Ухнул филин, и Пол вздрогнул. Мир Пола состоял из страха, мостовой, плоти, смерти, камня, тьмы, одиночества и крови; вся кровь была, по сути, одинакова, а вот страх принимал различные формы, и за четыре года с момента смерти матери он практически не видел другого человеческого существа. На ночном митинге в парке он выглядел как розовощёкий молодой человек, сидевший в последнем ряду с краю, сложив на сведённых вместе коленях безупречно чистые руки (в отношении ногтей Пол был особенно внимателен).

Оратор говорил живо и занимательно, он определённо был хорошо знаком с темой (о чём бы она ни была) и нравился аудитории. Пол, слушатель и зритель, знал многие из слов, которые тот использовал; однако за прошедшие полтора часа он ничего не понял, и сидел, делая вид, что слушает, завернувшись в краденый плащ и собственные мысли, наблюдая за толпой и парком — по крайней мере, это не было домом-призраком, не было ловушкой; луна уже взошла, аромат ночных цветов наполнял воздух парка, а деревья, растущие вдоль тропинок, светились голубоватым светом, который сами же и вырабатывали; в городе, за пределами последней живой изгороди, огромные здания, новые и старые, казались горами, подсвеченными изнутри.

Полисмен — не человек и не господин — неторопливо брёл по краю толпы слушателей, его глаза горели тупостью. Пол мог бы убить его меньше чем за секунду, и смаковал мысль о смерти полисмена в отдалённом уголке своего разума, даже сосредоточившись на том, чтобы выглядеть как один из них. Под самыми звёздами прошла пассажирская ракета, оставляя за собой светящиеся полотнища.

Митинг был окончен, и он подумал, не послужила ли ракета неким сигналом к этому. Господа не пользовались временем — по крайней мере не так, как это делал он, не так, как научила его худая женщина, что была его матерью, в небольшом приюте, устроенном ею в башенке дома, некогда (по её словам) принадлежавшего семейству Горо: сейчас же это был всего лишь обычный дом, слишком старый, чтобы его сносить. Не пользовались они и деньгами, о которых он, как и любой другой старомодный Homo sapiens, всё ещё хранил некую расовую память, как о забытом боге: могучей некогда магии, что потеряла всю силу.

Господа поднимались, и там были слёзы и смех, и этот третий эмоциональный тон, который не был ни весельем, ни печалью: шелковистый звук, который люди издать не в состоянии, но который, как думал Пол, мог выражать довольство — подобно мурлыканью кошки, или чувство общности — подобно воркованию голубей. Полисмен кивал лохматой головой, улыбаясь, греясь в чувстве признания, одобрения тех, кто возвысил его из животного состояния. Глядите (говорили движения его рук, виляния его тела) на одежду, что вы дали мне. Как прекрасно! Я хорошо забочусь о своих вещах, потому что они ваши. Глядите на моё оружие. Я исполняю полезную обязанность — если бы у вас не было меня, это пришлось бы делать вам самим.

Стоит полисмену заметить Пола, всё будет конечно. Полисмен был слишком туп, слишком неразумен, чтобы внешний облик одурачил его так же, как и его господ. Он, считая Пола господином, никогда не осмелится встретить его взгляд, но, ища одобрения, обязательно заглянет ему в лицо, и увидит там не то, что ожидает увидеть, а то, что будет там на самом деле. Пол, пригнувшись, нырнул в толпу, избегая красавицы с глазами цвета жемчужин, предпочтя идти в тени её толстого спутника, где полисмен не увидит его. Толстяк извлёк из коробочки в форме луны порошок и растёр его меж ладоней. Порошок, выделяя запах малины, застыл, и толстяк, просеяв крохотные кристаллики алого льда по своей манишке, удовлетворённо крякнул, а затем предложил коробочку женщине, которая сперва отказалась — лишь для того, чтобы (три шага спустя) принять её, когда толстяк буквально всучил её ей.

Они уже прошли мимо полисмена. Пол отстал от пары на несколько шагов, задумавшись, станут ли они сегодняшними… будет ли вообще сегодня ночью мясо. Некоторых будет ждать транспорт. Если в их числе окажется избранная им пара, ему придётся искать других — и быстро.

Их не ждали. Они вошли в каньоны, пролегавшие меж зданий; он же отстал ещё дальше, а затем свернул в сторону.

Три минуты спустя он оказался в аллее в ста метрах впереди них, поджидая, пока они пройдут мимо входа. (Кричать подобно младенцу было старым трюком, и ему это хорошо удавалось, но у него был новый трюк — причём получше, потому как слишком многие усвоили, что не стоит спускаться по аллее, когда там кричит младенец. Новым трюком был серебряный колокольчик, найденный в доме, маленький и очень старый. Он вынул его из кармана и убрал тряпку, которую натолкал вокруг язычка. Сейчас Пола укрывал тёмный плащ с натянутым, чтобы скрыть бледный отблеск его кожи, капюшоном. Он стоял в узком дверном проёме всего в нескольких метрах от входа в аллею.)

Они пришли. Он услышал низкий мужской смех, шелковистый звук женского. Она была слегка одуревшей от порошка, который дал ей мужчина, и при ходьбе будет держать его за руку, касаться его бедра своим. Обутая в чёрное нога и огромный живот мужчины выступили за пределы каменной кладки здания — раздался сдавленный стон.

Толстяк повернулся, вглядываясь вглубь аллеи. Пол мог видеть, как на лице женщины нарастает страх, как он прорезается — слишком медленно — сквозь аромат ягод малины. Ещё один стон, и мужчина зашагал вперёд, нашаривая в кармане иллюминатор. Женщина нерешительно последовала за ним (её юбка была из цветущих лоз цвета любви, и в промежутках мелькала белая кожа; золотой змей поддерживал её груди).

Позади него кто-то был. Прижавшись спиной к металлической двери, он следил за проходящей мимо него парой. Толстяк достал свой иллюминатор и держал его при ходьбе над головой, заглядывая в углы и дверные проёмы.

На них напали с обеих сторон, девочка и седобородый старик. Толстяк — господин, чьё генетическое наследие было исправлено для познания и мира, едва успел повернуться, как изо рта у него хлынула кровь. Женщина крутанулась вихрем и побежала, ло́зы юбки, повинуясь её мысли, увядали, чтобы освободить пространство для ног; змей упал с её грудей, чтобы ударить беззубой пастью гнавшуюся за ней девочку с разлетевшимися волосами, а затем обвиться вокруг её лодыжек. Девочка упала; но когда жемчужноглазая женщина пробежала мимо него, Пол сломал ей шею. На мгновение, увидев других человеческих существ, он лишился дара речи. Затем произнёс:

— Эти — мои.

Старик, всё ещё склонившись над телом толстяка, рявкнул:

— Наши! Мы ждали здесь час — и более. — Его голос был скрипом стальных петель, и Пол снова подумал о домах-призраках.

— Я следил за ними от парка. — Девочка, оказавшаяся черноволосой и сероглазой, когда на её лицо упал свет со стороны входа в аллею, высвобождала ноги из объятий змея — тот снова был безжизненной вещью из мягкой металлической сетки. Пол поднял труп женщины и завернул в свой плащ. — Вы меня не предупредили, — добавил он. — Вы должны были видеть меня, когда я прошёл мимо вас.

Девочка посмотрела на старика. Её глаза говорили, что если тот будет драться, она его поддержит, и Пол решил, что метнёт в неё тело женщины.

— Скоро кто-нить придёт, — заметил старик. — И мне будет треба помощь Джейни, чтоб тащить этого. Мы каждый заберём то, что добыли сами — эт по-честному. Иначе мы тя вздуем. Моя девочка в драке сто́ит мужика, и ты узнаешь, что сам я, хоть и стар, тоже сто́ю стоко же.

— Дайте мне то, что есть у него на теле. У этой ничего нет.

Яркие губы девчонки вытянулись, обнажив крепкие белые зубы. Откуда-то из-под драной рубахи, что была на ней, она извлекла длинный нож, и внезапный свет из окна высоко над аллеей пробежал по лезвию запятнанного клинка; девчонка могла, как и утверждал старик, быть опасным противником, но с того места, где стоял Пол, он смог почувствовать её женскую сущность, идущий гон, свадебную пору.

— Нет, — отрезал её отец. — У тя есть хорошая одежда. А эта нужна мне. — Он со страхом поднял взгляд на окно, неуклюже пытаясь расстегнуть пуговицы.

— Его плащ будет висеть на тебе как одеяло.

— Мы будем драться. Забирай женщину и проваливай, или мы будем драться.

Обоих он унести не сможет, а мясо толстяка, вдобавок, будет испорчено яичками. Когда Пол был юн, и убивать, кроме его матери, было некому, они иногда ели старых самцов; теперь он больше таких не ел. Закинув жемчужноглазую женщину на плечи, он быстро пошёл прочь.

Улицы за пределами аллеи были хорошо освещены, и немногочисленные прохожие глазели на него и несомую им тёмную ношу. Он знал, что ещё меньшее число заподозрит его в том, чем он был: он выучился трюку одеваться так же, как это делали господа, даже носить выражения их лиц. Он задумался, выживут ли в своих отрепьях черноволосая девчонка и старик. Они должны жить совсем рядом.

Сам он жил там же, где его родила мать, высоко в доме, построенном, когда господами были люди. Все двери были накрепко прибиты гвоздями и заколочены досками, но с одной стороны между двумя крыльями здания был разбит небольшой садик, и в одном из углов этого сада, за кустом, там, где даже в полдень стояла густая тень, развалилась кирпичная кладка. Нижние этажи полнились гниющей мебелью и запахом крыс и плесени, однако наверху, в его деревянной башенке, стены были по-прежнему сухие, и днём сквозь восемь окон внутрь проникало солнце. Он затащил туда свою ношу и сбросил её в углу. Важно было держать свою одежду такой же чистой, как и у господ, несмотря на отсутствие их оборудования. Стянув с тела женщины свой плащ, он энергично прошёлся по нему щёткой.

— Что ты собираешься со мной делать? — спросила мёртвая женщина позади него.

— Съесть, — ответил он ей. — Что я, по-твоему, собирался делать?

— Я не знала. — И затем: — Я читала о таких, как вы, созданиях, но не думала, что вы действительно существовали.

— Мы были когда-то господами, — заметил он. Он не был уверен в том, что всё ещё верит в это, но так его учила мать. — Этот дом был построен в те дни, и поэтому вы не сносите его: вы боитесь. — Закончив с плащом, он повесил его и повернулся к ней лицом, сев на кровать. — Вы боитесь пробуждения давних времён, — закончил он. Она безвольно лежала в углу, и хоть её рот двигался, глаза у неё были открыты лишь наполовину, глядя в никуда.

— Мы разрушили многие, — возразила она.

— Раз уж ты собираешься поговорить, то можешь и сесть нормально. — Он приподнял её за плечи и посадил в углу, прислонив к стене. Оттуда торчал гвоздь, на который он намотал локон её волос, чтобы не болталась голова; её волосы были розоватого оттенка девчачьего платья, и мягкими, но слегка липкими.

— Я мертва, знаешь ли.

— Нет, не мертва. — Они всегда так говорили (за исключением, порой, детей), а его мать всегда отрицала это. Он считал, что поддерживает семейную традицию.

— Мертва, — настаивала жемчужноглазая женщина. — Никогда, никогда, никогда. Ещё год, и всё было бы в порядке. Я хочу закричать, но не могу даже сделать вдох.

— Твой вид долго живёт со сломаной шеей, — сказал он ей. — Но в конечном счёте ты умрёшь.

— Я уже мертва.

Он не слушал. В городе были другие люди — он всегда знал это, но лишь сейчас, увидев старика и девочку, по-настоящему поверил в их существование.

— Я думала, вы все исчезли, — тонким голосом произнесла жемчужноглазая женщина. — Все исчезли — давным-давно, как дурной сон.

Осчастливленный своим новым открытием, он бросил:

— Зачем же тогда вы ставите на нас ловушки? Возможно, нас здесь больше, чем вы думаете.

— Вас не может быть много. Сколько людей вы убиваете за год? — Её разум поднимал с кровати простынь, надеясь удушить его ею; но он много раз видел этот трюк.

— Двадцать или тридцать. — (Он похвалялся.)

— Так много.

— Требуется много мяса, если почти не достать чего-либо ещё. А я, к тому же, ем лишь лучшие части — почему бы и нет? Я убиваю два или более раз в месяц, за исключением холодного времени, и если понадобится, смогу убивать, чтобы хватило двоим или троим. — (У девчонки был нож. Ножи — это плохо, разве что для последующей разделки. Но ножи оставляли за собой кровь. Он бы убивал для неё — она же могла бы оставаться здесь и заботиться о его одежде, готовить им пищу. Он подумал о том, как будет возвращаться домой в новолуние, как увидит её лицо в окошке башенки.) У мёртвой женщины он спросил: — Ты видела эту девочку? С чёрными волосами? Она и старик убили твоего мужа, и я собираюсь привести её сюда жить. — Он встал и зашагал взад-вперёд по маленькой комнате, успокаивая себя звуком собственных шагов.

— Он не был моим мужем. — Поскольку на постели его больше не было, простыня свалилась бесформенной тряпкой. — Почему ты не изменился? Когда остальные изменили свои гены?

— Я тогда ещё не родился.

— Ты наверняка слышал некие предания.

— Мы не хотели. Мы — люди.

— Все хотели. Ваша старая порода истощила планету; даже с гораздо лучшей технологией мы по-прежнему испытываем нехватку энергии и сырья из-за того, что вы наделали.

— Прежде еды не хватало, — сказал он, — но когда столь многие изменились, её стало гораздо больше. Так зачем изменяться остальным?

Прошло долгое время, прежде чем она ответила, и он понял, что её тело коченеет. Это было плохо, поскольку плоть сохранит сладость, лишь пока она живёт в нём; когда жизнь уйдёт, потребуется поскорее разделать тело, прежде чем содержимое нижней части кишечника испортит всё остальное.

— Странная эволюция, — произнесла она наконец. — Человек стал пищей для людей.

— Я не понимаю второго слова. Говори так, чтобы я знал, о чём ты говоришь. — Чтобы подчеркнуть свою мысль, он пнул её в грудь, свалив навзничь; услышал, как треснуло ребро…

Она не ответила, и он улёгся на кровать. Его мать рассказывала ему, что в городе было место встреч, куда порой, особыми ночами, собирались люди, — но он забыл (если вообще когда-то знал), что это были за ночи.

— Это даже не метаязык, — подала голос мёртвая женщина, — лишь детский лепет.

— Заткнись.

Через мгновение он объявил:

— Я выйду прогуляться. Если сможешь заставить своё тело подняться, и выйти отсюда, и спуститься на первый этаж, и найти выход наружу, тогда ты, может, сумеешь рассказать кому-нибудь обо мне и добиться того, чтобы, когда я вернусь, меня поджидала полиция.

Он вышел и закрыл дверь, а затем терпеливо ждал снаружи в течение пяти минут.

Когда он снова открыл дверь, труп стоял, опираясь руками о стол, её содрогания опрокидывали металлические фигурки раскрашенных циркачей, которые были у него с самого детства: девочка-акробатка, клоун с обручем и дрессированная свинья. Одна из ног трупа не могла выпрямиться.

— Послушай, — вздохнул он. — У тебя не получится. Я сказал тебе всё это, так как знал, что ты сама подумаешь об этом. Все постоянно так делают, и никогда у них не получается. Самое дальнее, куда у меня кто-либо доходил — это за дверь и к верхней лестнице. Она свалилась по ступеням и я нашёл её внизу, когда вернулся. Ты мертва. Спи.

Слепые глаза повернулись к нему, когда он заговорил, но теперь они уже не смотрели на него. Лицо, некогда прекрасное, окончательно стало лицом трупа. Пока он смотрел на неё, сведённая судорогой нога поползла по направлению к полу, замерла, вновь начала ползти вниз. Вздохнув, он поднял мёртвую женщину, посадил её на прежнее место в углу, и спустился по скрипучим ступеням, чтобы найти черноволосую девочку.

— За ней тут немало пришло, — говорил её отец, — с тех пор, как мы пришли в город. Немало. — Он сидел в задней части автобуса, на последнем сиденье, идущем поперёк кузова подобно дивану. — Но ты первый, кто нашёл нас здесь. Остальные, они слышут о ней и оставляют знак на собрании.

Пол хотел спросить, где оставляют такие знаки, но промолчал.

— Ты знаешь, что народу вообще осталось не слишком много, — продолжал её отец. — А среди них — не слишком много женщин. И чертовски мало — молодых девушек вроде моей Джейни. Был тут у меня недели две назад один малый, что хотел её — так он сказал, что у него два года не было настоящей женщины; ну, а мне не понравилось то, как он сказал настоящей, так что я спросил, что он делал, а он ответил, что порой дурачился с добычей прежде, чем те остынут. Ты ведь так никогда не делал, а?

Пол заверил, что нет.

— Как ты вообще нашёл эту свалку?

— Просто оглядел.

Он обыскивал местность постоянно расширяющимися кругами, начав с аллеи, где встретил девочку и её отца. В районе свалки стояла вонь запёкшейся крови, несмотря на то, что у них имелся один из холодных ящиков господ, чтобы хранить в нём несвежую добычу (как это делал он сам). Сама свалка располагалась за высокой оградой, ближе к парку, чем он считал возможным.

— Когда мы пришли, был тут один малый, жил здесь. Приятный малый, немец. Звали его Кёртен — что-то вроде этого. Моя Джейни ему сразу приглянулась. Ну, я был не шибко рад заполучить в семью иностранца, но он нас приютил и позволил поселиться в том здоровом универсале. Сказал мне, что хочет жениться на Джейни, но я ответил нет, она слишком молода. Подожди годик, грю, и бери её с моим благословением. Ей тогда едва четырнадцать стукнуло. Ну, однажды ночью этот малый, немец, отправился наружу и, полагаю, они его сцапали, поскоку обратно он так и не вернулся. Мы тогда переехали сюда, в этт самый автобус: тут места больше.

Он вытянул руку с искривлёнными пальцами и погрузил её в полночно-чёрные волосы дочери, сидевшей у его ног. Она подняла на него взгляд и улыбнулась.

— Красивое у неё личико, верно? — спросил он.

Пол кивнул.

— Малость худощава, ты хотел сказать. Ну, так и есть. Я делаю всё, что могу, чтоб обеспечить нас, но я боюся, и я не стыжусь эт признать.

— Дома-призраки, — произнёс Пол.

— Что это?

— Это я так их всегда называл. С другими людьми мне нечасто доводится поговорить.

— Там, где двери закрываются — запирают тя внутри.

— Да.

— Эт не призраки — ток не думай, что я один из тех дурней, что не верят в них. Я-т не настока туп. Но эт не призраки. Разве не понимаешь — они всегда ищут людей, которых считают неправильными. То есть нас. Эт электричество делает. Ты когда-нить так попадался?

Пол кивнул. Он глядел на нежную выпуклость, которую образовали груди Джейни на ткани её грязной рубахи, и лишь вполуха слушал её отца; однако сквозь юношеское желание, наполовину смущавшее его, пробилось воспоминание, вернувшее страх. Окна автобуса были зачернены, а свет внутри — тусклым, однако некий отблеск всё-таки мог пробиться наружу. На этой свалке вообще не должно быть никаких огней. Он прислушался, но услышал лишь пение сверчков в мусоре.

— Они подумали, что я господин — я одеваюсь как один из них, — начал он. — Это то, что и тебе следует делать. Они собирались проверить меня. Я перевернул машину и сломал её, а затем выпрыгнул из окна.

Он находился на шестом этаже и спасся тем, что приземлился на дерево, чьи смятые ветви и сорванные листья источали едкий аромат (он до сих пор оставался для него дыханием самой паники); но в ужас его приводили не господа, и не наполненная инструментами смотровая, и не прыжок из окна, а ожидание в комнате-призраке, пока стены говорили друг с другом, используя слова, которые порой, на несколько секунд, он почти понимал.

— Для меня эт не сработало б: слишком многое со мной не так. Морщины на лице, даже бородавка есть — у них такого никогда не бывает.

— Джейни могла бы.

Старик прочистил горло; это был низкий звук, словно вода потекла в ливень по водосточной трубе.

— Я собирался потолковать с тобой о ней, о том, почему те, другие малые, о которых я говорил, так и не взяли её (не то чтоб я позволил эт кому-т из них, ведь Джейни — единственная семья, что у меня осталась). Но я и не насток привереда; я не против того, чтоб она вышла замуж, вот ни капельки! Да мы б и не пришли сюда, кабы не Джейни. Когда пришли её месячные, я сказал себе: она захочет мужика, и что ты будешь тут, вдали от города, делать? Хотя, должен сказать, за городом всё равно становилось паршиво. Будь у них настоящие собаки, они б нас наверняка уже несколько раз поймали.

Он остановился, возможно — думая об тех временах, огнях в ночном лесу и погоне, возможно — лишь пытаясь упорядочить мысли. Пол ждал, почёсывая лодыжку, и через несколько секунд старик произнёс:

— Знаешь, мы никогда не хотели этого делать, мы, Пенделтоны. Эт моя и Джейни фамилия: Пенделтон. Джейни зовут Августа Джейн, а я — Эммитт Джей.

— Пол Горо, — представился Пол.

— Рад познакомиться, мистер Горо. Когда пришла пора, они забрали всю мою родню со стороны Уортморских Пенделтонов; мы их всегда так звали, поскоку они, по большей части, жили неподалёку оттуда. Они со мной были в двоюродном, и в троюродном родстве. Мы были Эвершоуские Пенделтоны, и никого из нас они не взяли. Дурная кровь, говорят: слишком много непрального, чтоб стоило это исправлять, иль слишком много того, что мона исправить непрально, а оно снова проявится. Моя ма (она тогда жива) всегда божилась, что всё это из-за сынка её сестры Лиллиан. У него вся голова сбоку была вдавлена. Понимаешь, что я имею в виду? Говорили, что его корова в детстве лягнула, но эт не так — он просто таким уродился. Он мог говорить малость (есть такие, кто эт высоко ценит), вот тока слюни изо рта бежали. Моя ма сказала, что кабы не он, мы б попали, наверняка. Разве что только моя сестра Клара, она родилась с дурным глазом — ну, знаешь, слепой, и с веком на нём что-то не так было. Но она была не дурней остальных. Светлую голову на плечах имела. Так что я б сказал, наверно, ма была права. Полагаю, с твоей семьёй то же самое?

— Думаю, да. Не знаю, как было на самом деле.

— У многих был дай-бет. Они могли это поправить, но ежли было что-т ещё, то таких они просто не брали. Конечно, когда всё закончилось, никаких лекарств для них больше не было, и они довольно быстро повымерли. Когда я был молод, то думал, что оно именно эт и означает: дай-бет — ты помираешь.[1] На самом деле это сладость крови. Ты слышал об этом?

Пол кивнул.

— Хотелось бы как-нибудь попробовать малость, но я так и не подумал об этом, пока их ещё можно было найти.

— Если они не были господами…

— Эт не значит, что я б убил их, — быстро добавил старик. — Просто взял бы одного, чтоб резануть ему чутка руку, а я мог попробовать. Тогда — это будет 2009; сейчас уже почти писят годков прошло — я знавал нескольких, как раз моего возраста… Что я собирался сказать в самом начале, так это то, что мы, Пенделтоны, ни о чём таком не помышляли. Мы фермерствовали, и собирались продолжать, растить свои собственные овощи и разводить свой собственный скот. Ну, какое-то время мы так и делали, но долго это не продлилось.

Пол, который никогда не рассматривал идею того, чтобы жить с земли, и даже не представлял, что подобное возможно, мог только смотреть на него, ничего не говоря.

— Возьми, к примеру, куриц. Все всегда говорили, что нет ничего проще, чем разводить куриц, но эт было, когда было лекарство, чтобы добавить его в воду для защиты от болезней. Ну что ж, пришло время, когда ты не можешь его достать — также, как и банку бобов в этих их магазинах, где не используют деньги, карты или чего-то, что человек мог бы понять. У моего бати была стая в две сотни голов, когда разразилась болезнь, она выкосила всех кур за четыре дня. Считается, что нельзя есть тех, что умерли от болезни, но мы всё равно делали это. Ощипывали и консервировали — к тому времени наш старый локер,[2] подключавшийся на стене, уже не работал. Когда вся курица была законсервирована, батя оседлал лошадь, которая тогда была у нас, и поскакал за двадцать пять миль туда, где новые люди растили курицу для себя. Хотя, полагаю, ты знаешь, что с ним случилось: они не хотели продавать, и они не хотели меняться. Наконец, он принялся умолять их. Он был Пенделтоном, и всегда плакал, когда рассказывал об этом. Он говорил, что чем сильнее молил их, тем страшнее они становились. Ну что ж, наконец он протянул руку и ухватил одного за ногу — он стоял перед ними на коленях, — а тот ударил его по лицу книгой, которая была у него с собой.

Рассказывая, старик раскачивался взад и вперёд на своём сиденье, его глаза были полузакрыты.

— Семян тогда уже не осталось, кроме тех, что сохранились с прошлого года, а кукуруза уродилось настолько плохая, что початки были не длиннее вялого хера. Не было пуль для батиного старого ружья, негде было купить новые капканы, когда мы теряли старые. Затем однажды, перед самым рождеством, эти самые машины начали распахивать наши поля. Они забыли о нас, понимаешь? Мы бросали в них камни, но толку от этого не было, и около полуночи одна из них прошла прямёхонько сквозь дом. Тогда там никто не жил, кроме ма, бати, моего брата Тома, меня и Джейни. Джейни была совсем малюсенькой. Машина поранила Тому ногу куском два-на-четыре:[3] засадила в неё расщеплённый конец, понимаешь? Рана начала гнить и он умер через неделю; тогда стояла зима, а мы жили на холме, в хижине, которую я и батя выстроили из веток и молодых деревьев.

— Насчёт Джейни, — воспользовался паузой Пол. — Могу понять, как тебе не хочется отпускать её…

— Хочешь сказать, что не хочешь её? — Старик сместился на своём сиденье, и Пол увидел, как его правая рука продвинулась к щели, где горизонтальная поверхность соединялась с вертикальной. Щель была немного — самую малость — широка, и Пол думал, что знает, что́ там спрятано. Старика он не боялся, и ему уже не раз приходила в голову мысль, что, убей он отца Джейни, ничто не помешает ему забрать её.

— Я хочу её, — заявил он. — Без неё я не уйду. — Не зная зачем, он встал.

— Бывали уже такие, говорили то же самое. Пойду, понимаешь, на собрание, как обычно; вернусь через месяц, а этт малый будет ждать.

Старик поднимался на ноги, его челюсть воинственно выпячена.

— Увидят они её, — продолжал он, — и болтают, прям как ты, о том, что будут о ней хорошенько заботиться, хоть ни один, заглянув к нам, не принёс даже кусочка еды. Я и Джейни, мы иногда не ели по три-четыре дня — они эт в расчёт никогда не берут. А теперь — глянь-ка на неё.

Быстро нагнувшись, он взял свою дочь за руку; она грациозно поднялась, и он крутанул её на месте.

— Её ма была красоткой, — пояснил он, — но не такой красавицей, как она, пусть она и настолько худенькая. И голова у неё тоже в порядке — чтоб там ни говорили.

Джейни смотрела на Пола испуганными, звериными глазами. Он подал ей знак (как он надеялся — спокойно), чтобы она подошла к нему, но Джейни лишь прижалась к отцу.

— Можешь поговорить с ней. Она понимает.

Пол начал говорить, но был вынужден остановиться, чтобы прочистить горло. Наконец, он прохрипел:

— Иди сюда, Джейни. Ты будешь жить со мной. Мы ещё вернёмся и будем видеться с твоим отцом.

Её рука скользнула под рубаху; вернулась оттуда, держа нож. Она посмотрела на старика, который схватил её запястье, забрал нож и бросил его на сиденье сзади, предупредив:

— Тебе придётся быть с ней малость осторожней какое-то время, но ежли не будешь обижать её, она довольно быстро к тебе привыкнет. Она уже хочет привыкнуть к тебе — вижу по тому, как она на тебя смотрит.

Пол кивнул, принимая от него девчонку почти также, как принял бы свёрток, держась за её узкую талию.

— И когда будете готовить жратву, она любит покромсать их, порой — пока они ещё шевелятся. Обычно я такого не позволяю, но если ты позволишь (во всяком случае, время от времени), то она полюбит тя за это ещё сильнее.

Пол снова кивнул. Его рука, будто по собственной воле, забрела на плавно изгибавшееся бедро девочки, и он почувствовал желание, какого никогда прежде не знал.

— Погоди, — выпалил старик. Вблизи его дыхание было зловонным. — Сейчас послушай меня. Ты малый совсем ещё молодой, и я знаю, что ты чувствуешь, но ты не знаешь, что чувствую я. А я хочу, чтоб ты понял это, прежде чем уйдёшь. Я люблю свою дочку. Заботься о ней хорошенько, или я позабочусь о тебе. А если переменишь своё мнение о том, что хочешь её, не гони её прочь. Я приму её назад, слышишь?

Пол ответил:

— Хорошо.

— Даже плохой человек может любить своего ребёнка. Запомни это, потому что это правда.

Муж Джейни взял её за руку и вывел из разбитого автобуса. Она глядела через плечо, и он знал, что она ждёт, когда её отец загонит нож ему в спину.

Они заметили мальчика — мальчика лет девяти-десяти с каштановыми волосами, слегка присыпанного веснушками, с охапкой книг — на углу, где небольшое здание с колоннадой скрывало вход к монорельсу, а улицы были широкими и безлюдными. Дети господ редко оказывались на улице так поздно. Не смея заговорить, Пол помахал ему рукой, пытаясь по́зой выразить желание спросить направление; на нём были подобающие для вечера удовольствий чёрный плащ и алая рубашка с разрезами, золотые сандалии и брюки из чёрной плёнки с расширяющимися книзу штанинами. Он вёл под руку одетую во всё красное Джейни, её лицо скрывалось под вуалью, усеянной крохотными синтетическими кровавиками.[4] Сейчас мода на усыпанные самоцветами вуали среди женщин господ почти вымерла, но вуаль служила тому, чтобы скрыть пустоту глаз, которая, как обнаружил Пол, почти мгновенно выдавала Джейни. Увидев мальчишку, она издала мягкий стон голода, и ещё крепче вцепилась в предплечье Пола. Пол снова помахал рукой.

Мальчик остановился, словно ожидая их, но когда они оказались в пяти метрах от него, развернулся и помчался прочь. Прежде чем Пол успел остановить её, Джейни погналась за ним. Мальчишка нырнул меж двух зданий и понёсся к следующей улице; Пол успел заметить, как Джейни последовала за ним через дверь здания в центре квартала.

Он обнаружил её танкетки с чистыми подошвами в вестибюле, под четырёхмерным портретом Хуго де Фриза. За те несколько секунд, которые потребовались Полу, чтобы поднять обувь и спрятать её за аквариумом с фосфоресцирующими цефалоподами, Де Фриз, изображённый в последние годы жизни, умер, сгнил, превратившись в пыль, и подвергся возрождению в материнской утробе в виде делящейся клетки, с целым лабиринтом генетики по-прежнему раскинувшимся перед ним.[5]

Пол знал, что на нижних этажах находились квартиры. Иногда он заходил туда, если не мог найти себе жертву на улицах. На самом верху будет школа.

В пустом коридоре, где не было никого кроме неё, в замешательстве и, кажется, испуге стояла женщина; у её ног лежала в раскрытом виде растрёпанная библиотечная книга. Проталкиваясь мимо неё, Пол представил, как Джейни сбила её с ног, и как ужаснулась женщина, мельком увидев под вуалью свирепое, ликующее лицо.

В алькове находились, сгруппированные вместе, лифты, а также подъёмная шахта и спусковая шахта. Мальчишка не стал бы дожидаться лифта, когда у него по пятам мчится Джейни…

Пол вознёсся в подъёмной шахте, как пробка, которую вознесла струя гейзера. Воздух, сгущённый кондиционными агентами, оставался газом; он был обогащён кислородом, и когда Пол втянул его в свои лёгкие, тот, хоть и был вязким, как кукурузный сироп, стимулировал весь его организм. Высоко наверху Пол увидел Джейни, висящую (как казалось) в хрустале и окружённую книгами, сброшенными на неё мальчишкой, её красное платье вздымалось вокруг неё, и мелькали белые ноги. Она поднималась наверх, по всей видимости, на самый верхний этаж, и он рассудил, что мальчишке, раз уж тот завёл её сюда, нужно будет спрыгнуть в спусковую шахту, чтобы ускользнуть от неё. Он вышел на восемьдесят пятом этаже, открыл шлюз в спусковую шахту и был вознаграждён тем, что увидел мальчишку всего в сотне метров над собой. Затем оставалось лишь дождаться его на посадочной площадке и выдернуть из вздыхающей колонны сгущённого воздуха.

Лицо мальчишки, узкое, с заострённым подбородком, побледневшее под загаром от страха, повернулось к нему.

— Не надо, — попросил мальчик. — Пожалуйста, сэр, добрый господин… — но Пол зажал его голову под мышкой левой руки и быстрым рывком правой сломал ему шею.

Джейни плыла вниз головой по течению спусковой шахты, раскрыв рот и полная пыла, а её чёрные волосы клубились над головой словно туча. Она потеряла свою вуаль. Пол показал ей мальчишку и ступил к ней шахту. Шлюз захлопнулся за ним, и движение воздуха прекратилось.

Он взглянул на Джейни. Она перестала грести и жадно, не отрываясь, смотрела в лицо мёртвого мальчика.

— Что-то не так, — заметил Пол и она, казалось, поняла, хоть было возможно и то, что она всего лишь уловила страх в его голосе.

Шлюз не открывался, и течение в шахте потихоньку меняло направление, поднимая их; он попытался плыть против него, но эти усилия были безнадёжны. Когда они оказались на самом верху, мёртвый мальчик заговорил; Джейни зажала ему рот ладонью, чтобы заглушить звук. Шлюз на посадочную площадку открылся и они вышли на 101-й этаж.

Голос из громкоговорителя на стене сказал:

— Прошу прощения, что приходится вас задерживать, но есть основания полагать, что недавно вы подверглись отклонениям от оптимальной модели развития. Я подойду лично через несколько минут, дабы предоставить консультацию; пока вы ожидаете, возможно, нам будет полезно рассмотреть, что подразумевается под «оптимальным развитием». Взгляните на проекцию.

— Сперва, в младенчестве, ребёнок испытывает привязанность к своей матери, той, что предоставляет тепло и пищу…

На другом конце комнаты была дверь, и Пол с размаху ударил по ней тяжёлым стулом, подняв звон, который почти заглушил монотонную речь.

— Затем, на время, первостепенную (или почти первостепенную) важность обретает группа сверстников. Мальчики и девочки, которых вы видите, посещают образцовую школу в Армстронге. Обратите внимание, что для маскировки черноты космоса над их воздушным куполом не используется никакого тонирования.

Замо́к вырвался из дверной рамы, но дистанционно-приводной гидроцилиндрический доводчик захлопывал дверь всякий раз, стоило удару стула распахнуть её. Пол с разгона ударил в неё плечом и, прежде чем она успела закрыться вновь, подставил колено туда, где прежде находилась выбитая щеколда. Хромированный стальной стержень толщиной с палец вывалился из стула, когда дерево и пластик, державшие его, разбились под ударами; краткий миг непонимания, потом Джейни, бросив мёртвого мальчика, вклинила стержень между дверью и косяком и выскользнула наружу. Пол следовал за ней, когда стержень поднялся, и дверь захлопнулась, сомкнувшись на его ступне.

Он закричал, и закричал снова, а затем, в звенящем эхом безмолвии, услышал бубнёж громкоговорителя об образовании и всхлипывающее, сдавленное дыхание Джейни. Сквозь щель между дверью и косяком (проём шириною в два сантиметра, которому мешало сомкнуться то, что осталось от его правой ступни) он мог видеть побелевшее лицо и слепые, злорадные глаза мёртвого мальчика, чья воля по-прежнему удерживала стальной стержень подвешенным в воздухе.

— Сдохни! — заорал на него Пол. — Сдохни! Ты мёртв!

Стержень грохнулся вниз.

— Эта молодая женщина, — произнёс громкоговоритель, — избрала профессию медика. Она станет врачом, и сейчас утверждает, что была рождена для этого. Оставшуюся жизнь она проведёт, облегчая мучения от недугов.

Прошло несколько минут, прежде чем Пол сумел заставить Джейни понять, что ей потребуется сделать.

— После пяти лет обучения базовым методам оказания медицинской помощи, ещё три года она будет специализироваться в хирургии, прежде чем…

Джейни потребовалось долгое время, чтобы перекусить его ахиллово сухожилие; когда с этим было покончено, она принялась рвать связки, крепившие кости предплюсны к голени. Сквозь боль он мог чувствовать, как горячие слёзы смывают кровь с его ступни.

С самой публикации этого рассказа меня принялись критиковать за моё написание слова «вервольф». Я вернулся к первоначальному написанию, чтобы обратить внимание на значение слова: «человековолк».[6] Мы бы скорее сказали «человек-волк», притом, что эти слова выражают совершенно разные идеи. Наш вервольф — это человек, который становится волком. Человековолк, которого представляли себе англы и саксы, был человеком, внушающим такой же страх, как и волки, и по тем же причинам.

Изначально слово Wer обозначало в англосаксонском языке мужскую особь человеческого вида.[7] Мне хотелось древнего изначального смысла, и потому я назвал только что прочтённый вами рассказ именно так, как назвал.

Джин Вулф, рассказ «Герой как верволк» и Послесловие автора. Перевод сделан по изданию: Gene Wolfe, «The Hero as Werwolf», сборник «The Very Best of Gene Wolfe», PS Publishing, Hornsea, 2009.

На английском первый слог слова diabetes (диабет) читается как «дай», точно также как слово die (умереть). — Здесь и далее примечания переводчика.

Локер (англ. locker — «запирающийся») — отделение в холодильной установке на фабриках и в ресторанах.

Два-на-четыре (2×4, two-by-four, или two by four) — стандартный размер нестроганного бруса в дюймах.

Кровавик, или кровавый камень (англ. bloodstone) — гелиотроп или кровавая яшма; минерал зеленоватого цвета (яшма) с красноватыми включениями гематита (который также, и даже с бо́льшим основанием, называют кровавиком), напоминающими капли крови. Ему приписывались чудесные свойства, в том числе — предохранять от яда и делать человека невидимым.

Хуго де Фриз, также Гуго де Фрис (Hugo de Vries; 1848–1935) — голландский ботаник, один из первых генетиков. Предложил концепцию генов и разработал теорию мутации.

В оригинале рассказ называется «The Hero as Werwolf», тогда как «вервольф» в современном английском написании — werewolf, образованное как раз от среднеанглийского werwolf.

Словом Man называли человека. Мы видим призрачные следы этого, когда говорим, к примеру, что Molly Pitcher manned a gun at Monmouth. — Прим. автора.

«Молли Питчер стояла у орудия при Монмуте». Молли Питчер — прозвище, данное полулегендарной женщине, сменившей мужа у пушки в битве при Монмуте в 1778 г. во время Войны за независимость США.

Роберт Александр Фрейзер (Robert Alexander Frazier; род. 1951) — американский поэт, а также писатель-фантаст и художник. С Вулфом они познакомились на вручении награды Райслинга. Интервью, откуда взят процитированный фрагмент, было опубликовано в фэнзине «Выпад» («Thrust: Science Fiction in Review») в 1983 г. Его название в оригинале обыгрывает фамилию Волка/Вулфа.

«Книги джунглей» Киплинга (Rudyard Kipling, «The Jungle Books», 1894–1895) на русском языке редко издавались в полном составе, со всеми рассказами и стихами: как правило, наиболее популярен вариант с рассказами о Маугли под одной обложкой (под названием «Маугли», без стихов, которыми дополнена каждая сказка). «Охотничья песнь Сионийской стаи» следует сразу после первого рассказа, «Братья Маугли», который завершается тем, что Маугли уходит к людям, пообещав вернуться в джунгли и убить Шер-Хана. В своей статье Марк приводит стихотворение целиком, однако я поместил его в отдельный раздел «Стихи».

Данная фраза («I am weary of this man-wolf folly») в русских переводах (рассказ «Братья Маугли»): «Мне надоело всё это безумие» (Перевод Е. М. Чистяковой-Вэр, 1916). «Мне противно видеть, что все вы словно помешались на нём» (Перевод Н. Дарузес).

Персонаж-точка зрения (viewpoint character или просто POV, т. е. point of view) — персонаж, через призму восприятия которого читатель (или зритель) знакомится с информацией в художественном произведении. (В рассказах о Шерлоке Холмсе у Конан Дойла точка зрения постоянна — Ватсон; в «Песни льда и пламени» Мартина — меняется в каждой главе.)

Сальтация (от лат. saltus — скачок) — внезапное и сильное изменение организма в результате одной или нескольких мутаций, которые приводят к появлению нового вида, резко отличающегося от представителей родительского вида. Сальтационные теории предлагались в качестве альтернативы дарвинизму, согласно которому эволюция происходит постепенно.

Именно сальтационистом был Ламарк, сторонником идей которого был Вулф: «Давайте не будем винить Бога за всё. Я также верю в ламаркизм, в той форме как его выдвинул Ламарк. (Ламаркизм, представленный в стандартных учебниках, на самом деле — лысенковщина, соломенное чучело, созданное противниками ламаркизма, он откровенно ложен и легко опровергается.) В этом нет никакого парадокса: ламаркизм и дарвинизм не являются взаимоисключающими, разве что политически» (Из эссе «Солнце Гелиоскопа»).

«И вот, женщина того города, которая была грешница, узнав, что Он возлежит в доме фарисея, принесла алавастровый сосуд с миром и, став позади у ног Его и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром» (Евангелие от Луки, 7:37–38).

Христология (от гр. Χριστός — Христос + -λογία, логия — учение) — учение об Иисусе Христе, раздел богословия, посвящённый сочетанию в Боге Сыне божественной и человеческой природы и другим вопросам, связанным с Богочеловеком (Теоантропом). Согласно «низкой» христологии, Бог возвысил Иисуса, усыновив его (после крещения либо после распятия) и дав, таким образом, божественный статус. Согласно «высокой», Иисус изначально был некой божественной сущностью, которая воплотилась в виде человека, исполнила волю Отца, после чего вернулась на небеса.

Синоптические Евангелия (от гр. σύνοψις, синопсис — видеть вместе) — Евангелия от Матфея, Марка и Луки (первые три книги Нового Завета), которые описывают зачастую одни и те же события (зачастую почти теми же словами). В них основной упор делается на человеческой стороне Иисуса, тогда как в четвёртом Евангелии, от Иоанна, — на божественной.

Примечание переводчика: Данный пункт представляет собой ответ Марка на упомянутый им комментарий Фернандо Гувеа к черновому варианту статьи на Urth Mailing List. Комментарий и ответ (перенесённый почти дословно), приводятся ниже, в качестве дополнения.

Фернандо Гувеа:

Возможно, слёзы, омывающие ступни, — это отголосок Луки 7:38, хоть я и затрудняюсь сказать, как это вписывается в рассказ.

Подозреваю, что Вулф симпатизирует Полу сильнее, чем большинство из нас. «Господа», избавившись от множества черт, в которых и заключается олицетворение человечности, кажутся мне чрезвычайно бесчеловечными. Возможно, лучше быть зверем?

Марк Арамини:

Извиняюсь, я собирался ответить уже давным-давно. В той сцене грешница умащает ноги Теоантропа (воспользуемся терминологией Высокой христологии, хотя мы всё ещё находимся в синоптических Евангелиях) и, несмотря на её многие грехи, она прощена, что подразумевается в стихах 47 и 48:

Дело не в том, что Пол в этом рассказе безгрешен, а в том, что это деяние индивида опустившегося и испорченного, который достиг этой великой любви, которая и делает их людьми. Потому Пол и Джейни способны на любовь, а господа больше похожи на фарисеев, что хотят забыть и гнушаться тех, кого считают «ниже себя» и «грешниками». Пол, несовершенный, способен заботиться о Джейни, со всей её дикостью и умственными проблемами, а она тоже способна любить его настолько, чтобы в случае надобности отгрызть ему ногу.

«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит» (Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла, 13:4–7).

Ид (от лат. id из нем. das Es — оно) — бессознательная часть психики в психоанализе по Фрейду; именно там находятся примитивные, инстинктивные и врождённые аспекты личности (сон, еда, дефекация, копуляция). Другие компоненты — Эго (я), ответственный за принятие решений, и Супер-Эго, определяющий систему ценностей, норм и этики.

…за авторством некоего Джина Вулфа (а то и двух)… — отсылка к имени автора упомянутой новеллы.

Евангелие от Матфея, 18:6 (синодальный перевод).

Невры — народ, упоминаемый в «Истории» Геродота («Скифы и живущие среди них эллины, по крайней мере, утверждают, что каждый невр ежегодно на несколько дней обращается в волка, а затем снова принимает человеческий облик», IV, 105) и в «Воине тумана» Вулфа (приводимая цитата из гл. X).