важной частью деятельности Р.Д. Союза была его работа, направленная на Россию, работа по активной борьбе с Советской Властью. Здесь не место вдаваться в подробности относительно этой работы. Мы никогда не шумели своим активизмом… Но мы работали, и работаем, и будем работать над свержением большевицкой диктатуры такими путями и способами, которые мы для данного момента считаем наиболее целесообразными». И далее: «Созвучные нам элементы на нашей родине уже откликнулись на наш призыв. Поэтому нашей очередной задачей в настоящее время является оказание всяческой помощи нашим друзьям в России в их тяжелой борьбе с властью. Мы, однако, убеждены, что дело оказания помощи требует сложения демократических сил. Поэтому, оставаясь на позициях Р.Д. Союза, мы призываем всех истинных демократов к совместной практической работе. Отсюда — “Опус”»10.

Маслов теперь входит в руководящий комитет «Опуса» и определяет структуру организации. Она проста и эффективна: «члены организации делятся на две группы: 1) террористы и курьеры, поддерживающие связи между группами, находящимися в Сов. России и эмиграции — подчинены непосредственно Руккому (руководящему комитету. — Авт.); 2) занимающиеся распространением антикоммунистической литературы, переправлением этой литературы в Сов. Россию, собиранием нужных организации сведений, завязыванием связей. Приисканием приюта и т.п. — подчинены окружным уполномоченным. Для технической работы могут быть привлекаемы лица и не состоящие членами организации, таковые лица подчинены окружным уполномоченным»11.

Но что же в конечном счете должны были сделать агенты «Опуса» в России? Уж не поспособствовать ли вооруженному восстанию крестьян? Оказывается, Маслов рассматривал такую возможность все в той же своей книге «Россия после четырех лет революции»:

«Идея собственных политических организаций среди крестьянства чрезвычайно популярна, об этом мне утверждали буквально все собеседники, связанные с деревней. С точки зрения крестьянской массы основная задача организаций сводится к борьбе с советской властью и к ее свержению. Более развитая часть деревни смотрит дальше и думает, что главное значение этих организаций будет не столько в свержении власти, сколько в политической будущей России: противобольшевистская революция произойдет стихийно, ибо революций, вызываемых организованными группами еще не было, а вот строить будущую Россию придется именно политически организованным силам. Однако, и умственные “верхи” деревни считают, что антибольшевистская революция придет тем скорее, и пройдет тем спорее, чем организованнее будет крестьянство. Они не отрицают также, что создание организованных сил для вооруженной борьбы с советской властью в задачи политических организаций обязательно должно входить. В эту идею необходимости политических организаций для успешной вооруженной борьбы и уперлась крестьянская мысль. Ею можно объяснить и то затишье в вооруженной борьбе 1921 года, которое я констатировал выше»12.

Агранов, читая сочинение Маслова, не мог не подчеркнуть эти строки: «в задачи политических организаций обязательно должно входить создание организованных сил для вооруженной борьбы с советской властью». Наверное, за эти строки он и уцепился, когда посчитал Маслова теоретиком кулацких восстаний.

Но вернемся к «Опусу». Он начал действовать, и возможно что-то у него и получилось бы. Но агенты Маслова, направленные в СССР, оказались агентами ОГПУ. Николай Бояров, посланный с заданием создать контрреволюционную группу в Киеве, явился в ОГПУ и после следствия стал агентом его. Другой агент, Николай Ирманов, бывший деникинский офицер и бывший член организации Савинкова, вошел в контакт с резидентурой ОГПУ в Литве и скоро начал выполнять поручения советской разведки в отношении «Опуса». Агент «Крестьянской России», студент Пражского кооперативного института Алексей Ильин, тоже направленный в СССР, еще в 1926 году был завербован ОГПУ. Ускользнул от внимания чекистов единственный агент Маслова — Дмитрий Акимов, планируемый на роль резидента в Ленинграде. Но и он потом был выявлен и перевербован. Вся «масловская» агентура имела связи еще и с польской разведкой, и ОГПУ вело ее и по этому направлению.

Так действия Маслова по созданию ячеек крестьянской партии в России оказались под контролем ОГПУ. Но поддерживал ли Маслов связь с Чаяновым?

В донесениях агентов ОГПУ, действующих по линии «Опуса», информации о такой связи нет. Но определенные контакты лидеров зарубежной крестьянской партии с коллегами Чаянова — российскими профессорами были. Они происходили во время зарубежных командировок последних. Об этом говорил профессор Кондратьев, соратник Чаянова: «Имела место лишь связь с республиканско-демократическим объединением в лице его представителей Прокоповича, Керенского и Маслова Сергея. Эта связь носила характер эпизодической и взаимной информации, осуществлявшейся при поездках за границу отдельных членов нашей организации — Юровского, Рыбникова, Литошенко, Букшпана и других. Поездки этих лиц имели место в последние годы, но, главным образом, вплоть до 1929 г.»13.

О какой «нашей организации» тут вспоминает Кондратьев? Вероятно, о той, что создал в следственном деле сам Агранов — о российской «Трудовой крестьянской партии». Но слова Кондратьева о контактах в ходе зарубежных командировок — это факты не придуманные, не выбитые. Об этом косвенно свидетельствует и сам Чаянов. Вот его письмо неизвестному адресату (возможно, Е.Д. Кусковой, супруге Прокоповича), которое он отправляет в 1923 году из Гейдельберга, где он был в творческой командировке, — в Берлин.

«Если же мы хотим еще быть с Россией (а я больше всего именно этого хочу), то я должен вмешаться.

А ведь как вмешаться и чем вмешаться — эту задачу разрешить трудно.

В маленьком масштабе еще, пожалуй, можно разрешить. Под сим я разумею нашу публицистическую работу. Надо твердо и определенно разделять Россию и СССР. Надо признать живые процессы в народном хозяйстве, даже содействие этим процессам интеллигенции, работающей с советской властью. Если мы этого не сделаем, то будем выброшены и останемся навсегда в стороне от России. Наши писания будут пустозвонством, никто и нигде не будет нам верить. Нужна объективность, при которой препятствия советской власти росту народного хозяйства выявятся еще ярче, что мы и должны делать, доколе будем иметь возможность.

Для осуществления этой задачи надо уменьшить личные политические мечтания и признать, что сила “там”, а не “здесь” (Дан, например, считает, что без него все равно ничего не выйдет!). Надо создать такое внутреннее настроение, при котором можно было бы через СССР видеть Россию и ее живые силы. Надо это делать теперь же… Но все это маленький масштаб.

Он не удовлетворяет и не приближает конца.

Но как делать в большом масштабе, сказать не умею.

Вот что перед мною еще неясно мелькает. Простите, я буду писать про интервенцию, но не военную, а экономическую. Мне представляется неизбежным и в будущем проникновение в Россию иностранного капитала. Сами мы не выползем. Эта интервенция, как я упомянул выше, идет и теперь в наиболее разорительных для России формах. Эта интервенция усилится, так как при денежном хозяйстве в России давление Запада будет всегда более реальным. Ведь если будет на Запад передаваться червонец, то любой солидный банк может получить концессию — это их пригрозит и напугает. Это куда страшнее Врангеля и всяких военных походов!

Я понимаю и не отрицаю, что выгодные концессии легче получить от советской власти. Но я почти уверен в том, что эксплуатировать концессии (28—30 лет!) спокойнее и выгоднее при гражданском правопорядке. К концессиям Запада для их получателей интересно получить политические гарантии, которые могут заключаться в том, что один по одному в состав советской власти будут входить несоветские люди, но работающие с Советами.

Как все это практически осуществить? Надо договориться самим — т.е. всем тем, кто понимает, что делается в России, кто способен принять новую Россию. Надо частное воздействие на западноевропейских политических деятелей — необходим с ними сговор и некий общий фронт.

Вот какие мысли приходят в голову»14.

То есть нужны не боевые группы, не нелегальные ячейки, не террористы и организаторы подпольной борьбы по Маслову, а необходимы публицистическая работа, инвестиции иностранного капитала, включение несоветских людей в советские органы власти и, наконец, сговор для этого с западными европейскими политическими деятелями.

Также не воспринял тактику Маслова и профессор Николай Кондратьев, выпускник Петроградского университета по кафедре политэкономии и статистики, талантливый ученый, известный своей теорией экономических циклов и хорошо известный Агранову. Примечательно, что Кондратьев был секретарем Керенского по делам сельского хозяйства и незадолго до Октябрьской революции — заместителем министра продовольствия Временного правительства. Конечно, принадлежал к партии эсеров. В марте 1920 года был арестован ВЧК и проходил по делу «Союза возрождения России», которым занимался Агранов. Вон откуда знакомство! Но тогда вмешался Чаянов, в то время директор Научно-исследовательского института сельского хозяйства и член коллегии Наркомзема. Он ходатайствовал, и Кондратьева освободили. Освобожденный профессор занялся научной деятельностью, работал по протекции Чаянова в Народном комиссариате земледелия СССР, а потом в Госплане СССР. К нему-то и пожаловала в начале 1928 года агент Маслова Нина Васильевна Воленс, по советской должности — ученый специалист по экономике Якутской комиссии Академии наук СССР, что была в Институте изучения Севера в Ленинграде. Потом, уже в ходе следствия, Кондратьев заявил (записано с его слов следователем): «Мне была известна экстремистская тактика Сергея Маслова, его положительное отношение к террору и восстанию против советской власти (я же относился к этой экстремистской тактике отрицательно). Поэтому я считал отношения с Масловым бесполезными и опасными. Отсюда, несмотря на то что Пешехонов при свидании моем в Берлине в 1924 г. указал мне, что группа Маслова несомненно была бы очень довольной встречей со мной или установлением письменной связи, я уклонился от этого предложения. О Маслове мне рассказывали, кроме Пешехонова, вернувшийся из-за границы Макаров, реэмигрант Туган-Барановский и бывшая у меня в начале 1928 г. сотрудница Академии наук Воленс, с которой я был знаком со студенческих времен. По просьбе Воленс я связал ее с Саломатовым, к которому у нее было конкретное дело, если не ошибаюсь по устройству своей знакомой»15.

В свою очередь П. Саломатов, известный кооператор, заявил следователю: «Мне позвонил домой по телефону Кондратьев Н.Д., который просил меня принять его хорошую знакомую и переговорить с ней. Через несколько дней ко мне явилась неизвестная женщина, сообщившая, что она от Кондратьева с некоторыми вопросами ко мне от Сергея Маслова, находящегося за границей, где она с ним виделась. Эта женщина, как я впоследствии узнал, была Воленс. Она сообщила мне, что С. Маслов… просит сообщить ему через нее — Воленс: ведется ли в СССР какая-либо работа по созданию крестьянской партии, принимаю ли я в ней участие, чем может быть в этом направлении полезной заграничная организация Крестьянской партии СССР и буду ли я организационно связан с Масловым. Я ей никакого положительного ответа не дал, от поручения Маслова отказался по тактическим соображениям. В беседе Воленс сообщила мне о том, что за границей создан Временный комитет “Трудовой крестьянской партии”…»16

Выходит, что Маслов своей тактикой затягивал Кондратьева, а косвенно и Чаянова явно не в профессорское дело. Он их провоцировал действительно на политическую борьбу, когда посылал своих эмиссаров создавать ячейки и группы крестьянской партии в России.

Тактика Маслова была выгодна Агранову, который шел по его следу. И поэтому, выстраивая возможную схему появления так называемой «Трудовой крестьянской партии» (ТКП) на территории СССР, Агранов воспроизводил намерения Маслова, который пытался через «Опус» реализовать свой план. Но агенты ОГПУ, окружавшие Маслова, не давали этому случиться. А в Советском Союзе Агранов, используя намерения Маслова, завел «Следственное дело контрреволюционной “Трудовой крестьянской партии” и группировки Суханова — Громана», в котором обозначил и структуру ТКП, и ее программу, и ее главных лиц. И предпосылки к этому, как он считал, были. Такая вот закручивалась спираль.

И уже через три месяца, в сентябре 1930 года, материалы следствия по делу «советской» ТКП председатель ОГПУ Вячеслав Менжинский посылает в ЦК партии большевиков и в сопроводительном письме на имя секретаря ЦК ВКП(б) Вячеслава Молотова указывает: «ЦК ТКП имел тесные связи с белоэмигрантским “Республиканско-демократическим объединением” в лице Милюкова, Сергея Маслова, Керенского, Бруцкуса, Прокоповича и Кусковой»17. Так имя Сергея Маслова, лидера зарубежной «Крестьянской партии», получает хождение на высшем уровне информирования.

Конечно, ТКП в советском варианте — это не партия в устоявшемся понимании, с ее названием, уставом, программой, выборным центральным комитетом, партийными организациями на местах, партбилетами, членскими взносами, съездами и конференциями. Хотя в следственном деле часть этих партийных атрибутов и упоминается. Но в реальности так называемая ТКП в СССР представляла собой некое сотрудничество лиц профессорского звания, схожих по своим убеждениям, работающих в государственных ведомствах, научных институтах, в высшей школе, — сотрудничество в деле обсуждения экономической ситуации в стране, в выработке определенной политико-экономической позиции, явно расходящейся с экономической политикой правящей партии большевиков. Причем этой позицией они руководствовались в своей повседневной работе в советских учреждениях. Со своими взглядами они знакомили аспирантов, руководя их научной работой; студентов на семинарах; специалистов сельского хозяйства, когда те учились на курсах повышения своей квалификации. Все эти профессора, входящие в так называемую «крестьянскую партию», были больше фигурами влияния, нежели партийными активистами. И власть опасалась их интеллектуального влияния на политическую элиту. Ведь это влияние могло укрепить альтернативные взгляды на развитие экономики. Чтобы «изъять» этих профессоров из политического процесса, их нужно было сначала объединить в некую организацию, и здесь подошла «Трудовая крестьянская партия» (ТКП). А поводы для такого объединения они давали. Так и появилось «Следственное дело контрреволюционной партии», где к ТКП отнесены профессора, преподающие в высшей школе или работающие в научных институтах, обслуживающих органы управления. А Николая Суханова и Владимира Громана с рядом коллег выделили в отдельную группу, так как они либо занимали руководящие должности, либо работали в Госплане, Земплане, что при Наркомате земли, или Наркомате финансов и других ведомствах. А так как Суханов и Громан — еще и бывшие меньшевики, которые имели свою партийную историю, то следователи причислили их к придуманной группе под названием «Союзное бюро ЦК РСДРП меньшевиков».

Из показаний Н.Д. Кондратьева: «В конце 1926 г. на квартире А. Чаянова, в составе Чаянова, Макарова, меня, Рыбникова, Студенского, Жирковича, Литошенко, Дояренко. Здесь была в беседе формулирована мысль о целесообразности построения “кр. партии”. Потом собирались на квартире Кондратьева, Макарова, Рыбникова, у Суханова, у Юровского — до 1929 г. Напр. обсуждали вопросы, что колхозы, образуемые путем насильственных мероприятий, во всяком случае не могут быть устойчивы и не дают решения вопросов развития и подъема сел. хоз-ва. Потом обсуждали статью Сталина».

Из показаний Н.П. Макарова: «Так как большинство участников ТКП занимало те или иные государственные, кооперативные и общественные должности, то это придало своеобразный характер конструкции партии. Как это обстоятельство, так и условия нелегальности и невозможности открытого существования особой политической организации привели к тому, что в основе партия опиралась на контр-революционные группировки в разных учреждениях (напр., в НКЗ, НКТ, НКФ). В силу условий нелегальности группировки в разных учреждениях имели глубоко замкнутый характер, устанавливая между собой связи или путем деловых учрежденческих сношений или путем личных сношений отдельных участников наиболее близко лично друг друга знающих. Вхождение отдельных участников в состав группировки, а через это и в партию, совершалось либо в силу научного авторитета, либо в силу общественного стажа, а в отдельных случаях по личной инициативе входящего, разумеется, в предпосылке достаточного единства основных политических и социально-экономических взглядов». Из показаний Н.П. Макарова также следует, что в Москве «Крестьянская партия» к 1928 г. слагалась из следующих групп: 1) группировка в Земплане (через посредство Земплана эта группировка была связана как со своим центральным аппаратом Наркомзема, так и с его местными земельными органами), 2) группировка в системе с.-х. кооперации, 3) группировки в системе с.-х. кредита, 4) группировка в Наркомфине, при конъюнктурном институте, 5) группировка в МОСХе (Московском обществе сельского хозяйства. — Авт.), 6) группировка в научно-исследовательском институте, 7) группировка в ТСХА (Тимирязевская сельскохозяйственная академия. — Авт.), группировка в газете «Беднота», 9) группировка при доме специалистов по сельскому хозяйству. «ЦК нашей партии денежной помощи ни извне страны, ни из внутри не получал. Члены ЦК для работы пользовались аппаратами и работами тех учреждений, в которых они служили и в большинстве случаев занимали ответственные, руководящие должности».

Из показаний Я.М. Букшпана: «В 1926 г. в июле я был приглашен на службу в Земплан НКЗ РСФСР в качестве консультанта по внешнеторговым вопросам (таможенная политика, торговые договоры, информация о важнейших явлениях мирового хозяйства)… Участвуя в земплановских обсуждениях, летучих групповых разговорах, иногда и комиссий, я принимал участие в общении, на почве которого возникла известная идеологическая близость между упомянутыми лицами (имеется в виду Кондратьев, Макаров, Тейтель. — Авт.). Настроенные в пользу индивидуального крестьянского хозяйства на капиталистических началах, Кондратьев и Макаров втягивали и меня в свою группировку, а проводя в решения Земплана свои взгляды, они фактически представляли собою ядро контрреволюционной среды, участником котрой оказался и я».

Из показаний А.В. Чаянова: «Что же касается заседаний ЦК ТКП, то они происходили в Земплане, Наркомфине, Институте с.-х. экономии, на квартирах Кондратьева и Рыбникова, помню одно заседание у меня на дому. Собрания были мало регулярными и имели весьма переменный состав». «Вопросу подготовки кадров будущих работников крестьянской партии ЦК ТКП придавал весьма большое значение… Опорными пунктами этой работы были Институт с/х. экономики, директором которого я состоял, Тимирязевская С/Х. Академия и ряд других вузов, в которых вели преподавание члены ТКП или лица идеологически к ним близкие». «Формы подготовки личных кадров крестьянского движения в институте с.-х. экономии были различны… основной формой подготовки было привлечение в состав аспирантуры института молодых работников, знакомых нам по семинарской работе в ВУЗах или по их служебной работе… Этот первый состав аспирантуры дал целый ряд крупных работников ТКП и лиц, если и не работавших в составе ТКП, то идеологически близких к ней. Многие из них вели работу в провинциальных вузах». «Помимо пленумов педагогическая работа института велась, главным образом, в его основных семинарах. Это были в указанные годы (1926—29) 1) семинарий Н.Д. Кондратьева по вопросам теории рынка в связи с общими проблемами политической экономии, 2) семинарий Н.П. Макарова по вопросам с.-х. экономии, 3) семинарий А.А. Рыбникова по вопросам экономической географии и 4) семинарий А.О. Фабриканта по вопросам агрономической работы». «Значительную роль в пропаганде нашей идеологии, особенно в период 1926—28 годы сыграли наши выступления, главным образом Макарова, Фабриканта, Кондратьева, Студенского и мои на всякого рода курсах по переподготовке агрономов, кооператоров и пр. и выезды Фабриканта, Макарова и других в провинцию на местные курсы. Через эти курсы вместе взятые проходили сотни местных работников и наши идеи получили весьма широкий размах»18.

В течение почти четырех лет существования этого профессорского объединения, именуемого как «Трудовая крестьянская партия», определилась его политико-экономическая позиция, которая претендовала на некий программный документ, очень нужный как для практической и теоретической работы, так и для подготовки кадров партии. Вот основные тезисы его, которые сформулированы на основании показаний в следственном деле19.

Разработка крестьянской идеологии и теории была начата и в первом круге закончена еще в 1917—1922 годах, за это время вышли книги А.Н. Челинцева «Теоретические основы организации крестьянского хозяйства», Н.П. Макарова «Крестьянское хозяйство и его интересы» и «Крестьянское хозяйство и его эволюция», работы А.В. Чаянова «Общественная агрономия», «Крестьянская кооперация», «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии» (под псевдонимом Кремнев в издательстве ГИЗ) и третье издание «Оптимальные размеры сельскохозяйственных предприятий»; работы и статьи Рыбникова, Кондратьева, Жирковича и Студенского. В большей своей части эти книги стояли на базе достаточно вульгарной экономии и задачей партии в период 1925—1928 г. являлось подведение под них более солидного научного базиса. Политическая и экономическая платформа партии вырабатывалась на совещаниях ЦК с использованием работ, производившихся в Земплане НКЗ, НКП и Конъюнктурном институте при НКФ, на пленарных заседаниях Института сельскохозяйственной экономии, проходивших в Земплане Наркомзема РСФСР каждую пятницу осенью, зимою и весною, и привлекавших к себе, помимо сотрудников и аспирантов института, — агрономов и экономистов.

В основном содержание платформы сводится к следующему:

1) Существующая и строящаяся система социалистического планового народного хозяйства СССР отрицалась, как система не дающая достаточного развития производительных сил страны, почему она и должна быть сменена капиталистической системой с той или иной ролью государственного хозяйства. В этой части намечались отклонения. На одном — правом полюсе этих отклонений было мнение, что в руках государства останутся только тяжелая индустрия, добывающая промышленность, железные дороги и банки. На другом — левом полюсе этих отклонений было мнение, что современное государственное хозяйство сохраняется, но наряду с ним на правах свободной конкуренции во все отрасли народного хозяйства может быть допущена и капиталистическая система хозяйства.

2) Отрицая диктатуру пролетариата, платформа партии признавала необходимость разделения власти с крестьянством и буржуазией, то есть переход к демократической буржуазной республике при сохранении внешней советской формы государственного управления.

Экономическая политика партии исходила из принципа сохранения и в будущем ряда основ советской экономической системы — системы государственного кредита, основных видов крупной государственной промышленности, кооперации, как основного товаропроводящего аппарата, словом, всех важнейших командных высот экономической жизни. Однако параллельно предполагалась возможность развязывания частной инициативы, контролируемой государством, экономическими факторами, но не подавляемой «внеэкономическим принуждением». Вся экономическая система (крестьянская политика в частности) в целом должна была строиться на максимальной стимуляции напряжения производительных усилий как организационными мерами, так и стимуляцией частного интереса.

3) Отрицая методы социалистического планирования сельского хозяйства, платформа признавала регулирование сельского хозяйства, как систему государственного на него воздействия. При регулировании в основе сохраняется свобода за индивидуальным товаропроизводителем, так же как и свобода товарооборота. Государство действует и влияет на хозяйство через цены, организуемый сбыт, снабжение, кредит и агротехническое обслуживание. Это регулирование происходит без ограничения верхушечных групп деревни. Сельскохозяйственная и кредитная кооперация должна включать в себя и обслуживать также и верхушечные группы. Происходящая при этом дифференциация может умеряться лишь той экономической помощью, которая оказывается бедняцким группам хозяйств. В основе такое регулирование направлено на развитие товарного мощного хозяйства.

В основе считалось, что зажиточная часть деревни (не кулак ростовщического типа, а хозяйственные верхушки) в значительной мере является не столько элементом зарождающегося капитализма, сколько отбором наиболее активных индивидов. Поэтому, подавляя кооперативной работой их капиталистическую экспансию, мы не должны их сбрасывать со счетов сельскохозяйственной жизни и учитывать как один из прогрессивных элементов деревни. Основной же своей социальной базой ТКП считала середняцкий массив, полагая возможным поднять до его хозяйственного уровня значительную часть бедняцких слоев. Левонеонароднические круги ТКП полагали, что отбор активистов следует направить не столько в частные хозяйства, сколько в коммерческую и сельскую общественность.

4) Все сказанное выше позволяет кратко сформулировать сложившуюся платформу следующим образом: отрицание диктатуры пролетариата и социализма и признание необходимости капиталистической реставрации; признание аграрно-индустриального пути развития народного хозяйства СССР с утверждением при этом капиталистического пути развития сельского хозяйства и капиталистических методов его регулирования.

Источником программы так называемой ТКП стали научные работы профессоров и материалы совещаний в научных институтах и государственных ведомствах, где служили эти профессора. К научным работам внимательные следователи ОГПУ отнесли и фантастическую повесть А. Чаянова «Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии», ибо понимали ее мощную идейную силу, облеченную литературным слогом.

Конечно, программа противоречива, потому как отражает борьбу мнений. А противоречивость ее в том, что в ней сделана попытка соединить политические элементы демократической буржуазной республики с советской формой управления, что предлагал еще в 1921 году профессор Лазаревский из организации Таганцева; что в ней смело предлагается совместить рыночные отношения с плановым началом в экономике, частную инициативу с государственной промышленностью, свободу индивидуальных производителей с государственным регулированием, в ней сделана ставка на «середняка» в деревне, на подавление кооперацией капиталистической экспансии в сельском хозяйстве и на преобразование кулака ростовщического типа в активного индивида, способного к коммерческой и общественной деятельности.

Но совпадает ли программа «советской» ТКП с программой зарубежной «Крестьянской партии» С. Маслова? Здесь интересны показания А.В. Чаянова: «Н.Д. Кондратьев докладывал, что у него были некоторые связи и с пражской группой Сергея Маслова… Думаю, что в программном отношении и по своей идеологии к республиканско-демократическому блоку (а в этот блок входила “Крестьянская партия” Маслова. — Э.М.) гораздо более ближе, чем мы, стояла группа Громана, так как у нас уже давно намечались глубокие теоретические и идеологические различия… Группы республиканско-демократического блока догматически стояли на базе традиционного западно-европейского радикализма, не допускающего никакого другого развития, кроме путей буржуазно-демократической эволюции капиталистического общества, наша же программа учитывала и во многом принимала опыт советской системы, активными участниками строительства которой мы являлись»20.

Конечно, Маслов, пытаясь создать в СССР трудовую крестьянскую партию, рассчитывал на Чаянова и Кондратьева, на их коллег Макарова, Юровского, Рыбникова, на Суханова с Громаном. И понятно почему. Они в СССР были самыми авторитетными учеными-экономистами, они рассматривали крестьянство как ведущую производительную силу, для которой характерна определенная психология. Чаянов и Кондратьев, возглавляя научные институты, консультировали советских наркомов, по тем временам так назывались министры. Взгляды Кондратьева, Чаянова, да и Суханова с Громаном, находили молчаливую поддержку и у главы советского правительства середины двадцатых годов Алексея Рыкова. Особенно тесные контакты у них были с заместителем главы Госплана Георгием Сокольниковым, заместителем наркома финансов Степаном Кузнецовым, главой наркомата земледелия Александром Смирновым, заместителем наркома земледелия Иваном Теодоровичем. Профессор Н.Д. Кондратьев имел служебные контакты с председателем ЦИК Михаилом Калининым, когда выполнял его поручение — готовил материалы и предложения для его доклада на съезде Советов и получал встречную информацию о политическом положении в стране и внутрипартийных делах. По этому поводу Сталин в письме к Молотову в августе 1930 года выразился так: «Что Калинин грешен, — в этом не может быть сомнения. Все, что сообщено о Калинине в показаниях — сущая правда. Обо всем этом надо обязательно осведомить ЦК, чтобы Калинину впредь не повадно было путаться с пройдохами»21.

Но неофициально и Чаянов, и Кондратьев теоретической мыслью поддерживали группу «правых» в руководстве партии и страны, их лидера Николая Бухарина, в то время члена Политбюро Центрального комитета Коммунистической партии. Мысли эти касались развития страны эволюционным путем, означающим модернизацию промышленности на основе сельскохозяйственного производства и кооперации крестьянства, на основе продолжения новой экономической политики. Эту идейно-теоретическую связь между лидерами «правых» и профессорами из ТКП Агранов и выявил на допросах Кондратьева22.

Из показаний Н.Д. Кондратьева, допрошенного 29 июля 1930 года: «Мы рассматривали себя именно, как третью силу в борьбе между правой частью ВКП(б) и основным массивом партии… Но, вместе с тем, мы были уверены, что, в случае победы правых, т.-е. перехода руководящей роли в партии и правительстве к представителям правого крыла в лице т. т. Рыкова, Бухарина и др., жизнь не остановится на этой линии, которую они намечали… Поставленные в чрезвычайно трудные условия с одной стороны, хозяйственными затруднениями, а с другой стороны, борьбы внутри партии, они должны были бы повернуть направо значительно больше, чем предусматривала их платформа. Это заставило бы их в дальнейшем искать опоры в кругах за пределами ВКП(б), непосредственно примыкающим к ним. К числу этих кругов мы относили и свою партию… Таким образом правое крыло ВКП(б) мы рассматривали, как силу, двигающую события с известной вероятностью в направлении осуществления наших задач. Политического сговора с правыми у нас не было. Некоторые из нас находились в близких служебных и, в связи с этим, в персональных отношениях с членами ВКП(б), придерживающимися правой ориентации. Из нас в таких отношениях находились лично я, Юровский, отчасти, Макаров, Садырин, отчасти А. Чаянов и др. В качестве примера личного контакта с представителями правых, могу сослаться на одну из своих бесед с тов. Сокольниковым в конце 1927 г. Я зашел к Гр. Як. Сокольникову в Госплан по одному из деловых вопросов. Беседа по этому вопросу привела нас к обмену мнениями по некоторым общим политико-экономическим вопросам».

С показаниями Кондратьева, полученными Аграновым, заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода ознакомил Сталина. Как, впрочем, регулярно знакомил и с показаниями других подследственных по делу ТКП. И Сталин через неделю пишет письмо члену Политбюро Вячеславу Молотову, в котором говорит: «Я думаю, что следствие по делу Кондратьева — Громана — Садырина нужно вести со всей основательностью, не торопясь. Это дело очень важное. Все документы по этому делу нужно раздать членам ЦК и ЦКК. Не сомневаюсь, что вскроется прямая связь (через Сокольникова и Теодоровича) между этими господами и правыми (Бух[арин], Рыков, Томский). Кондратьева, Громана и пару-другую мерзавцев нужно обязательно расстрелять»23.

Агранов, теперь уже подстегиваемый Ягодой, с еще большим усердием продолжал искать новые доказательства идейного и политического родства между интеллектуалами из ТКП и правыми в правительстве и в ЦК ВКП(б)24.

Из показаний В.Г. Громана 15 августа 1930 года: «В 1928 г. после осенних хлебозаготовок, когда применялись методы общественного воздействия на кулака, Н. Суханов начал говорить, что хозяйственная политика приведет к деградации сельского хозяйства, к продовольственному кризису и в январе 1929 г. на совещании у меня, предсказывал, что в июне 29 г. должен произойти партийный кризис в виде смены руководства и победы правой оппозиции, которая-де вынуждена будет обратиться к внепартийным силам, дать куцую конституцию, что-нибудь вроде булыгинской думы. При этом он ссылался на свои беседы с Каменевым и Бухариным, имевшие по его словам место осенью 1923 года — из которых он вынес впечатление об их готовности обратиться к поддержке — ученых людей. С осени 29 г., когда политика партии на выкорчевывание всех остатков капитализма вполне определилась, он стал говорить о необходимости сорганизоваться, выработать платформу. Однажды он пришел ко мне с проектом платформы… Общий дух платформы таков: сохранение “основных” завоеваний Октябрьской революции, национализация земли, парового транспорта, крупной промышленности и монополии внешней торговли, и одновременно полной свободы товарооборота и промыслов».

Из показаний А.В. Чаянова: Основными линиями тактики ТКП было, «как это мне представляется»: «содействие процессу дифференциации в пределах ВКП, выразившееся в составлении Кондратьевым, Макаровым и др. ряда записок и тезисов, передаваемых работавшим с ними представителям правого уклона и несомненно влиявших на эволюцию их политической мысли».

А это опять из показаний В.Г. Громана: «Мало того, появился даже лозунг “обогащайтесь”, сначала поддержанный Н.И. Бухариным, впоследствии от него отказавшегося. Тот анализ народно-хозяйственных процессов, который содержался в составленных под моим руководством конъюнктурных обзорах, хотя они и не шли так далеко, как конъюнктурные обзоры НКФ, руководимые Кондратьевым, все же должны быть признаны одним из источников, питавших ту идеологию, которая позволила хотя и на миг, появиться такому лозунгу в части партии пролетарской революции».

Эти профессора были готовы давать советы и консультации, готовить материалы политикам «правой» ориентации, так как их мысли и аргументы уже были отточены на регулярных совещаниях и сходках. Об этом говорят хотя бы свидетельские показания Николая Кондратьева, которые он дал в суде по делу «Союзного бюро ЦК РСДРП меньшевиков». Это дело ОГПУ затеяло параллельно с делом «Трудовой крестьянской партии», рассматривая эти две организации как сотрудничающие в подпольной борьбе с целью реставрации капитализма в СССР, по версиям и схемам Агранова. На суде обвинение пыталось доказать существование этого тайного сотрудничества, утверждая, что Кондратьев не раз встречался с лидерами «Союзного бюро меньшевиков» — Громаном, Сухановым и другими. Действительно, профессора встречались, в том числе и на квартире Кондратьева, обычно по воскресеньям, чтобы обсудить экономические проблемы страны, выработать определенную позицию, подумать, как донести ее до руководства. И Агранов воспользовался этими сходками для подготовки материалов обвинения. Вот что говорил в суде по делу «Союзного бюро меньшевиков» свидетель Кондратьев, согласно судебному стенографическому отчету:

«Разумеется, что это не было простое “чаепитие” или “приятное времяпрепровождение”. Были и беседы, дискуссии политического содержания… У меня не было никакой заинтересованности в борьбе с революцией вообще и с социалистической, в частности. Общий дух моих политических воззрений я мог бы характеризовать как дух принятия реформизма, социального реформизма, эволюционности или постепенного в развитии. И мне казалось, что даже две революции, пережитые нами, — февральская и даже октябрьская — лишь открывали возможность для дальнейшего глубокого преобразования социального строя, но не открывали возможности непосредственного строительства социализма. Мне казалось, что основное препятствие лежит у нас в крайней отсталости, патриархальности сельского хозяйства. Отсюда я — противник напряженных темпов индустриализации — в особенности тяжелой индустрии».

Те же мотивы звучали у Кондратьева и год назад, на допросе у Агранова 20 августа 1930 года25.

«Мое предложение об усилении роста с.-хозяйства за счет снижения темпов индустриализации было отражением идеи недоверия к целесообразности и возможности очень высоких темпов нашего общего и, в частности индустриального развития и идея стремления защищать с.-хозяйство от непосильного для него, как казалось, бремени под влиянием изъятий в пользу индустрии. От имени НКЗ я выступил с развитием тех же идей на съезде Президиумов Госплана. Переработанная речь моя была затем напечатана в “Плановом Хозяйстве” в виде статьи “Критические заметки о перспективном плане развития народного хозяйства” и вызвала в ответ — брошюру Струмилина “Индустриализация страны и эпигоны народничества”».

Да, профессор Струмилин Станислав Густавович, тогда заместитель председателя Госплана СССР, один из авторов плана индустриализации и будущий автор первой в мире системы материальных балансов, — научно сражался на стороне Сталина и его сподвижников, выступая тем самым против позиции профессоров из ТКП, которых наиболее полно выражал профессор Кондратьев. Может быть, в связи с позицией Кондратьева и высказался тогда Струмилин: «Лучше стоять за высокие темпы, чем сидеть за низкие». Но вот показания Кондратьева26.

Из показаний Н.Д. Кондратьева по поводу индустриализации на допросе 28 августа 1930 года: «Мы высказывались против непосильных (как нам казалось) капитальных вложений, против чрезмерных темпов индустриализации, ведущих к перенапряжению и ухудшению качества продукции, против несоразмерного роста номинальной заработной платы, против слишком большой эмиссии, против административного вмешательства в функции рынка… уклонческие точки зрения… имели место. В сумме они сводились к признанию, что при неизбежной медленности коллективизации — основная линия развития с. хозяйства на ближайшее время — есть линия развития индивидуального хозяйства на капиталистической основе. Отсюда в связи с задачей усиления роста производительных сил, логически вытекала ставка на более сильные хозяйства, не только, разумеется на кулацкие; лично я допускал известное ограничение откровенно кулацкого хозяйства. Но это сильное товарное хозяйство может развиваться лишь при устойчивости рынка и валюты. Отсюда идея некоторого умерения темпов вложения, индустриализации (но, разумеется, не отмены ее) и эмиссии. Если взять эти основные положения вместе, то легко видеть, что они выражают мысль о сохранении и даже углублении НЭПа в его формации до 1926 г. Легко видеть далее, что эти положения соответствовали и представлениям ТКП, как они сложились в 1927 и 1928 г.».

Кондратьев также говорит о продвижении этих положений: «Л.Н. Юровский, работая в Наркомфине, защищал следующую основную позицию: необходимо строго охранять принципы НЭПа, каким он был до 1926 г. В связи с этим необходимо обеспечить равновесие рынка и народного хозяйства, что возможно лишь при твердой валюте, при очень осторожной денежно-кредитной и, в частности, эмиссионной политике, хотя бы это шло за счет некоторого снижения темпов нашего развития и капитального строительства».

И здесь самое время привести суждения Бухарина, изложенные им в статье «Заметки экономиста», что появилась в газете «Правда» 30 сентября 1928 года. У него тот же взгляд на модернизацию, что и у Кондратьева. Бухарин пишет о необходимости пропорционального, «более или менее бескризисного развития» и плана, который бы определил и обеспечил «условия подвижного экономического равновесия» между промышленностью и сельским хозяйством и внутри самой промышленности. Он говорит об «авантюризме» в этом вопросе. В следующей статье, тоже в «Правде», Бухарин утверждает, что «мы победим при научном хозяйственном руководстве или же мы не победим вовсе»27. А потом газеты печатают его речь, посвященную пятой годовщине смерти Ленина, где он пишет, что накопление капитала и индустриализация должны происходить на «здоровой основе» рыночных отношений, при которых зажиточные крестьяне вступили бы в потребительские кооперативы, что были своего рода альтернативой колхозам. Суть выступления Бухарина — НЭП по Ленину в новых условиях. Другие выступления Бухарина показывают, что он со своей аграрной программой встал в контрпозицию Сталину, движимому идеей супериндустриализации, экстенсивного развития тяжелой промышленности за счет выжимания средств из колхозов и крестьян.

Получается, что экономическую философию Бухарина и его группы, которая основывалась на эволюционном развитии и социальном реформировании, на сдержанности и сбалансированном развитии, на экономическом равновесии в планировании, обосновали взгляды тех профессоров, которых Агранов зачислил в несуществующую «Трудовую крестьянскую партию» и «Союзное бюро меньшевиков». И участь их была предрешена, тем более что они шли в своих суждениях дальше Бухарина. Кондратьев в своей речи в суде так представлял будущее страны, согласно стенографическому отчету:

«В области промышленности была известная общность взглядов (на «чаепитиях». — Авт.), но и известное различие. Я бы так сказал, что та и другая организация считали, что мелкая промышленность должна быть денационализирована, значительная часть крупной промышленности построена на началах смешанного акционирования, а известная доля государственной промышленности — крупнейшая — должна оставаться в руках государства… Предполагалось, что область торговли будет в значительной мере сосредоточена в руках кооперации, частью в руках частного капитала…

Та и другая организации стояли на позиции признания демократической республики. Форма ее мыслилась различно, могла быть принята советская форма, но во всяком случае, без сохранения диктатуры, могла быть какая-нибудь другая форма…

Крыленко (государственный обвинитель. — Авт.): Одной общей формулировкой можно сказать: “Реставрация капиталистических отношений?”

Кондратьев: Я должен сказать, что предполагалась реставрация капиталистических отношений, хотя со следующей оговоркой. Разумеется, не шло речи о реставрации довоенного капитализма на 100 %, так как его нет и на Западе».

Сталин одержал полную победу над Бухариным и его группой в определении политики модернизации страны. Но еще раньше поверженными оказались «заговорщики»-профессора.

Сталин понимал, что Бухарин и его интеллектуальные «консультанты» к 1930 году придерживались той позиции, которую очень ясно выразил человек из их же компании — Георгий Сокольников, бывший нарком финансов: «Советская экономика — это часть мирового хозяйства, поэтому экономический и финансовый подъем советской России в короткий срок возможен, если она сумеет хозяйственно примкнуть к мировому рынку и опереться на широкую базу сравнительно примитивного товарного хозяйства в России».

Но Сталин видел будущее страны, ее развитие совсем по-иному. Надеяться на Запад? Опасная затея. Не лучше ли строить самобытную цивилизацию? Хотя и Запад, и внутренняя оппозиция будут этому сопротивляться. Но Западу есть что предложить — зерно, лес, нефть, пушнину, золото в конце концов. А вот внутреннее сопротивление надо подавить. Жестоко подавить. Так ставился вопрос в своей обнаженной сути.

Возвращаясь к тому письму Сталина, где он говорит о прямой связи «господ» из ТКП с «правыми», отметим многозначность контекста этого письма, на фоне которого звучит обвинение профессоров. Вот о чем далее пишет Сталин28:

«4) Нужно обязательно расстрелять всю группу вредителей по мясопродукту, опубликовав об этом в печати.

5) Верно ли, что вы решили теперь же выпустить мелкую никелевую монету? Если это верно, это ошибка. Нужно подождать с этим делом.

6) Верно ли, что ввезли из Англии ботинки (на несколько мил[лионов] руб[лей])? Если это верно, это ошибка.

7) Хорошо, что САСШ (США. — Э.М.) разрешил ввоз нашего леса. Наша выдержка дала свои результаты. С Богдановым пока подождите.

8) Договор с Италией — плюс. За ней потянется Германия. Кстати, как дело с германскими кредитами?

9) Форсируйте вывоз хлеба вовсю. В этом теперь гвоздь. Если хлеб вывезем, кредиты будут.

10) Обратите внимание на Сталинградский и Питерский тракторные заводы. Там дело плохо.

Ну, жму руку. Сталин».

А если посмотреть, что делается в стране, то контекст еще более драматичен. Идет сплошная коллективизация крестьянства и переселение кулаков, что встречает ожесточенное сопротивление. ОГПУ констатирует: в 1929 г. зарегистрировано 1190 случаев массовых выступлений по стране (в 1926—1927 гг. зарегистрировано 63 выступления, в 1928 г. — 709); в том же 1929 г. были ликвидированы 7305 контрреволюционных образований, арестованы 95 208 человек, закончено следствие по 6221 контрреволюционному образованию, арестовано 81 205 человек. Отмечаются факты покупки оружия или его захвата. В 1929 г. в армии ликвидировано 240 группировок, включавших 1482 человека, выявлены и уволены из частей Красной армии 9182 человека. В феврале 1930 г. началась высылка кулаков, в первую очередь 14 тысяч человек на Урал, в Казахстан, Сибирь, Северный Край; во вторую очередь в Северный Край — 6 тысяч человек из Ленинградской области, 4 тысячи из Татарской Республики, 5 тысяч из Башкирии, 3 тысячи из Крыма; на Урал — 15 тысяч человек из Московской области, 7 тысяч человек из Западного края; в Казахстан — 10 тысяч человек из Ивановской и Нижегородской областей29.

Из показаний Н.Д. Кондратьева:

«В связи с вопросом о коллективизации, стоит вопрос о ликвидации кулачества как класса. Теодорович говорил мне, что он в ужасе от проводимых мероприятий, в ужасе от того, что эти мероприятия вносят войну почти в каждый крестьянский двор»30.

Михаил Шолохов в 1930 году уже работает над романом «Поднятая целина», где один из персонажей — кулацкий сын Тимофей Рваный, отец которого — кулак ростовщического типа, как его бы определил профессор Кондратьев, «приписанный» к ТКП. И говорит Тимоха Рваный: «Я зараз на бирючином положении. Вот отдохну трошки, приду ночью в хутор, вырою винтовку… Она у меня зарытая соблюдалась на гумне… И зачну промышлять! Мне одна направления дадена. Раз меня казнят, и я буду казнить. Кое-кому влеплю гостинцу… кое-кто почухается! Ну, в дуброве перелетую до осени, а с заморозками подамся на Кубань либо ишо куда. Белый свет-то просторный, и нас, таких вот, найдется, гляди, не одна сотняга».

Спустя годы жена главного обвиняемого по делу «Трудовой крестьянской партии» А.В. Чаянова — Ольга Эммануиловна в письме в прокуратуру в связи с реабилитацией своего супруга недобро помянет следователя Агранова и его методы: «Мужа забрали 21 июля 1930 г. на работе… О том, что происходило в тюрьме, я могу рассказать только с его слов. Ему было предъявлено обвинение в принадлежности к “трудовой крестьянской партии”, о которой он не имел ни малейшего понятия. Так он и говорил, пока за допросы не принялся Агранов. Допросы сначала были очень “дружественные”, иезуитские. Агранов приносил книги из своей библиотеки, потом просил меня передать ему книги из дома, говоря мне, что Чаянов не может жить без книг, разрешил продовольственные передачи и свидания, а потом, когда я уходила, он, пользуясь душевным потрясением Чаянова, тут же ему устраивал очередной допрос. Искренне принимая “расположение” Агранова, Чаянов дружески объяснил ему, что ни к какой партии он не принадлежал, никаких контрреволюционных действий не предпринимал. Тогда Агранов начал ему показывать одно за другим тринадцать показаний его товарищей против него. Показания, переданные ему Аграновым, повергли Чаянова в полное отчаяние — ведь на него клеветали люди, которые его знали и которых он знал близко много лет. Но все же он еще сопротивлялся. Тогда Агранов его спросил: «Александр Васильевич, есть ли у вас кто-нибудь из товарищей, который, по вашему мнению, не способен оболгать?». Чаянов ответил, что есть, и указал на профессора экономической географии А.А. Рыбникова. Тогда Агранов вынул из ящика показания Рыбникова и дал прочесть Чаянову. Это окончательно сломило сопротивление Чаянова. Он начал, как и все другие, подписывать то, что сочинял Агранов. Так, он, в свою очередь, оговорил и себя».

Тогда, в июле 1930 года, наряду с Чаяновым арестовали профессоров Н. Кондратьева, Н. Макарова, Л. Юровского, А. Челинцева, Л. Литошенко и Л. Кафенгауза, в свое время проходившего по делу «Национального центра». В обвинении говорилось, что эти ученые встали во главе «кулацко-эсеровской контрреволюционной организации», именуемой «трудовая крестьянская партия» (ТКП), поставившей своей целью «подготовку вооруженной интервенции, свержение Советской власти, реставрацию капитализма». Еще говорилось, что у ТКП было девять подпольных групп в Москве, а всего в партии состояло около 200 тысяч человек. В июле 1987 года Верховный суд СССР по протесту Генерального прокурора СССР отменил все приговоры 1931, 1932 и 1935 годов по делам «кулацко-эсеровской группы Кондратьева — Чаянова», реабилитировал всех обвиненных и признал, что никакой трудовой крестьянской партии не существовало.

Явно судьба не благоволила и Агранову. Чекист, занимавшийся с 1918 по 1936 год делами «Национального центра», «Петроградской боевой организации», «Трудовой крестьянской партии», «Союзного бюро меньшевиков», «Промпартии», организацией и постановкой политических процессов-спектаклей по делам «Ленинградского центра» («Ленинградской контрреволюционной зиновьевской группы») и «Московского центра», якобы осуществивших убийство С. Кирова, «Объединенного троцкистско-зиновьевского террористического центра», — основоположник уголовно-политической режиссуры должен был уйти. В апреле 1937 года он, первый зампред НКВД, комиссар государственной безопасности 1-го ранга, всесильный шеф Главного управления государственной безопасности, вернулся в кресло начальника секретно-политического отдела, того отдела, с которого началось его скорое восхождение к высотам политического сыска. А через месяц он покинул и это кресло. Его направили в Саратов, где он возглавил областное управление НКВД. Арестовали его в августе 1937 года.

На допросах следователи из новых, которых он и не знал, добивались: «Вас изобличают как активного члена контрреволюционной троцкистской организации, готовившей убийство Кирова, Горького…» Из внутренней тюрьмы он обращается в ЦК ВКП(б), пишет о «досадных ошибках» в своей деятельности, просит разобраться. ЦК молчало.

В следственном деле Агранова, что сейчас в архиве, многого недостает. Исчезли некоторые протоколы допросов, нет ордера на арест, описи изъятых вещей. Из оставшихся материалов следствия можно увидеть: он признал себя виновным «в принадлежности к антисоветской троцкистской организации».

А 1 августа 1938 года Верховный суд СССР приговорил его «к высшей мере наказания с конфискацией имущества». Через двадцать дней приговор привели в исполнение. Спустя неделю расстреляли его супругу — Валентину Агранову.

В 1955 году Главная военная прокуратура отказала в пересмотре дела Агранова, в постановке вопроса о его реабилитации, ссылаясь на то, что он систематически нарушал социалистическую законность, когда работал в НКВД.

Восемнадцать лет отдал Агранов службе политического сыска. Его след можно найти не только в сыскной истории, но и в истории литературы и науки, в политике и во властных интригах. Противоречивая натура, которая предстает в свидетельствах современников, историков и публицистов.

Бывший глава Советского государства, яростный разоблачитель Сталина — Никита Хрущев так писал об Агранове в своих мемуарах начала 70-х годов: «Шли аресты чекистов. Многих я знал, как честных, хороших и уважаемых людей… Яков Агранов — замечательный человек… Честный, спокойный, умный человек. Мне он очень нравился… был уполномоченным по следствию, занимался делом Промпартии. Это действительно был следователь!.. Он и голоса не повышал при разговорах, а не то, чтобы применять пытки. Замечательный человек, твердый чекист. Арестовали и его и тоже казнили».

Убежденный ненавистник советской России Роман Гуль в своей книге о Дзержинском, вышедшей на Западе в 30-е годы, таким видел Агранова: «При Дзержинском состоял, а у Сталина дошел до высших чекистских постов кровавейший следователь ВЧК Яков Агранов, эпилептик с бабьим лицом, не связанный с Россией выходец из Царства польского, ставший палачом русской интеллигенции. Он убил многих известных общественных деятелей и замечательных русских ученых: профессора Тихвинского, профессора Волкова, профессора Лазаревского… Профессора В.Н. Таганцева, не желавшего давать показания, он пытал… пока путем пытки и провокации не добился нужных показаний. Агранов уничтожил цвет русской науки и общественности, посылая людей на расстрел за такие вины, как “по убеждениям сторонник демократического строя” или “враг рабочих и крестьян” (с точки зрения убийцы Агранова)».

А вот литератор К. Зелинский об Агранове: «Умный был человек». Английский историк Р. Конквест обращает внимание: «Агранов — закадычный друг Сталина». Есть характеристика и от профессора С. Мельгунова: «Агранов ласковый и вкрадчивый».

После всех этих свидетельств кем можно назвать Агранова? Железным чекистом, служителем идеи, фанатиком дела, аналитиком, психологом, мастером интриги, талантливым следователем, палачом?

Про жизнь академика Евгения Викторовича Тарле можно сказать, что была она выстроена расчетом делового человека и страстью ученого. Историческая наука в Советском Союзе с появлением в ней Тарле засияла красками весны и лета, настолько его труды выбивались из череды логично-холодных исследований историков. О Наполеоне и о нашествии Наполеона на Россию, о падении абсолютизма в Западной Европе, о Европе в эпоху империализма, о Екатерине Второй и ее дипломатии, о русском флоте и внешней политике Петра Первого, о Крымской войне — его книги.

ОГПУ постучалось в двери его квартиры в доме на набережной Мойки в Ленинграде 28 января 1930 года. Взяли его по так называемому академическому делу.

Дело это строилось на версии чекистов, будто профессора и академики из ленинградских научных институтов создали некую контрреволюционную организацию под названием «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России». И, конечно, этот союз хотел свергнуть советскую власть и восстановить монархию. Подвигла чекистов на эту легенду проверка архивов Академии наук. Тогда там нашли документы антисоветских партий — эсеров и конституционных демократов (кадетов), материалы Учредительного собрания, документы петербургского жандармского управления, частично архивы П.Б. Струве и А.Ф. Керенского, документы об отречении царя Николая Второго, архив бывшего шефа жандармов В.Ф. Джунковского. А в комиссию по проверке архивного дела тогда входил небезызвестный нам Яков Агранов, начальник секретно-политического управления ОГПУ СССР, который мог придать любому делу политическую заостренность, размах, масштабность. Он-то и озадачил ленинградских чекистов тем, чтобы они превратили дело проверки — в контрреволюционное дело. Центральной фигурой этого дела был определен академик Сергей Федорович Платонов, что был к тому времени секретарем отделения гуманитарных наук Академии наук СССР. И курировал он тогда археографическую комиссию, библиотеку Академии наук с ее архивом, Пушкинский дом, Толстовский музей. До Первой мировой войны заведовал кафедрой русской истории Петербургского университета, в революцию спасал государственные и научные архивы царской империи. Ну чем не подходящая фигура на роль контрреволюционного лидера?

С ним арестовали еще с десяток профессоров, среди которых оказался и академик Тарле. Ведь он к тому же возглавлял историко-экономическую секцию Центрального архива Российской Федерации. Заведовал он этой секцией по рекомендации Платонова.

Вообще-то они были дружны — Платонов и Тарле. Евгения Викторовича Тарле можно назвать другом платоновской семьи, он опекал дочерей Платонова, Нину и Наталью, ибо обе пытались найти себя в исторической науке, в той ее части, где друг семьи чувствовал себя первым знатоком. Какого-то идейного и научного родства с Платоновым у него не складывалось, но для дочерей он был кумиром. Мог очаровать! Но не самого Платонова.

Давно уже заметил Сергей Федорович особенность коллеги: в одном месте он монархист, в другом — парламентский демократ, в третьем — друг советской власти. Чего не скажешь о самом Платонове.

Его, платоновская, позиция, не раз декларируемая, не раз подтвержденная в научных и публицистических спорах и с академической кафедры, и в дружеских компаниях — была одна: государственный порядок, крепкая власть, единство и суверенитет страны. Единство в том числе и историческое, связь новой истории России с ее тысячелетним прошлым. И здесь оппонентом его был не Тарле, а «красный» академик Покровский, для которого история — это классовая борьба, от Александра Невского до Керенского, где русское национальное растворяется в интернациональном.

Получается, что школа Покровского против школы Платонова?

И Покровский, что был главой Центрархива, в котором служил Тарле, двинул предложение: проверить организацию архивного дела в Академии наук. Предложение это плачевно обернулось для Платонова и Тарле.

Оба оказались в следственной тюрьме. По статусу академиков уважили — определили каждого в одиночную камеру. Сидя на нарах, Платонов все больше предается размышлениям о силах политики, исторических параллелях, трагедии исторических персонажей и своей персоны тоже.

А что делает Тарле в одиночке? После недолгих размышлений он действует. Уже после первых допросов затребовал бумагу и пишет заявление на имя начальника секретно-оперативного управления Ленинградского ОГПУ С.Г. Жупахина:

«Уважаемый Сергей Георгиевич! Я желал бы дать дополнительные ответы на поставленные вопросы и вполне принимаю Вашу формулировку по первому вопросу. Сверх того, хотел бы дополнить одно из моих прежних показаний. Очень обяжете, если сегодня вызовите на допрос». И подпись — «академик», обязательно «академик», Тарле1.

Его вызывали, слушали, оформляли показания. А потом, как и другим, предъявили обвинение: «активно участвовал в создании контрреволюционной монархической организации, ставившей своей целью свержение советской власти и установление в СССР конституционно-монархического строя путем склонения иностранных государств к вооруженному вмешательству в дела СССР, руководил и участвовал в организованных организацией нелегальных кружках контрреволюционно настроенной интеллигенции и лично вел переговоры с представителями внешней политики иностранных государств с целью склонения их к разрыву дипломатических отношений с СССР и интервенции»2.

После такого обвинения, только — к стенке. Но Тарле борется. Он сотрудничает со следствием, помогает чекистам «доказать» эту убийственную версию о создании контрреволюционной организации, что намеревалась свергнуть советскую власть.

«Организация, насколько я могу судить, зародилась в 1926 г., собирались у Платонова, бывали Рождественский, Лихачев, Богословский, Андреев, Васенко, потом Измайлов. Разговор шел на общественно-политические и на университетско-академические темы… Своими мыслями и предположениями члены организации делились непосредственно с Платоновым, который вообще не любил собраний, обсуждений и т.п., а всегда и во всех положениях, не только в данном случае, любил действовать келейно, с глазу на глаз, путем отдельных своих разговоров с отдельными людьми. Это — интриган и по натуре, и по всем ухваткам… Привлекши меня, Платонов спешил, где было нужно, впихнуть мое имя. Я спешу прибавить, что, говоря это, нисколько не желаю умалить свою вину, что я позволил себя привлечь людям, с которыми и по настроениям, и по симпатиям, и по всему прошлому ровно ничего общего не имел. Правда, за последний год я стал очень отходить от них, некоторые (Рождественский, Измайлов) стали мне определенно противны, с самим Платоновым я виделся очень редко и, конечно, я бы ушел от них вовсе»3.

Тянет к стенке он Платонова, и коллег своих тянет.

А следователи недовольны: ничего новенького, подтверждаете уже известные факты от других. Хитрите, Евгений Викторович! Ведь вы же помочь хотели.

Снова хватается за перо. Пишет все тому же Жупахину.

«Глубокоуважаемый Сергей Георгиевич! Я в полном смысле потрясен тем, что Вы поняли мои слова так, что я только “подтверждаю” чужие показания! Я хотел сказать, что мои показания подтверждаются по существу другими. И я ведь тотчас же поправился и разъяснил. И на другой день, когда снова приехали оба начальника, снова категорически повторил, что мои показания совершенно самостоятельны и ни от каких других показаний независимы. Но если хоть невольно, каким-нибудь неловким построением фразы, я возбудил Ваше неудовольствие, — простите, это значит вышло совершенно помимо моей воли и намерения»4.

Но это все эмоции, переживания тонкой души. А следователи в догадках: даст Тарле новый сюжет для дела академиков, или нет? Опять начнет интеллигентским многословием очищать душу?

Но Тарле дает, он ведь понимает, что от него хотят. Он заявляет о существовании в контрреволюционной организации военной группы, готовившей вооруженное восстание. В этой группе — бывшие офицеры, один из них зять Платонова. Тарле называет их поименно, ибо он их знал, так как они работали вместе с ним в библиотеке Академии наук, в архиве.

В его деле его собственноручные показания:

«Относительно вооружения организации я узнал от Платонова и Измайлова лично. Они рассказывали мне, что оружие прибудет из Германии, когда оно понадобится. Переговоры об этом вел Платонов с Отто Гетчем. Имелось в виду, что оружие будет доставлено в Ленинград морем и будет храниться в Ленинграде, Москве и провинциальных городах с расчетом, чтобы в случае вооруженного восстания могли бы произойти выступления одновременно в нескольких пунктах»5.

Складно излагает академик-историк. Когда в деле появляется легенда о вооруженном восстании, дело явно скатывается к тому, чтобы подвести участников его к высшей мере «социальной защиты» — расстрелу. Тут уже Тарле не только тянет коллег своих к стенке, он их прям-таки толкает к ней под зрачок ружейного ствола.

Но чекистские следователи удовлетворены. Такой материал! Академик, можно сказать, спас дело. А каким вдохновением дышит следственное заключение?!

Чувствуя настроение этих архитекторов дела, Тарле вновь требует бумагу и чернила. Из-под его пера появляется удивительный документ в свою защиту. Он обращает внимание начальника 4-го отделения секретно-политического отдела Стромина на необходимость государственного подхода в определении вины его. Мотив его заявления прочитывается сразу. Подумайте, товарищи следователи, что полезнее для государства — убийство меня или дарование мне жизни, чтобы я своим талантом историка послужил стране и советской власти, поставил историю на службу государству и воспитанию людей.

Он пишет:

«Ведь там, где окончательно будет решаться моя участь, — меня не будет, и единственными моими защитниками будут — если захотят что-либо привести в мою защиту — мои следователи. Обращаясь к вам… я и хочу уточнить некоторые факты, которыми воспользоваться Вам подскажет, может быть, чувство беспристрастия и справедливости. Подводя, перед лицом своей совести, мысленный итог тому, что я делал, я вижу ясно одно: в то самое время, как по непростительной слабости, по совершенно ошибочному несерьезному отношению к платоновской организации — я позволил себя впутать в это дело, дал возможность эксплуатировать свое имя, словом, — делал то, что, правда, не только не имело, но и не могло иметь, к счастью, никаких реальных последствий (по глубокому моему убеждению, тогда же выражавшемуся), но в чем я горько и глубоко раскаиваюсь, — в это самое время я был главным действующим лицом нескольких выступлений, имевших определенный политический характер и шедших всегда и всецело на пользу советской власти. И это были уж не разговоры, но акты, поступки — и притом такие, какие, кроме меня, едва ли кто-нибудь мог выполнить, по целому ряду условий; причем правильную оценку значения этих выступлений дали наиболее квалифицированные представители самой же советской власти. Напомню и уточню факты»6.

Он говорит о том, что его ставят очень высоко во Франции, особенно после выхода в 1927 году в Париже большого труда о континентальной блокаде при Наполеоне. Большой успех имело его выступление в Стокгольме на собрании Шведско-русского общества, что значительно способствовало работе советского полпредства в Швеции.

«Мое выступление и особенно бесчисленные статьи об этом выступлении в стокгольмских газетах (потрудитесь просмотреть их: март и апрель 1929 года!), речь академика Арнё, после моего выступления сказавшего, что Советский Союз, имея таких ученых, как академик Тарле, может не бояться никаких сравнений с любой страной в области науки… (В декабре 1929 г. я избран образованным в Лондоне Обществом англо-советского культурного сближения — президентом этого общества.) Я и предоставляю Вам нелицеприятно взвесить: что перевешивает в моей прошлой деятельности, с точки зрения советской власти, вред или польза? (С точки зрения фактической, реальной, с точки зрения результатов)»7.

Наконец, Тарле обращает внимание чекистов на то, что он регулярно выступает с лекциями о текущей международной политике в советских аудиториях.

«Чем же объясняется, что меня (и именно меня, замены они не хотели) звали читать на такие острые темы? Весьма просто: тем, что я давал им материал и систему для массы вопросов, которые их интересовали. Худ я или хорош, но знаний у меня много — они требовались и шли в оборот. Читал я и на Александро-Невском судостроительном заводе (несколько лет тому назад), тоже по инициативе коммунистов, коллектива, и рабочие слушали меня так, что за полчаса до срока уже все места бывали заняты. И опять ставлю вопрос: была ли от меня польза или ее не было?»8.

Возвращаясь к своему следственному делу, он пишет:

«Я посвящу всю свою жизнь тому, чтобы изгладить само воспоминание об этом деле. Я признаю, что если Платонов мог эксплуатировать мое имя для своей безумной и в основе нелепой политической интриги, то потому, что я сам дал к тому повод и я ничего не беру назад из всего сказанного… ни одного слова, ни одного оттенка мысли. Мое раскаяние остается полным. Раскаяние и желание загладить все»9.

Это послание он заканчивает так:

«Я ничего не сказал тут о главном содержании моей жизни, о научных трудах, которые я пишу в парижских архивах и которые печатает Институт Маркса и Энгельса в Москве, — многотомная история рабочего класса во Франции. Я тут говорил только о политике. В будущем — я вижу свою реабилитацию в широчайшем развитии тех своих выступлений, о которых шла тут речь, как внутри, так и вне Союза, и в усилении своей научной работы. Вот что я хотел, чтобы тоже вспомнили из моего совсем недавнего прошлого. Если Вы… находите это письмо ненужным — порвите его. Думаю, что едва ли Вы найдете справедливым совсем игнорировать его содержание»10.

Отправив написанное, Тарле предался размышлениям весьма практического свойства. Письмо в свою пользу мало что даст, ибо чиновники от государственной безопасности, состряпавшие дело академиков, совсем не государственники, а недалекие карьеристы, которым верить нельзя. Поэтому надо обращаться прямо к руководителям ОГПУ.

И в течение августа и сентября 1930 года из-под его пера выходят четыре заявления, которые он направляет в коллегию этого ведомства. Изменился смысл новых посланий. В них акцент не столько на заслуги и таланты свои, сколько на планы, на предложения, на идеи, что в пользу советского режима.

А предлагает он немало. Издание дипломатических документов начала века, издание книг по истории профсоюзного движения в Западной Европе, проведение в СССР Всемирного съезда архивистов, создание в Академии наук Института конъюнктурных экономических и политических исследований зарубежных стран.

И в конце этих своих посланий он опять обращает внимание на роль своей личности:

«Мой авторитет в данный момент, поскольку речь идет об осуществлении моих обеих программ и этого дополнения к ним, является уже не только моим личным достоянием, но и достоянием СССР, полезностью для СССР. Если вы спасете меня и мое имя в этот момент, то последствием будет самая неустанная, обширнейшая по захвату и размерам моя деятельность, которая — вспомните мои программы — сейчас во всей полноте мало кому доступна… Не отдавайте советской общественности моего имени как имени человека, замешанном в проклятом платоновском деле: вам не очень долго придется ждать того, как это имя будет вписано там, где делается пересчет лиц, активно помогших социалистической реконструкции народной жизни. Тут внимание к моральному интересу человека, пощада его доброго имени — соединяется с прямой политической целесообразностью. Верните мне теперь же свободу, не предавайте моего имени опубликованию и шельмованию — и последствия вы увидите и услышите очень скоро»11.

«Пересчет лиц, политическая целесообразность». Вот какие понятия соответственно моменту породил профессорский ум — ум делового человека, не парализованный страхом. Эти понятия отразили совершенно новое поведение человека профессорского звания, против которого создали целое дело. Он не столько возмущался, не столько каялся, сколько изо всех сил доказывал полезность свою для государства, политическую (заметьте, — не нравственную!) нецелесообразность его наказания. И сила его сопротивления исходила из уверенности в своем профессионализме и таланте как ученого-историка.

Судьбу Тарле коллегия ОГПУ решила просто: пять лет ссылки в далекие области СССР. Ему назначили Казахстан, город Алма-Ату.

Помогли заявления о своей ценности? Доказательств прямых нет. Но надо знать, что в эти годы в ОГПУ работали не только исполнители. Определенную часть руководителей составляли люди, относимые к интеллигенции, самые яркие — Менжинский, глава ОГПУ, Артузов — начальник контрразведывательного отдела, да и сам Агранов, хотя и не из интеллигентов, но умом не обделенный.

Алма-Ата так Алма-Ата. Тоже вариант.

В этом городе Тарле появился в сентябре 1931 года. В гостинице «Джетысу» он остановился на пару дней. А на третий — съехал, найдя комнату в доме одного из преподавателей местного педагогического института.

А не предложить ли этому институту и самого себя, пришла ему тогда мысль. И вот профессор, академик — историк из Ленинграда, просится на кафедру истории. Обком партии, что контролировал направление на работу учителей и преподавателей, не возражал. Даже способствовал, чтобы взяли на кафедру. Казахским обкомом тогда руководил Федор Исаевич Голощекин, в душе больше благоволивший Ленину и Троцкому, нежели Сталину. Хотя раскулачивание местных баев вел железной рукой, в 1939 году его все же расстреляли за принадлежность к троцкистам. К Тарле, появившемуся тогда в Алма-Ате, он отнесся с пониманием. Поэтому пединститут, главное тогда высшее учебное заведение города, был для Тарле открыт.

Думал, что ограничится чтением лекций. А до научной работы руки не дойдут, ведь эта работа для историка — копание в книгах и архивах. А где они в Алма-Ате, сугубо провинциальном городе? Но здесь вмешался случай.

В начале 1928 года в Алма-Ату приехал Троцкий, город был ему определен как место ссылки. Но недолго он в нем обустраивался, уже через год выслали его за пределы СССР, в Турцию. И ему разрешили забрать с собой свой архив. Опрометчивое решение, и Сталин скоро убедится в этом. Но тогда, уезжая из Алма-Аты, Троцкий увозил с собой целый вагон архивных документов, из-за чего пришлось ему оставить свою библиотеку. Для нее требовался еще один вагон, он просил, но ему так и не дали. И вот это собрание уникальных книг, оставшееся от опального революционера, переместилось в библиотеку пединститута. И Тарле воспользовался этим собранием, когда писал научные статьи и начал работать над фундаментальной монографией «Наполеон».

Там, на кафедре, Тарле познакомился с неким преподавателем по фамилии Казанзак, бывшим помощником Карла Радека — соратником Троцкого. Казанзак тоже был ссыльным, может поэтому между ним и Тарле возникла определенная привязанность. И когда Тарле сказал, что работает над книгой «Наполеон», Казанзак стал горячо убеждать его, что предисловие к ней, соединяющее ту эпоху с современностью, лучше, чем Карл Радек, не напишет никто. И Тарле согласился. Потом это стоило ему пренеприятнейших переживаний. Но об этом ниже.

В пединституте он читал курс новейшей истории. Этим курсом он произвел впечатление не только на студентов. Его с удовольствием приходили послушать преподаватели. Скоро он читал лекции по направлению обкома партии на предприятиях и в учреждениях Алма-Аты. Он стал известен в кругах местной интеллигенции, и не просто известен — он стал заметной фигурой.

Но что самое интересное, он не порывает связь с органами безопасности, сотрудничает с ними. Свидетельство тому — записка от Агранова на имя председателя Менжинского. В ней о Тарле: «Систематически по своей личной инициативе давал сведения о настроениях в среде научно-технической интеллигенции»12.

Но наступает время, когда Тарле понимает, что его потенциал как историка-исследователя в Алма-Ате исчерпан. Алма-Ата не Ленинград, который мекка для ученого. И Тарле ищет возможность возвращения в этот город. Первое, что он делает, — обращается в прокуратуру СССР с заявлением, в котором решительно отказывается от своих показаний в следственном деле о контрреволюционной организации, признав их вынужденно ложными.

Заявление возымело действие. Председатель ОГПУ В.Р. Менжинский затребовал от своих подчиненных справку по делу Тарле. И была попытка с их стороны спасти честь мундира. Справку писал Агранов, и вывод он сделал такой:

«Заявление Тарле, в котором он отказывается от своих показаний, носит лживый характер и является очередным этапом в его недостойном поведении»13.

Но выводу Агранова в верхах не вняли. Вмешались высшие силы. За Тарле заступились. В числе заступников — вдова первого русского марксиста Александра Плеханова, жена Максима Горького — Зинаида Пешкова и известный нам секретарь Алма-Атинского обкома партии Федор Голощекин. Именно Голощекин и подсказал Тарле написать о своем деле в Генеральную прокуратуру. Но в конечном счете ситуацию переломил нарком просвещения, старый большевик Андрей Бубнов. Ему, руководителю образования, нужен был Тарле с его фундаментальной гуманитарной подготовкой и талантом историка. Нужен был, чтобы ответить на ожидаемые вызовы партийной власти, касающиеся преподавания истории в школах, университетах и педагогических институтах. И Сталин понимает его.

В октябре 1932 года Тарле вызвали в Москву. Здесь он узнал о своем помиловании. Решение об этом было вынесено от имени Президиума ВЦИК СССР. Его сразу принял Бубнов. При этом произнес слова, которые вдохновляют и долго помнятся: «Такая силища, как Тарле, должна с нами работать»14.

Помилованный и прощеный Тарле возвращается в Ленинград. Теперь он профессор Ленинградского института истории, философии и лингвистики. Но главное в Ленинграде — архивы, библиотеки, научная среда. Это совершенно новые условия для исследований, чего он был по большей части лишен в Алма-Ате, при всем теплом к ней расположении.

В сентябре 1934 года в Ленинградском университете открывается исторический факультет. Это следствие озабоченности Сталина и Кирова, тогда партийного лидера Ленинграда и секретаря ЦК партии, состоянием исторической науки и преподаванием истории. На этом факультете создается кафедра новой и новейшей истории, профессором которой назначается Тарле.

Но кафедрой и факультетом руководит его научный враг — профессор Зайдель. Тот самый Зайдель, что был директором Института истории Коммунистической академии, и который вскоре после ареста Тарле в 1930 году, выступил с докладом «Тарле как историк». В этом докладе Зайдель, как верный ученик академика Покровского, причислил Тарле к историкам, связанным с «буржуазной исторической наукой» и стоящим на позициях русского национализма. Такими выступлениями Зайдель и коллеги иже с ним — Пионтковский, Цвибак, — идеологически обосновали процесс над Платоновым, Тарле и другими историками. Да, именно тот будущий процесс, наименованный как «Академическое дело». Сергей Пионтковский, первый историк партии, писал в те дни в своем дневнике: «Никак не могу приспособиться»15. Это он о размышлениях по части выбора линии, которой надобно бы держаться в исторической науке. По поводу Пионтковского брат Ленина — Николай Ильич Ульянов сказал, как отрезал: «Гнусная личность, сексот и доносчик, погубивший в 30-х годах немало ученых и сам расстрелянный в конце концов»16.

Итак, Зайдель. Самый близкий враг. Как же работать с ним на одной кафедре, на одном факультете, да еще под его началом? «Ясно, отношений добрых не будет, жди какой-нибудь гадости, подвоха ежедневно и в перспективе; придется как-то приспосабливаться», — так мог думать Тарле после представления заведующему кафедрой.

Но Зайдель тоже был озабочен. Он понимал, что за возвращением Тарле в Ленинград и назначением его профессором к нему на кафедру стоят определенные люди. И скорее всего не соратники Зиновьева, Каменева и Покровского. Он догадывается о более существенном — изменились взгляды высшей власти на историю страны, на преподавание ее. И он прав в своих догадках. Сталин уже не принимал концепцию Покровского, растворившего историю России в классовых формациях. Теперь у Сталина иной взгляд на историю и историков. Уже в марте 1934 года последовало решение Политбюро по вопросам изучения истории, а следом постановление об организации исторических факультетов в университетах. И нарком просвещения Бубнов уже предлагает авторов учебников.

Но если бы Зайдель знал, что Бубнову было поручено вызвать из ссылки профессора Тарле, чтобы он участвовал в совещании по реорганизации университетов и по преподаванию истории, настроение его было бы отравлено бесповоротно. А Тарле не только участвовал, но и работал над проектом постановления Политбюро «О преподавании гражданской истории в школах СССР». Этот проект, прежде чем он был принят, трижды отредактировал Сталин. А уже в июле 1934 года Бубнов представил Сталину концепции двух учебников «История СССР» и «Новая история». Эти концепции Сталин обсуждал с Кировым и Ждановым, верными соратниками и идеологами партии. Замечания, поправки, предложения — были, но сущность концепции осталась от Тарле.

Спустя годы он напишет, что Сталин в 1934 году выступил против Покровского и школы Покровского, и это способствовало утверждению «новой» истории:

«Навсегда памятное, имевшее такие положительные последствия выступление в 1934 г. против Покровского и школы Покровского было не исключительно, но прежде всего направлено против исторической бессодержательности, против выхолощенности и полного научного бесплодия этой школы, против ее поползновений игнорировать факты, подменять конкретную историю с ее плотью и кровью голыми социологическими схемами. Все губительные невежественные нелепости, которые сеяла эта школа и в преподавании, и в своей мнимо “научной” литературе, — происходили (поскольку они являлись вообще плодом искреннего заблуждения), именно из того антимарксистского, антинаучного игнорирования живой, фактической ткани истории, против которого Сталин не переставал никогда бороться»17.

А написал Тарле эти строки в 1947 году в своей статье «Об исторических высказываниях товарища Сталина», на публикацию которой так и не дал разрешения начальник управления пропаганды и агитации ЦК партии Александров. Но об этом дальше.

А 1 декабря 1934 года некто Николаев, исключенный из партии, убивает Кирова. Убивает по личным мотивам. Сталин относит это убийство к выступлению классового врага — деятелей-сторонников Троцкого. Этим путем идет и следствие, умножая аресты.

Арестовывают и Зайделя. А вместе с ним и тех, кто пять лет назад возводил «дело» Платонова и Тарле — историков, и следователей заодно.

Тот же вопрос, как стать полезным власти и государству, не давал покоя в те дни и Тарле. За что браться, над чем работать ему, исследователю истории, самому имевшему непростую историю, подмоченную в глазах власти.

Как это ни парадоксально, он все чаще приходил к мысли, что сейчас надо браться только за то, что связано с политикой, поставить историю на службу политике.

А какая ключевая проблема во внешней политике сейчас?

Пожалуй, Гитлер и набирающая мощь нацистская Германия. В ее политических кругах все более привычной становится идея от Гитлера: Германии следует обратить взоры на восток.

Туда же, на восток, стремился Наполеон. Это стремление — удел могущественных империй Европы, какой была полтора столетия назад Франция. А теперь в империи выходит Германия. Но если Наполеону не удалось завоевать огромную страну на востоке, то у германского фюрера это может получиться, считали в Германии.

«Майн кампф» («Моя борьба») Гитлера была вне чтения Тарле в условиях того времени. Но газеты, в общем-то, рассказывали о событиях и настроениях в Германии. И Тарле с его взглядом историка представлял, куда движется эта страна.

И он принимает решение писать книгу под названием «Наполеон», наброски к которой он еще делал в Алма-Ате. Пишет на одном дыхании, пишет вдохновенно, имея цель и концепцию. Он так пишет о Наполеоне, этом выдающемся государственном деятеле и полководце эпохи становления капитализма, как никто до него не писал. Он создает образ французского императора, используя свои ранние работы, материалы из российских и европейских архивов, к которым имел доступ в 20-е годы, мемуары современников Наполеона.

И вот книга закончена. И она, как он говорит, «представляет собой не популяризацию, а результат самостоятельного исследования, сжатую сводку тех выводов, к которым автор пришел после изучения как архивных, так и изданных материалов»18.

Но книга написана языком писателя, блестящего стилиста, ее читаешь как роман. И поэтому она выходит в издательстве «Молодая гвардия» в серии «Жизнь замечательных людей». Это было в 1936 году. Читающая публика в восторге от книги, ее скоро переводят и за рубежом.

Но интересно мнение ученых людей. Они принимают концепцию книги, ее стилистику, ее язык. Академик Д.М. Петрушевский пишет Тарле: «Вашего “Наполеона” прочел с большим увлечением. Это настоящий шедевр исторической науки и искусства… Это общее мнение всех, кто читал Вашу книгу»19.

Так какая же концепция была у этой книги, сделавшая ее заметным явлением в науке? Лучше всего сказать словами самого Тарле: «Историческая обстановка, при которой началась, развивалась и окончилась изумительная карьера Наполеона, была такова, что ему суждено было отчасти в истории Франции, а особенно в истории покоренных им стран играть долгое время определенно прогрессивную роль»20. Эта прогрессивная роль была в том, что Наполеон укреплял и совершенствовал систему буржуазного государственного устройства во Франции и пресекал все попытки реставрации средневековых порядков, исходящие от феодальной реакции. «Главными мотивами наполеоновской экономической политики были желание сделать французскую промышленность главенствующей на земном шаре и неразрывно с этим связанное стремление изгнать Англию со всех европейских рынков»21. Именно этому была подчинена внешняя политика французского императора, которую Тарле называл захватнической, имеющая цель — стремление к мировому господству. Когда германские историки поставили Гитлера и Наполеона на одну доску, Тарле четко обозначил отличие между этими фигурами, жестко констатируя, что Наполеон был сыном восходящего класса буржуазии, а Гитлер — плесенью, порожденной загнивающим реакционным империализмом. Это была первая оценка Гитлера, данная историком и взятая на вооружение советской идеологией.

А вот мнение литературного критика и драматурга. А.М. Борщаговский пишет: «Для людей моего поколения автор “Наполеона” всегда будет стоять в ряду крупнейших мастеров слова и тонких художников»22.

И наконец, мнение политика, которому, в общем-то, и предназначалась книга. Политиком этим был Сталин. Возьмем его слова о книге Тарле из газеты «Известия»: «Книга профессора Тарле о Наполеоне по сравнению с работами других буржуазных историков является, безусловно, одной из лучших»23.

Такая сдержанная оценка Сталина, несомненно, говорит о том, что и выбор темы книги, и концепция ее были сделаны Тарле безукоризненно точно. Но что же предшествовало этому безымянному письму Сталина в «Известиях» о книге «Наполеон»?

А предшествовала все та же борьба Тарле за убеждение власти в своей полезности ей и государству. Он продолжал биться за свое «я» ученого, используя малейший повод.

Вернемся в 1934 год. Невод репрессий шел тупым углом, заглатывая и троцкистов, и соратников Зиновьева, бывшего партийного лидера Ленинграда, и соратников Каменева, бывшего главы правительства, и представителей исторической школы академика Петровского, умершего за год до этих событий, да так и не сумевшего доказать полезность его школы власти и стране.

И в этой ситуации смелость Тарле была удивительна. В марте 1934 года, работая по поручению отдела науки и образования ЦК партии над проектом постановления Политбюро по поводу преподавания истории. И одновременно он пытается решить свой вопрос. Он обращается к помощнику Сталина: «Уважаемый тов. Поскребышев, прилагаю краткое изложение того, о чем хотел поговорить с Вами и хотел бы довести до сведения Иосифа Виссарионовича…»24

Так о чем же хлопочет Тарле в письме, предназначенном Сталину?

«Сейчас партия и Наркомпрос поставили вопрос о необходимости немедленного принятия мер к подъему уровня исторического образования в СССР. Справедливо при этом указано на абсолютно неудовлетворительные учебники, на отсутствие подготовленных преподавателей на всех ступенях школы и т.д. Среди людей, которые признаны небесполезными в связи с предпринимаемою реорганизацией, оказался ныне и я. Всецело сочувствуя предпринимаемым работам на этом, пока заброшенном участке великой культурной работы, производимой советской властью, и уже принимаясь за работу — я с полной искренностью должен указать, что ничем не мотивированное ложное мое положение, длящееся исключительно по инерции, связывает меня по рукам и ногам во всем, в том числе и в предстоящих моих усилиях быть полезным Наркомпросу и партии. Я состою в настоящий момент профессором вузов, профессором Института красной профессуры, я пишу о советском строительстве в американских газетах, меня избирают единогласно в вице-президенты Общества англо-советского сближения, меня зовут преподавать в Высший коммун[истический] институт просвещ[ения] (ВКИП), но я до сих пор не восстановлен в звании члена Всесоюзной Академии наук, с меня до сих пор не снято несправедливо, по необоснованному недоразумению наложенное пятно. И у нас, и в ученых кругах Запада просто понять не могут (и постоянно возвращаются к этому вопросу), почему до сих пор не ликвидирована эта явная неувязка, подрывающая не только мою личную работу, но и ослабляющая международный престиж исторического отделения Академии, поскольку там осталось ужасающе мало, так мало, как нигде в мире, — всего два (тт. Волгин и Лукин) специалиста по истории Запада и поскольку поэтому каждый член на учете. Я состою членом Колумбийской академии политических наук в Соед[иненных] Штатах, членом трех главных французских ассоциаций, занимающихся историей, постоянным сотрудником шести ученых журналов Франции, Англии, Соед[иненных] Штатов, членом Общества друзей Советской России во Франции, вице-президентом Общества англо-советского культурного сближения. Не тайна, что меня собираются сделать почетным доктором Сорбонны — честь, которой пока удостоен лишь акад. И.П. Павлов. Я хочу всецело связать свое имя с великим социалистическим строительством, — я прошу только об элементарной справедливости, об устранении вредной для дела неувязки, мешающей моей работе, т.е. о восстановлении меня в Академии, куда я был избран в 1927 г. Евгений Тарле»25.

В этот раз Тарле ответа так и не дождался. Но он продолжает биться за свое реноме академика. Оказывается, это действительно для него, как ученого, величайший стимул. А повод скоро нашелся. Летом 1935 года он получил приглашение из парижского университета (Сорбонны) прочесть несколько лекций, посвященных результатам его исследований по истории Франции. И Тарле обращается к председателю советского правительства В.М. Молотову с просьбой решить вопрос о чтении им лекций в Сорбонне. При этом он просит о личной встрече, чтобы объяснить, что хотя он и состоит профессором, но положение его не нормально, ибо он не восстановлен в Академии. Молотов интересуется мнением Бубнова, наркома просвещения. Бубнов, который только с помощью Тарле решал вопросы реформы исторического образования, боится ответственности. Он пишет:

«Считаю нецелесообразным разрешать поездку проф. Тарле Е.В. в Сорбонну для чтения лекций. Личное мое мнение о Тарле, что это человек скользкий и политически притаившийся, хотя на словах он чуть ли не марксист. Я запрашивал о нем мнение НКВД и Управление университетов НКП. И там, и здесь считают, что разрешать проф. Тарле поездку за границу нельзя»26.

И Тарле было отказано в поездке, а косвенно и в решении вопроса о восстановлении в Академии.

А через два года судьба преподносит ему третий случай, которым он воспользуется, чтобы вернуться в академики. Хотя случай предвещал трагический исход. Его книга «Наполеон», имевшая огромный успех, вдруг получила разгромные рецензии одновременно в «Правде» и в «Известиях» в один и тот же день — 10 июня 1937 года, одна рецензия за подписью некоего «А. Константинова», другая — за подписью «Дм. Кутузова». Гадать, почему рецензенты обрушились на книгу и ее автора, не стоит. Все потому, что предисловие к книге написано Карлом Радеком, которого порекомендовал Тарле для этого случая коллега по кафедре алма-атинского пединститута, известный нам Казанзаг. Там, в Алма-Ате, он, бывший помощник Радека, отбывал ссылку. Но знакомство Тарле с Казанзагом относилось к 1930 году. А теперь 1937-й. В Москве только что закончился процесс над деятелями «троцкистско-зиновьевского блока», среди которых и Карл Радек. Большая часть обвинений подсудимых строилась на его показаниях, представлявших обвиняемых «шпионами, врагами народа». За это Радеку дали десять лет лагерей, и также объявили «врагом народа».

В тот день, 10 июня, у Тарле впервые защемило сердце, такого не было даже в момент ареста восемь лет назад. Но отвернувшаяся было судьба вновь поворачивается к нему. И все это в течение одних суток. 11 июня те же газеты опубликовали редакционное опровержение. Текст в обоих изданиях был один и тот же: «Профессор Е.В. Тарле, как известно не марксист, книга его “Наполеон” содержит немало существенных ошибок. Это, однако, не давало никаких оснований автору назвать проф. Е.В. Тарле фальсификатором истории и связать его имя с именем редактора его книги, врага народа, троцкистского бандита Радека. Это тем более недопустимо, что книга проф. Е.В. Тарле о Наполеоне по сравнению с работами других буржуазных историков является, безусловно, одной из лучших»27. Судя по стилю, историки допускают, что этот текст принадлежал Сталину.

А 30 июня, через девятнадцать дней после публикации этого редакционного опровержения, Тарле получает письмо от самого вождя. В нем он пишет:

«Т-щу Тарле. Мне казалось, что редакционные замечания “Известий” и “Правды”, дезавуирующие критику Константинова и Кутузова, исчерпали вопрос, затронутый в Вашем письме насчет Вашего права ответить в печати на критику этих товарищей антикритикой. Я узнал, однако, недавно, что редакционные замечания этих газет Вас не удовлетворили. Если это верно, можно было бы, безусловно, удовлетворить Ваше требование насчет антикритики. За Вами остается право остановиться на форме антикритики, наиболее Вас удовлетворяющей (выступление в газете или в виде предисловия к новому изданию “Наполеона”). И. Сталин»28.

Да, Сталин принял «Наполеона», он ставит вопрос о новом издании. Его, Тарле, «Наполеон» что-то значит для политики страны. И выбор его в отношении героев истории применительно ко времени правилен и точен. Его стратегия исторических тем и героев вписывается в идеологию и политику власти.

А может, власть ориентируется на его видение истории, на его стратегию истории? Мог он задавать себе этот вопрос? При его научном тщеславии, возможно, и мог. А разве эта стратегия недостойна возвращения ему звания академика? Вот этот вопрос уж точно возник у него.

Только через девять с половиной месяцев, 15 апреля 1938 года, он написал письмо Сталину как ответ на его июньское послание. Выдерживал вождя?

А ведь гвоздь письма — напоминание о том, что он надеется на восстановление его, Тарле, в академическом звании.

«Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович! — пишет Тарле. — Ваше отношение к одной из моих работ, выразившееся в Вашем письме от 28 июня 1937 года (Тарле называет эту дату. — Э.М.), получением которого я горжусь, дает мне смелость обратиться к Вам для разрешения дела, имеющего, как мне кажется, и некоторый общественный интерес. Президиум Академии наук СССР желает предложить общему собранию Академии восстановить меня в качестве члена Академии и испрашивает у Совнаркома разрешение поставить этот вопрос ввиду близкого уже срока созыва общего собрания, но ответа пока не последовало. Не буду распространяться о деле, по которому я был в 1930 году привлечен органами ГПУ, скажу только, что я лишь на первом допросе узнал о существовании какой-то “организации Платонова”, за мнимое участие в которой я и привлекался. Прибавлю, что на четвертый день по приезде на место ссылки в гор. Алма-Ата я был уже назначен штатным профессором по истории империализма в Казахском университете, а по прошествии 10 месяцев был уже переведен профессором в Ленинградский университет… С меня не только давно снята “судимость”, но не далее как в текущем 1938 году я по приглашению дирекции школы комсостава НКВД в Ленинграде (имени Куйбышева) дважды выступал с лекциями о шпионаже и диверсиях в капиталистических странах. Я писал и пишу в “Известиях”, в “Комсомольской правде”, и в “Красной звезде”, в журнале “В помощь партучебе”, в “Молодой гвардии”, в “Пионере”. И неся огромную научную и общественную нагрузку, я до сих пор чувствую себя каким-то ошельмованным и не реабилитированным. Пока я не восстановлен в звании, которого я был лишен в 1930 году, моя работа (а я могу и хочу работать с партией и правительством) подрывается и лишается должного авторитета и значения. “Вы Академии очень нужны!”, — заявил мне и уполномочил сослаться на его мнение президент Академии В.Л. Комаров. Но, конечно, Академия не может в данном случае сделать то, что хочет, пока она не осведомлена о неимении возражений со стороны власти. Между тем вся эта большая и разнообразная работа, научная и общественная, которую я делаю теперь для Академии по прямому и настойчивому желанию Академии, становится для меня в моральном отношении все тягостнее и станет в конце концов прямо непереносимой, пока дело о моем восстановлении не будет урегулировано. Я, беспартийный большевик, человек, выступавший неоднократно в печати как комментатор сталинской Конституции, постоянно выступающий с лекциями и докладами по упорным требованиям парткомов и комсомольских организаций, чувствую себя вправе добиваться своей полной реабилитации, и для меня теперь единственной ее формой является восстановление в Академии наук в качестве действительного члена, на том месте, которое до сих пор не замещено вследствие крайне скудного у нас числа специалистов по новой истории. Глубоко Вас почитающий Евгений Тарле»29.

И резолюция Сталина: «т. Молотову. По-моему Тарле можно восстановить. Я за включение его в состав членов Ак. наук». Потом было решение Политбюро и 29 сентября 1938 года Тарле восстановлен в правах действительного члена Академии наук СССР на общем собрании академии.

Он своего добился, он снова академик. И его мастерство историка, его профессиональное «я» непререкаемо среди коллег по профессии. Хотя некоторые при его имени скрипят зубами.

Свое «я» Тарле отстаивал еще в одном случае, на сей раз не столько профессиональное, сколько личностно-национальное. Дело было уже в 1951 году, 1 сентября. В этот день начала учебного года он, патриарх исторической науки, академик, трижды лауреат Сталинской премии, читал так называемую актовую лекцию студентам-первокурсникам Московского института международных отношений. Когда 77-летний академик в любимом им темно-синем костюме-«тройке», в накрахмаленной белой рубашке появился в зале в сопровождении институтского руководства, староста курса, из служивших в армии, скомандовал: «Курс! Для встречи академика Тарле — встать!». Грохнув крышками столов, студенты вскочили и замерли. По выражению лица Тарле было понятно, что сие приветствие ему неприятно. Взойдя на кафедру, он сказал, обращаясь к залу: «Спасибо, садитесь». А потом повернулся к старосте и произнес: «Замечу, я не француз, а еврей, и моя фамилия произносится как Тарле, с ударением на первом слоге». Надо было видеть, какое впечатление произвела эта реплика на студентов. То было время ожесточенной борьбы против космополитизма, заигрывания с Западом, антисемитской кампании, начавшейся с дела врачей, заподозренных в связях с американской сионистской организацией «Джойнт».

Что же Тарле хотел сказать своей поправкой к словам старосты? Что он не космополит, не имеет никаких корней французских? Да, он еврей, и не скрывает этого. Но он советский еврей, честно служащий своей родине. А именно таких евреев тогда выделял Сталин. И Тарле это понимал.

После «Наполеона», не мешкая, Тарле принимается за следующий труд под названием «Нашествие Наполеона на Россию. 1812». В этой последовательности обнажается логика его концепции, если ее рассматривать в контексте международных событий времени 30-х годов прошлого века — крепнущая Германия и ее фашистский лидер Гитлер, жаждущий завоевать Европу и покорить земли на востоке.

До начала Второй мировой войны оставался один год, когда вышла в свет книга о нашествии, именно нашествии, Наполеона на Россию. Здесь нашествие как насилие, как вторжение, нападение. Читающий «Наполеона», а затем и «Нашествие Наполеона», по замыслу автора этих творений, так или иначе должен прийти к мысли: а возможно ли нашествие Гитлера, «этой плесени загнивающего капитализма», на СССР? Какое оно будет, это гитлеровское нашествие, и как с ним совладать? Тарле очень хотел, чтобы эти вопросы стучались в сознание мыслящей публики.

Западная философия вкупе с политологией в лице Карла Ясперса, Раймонда Арона, Ханны Арендт так и не решились использовать столь неожиданное политическое определение Гитлера — «плесень капитализма». Как можно увязать Гитлера со святым источником — капитализмом?! Вот почему в «Нашествии Наполеона» Тарле сначала делает анализ политических причин той Отечественной войны России. Он прежде всего показывает, как обострились разногласия в отношении Великого герцогства Варшавского, превращенного Францией в плацдарм нападения на Россию.

«Заставить Россию экономически подчиниться интересам крупной французской буржуазии — создать против России вечную угрозу в виде вассальной, всецело зависимой от французов Польши, к которой присоединить Литву и Белоруссию — вот основная цель»30.

Именно этой цели желал достичь Наполеон в войне 1812 года, утверждал Тарле. И Польша, именно Польша будет играть особую роль в столкновении России с агрессором в эту и иные эпохи. К этому прозрачному выводу приходит мысль читающего.

А что же Наполеон как агрессор? Как он принимал решение о походе в Россию? Какие аргументы взвешивал? Обратимся к тексту Тарле.

«Слышал что-то Наполеон и о традиционном духе соперничества, некоторой оппозиции, который существовал в Москве относительно Петербурга, и в этом долгом разговоре с Дарю (государственный секретарь, главный интендант армии Наполеона. — Авт.) император безмерно преувеличил значение этой московской дворянской фронды, этих ворчливых выходок членов московского Английского клуба против петербургского двора и петербургских сановников: «Москва ненавидит Петербург, я воспользуюсь этим соперничеством, последствия подобного соревнования неисчислимы». Очевидно, великосветские шпионы Наполеона, с давних пор доносившие ему обо всем, что делается и говорится в обеих русских столицах, придавали преувеличенное значение тому, что они подслушали среди резких на язык московских бар и опальных бюрократических тузов, проживавших в Москве. Выслушав все это, Дарю продолжал возражать, потому что эта аргументация Наполеона (которой император явно стремился убедить самого себя) нисколько его не успокоила. Дарю обратил внимание Наполеона на то, что до сих пор «война была для его величества игрой, в которой его величество всегда выигрывал». Но теперь от дезертирства, от болезней, от голодовки великая армия уже уменьшилась на одну треть. «Если уже сейчас тут, в Витебске, не хватает припасов, то что же будет дальше?» — говорил Дарю. Фуражировки не удаются: «Офицеры, которых посылают за припасами, не возвращаются, а если и возвращаются, то с пустыми руками». Еще на гвардию хватает мяса и муки, но на остальную армию не хватает, и в войсках ропот. Есть у великой армии и громадный обоз, и гурта быков, и походные госпитали, но все это остается далеко позади, отстает, решительно не имея возможности угнаться за армией. И больные, и раненые остаются без лекарств, без ухода. Нужно остановиться… Бертье (начальник императорского штаба. — Авт.) поддержал это мнение и поддакивал Дарю, но не очень отваживался на самостоятельные речи. В этом долгом разговоре, где император явственно больше спорил со своим внутренним голосом, тайно говорившим ему то самое, что вслух говорил Дарю, Наполеон вдруг с большой горячностью стал вспоминать о шведском походе времен Петра Великого. «Я хорошо вижу, что вы думаете о Карле XII!» — воскликнул он, хотя никто и не помышлял говорить ему о Карле XII. Это он сам вспомнил, конечно, о шведском короле, о своем прямом предшественнике в деле нашествия на Россию, и, как во всем этом роковом разговоре, император и в данном случае возражал не Дарю, а самому себе. Пример Карла XII, рассуждал Наполеон, ничего не доказывает: шведский король не был достаточно подходящим человеком для подобного предприятия. Наконец, нельзя из одного случая (т.е. из гибели шведов) выводить общее правило: «Не правило рождает успех, но успех создает правило, и если он, Наполеон, добьется успеха своими дальнейшими маршами, то потом из его нового успеха создадут новые принципы», — так он говорил. Привычка не считаться ни с какими прецедентами, диктовать истории, а не учиться у нее, уверенность, что никакие общие мерки и правила в применении именно к нему лично не имеют ни малейшей силы и смысла, так и сквозят в каждом слове Наполеона. Да, знаменитый шведский полководец погиб, но он сам виноват: зачем, будучи «только» Карлом XII, он взялся за дело, которое под силу только одному Наполеону и больше никому?

Разговор кончился»31.

Ставшие известными через много лет словесные эскапады Гитлера перед своими генералами будто вырастают из монологов Наполеона.

А какой же это народ, на который поднял меч Наполеон? Как они, Наполеон, его маршалы, чиновники правительства, представляли русских? Это их представление Тарле вложил в уста государственного секретаря, главного интенданта великой армии, графа Дарю: «Теперь, после Витебска, уже начинается коренная Россия, где население будет встречать завоевателя еще более враждебно: это — почти дикие народы, не имеющие собственности, не имеющие потребностей. Что у них можно отнять? Чем их можно соблазнить? Единственное их благо — это их жизнь, и они ее унесут в бесконечные пространства»32.

Вот в отношении этих «диких народов, не имеющих собственности», война Наполеона имела прогрессивный характер, несла освобождение от феодального гнета и не преследовала цель территориальных захватов, доказывали французские историки. Альбер Сорель, в частности. И среди отечественных историков бродило мнение, что поход Наполеона в Россию (не нашествие, заметьте) способствовал бы утверждению прогрессивных принципов капитализма, которые уже давно пустили корни в Европе. Но русские, мол, повели себя не так.

По этим мнениям Тарле бьет фактами. Что же это за прогрессивный характер войны, если французская армия отличалась в России зверствами и насилием: «Армия Наполеона нигде решительно, даже в Египте, даже в Сирии, не вела себя так необузданно, не убивала и не истязала населения так нагло и жестоко, как именно в России»33.

Почему же были так жестоки французы к русским?

Потому что русские сопротивлялись. Тарле подчеркивает: «Французы мстили за пожары деревень, сел и городов, за сожжение Москвы, за непримиримую вражду со стороны русского народа, которую они ощущали от начала до конца в течение всего своего пребывания в России»34.

Так еще никто из историков не рассматривал Отечественную войну 1812 года.

Тарле обращает внимание на истоки того русского гнева, что заставлял крестьян браться за оружие. «Потом началось отступление великой армии, и началось оно с бессмысленного взрыва Кремля, что довело до бешенства гнев возвращающегося в Москву народа, нашедшего весь город в развалинах. На этот заключительный акт — взрыв Кремля — посмотрели как на злобное издевательство. Отступление сопровождалось планомерным, по приказу Наполеона, сожжением и городов и сел, через которые двигалась французская армия. Крестьяне, находя убитых русских пленных по обе стороны дороги, тут же приносили клятву не щадить врагов»35.

Таким поведением наполеоновская армия не только вызвала возмущение русских людей, но и породила народную войну, в которой ожесточение и ненависть стали основным оружием.

Но прежде народной войны против наполеоновского нашествия уже была профессиональная война, которую Тарле связывает с действиями регулярной русской армии. Он рассказывает о тяжелых арьергардных боях русских частей, об обороне Смоленска, о битве на Бородинском поле. После Бородинского сражения началось дело народной войны. «Бородино оказалось в конечном счете великой моральной победой русского народа над европейским диктатором. Именно на бородинских полях начато было то неимоверно трудное дело низвержения Наполеона, которому суждено было завершиться спустя три года на равнине Ватерлоо»36.

Тарле, когда писал «Нашествие Наполеона», видел перед собой прежде всего аудиторию интеллигенции. К ней была обращена его книга. На это обращает внимание советский посол в Англии в годы Второй мировой войны академик И. Майский: «Почти одновременно с “Войной и миром” была опубликована и книга Тарле о нашествии Наполеона на Россию. Конечно, она не имела такой широкой аудитории, как роман Толстого. Ее читали главным образом в кругах интеллигенции — особенно политики, журналисты, историки, военные. Читали внимательно и невольно делали сравнение с событиями Второй мировой войны. И так как этот слой читателей играл большую роль в парламенте, в прессе, в армии и флоте, в различных государственных учреждениях, то психологический эффект произведения Тарле был, пожалуй, не менее силен, чем эффект великой эпопеи Льва Николаевича»37.

«Нашествие Наполеона» действительно помогло сломать неверие «определенных кругов английского общества в непобедимость Советского Союза» в начальный период Отечественной войны.

Все же как историк Тарле был не столько пропагандистом, сколько исследователем. А исследователь убеждает лучше, хотя и вызывает небывалое раздражение оппонентов.

Тарле входил в отборочную комиссию по работам историков, претендующим на Сталинские премии. В начале 1944 года комиссия, обсуждая очередные работы претендентов, споткнулась на книге «История Казахской ССР с древнейших времен до наших дней», вышедшей в Алма-Ате в 1943 году под редакцией А. Панкратовой и М. Абдукалыкова. Тарле был против выдвижения ее на премию. И вот как он это объяснил, выступая в феврале 1944 года на заседании ученого совета Ленинградского университета, который работал в то время в Саратове, куда эвакуировался в начале войны. Оказывается, в книге, посвященной присоединению Казахстана к России, говорилось о борьбе казахов с русскими захватчиков, причем борьба эта была чуть ли не героической.

Так это было или не так? Можно и здесь искать правду. Но более важен вопрос, как интерпретировать присоединение Казахстана к России? И тут Тарле обращается к «кавказской истории». Он говорит с трибуны ученого совета: «Хорошо, Шамиль и его приверженцы героически сражались за то дело, которое они считали правым, все это так. Но уместно ли в 1943—1944 гг. или в 1935—1939 гг., или когда хотите оплакивать окончательные результаты этой войны? Ведь история живет секундами, которые были. Спорить сегодня, прогресс или регресс в том, что кавказские племена живут теперь под Сталинской Конституцией, а не под “теократией Шамиля” нелепо. Продвижение России в Крым и на Кавказ было необходимо»38.

Он уточняет: «…диалектика требует, чтобы мы смотрели на историю с точки зрения 1944 года»39.

И тут же кивок в сторону Средней Азии: «Плюс или минус, что Хива и Бухара со Средней Азией теперь с нами, а не находятся в прежнем дорусском положении»40.

Вывод, который делает Тарле, определенно показывает, какое отношение имеют все эти истории, — и кавказская, и среднеазиатская, и казахская, — к судьбе страны, которая решалась в те военные годы: если «мы начинаем побеждать этого мерзкого врага (гитлеровский фашизм. — Э.М.), который на нас напал, то один из факторов этой победы заключается в этой громадной территории; это один из моментов, который сейчас является одним из спасающих нас факторов. Говорить об этом факторе, о тех, кто создал этот фактор, как о каком-то недоразумении… совершенно не приходится»41.

Громадная территория России — это приобретение предков, это создание ими огромного ресурсного потенциала страны, работающего на ее будущее. Завоевания предков помогли выстоять и в войну 1812 года, и в войну 1941 года. И доклад, в котором он говорит об этом, называется «О роли территориального расширения России в XIX—XX веках».

Это не так, возмутилось сообщество историков. Побеждаем в войне, благодаря советской власти, партии и героизму народа, утверждали оппоненты Тарле.

Все так, возражал он, и власть, и партия, и героизм, но еще и предки помогли, и героизм их, и территории, обретенные ими. Говорил, как исследователь, кем и был в первую очередь. И при этом предлагал не забывать известные слова Сталина: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!»

Не могли успокоиться историки, писали критические статьи, в частности на его книгу «Крымская война», выступали с обвинениями, некоторые опускались до доносов. Укоряли его в ошибках, в прямолинейности, в идеализации царской России, в прославлении самодержавия, в отождествлении народа и царской власти, объединенных понятием российской государственности.

А он продолжал ломать исторические стереотипы и конструкции в контексте того времени.

Он говорил, что не Россия — душитель польской независимости, а сами поляки: «Вы найдете в некоторых документах, как поляки распродавали свое Отечество тому, кто больше даст. Но и там не все написано»42.

Он говорил, что не русские душили Финляндию, русские создали государственность Финляндии, дав ей Конституцию, пожертвовав ей Выборгскую область, а она ответила черной неблагодарностью43.

Ему пеняли за его позицию — не использовать в научных трудах такие стереотипы в отношении дореволюционной России, как «жандарм Европы» и «тюрьма народов».

Откуда брал силу сопротивляться? На том же ученом совете по книге «История Казахской ССР» им было сказано: «Люди, которые не пишут историю, а делают ее, думают так»44.

Может, он состоял в духовном заговоре с этими людьми, что делали тогда историю? И это придавало ему силы?

Кто хотел — услышал.

А он исходил из того, что история не мертвая наука, а наука сражающаяся. И это, по его разумению, должны были понимать историки.

Через четыре дня после капитуляции фашистской Германии, 12 мая 1945 г., премьер-министр Великобритании сэр У. Черчилль пишет письмо Президенту США Г. Трумэну, в котором называет освобождение Красной армией европейских стран от гитлеровского нашествия продвижением московитов в центр Европы45. Какой-то в этом есть оттенок и нацистской пропаганды, которая в последний год войны представляла наступление Красной армии, освобождение ею стран Европы от гитлеровского фашизма как нашествие степных племен, племен варваров, крушащих западную цивилизацию.

Образ для солдат Красной армии, освобождающих европейские страны от нашествия Гитлера, Черчилль выбрал запоминающийся — московиты, рвущиеся в центр Европы. Скорее всего, именно в связи с этим в последние месяцы войны у британского премьера родилась идея, которую он скоро предъявит миру в своей исторической речи. К этой идее его подтолкнул страх, порожденный наступлением Красной армии, ведомой диктатором Сталиным. В интерпретации нацистской пропаганды — наступлением диких степных орд, мародерствующих, все сжигающих и всех насилующих на своем пути по Европе — колыбели мировой цивилизации46.

5 марта 1946 г. в Вестминстерском колледже маленького провинциального американского городка Фултона (штат Миссури) Черчилль (уже в ранге экс-премьера Великобритании) произнес свою известную речь под названием «Мускулы мира». Эта стратегическая речь на то время самого большого политического интеллектуала Запада была согласована и с тогдашними руководителями Великобритании, и с президентом США. Программное выступление Черчилля явно демонстрировало озабоченность западного мира ростом морального авторитета Советского Союза после разгрома гитлеровской Германии, появлением его войск в Европе и стремлением СССР обезопасить свои границы.

Прозорливый политик Черчилль, холодно воспринимавший И.В. Сталина и стоявшую за ним страну, все же понимал, что престиж Советского Союза вырос на крови советских солдат, перемоловших около 80 процентов самой сильной армии — гитлеровской. Разгром подавляющей массы гитлеровских войск на советской территории позволил СССР войти в Европу и освободить от гитлеровского порабощения Польшу, Венгрию, Чехословакию, Австрию, Румынию, Болгарию, Югославию, почти половину Германии и взять Берлин. Советский Союз в роли освободителя Европы становился, по мнению руководящей элиты Великобритании и США, опасен для западного мира.

Фултонская речь Черчилля выразила все его страхи, комплексы, рефлексии в отношении Советского Союза. Она и сейчас поражает своей политической ясностью и агрессивностью, звучит как меморандум о начале холодной войны против СССР.

На программную и ультимативную речь Черчилля последовала реакция Сталина. Через девять дней после фултонской премьеры Черчилля он выступил в газете «Правда». Но за два дня до его выступления в газете «Известия» выступил академик Тарле со статьей под названием «По поводу речи Черчилля». Явно это выступление состоялось по поручению Сталина.

Для чего Сталину нужно было, чтобы первым ответил Черчиллю академик Тарле? Для того чтобы академик-историк в своем коммуникационном поединке с Черчиллем создал такой образ его речи и образ его самого, который произвел бы впечатление на мировую и советскую аудиторию в ракурсе, нужном Сталину. Сложная задача.

В политике символы играют не меньшую роль, чем концепции. А Тарле для английского истеблишмента, впрочем, как и американского, был символом — автором «Наполеона» и «Нашествия Наполеона на Россию». Вспомним об этом рассказ советского посла в Британии И. Майского. Поэтому появление имени Тарле под статьей «По поводу речи Черчилля» в «Известиях» недвусмысленно говорило, что он, Тарле, указывает на очередного агрессора в отношении России после Наполеона и Гитлера, агрессора, правда, пока потенциального.

Тарле должен был выступить в роли пресс-секретаря Сталина, пресс-секретаря в ранге академика, что говорило бы об уровне компетенции такого помощника по связям с общественностью. Роль и задача любого пресс-секретаря — это разъяснение, интерпретация, оценка события или какого-либо заявления с позиции босса, по-нашему — хозяина. Эта интерпретация рассчитана на публику, на внутреннее и мировое общественное мнение. И она тем убедительнее, чем более компетентен, доказателен, историко- и литературоцентричен пресс-секретарь в сравнении с оппонентом. В данном случае сошлись достойные противники. Черчилль с его журналистским прошлым, навыком публициста, инстинктом историка и политика, — и Тарле с его знанием истории, с его литературным кругозором, опытом публициста и аналитика исторических событий и фигур.

И вот какая получилась полемика по накалу эмоций47.

Черчилль:

«В чем же заключается наша генеральная стратегическая концепция, которую нам с вами нужно принять сегодня? Не в чем ином, как в обеспечении безопасности и благоденствия, свободы и процветания всех мужчин и всех женщин во всех домах и во всех семьях на всей земле».

Тарле:

«Черчилль восклицает: “Таковы основы свободы, которые должны иметь место у каждого очага”. Мы бы не сказали, что очень уж уютны и “свободны” сейчас (в 1946 г. — Авт.) очаги в Калькутте, Бомбее, Дели, Александрии, Каире, т.е. там, где живут под английской властью не несколько десятков миллионов, а несколько сот миллионов людей. Вполне удовлетворяют м-ра Черчилля также та свобода и истинная обеспеченность личности, которые царят у испанского “очага”. Для осуждения испанского гангстера у Черчилля в его вдохновенном гимне свободе не нашлось ни единого слова порицания. Да и как мог бы он говорить о Франко, которого навязали несчастному испанскому народу Гитлер, Муссолини, лорд Плимут и который продолжает пытать в своих застенках тысячи несчастных людей только потому, что его твердой рукой поддержал Черчилль. Мы теперь документально знаем, что сам Франко считал безусловно неизбежным свое немедленное устранение в случае победы “свободолюбивых” держав. “Наш долг… не заключается в насильственном вмешательстве во внутренние дела стран, которых мы не покорили во время войны”, — сказал Черчилль. Но ведь, например, Грецию вы не покоряли, однако в Греции пустили же в ход и автоматы, и даже морскую артиллерию! Вы оправдывали тогда свое вооруженное, насильническое вмешательство тем, что Греция — важная для Британии средиземноморская позиция, где вам должно поэтому утвердить любой ценой своих людей. Греки никак не могли взять этого в толк. Им все казалось, что они не британская позиция, а греческая нация. Что же оставалось с ними делать при такой их досадной непонятливости, как не начать палить в них с миноносцев ядрами?

“Необходимо, чтобы постоянство мысли, неуклонность цели и великая простота решений руководили и направляли народы, говорящие на английском языке”, — поучает в своей фултонской речи оратор. Что верно, то верно! Греки испытали на себе эту “великую простоту” и “неуклонность” черчиллевских решений. Уж что может быть проще неуклонной стрельбы ядрами по демонстрантам (особенно безоружным)!»

Черчилль:

«Мы не должны допустить повторения подобной катастрофы (имеется в виду Вторая мировая война. — Авт.), и добиться этого сегодня, в 1946 году, возможно лишь путем налаживания нормальных отношений и всеобъемлющего взаимопонимания с Россией под эгидой Организации Объединенных Наций. Поддержание таких отношений в течение многих и многих мирных лет должно обеспечиваться не только авторитетом ООН, но и всей мощью США, Великобритании и других англоязычных стран и их союзников…

Мне трудно представить, чтобы обеспечение эффективных мер по предотвращению новой войны и развитию тесного сотрудничества между народами было возможно без создания того, что я бы назвал братским союзом англоязычных стран. Под этим я имею в виду особые отношения между Великобританией и Британским Содружеством наций, с одной стороны, и Соединенными Штатами Америки, с другой… Это должно сочетаться с такими мерами по обеспечению взаимной безопасности, как совместное использование всех имеющихся у каждой из наших стран в различных точках земного шара военно-морских и военно-воздушных баз, что позволит удвоить мобильность как американских, так и британских военно-морских и военно-воздушных сил…

Уже дважды Америка вынуждена была посылать миллионы своих сынов за Атлантический океан, где они находили войну и хаос, но отныне война и хаос сами будут находить ту страну, где хотели бы воцариться, в какой бы точке Земли она ни находилась…

Соединенные Штаты Америки находятся сегодня на вершине могущества, являясь самой мощной в мире державой, и это можно расценить как своего рода испытательный момент для американской демократии, ибо превосходство в силе означает и огромную ответственность перед будущим».

Тарле:

«Черчилль призывает Соединенные Штаты заключить, не теряя ни минуты времени, теснейшее военное соглашение с Великобританией в противовес Советскому Союзу.

Уже успели (в Америке, но не в Англии) отметить и то, что Черчилль в этой будущей борьбе, разжечь которую он изо всех сил стремится, явственно отводит первое место Америке, но не Англии. Что касается Англии, то, по-видимому, Черчилль скромно довольствуется для своей страны ролью, так сказать, инициатора. Он прямо этого не говорит, но вывод, который можно сделать из его слов, именно таков: все греховные действия, в которых он укоряет Советский Союз, нарушают интересы только Англии, а вовсе не Америки. Следовательно, в идеале дело должно ему рисоваться так: Советский Союз где-нибудь непременно обидит Англию, а тогда горячо любимые британцами заатлантические братья вскипят негодованием и бросятся на выручку. Кровные узы, связывающие Англию с Северной Америкой, несомненны, и любовь англичан к близким кровным родственникам, да еще вдобавок таким богатым, кажется Черчиллю вполне естественной. Но так как он прежде всего человек традиций (его одна шведская газета даже назвала человеком традиций не XIX, a XVIII столетия), то странно, что ему не пришло в голову, что русско-американские отношения — это тоже своего рода старая традиция! Да еще такая, о которой и американская и русская историческая наука давно уже имеет вполне определенное мнение, прочно основанное на фактах.

Традиция англо-американская начинается с восьмилетней яростной вооруженной борьбы, в которой англичане делали абсолютно все от них зависящее, чтобы закрепить свое господство над своими американскими колонистами. Эта традиция продолжается новой войной, когда англичане увенчали свою ничем, кроме алчности, не вызванную агрессию сожжением вражеской столицы, т.е. города Вашингтона. Затем та же “неуклонность цели и постоянство мысли”, которыми Черчилль так восхищается в одном месте своей речи, говоря о своих соотечественниках, побудили уже в середине XIX столетия лорда Пальмерстона занять крайне враждебную, провоцирующую позицию против правительства Соединенных Штатов, напрягавшего все усилия, чтобы спасти от распада государство. Официальная Англия всеми силами поддерживала сепаратизм южных рабовладельцев в их реакционном бунте против Линкольна, освободителя негров. Таким образом, в “традиции” англо-американских отношений всякое бывало…

Но в нашей русско-американской традиции ничего подобного никогда не было. Отношения между Россией и Америкой были неизменно дружественными,— и если взять хотя бы те же опасные для Соединенных Штатов годы.междо­усобной войны, то Россия оказалась единственной из всех великих держав, занявшей резко отрицательную позицию против Пальмерстона, против Наполеона III, которые поддерживали южных рабовладельцев в их яростной вооруженной борьбе. И еще недавно кто-то из потомков адмирала Фокса, ездившего с торжественным благодарственным визитом в Россию в 1867 г., вспоминал об этом в американской печати. Прием американской эскадры в России остался в семейных воспоминаниях участников визита.

Эта традиция неизменной политической дружбы между правительствами была не единственным моральным звеном в отношениях русского народа с Америкой. Русскую классическую литературу, нашего Льва Толстого, нашего Достоевского, нашего Чехова, высоко ценят теперь в Америке, но ведь задолго до того времени, как их стали читать в Бостоне, Нью-Йорке, в Сан-Франциско, гениального Эдгара По уже читали и изучали в Петербурге, в Саратове, в Иркутске. Живопись, музыка, скульптура России, научные и технические достижения Америки всегда встречали в дружественной стране взаимно живейший отклик».

Как здесь не вспомнить, что, используя это культурное просвещение Черчилля, которое взял на себя Тарле, профессора Гарвардского университета через четыре года создали концепцию психологической войны с СССР, в которой литературный сюжет этой войны был, по сути, взят из текста Тарле. Вот он: «При определении… целей и задач, безусловно, предполагается указать советскому народу, что есть альтернатива существующему режиму… Задача № 1. Вскрыть и развивать духовные ценности, моральные и этические концепции советского народа, особенно русских, и установить идентичность этих ценностей ценностям свободного мира. Предлагаемая тематика: …в) изучение классической русской литературы, политической философии и этики показывает: Россия находилась под влиянием творческих, социальных и культурных сил, которые развивал Запад… м) романы и рассказы русских писателей очень популярны в США и в свободном мире. Во всех главных университетах изучают русскую литературу… с) о сущности Америки и свободного мира, об основных идеалах, которые мы разделяем с советским народом, дает представление американская и другая западная литература, имеющаяся в СССР: Стейнбек, Эптон Синклер, Марк Твен, Джек Лондон, Диккенс и т.д. Хотя некоторые из этих книг принадлежат к направлению “социального протеста”, они показывают демократическую веру в социальный прогресс в действии»48.

Но продолжим цитировать Тарле.

«Последняя мировая война, общая борьба против подлого и жестокого врага еще больше сблизили нас (США и СССР. — Э.М.). Что же Черчилль считает достаточно сильным, убедительным аргументом, чтобы приглашать так настойчиво (ведь он не с Фултона начал свою пропаганду) американских граждан растоптать эту стародавнюю традицию, эти культурные и политические связи и обратиться к русскому народу и всем народам Советского Союза с ультиматумами и с угрозами “новейшим видом однотипного оружия”»?

Черчилль:

«Никто не может сказать, чего можно ожидать в ближайшем будущем от Советской России и руководимого ею международного коммунистического сообщества и каковы пределы, если они вообще существуют, их экспансионистских устремлений и настойчивых стараний обратить мир в свою веру.

Коммунистические партии и их пятые колонны во всех этих странах представляют собой огромную и, увы, растущую угрозу для христианской цивилизации, и исключением являются лишь Соединенные Штаты Америки и Британское Содружество наций, где коммунистические идеи пока что не получили широкого распространения.

Протянувшись через весь континент от Штеттина на Балтийском море и до Триеста на Адриатическом море, на Европу опустился железный занавес. Столицы государств Центральной и Восточной Европы — государств, чья история насчитывает многие и многие века, — оказались по другую сторону занавеса. Варшава и Берлин, Прага и Вена, Будапешт и Белград, Бухарест и София — все эти славные столичные города со всеми своими жителями и со всем населением окружающих их городов и районов попали, как я бы это назвал, в сферу советского влияния. Влияние это проявляется в разных формах, но уйти от него не может никто. Более того, эти страны подвергаются все более ощутимому контролю, а нередко и прямому давлению со стороны Москвы…»

Тарле:

«Итак, по мнению Черчилля, Советский Союз мешает… истинной демократии. Затем — Советский Союз загородил “железной завесой” всю Восточную Европу, и — никто не знает, что там делается…

Конечно, бывает необходимо иногда и в своих зонах прибегнуть к “железному занавесу”, невзирая даже на “Великую хартию вольностей”. Например, если совсем неуместно соседи полюбопытствуют: нельзя ли поглядеть, какие немецкие батальоны подкармливаются в английской зоне в Германии? Нельзя ли послать туда комиссию? Или если нельзя послать туда, то, может быть, можно ее послать в Индонезию, чтобы узнать, почему индонезийцев уже перебито 40 тысяч человек, а они все еще противятся с пулеметами и гранатами в руках установлению у себя “свободного и безопасного очага”? …Кроме “Восточной Европы” и “железного занавеса”, есть и еще причины, почему Соединенным Штатам настойчиво рекомендуется аргументировать “новейшим однотипным оружием” в отношениях с Советским Союзом. Во-первых, Советский Союз распространяет коммунистические идеи. Правда, ни одного конкретного факта Черчилль не приводит и не может привести, но это неважно. Ему мерещится, что если Советский Союз и не распространяет свои идеи явно, то хочет распространять тайно…

Некоторых публицистов, успевших пока высказаться о речи Черчилля, смутило и привело в полное недоумение настойчивое указание на то, что нужно поскорее учинить этот пропагандируемый общий англо-саксонский вызов Советскому Союзу, пока есть еще кое-что “монопольное”, “новейшее оружие” (имеется в виду ядерное оружие. — Э.М.) (Черчилль очень хочет верить и убедить слушателей, что оно еще пока “монопольно”). Очень уж этому воинственному “частному человеку” не терпится, и он, учитывая, что его аудитория любит и знает Библию, впадает в тон ветхозаветного пророка (в стиле не то Иеремии, не то Даниила): “Могут вернуться темные века, может вернуться каменный век! Берегитесь, говорю я вам, может быть, времени мало!”

Если верить старику Бернарду Шоу, то Черчилль непременно опоздает, и тут не помогут никакие призывы, хотя бы он был пророком посильнее Иеремии и псалмопевцем слаще царя Давида. Смысл лаконичного заявления Бернарда Шоу можно было бы, кажется, изложить более распространенно следующим образом: так как Англия раньше чем лет через пять воевать все равно не сможет, то красноречие м-ра Черчилля не должно слишком волновать умы.

Мы думаем, что прежде всего Англия и не хочет воевать… А если Англия, народная, демократическая, интеллигентная Англия, не желает, чтобы ее ввергли на основании выдуманных страхов, пугая ее глупейшими фантомами, в новую катастрофу, то едва ли Америка, которая отстоит подальше Англии от этих фантомов, испугается пророческих восклицаний м-ра Черчилля…»

Черчилль:

«Ни один человек ни в одной стране на нашей земле не стал спать хуже по ночам оттого, что секрет производства атомного оружия, а также соответствующая технологическая база и сырье сосредоточены сегодня главным образом в американских руках. Но я не думаю, что все мы спали бы столь же спокойно, если бы ситуация была прямо противоположной и монополией на это ужасное средство массового уничтожения завладело — хотя бы на время — какое-нибудь коммунистическое или неофашистское государство. Одного лишь страха перед атомной бомбой было бы достаточно, чтобы они смогли навязать свободному миру, демократическому миру одну из своих тоталитарных систем, и последствия этого были бы просто чудовищны».

Тарле:

«Мы хорошо знаем: во-первых, что Советский Союз не гонится за “всемирным владычеством”, в чем его укоряет Черчилль, конечно, не веря сам в этот курьезный вздор; но мы знаем и то, что Советский Союз твердо решил обезопасить все свои границы, и, во-вторых, что в стремлении к этой законнейшей и необходимейшей цели он не поддастся ни на какие угрозы, ни на какие ухищрения, ни на какое бряцание новейшим однотипным или разнотипным оружием, а будет идти своей дорогой, не сворачивая в стороны, не покушаясь на чужие интересы и не уступая своих».

Черчилль:

«Общаясь в годы войны с нашими русскими друзьями и союзниками, я пришел к выводу, что больше всего они восхищаются силой и меньше всего уважают слабость, в особенности военную. Поэтому мы должны отказаться от изжившей себя доктрины равновесия сил, или, как ее еще называют, доктрины политического равновесия между государствами. Мы не можем и не должны строить свою политику, исходя из минимального преимущества и тем самым провоцируя кого бы то ни было померяться с нами силами».

Тарле:

«Сегодня в нескольких английских газетах проскользнули опасные и неверные слова: “Русский народ уважает силу, покажем ему, что мы сильны”.

Нет, до сих пор те, кто пытался “показать силу” русскому народу, всегда, без исключения, проигрывали на этом предприятии. Русский народ ничто не могло никогда так раздражить, как попытка запугать его. Черчилль знает лучше многих, что Гитлер похоронил себя и “третью империю” именно на такой попытке. Зачем же фултонский оратор зовет два великих англо-саксонских народа на эту роковую дорогу?»

Черчилль:

“Мы с ужасом взираем на страшные разрушения, которым подверглась Европа, во многом лишившаяся своего былого величия, и значительная часть Азии… Существует выражение “неисчислимая сумма человеческих страданий”. И в самом деле, кто может сосчитать, чему равна эта сумма?»

Тарле:

«Теперь, поглощенный кипучей агитацией, Черчилль, конечно, не имеет уже ни времени, ни охоты вспоминать о “сумме страданий” русского народа, спасшего своими страданиями Европу, — но в свое время эта проблема английского премьера интересовала, хотя он в те времена еще не был “частным человеком” (как он отрекомендовался своим фултонским слушателям) и располагал тогда гораздо меньшим досугом для философских размышлений и обобщений, чем теперь.

Советский Союз, спасая себя и спасая континент и Англию, пролил потоки крови и испытал такие леденящие душу ужасы, которые и не снились даже наиболее пострадавшим частям Западной Европы. Говорю это потому, что по своему опыту знаю ту документацию, которую полностью обыкновенные газетные читатели не знают (особенно живущие не ближе Фултона). Повторения 1941 г. мы не допустим и даже самых скромных подготовок к нападению на наши границы мы… не потерпим».

Тарле в этой полемике создает образ Черчилля-провокатора, делающего из СССР образ зла, предающего те договоренности, что были достигнуты на Ялтинской и Потсдамской союзнических конференциях, взламывающего существующие на тот момент отношения Советского Союза и США.

Тарле, известный своим умением создавать образы политических персонажей, прокладывает дорогу Сталину, который выступает уже на фоне созданного академиком образа Черчилля. Сталин выступает как глава государства. И с позиции главы государства он говорит об интересах своей страны — Советского Союза. По этому ответу Черчиллю, опубликованному в «Правде» 14 марта 1946 года, через два дня после выступления Тарле в «Известиях», можно судить, сколь глубоко Сталин был озабочен новыми идеями недавнего соратника по борьбе с нацизмом:

«По сути дела, господин Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в порядке, — в противном случае неизбежна война… Но нации проливали кровь в течение пяти лет жестокой войны ради свободы и независимости своих стран, а не ради того, чтобы заменить господство гитлеровцев господством Черчиллей…»

Самое удивительное, что Тарле и своим ответом Черчиллю в «Известиях», и своей книгой «Нашествие Наполеона» помог Сталину аргументированно сформулировать принцип советской внешней политики, когда тот отвечал на речь экс-премьера Великобритании. Сталин в своем ответе Черчиллю говорит:

«Господин Черчилль утверждает, что “Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, София — все эти знаменитые города и население в их районах находятся в советской сфере и все подчиняются в той или иной форме не только советскому влиянию, но и в значительной степени увеличивающемуся контролю Москвы”. Господин Черчилль квалифицирует все это как не имеющие границ экспансионистские тенденции Советского Союза…

Во-первых, совершенно абсурдно говорить об исключительном контроле СССР в Вене и Берлине, где имеются Союзные контрольные советы из представителей четырех государств и где СССР имеет лишь часть голосов. Бывает, что иные люди не могут не клеветать, но надо все-таки знать меру. Во-вторых, нельзя забывать следующие обстоятельства. Немцы произвели вторжение в СССР через Финляндию, Польшу, Румынию, Венгрию. Немцы могли произвести вторжение через эти страны потому, что в этих странах существовали тогда правительства, враждебные Советскому Союзу… Спрашивается, что же может быть удивительного в том, что Советский Союз, желая обезопасить себя на будущее время, старается добиться того, чтобы в этих странах существовали правительства, лояльно относящиеся к Советскому Союзу? Как можно, не сойдя с ума, квалифицировать эти мирные стремления Советского Союза как экспансионистские тенденции нашего государства»49.

В своем ответе Сталин совершенно определенно следует логике «Нашествия Наполеона». Он использует синоним слова «нашествие» — «вторжение», когда говорит о нападении агрессора через страны, близлежащие к границе СССР, а ранее — России. Ровно об этом писал Тарле, имея в виду выбор Наполеоном Польши как союзника для вторжения: «Заставить Россию экономически подчиниться интересам французской крупной буржуазии и создать против России вечную угрозу в виде вассальной, всецело зависимой от французов Польши, к которой присоединить Литву и Белоруссию, — вот основная цель… Армия Наполеона прошла Германию и вскоре вошла в Польшу. “Освобождение” Польши было одним из лозунгов, но на самом деле это было лишь одной из обстановочных деталей начинающейся войны. Польша прежде всего должна была быть резервом для пополнения новыми рекрутами великой армии»50.

Прошло 150 лет и агрессор, теперь уже Гитлер, разгромив Польшу, сделал ее плацдармом нападения на СССР. Но ныне, подчеркивает Сталин, Польша стала дружественной страной, и СССР заинтересован в том, чтобы его окружали страны, где у власти правительства, лояльные Советскому Союзу. Именно на этом пытается заострить Сталин внимание своего оппонента. Ибо нашествия агрессоров, и Наполеона и Гитлера, на Россию имели целью порабощение страны, убийство и истязание населения ее. Сталин пытается обратить внимание Черчилля на самое главное, что натворил Гитлер в советской стране: уничтожил 7 миллионов человек — не солдат, а только мирных жителей (данные того времени. — Э.М.). Ни одна страна в мире не испытала такой трагедии. Ясно прорисовывается контекст его суждений: пока Британия и США берегли жизни своих солдат, тянули с открытием Второго фронта, — наших граждан убивали, а наша армия ценой огромных жертв сдерживала и перемалывала врага, вторгнувшегося с Запада. И теперь, следуя сталинской логике, СССР, смотря в будущее, должен преградить любыми средствами возможные попытки вторжения возможных агрессоров. Но ответ Сталина показал также, что, как и у элиты Запада, у правящей элиты СССР, страны, недавно пережившей ужасы германского нашествия, тоже были свои страхи, комплексы и рефлексии, на долгие годы определившие внутреннюю и внешнюю политику Союза ССР. Эти страхи и комплексы читаются и в ответе Тарле, который явно показывал, что СССР не хочет конфронтации.

Но обмен столь выразительными и воинственными заявлениями между Черчиллем и Сталиным все же положил начало холодной войне между капиталистической и социалистической системами. Потом за сорок последующих лет с обеих сторон много было разных заявлений и меморандумов, отличавшихся идейной силой, которые обеспечивали эту войну. Самые громкие превращались в доктрины: «Сдерживание мирового коммунизма», «Отбрасывание коммунизма». На основе их конструировали образы страны-противника: «США — цитадель мирового империализма, враг народов», «СССР — империя зла», «СССР — душитель прав человека» и т.п. Но первое политическое и идеологическое обеспечение этой войны прозвучало в речи Черчилля и в жестком ответе Сталина, так органично сочетавшегося с политической эмоциональностью «известинского» выступления Тарле.

Даже сегодня речь Черчилля оценивается как концентрированный образ той долгой борьбы англоязычного Запада против коммунистического Востока, что началась с концом Второй мировой войны. Борьбы, пропитанной мессианством Запада и его страхом перед нашествием московитов — страстных «степных, восточных варваров».

В июле 1934 года журнал «Большевик» решил посвятить очередной номер двадцатилетию начала Первой мировой войны. В числе планируемых к публикации материалов была статья одного из основоположников марксизма-ленинизма Фридриха Энгельса «Внешняя политика русского царизма». Написал он ее в 1890 году, в жанре политического памфлета. Теперь, спустя 43 года, эта статья была подготовлена к публикации в Институте марксизма-ленинизма в новом варианте перевода, с учетом английского и немецкого изданий. Директор института В. Адоратский в конце июня направил ее Сталину, с просьбой разрешить к публикации.

Но разрешения он так и не получил. Сталин выступил против ее публикации. Он написал целый ряд замечаний по статье и направил их Адоратскому и членам Политбюро Центрального комитета партии. Что же так встревожило Сталина?

Скорее всего то, что Энгельс в своей статье, предрекая мировую войну, всю ответственность за нее возлагает на царскую Россию. При этом он особо настаивает на субъективных факторах, которые могут провоцировать будущую войну. Кроме того, статья побуждала искать аналогии с Советским Союзом, а публикация этой статьи на фоне событий, происходящих в середине 30-х годов в Европе, явно могла вызвать нежелательные ассоциации в обществе и в партии.

Какой же образ России складывается после знакомства со статьей Энгельса? Вот цитаты из нее51.

«Русская дипломатия образует своего рода новый иезуитский орден, достаточно мощный, чтобы превозмочь в случае надобности даже царские прихоти и, широко распространяя коррупцию вокруг себя, пресечь ее в собственной среде».

«Это тайное общество, вербовавшееся первоначально из иностранных авантюристов, и подняло русское государство до его нынешнего могущества. С железной настойчивостью, неуклонно преследуя намеченную цель, не останавливаясь ни перед вероломством, ни перед предательством, ни перед убийством из-за угла, ни перед низкопоклонством, не скупясь на подкупы, не опьяняясь победами, не падая духом при поражениях, шагая через миллионы солдатских трупов и по меньшей мере через один царский труп, — эта шайка, настолько же бессовестная, насколько и талантливая, сделала больше, чем все русские армии, для того, чтобы расширить границы России от Днепра и Двины за Вислу, к Пруту, Дунаю, к Черному морю, от Дона и Волги за Кавказ, к истокам Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи; это она сделала Россию великой, могущественной, внушающей страх, и открыла ей путь к мировому господству. Но тем самым она укрепила царскую власть и внутри страны».

«Но как могла подобная шайка авантюристов приобрести такое огромное влияние на ход европейской истории? Очень просто. Они вовсе не создали нечто новое, они только правильно использовали существующее положение вещей. Все успехи русской дипломатии имеют перед собой весьма осязаемую материальную основу».

«Представим себе Россию в середине прошлого столетия. Уже тогда — это огромная страна, заселенная племенем, исключительным по своей однородности. Население редкое, но быстро растущее, так что рост мощи страны обеспечен одним уж течением времени. Это население закостенело в умственном застое, лишено всякой инициативы, но в рамках своего унаследованного от предков быта может быть использовано решительно на что угодно; выносливое, храброе, покорное, привыкшее ко всем тяготам, оно представляло собой превосходнейший солдатский материал для войн того времени, когда сомкнутые массы решали исход боя».

«Но преемник Екатерины, Павел, был упрям, капризен, сумасброден: он ежеминутно расстраивал планы дипломатов; он становился невыносим, его надо было устранить. Среди гвардейских офицеров для этого легко было найти исполнителей; наследник престола, Александр, участвовал в заговоре и прикрывал его. Павел был задушен, и тотчас началась новая кампания во славу царя, который, благодаря самому способу его восшествия на престол, стал пожизненным рабом иезуитской шайки дипломатов. Эта шайка предоставила Наполеону окончательно разрушить Германскую империю и довести до крайнего предела царивший в ней беспорядок».

«Современное положение Европы определяется тремя фактами: 1) аннексией Эльзаса и Лотарингии Германией, 2) стремлением царской России к Константинополю, 3) борьбой между пролетариатом и буржуазией, все жарче разгорающейся во всех странах, — борьбой, термометром которой служит повсеместный подъем социалистического движения.

Двумя первыми фактами обусловливается современное разделение Европы на два больших военных лагеря. Аннексия Эльзаса-Лотарингии превратила Францию в союзницу России против Германии, царская угроза Константинополю превращает Австрию и даже Италию в союзницу Германии. Оба лагеря готовятся к решительному бою, — к войне, какой еще не видывал мир, к войне, в которой будут стоять друг против друга от десяти до пятнадцати миллионов вооруженных бойцов».

«Вся эта опасность мировой войны исчезнет в тот день, когда дела в России примут такой оборот, что русский народ сможет поставить крест над традиционной завоевательной политикой своих царей и вместо фантазий о мировом господстве заняться своими собственными жизненными интересами внутри страны, интересами, которым угрожает крайняя опасность».

«И тем самым Запад получил бы возможность без всяких помех, без вмешательства со стороны, приняться за свою современную историческую задачу: разрешить конфликт между пролетариатом и буржуазией и превратить капиталистическое общество в социалистическое».

«Таковы те пункты в силу которых Западная Европа вообще, а западно-европейская рабочая партия в особенности так глубоко заинтересованы в победе русской революционной партии и в падении царского абсолютизма. С возрастающей быстротой, как по наклонной плоскости, катится Европа в пропасть мировой войны неслыханного размаха и силы».

После выхода этой статьи Энгельс в 1891 году в письме на имя А. Бебеля подчеркивает, что «если Россия начнет войну, — вперед на русских и их союзников, кто бы они ни были»52.

Из этого краткого изложения статьи образуется смысл образа России, задаваемый Энгельсом: царская монархия, используя свой народ, выносливый, храбрый, покорный, как хороший солдатский материал, шагая через миллионы солдатских трупов, добивалась расширения границ России; а иезуитская шайка дипломатов, бессовестная и талантливая, закрепляла успех армии, делая Россию великой, могущественной, внушающей страх, шагающей к мировому господству. Россия, готовая начать войну ради захвата Константинополя, выступает как последний оплот общеевропейской реакции, поэтому надо идти вперед на русских. Остановить Россию может свержение царского режима, что позволило бы Западной Европе превратить европейское капиталистическое общество в социалистическое.

Такой образ России, который предлагал журнал «Большевик» в случае публикации к двадцатилетию Первой мировой войны давней статьи Энгельса, заставил Сталина выступить против публикации этой статьи. Вот как он это обосновал в своей записке «О статье Энгельса “Внешняя политика русского царизма”» (здесь приводится заключительная часть ее).

«Нужно отметить, что… недостатки статьи Энгельса представляют не только “историческую ценность”. Они имеют или должны были иметь еще важнейшее практическое значение. В самом деле: если империалистическая борьба за колонии и сферы влияния упускается из виду как фактор надвигающейся мировой войны, если империалистические противоречия между Англией и Германией также упускаются из виду, если аннексия Эльзас-Лотарингии Германией как фактор войны отодвигается на задний план перед стремлением русского царизма к Константинополю как более важным и даже определяющим фактором войны, если, наконец, русский царизм представляет последний оплот общеевропейской реакции, — то не ясно ли, что война, скажем, буржуазной Германии с царской Россией является не империалистической, не грабительской, не антинародной войной, а войной освободительной или почти освободительной?

Едва ли можно сомневаться, что подобный ход мыслей должен был облегчить грехопадение германской социал-демократии 4 августа 1914 года, когда она решила голосовать за военные кредиты и провозгласила лозунг защиты буржуазного отечества от царской России, от “русского варварства” и т.п.

Характерно, что в своих письмах на имя Бебеля, писанных в 1891 году (через год после опубликования статьи Энгельса), где трактуется о перспективах надвигающейся войны, Энгельс прямо говорит, что “победа Германии есть, стало быть, победа революции”, что “если Россия начнет войну, — вперед на русских и их союзников, кто бы они ни были!”

Понятно, что при таком ходе мыслей не остается места для… ленинской политики превращения империалистической войны в войну гражданскую.

Так обстоит дело с недостатками статьи Энгельса. Видимо, Энгельс, встревоженный налаживавшимся тогда (1890—1891 годы) франко-русским союзом, направленным своим острием против австро-германской коалиции, задался целью взять в атаку в своей статье внешнюю политику русского царизма и лишить ее всякого доверия в глазах общественного мнения Европы и прежде всего Англии, но, осуществляя эту цель, он упустил из виду ряд других важнейших и даже определяющих моментов, результатом чего явилась однобокость статьи.

Стоит ли после всего сказанного печатать статью Энгельса в нашем боевом органе, в “Большевике”, как статью руководящую или, во всяком случае, глубоко поучительную, ибо ясно, что напечатать ее в “Большевике” — значит дать ей молчаливо такую именно рекомендацию?

Я думаю, не стоит. И. Сталин

19 июля 1934 года»53.

Тогда, в 1934 году, записка Сталина с замечаниями на статью Энгельса, так и не опубликованная в партийной печати, все же дошла до профессиональных историков. Скорее всего через Институт марксизма-ленинизма, директор которого Адоратский состоял в прямой переписке со Сталиным. Академик Тарле познакомился с содержанием этой сталинской заметки благодаря все тому же Карлу Радеку, своему человеку в этом институте. На Тарле эта заметка произвела глубочайшее впечатление. Это сказалось на его будущих работах. Он руководствовался в них той исторической идеологией, которой Сталин пользовался в анализе статьи Энгельса. Тарле выразил ее суть в «Истории дипломатии», первый том которой ушел в печать в 1940 году, и в монографии «Крымская война», изданной в 1941 году. Именно в этом сочинении Тарле, как считают современные исследователи, противопоставил сталинскую концепцию Крымской войны (внешняя политика русского царизма агрессивна, но не отличается, по сути, от захватнической политики Англии и других государств) концепции академика М.Н. Покровского, который возлагал ответственность за войну только на русский царизм54.

Для историков появление заметки Сталина в отношении статьи Энгельса было знаковым событием. Ибо она появилась в тот год, когда пала историческая концепция М.Н. Покровского. И всходила звезда историков Платонова и Тарле, историков-патриотов. Сталинский комментарий статьи Энгельса однозначно открывал новое видение истории России.

Эта записка Сталина, написанная им в 1934 году для членов Политбюро и руководителей Института марксизма-ленинизма, только в мае 1941 года, уже как статья, была опубликована в журнале «Большевик» (№ 9, 1941). Вероятно, это было связано с вполне определенной позицией Сталина, высказанной им в речи перед выпускниками военных академий 5 мая 1941 года. В этой речи он подчеркнул, что именно Германия начала захватническую войну в Европе, и призвал «перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе». После этой речи и появилась в партийном теоретическом журнале статья Сталина с критикой статьи Энгельса. А через месяц и четыре дня Германия напала на Советский Союз. Что хотел сказать Сталин этой критикой позиции Энгельса? Вероятно то, что война с Германией неизбежны и вызвана объективными обстоятельствами, поэтому необходимо воспитывать патриотизм у народа. Но в этом воспитании надо четко разделять «оборончество» большевиков в Первую мировую войну и «оборончество» Энгельса, и использовать определение «реакционный» не в отношении России, пусть царской, что делал Энгельс, а в отношении только германского фашизма.

Но значение этой статьи Сталина в контексте последующих событий лучше всего понял академик Тарле. Это видно из его статьи «Об исторических высказываниях товарища Сталина», которую он написал в 1947 году и которая так и не увидела свет.

Почему же она не увидела свет? Потому как вздрогнул от этой статьи руководитель управления пропаганды ЦК партии Георгий Федорович Александров. Вздрогнул от понимания того, что Тарле даже сильнее Сталина покушался на авторитет одного из основоположников марксизма — Энгельса. Александров в своей записке помощнику Сталина А.Н. Поскребышеву особо обращает внимание на то, что в этой статье «академик Тарле связывает пропаганду Геббельса с ошибками Энгельса»55.

Но почитаем статью Тарле, где он трактует значение сталинской статьи в журнале «Большевик» для воспитания людей в сражающейся стране.

«Наступали, явственно, времена, когда, несмотря на все принципиальное миролюбие Советского Союза, против него готовился истинно разбойничий удар в спину со стороны немецкого фашизма. Идеологическая подготовка среднего германского обывателя, так легко убеждающегося в том, в чем ему хочется убедиться — шла полным ходом. Прежде всего следовало распространять удобную легенду о том, что русский народ — это народ лежебоков, лентяев, апатичное, безвольное стадо, которому прибалтийские бароны успели привить кое-какую государственность, но теперь-то, т.к. революция вымела баронов прочь, Россия превратилась в имущество без хозяина, в «ничью вещь», по старому юридическому определению римлян.

Эти бредовые фантазии гитлеровцев напомнили о странных, совсем непохожих на Энгельса безосновательных его утверждениях, будто «бессовестная» и коварная русская внешняя политика XVIII—XIX вв. делалась руками некого «нового иезуитского ордена», состоявшего преимущественно из немцев и других иностранцев.

Социал-демократические ренегаты, перебежавшие в гитлеровский лагерь, с большим удовольствием цитировали в 1941 г. и следующих годах эту работу Энгельса «Внешняя политика русского царизма».

Сталин уже в 1934 г. находил неуместным и невозможным придавать этой статье Энгельса руководящее значение. А в мае 1941 г., буквально накануне немецкого нашествия, эти критические замечания Сталина появились в журнале «Большевик». Это было тогда событием, имевшим не только научное, но и непосредственно политическое значение. Сталин прежде всего отмечает совершенно неверную трактовку всей внешней политики России в XVIII—XIX вв. Энгельс объясняет и эту политику, и ее успехи не существеннейшими экономическими мотивами и устремлениями военно-феодально-купеческой верхушки России и потребностью ее в выходе к морям, в морских портах, в расширении внешней торговли, и в овладении стратегическими пунктами, а больше всего тем, что во главе внешней политики России якобы находилась «всемогущая и очень талантливая шайка иностранных авантюристов, которой почему-то везло везде и во всем, которой удивительным образом удавалось преодолевать все… препятствия на пути к своей авантюристской цели, которая удивительно ловко надувала всех европейских правителей и добилась, наконец, того, что сделало Россию самым могучим в военном отношении государством»

Сталин по поводу этого фантастического «объяснения» Энгельсом успехов русской политики пишет: «Такая трактовка вопроса в устах Энгельса может показаться более, чем невероятной, но она, к сожалению, — факт» (Большевик. 1941. № 5. С. 2).

Замечу, к слову, как совсем непонятный курьер, что Энгельс причисляет к лику этих «железно настойчивых», талантливых, смелых авантюристов смирнейшего, бесцветнейшего, бездарнейшего чиновника, карьериста Нессельроде, не смевшего рта раскрыть при Николае I, или невинного князя Ливена, известного в истории русской дипломатии лишь тем, что у него была умная жена, Дарья Христофоровна.

Суровая и до последних деталей справедливая критика Сталина на этом не останавливается: «Я уже не говорю о том, что завоевательная политика со всеми ее мерзостями и грязью вовсе не составляла монополию русских царей. Всякому известно, что завоевательная политика была также присуща не в меньшей степени, если не в большей степени (курсив наш. — Е.Т.) королям и дипломатам всех стран Европы, в том числе такому императору буржуазной формации, как Наполеону, который, несмотря на свое нецарское происхождение, с успехом использовал в своей внешней политике и интриги, и обман, и вероломство, и лесть, зверства, и подкупы, и убийства, и поджоги».

Напомню, что поколение, к которому принадлежал Энгельс, прожило свою молодость в такие десятилетия, когда Николай I главенствовал в международной политике и когда не только перед ним трепетали и пресмыкались монархи и министры европейских держав, но когда и среди ненавидящих его представителей революционной общественности порой возникало чувство полной безнадежности борьбы против «северного колосса» и против поддерживаемых им удушающе-реакционных феодально-монархических порядков на всем континенте.

Разумеется, 1890 год, когда Энгельс писал свою статью, совсем не походил на тридцатые или сороковые годы XIX века, и Энгельс не имел оснований называть царскую власть «последней твердыней общеевропейской реакции». Сталин и отмечает неправильность, неисторичность этого обозначения: «Что царская власть в России была могучей твердыней общеевропейской (а также азиатской) реакции — в этом не может быть сомнения. Но чтобы она была последней твердыней этой реакции — в этом позволительно сомневаться».

И не только эта переоценка со стороны Энгельса роли царской власти анализируется и отвергается Сталиным. Он отмечает необоснованность также переоценки роли стремлений России к захвату Константинополя, как чуть ли не главной причины развязывания в будущем войны в Европе. Нет, в 1890 году Энгельс уже не имел права обойти другой, более существенный момент: империалистическое соперничество и борьбу за колонии, за рынки сбыта и сырья, он не должен был обойти молчанием уже назревавший антагонизм между Англией и Германией.

Преувеличение роли стремлений России к захвату проливов — тоже, как нам кажется, отчасти навеяно старыми, так глубоко переживавшимися Энгельсом впечатлениями Крымской войны. Поэтому нам показалось удивительно, кстати, следующее замечание Сталина: «Дело в том, что со времени Крымского поражения России (пятидесятые годы прошлого столетия) самостоятельная роль царизма в области внешней политики Европы стала значительно падать и к моменту перед первой империалистической войной царская Россия играла в сущности роль вспомогательного резерва для главных держав Европы».

С чем мы имеем тут дело: только ли с научной критикой исторических ошибок Энгельса? Нет, нечто более призывное (будящее), повелительно требующее самого пристального внимания, чуется и во всем содержании статьи Сталина, и в появлении ее в печати за один месяц до разбойничьего немецкого вторжения в пределы Советского Союза. Зоркий, еще ни разу не ошибавшийся кормчий, сигнализировал близкую опасность: «Нужно отметить, что эти недостатки статьи Энгельса представляют не только историческую ценность». Они имеют или должны были иметь еще важнейшее… значение. В самом деле: если (курсив Сталина. — Е.Т.) империалистическая борьба за колонии и сферы влияния упускается из виду, как фактор надвигающейся мировой войны, если (курсив Сталина) империалистические противоречия между Англией и Германией также упускаются из виду, если (курсив Сталина) аннексия Эльзас-Лотарингии Германией как фактор войны отодвигается на задний план перед стремлением русского царизма к Константинополю, как более важным и даже определяющим фактором войны, если(курсив Сталина), наконец, русский царизм представляет последний оплот общеевропейской реакции, то не ясно ли, что война, скажем, буржуазной Германии с царской Россией является не империалистической, не грабительской, не антинародной войной, а войной освободительной или почти что освободительной?»

Таков убийственный и (строжайше точный) политический вывод, который получается из этих «более чем невероятных» ошибок Энгельса.

И, конечно, подобные рассуждения Энгельса очень облегчили «совесть» разных Шейдеманов и Носке в тот день, когда германский главный штаб нашел удобным для нападения на Россию: «Едва ли можно сомневаться, что подобный ход мыслей должен был облегчить грехопадение германской социал-демократии 4 августа 1914 года, когда она решила голосовать за военные кредиты и провозгласила лозунг защиты буржуазного отечества от царской России, от “русского варварства” и т.п. “Немудрено, что Энгельс и дальше” уже в 1891 г., провозглашал (в письмах к Бебелю): «победа Германии — есть победа Революции», «если Россия начнет войну, вперед на русских и их союзников, кто бы они ни были». Приведя эти восклицания Энгельса, Сталин отмечает, что при подобных лозунгах «не остается места» для надежд на превращение империалистической войны в войну гражданскую. Энгельс еще считал нужным сделать (реального значения не имеющую) оговорку «если Россия начнет войну… кому же неизвестно, что в 1914 году Шейдеманы и Носке моментально поверили на слово, что именно Россия желает начать войну?

А в 1941 году Геббельс уже прямо хвалился тем, что никаких предлогов для нападения на Россию не требуется… Прогресс в «откровенности» был бесспорный.

Если по давнишнему классическому определению, лицемерие есть дань, которую порок платит добродетели, то немецкие социал-демократы оппортунистского типа, еще платившие эту дань в девяностых годах XIX века и даже еще в 1914 году, — в гитлеровские времена окончательно избавили себя от этой докучливой обязанности и отбросили далеко прочь всякие фиговые листья56.

И далее Тарле о Сталине:

«И в той твердой его уверенности, что мы одержим конечную победу (над гитлеровским фашизмом. — Э.М.), несомненно сказалось также многое, очень многое, что он умел извлечь из истории, постоянно ее изучая и неотступно вдумываясь в ее безмолвные и все же красноречивые указания»57.

В 1890 году Энгельс статьей о русском царизме формировал из России образ врага, который якобы мешал Западу перейти от капитализма к социализму. Спустя пятьдесят лет Геббельс делает то же самое, создает из Советского Союза образ врага, которого нужно остановить, только не во имя превращения европейского капитализма в социализм, а для устранения угрозы Европе (по словам Тарле, «бесспорный прогресс в откровенности»).

Но вот эту преемственность в деле представления России Западом как врага и выявляет Тарле в своей статье, когда ставит в одну строку Энгельса, немецких социал-демократов Шейдемана и Носке, — и Геббельса, который говорил, что никаких предлогов для нападения на Россию не требуется. Это своего рода линия Тарле, на которой стоят те, кто считает Россию дореволюционную и постреволюционную самым большим оплотом реакции. Если продолжить линию Тарле в контексте того времени, то воображение подсказывает еще одну фигуру — Черчилля, экс-премьера Великобритании, который через год после разгрома гитлеровской Германии формирует образ Советского Союза как государства, стремящегося завоевать Европу. Тарле не упоминает Черчилля в статье, но логикой ее заставляет вспомнить эту фигуру. А если совместить представления о России и ее людях у одного из спо­движников Наполеона, графа Дарю, у Энгельса, у Геббельса и Черчилля, то получается такой объемный и такой же искаженный образ этой страны и населяющих ее людей, что он провоцирует определенные военно-политические планы.

Образ России

(1812 г.) Граф Дарю, главный интендант армии Наполеона: население России «это — почти дикие народы, не имеющие собственности, не имеющие потребностей. Что у них можно отнять? Чем их можно соблазнить? Единственное их благо — это их жизнь, и они ее унесут в бесконечные пространства»58.

(1890 г.) Энгельс: Россия — «это огромная страна, заселенная племенем, исключительным по своей однородности. Население редкое, но быстро растущее… Это население закостенело в умственном застое, лишено всякой инициативы, но в рамках своего унаследованного от предков быта может быть использовано решительно на что угодно; выносливое, храброе, покорное, привыкшее ко всем тяготам, оно представляло собой превосходнейший солдатский материал для войн того времени, когда сомкнутые массы решали исход боя»59.

(1941, 1942 гг.) Геббельс: «Невозможно себе представить, что произойдет, если эти дикие орды (русские. — Э.М.) наводнят Германию и запад континента»60. Русские солдаты — «дикари, объединенные в бандитские шайки», «их тупое упорство не стоит расценивать как воинскую доблесть»61.

(1945 г.) «Если Ялтинское соглашение действительно будет выполнено, то Советы оккупируют всю Восточную и Южную Европу и большую часть рейха. Перед этими гигантскими территориями (если прибавить сюда и Советский Союз) будет опущен железный занавес, за которым начнется массовая резня…»62.

(1945 г.) Черчилль: «Генералу Эйзенхауэру придется принять все возможные меры для того, чтобы предотвратить новое бегство огромных масс германского населения на Запад при этом гигантском продвижении московитов»63.

Военно-политические планы в отношении России

(1891 г.) Энгельс: «Если Россия начнет войну, — вперед на русских и их союзников, кто бы они ни были»64.

(1941 г.) Геббельс: «Тенденция всего похода (война с СССР. — Э.М.) ясна: большевизм должен пасть… Большевистская зараза должна быть устранена из Европы. Против этого едва ли будут возражать Черчилль и Рузвельт… Итак: вперед! Богатые поля Украины манят»65.

(1946 г.) Черчилль: «Сегодня на сцену послевоенной жизни… легла черная тень. Никто не может сказать, чего можно ожидать в ближайшем будущем от Советской России и руководимого ею международного коммунистического сообщества и каковы пределы, если они вообще существуют, их экспансионистских устремлений и настойчивых стараний обратить весь мир в свою веру… Протянувшись через весь континент от Штеттина на Балтийском море и до Триеста на Адриатическом море, на Европу опустился железный занавес… Коммунистические партии и их пятые колонны во всех этих странах представляют собой огромную и, увы, растущую угрозу для христианской цивилизации…» «Взаимопонимание с Россией» должно «поддерживаться всей силой стран, говорящих на английском языке, и всеми их связями»66.

Что же придавало Тарле такую смелость в трактовке позиции Энгельса по поводу роли России в Европе и продолжения его позиции спустя годы в заявлениях Геббельса?

Конечно, позиция Сталина в его записке о статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма» и суждения Сталина по поводу марксизма, которые он изложил в послании членам Политбюро в связи с публикацией в журнале «Большевик» письма Энгельса румынскому социал-демократу И. Надежде. В нем Энгельс говорил опять-таки о международной роли царской России как главного резерва европейской реакции.

Вот суждения Сталина: «Что Энгельс был и остается нашим учителем, в этом могут сомневаться только идиоты. Но из этого вовсе не следует, что мы должны замазывать ошибки Энгельса, что мы должны скрывать их и — тем более — выдавать их за непререкаемые истины. Такая политика была бы политикой вранья и обмана. Ничто так не противно духу марксизма и заветам Маркса — Энгельса, как подобная, недостойная марксистов, политика. Маркс и Энгельс сами говорили, что марксизм есть не догма, а руководство к действию. Этим и объясняется, что Маркс и Энгельс сами неоднократно изменяли и дополняли те или иные положения своих произведений. Значит, Маркс и Энгельс считали основными в своем учении не букву, не отдельные положения, а дух этого учения, его метод»67.

Опять-таки благодаря Карлу Радеку Тарле был знаком и с этим посланием Сталина. Поэтому он так смело комментирует выступление Сталина по поводу статьи Энгельса в журнале «Большевик» и смело увязывает позицию Энгельса по России с мнением Геббельса. Смело, потому что прямо следует сталинскому утверждению, что в марксизме главное — не отдельные положения, а его метод.

Но и Александров знал о таком взгляде Сталина на марксизм. И тем не менее он пишет в записке Поскребышеву о статье Тарле:

«В действительности в статье академика Тарле нет даже и попытки дать хоть краткую характеристику высказываний товарища Сталина по вопросам истории… Более подробно излагается письмо товарища Сталина по поводу статьи Энгельса о внешней политике русского царизма. Все это носит характер отрывочных замечаний, приведенных без системы, без единого плана. Следует отметить, что академик Тарле связывает пропаганду Геббельса с ошибками Энгельса (стр. 20). Историку, выступающему со статьей “Об исторических высказываниях товарища Сталина”, следовало хотя бы изложить сталинские высказывания об особенностях русского исторического процесса, о создании русского многонационального государства, об исторической роли освободительной борьбы народов России. В таком виде статья академика Тарле не может быть опубликована. Г. Александров»68.

Поскребышев пишет: «В архив. 4.VII.47 г.».

В это время Александров сам находился в весьма непростом положении. Только что закончилось философское совещание, которое инициировал Сталин. Перед этим, в 1946 году, вышла вторым изданием книга Александрова «История западноевропейской философии», которую Министерство высшего образования рекомендовало в качестве учебника для университетов. Обсуждение книги и предопределило суть этой философской дискуссии в форме совещания.

Выступая на нем, секретарь ЦК партии А.А. Жданов так представил результаты обсуждения книги Александрова: автор концентрирует внимание не на том, что является новым и революционным в марксизме по сравнению с предыдущими философскими системами, а на том, что соединяет его с развитием домарксовой философии; марксистская философия представляет собой инструмент научного исследования, метод; «ничем не мотивированным является также не включение в учебник истории развития русской философии»69. И главный вывод: книга Г.Ф. Александрова отражает положение дел в философской науке, «мы изменили старый мир и построили новый, но наши философы, к сожалению, недостаточно объясняют этот новый мир, да и недостаточно участвуют в его изменении»70.

И если академики-философы и руководители философской науки, к которым принадлежал и Александров, не могли объяснить изменения старого мира и возникшего в России и за ее пределами нового мира, то это мог делать Е. Тарле с позиции историка, стихийно руководствующегося диалектикой, которую Сталин называл методом.

Историческая идеология Тарле была диалектична по своей сути. И возможно поэтому ему было поручено ответить на фултонскую речь Черчилля, и равно потому его статью «Об исторических высказываниях товарища Сталина» отклонил Александров, удивленный ее смелостью в покушении на публицистические заблуждения Энгельса.

В те сороковые годы ХХ века холодная война балансировала на грани «горячей». Через полтора года после обмена посланиями в прессе между Черчиллем и Сталиным, открывшим эпоху холодной войны, в середине 1948 года в США был разработан план под названием «Чариотир», по которому предполагалось сбросить 133 атомные бомбы на советские города. И в этом же году Сталин поручает Тарле подготовить трилогию «Русский народ в борьбе против иностранной агрессии в XVIII—XX веках». Поручение это подразумевало, что должны быть написаны произведения, подобные «Нашествию Наполеона на Россию». Это о нашествии шведов под водительством Карла XII; это расширенный вариант о вторжении Наполеона в Россию, обогащенный новыми фактами и документами в сравнении с ранее вышедшей книгой; и это новое, фундаментальное исследование о нашествии Гитлера на Советский Союз.

Работа, за которую взялся Тарле, стоила деятельности целого научного института. Он успел написать только первую книгу — «Северная война и шведское нашествие на Россию». Но закончив первую часть этой трилогии — «шведскую», 2 июня 1950 года он пишет письмо Сталину:

«Глубокоуважаемый и дорогой Иосиф Виссарионович! Препровождаю Вам экземпляр моего исследования “Шведское нашествие на Россию 1708—1709 гг.” Это первая часть того труда о русском народе в борьбе с агрессорами, который по Вашей мысли и желанию я взял на себя. Вторая часть (о нашествии Наполеона в 1812 г.) частично уже разрабатывается мною. Но всей душой стремлюсь приняться за третью и последнюю часть (о немецко-фашистской агрессии и ее позорном провале в 1941—1945 гг.). Я не хочу умереть, не успев закончить этого трехтомного труда, инициатором и вдохновителем которого Вы были… Сердечно Вас любящий и преданный Вам. Евг. Тарле»71.

Вряд ли Тарле лукавил в этом письме. Лукавство с властью — не его стиль. Прагматизм — да, но не лукавство. Он искренне говорит о том, что его научная позиция, научная программа поддержана Сталиным, и даже больше — инициирована им. И он, Тарле, вдохновлен этой инициативой и поддержкой вождя.

Заинтересованность Сталина в этой трилогии понятна. Она должна была стать теоретическим обоснованием сталинской государственной позиции в холодной войне. В какой-то мере эту функцию выполняло уже «Нашествие Наполеона на Россию». Но трилогия должна была обосновать внешнеполитическую миссию Советского Союза на тот период.

Но Тарле не успел закончить расширенный вариант исследования о войне 1812 года. Не получилось наработать материал и о нашествии Гитлера, о Великой Отечественной войне 1941—1945 годов. В марте 1953 года умер Сталин. А «новые» вожди Советского Союза стали как-то холодновато относиться к историческим обоснованиям внешней политики государства. Заинтересованности их в этом деле не чувствовалось.

Тарле умер 6 января 1955 года, через год и девять месяцев после кончины Сталина. После его смерти никто не рискнул взяться за продолжение трилогии. Ведь она была сильна и ценна своей индивидуальностью, проистекавшей от личности историка. Законченная, она могла бы стать сильным «историческим» оружием в противостояниях холодной войны, которая продолжалась еще около 40 лет.

А об особенностях «исторической» индивидуальности Тарле хорошо сказал известный советский поэт и переводчик С.Я. Маршак в связи с 75-летием историка в 1949 году:

Фултонская речь У. Черчилля, как первая политико-идеоло­гическая доктрина холодной войны, удачно встроилась в планы американского военного командования. К декабрю 1945 г. у США уже было 196 атомных бомб и, согласно военным циркулярам, им готовилось достойное применение. В директиве Объединенного комитета военного планирования № 432/д от 14 декабря 1945 года (т.е. через семь месяцев после совместной с СССР победы над Гитлером) читаем:

«На карте к приложению А [документ разведки]… указаны двадцать основных промышленных центров Советского Союза и трасса Транссибирской магистрали — главной советской линии коммуникаций. Карта также показывает базы, с которых сверхтяжелые бомбардировщики могут достичь семнадцати из двадцати указанных городов и Транссибирскую магистраль. Согласно нашей оценке, действуя с указанных баз и используя все 196 атомных бомб… Соединенные Штаты смогли бы нанести такой разрушительный удар по промышленным источникам военной силы СССР, что он в конечном счете может стать решающим»1.

И началось. В середине 1948 года был составлен план «Чариотир» — по нему предполагалось сбросить 133 атомные бомбы на 70 советских городов. К 1 сентября 1948 года по­явился документ «Флитвуд» — своего рода методическое руководство к составлению оперативных планов. А уже 21 декабря 1948 года был готов разработанный по этой методике оперативный план бомбардировки СССР. В 1949 года родился еще один план — «Дроп Шот», по которому в первые дни войны на СССР планировалось сбросить более 300 атомных бомб, не считая обычных, способных уничтожить до 85 процентов советской промышленности2.

Был период, когда американские военные даже взялись за подготовку атомного блицкрига. Но не получилось. И не только благодаря растущей военной мощи СССР, у которого к концу 1949 года уже была своя атомная бомба, но и в силу «внутрисоветских» причин, главная из которых — отношения власти и народа. Далеко не весь советский народ мыслил как солженицынский Спиридон Данилович из романа «В круге первом»: «Если бы мне, Глеба, сказали сейчас: вот летит такой самолет, на ем бомба атомная. Хочешь, тебя тут как собаку похоронит под лестницей, и семью твою перекроет, и еще мильен людей, но с вами — отца Усатого и все заведение их с корнем, чтоб не было больше, чтоб не страдал народ по лагерям, по колхозам, по лесхозам?.. Я, Глеба, поверишь? нет больше терпежу! терпежу — не осталось! я бы сказал… А ну! ну! кидай! рушь!!»

Американская властвующая элита в конце 40-х — начале 50-х годов XX в. мыслила просто. Чтобы вести боевые действия с применением ядерного оружия, нужно хорошо знать противника. А уж если вести против него тайные операции, то знать надо еще лучше. Но в те годы Центральное разведывательное управление и Министерство обороны США явно не имели достаточной информации о Советском Союзе, чтобы обстоятельно действовать в духе намеченных планов завоевания этой огромной страны. Особенно тревожило отсутствие необходимых сведений американские военно-воздушные силы, которые должны были наносить ядерные удары. И тогда штаб ВВС вместе с Государственным департаментом США создают независимый исследовательский орган под названием «RAND Corporation». По замыслу создателей, он должен был изучать противника, определять его уязвимые и сильные стороны и предлагать идеи, полезные для предстоящего ведения боевых действий.

Но тогда в Америке не только ЦРУ и военных интересовала информация о СССР. Благотворительный общественный фонд «Carnegie Corporation» (существует в США с 1911 г.) поспособствовал созданию Русского исследовательского центра при Гарвардском университете. Вице-президент фонда генерал Д. Гарднер, в свое время служивший в военной разведке, знал толк в информационных делах. В июле 1947 года генерал представил руководству фонда меморандум «Российские исследования». Он не скупился на предложения, в которых главным было слово «необходимо». По мнению бывшего разведчика, необходима программа исследования России, которая включала бы изучение взаимоотношений населения и власти, источников патриотизма, причин стабильности коммунистического режима, отношения людей к идеологии.

Гарднер не случайно выбрал Гарвардский университет в качестве «базы» для Русского исследовательского центра. Гарвард отличался междисциплинарным подходом к изучению общественных явлений, опытом рассмотрения любых проблем с позиций разных наук — философии, экономики, социологии, социальной психологии, культурологии, этнографии. Американских специалистов по русской и советской истории с 1927 года готовил выходец из России профессор М.М. Карпович, возглавлявший славянское отделение Гарвардского университета.

С февраля 1948 года Центр взялся за изучение советских институтов власти и «советского поведения», с тем чтобы научиться предсказывать советскую политику3. И здесь появляется профессор Р. Бауэр, директор Института человеческих ресурсов ВВС США. Он договаривается о проведении крупного исследования для военных. В соответствии с контрактом, заключенным в июне 1950 года между Гарвардом и ВВС, университет должен был определить модель функционирования советской системы4. Вся эта программа исследований называлась «Гарвардский проект», а Бауэр стал одним из директоров этого проекта, по сути же — возглавил его.

Конечно, потом университетские деятели доказывали, что Русский исследовательский центр, работавший над «Гарвардским проектом», разрабатывал только гражданские научные проблемы и что ни о каком заказе от ВВС речи не было. Военных якобы только ознакомили с научными выводами, сделанными учеными. Но в архивах нашелся документ, в котором весьма внятно изложены именно требования военных к формированию программы исследований5. Их интересовало состояние Вооруженных сил Советского Союза, степень влияния на их боеспособность политработников и спецслужб, моральный дух военнослужащих. Интересовали также последствия возможных американских бомбардировок советской территории, реакция населения на уничтожение тех или иных целей и в связи с этим отношение людей к агрессору, действенность советских средств массовой информации, распространение слухов, отношения между властью и народом.

В «Гарвардском проекте» тогда объединились усилия ученых, разведчиков, государственных чиновников и военных. Если «мотором» этого проекта был энергичный Бауэр, то его главным идеологом — Гарднер. Он говорил: «Необходимость такого исследования была очень хорошо поддержана всеми, с кем я это обсуждал: экспертами по России, людьми из Государственного департамента и из ЦРУ, а также многими психологами и антропологами»6.

Но, как известно, в основе любого исследования — источники информации. Поэтому сразу встали вопросы: откуда брать данные? как получать сведения об СССР? Ученые предложили классифицировать доступные информационные источники: советские газеты и журналы, радиопрограммы, официальные доклады и отчеты, а также впечатления иностранцев, побывавших в СССР, белогвардейцев, участвовавших в Гражданской войне в России и осевших потом на Западе, свидетельства иностранных журналистов и дипломатов. Как предмет и метод для социального анализа были упомянуты даже произведения советских писателей. В то же время организаторы проекта понимали, сколь недостаточна была такая информационная база. Основываясь только на ней, серьезное исследование выполнить невозможно. Доступа к советским документам и архивам не было, интервьюировать советских граждан было невозможно. Встал вопрос о поиске достойных источников информации.

Помощь пришла от Министерства обороны США. Военные разведчики подсказали, что источником информации об СССР могут быть бывшие советские граждане — эмигранты, перемещенные лица, невозвращенцы. В то послевоенное время их немало проживало в лагерях для беженцев в Германии, в американской зоне оккупации.

Граждан Советского Союза, насильно вывезенных гитлеровцами на работу в Германию или ушедших с немецкими войсками, к маю 1945 года в Европе насчитывалось более 10 750 000 человек7. Конечно, они уже начали возвращаться на родину, но процесс репатриации шел медленно. А параллельно ему набирал силу другой процесс — отказа от возвращения в СССР. Власти ряда западных стран приняли решение не передавать советским властям тех бывших граждан СССР, кто не выразил желания вернуться и не заявил о своем советском гражданстве. К июню 1947 года таких оказалось около 250 000 человек. Мотивы у всех были разные: кто-то пострадал от сталинского режима, кто-то изначально не воспринимал социализм и советскую систему, а кого-то уже привлек западный образ жизни.

Хвала военной разведке, подсказавшей идею. Первенство у разведки, правда, оспаривали и «Carnegi Corporation», и Государственный департамент США, и разведка ВВС. Якобы они тоже предлагали использовать невозвращенцев. Но, скорее всего, «авторство» идеи действительно принадлежит военным разведчикам, потому что они первыми общались с немецким генералом Р. Геленом, который им честно поведал, как собирал информацию о Советском Союзе.

В мае 1945 года военная разведка США заполучила в свои руки начальника отдела «Иностранные армии Востока» германского Генерального штаба генерал-майора Рейнхарда Гелена. Вместе со своими приближенными он сдался американцам. И при этом отдал бесценные архивы: пятьдесят стальных ящиков, набитых папками с данными о Вооруженных силах СССР, о советских военачальниках, об экономике и политической системе СССР, с материалами аэрофотосъемки советской территории. Отдел Гелена информировал Генштаб вермахта в годы войны не столько о замышляемых советскими генералами наступательных операциях, сколько о численности Красной армии, о составе и организации ее сухопутных и военно-воздушных сил, военного флота, вооружении и мощи ее дивизий и полков, об уровне подготовки и моральном духе ее бойцов и командиров. А кроме того, отдел Гелена изучал экономику СССР, потенциальные возможности металлургической, нефтехимической, танковой, артиллерийской, авиационной промышленности, пропускную способность транспортных коммуникаций, людские резервы, систему подготовки кадров, творческие возможности советских армейских, авиационных, «промышленных» генералов. Но и это не всё. Сотрудники Гелена въедливо копались в сути социальных, политических, национальных отношений в СССР, во взаимоотношениях власти и населения.

Какие же источники информации использовались для этого? Сначала весьма традиционные. В своих мемуарах, изданных в Германии в 60-е годы, Гелен пишет об этом так:

«Первая группа занималась вопросами ежедневной оценки сил противника и положения его войск. Она состояла из секторов, число которых соответствовало количеству групп армий на фронте. Данные, поступавшие из каждой группы армий, обрабатывались в одном и том же секторе.

В задачу второй группы входила перспективная оценка положения. Она анализировала поступающую информацию, дополняя ее материалами из других источников, и давала оценку потенциала противника по кадрам, военной промышленности и всем другим аспектам, представлявшим интерес с точки зрения ведения войны. Группа обладала отличным архивом и обширными статистическими материалами, которые постоянно пополнялись…

Третья группа состояла из специалистов по России, в основном родившихся там немцев, знавших страну и людей и владевших русским языком как родным. Она занималась переводом документов»8.

В геленовской службе вначале действительно использовали традиционные информационные источники: данные войсковой разведки, захваченные войсками текущие и архивные документы, советскую периодику. Вскоре немцы столкнулись с той же проблемой, что и после войны американцы, готовившиеся к операциям против СССР в конце 40 — начале 50-х годов, — с отсутствием всеобъемлющей информации.

И опытный Гелен блестяще решил проблему источников такой информации. Военнопленные!

Советские военнопленные (4,5 млн человек) — солдаты и офицеры, в прошлом рабочие, крестьяне, партийные функционеры, директора предприятий, профессиональные военные, государственные служащие, учителя, преподаватели, инженеры, врачи, ученые, попавшие в плен в первые два года войны, — могли быть потенциальными источниками информации об экономике, ресурсах, социальных и национальных отношениях, о настроениях и духовной атмосфере в СССР. Следовало только отобрать наиболее дельных, понятливых и знающих и потом по определенному плану допросить.

Гелен организует «Группу допросов». Американский исследователь Э. Кукридж так объясняет суть этого новаторского подхода:

«“Группу допросов” под началом майора Курта Рутенберга и его заместителя капитана Бернарда Блоссфельда… создали в Восточной Пруссии, в старой крепости Бойен, возле Летцена, где был специальный лагерь для советских военнопленных. Потенциальные информаторы свозились сюда из многих лагерей. Первые допросы проводили пользующиеся доверием немцев советские перебежчики… Заключенных, особенно офицеров с техническим образованием, выжимали, что называется, досуха, после чего полученная от них информация тщательно анализировалась в штабе… Допросы также проводились для украинцев — в лагере Люкенвальде, а также в спецлагерях для казахов, татар, туркмен, грузин и других национальных меньшинств, где их держали отдельно от русских»9.

Военная разведка G2-Army Министерства обороны США, которая после войны работала с Геленом, детально ознакомилась с методами его работы в Германии. Особенно поразила американцев массовая работа с военнопленными. О перспективности использования их как информаторов были составлены аналитические записки, которые изучали и в штабе ВВС, и в Госдепартаменте, и в ЦРУ. Оставался один шаг до догадки — использовать для получения сведений для «Гарвардского проекта» гражданских невозвращенцев.

Итак, источники информации были найдены. И в Русском исследовательском центре спешно взялись за разработку программы опросов советских невозвращенцев. Разведчики из ВВС США подготовили 42 вопроса. ЦРУ тоже хотело узнать о многом. Программная группа трудилась долго: уточнялся план исследований, конкретизировались вопросы, выверялась логика опросов. И когда программа была, наконец, закончена, то вызвала удовлетворение у всех заинтересованных сторон: их желания оказались учтены максимально.

Что же в конечном счете хотели узнать гарвардские исследователи у бывших советских граждан? Достаточно прочитать 114 вопросов из социологических анкет, на которые предлагалось ответить. Приведем лишь некоторые10.

— Думали ли Вы, что у Вас была возможность сделать себе карьеру во время вашей жизни в Советском Союзе перед войной?

— Как сильно было в 1940 году Ваше желание покинуть СССР?

— Считаете ли Вы, что американцы думают, что людям должно быть разрешено открыто высказывать свое мнение и говорить все, что им угодно, или американцы думают, что правительство должно запрещать говорить определенные вещи? [Отметить одно].

— Укажите, какие из групп советского общества, по Вашему мнению, получают больше, какие — меньше и какие — столько, сколько они заслуживают. 1) Советские служащие. 2) Рабочие. 3) Крестьяне. 4) Интеллигенция. 5) Партийные работники.

— Какое правительство Вы предпочитаете? [Отметить одно: 1) Правительство, которое гарантирует личную свободу, например, право критиковать правительство, свободу вероисповедания и т.д., но не дает Вам уверенности в получении работы. 2) Правительство, которое гарантирует сравнительно хороший уровень жизни, но не обеспечивает Вам этих прав.]

— Принес ли, по-вашему, Ленин вред русскому народу? [Отметить одно: 1) Он сделал много хорошего. 2) Он сделал отчасти хорошее. 3) Он сделал кое-что хорошее, а кое-что плохое. 4) Он сделал отчасти плохое. 5) Он сделал много плохого.]

— Что следовало бы сделать с большевистскими вождями, когда был бы сброшен советский режим?

— Считаете ли Вы большевистский режим лучшим или худшим по сравнению с гитлеровским нацистским режимом, который был в Германии?

— Предположим, что большевистский строй был бы свергнут и новое правительство пришло бы к власти. Какие стороны свергнутой системы следовало бы сохранить в новой системе? Какие стороны следовало бы, безусловно, изменить?

— Согласны ли Вы со следующим заявлением: «Советская печать и радио никогда не говорят правду»?

— Поддерживаете ли Вы мысль о сбрасывании как раз теперь атомной бомбы на Москву, с тем чтобы уничтожить большевистских вождей, даже хотя это означает убийство тысяч невинных мужчин, женщин и детей? [Отметить одно: 1) Да, бомба должна быть сброшена на Москву теперь. 2) Бомба должна быть сброшена только как последнее средство, после того как все иное не приведет к результату. 3) Нет, бомба не должна быть сброшена на Москву.]

— В некоторых странах современного мира транспорт и пути сообщения находятся во владении государства и под его контролем. Вы за это или против этого?

— В некоторых странах современного мира государство владеет легкой промышленностью и управляет ею, как, например, производством мебели и одежды. Вы за это или против этого?

— Во многих странах государство является хозяином тяжелой промышленности (такой, как угольная и сталелитейная). Являетесь ли Вы сторонником этого или Вы против этого?

— Каково Ваше мнение об организации системы советского образования (не о том, чему учат, а скорее, о самой системе, например, о количестве учебных заведений и т.п.)? Вы за нее или против нее?

— Правительство имеет право запрещать людям участвовать в собраниях, которые имеют целью нападки на правительство. Вы с этим согласны или не согласны?

— В некоторых странах государство гарантирует работу каждому. Вы за это или против?

— Проживая в Советском Союзе, как часто Вы разговаривали со своими друзьями о том, что происходит? [Отметить одно: никогда, редко, часто.]

— Где Вы обычно с ними тогда разговаривали? [Отметить одно: на рабочем месте; в ресторане или в клубе; дома; где-нибудь еще — где именно.]

— Проживая в Советском Союзе, получали ли Вы информацию, касающуюся слухов? [Отметить одно: часто, редко, никогда.] Если да, то по каким слухам? Где Вы узнавали об этих слухах?

— Как Вы жили во время оккупации [немецкой. — Авт.] по сравнению с другими людьми? [Отметить одно: лучше других; так же, как другие; хуже других.]

— Какие из следующих групп населения относились наиболее дружелюбно к немцам? [Отметить одно: городские рабочие, крестьяне, интеллигенция, советские должностные лица.]

— Представители каких групп населения встречались наиболее часто среди чинов полиции [немецкой. — Авт.]? [Отметить одно: бывшие советские должностные лица и члены партии, репрессированные в прошлом лица, преступники, безработные, милиционеры.]

— Возможно, что некоторые лица, занимавшие ответственные посты во время оккупации, были людьми идейными, а некоторые были оппортунистами [в данном случае — соглашателями, приспособленцами, предателями. — Авт.]. Как Вы думаете, сколько было оппортунистов? [Отметить одно: менее ¼; между ¼ и ½; между ½ и ¾; более ¾].

— Кто из немцев, кого Вы видели, вел себя лучше всего? [Отметить одно: гражданские лица, фронтовые части, гарнизонные войска, СС, СД, жандармерия, другие.]

— К каким из «восточных» воинских частей население относилось наиболее лояльно? [Отметить одно: к добровольческим частям, власовским формированиям, бригаде Каминского, украинским частям, национальным легионам, полиции, другим.]

— Пожалуйста, перечислите все ошибки, которые совершали немцы.

— Если Вы жили в национальной республике, насколько сильны были самостийные настроения, в чем они выражались и как немцы к ним относились?

— Некоторые люди считают, что американцы более способны, чем европейцы. Согласны ли Вы с этим? [Отметить одно: я согласен с этим; я не согласен с этим.]

Эти вопросы с такой откровенностью выдавали идеологические и политические цели заказчиков исследования (даже несмотря на социологические приемы маскировки), что делали американцев своего рода продолжателями стратегии германских нацистов. С истинно американским прагматизмом, «по-демократически», без стеснения спрашивали, допускает ли опрашиваемый мысль о сбрасывании атомной бомбы на Москву, хотя это означает убийство сотен тысяч невинных. Вопрос будто для упомянутого уже Спиридона из солженицынского романа «В круге первом», который рассуждал так: «…вот летит такой самолет, на ем бомба атомная <…> я бы сказал… А ну! ну! кидай! рушь!!»

Ну кинули бомбы, ну разгромили большевистское государство с его большевистскими вождями. Следом нужно было бы вводить войска, чтобы установить оккупационный режим, причем тот, который не отторгло бы население, пока создавалось бы марионеточное правительство. Поэтому важно было понять немецкий опыт. Какова была жизнь во время германской оккупации? Кто из немцев вел себя лучше — фронтовые части, СС или СД? Какие группы советского населения наиболее дружелюбно относились к немцам? И главное, что хотелось выяснить, — какие ошибки совершали немцы. Вроде как бы мы, американцы, постараемся избежать этих ошибок.

Смелые вопросы. И совсем непохоже, что гарвардские специалисты хотели такой исследовательской программой отлучить американских штабистов от разработки плана нанесения ядерных ударов по СССР.

Как только гарвардская программа была утверждена руководством Русского исследовательского центра, сразу встала проблема: где, на какой площадке в Германии развернуть эту масштабную работу. Центру была нужна организация, действующая в русле западногерманских законов, не чуждая научных интересов, способная стать партнером Гарварда.

И такая организация нашлась — Мюнхенский институт по изучению истории и культуры СССР. В его создании участвовал некто Д. Фишер, личность явно приближенная к спецслужбам. С зимы 1944-го по весну 1945 года он служил на американской военно-воздушной базе на Украине. Была такая под Полтавой, с нее американские самолеты летали бомбить военные объекты в Италии и Германии. А после войны Фишер занимался советскими беженцами и эмигрантами в американской зоне оккупации в Германии. В начале 1949 года в журнале «Russian review» он опубликовал статью, в которой пытался объяснить, почему советские люди не хотят возвращаться в СССР. Спустя годы Фишер стал известным советологом, авторитетным в кругах идеологов холодной войны.

Так вот, весной 1950 года Фишер прилетел в Германию с заданием: установить контакты с советскими эмигрантами и вместе с сотрудниками американских оккупационных властей определить порядок проведения опросов и найти организацию, способную помочь в этом деле. В суете деловых встреч Фишер встретил некоего Б. Яковлева.

Борис Александрович Яковлев (он же Троицкий) происходил из семьи дьякона Симбирской губернии. Уже при советской власти окончил школу, а потом Политехнический институт в Ульяновске. Перебрался в Москву, где сделал хорошую карьеру: от декана Института архитектуры до вице-президента Академии архитектуры. В 1937 году был осужден по 58-й статье — за контрреволюционную агитацию. Остается предположить, что, по тогдашней логике НКВД, дьяконов сын оказался заметной фигурой для чекистов.

В 1939 году Яковлева освободили. Бывший архитектор занялся литературой и жил на гонорары от издания сказок для детей.

Началась война, и Яковлев пошел в Красную армию. Воевал, попал в плен. После года «пленной» жизни, прошедшего в мучениях и размышлениях, предложил свои услуги оккупационным властям. И назначили его редактором газеты «За Родину», что издавало ведомство доктора Геббельса в городе Витебске.

В 1944 году, перед приходом частей Красной армии, освобождавших Белоруссию, он перебежал в Русскую освободительную армию генерала Власова. Там ему придумали должность члена редакционного совета издания под названием «Доброволец». В том, что из штаба власовского «движения» вышел «Пражский манифест», — немалая заслуга Яковлева. Он уже выступал как консультант, все чаще общаясь с идеологами из эмигрантского «Народно-трудового союза российских солидаристов» (НТС). В конце войны Яковлев оказался в Мюнхене, где и нашел пристанище11. В послевоенные годы, верный своей политической ориентации, он начал комплектовать Русскую библиотеку. Это было собрание книг, а также самых разных материалов о Советском Союзе.

Поистине Яковлев стал для Фишера бесценной находкой. Они и создали Мюнхенский институт по изучению истории и культуры СССР, ставший, по сути, главной базой осуществления «Гарвардского проекта». В институт спешно набирали сотрудников, в основном из советских эмигрантов.

Мюнхенский институт существовал на деньги США. Официально им руководил так называемый Американский комитет по освобождению народов России, а фактически — отдел тайных операций ЦРУ12.

И вот наступил момент, когда научная экспедиция Русского исследовательского центра «высадилась» в Германии. Приехали 25 профессоров во главе с Р. Бауэром: социологи, экономисты, политологи, историки, антропологи. Но самое интересное, что из всей этой команды восемь человек раньше работали в Управлении стратегических служб (т.е. в политической разведке), трое — в военной разведке, один (Фишер) — консультировал разведотдел Госдепартамента США13.

Прибывшим создали все условия для работы: набрали штат помощников, подготовили кабинеты для интервьюирования и обработки материалов, обеспечили жильем и питанием. Все было сделано не хуже, чем в свое время у Р. Гелена, организовывавшего работу с советскими военнопленными.

Еще до приезда гарвардцев люди из Мюнхенского института под началом Яковлева уже сделали немало: установили необходимые контакты в лагерях беженцев, создали картотеку на лиц, которых предполагалось опросить; в ней в основном фигурировали люди, имевшие определенный образовательный ценз и специальность.

Работа была организована четко: респондентов привозили в институт, расселяли, и в течение двух-трех дней с ними беседовали, используя вопросник. Скоро поняли, насколько медленно движется дело. И тогда выбрали другой вариант опроса — письменное заполнение анкет. Это можно было делать уже не в Мюнхене, а прямо в лагерях беженцев. Опрашиваемым, конечно, платили за заполнение многостраничных анкет, за информацию, которой они делились (в месяц это обходилось в 20 585 долл.). Это уже был американский стиль — оплачиваемые опросы.

К апрелю 1951 года работа была выполнена. После тысяч часов бесед с советскими беженцами собранные материалы отправились в Гарвард для научной обработки14. Предстояло обсчитать 13 000 анкет, в том числе почти 10 000 — письменных. Началась аналитическая работа — сопоставления, поиск зависимостей, подготовка отчетов. Но ставка делалась на машинную обработку информации (тогда в США уже использовали для этого электронно-вычислительные машины IBM).

К сентябрю 1951 года появились первые результаты исследования. Они потрясли всех — и военных, и ученых.

Да, Сталина называли жестоким, безжалостным, кровожадным тираном, воплотившим все зло, которое творил НКВД. Но при этом у людей он вызывал уважение, основывающееся на страхе.

Да, Коммунистическую партию следовало призвать к ответу за преступления режима, но рядовых коммунистов трогать не следовало.

Да, ежедневная советская реальность демонстрировала низкий уровень жизни, постоянное вмешательство государства в личную жизнь граждан, репрессии, раскол общества на «народ» и «власть». Но режим был стабилен. Несмотря на явную неудовлетворенность жизнью, уровень нелояльности режиму у советских людей был крайне низким. Даже репрессии не влияли на положительное отношение людей к стране.

Особо удивляло то, что молодежь была более просоветски настроена, чем старшее поколение. Молодежь защищала советскую систему, демонстрируя образцы массового патриотизма. О настроениях советской молодежи предупреждал и Р. Гелен, когда в начале 1942 года готовил доклад для германского Генштаба о советских людских ресурсах. По его оценкам, выходило, что в СССР почти половину населения составляли люди моложе двадцати лет. Это означало, что среди людей, призванных в СССР на военную службу, молодежь составляла половину. А в Германии среди призванных только треть можно было назвать молодыми людьми.

Что следовало из рассуждений Гелена? А то, что именно молодое поколение выиграло войну с Германией, ибо, начиная с 1942 года молодежь составляла основу Красной армии, а в идейном отношении это было самое закаленное поколение — продукт сталинской эпохи. Молодежь была верным сторонником режима. Молодые красноармейцы были более стойкими, проявляли большую страстность в бою. Немецкие оккупационные власти и служба безопасности (СД) скоро поняли эту ситуацию. Некий гитлеровский чиновник Хуземан в своем донесении в Берлин о политическом положении в Белоруссии сообщал:

«Люди старшего поколения более доступны, и если они разговаривают один на один, выражают ненависть к старой большевистской системе… Самая опасная возрастная группа — 17—21 год. Она заражена на 99 процентов, и ее следует вычеркнуть из списка живых. Наибольшей ошибкой было бы организованно собрать население этого возраста и воспитывать его… таким образом были бы выращены только банды заговорщиков… Застигнут — расстрелян! Судебное разбирательство излишне»15.

Удивительно, но в отношении советской молодежи расчеты Гелена, наблюдения немецкого чиновника и выводы гарвардских социологов сошлись: в лице подрастающего поколения советская система имеет явную и все возрастающую поддержку. А такой вывод никак не прогнозировался16.

В целом, как убедились исследователи, активное сопротивление советскому режиму отсутствует, и никто этот режим свергать не собирается. Режим умел так воздействовать на людей, что парализовал возможные попытки сопротивления. Это делалось как посредством создания системы управления народным хозяйством, наукой, образованием и культурой, посредством государственного контроля над прессой, радио, кинематографом и театром, так и с помощью многочисленных агентов органов безопасности, информирующих о настроениях людей.

Главный вывод, на котором настаивали исполнители «Гарвардского проекта», — в Советском Союзе массы не только не настроены на активное противодействие власти, социалистическим идеям, но, наоборот, поддерживают основные принципы Советского государства, являющегося тоталитарным. Для ЦРУ был сделан отдельный вывод: бороться с существующей властью в Советском Союзе никто не будет17.

Результаты исследования оказались во многом неожиданными и даже шокирующими. Становилось ясно, что по отношению к Советскому Союзу применение силы, нанесение ядерного удара не вызовет массового восстания против социалистического режима. Народ против власти не пойдет. Такой удар еще больше сплотит общество и систему, мобилизует на отпор агрессору.

Нужны были иные методы разрушения советского социалистического государства. Чем завоевать людей, гордых победой над гитлеровской Германией и не избалованных уровнем жизни, свободой? Об этом думали не только в ЦРУ, а и в «RAND Corporation», в советологических исследовательских центрах.

Наиболее оригинальными оказались социологи, которые предложили воздействовать на советских граждан демонстрацией западного качества жизни. Они исходили из того, что уровень жизни и организации быта в СССР в тот период (1945—1951 гг.) был несопоставим с уровнем жизни в странах Запада. Когда Красная армия, добивая фашистов, вошла в Европу, солдаты воочию увидели другую, западную жизнь. Увидели ее и сотни тысяч граждан, угнанных на работу в Германию. И в их мировоззрении что-то изменилось. Поэтому в СССР усиливалась антизападная пропаганда. Хотя главной причиной ее была угроза военного конфликта, американского ядерного удара.

Американские социологи стали предлагать варианты воздействия на советских граждан с целью изменения их ценностных ориентиров. Скоро определили и самое уязвимое место в советской системе. Это было различие между военно-промышленной культурой и культурой жизни и быта людей. Отсталость советского быта, низкое качество жизни народа стали основной темой западной пропаганды. Средства массовой информации того времени уже имели возможность проникнуть за «железный занавес». В передачах радиостанции «Голос Америки» можно было рассказать об уровне западной цивилизации, о качестве жизни людей западного мира. Тогда-то и обратились к социологической пропаганде — образом жизни, предметами быта и т.п.

Именно тогда американский социолог Д. Рисмен написал очерк в стиле социальной фантастики, название которого можно перевести как «Нейлоновая война» (1951). В нем он предложил весьма оригинальный способ сокрушения Советского Союза. Согласно его сценарию, тысячи американских бомбардировщиков должны были бомбардировать советские города… потребительскими товарами. 600 самолетов полетели в Ростов-на-Дону и еще 200 — во Владивосток. Они сбросили 200 000 пар нейлоновых чулок, 4 000 000 пачек сигарет, 10 000 наручных часов и т.д. «Этого оказалось более чем достаточно, чтобы вызвать волнения, когда жители рванулись делить товары. Через несколько часов после падения первых свертков дороги к городам — объектам бомбардировки были блокированы. Пришлось возвести на пути к ним баррикады и объявить, что слухи о происходящем — ложь»18. Пропаганда вещами оказалась сильнее пропаганды словом.

Потом объектами «бомбардировок» стали Одесса, Якутск, Смоленск и другие города. Советские домохозяйки собственными глазами увидели американские газовые плиты, холодильники, одежду, игрушки. Кремль был вынужден изменить свою линию поведения и, забыв о прежних опровержениях, сообщил о «налетах», но оценил их отрицательно. Толпы людей в разных городах ожидали очередной партии товаров, что привело к снижению производства в среднем на 3 процента в месяц. Наконец, «русский народ без громких слов потребовал платы за сотрудничество с режимом. Цена — “товары вместо пушек”». Советские заводы, поставленные в трудное положение операцией «Изобилие», не могли обеспечить и товары, и оружие, не говоря уже об обеспечении военных операций. Разведка доложила: производство танков сокращено на 25 процентов, пушек — на 75 процентов… Рисмен сочиняет историю о том, как стиральные машины, способные конкурировать с американскими, пойдут с конвейера громадного завода «Красный Октябрь» после того, как его директор будет расстрелян за то, что утверждал: «На конверсию потребуется более двух лет!» Рисмен выдумал массу забавных эпизодов этой «товарной» войны, включая выброску на парашютах 150 джипов на Красную площадь, и предрек победу Соединенных Штатов Америки.

Качество жизни в СССР начало меняться спустя несколько десятилетий. И в этом есть заслуга западной социологической пропаганды. В течение сорока лет в Советском Союзе так и не был ликвидирован разрыв между военно-промышленной культурой и культурой жизни, адекватной современному уровню западной цивилизации. Государственная система «работала» не на ликвидацию этого разрыва, а на достижение паритета между советской военно-промышленной культурой и западной. И пропаганда в СССР настраивала население жить и работать в условиях противостояния государств в военно-промышленной сфере.

Конечно, в экстравагантности сценарию Рисмена не откажешь. Но в реальности ударной силой холодной войны становилась радио­бомбардировка сознания советских людей «западными» идеями и фактами.

Но насколько представления американских социологов соответствовали истинной ситуации в СССР в конце 40-х — начале 50-х годов?

Выйдя победителем из Второй мировой войны, страна, потерявшая почти 26,6 миллиона своих граждан19, залечивала раны, восстанавливала или заново отстраивала уничтоженные и пострадавшие города и деревни, предприятия, электростанции и дороги. В этом масштабном строительстве наряду с «вольными» гражданами трудились и более 2,5 миллиона заключенных и почти 3,8 миллиона пленных немцев.

Но параллельно в стране создавалась атомная и ракетная промышленность, на что были брошены колоссальные средства. Даже после голода, унесшего в засушливом 1946 году жизни 400 000 человек, страна уже на следующий год увеличила экспорт зерна с 0,4 до 2,4 млн тонн. В минимальной степени финансировались культура (особенно кинематограф — выпускалось не более десятка фильмов в год), образование, здравоохранение, зато в максимальной — производство вооружений. Не было зарубежных кредитов и импортных товаров, выделялся минимум средств на производство продуктов питания, одежды, бытовых товаров. Ветераны вспоминают, что из-за нехватки посуды в больницах случалось использовать консервные банки. Но деньги в военную промышленность поступали без перерыва.

Создание ракет и ядерного оружия требовало развития смежных отраслей промышленности. В то время как советские философы старались доказать, что кибернетика — лженаука, ученые и инженеры разрабатывали быстродействующие электронно-вычислительные машины, необходимые для расчета ядерных реакций и траекторий ракет. Кибернетические машины серии «БЭСМ» по своим характеристикам ни в чем не уступали американским аналогам. Рождались ракеты и мощная современная авиация. В небе над воюющей Кореей пилоты реактивных истребителей МиГ-15 сбивали американские «Сейбры». Но при этом страна не могла вытянуть в нужных объемах выпуск автомобилей, тракторов, комбайнов, холодильников, стройматериалов, строительство жилья, чтобы удовлетворить в полной мере запросы людей, предприятий и хозяйств. Когда не доставало тракторов, «пахали на быках»: плуги, вспахивающие землю, тащили лошади, быки, и даже коровы. Сельскохозяйственные работы легли на плечи женщин и подростков (большая часть мужчин так и не вернулась с войны, а среди вернувшихся большинство были инвалидами). Из хозяйств выжимали непомерные налоги, но крестьянам оставили собственное подворье, с продукции которого они и жили. И умудрялись продавать городу яйца, молоко и овощи в частном порядке.

Власть взращивала элиту — политическую, управленческую, научную, культурную — и хорошо ей платила. При среднемесячной зарплате рабочих и служащих в 500—700 руб. партийные и советские чиновники, старшие офицеры и генералы (так называемая номенклатура) получали 1500—5000 руб.; в вузах и научных институтах профессора и доктора наук получали до 6000 руб. в месяц; известные писатели, композиторы, кинематографисты, чьи произведения формировали образ власти, страны и эпохи, получали в год в виде гонораров до 70 000 руб., что позволяло им иметь благоустроенную квартиру, машину и держать домработницу. Ученые и конструкторы, создавшие атомную бомбу, получили Сталинскую премию (125 000 руб.), дачу с участком, престижный автомобиль «ЗИМ», пожизненное право на бесплатный проезд вместе с членами семьи на всех видах транспорта и другие блага. В такой форме в тоталитарном обществе воплощался принцип «от каждого — по способностям, каждому — по труду». Производственники помнили замечание Сталина, сделанное после ряда технологических неудач на Южном металлургическом заводе: заинтересуйте людей материально. Заинтересовали (сделал лучше — получи больше, сделал больше — получи больше) — дело пошло. А регулярное снижение цен на товары и продукты Сталин объяснял тем, что при отсутствии конкуренции все равно необходим стимул для роста производительности труда. И этим стимулом сделали снижение цен директивным путем, заставлявшее предприятия использовать резервы и совершенствовать технологии, чтобы не снижать выпуск продукции.

А каковы же были цены при средней зарплате рабочего человека в 500—700 руб.? Водка (пол-литра) — 30 руб., пиво — 22,6 руб., мужские ботинки марки «Скороход» — 150 руб. После того как отменили карточки в 1947 году, товаров стало не хватать, к тому же производители далеко не всегда следили за модой. Но открывались коммерческие магазины, где можно было купить китайский габардиновый плащ «Дружба» за 1800 руб., женские туфли за 1900 руб., нейлоновые чулки за 150 руб. Промышленность, в которой главенствовал военно-промышленный комплекс, тем не менее с 1945 года начала выпуск бытовых холодильников, с 1947 года — автомобилей «москвич» (9000 руб.) и «Победа» (16 000 руб.), с 1950 года — радиоприемников с проигрывателями для пластинок «Рига Т-51» и телевизоров «КВН».

С едой было плохо, но выручал рынок. А для состоятельных людей в коммерческих магазинах продавалось все лучшее, что выпускала пищевая промышленность: высококачественная колбаса (49 сортов), ветчина, буженина, сосиски, пельмени, семга, осетрина, крабы, черная и красная икра, сливочное масло, водка, коньяк, вина, сласти. Все это было доступно при зарплате в 2000—5000 руб. в месяц. Подавляющая часть населения довольствовалась малым: это были картошка, капуста, соленые огурцы, каша, селедка, кабачковая икра, недорогие рыбные консервы, немного мяса.

Коммерческие магазины в крупных городах, где свободно продавались дорогие товары и продукты, большинству недоступные или доступные в редких случаях, демонстрировали товарное и пищевое изобилие. Эти магазины, сами того не ведая, вели пропаганду будущего достатка, о котором говорила власть. И эти магазины, и фильмы, подобные кинокартине «Кубанские казаки», и богато изданная в 1952 году полумиллионным тиражом книга «О вкусной и здоровой пище», в которой пропагандировалась культура быта, рекламировались разнообразные блюда и продукты, — показывали такую жизнь, к которой должны стремиться советские люди (пока что еле сводящие концы с концами). Это был стимул, причем материальный, побуждающий больше учиться, больше работать, больше зарабатывать. Ведь продукт, как стимул-сказка, завораживающий в книге, доступен — уже сейчас продается в коммерческом магазине. Эти магазины, фильмы, книги, говоря научным языком, были средством социологической пропаганды, то есть пропаганды предметом, образом будущей жизни.

Другое средство социологической пропаганды — архитектура, здания, сооружаемые в крупных городах, и прежде всего в столице. В Москве середины ХХ века — это сталинские «высотки» — пять домов-башен, построенных в центре. Они придавали городу величие, создавали образ Москвы как столицы государства, победившего гитлеровскую Германию. В этих домах предоставляли квартиры людям, имевшим определенный статус или внесшим выдающийся вклад в развитие и защиту страны: ученым, инженерам, профессорам, режиссерам, художникам, артистам, писателям, генералам, государственным и партийным чиновникам.

Но простой народ тоже хотел жить лучше, он устал от ужасов войны, голода, холода и убогих жилищ. И власть не лишала народ этого желания, поддерживала его мечту посредством рекламных книг, коммерческих магазинов и ресторанов, величественных высотных зданий, кинофильмов в стиле социальной фантастики. Но реальная жизнь людей сопротивлялась этому коммуникационному чуду.

Гарвардские аналитики эти особенности и контрасты советской жизни начала 50-х годов XX в. знали, они видели огромный разрыв в благосостоянии элиты и массы, видели и образцы благ, что демонстрировала власть массе. Но они понимали и то, что бомбардировками советскую власть не сокрушишь. Поэтому стратегия холодной войны была сведена к разложению советской системы изнутри, без военной агрессии. Но не сразу была найдена идея, определяющая методы и технологии борьбы. Помощь пришла со стороны «Народно-трудового союза». 

В истории борьбы с властью в Советском Союзе была такая организация, как «Народно-трудовой союз российских солидаристов» (НТС). Этот союз был создан в 1930 году в результате конфликта поколений внутри русской эмиграции. Молодежь «восстала» против старшего поколения, по их мнению, скомпрометировавшего себя бесславным бегством из Крыма под натиском красных, созданием безликой организации под названием Русский общевоинский союз (РОВС), допустившего похищение большевистскими агентами главы РОВСа генерала А.П. Кутепова и устранение следующего лидера Союза — генерала Е.К. Миллера. Проведенная советской службой безопасности небезызвестная акция под названием «Операция “Трест”», в результате которой белоэмигрантское движение сделало ставку на созданную агентами контрразведки псевдомонархическую организацию в России, окончательно подорвала авторитет отцов-основателей РОВСа.

Молодые объединились в организацию, которую возглавил В.М. Байдалаков, бывший офицер армии П.Н. Врангеля. В нее вошли те, кто жаждал действий, а не смирения с судьбой, которое демонстрировало старшее поколение эмигрантов. К началу Второй мировой войны НТС уже являл собой разветвленную и деятельную организацию, имеющую свою программу и филиалы в столицах ряда европейских стран. Согласно своей первой программе, НТС стремился к установлению народно-трудового строя, к превращению России в правовое государство, где основа экономики — рыночное хозяйство, где социальная справедливость основана на принципе солидарности, а в понимании «энтээсовцев» — на взаимной поддержке, взаимосвязанности и соборности. Идея солидаризма, родственная социал-демократизму, противостоящая «тоталитарным учениям классовой или расовой борьбы», должна была объединить всех.

В конце 40-х годов главой «Народно-трудового союза» стал Владимир Дмитриевич Поремский. В 1920 году, когда красные взяли Крым, его семья бежала из Севастополя в Югославию. Дальше — русская гимназия в Белграде, изучение химии в Белградском университете и в Сорбонне, диплом инженера-химика, работа инженером и много, много публикаций. Научный авторитет завоевал своими трудами по молекулярным структурам. И позже, когда он всецело ушел в политику, свою теорию свержения власти коммунистов в СССР он назвал «молекулярной».

В политической жизни, как и в химии, Поремскому сопутствовали успех и признание. Перипетии жизни Поремского в первые годы Второй мировой войны изложены в его «официальной» биографии, написанной В.Г. Пушкарёвым1. «В 1941 году ВДП [Владимир Дмитриевич Поремский. — Э.М.] был задержан в Париже гестапо и препровожден под его надзором в Берлин. Здесь он получил работу переводчика и преподавателя в лагере для переподготовки военнопленных в Вустрау, находившемся в ведении Восточного министерства. При всей одиозности этого учреждения в нем, как и в других ведомствах тогдашней Германии, находились люди, не разделявшие гитлеровскую политику, сочувствовавшие возрождению национальной России и покрывавшие деятельность формально закрытого в Германии НТС. Таким образом, лагерь Вустрау, где из военнопленных отбирались работники для администрации оккупированных областей, стал на первом этапе войны средоточием подпольной деятельности НТС… Здесь Поремский в декабре 1943 г. был избран в Исполнительное бюро».

О Поремском сохранилось много воспоминаний, например Е.И. Дивнича, который в 1934—1940 годах входил в руководство НТС:

«Мне памятен случайный разговор с солидаристом В.Д. Поремским зимою в 1941 г. …Разговор происходил в Берлине за обедом в “Итальянском ресторане”… Поремский тогда работал диктором на немецком радио, где числился и я. В то время меня раздирали внутренние сомнения о моей роли. Завязался разговор. Я высказал свое мнение — не пора ли бежать от грязного дела: хозяева требуют от нас призывать советских солдат сдаваться в плен немцам. Мало того, что это ведет к поражению России, но мы еще знаем нечеловеческие условия немецкого плена. Поремский не переставал жевать спокойно, слишком спокойно для русского патриота. Так мог жевать человек, у которого совесть в полной гармонии с поступками.

— Меня это ничуть не пугает. Я совершенно сознательно призываю. Главное — свергнуть большевиков.

— Но это захват России немцами!

— Пустяки. Идея солидаризма их растворит. В русской душе, когда жизнь будет построена на солидаризме, потонут немецкие чаяния захвата. Русская водка, русская песня, русская женщина, русское радушие хоть кого переделают»2.

В лагере военнопленных в Вустрау Поремский готовил пропагандистов из русских для русских, прежде всего для армии А. Власова, бывшего советского генерала, перешедшего на сторону Германии в сентябре 1942 года. Эта работа, по сути, сделала Поремского одним из идеологов власовской армии. В «официальной» биографии Поремского говорится: «В Вустрау в противовес гитлеровской русофобской пропаганде Поремский перевел и отпечатал на ротаторе книгу немецкого философа Вальтера Шубарта “Европа и душа Востока” — о высоких духовных качествах русского народа и всемирном призвании России… Перевод этот, наряду с общей “неподконтрольностью” НТС, ставился Поремскому в вину, когда он в июне 1944 г. был арестован гестапо. Заключение он отбывал в тюрьме на Александерплац в Берлине и в концлагере Заксенхаузен. Освобожден он был вместе с несколькими другими руководителями Союза лишь в апреле 1945 года в результате личного вмешательства генерала А.А. Власова. Как человек, вхожий в западные круги и владеющий несколькими языками, он был в последние дни войны направлен Власовым на связь с англичанами в Гамбург, для ознакомления союзников с замыслом Освободительного движения. Но англичане его слушать не пожелали и заключили в лагерь военнопленных, откуда он вышел, после тяжелой болезни, лишь в 1946 году».

Что было вполне естественно. Весной 1945 года англичане любого, кто был замечен в сотрудничестве с гитлеровцами и их пособниками, рассматривали как преступника. Через год, когда началась холодная война, английская разведка оценила полезность такого специалиста для борьбы с Советами, и Поремского освободили. Британцев интересовала агентура на советской территории, которую там усердно при немцах насаждали «энтээсовские» эмиссары. На НТС обратили внимание, поддержали материально и начали разрабатывать планы совместных операций. И пока оперативная служба НТС, руководствуясь отнюдь не гуманитарными технологиями, готовила новых агентов для заброски в Советский Союз, Поремский работал над программой идеологического удара по советской власти.

Первым делом он планировал создать издательство и журнал «Посев», затем радиостанцию «Свободная Россия». Под это англичане обещали дать неплохие деньги, хотя и требовали больше агентурной, разведывательной работы. Они игнорировали понимание НТС как политической организации, видя в ней сугубо разведывательно-диверсионную структуру.

К тому времени Поремский уже хорошо понимал, что для успешной борьбы с Советами нужна перспективная стратегическая теория. Требовалось не столько установить конечную цель, сколько определить приемы, методы обрушения режима. И Поремский ее создал — «молекулярную теорию», недооцененную (а чаще непонятую) коммунистами, но принятую впоследствии американцами. Он, конечно, читал работы К. Маркса, Ф. Энгельса, В.И. Ленина, Л.Д. Троцкого, А. Грамши, И.А. Ильина, сочинения монахов из ордена иезуитов, «Теорию государственного переворота» К. Малапарте. Но более всего его интересовали идеи русского философа И. Ильина, изложенные им в сочинении под названием «О сопротивлении злу силою», и А. Грамши — выдающегося итальянского марксиста, размышлявшего о взаимоотношениях элиты и власти, власти и народа, о революциях и государственных переворотах.

Имя профессора И.А. Ильина (1882—1954) связано с деятельностью созданного в начале 30-х годов XX в. в русской эмиграции «Народно-трудового союза российских солидаристов» (НТС). В своей книге «О сопротивлении злу силою» (1925) Ильин исходит из известного постулата Л.Н. Толстого о «непротивлении злу насилием». Если Л. Толстой говорил о внутреннем сопротивлении злу, подразумевая под злом монархию и то лицемерное высшее общество, что господствовало в России в его времена, то для Ильина зло — советский режим, с которым нужно бороться, и не внутренним сопротивлением, но активным действием. По Ильину, именно агрессивность зла и потребность для него выливаться во внешние поступки делает недостаточным только внутреннее сопротивление ему и объясняет необходимость внешней борьбы со злом, т.е. его физического пресечения.

И в этой борьбе нравственный человек вынужден совершать неправедные поступки, в том числе и убийство — крайний случай в силовом одолении зла. Человек ведет себя неправедно, но делает это не для себя, а во имя Бога. И тем самым человек совершает благородный поступок, высокое деяние. Сопротивление злу силою и мечом, считает Ильин, не является грехом всюду, где оно объективно необходимо или где оно оказывается единственным либо наименее неправедным исходом. Утверждать, что «такое сопротивление является “злом”, “грехом” или “нравственным преступлением” — значит обнаруживать скудость нравственного опыта или беспомощную неясность мышления… Самое сопротивление злу как таковому всегда остается делом благим, праведным и должным»3.

Идеологи НТС приняли концепцию Ильина как философию идеологической и вооруженной борьбы с большевиками. Правда, ее отвергли многие русские эмигранты (в частности, З.Н. Гиппиус, С.Л. Франк и Н.А. Бердяев). Тем не менее у «энтээсовцев» теория Ильина стала популярной. Даже несмотря на саркастическое замечание Бердяева, что чекист, действующий во имя Божие, т.е. «энтээсовский чекист», опаснее чекиста, действующего во имя Дьявола. Ильинская теория сопротивления была теорией прямого действия, имевшей морально-нравственную основу.

В свою очередь в работах А. Грамши (1891—1937), теоретика марксизма, талантливого исследователя, ценно его представление о том, что власть укрепляется не столько насилием, сколько доверием элиты и народа, взаимным согласием. Но доверие и согласие — это высоты, которые приходится брать постоянно, из года в год. Не все коммунистические вожди понимали это. И поэтому особо и не дорожили доверием граждан. Они считали, что изначально достигнутое согласие народа с властью — это навечно. И они ошибались! Выразителем этого доверия, согласия является элитарная интеллигенция, «культурное ядро», объединяющее общество. И если власть отказывается от постоянного доказательства своей идейной правоты, то достаточно начать регулярно сеять идейные сомнения в умах элиты, добиваться изменения ее сознания, как появится трещина между властью и обществом, исчезнут доверие и согласие.

Читая Ильина и Грамши, В.Д. Поремский искал ответ на вопрос: что невозможно в тоталитарных условиях? Невозможны разветвленная организационная структура, разделение функций, система подчинения и связи для борьбы с режимом. Но, может быть, структура организации и не столь важна, когда есть единство идей и действий?

Но чтобы достичь единства идей, а потом и действий, рассуждал Поремский, сначала нужна духовная работа человека над собой. С нее все начинается. В работе Ильина «О сопротивлении злу силою» он выделяет тезис, что борьба со злом прежде всего есть «процесс душевно-духовный», а физическое пресечение зла имеет значение «лишь в системе верно направленного социального воспитания»4. Теория Поремского, в которой организационная структура сопротивления сводится к минимуму, а главным признается влияние на человека, воспитание его в нужном направлении, его духовная работа над собой, подразумевает, что в этом случае люди одной идеи, одного духа тянутся друг к другу, как молекулы, в конечном счете превращаясь в духовный монолит, противостоящий власти. А влиять на людей, воспитывать их в верном направлении может некий центр за пределами страны, используя коммуникации, для которых нет границ (в то время это были печатное слово и радио).

Основные направления такого социального воспитания Поремский и заимствовал у Ильина. Во-первых, сопротивляющийся должен развивать в себе чуткость и зоркость для распознания зла и для отличения его от явлений, внешне сходных с ним. Во-вторых, сопротивляющийся должен стремиться к постижению техники внутреннего одоления зла, ибо только тот, кто владеет этой техникой, сможет верно разрешить вопросы социального воспитания. В-третьих, выбирая средства борьбы, сопротивляющийся всегда должен начинать с духовных средств, нисходя к мерам внешней борьбы, лишь когда духовные средства оказываются недостаточными. И наконец, сопротивляющийся должен постоянно проверять подлинные мотивы своей личной борьбы со злом, должен быть уверен в том, что от этого зависит и предметное постижение противостоящего зла, и овладение духовной техникой борьбы, и выбор средств, и осуществление самой борьбы5. Когда в стране число людей-«молекул» достигает значимой величины, власть теряет социальную опору и становится неустойчивой, считал Поремский.

К началу зимы 1949 года Поремский закончил работу над рукописью под названием «К теории революции в условиях тоталитарного режима». А потом появилась концепция, которую он назвал «молекулярной теорией» (инженер-химик, он и в политику привнес образ молекулы, взаимодействующей с системой). Но его «молекулярная теория» — это, по сути, теория Грамши, переработанная для условий холодной войны. Под влиянием идей Грамши Поремский поделил свою «молекулярную теорию» на две части: для властной элиты и для массы, которая включает в себя интеллигенцию, как элиту второго уровня.

На чем держится власть господствующего класса? Оказывается, считал А. Грамши, не только на насилии, но и на согласии. А согласие не есть однажды (сразу после взятия власти) достигнутая величина. Как раз это и недооценивали коммунистические правители. Согласие — величина меняющаяся, динамичная. Поддержание согласия требует непрерывных усилий. Достичь согласия или подорвать его можно постоянным влиянием на «культурное ядро» общества, т.е. на «элитарную интеллигенцию». Стабильность «ядра», достигнутая коллективной волей, создает то самое согласие, которое цементирует общество. А вот если раскалывать «ядро» регулярным воздействием маленьких идеологических «диверсий», можно достичь революционных изменений в сознании элиты. И власть зашатается.

Если обратиться к истории политической борьбы в Советском Союзе в конце 20-х и особенно в 30-х годах XX в., можно найти подтверждение теоретическим постулатам Грамши.

В.Д. Поремский это тоже увидел, когда начал вникать в перипетии разногласий Сталина и его политических противников. Он тоже считал, что своими постоянными политическими выпадами Л.Д. Троцкий, Г.Е. Зиновьев, Л.Б. Каменев, Н.И. Бухарин, А.И. Рыков, Г.Л. Пятаков и К.Б. Радек пытались расколоть партию, правящую элиту. У Сталина и его единомышленников была одна политическая позиция, у этих людей — иная.

В историографии сталинский курс нередко именуется «новым революционным курсом»6. Это оказался курс на создание сильного национального государства на экономической основе социализма. Сталин считал, что можно построить социализм в одной стране, что означало бы приспособление социализма к национальным интересам, особенностям, менталитету России и других республик, объединенных в СССР. С самого начала этот курс был нацелен на создание собственной тяжелой промышленности, крепкой обороны, на развитие собственной науки и культуры.

Марксистская, интернациональная идеология теперь дополнялась национальной идеологией, связанной с историей становления императорской России (Сталин особо подчеркивает историческую роль К. Минина и Д. Пожарского в изгнании поляков из Московского Кремля в 1612 году, в укреплении независимости Российского государства).

Тогда, в середине 30-х годов, попали в опалу историки школы академика М.Н. Покровского, отстаивавшие принципы классовой борьбы во взгляде на историю России, и получили поддержку ученые и деятели искусства, видевшие исторический путь России как развитие государственности7. Меняется содержание учебников истории, на экраны страны выходят фильмы об исторических деятелях России. Сталин делает символичный жест — сначала возвращает лампасы казакам, а в 1943 году — погоны армии.

Что проповедовали Троцкий и его соратники-последователи, как левые, так и правые? Эклектику идей, среди которых главной была теория «перманентной» революции. Была и идея продолжения «новой-старой» экономической политики с частным производством, крепким хозяином, с концессиями для западных миссионеров, с сырьем для Запада, с развитием легкой и пищевой промышленности. И все это под бухаринским лозунгом: «Обогащайтесь!»

Троцкий стал злейшим разоблачителем Сталина: «Новая теория победы социализма в одной стране ведет к предательству международной революции ради сохранения безопасности СССР»8. Сильный Советский Союз, строящий самостоятельно новую цивилизацию, новую систему отношений, где определяющими становились понятия «государство», «социализм» и «патриотизм», претил Троцкому, мечтавшему о баррикадах на площадях Вены, Парижа и Шанхая.

В 1936 году в первом номере парижской эмигрантской газеты «Новая Россия» Г.П. Федотов с нескрываемым удовольствием написал о громкой «всероссийской пощечине», которую получил Бухарин за оскорбление России, состоявшее в том, что в своей статье, посвященной В.И. Ленину, он назвал русский народ «нацией Обломовых», «российским растяпой», у которого «азиатчина и азиатская лень» сделались главной чертой характера. Газета «Правда» определила бухаринскую точку зрения как гнилую и антиленинскую, а о русском народе сказала, что его нужно ценить не только за его «революционную энергию», но и за грандиозность его государства, за его гениальные художественные творения.

Сталин выслал Троцкого за границу, а его соратников одного за другим уничтожил. Но за идеи не уничтожают! Уничтожают, считал Сталин, если носители этих идей раскалывают ядро правящей партии, если они выступают агентами влияния и заражают своими взглядами властную элиту и массы.

Больше всего Сталина возмущало их лицемерие: публично говорить о верности курсу партии, а в своем кругу договариваться о противодействии генеральному курсу. Именно об этом был снят кинофильм «Великий гражданин» (1938 г.). Сталин, пожалуй, был первым властителем в мире, кто догадался превратить художественное кино в инструмент политической борьбы. Талантливые актеры в талантливом фильме — что может быть лучше для политического воспитания масс, когда партия борется с оппозицией, считал вождь.

Сталин читает сценарий будущего фильма и потом пишет письмо руководителю Комитета по делам искусств и кинематографии для передачи авторам (сценаристу и режиссеру Ф. Эрмлеру, сценаристам М. Блейману и А. Большинцову):

«Сценарий т. Эрмлера («Великий гражданин”) читал. Составлен он, бесспорно, политически грамотно. Литературные достоинства также бесспорны.

Имеются, однако, ошибки.

1. Представители “оппозиции” выглядят как более старшие физически и в смысле партийного стажа, чем представители ЦК. Это нетипично и не соответствует действительности…

<…>

3. Упоминание о Сталине надо исключить. Вместо Сталина следовало бы поставить ЦК партии.

4. Убийство Шахова не должно служить центром и высшей точкой сценария; тот или иной террористический акт бледнеет перед теми фактами, которые вскрыты процессом Пятакова — Радека…

Центром и высшей точкой сценария следовало бы поставить борьбу двух программ, двух установок: одна программа — за победу социализма в СССР, за ликвидацию всех остатков капитализма, за независимость и территориальную целостность СССР, за антифашизм и сближение с нефашистскими государствами против фашистских государств, против войны, за политику мира; другая программа — за реставрацию капитализма в СССР и свертывание социалистических завоеваний, против независимости СССР и за государственное расчленение СССР в угоду фашистским государствам, за сближение с наиболее сильными фашистскими государствами против интересов рабочего класса и в ущерб интересам нефашистских государств, за обострение военной опасности и против политики мира.

Дело надо поставить так, чтобы борьба между троцкистами и Советским правительством выглядела не как борьба двух котерий (котерия — сплоченная группа лиц, преследующих своекорыстные цели. — Авт.) за власть, из которых одной “повезло” в этой борьбе, а другой “не повезло”, что было бы грубым искажением действительности, а как борьба двух программ, из которых первая программа соответствует интересам революции и поддерживается народом, а вторая противоречит интересам революции и отвергается народом.

…Сценарий придется переделать, сделав его по всему содержанию более современным, отражающим все то основное, что вскрыто процессом Пятакова — Радека»9.

Носителем оппозиционной программы, которая, по Сталину, противоречит интересам революции и отвергается народом, в фильме выступает секретарь Ленинградского обкома партии Карташов, трибун, истовый революционер: «И близок час — на площадях Шанхая, Берлина, Вены заполыхают знамена нашей победы… Мы начнем, а наши братья на Западе — закончат!»

Идеи Троцкого звучат с экрана.

Но у Карташова конфликт с другим партийным секретарем — Шаховым, в образе которого угадывается С.М. Киров. Шахов озабочен исключительно земными делами: выпуском новых тракторов, порядком на производстве, производственными планами, развитием рационализаторства и изобретательства.

Карташов пытается объяснить Шахову: «Вся наша стратегия родилась из расчета на мировую революцию. А мы занимаемся мелочами, говорим о подъеме промышленности, техническом прогрессе в этой России, в этой толстозадой, неповоротливой стране. И еще говорим, что строим социализм. Так дальше продолжаться не может».

Это повторение слов Бухарина о «народе-растяпе», «нации Обломовых» с ее «азиатской ленью».

Конфликт Карташова с Шаховым приехал разбирать некто Максим, человек из Москвы. Как полагается, этот представитель Центральной контрольной комиссии встречается с рабочими, выступает перед ними.

«Максим. Чего они хотят, Карташов и его единомышленники? Ответить просто и сложно… Сложно, потому что всем этим занимаются не кулаки, не “керзоны”, не офицеры с погонами, а люди, которые называют себя товарищами, членами партии. Что бы ими ни руководило — трусость, неверие, подлость, — это нам сейчас неважно. Психология потом. Нам важно знать одно. Они стоят поперек дороги… Нет, я не так сказал. Не стоят поперек, а они суетятся в обозе, хватаются за колеса, чтобы задержать поступательное движение… и орут при этом бодрыми голосами: вперед, вперед! А сами думают: назад, назад… Клянясь именем партии, именем Ленина, клянясь в верности ЦК, они пытаются провести на съезд свою делегацию, чтобы от вашего имени бороться с ЦК. Только подумайте, какая иезуитская тактика! Не оглашая своей программы, пробраться на съезд, любыми мерами сколотить большинство, чтобы овладеть… Центральным комитетом нашей партии.

Старый рабочий. Если они в наше дело не верят, то продадут.

Максим. Попробуем, товарищи, решить простую задачу… Предположим, что к власти приходят люди, которые говорят, что они революционеры, и в то же время не верят в возможность построения социализма. Спрашивается, что же они будут строить?.. Наша задача, товарищи, проста. Надо заставить их говорить перед народом так, как у себя в кабинетах».

Даже через много лет после выхода этого фильма на экран новых Карташовых заставить говорить перед народом, как у себя в кабинете, так и не удалось. Ну разве не роднит идеолога советской перестройки 80-х годов, секретаря ЦК партии А.Н. Яковлева с образом Карташова такое его признание:

«Я в качестве железного правила занял следующую позицию: осторожность, осторожность и еще раз осторожность… Сюда вкладываю простую формулу: смело идти на практические дела демократического характера и одновременно утверждать, что делается это ради укрепления социализма… а не противно ли было притворяться и разыгрывать из себя дурачка? Да, противно. Но, может быть, кто-то знает более эффективный путь с точки зрения конечного результата?»10

В 1927 году Карташов в своем кабинете говорил проще: «С их лозунгами — к нашим целям». По его логике выходит, что самый эффективный путь для достижения результата — делать одно, а говорить другое, маскируя делаемое словами-прикрытиями. Чтобы завороженная публика очнулась, когда дело сделано. Высший класс манипулирования. В 30-е годы таких манипуляторов более искусный манипулятор Сталин называл двурушниками и подводил к расстрельной черте.

Они ведь как защищались: «Я этого не говорил!» А аргумент Шахова, да и Сталина: «Но ты, очевидно, так думал». Угрозой кровавой расправы НКВД заставлял их на судебных процессах говорить и то, о чем они говорили в своем кругу, и то, о чем не говорили, но о чем могли думать. Следствие, суды превратились в жестокий инструмент политической борьбы.

Удивительно, но Поремскому удалось посмотреть фильм «Великий гражданин» в мае 1939 года в Париже, на Международной антифашистской конференции. Его зацепила все та же фраза о том, что надо оппозицию заставить говорить перед народом так, как они говорят у себя в кабинетах. Когда он работал над своей «молекулярной теорией», не раз вспоминал эту фразу. По Грамши, стабильность правящего «ядра» при тоталитарном режиме можно расколоть многократными усилиями оппозиционных элементов. Но, добавлял Поремский, при одном условии: говорить они будут одно, а делать другое. И когда масса этих дел достигнет критического предела, «ядро» расколется. Вот такую оппозицию и надо взращивать в коридорах власти.

Но как такую гибкость взрастить у советской элиты? Раздвоенным образом жизни, подсовывая ценности западного мира, отвечал себе Поремский. Пусть элита чаще ездит на Запад, наслаждается его воздухом, сервисом, товарами… А в придачу — пусть знакомится со взглядами и мнениями западных интеллектуалов, литераторов, художников, даже получая их в форме материалов «для служебного пользования», что кладут на стол большим руководителям. И конечно, надо внимательно наблюдать за советскими деятелями, чтобы вовремя заметить появление у них иных взглядов на политическое развитие страны, ее экономику, культуру. А заметив новые настроения, надо попытаться развить их, говоря о новых взглядах в западной прессе, в подпольных изданиях и радиопередачах для СССР. Важно поддержать инакомыслящих.

Вряд ли после Сталина новые вожди были готовы «воспитывать» правящую элиту, руководствуясь тезисом: «Надо заставить ее говорить перед народом о том, что она скрывает в кабинетах». Ну а если новых взглядов долгое время не обнаружится, почему бы не приписать их нужным людям и не объявить об этом по радио или в газетах? Главное, чтобы однажды ключевые фигуры советской элиты, говоря «правильные» фразы и также привычно проклиная про себя все коммунистическое, сделали первый шаг против коммунистической идеи. И все пойдет как надо.

Определившись с «перевоспитанием» политической элиты, надо подумать, как повлиять на массу. Вначале В.Д. Поремский устанавливает то, что невозможно в тоталитарных условиях. Невозможна разветвленная организационная структура с ее разделением функций, системой подчинения и связей для борьбы с режимом. Но, может быть, структура организации и не столь важна, когда есть единство идей и действий? Если эффективность организации, рассуждает Поремский, равна произведению трех факторов — структуры, единства идей и единства действий, — то такую же эффективность можно получить, уменьшив первый фактор и увеличив последние два.

И в этом суть организации «молекулярного» типа. Она становится неуязвимой из-за сведения к минимуму структуры внутри страны-противника. Ведь любая «организация» всегда вызывает интерес органов безопасности. А когда ее нет, когда существует лишь некий центр за пределами страны, который направляет «молекулам» — жителям этой страны безадресную информацию, чтобы усилить единство их взглядов и индивидуальных действий, то сопротивление режиму становится невидимым. При определенных условиях создается единство взглядов, настроений «сопротивленцев», этих людей-«молекул», что способны в час «X» поднять массы. Сами же люди-«молекулы» сигнализируют другим «молекулам» о своем существовании безадресно: распространяя листовки, подпольную литературу, рисуя символы, делая надписи в публичных местах11. В нынешних условиях спасением для них стали бы социальные сети.

Чтобы усилить единство идей, следует как можно более широко распространять простые и одновременно стандартные ответы на вопросы «против чего» и «за что» бороться. Ответы должны быть помечены единым символом — НТС и единой целью — национальная или так называемая народно-освободительная революция. Единство действий в свою очередь предусматривает, по мнению Поремского, самообразование, общение в группах из двух—четырех человек («кухонные разговоры»), продвижение на выгодные в будущем позиции.

По мере роста числа «молекул» самые активные из них перестают лишь пассивно принимать безадресные сообщения от зарубежного центра, а вступают с ним в конспиративную обратную связь, создавая «каркас» организации. Насыщение страны-противника «молекулами», делает вывод Поремский, изменяет психологический климат в обществе, вселяет веру в собственные силы, подтачивает могущество коммунистической власти и, главное, создает условия, при которых взрывные ситуации станут возможными даже при небольших выступлениях, забастовках, демонстрациях, митингах.

Один из соратников Поремского, участвуя в представлении «молекулярной теории» на заседании руководства «Народно-тру­дового союза», так выразил ее суть: «Совершенно очевидно, что при достаточной мощности пропагандистского потока, оформляющего стремления и чаяния людей, можно настроить их так, что они будут играть как хорошо срепетировавшийся оркестр, без дирижера, что, обходясь минимумом организационных начал, можно добиться накопления политического потенциала, который Поремский удачно сравнивает с постепенным охватом молекул переохлажденной жидкости, так называемым «предкристаллическим состоянием» (отсюда и название его идеи — «молекулярная теория», или доктрина). В этой «организации без организации», в элементарной солидарности единомышленников, в готовности искать не то, что разделяет, а то, что объединяет людей, лежит ключ к успеху общего дела»12.

«Молекулярная теория» Поремского своей масштабностью опередила время и в полной мере оказалась востребованной позже — с появлением виртуальных технологий, значительно уменьшающих зависимость от организационных структур во влиянии на людей. Хотя элементы ее НТС начал использовать уже в 50-е годы XX века.

Вот уж воистину, когда смолкают пушки, за дело берутся специалисты по связям с общественностью, командующие пропагандистами, литераторами, публицистами, кинодеятелями. Теперь сражения переносятся на страницы исторических изысканий, популярных книг, на теле- и киноэкран и в речи государственных деятелей. И глядишь, через десятилетия проигранные сражения для проигравших выглядят почти победами.

Сразу после окончания Второй мировой войны генералы, командовавшие американскими войсками в Европе, озаботились созданием истории участия США в этой войне. Для выполнения столь важного генеральского заказа, патроном которого выступило Центральное разведывательное управление, начали приглашать ученых. Но сочинение трудов о войне оказалось лишь частичкой «научной» деятельности ЦРУ. Разведчики были озабочены привлечением профессорских умов для выработки оценок ситуации в мире и стратегических рекомендаций в борьбе с коммунистической экспансией (по их терминологии). Для этого в 1949 году создали Управление национальных оценок. И первыми туда пришли гарвардские профессора во главе с Дж. Конантом.

Если есть впечатляющий миф об американском профессоре, так это о Конанте. Постоянно погруженный в себя, прагматик до мозга костей, замкнутый индивидуалист и открытый полемист. Научное тщеславие поднимало его по научно-карьерной лестнице. Только американский профессор, следуя мифу о себе, мог молвить такое: мы осилим СССР, и это будет нашим триумфом до конца столетия13.

С чем столкнулись профессора из Управления национальных оценок в конце 40-х годов, когда изучали ситуацию в СССР? Со стратегической сталинской идеей противостояния космополитизму в идеологии, культуре и образовании. Для советского общества и в отношениях с Западом И.В. Сталин всегда выдвигал стратегическую идею борьбы и противостояния. Была идея построения социализма в одной отдельно взятой стране, потом, в предвоенное время и в годы войны с гитлеровской Германией, идея русского патриотизма. И вот теперь — идея борьбы с космополитизмом, как идея уже советского патриотизма в новых условиях. Сталин ее определил в ответ на тезис об объединении англоязычных народов перед советской угрозой, прозвучавший в той исторической речи У. Черчилля в Фултоне, что положила начало холодной войне.

В разгар холодной войны правительство США вложило огромные средства в секретную программу пропаганды в сфере культуры в Западной Европе и касающуюся Советского Союза. Руководило такой пропагандой Центральное разведывательное управление (ЦРУ) США. Этот вывод делает английский историк Фрэнсис Стонор Сондерс в своей книге «ЦРУ и мир искусств: культурный фронт холодной войны», вышедшей в России в 2013 году. Как пишет Ф. Сондерс, организатором этой тайной кампании стал Конгресс «За свободу культуры», который управлялся двумя управлениями ЦРУ — координации политики (Фрэнк Уизнер) и международных организаций (Том Брейден). Конгресс «За свободу культуры» имел отделения в 35 странах, издавал более 20 престижных журналов, обладал новостными и телевизионными службами, занимался книгоиздательской деятельностью, проводил международные конференции, выставки художников, музыкальные фестивали, кампании награждения призами самых ярких деятелей культуры и искусства.

Предтечей Конгресса стал некий консорциум — широкое и влиятельное сообщество интеллектуалов, политических стратегов, корпоративной элиты, пронизанных университетскими связями «Лиги плюща» (объединение старейших университетов, куда входил и Гарвард), в котором однажды появился организационный центр действия, собственно сам Конгресс. Это сплоченное сообщество интеллектуалов работало рука об руку с ЦРУ для одной цели: защитить мир от коммунистической заразы, отвлечь интеллигенцию Западной Европы от увлечения марксизмом и коммунизмом, привести ее к восприятию «американского образа жизни» и облегчить продвижение интересов США в мире. Эти интеллектуалы считали, что мир нуждается в мире по-американски — в Pax Americana, «новой эпохи Просвещения, которая могла бы называться “американским веком”»14.

Борьбу за «американский век» вело прежде всего ЦРУ, с порожденными ею структурами, вроде Конгресса «За свободу культуры». Появившееся после УСС (Управления стратегических служб — американской разведки в годы Второй мировой войны), ЦРУ оказалось больше чем разведка. ЦРУ стало инструментом тайной политической и идеологической борьбы за интересы США во всем мире. Именно такое направление деятельности получило ЦРУ во времена, когда его директором стал Аллен Даллес, «человек коварный, безжалостно честолюбивый и хронический прелюбодей», — по выражению американского исследователя Тима Вейнера15.

Элиту ЦРУ также составляли члены «Лиги плюща», этого университетского объединения, которые находили кадры для Управления в советах директоров компаний, академических учреждениях, ведущих средствах массовой информации, в юридических фирмах. Они были воспитаны «на принципах интеллектуальной мощи, спортивной удали, благородного обхождения и твердой христианской этики»16.

Ф. Сондерс довольно-таки точно выразила суть этих людей: «В долгих разговорах, подогреваемых интеллектуальной страстью и алкоголем, их видение нового мирового порядка начало обретать форму. Ориентированные вовне, исполненные духа соревнования, резкие, эти люди обладали неколебимой верой в свою систему ценностей и долг предложить ее другим. Они были патрициями современной эпохи, паладинами демократии и не видели в этом никакого противоречия. Это была элита, которая направляла американскую внешнюю политику и формировала законодательство внутри страны. Через интеллектуальные центры, фонды, правления, членство в джентльменских клубах эти мандарины были прочно связаны друг с другом как принадлежностью к организациям, так и общей верой в свое превосходство. Их задачей было установление, а затем оправдание послевоенного Pax Americana. И они были верными сторонниками ЦРУ, которое стало быстро укомплектовываться их школьными друзьями, товарищами по бизнесу, а также старыми бойцами из УСС»17.

И здесь надо сказать о главном герое, выразителе взглядов американской элиты того времени — Джордже Кеннане. Этот ученый, дипломат, конструктор известного «Плана Маршалла», руководитель аппарата политического планирования Госдепартамента США, был одним из ведущих политиков, соратников Даллеса в деле создания ЦРУ и определения его стратегии. Ф. Сондерс ссылается на его известную публикацию «Статья Х» в журнале «Форин Аффэрс», где он сформулировал идею первых лет холодной войны с СССР. Утверждая, что Кремль с его «фанатичной идеологией» стремится к доминированию в мировом пространстве, он предложил политику «устойчивого противодействия», «твердого и бдительного сдерживания», где предусматривалось «максимальное развитие пропаганды и техник политической борьбы»18.

В рамках этих техник и родился в июне 1950 года Конгресс «За свободу культуры», который стал инструментом «организованного интеллектуального сопротивления коммунизму»19.

Еще до официального рождения Конгресса ЦРУ остановилось на идее, что с коммунизмом и коммунистами могут лучше всего бороться бывшие коммунисты. Потом в консультациях с бывшим коммунистом А. Кестлером, автором романа «Слепящая тьма» о сталинских репрессиях, эта идея трансформировалась в концепцию использования «некоммунистических левых» в идеологической борьбе. Они, некомунистические левые, стали ведущими активистами Конгресса. А возглавили Конгресс Майкл Джосельсон, агент ЦРУ, бывший закупщик универмага, в годы войны офицер службы пропаганды, теперь ставший, по выражению Ф. Сондерс, — «Дягилевым американской антисоветской культурной пропаганды»; и композитор Николай Набоков, двоюродный брат писателя Владимира Набокова, — в должности генерального секретаря Конгресса. В 1950 году Управление координации политики ЦРУ утвердило Конгресс «За свободу культуры» в качестве постоянного органа со штаб-квартирой в Париже. На проекты Конгресса тратились миллионы долларов. В связи с этим Ф. Сондерс отмечает, что основные усилия ЦРУ по мобилизации культуры в качестве орудия холодной войны были направлены на культивирование и систематическое развитие некоего сообщества, состоящего из благотворительных фондов, коммерческих корпораций, разных учреждений, «частных групп», «друзей» и лиц, которые работали в тесном взаимодействии с ЦРУ, чтобы обеспечить прикрытие и выделение средств на секретные программы в Западной Европе20.

Ведущим направлением деятельности Конгресса было завоевание интеллигенции в странах Восточной и Западной Европы и в Советском Союзе. Для этого предусматривалось издание целого ряда журналов, на страницах которых выступали выдающиеся интеллектуалы, писатели и художники. Называются Джулиан Хаксли, Мирча Элиаде, Андре Мальро, Гвидо Пьовене, Герберт Рид, Аллен Тейт, Лайонел Триллинг, Роберт Пен Уоррен, У.Х. Оден, Торнтон Уайлдер, Джаяпракаш Нароян — и многие другие светила того времени, которые украшали страницы «Инкаунтера», «Прев» и множества других журналов, созданных Конгрессом или аффилированных с ним. С 1955 года начал издаваться ежемесячный бюллетень «Советское обозрение» под редакцией историка Уолтера Лакера, одного «из лучших международных экспертов по Советскому Союзу»21.

«Настоящая загадка — как эти журналы работали, — сказал один агент ЦРУ. — Все эти интеллектуалы не собрались бы даже на коктейльную вечеринку вместе, но все они работали в “Инкаунтере”, “Темпо Пресенте”, “Прев”»22.

Конгресс использовал мощное средство продвижения идей, минуя границы государств, — политические и культурные программы радио, где давалось слово интеллектуалам. Конгресс активно искал союзников в Голливуде, которые понимали «проблемы пропаганды США» и могли «умело вставить в свои сценарии и действия нужные идеи». К январю 1954 года уже был определен список таких «друзей», куда вошли Дэрилл Занук от кинокомпании «Фокс», Барни Балабан, президент компании «Парамаунт», Николас Шенк, президент компании MGM, Мильтон Рэкмил, президент компании «Юниверсал», Гарри Кон, президент компании «Коламбиа Пикчерс», Уолт и Рой Дисней из Американской ассоциации кинокомпаний23.

Особое направление деятельности Конгресса была работа с писателями и книгоиздание. «Книги отличаются от всех других средств пропаганды, — писал начальник Отдела тайных операций ЦРУ, — в первую очередь потому, что одна книга может изменить отношение читателя и его дальнейшие действия до такой степени, какой невозможно достичь с помощью другого средства. [Таким образом] книжное производство становится самым важным орудием стратегической (долгосрочной) пропаганды»24. Тайная программа книгоиздательства была запущена ЦРУ со следующими целями: «Добиваться издания книг и их распространения за рубежом, не раскрывая какого-либо влияния со стороны США, путем тайного субсидирования зарубежных изданий или книжных магазинов. Добиваться издания книг, “незараженных” какой-либо открытой формой привязки к правительству США, особенно если позиция автора является “деликатной”. Добиваться издания книг, руководствуясь оперативными соображениями, независимо от рентабельности этих книг. Стимулировать и субсидировать местные национальные или международные организации для публикации и распространения книг. Стимулировать написание политически значимых книг неизвестными иностранными авторами — либо путем прямого финансирования автора, если возможны тайные контакты с ним, либо косвенно, через литературных агентов и издателей»25. А в 1977 году «Нью-Йорк таймс» писала, что ЦРУ было причастно к изданию по крайней мере тысячи книг26.

В начале 1951 года Николай Набоков разработал план проведения масштабного фестиваля искусств «Шедевры ХХ века», где музыке отводилась большая часть. Фестиваль начался в апреле 1952 года с исполнения произведения Игоря Стравинского «Весна священная» Бостонским симфоническим оркестром. В течение всего апреля в Париже прозвучали сотни симфоний, концертов, опер и балетов, созданных композиторами ХХ века. Девять симфонических оркестров, американских и европейских, исполняли произведения этих композиторов. Но особенность музыкального фестиваля была в том, что там исполнялись произведения Арнольда Шенберга, которого в 1933 году выселили из Германии как еврея и композитора «декадентской музыки», о которой советские критики говорили, как о «негармоничной», «хаотичной», «бессодержательной»; исполнялись сочинения Пауля Хиндемита, также бежавшего из фашистской Германии и чью музыку также отрицала советская музыкальная критика, как и музыку Клода Дебюсси, тоже исполняемую на фестивале и в которой, по выражению журнала «Советская музыка», господствовали «цветы зла модернизма»27. По схеме этого музыкального фестиваля проводились и будущие музыкальные мероприятия, организуемые Конгрессом.

Изобразительное искусство — отдельная сфера деятельности Конгресса «За свободу культуры». Почти все директора западноевропейских художественных музеев были включены в комитет искусств Конгресса. Самая большая его акция — это создание вместе с американским музеем современного искусства нового направления в изобразительном искусстве — абстрактного экспрессионизма. Союзниками музея здесь выступили фонд Рокфеллера и журнал «Лайф», который выдвинул идею «свободного предпринимательства в искусстве», выразив ее в образе и стилистике абстрактного экспрессионизма. Экспорт этого направления предусматривал международную пятилетнюю программу, которая включала проведение 33 международных выставок работ современных американских художников и скульпторов, где более всего звучали имена Джексона Поллока, Марка Ротко, Ива Кляйна, Франца Клайна, Марка Тоби, Джоан Митчелл, Роберта Мазервелла, Стюарта Дэвиса, Адольфа Готлиба. Самая большая из них — была выставка в рамках парижского фестиваля Конгресса, основная идея которой выражалась так: «Будут представлены шедевры, которые не могли быть созданы в СССР и гитлеровской Германии — тоталитарных странах». Эта идея потянула за собой темы ключевых посланий для средств массовой информации: «Абстрактное искусство — плод демократии», «Тирания не терпит нонконформизм», «Противостояние свободы и тирании»28. Сотрудник ЦРУ Дональд Джеймсон объяснял: «Мы осознали, что это искусство (абстрактный экспрессионизм. — Э.М.), не имеющее ничего общего с социалистическим реализмом, может заставить социалистический реализм выглядеть еще более стилизованным, более жестким и ограниченным, чем он есть на самом деле. Москва в те дни была крайне настойчива в критике любого рода несоответствия своим крайне жестким шаблонам. Поэтому сам собой напрашивался вывод, что все, так неистово критикуемое СССР, стоит поддерживать в той или иной степени»29.

Так американцы выстраивали систему идеологического давления на интеллектуалов Европы и Советского Союза. Сталин определил эту систему как космополитизм. К осознанию угрозы космополитизма Сталина подтолкнул не только Черчилль, но, как это ни парадоксально, и советский физик П.Л. Капица. Еще в 1946 году, в разгар работ по созданию советской атомной бомбы, он отправил Сталину письмо, в котором обращал внимание на одну из проблем отечественной науки— недооценку своих и переоценку «заграничных» сил, на то, что «необходимо осознать наши творческие силы и возможности». Он подсказывал вождю, что успешно решать проблемы научно-технического прогресса можно только тогда, «когда мы, наконец, поймем, что творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других и на него можно смело положиться»30. Сталину, вынашивавшему идею борьбы с «низкопоклонством перед Западом», неожиданно пришла поддержка со стороны выдающегося русского ученого. И за это он был ему благодарен.

Вождь искал слово, которым можно было бы точнее обозначить явление, о котором писал Капица и которое, как думал Сталин, могло трансформироваться в безразличие к Отечеству, в пренебрежение национальным суверенитетом, национальной культурой. И, читая статьи своего любимого литературного критика В.Г. Белинского, он нашел то, что искал, — слово «космополит» и выражения: «фантастические космополиты», «гуманические космополиты». Так и появился космополитизм как течение, как явление.

В мае 1947 года, на встрече с руководителями Союза писателей СССР, Сталин категорически и весьма неожиданно для литераторов заявил, что в широких кругах интеллигенции «не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия», поэтому «надо бороться с духом самоуничижения у многих наших интеллигентов»31. По мнению Сталина, всему тому, что несло в себе оттенок космополитизма, должен был противостоять советский патриотизм, что вырастал из творений отечественной культуры, науки, техники и, конечно, побед Красной армии.

Что можно было противопоставить космополитизму? Идею национального суверенитета, национальной независимости, национального патриотизма, именуемого советским. И уже в апреле 1949 года в газете «Правда» появляется статья заведующего отделом печати Министерства иностранных дел СССР, профессора Г.П. Францева под названием «Космополитизм — идеологическое оружие американской реакции». Статья эта стала идеологическим ориентиром для организаторов пропаганды. Вот ее основные фрагменты32.

«Под флагом космополитизма американский империализм всячески стремится установить свое мировое господство.

Космополитизм — это проповедь так называемого “мирового гражданства”, отказа от принадлежности к какой бы то ни было нации, ликвидации национальных традиций и культуры народов под ширмой создания “мировой”, “общечеловеческой” культуры. Космополитизм — это отрицание исторически сложившихся особенностей в развитии народов, отрицание национальных интересов, национальной независимости, государственного суверенитета народов.

Империалистам нет дела до патриотизма народных масс, до общенациональных интересов народа… Маркс указывал, что патриотизм буржуазии “…выродился в чистое притворство с тех пор, как ее финансовая, торговая и промышленная деятельность приобрела космополитический характер” (Архив Маркса и Энгельса. Т. III (VIII). С. 355).

В современных условиях космополитизм является идеологией американского господства над всем миром, идеологией подавления свободы и независимости народов — больших и малых, идеологией колонизации европейского — и не только европейского — континента.

Идеологи американских монополистов и их правосоциалистические лакеи со всей силой обрушиваются на понятие национального суверенитета и национальной независимости. Они третируют это понятие как устаревшее, требуют выбросить его в мусорный ящик истории, ибо народы якобы должны отказаться от своих национальных интересов и традиций, предав свое национальное достоинство.

Именно эту точку зрения пропагандирует, например, вашингтонская газета “Стар”. В номере от 6 февраля, говоря о Североатлантическом пакте, который она считает первым шагом к созданию “Соединенных Штатов Европы”, газета выражает удовлетворение тем, что англичане “потеряли в значительной степени свою гордость” и призывают народы Европы “забыть национальную гордость”.

Пропаганда космополитических идей в буржуазных государствах Европы все более ширится. Возьмем, например, Англию. То здесь собирают “ученых и философов”, объявляющих всякий патриотизм “идолопоклонством”, то продажные перья… империалистической реакции в пухлых томах доказывают, что главный враг на идеологическом фронте — это… патриотизм.

Стремясь… изобразить себя борцами против национализма, идеологи космополитизма лицемерно объявляют националистами всех тех, кто борется за национальный суверенитет, отстаивает политическую, экономическую и духовную независимость стран и народов. Причем одни из них демагогически заявляют, что надо сломать “экономический национализм”, подразумевая под этим экономическую самостоятельность государств и народов.

Само собой разумеется, что с особым рвением подвизаются на космополитическом поприще… — правые социалисты… Так, лидер австрийских правых социалистов Карл Реннер утверждает, что… “святилища национальной культуры ломаются со всех сторон”, и предвещает гибель национальным литературам, так как литература, видите ли, стала ныне мировой. Известно, что нет и не может быть литературы не национальной, что мировая литература создается из вкладов всех наций.

Буржуазные “теоретики” международного права… разрабатывают космополитические теории, пытаясь доказать, что субъектом международного права являются не государства, а отдельные личности. Согласно этим теориям, не существует ни суверенных прав государств и народов, ни прав гражданства, ни патриотического долга. Существуют лишь скопища “индивидуумов”, “граждан мира”, которыми вольны распоряжаться американские империалисты.

Обосновывая стремление американского империализма к мировому господству, один из американских проповедников безродного космополитизма Кон, клевеща на народы, пишет, что “есть бесцветные личности и бесцветные народы, не имеющие выраженного жизненного пути”. В противоположность этим “бесцветным народам” Кон восхваляет на старый фашистский манер народы “высшего типа”, в которых “некоторые общечеловеческие черты получают особое развитие”, то есть народы по самой своей природе “космополитические” и поэтому якобы призванные играть господствующую роль. Такова новейшая расовая теория, предназначенная служить интересам американских империалистов.

Только рабочий класс, руководимый своим коммунистическим авангардом, ведет последовательную борьбу за национальный суверенитет, против империалистических хищников, покушающихся на свободу и независимость народов».

Если два Управления ЦРУ (координации политики и международных организаций) определяли стратегию и технологии строительства мира по-американски, обеспечивая этот процесс интеллектуально и финансово, то что же делало Управление национальных оценок ЦРУ, где работали теоретики из Гарварда? Что оно делало, когда Советский Союз вполне определенно заявил о неприятии космополитизма, как идеологии американского господства над миром?

Оно изучало тот поток информации о политической и идеологической ситуации в Советском Союзе, что шел от резидентуры из американского посольства в Москве, от английской службы разведки. Однажды среди «английской» информации обнаружилась записка о «молекулярной теории» В.Д. Поремского. Люди Конанта читали ее с огромным интересом, завидуя творческим способностям автора. Конант неплохо подобрал свою команду: по каждому направлению была создана группа, изучавшая московские материалы, британские, «энтээсовские». Два раза в неделю — общий «мозговой штурм». Что же они в конце концов противопоставили борьбе с «безродным космополитизмом», придуманной Сталиным?

Весной 1951 года они подготовили некий меморандум под названием «Психологическое наступление против СССР. Цели и задачи». Документ этот (рассекречен в 1976 г.) представлял собой довольно-таки оригинальную интеллектуальную разработку для политической и идеологической борьбы с СССР, основанную на системе доказательств об идентичности ценностей советского народа и свободного мира, и о противостоянии советского народа и советского правительства. Вот главные положения этого меморандума33:

«При определении… целей и задач, безусловно, предполагается указать советскому народу, что есть альтернатива существующему режиму. В задачу Соединенных Штатов не входит указывать ее конкретно. Следовательно, мы не будем выдвигать предложений по определенным вопросам (коллективизация, демократические выборы и т.д.) без получения на это особых политических указаний. Однако во всей нашей пропаганде должно подразумеваться, что конечное решение лежит в восстановлении прав человека, являющихся наследием русского народа… <…>

Речь идет о том, чтобы вызвать ощущение тирании у тех, кто привык к ней или не видит дальше собственного носа. <…>

Задача № 1. Вскрыть и развивать духовные ценности, моральные и этические концепции советского народа, особенно русских, и установить идентичность этих ценностей ценностям свободного мира.

Предлагаемая тематика:

а) правдивость, сострадание, щедрость, любовь к семье, гостеприимство — вот некоторые ценности, дорогие советскому народу, все это — производное от их духовной жизни. Это общее достояние с народами свободного мира, но оно презирается правителями СССР;

б) исторический вклад русских в различных творческих сферах свободного мира: философии, искусстве и науке — всегда признавался и уважался;

в) изучение классической русской литературы, политической философии и этики показывает: Россия находилась под влиянием творческих, социальных и культурных сил, которые развивал Запад. Политические и этические идеалы русского народа в основе такие же, как на Западе, ибо они проистекают из тех же духовных источников, они извращены в коммунистическом государстве, но не умерли.

Предостережение. Мы не должны перебарщивать, говоря о западном влиянии, и не производить впечатление говорящих свысока;

г) русская семья основывается на любви, доверии, взаимопомощи и уважении к правам других. Это ценности общие со свободным миром;

д) то, за что советские люди сражались в годы революции — мир, свобода и хорошая жизнь для всех, — является основными концепциями, общими со свободным миром. Эти концепции ежедневно осуществляются в политической жизни свободного мира;

е) заверить русский народ, что свободный мир не вынашивает никаких замыслов ни против них, ни против их страны, а лишь добивается для них свободы и процветания в дружественном и сотрудничающем мире».

Далее в документе подчеркивалось дружеское расположение американцев к советскому народу, русской культуре, указывалось на схожесть некоторых качеств национальных характеров двух народов и при этом проводилась мысль, что советский народ и его правительство несовместимы:

«а) США миролюбивы, уважают суверенитет и независимость народов и государств;

б) американцы проводят различие между советским народом и его правительством;

в) США никогда не воевали с Россией;

г) США помогали советскому народу во Второй мировой войне еще до вступления США в войну с Германией;

д) США продолжали помогать народу СССР даже после завершения боевых действий во Второй мировой войне (оказывали помощь и после революции…);

е) американцы предоставили свои знания и опыт при строительстве промышленности в СССР;

ж) любовь к технике и науке в повседневной жизни общие для народов СССР и США;

з) наши страны велики, и мы строим смелые планы;

и) у нас общий дух пионеров;

к) в США живут многие тысячи людей русского и украинского происхождения, которые оказывают существенное влияние на американскую жизнь;

л) русская и украинская народная музыка и музыка композиторов (включая советских) очень часто исполняется в США; многие наши выдающиеся музыканты русского происхождения;

м) романы и рассказы русских писателей очень популярны в США и в свободном мире. Во всех главных университетах изучают русскую литературу.

Примечание. Нужно рецензировать новые биографии русских писателей и исследования по русской литературе, даже если в них нет политического содержания;

н) народы США и свободного мира знают о мужестве, энергии и чаяниях советских людей, многие американцы выражали публично восхищение этими качествами;

о) США помогают всем народам где только могут, независимо оттого, согласны эти народы или нет с политикой США;

п) в американском театре все еще изучают систему Станиславского и не делается никаких попыток скрыть ее русское происхождение;

р) правительство США, многие частные организации и отдельные лица пытались установить культурные, научные и технические обмены с СССР;

с) о сущности Америки и свободного мира, об основных идеалах, которые мы разделяем с советским народом, дает представление американская и другая западная литература, имеющаяся в СССР: Стейнбек, Эптон Синклер, Марк Твен, Джек Лондон, Диккенс и т.д. Хотя некоторые из этих книг принадлежат к направлению “социального протеста”, они показывают демократическую веру в социальный прогресс в действии».

Все же гарвардцы взяли за основу тезис Поремского о направлении нужной информации людям-«молекулам» в СССР для создания там «подпольного» общественного мнения. Ключевой тезис меморандума — восстановление в СССР прав человека. Он был опробован еще в Пражском меморандуме НТС, потом прозвучал в Фултонской речи Черчилля. В документе, сочиненном гарвардскими аналитиками, акцент сделан не просто на права человека, а на права, являющиеся наследием русского народа. Для нужд пропагандистской войны они переиначили тезис Черчилля, который с изяществом английского политика и журналиста поддерживал имидж западной демократии: «Мы должны неустанно и бесстрашно провозглашать великие принципы свободы и прав человека, которые представляют собой совместное наследие англоязычного мира»34. Гарвардцы «англоязычный мир» заменили «русским народом», получившим права человека в наследие от царского режима, от русского императора. Пусть император, лишь бы не генеральный секретарь.

В аналитическом отделе ЦРУ хотели надеяться, что русские, осознав права человека, по-настоящему ощутят царящую в СССР коммунистическую тиранию. Русские — свободолюбивый народ, они готовы постоять за права человека: эту идею им надо внушать постоянно.

А дальше — выполнение задачи номер один: всячески показывать, что духовные, моральные ценности советского народа, особенно русских (!), и свободного мира идентичны. Мы одинаковы, а потому космополитичны, и потому обязаны сотрудничать. Западный мир должен приблизить к себе русских, говоря им, что они такие же приверженцы свободы, прав человека, частной собственности и рынка. У нас одни ценности, близкие культуры, и наша литература тоже, между прочим, выступает за социальную справедливость. И мы, американцы, никогда не воевали с Россией (а об экспедиционном корпусе, высадившемся на российскую землю в начале Гражданской войны, лучше промолчать). Русским надо, не уставая, внушать, что Россия всегда находилась под влиянием творческих, культурных сил Запада. И не имеет смысла говорить о национальных традициях и национальных ценностях, они у нас общие — свобода, права человека, демократия.

Неизвестно, знал ли Сталин об изысканиях гарвардских профессоров, но логика борьбы с космополитизмом, которую он выбрал, определялась идеями этих аналитиков, которые доказывали, что русские люди должны идти вслед за «англоязычным сообществом» по дороге западной цивилизации.

Но вот мешает этому коммунистический режим. Поэтому советским людям надо настойчиво повторять: есть ценности, отдельные от режима, есть «вклад русских», «русская семья», «русский народ», «русская и украинская народная музыка», «русская литература», «романы и рассказы русских писателей». Иногда надо добавлять некий «фон» в виде привычных для жителей СССР словосочетаний типа «советский народ», «советская наука». Советские — значит, русские. И вновь по кругу: русский народ — часть западной цивилизации (а не советской), и Запад, добиваясь для него свободы и процветания, борется за русский народ с коммунистическим режимом. Русские, помогите нам в борьбе с вашим тираническим режимом! А США помогут вам, как они помогают всем, кто стремится к свободе.

Меморандум «Психологическое наступление против СССР» оставался руководством к действию в течение всего периода холодной войны. Гарвардцы тогда послушались Поремского — обосновали необходимость «непрерывного, достаточно мощного пропагандистского потока», направленного на «русский советский народ». Для наращивания мощности этого потока к голосам радиостанции «Голос Америки» присоединились голоса радио «Свободная Европа» (1951 г.) и «Свобода» (1953 г.).

В это время Сталин особое внимание обратил на то, что главным оружием против космополитизма должна стать идея национального суверенитета. Он так сказал об этом в своей речи на XIX съезде КПСС (1952):

«Раньше буржуазия считалась главой нации, она отстаивала права и независимость нации, ставя их “превыше всего”. Теперь не осталось и следа от “национального принципа”. Теперь буржуазия продает права и независимость нации за доллары. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Нет сомнения, что это знамя придется поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперед, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации. Его некому больше поднять»35.

История оставила документы, в которых представлены основные события войны с космополитизмом в СССР. Научных сотрудников, профессоров Г.И. Роскина и Н.Г. Клюеву, а с ними и академика В.В. Парина обвинили в том, что они передали американским ученым результаты весьма ценного исследования, касающегося лечения рака, и тем самым «лишили советскую науку приоритета (первенства) в этом открытии и нанесли серьезный ущерб государственным интересам Советского Союза». Как отмечалось в письме ЦК партии партийным организациям, подобный факт свидетельствует «о наличии среди некоторой части советской интеллигенции недостойных для наших людей низкопоклонства и раболепия перед иностранщиной и современной реакционной культурой буржуазного Запада»36.

«Непатриотично, готовы продать свое первородство за чечевичную похлебку», — сказал тогда по этому поводу Сталин. Об этих событиях К. Симонов написал пьесу «Чужая тень», А. Роом поставил фильм «Суд чести». В это же время на экранах страны шли художественные фильмы о выдающихся русских ученых и деятелях искусства — патриотах России.

Потом появилось «дело критиков». Якобы эта группа критиков-«интернационалистов» ополчилась против писателей и драматургов— «патриотов», противопоставляя их бездарные творения произведениям западных мастеров. Более того, действовала с благословения отдела агитации и пропаганды ЦК партии, который возглавлял тогда Д.Т. Шепилов. Сталин во всем этом усмотрел космополитизм в чистом виде.

И идеологи из ЦК партии, поняв позицию Сталина, действовали, уже спасая себя. Была подготовлена статья, над которой аврально работали А. Фадеев, К. Симонов и А. Софронов. Она была напечатана в «Правде» 28 января 1949 года под названием «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» (предполагают, заголовок предложил Сталин, отклонив невразумительный первоначальный — «Последыши буржуазного эстетства»). Статья положила начало кампании по изгнанию «космополитов» из редакций газет и журналов, из театров, с киностудий, из научных учреждений. В творческих организациях возникла унизительная атмосфера подозрительности, недоверия, страха. Изгоняемых обвиняли в том, что они содействовали намерениям американцев навязать миру англосаксонскую культуру «англоязычного сообщества», унизив культуру советскую.

Но это было только начало. Страну ждало «ленинградское дело», которое можно назвать делом о русском национализме. Почти все его главные фигуранты в разное время работали в Ленинграде: секретарь ЦК партии А.А. Кузнецов, председатель Госплана Н.А. Вознесенский, председатель Совета министров РСФСР М.И. Родионов (симпатизировал «ленинградцам»), секретари Ленинградских обкома и горкома партии П.С. Попков и Я.Ф. Капустин и сотни партийных, советских и хозяйственных функционеров. В исторической литературе в большинстве случаев это «дело» трактуется как серия политических процессов, сфабрикованных в ситуации борьбы за власть внутрипартийных группировок Маленкова—Берии и Жданова—Кузнецова. Так-то оно так, но на какой основе велась борьба? На какой основе чекисты «конструировали» дела?

Было обнаружено три «прегрешения»: некоторая подтасовка результатов голосования на областной партийной отчетно-выборной конференции; стремление некоторых партийных функционеров к личному обогащению, но главное — организация в январе 1949 года в Ленинграде Всероссийской торговой оптовой ярмарки без ведома союзного правительства (разрешение на открытие ярмарки исходило от Вознесенского и Родионова). Утверждалось, что устройство «самодеятельной» ярмарки привело к растаскиванию государственных товарных фондов, порче продовольственных товаров, свезенных в Ленинград со всей страны, а в целом — к ущербу в 4 млрд руб. Коллизия с ярмаркой обнажила существование ленинградского «правящего клана», связанного узами взаимной поддержки, и «ленинградского патриотизма».

Кроме перечисленных «прегрешений» и обвинений Капустина в шпионаже в пользу Англии, придуманных после его зарубежной командировки, других «преступных дел» не нашлось. Юристам осталось «квалифицировать» разговоры «ленинградцев», идеи, оценки и планы, которыми они делились друг с другом. Руководствовались следователи все тем же принципом: не делал, но говорил, не говорил, но, возможно, так думал.

Так что же это были за идеи? «Кузнецов и Попков вынашивали идею создания компартии России» и, по словам Кузнецова, «считали, что права народа [русского. — Авт.], на который прежде всего легло бремя войны, в настоящее время ущемлены…»37. Кузнецов, секретарь Ленинградского горкома партии в дни Ленинградской блокады, любимец Сталина, оказался заложником сталинских слов, сказанных 24 мая 1945 года на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной армии:

«Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа, и прежде всего русского народа. Я пью, прежде всего, за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза. Я поднимаю тост за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне общее признание как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны. Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он — руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение».

Русский народ «верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества — над фашизмом. Спасибо ему, русскому народу, за это доверие! За здоровье русского народа!»38.

Но уже через полгода в своих выступлениях Сталин особо подчеркивал, что в войне победили Советский Союз, советский строй, Коммунистическая партия, Красная армия. Сталин говорил о советском патриотизме, о советском народе, о Советской стране, выдержавшей испытание гитлеровским нашествием, о семье народов, о славянах и славянском братстве, о предпосылках новой цивилизации. Еще более настойчиво он говорил об этом после Фултонской речи Черчилля с его призывом к объединению англоязычных народов. И советский патриотизм в устах вождя стал альтернативой пресловутому «безродному космополитизму» и русскому национализму.

А что говорили ленинградские деятели? Н.С. Хрущев вспоминал, что секретарь ЦК партии по идеологии А.А. Жданов уже в конце жизни признавался: «Знаете, Российская Федерация… такая несчастная, в каком она положении!.. Надо создать российское бюро ЦК ВКП(б)»39.

В 1947 году в Ленинграде для пропагандистов и преподавателей ограниченным тиражом печатается стенограмма публичной лекции профессора Ленинградского университета В.В. Мавродина «Формирование русской нации». А вскоре распространились слухи, что Ленинград станет столицей России. Глава российского правительства Родионов даже пытался добиться от Сталина согласия на появление российского гимна (музыку для него уже написал Д. Шостакович, а слова — С. Щипачев)40: