Ехал домой восемь часов: сперва по неосвещенным локальным трассам, потом — по межрегиональному хайвею номер восемь, — и все восемь часов, по безымянным и по восьмому, проклинал ее. А на самом деле — себя. Ворвался в дом порядком уставший, но все же еще разогретый яростью, напугал кота, ужаснулся отражению в зеркале, и, чтобы я смягчился, отражение рассмеялось. Дом смягчил меня, ненадолго осталась только боль, но я еще посыпал ведьму проклятиями. Просто чтобы были. А что еще остается мужчине, разочарованному в себе и в том, что он, вопреки возрасту, вопреки силе, вопреки всему, вовсе и не мужчина?..

Не могу им стать, а проклинаю чертову ведьму. Кот перепугался и спрятался. Большой жирный кот живет у меня в доме. Благодаря ему я хотя бы узнал, что умею любить. Без него чередой серых лет я думал, что даже этого не дано, и знаешь, как-то чертовски сложно быть человеком, если не уверен до конца, любить-то ты можешь или нет. Но если есть кот, и есть кусочек сердца, для него отделенный — где он сохранится и останется, — значит, могу?.. И так все гармонично выходило. Как будто я папирус разматывал, а там — судьба. На нем иероглифы, и мне понравилось, что все знаки сходятся, и вот, значит, после довольно длительного испытания и серии трансфигураций, я полюбил.

Пускай ведьму, она и не спорила. Она так мне и сказала, что ей нравится, что я ее так называю. «Витальное, — сказала, — слово». И она была чистая ведьма. Из моря людей, из водной бездны, в котором три миллиарда лиц и имен, от мала до велика, — все море женщин было перед моим выбором — я вытянул именно ведьму! Именно эту. Удивительно, как быстро обезьянка переключает передачи: вот еще вчера мне рисовалось все как благословение судьбы, а сегодня как проклятье! Но кого я на самом деле проклинаю? Уснув на полмига, я очнулся уже в другой ночи: той, где не было никакой девушки, никакого романа, никакого грязного замысла сочинить череду анекдотов и баек, дорожных записок, а была с самого начала чистая мысль избавиться от страсти, обезображенного чувства и вернуться домой.

Проснулся. Лежа закурил. И чего, спрашивается, ждешь? Что я пойду рассказывать от начала до конца? Да к черту. Все идет к черту. И истории эти прямые туда же идут. Буду рассказывать, как рассказывается. Я свободный человек. Я, мать твою, американец. Лежу в ботинках на диване, и плевать. Кот у меня с особенностью: он, как и я, любит быть рядышком, но держать дистанцию. Не любит прикосновений, но любит, чтобы к нему тянули руки. Мой кот точь-в‐точь как я. Бесит.

Курю в потолок, хотя нельзя. Мне, американцу, свободному человеку, в чертовой Америке ничего нельзя. Это просто сводит с ума. Трахнуть ведьму нельзя, это злит больше всего, но это ладно, это хотя бы закон. А вот какого рожна я по человеческим понятиям не могу курить в этой дорогущей квартире?! И вот я курю.

Мне, вообще-то, категорически запрещено это делать. Работа. Могут проверить. Marijuana — this is a big no! Написано где-то. Я в чертовом департаменте работаю. Все завидуют, да я сам себе завидую, когда думаю об этом. Detective Damian Cooper. У меня есть значок и ксива. Я пишу рапорты и езжу на места преступлений. Все как в кино, только это жизнь. Странно и дико, будто это сон после утомительной дороги сквозь горы и пустыни домой, к берегу, откуда не уходит наваждение лета, не уходит солнце и романтическая, годящаяся только для настоящих любовников ночь.

Например, четыре дня назад: развороченный дом, расстрелянный барыга. Нет головы, нет ног, нет следов, но всем в целом понятно, что случилось: показательная казнь, совершенная барыгой покрупнее. Я даже знаю его имя. Мне надо связывать цепочку событий, чтобы… Но перед кем и зачем я распинаюсь об этом сейчас?.. И окурок опасно вываливается изо рта, катится, тухнет на грязном полу, становится кошачьей игрушкой. При яркой лампе почему-то так уютно спится, фантазируется. Мне снится, что я стал им, американцем Дамианом Купером, уважаемым членом общества, со всеми его грехами и тяготами, со всеми клише, известными миру: безвкусным кофе, посредственным пивом, огромной машиной, зуботычиной в зубах, кредитом, который выплатить невозможно, вечной дырой в кармане, оттуда вытекают все деньги и смыслы. Это я?.. Короче, сказал ей, что я — детектив. Произвело прямо-таки Эффект. С большой буквы. Ну а как еще? Рос я без отца, типичная история российских девяностых, и, значит, ухаживать учился по фильмам про ментов. Фильмами про ментов зато можно было обмазаться, будто все отцы всех брошенных детей пошли в менты и в бандиты, причем стали такими, какими их изображают в кино. Папа, мне ее очень-очень захотелось… Мужчина же я, в конце концов, понимаешь? Я просто с ума сошел на эти семьдесят три дня. Да, я посчитал. Наш роман продлился семьдесят три дня… но я хотел одного, я хотел ей вставить, и это меня вело целых семьдесят три дня. Я захотел ее, конечно, моментально, но до мозгов это «доплыло» (снизу, поди) на день четвертый. Я лег, взглянул на ее фото и сгорел.

Тоже курил, кстати, в тот момент, когда внутри меня взорвалось оно, и тоже в ботинках, на диване, а напротив, на пятне ковра, невозмутимый лежал этот же самый огромный мой кошалот и смотрел без эмоций, не понимая, но соединенный накрепко чувством, которое тянет меж зверьми и людьми нить. «Кот! Я полюбил! Спасибо тебе!» А кому еще было признаваться?.. Это обрушилось водопадом, этого было так много, что и вздох стал глубже, и плечи расправились, и взгляд прояснился, и поволока серости, которой я жил многие годы, растворилась на несколько минут. Объяснять не стал, не для него, как говорится, перо мое росло. Короче, захотел я ее к четвертому дню и следующие шестьдесят девять дней, то бишь до сегодня, были разговоры, ожидания, планы и предвкушения. Конечно, человек я до крайности самоуничтоженный, и поэтому на пути желания вставали то и дело комплексы, сомнения, отрицания, но! Но. Именно для ведьмы я действительно худо-бедно погасил в себе голос сомневающегося ботаника и заговорил себя: папирус обещает исцеление. В папирусе сказано: тут кончается предел твоего мучения, и одиночества, и метания, и твоей неспособности стать наконец-таки мужчиной — и ты становишься тем, кем был задуман. Мужчиной, детективом, ведьмаком. Ведь кто, в конце концов, отвечает за рождение ведьм?..

Но теперь все разрушено в угоду книжной драме. Теперь все позади, и этой истории ничего не остается, как только медленно гаснуть в архиве неслучившегося счастья. Понемногу силы меня оставляют. Скидываю ботинки и залезаю под одеяло. Для этого просыпаюсь и с трудом узнаю реальность, в которую втиснулся после тяжелой дороги. Теперь охота порыдать. Та ли это ночь, в которой я умею плакать? Котик тут подкрадывается аккуратно… Получилось заснуть.

Утром встал угрюмый, но, по крайней мере, явно более вменяемый. Больше так гнать нельзя. Надо позволять выдох. Надо себя пожалеть. Был недавно случай, и он почти свел нас в гроб: я разбился на машине, это было ужасно. Если опять себя так же чморить, как тогда, то… нет, ну пайка у меня крепкая, развалиться на самом деле не должен, даром что ли столько всего уже было. Но, пожалуй, из совсем невозможного это превращается во что-то, чего уже исключать прямо-таки нельзя.

Я загнался. Отражение смотрит на меня полувопросительно. Как будто замечает раздвоение: темная новая материя и простачок, Ванька из умирающей страны третьего мира, светлолицый образ на фоне тьмы. Я хочу превратиться. Я хочу стать тьмой. Я хочу начать говорить на чужом языке, радоваться чужим радостям. Я хочу исчезнуть, не потрудившись осознать себя, и это главный дар поцелуя ведьмы. Если этой книге предстоит стать чередой путевых заметок, я на шаг приближусь к тому, чтобы превратиться в темного двойника. Дом остался далеко: и пространство, и время унесли вперед. Да, мерцает свеча на подоконнике, где любящие прежнего меня беспечно ждут, но усложнения достигли такого порядка, что просто так туда не заявишься. И как проверить, меня ли манит эта свеча?..

В какой-то мере та реальность (употреблю это слово по назначению), в которой я проживаю, одержима наблюдением, саморефлексией и самозаписью. Она постоянно фиксирует себя: отнюдь не только письменно. Ее фиксируют сотни тысяч видеокамер слежения, случайные кадры, которые люди делают на свои телефоны и мыльницы, газетные и сетевые заметки — множество инструментов. Без постоянного пересказа самому себе историй мир, пожалуй, спятил бы за день. Но запись с камеры видеонаблюдения хотя бы не пытается быть произведением пресловутого искусства, не пытается преломлять, она честно отображает меня. И зеркало кривится от этой мысли.

В общем, на следующее утро я встал и прошелся. Мне бесконечно тяжело даются подъемы. Какая-нибудь пошлая, тупая служба (работа) вынуждает еще худо-бедно следить за часами, но даже если я приговорен к трудовой повинности, то обычно ставлю будильник таким образом, чтобы иметь полчаса на осмысление того, как же поднять себя и выковыряться из постели. В праздные же дни, которыми разбавлено мое существование между сезонами пахоты, я обычно лежу-сижу подолгу. Ведь предвкушение кофе всегда вкуснее и питательнее самого напитка, а может быть, просто у меня уже много лет (так, что и не рассчитать, когда началась) тянется, с перерывами на смутную ремиссию, депрессия. Она затянулась, как мучительное удушье, и не желает отпускать. Но жить в большом городе и не страдать зависимостью или депрессией может только святой, а святые не сочиняют книг, не волочатся за ведьмами. Они лишь вмещают в себя темных подселенцев, без надежды пережить их, и милостью Божьей всегда переживают.

Утром, следующим после отъезда из края ведьмы, я, по крайней мере, знал причину горя. Важно знать. Ведь большей частью все случающееся со мной так или иначе необъяснимо. Так что давно начал придерживаться подхода, что причины — если они сооружены логикой — условны, походят на костыли, подставленные под требующее объяснения. Но поскольку необъяснимое за каждым поворотом, каждым новым утром, то тренируешь мышцу объяснения, и она к зрелым годам делается крепкой и натруженной, у ее работы возникает определенный почерк, проявляются определенные трюки и уловки. Но все равно, мне приятно держать некие виртуальные вожжи и задним умом подводить под события подходящие аргументы, все это более или менее фикции и заплатки. Что-то всегда будет случаться, мерцать и превращаться. Я могу лишь изредка сдержать превращение: я доказываю это каждое утро, между шестью и семью утра, когда ничего не делаю, упрямо, с наслаждением, когда выключаю голову полностью, а зрачки в потолок, но сон уж сошел, а руки применяю то для рукоблудства, то для расчесывания кота, но все это без толики смысла или цели. (Кончить — это цель? Надеюсь, есть где-то защищенная PhD работа по этой теме.)

Но вот проходит очередной такой час, и я должен соучаствовать в превращениях. Вновь я смотрю на смеющееся зеркало. Практика древняя: смеяться во что бы то ни стало, даже если из глаз текут слезы. Десять первых минут на ногах я натужно смеюсь в зеркало в одиночестве, и спазм оставляет грудь, получается выдох. Но мысль о том, что я самообманом внушил себе, будто влюбился в нее, не становится менее горькой. Есть только один рецепт: ждать, пока странички перевернутся дальше и понемногу все отдалится настолько, что прошлое сомкнется; все в конечном счете удаляется так, что перестает иметь вес и притяжение. Самые яркие звезды непрерывно удаляются от нас — говорят, так будет до тех пор, пока Вселенная не кончит своего необъяснимого расширения, — весьма вероятно, и самые яркие опыты: любовь или ужас, подчинены схожему закону, хоть космос их не разведан и не описан вовсе.

О памяти мы должны раздумывать постоянно, потому что на памяти строится вся кажущаяся стройность поступков настоящего. Мысль только кажется серьезным инструментом, но, как заводная обезьянка, она не перестает прыгать и трепыхаться, угомонить ее очень сложно, даже когда единственная твоя мысль — о том, как бы угомонить мысль.

Мне бы очень хотелось, чтобы ведьмочка стерлась из моих прошлых мыслей, и понемногу она становится просто именем и несколькими картинками, и тогда я выясняю, что остаюсь наедине с мошкарой из собственных комплексов и страстей. Как вообще говорить о нелепом сердечном разочаровании? Можно ли писать историю этого персонажа (тебе он представлен как некий «я», и, наверное, ты более-менее соотнес его с «белым гетеросексуальным мужчиной средних лет» — то бишь наиболее распространенным, заученным, занудным и подлежащим обструкции архетипом для большого города «на Западе» в пятне эпохи между краями второго-третьего тысячелетий) с какой-то другой интонацией, кроме как ироничной?.. Наверное, и невозможно, unless он только не осмысляет нечто такое (например, устройство Вселенной, или, того лучше, свою мужскую сущность, или — вариант уже кажется беспроигрышным — свою же или ближнего своего смерть) — тогда тональность может быть и драматическая.

Но одного нельзя точно — нельзя нейтрально написать. Нельзя и притвориться, живя в двадцать первом веке, что ты всерьез рассчитываешь рассказать какую-либо другую историю, кроме как историю пресловутого «я». Нет, я бы, может, и сумел бы вытянуть сюжетец, где ангел-хранитель — некое Око — витает над неспелыми персонажами: например, в данном случае над ведьмаком и ведьмой. Можно взять целую дюжину разных опций: например, разогнать историю сразу с того мига, как он и она встретились, и этот краткий, пылающий роман разложить на черточки слов, взглядов, движений; или можно начать вообще издалека и рассказать, пользуясь гибкостью письменного времени, как они шли друг дружке навстречу, превращаясь в пару: она сидит на кожаном диване, он, совсем близко, мечтающий коснуться ее коленки, на приземистом бархатном кресле, и слушает, и слушает… Она читала ему невероятным, грудным голосом, из невероятной, спелой груди, свою невероятную книгу, и он гадал одновременно: это действительно хорошо написано, или это просто его желание заставляет видеть во всем, что она произносит и делает, выражение совершенного искусства?..

И так далее и тому подобное… Превратить в текст можно любую историю, у неофита от подобного захватывает дух и закладывает уши.

Ну ладно, а допустим, послезавтра мода подует в другую сторону, и появится (воскреснет) спрос на комедию. Собственно, никуда он и не девался. Любой так называемый автор скажет, что вещь мечтает написать остроумную. Хорошо, а можно ли вообще автору разоблачаться до признания того, что он автор? Или что он персонаж?.. После смехотерапии перед зеркалом я упал обратно на диван, я безнадежно опоздал на службу, я не мог поднять себя, я в черном разочаровании, мне просто больно; боль сверлит меня, добывает из меня тьму, прокачивает ее по газопроводу для нужд ада, огромный кошалот прыгает вокруг, потом падает на диван, крутится, бьет хвостом и кричит, кричит, ноет, совсем как человек, с непереводимой, но и крайне очевидной интонацией: «Дай, дай, дай! Мяу-мяу-мя-я‐у…» А в моей голове взрываются целые солнечные системы смыслов, меня скручивают судороги, где отражаются целые пласты потерявших имя цивилизаций. Кормить кота и переживать грандиозную драму, завязывать галстук и мечтать проснуться в другом языке, в другом диалоге.

Все постоянно будут талдычить, что ты должен показывать. А с другой стороны, ты бесконечно будешь ожидать, что покажут тебе. Не зря эволюция прокачивала для нас все эти годы именно зрение. О, глаза — в них весь смысл. Мы едим и рассуждаем глазами. Короче, у меня целая история о том, как я бы мог или, вернее, как я буду показывать этот момент: она читает свой отрывок, он пожирает ее глазами и ушами… Что он чувствует?.. И почему это сегодня уже я пишу о нем как о «нем», а не как о себе?.. Может, все-таки поднять ставки? И тогда надо сказать о глубоком в нем, например, что этот здоровяк тридцати одного года от роду никогда до этого не бывал с женщиной и это его самая черная, на самую большую глубину зарытая тайна, и тайну он привез ей?.. И поэтому он так яростно, громко проклинал ее?.. Тогда возникнут чувство липкого стыда за него и ненависть к нему: зачем на такое смотреть?.. Фу! Однако чему это учит, как сцепить его с опытом внешнего, беспрерывно трахающегося мира? Я нервно вскакиваю, иду наконец-то на кухню, коша-лот бежит следом. Насыпал ему еды и нацедил себе завтрака, кофе. Никаких больше предвкушений, ощупываний предстоящих превращений, только сырая подлинность, только настоящий кофе, неизменно оказывающийся pretty much мерзким. И надо как-то заговорить это неловкое признание, ради которого затевается весь этот сыр-бор. И узнать по голосу, каким человеком это тело проснулось новым утром.

Счастливые не пишут, не снимают, не рисуют (and probably, не существуют). Они есть, конечно, но мне с ними не столкнуться, и это к лучшему, мы на разных этажах Музея, на их этаж нужен специальный пропуск, да я, признаться, и не претендую. Нужна справка от врача, что не болеешь несчастьем, нужно пройти через бюрократическую волокиту.

«А тут, на моем этаже, правила устанавливаю я», — внахлест, я действительно сказал ей так… Я начал целовать ее запястья, но она отдернула руку. Я сжал ее крепко, навалился, у меня стало две пары лишних рук, я зачерпнул, сколько получилось, ее тела в четыре жадные ладони. Она оттолкнула меня, и вдруг желание обрушилось вниз по телу, пропало через пятки, провалилось через древний пол, через труху перекрытий и вечную подвальную пыль, через почву и подземные реки, спящие плиты, в горнило пылающего сердца.

Как же унизительно. И главное, ощутил, как в тысячный раз предало меня именно собственное сердце — то самое Предчувствие, о котором понаписано море книг. Конечно, все дело в нем. Вечно оно ошибается, и я возненавидел нас обоих, и эту звонкую, странную, кринджовую тишину. Просто бесконечно неловкий и постыдный момент. Тебя отвергают, а ты все еще не осознаешь этого, вытираешь с губ невидимую пену и жаждешь испариться, но так бывает только в сказках.

Но, конечно, я ничего не говорил. Сейчас я оборачиваюсь, в прошлом только мягкая покладистая пустота, и страшный пустой выдох ночи, когда она уезжает, такая же растерянная, как и я, увозит свое волшебство, чтобы предложить его чуть колышущимся на ветру идолам пустыни.

Кто вообще насооружал все эти циклопические города посреди пустынь?.. Она говорит, что в этом Фениксе все помешаны на hiking (походы). Let’s go hiking, I went for a hike, I been hiking my whole life и так далее. Охотно верю. Пустыня удивительна, познавать ее только ногами и текстом. О пустыне должно быть максимальное количество книг и стихов. Должно быть отдано пустыне, пустыня — это вход в память, врата на следующий этаж Музея, это бездна земли, сокровенная мякоть матери-Земли, вышедшая на самую поверхность. Здесь не место городам, такому количеству людей — я согласен быть тем, кем пожертвуют сегодня, тем более меня сожрал стыд и я должен испариться каким-то образом. Стыдно быть недомужчиной, стыдно быть тем, кого отвергли, стыдно — стыдно — стыдно, не стыдно только лежать час, не приходя в сознание, после сна и опаздывать на работу.

Ну а для начала: для меня грандиозной драмой было вообще полюбить замужнюю… Двойное проникновение, так сказать. Трахнуть ее и, конечно, трахнуть его. Он целиком и полностью останется жителем моего воображения. По очень косвенным признакам я догадываюсь, что он педераст или кто-то в этом роде, что брак их фиктивен, что любовь их, если и была, высохла, как истлевший кактус, еще за много столетий до меня; она давала мне призрачные знаки. Я очень люблю призрачность. В принципе, я тут проволакиваюсь через эту жизнь во многом только для того, чтобы доложить о призрачности и доказать ее на собственном примере. Этот эфемерный (эфирный) мир должен быть рассказан, самому себе преподнесен как загадка и стихотворение. Чем чаще я о нем говорю, тем больше он существует. Каждый раз, когда я приступаю к письму, я зажигаю свечи. Маленький набор благовоний, кстати, подарила мне ведьмочка. А я семьдесят три дня выращивал свою страсть и семьдесят три дня ждал, вернется ли она. Не вернулась, и через эти семьдесят три я сотру все переписки, все письма и никогда не возникнет вновь повода надеяться, осмеливаться, зажигать свечи.

За завтраком утро превратилось в погожий ясный день, в Сан-Диего вечное лето. Сан-Диего — город-побратим Феникса, и гадкая мизогиния изливается в ее горло, когда я, отверженный и невинный, мщу последним, на что способен в старом опустевшем кинотеатре, в Фениксе, где нет ночью ни души, где все души убыли в пустыню возносить дары, воскуривать благовония: «Красивые женщины не пишут красивых глубоких книг. Расчерченный по двухмерной табличке сценарий с фокусом на пару актуальных тем — их удел.

Ладно, одну книгу из слоя старой боли, когда не было красоты, они могут поднять, но их красота не для того, чтоб писать книги день ото дня до кровавых мозолей на пальцах, и женщина не ставит себе задачу, ради которой не применима внешняя красота, нет, детка, если уж книга, то добываешь красоту из глубины, тебе должно быть в глубине очень-очень больно, и бур надо опустить в самые недоступные залежи, а ты, детка, слишком залеченная, ты так долго лечила себя, что все, чем могла быть твоя писанина, давно законопачено, и если ты начнешь вытаскивать породу, это будет полая, бестолковая порода, твое чтиво невыносимо, ты сделаешься через пару лет американкой, западной чикой, умело симулирующей при помощи маски эмоции, которых ждут при словах-сигналах, язык сам обманет тебя, ты не захочешь созерцать, твое тело прикует все внимание, зачем тебе наблюдать за пустыней? Я смотрел и слушал тебя, и меня обуревала похоть, вот я сжал тебя всеми четырьмя лапами, преврати меня в мужчину, но прошу, молю, не заставляй меня делать вид, что ты писатель, что я тут для того, чтобы восхвалять писателя, нет, я тут, чтобы заполучить ведьму, я охотник за волшебством, я охотник на тех, кто знает о превращениях и зазорах в смыслах, где происходит магия, я тут для того, чтобы наконец очнуться. Пробуди меня!»

Кот сыт, а я только сделал глоток кофе, и тело вскочило и бросилось в машину. Я распутываю одно из самых мрачных преступлений близящейся осени. В Сан-Диего действительно больше трупов, чем полагается солнечной песчаной пяточке. Я стою над пространством, отгороженным желтой лентой, где лежала она, черная уродливая туша, с желтой лентой в остатках волос, наполовину обглоданная рыбами, навсегда превращенная в черный безлицый мазут моего (под)сознания. Очередная жертва бездомицы, капитализма, царства Силы, времени, правил Возмездия, неуловимого убийцы, которого я поймаю и уйду навсегда. Черный момент в центре вечного летнего дня всплывает на одном и том же месте, куда мы с напарничком Дамианом возвращаемся, когда он соблаговолит наконец-то отцепиться от моих рук и дать продышаться, вспомнить, что вокруг не только смерть, но и лето, и время, и разлита прозаичная, одинаково пошлая от Анадыря до нашей прибрежной полупустыни бессмыслица природы. Прежде, чем я поеду нервно и со срывами описывать линию горизонта, разоблачать, как из нее могло выплыть нечто столь безобразное и необъяснимое, труп, обмазанный мазутом памяти, двадцатилетняя невинная нимфа, писавшая стихи из боли и красоты, не знавшая мужчины, кроме своего убийцы, и дальние полоски волн поеду описывать, я, в оправдание времени, которое застал и выбрал, обращаюсь к своей ведьме. Запоздалый спазм ужаса:

«Слушай, мне бесконечно стыдно. Знаю, ты наверняка не ответишь. Мне так стыдно. Я все испортил, и желаю тебе только одного: чтобы ты встретила подходящих, любящих людей. Так безусловно ты достойна любви… Прости, что смею писать это. Но, понимаешь, ты права — я действительно, оказывается, отравлен дикой страстью к тебе. Как в той книжке, помнишь, мы открыли случайную страницу, сфотографировали, запомнили. Там говорилось: „dependency on the flesh…“ Так и есть. Несмотря на всю эту веру и охоту на духов, плоть ведет меня, я служу материи, я служу тому, чтобы завтра были еда и питье, чтобы завтра не замерзнуть на куске бетона, без привилегий лежать-медитировать меж шестью и семью утра, обращая безмолвие к богу-обезьяне Хануману. Да, я до крайности зациклен на себе, а из чего еще выращивать любовь? Все прочее, что не из меня выращено и полюблено, — обман, но возглас правдив: мне хотелось бы знать, что ты будешь счастлива! Пусть тебе встретятся лучшие люди».

И я застываю на день, на два, жду: вот появляются две чуть видимые галочки (люди будущего, со следующего этажа Музея моей ночи, не поймут, о чем речь, тут встанет вставка-примечание от редактора, и тем я соединюсь с будущим незнанием и пустым знанием). Значит, прочитала. Тянется время, и понимаю, что дальнейший вихрь зависит от фатума, от древнего договора, быть может… Если мы условились с нею играть дольше, чем семьдесят три, она ответит, и что бы она ни ответила — значит, вихрю кружиться, и у меня будет какая-никакая призрачная девочка где-то в далеком Фениксе, в воспламеняющемся, возрождающемся городе, в центре обильной пустыни, сонной и растерянной перед толпами жителей-пилигримов. «Никогда такого не было, и вот они откуда-то все пришли, прилетели, приплыли. Они что, сумасшедшие? — вздыхает американская пустыня, особенно в свои сорок июньских — июльских — августовских — сентябрьских — октябрьских градусов. — Что они, с ума меня свести хотят, какая тут жизнь, какое тут рождение детей?! Тут и воды-то нет кроме как на глубине, чем они питаются? Неужто эти экраны, непрестанно мерцающие, поят их?..»

Но договор оказался на семьдесят три: она никогда не напишет. Я всюду ее заблокировал. Просто чтобы не смотреть на эту ослепительную, воспламеняющую красоту. Пройдет сколько-нибудь дней или лет, все превратится во что-нибудь иное, красота в моих глазах остынет. Уже любая красота. Я буду знать. Я научусь молиться и всматриваться глубже. Dependency on the flesh… минует постольку, поскольку я уже в старших классах человеческой школы. Какая там зависимость? Все легче и легче. Да и тело мое делается все прозрачнее.

Дамиан подходит, когда я отправляю жалкое винящееся сообщение. Так хочется тут же отменить. Уж не знаю, что унизительнее, но я держусь. «Wha’da’ya think?» — кивает на черное опухшее пятно с лентой в том, что раньше было волосами. Рядом ковыряется криминалист, и я киваю ему: «Она утонула, это определенно, — подает голос он. — Она была еще жива, когда тонула, но кто-то отрезал ей кисти и ступни». Чертово дело почти распутано. Я забираю ленту из нераспутанных волос, их некому будет расплести, оплакать, отхожу метров на тридцать и обильно блюю желчью. Я не ел, оказывается, с прошлой ночи. Только Дамиан замечает и кривится, презирает, курит напоказ, мол, я не слабак, я видел горы трупов, увижу еще столько же.

Мне противна пища, я ограничиваю себя в еде до такой степени, что тело пропиталось отвращением. Это странный повод наказывать себя, брат, подумаешь, зависимость от плоти, собственный член не возненавидишь. Тело противно, и скорее бы оно остыло и разложилось. Поздний январь, и послезавтра у меня собеседование в другой департамент машины. Ради этого я пересеку полштата и вырвусь на волю, они, видите ли, не знают будущего. Не знают, что через два месяца из дома будет немодно, неэтично высовывать нос. Да, надвигается черный силуэт из прошлого. Смерть вида. Такая же, как все в новом веке, почти игрушечная, ситком, не отделавшийся от закадрового смеха. Нам разыгрывать черную драму под натужный искусственный хохот.

Я еду в участок, заполняю отчет: женщина, семнадцати — двадцати лет, около пятидесяти пяти килограмм, грудь третьего размера, очень опрятная, очень округлая, чертова идеальная грудь, чертовы идеальные соски, розовенькие, выпуклые, сладкие, податливые… На меня все глядят, вытаращив глаза. Ладно-ладно, удаляю неправду. «Умерла от асфиксии, в воде. Ее завели далеко в океан, отрезали кисти и ступни и сбросили, обмотанную кабелем, на потеху птицам, дельфинам, рыбам. Чудовищная смерть…» — рутинно уточняю под скучающие взгляды. Следующей реинкарнации, если б память не была идеально исчезающим лучом света, всегда рассеивающимся пропорционально прошедшему времени, снилась бы эта смерть. Вытаскиваю свою колоду таро и раскладываю на столе: восьмерка мечей — худшая, самая неприветливая карта колоды, перевернутая семерка мечей — плохой предвестник, пятерка мечей, тоже перевернутая — дурное поражение. Почему одни мечи? И все по убывающей?

«Смерть, смерть», — они трезвонят. Преимущество текста над жизнью: он-то хотя бы умеет играть со временем; переносит в те минуты, где что-то случается: где любят, ждут, убивают. Даже скудный рапорт детектива забирает тебя куда-то, а жизнь обычная, — хоть растягивай, как гармошку, хоть сдавливай, как тюбик, — всю придется намотать на себя. Правда, ведьмочка приоткрыла мне секрет о времени.

Помню, как попал в ее хижину, как она показала, под черной клятвой тайны, коренья и грибы своей пустыни, кактусы, умеющие поделиться пульсом своего внутреннего движения, сердцебиением своего цветения, которые надлежит как следует чистить, отваривать, настаивать на алтаре и пить после заката. «Кактус любит ночь», — прошептала она. В отражении появилась сгорбленная, не утратившая сексапильности старуха, вросла в историю вместо цветущей волшебной девушки: «Я пришла в местную nursery, просто на углу Market и Columbia, просто в ближайшую по пути, — нашептала, — и там был он, нарядный, из сердца пустыни San Pedro». Пожимаю плечами. Ну был и был. Ее черные глаза усмехаются, потом она по-восточному опускает взгляд, возвращается в отражение молодая обнаженная чаровница, я пропадаю в ее теле, я поглощен ею, я бессилен перед этой красотой и нежностью, в это невозможно не влюбиться. Ее запах заманивает меня в западню. Она первый человек из Туркмении, которого я встречаю, ее кожа белая и спелая, как цветок хлопка, ее красота заслужена тяжкой работой многих женщин, попавших в нижнюю советскую пустыню каторгой и эвакуацией. По ее рассказу — он посвящен трипу под MDMA — начинаю догадываться, что вещества пропитали и подчинили ее химию. Манит за собой, но я стою перед сокровенной комнатой в хижине. Не просто так я стал инспектором и ночи напролет машиной, как ножом, с напарником-полячком пронзаю калифорнийскую бездомицу, ищу развращенного убийцу. Dependency on the flesh будет побеждена.

Я прошу ее дать мне все, что было в пакетике. Она водит перед лицом тонким сладким пальчиком. Как же охота ее поцеловать, а потом оттрахать, превратив нас обоих в обезьян. «Первый раз, — предупреждает-учит, — не стоит кушать все». «Кушать» — терпеть не могу это слово. Я кушаю половину дозы и начинаю, как дурачок, ждать. Я в удобной пижаме, рядом на кровати она. Мы навсегда перестаем быть любовниками: отныне она Ведьма, с большой буквы «В», а я заманенный в ее хижину, в старый кинотеатр в опустевшем на ночь деловом квартале, страж. Мне не вырваться отсюда прежним, не превратиться в любовника снова. В глазах играют чертята. Я чувствую, что она оплела мою глотку невидимой ниточкой и вытягивает все, что я могу содержать. Никогда больше не вернется моя власть над ней, да и не было ее — в постели все обман, а между душами происходит настоящая игра во власть, а секс — просто дальний отголосок, еще и пародийный, в нем в шутку путаются роли женщины и мужчины, просто чтоб меньше отдавать физических сил. Я никогда не был властен над ней.

«Первый трип, — мурлычет. — Я тебе так завидую. Это как первый раз читать книгу, как первый раз…» Снова опускает глаза, и кровь у меня в паху вскипает.

Я точно знаю, что она имеет в виду именно это. Плоть.

Так что там о Сан-Педро? О, с каким восторгом и тайной любовью она прошептала про него. Пройдет семь лет, я буду лежать на камне, лицом к Млечному Пути, страсть станет мечтать о выходе из меня, вспоминать нашу с Ведьмой последнюю ночь стану, кинотеатр, полностью разобранный на составляющие части: остались стены лишь да пятно от экрана. На экране возникает фильм о нас: корешки, грибочки и другие тайны, которые она принесла мне, невинному, глупому стражнику, ее потаенная лачуга в бетонной глубине молодого города в глубине несказанной пустыни, не исследованной, как дно океана, и на полпроцента. Вдали огонь лагеря, вдали вой койотов, фестиваль хаус-музыки, вблизи, подле камня, в третьей четверти ночи, уснут друзья, истощенные волнами мескалинового счастья, и камера останавливается на моем лице: вспоминаю ее, кактус выкладывает карты на стол: восьмерку, семерку (перевернутую) и пятерку (тоже перевернутую). Объясняет, что по-иному и быть не могло. Мы обязательно должны были повстречаться!

Она должна была подарить мне это. Я запоздало прощаю себе все и вижу, третьей частью путешествия: кактус объясняет логичность и неизбежность каждого узора жизни, каждой разложенной в ней карты и сцены. Время останавливается, и поэтому нет ни воя, ни музыки, и только камень, и только бесконечная любовь в теле, и только космос, ширящийся минута за минутой, по необъяснимому закону распространяющийся, забирающий память, все мои грехи; само время ширится и расплетает меня, слишком усложнившегося. Экран перестает быть экраном, кинотеатр прекращает быть греховным любовным гнездышком, она нанимает в полночной безлюдице такси, надевает на тонкий палец тонкое кольцо белого золота, едет спать под бок к другому.

Она снует по квартире, а время и впрямь замедляется. Начинаются медленные ласковые вибрации воздуха. Вот так, оказывается, мерцает не только каждая клетка во мне самом, но и в воздухе. Все мерцает, переливается и пульсирует любовью, кроме одного места. В самом центре моей головы бесконечная обременительная тяжесть. Такая же, как в паху, только неразрешимая. Она превращается в руку, дергающую меня, и я не чувствую ничего, кроме высвобождения. Я кончаю ей в ладошку так быстро, что даже не успеваю сообразить. Я вижу ее грудь всего мгновение. Она произносит своим грудным низким голосом: «Ты можешь попросить сегодня все что угодно. Это твоя ночь», — и тут же похищает мой трип. Я просыпаюсь, больше не high. Я съел слишком мало, лезу, еще не до конца исцеленный от любовной слепоты, за добавкой, пока она уходит в туалет отмыться, засыпаю в рот, но все тщетно. Еще семь месяцев пройдут, неспешно раскроются, и я пойму, что никакой мужчинка-любовник не смог бы усмирить ту меру любви, которую старый кактус-пройдоха дарит просто так, походя, просто потому что он бессилен, его срезали, освежевали, сварили и выпили.

Вот и весь трип. Я давно свободен и пуст, никакая структура не держит. В четыре раза короче, чем дорога за рулем из Сан-Диего в Феникс и обратно. Потоки беженцев валят вместе со мной из Калифорнии в Аризону: «Дешево, дешево, дешево», — как одержимые, повторяют, а я еду за любовницей, еду украсть ее у мужа. Внутри меня скребется черный червь, подкидывающий возможные причины, почему не страшно похитить ее: «Экономит на жилье, экономит на налогах, при чем тут семья, при чем тут любовь? Укради и насыться». Пока я еду, пляшет танец моя волшебная подруга меж сухих стволов и улыбающихся кактусов, экзальтированное цветение ей вторит, ритм прыгает по позвонкам, рождая счастье в основании позвоночника, простреливая из сердца подлинной любовью, там нет места второму танцующему. Но все же я еду, хоть червь во мне гневлив.

Плоть стала легкой, словно она извлекла то единственное семя, которое меня превращало во что-то по-настоящему твердое и тяжелое. Помню, как единственной сухой материей остался центр в голове, третий глаз-камень. Я жалко простонал и упал на подушки. Она что, сделала это со мной во второй раз? Мы снова сидим и читаем друг другу рассказы. Есть какая-то томительная интимность в этом, какая-то детская незащищенность. Вдруг стройность памяти подводит, я теряю ее конструкцию, попадаю в ловушку сомнений. Я маленький, я — ребенок; вижу себя возвратившимся в детскую комнату, на тридцать лет обратно, со мной рядом призрак моей никогда не пришедшей сестренки, и мне совершенно не хочется притрагиваться, вот так, грубо, по-мужски, к своей сестренке. Нет, мы будем играть и слушать Моцарта.

Она говорит: «Нет ничего лучше, чем первый раз под грибами слушать Моцарта. Я тебе даже завидую». All the way she’s telling me she was jealous…

Конечно, на почве зависти и теперешнее убийство, разложенное передо мной в краю безнадеги, где нет маяка, куда можно устремиться, на почве зависти. Я, честно говоря, не верю в другие мотивы. Напротив меня очередной психопат, буравим его глазами. Напарник-полячок Дамиан стоит, сложив руки на груди, а я сижу. Мои плечи опущены, спина сгорблена. Я совершенно не похож на уверенного в себе, способного к броску, способного к убийству. Скорее психопат напротив полон сил и энергии. Нас поменяли местами? Кто кого допрашивает?.. Из комнаты выйдет только один. Дамиан худой и стройный, спина его пряма, а вот голова чуть опущена, как будто тонко вытянутая шея не может удержать ее, в синих глазах полыхает гнев, желание.

Нет, я веду скрупулезный дневник с тех пор, как мы познакомились. Приступами Дамиан вполз в мою жизнь, и я понял, что забываю о периодах, когда его не было, поэтому надо записать. «День первый. Я еще не знаю, что это день первый, я пишу на пятый день, по памяти. Сигнал, что приступу быть, появился с пятницы на субботу…», ну и так далее. Это мой тридцать седьмой очный допрос и семьдесят третий день в дневнике. Через пару месяцев мы станем, как конченые дебилы, сидеть в намордниках и пытаться по глазам угадать мимику подозреваемого. Все преступники станут уходить от наказания, потому что без чтения лица я не вижу ничего. Но пока угроза только бренчит холодными бубенцами, тянется чертов январь-янтарь — месяц, когда расколола и сожгла мое сердце Ведьма, когда отдрочила без любви и признала его не заслуживающим дальнейшего интереса — и я читаю по лицу безошибочно: убийца.

Только вот он не наш убийца. Слева усаживается другой псих. Белый как лист бумаги, в белой тесно застегнутой до верхней пуговки рубашке (кто в чертовой Южной Калифорнии носит такие, кроме них?) белый адвокат. Говорит: давайте закругляться, лето не заканчивается, у меня серф-борд готов, скоро закат — дни нынче особенно коротки, — я хочу ловить волну, а не вот это все. Лето не покинет этой комнаты, пока мы не решим, мистер. Я бы мог быть таким, как он, почему нет? Я всеми силами гребу ради этого, разве что мелирование не сделал. Он сдавленно бормочет, будто у него трубка или член в трахее: «Мой клиент находился на верфи, на своей ночной смене, есть шесть свидетелей, способных это подтвердить, это не ваш парень, ребята, вы, как всегда, объебались». Я киваю, но продолжаю буравить чернодушного взглядом. Он точно убивал, я вижу в его глазах. Он убивал меня. Не в этой, конечно, жизни, но однажды — он уже убивал меня, и сегодня могу убить его я.

Вообще-то, странно — делюсь с Дамианом во время перекура, — что полиция отказалась от своего права насиловать и пытать. Теперь я гораздо лучше понимаю коллег в России, которые пользуются слониками, бутылками и старым добрым групповым изнасилованием, чтобы уйти домой, закрыв дело. Пожалуй, если бы я знал, что силой могу прекратить любое дело, — я бы заканчивал. По умолчанию, это самое естественное, что делаешь, когда получаешь в распоряжение силу и безнаказанность. Столько дерьма тянется изо дня в день, перетекает в следующие недели, создает потом несмываемую память, стыд, невроз. Я чувствую этот тяжелый, уволакивающий ритм, который забирает меня на самое дно. Чем ниже, тем лучше — теперь уже перестало казаться по-другому. И кажется, что если бы хоть одну проблему решить силой, плетью, выстрелом — например, проблему сраного маньяка, в белоснежной одежде, с белоснежными зубами, с белоснежной кожей, с черной как сажа душой…

Все бы наладилось. Мы с Дамианчиком бродим по верфи. Где все чертовы люди? Стоят неподвижно гигантские хитиновые панцири кораблей, отсоединенные от внутренностей. Помню, как меня спросили тогда, тоже был январь: «Ты что, был attorney в России?» — «Ну да». — «И ты хочешь пойти работать на верфь? Хочешь заниматься сваркой?.. Знаешь, это очень тяжелая работа, физическая работа». Короче, они ни черта не понимают в американской мечте, и меня не наняли варить швы на панцирях кораблей. Иронично: теперь я иду, сверкаю своей белой рожей, по той же верфи и ищу хоть кого-то, кто тут работает. Огромная масса металла безо всякого присмотра. Где-то очень высоко, в пятидесяти метрах над нами, летят искры. Дамианчик бьет по кнопке, и мы дымим в открытом лифте. Два детектива против правил… Невероятно медленный подъем, бутон города из дымки всплывает перед нами. Мы дымим прямо в сторону таблички «курение запрещено», Америка, але, мы не отсюда. Польша и Россия против всех. О нас снимают кино — осветительные приборы светят нам в рожи, и по ним течет черный пот усталости и злобы. Ждем, чтобы кто-то нам сделал замечание, но лифт поднимается так долго, что к тому времени, как мы оказываемся на верхнем ярусе, сигареты потухли. Давно стемнело, пока мы поднимались, давно наступил рассвет…

Я выбросил в пропасть, Дамианчик педантично спрятал свою в отдельный портсигар — саркофаг для бычков, у него паранойя на тему генетических материалов. Он думает, что сумеет укрыться за вуалью невозможности, немыслимости существования призраков меж обычных людей. Искр давно нет, когда мы достигаем вершины. «Где все?! — ору. — Где все?!»

«Это был мой тридцать седьмой допрос», — зачем-то я сообщил это Дамиану. Я заканчиваю на этом. Мы не особо дружны. Если честно, мы вообще не друзья. Это главное, что я ненавижу в своей работе — надо постоянно взаимодействовать на горизонтальном уровне. Меня ведь спрашивали на одном из тестов: «Вы team player?» И я изобразил свет в глазах, искры, белые зубы: «Ya-ya, of course! Oh, I love teams. You know I used to be a boy scout. I used to be a head of patrol, I used to be seduced by my scout master… — Жуткая, леденящая дух пауза, глотаю воздух под одобрительные, ничего не вмещающие кивки… — ‘Kay, ‘kay, I’ma just kidding», — и мы хохочем как не в себя. Ой, как же это смешно. Нам в полиции разрешают смеяться над всеми этими левацкими замашками, над уравниловкой, над сезонным заигрыванием политиков с геями, черными и бомжами. И даже над доносами от постаревших наркоманов разрешают в кулачок похихикать: кто, кого, где, когда, как, при каких условиях, за что и почему лапал, или трахал, или убивал — ведь в полиции-то точно знают, что все лапают, трахаются, изменяют, пристают, засовывают, демонстрируют, будто одержимые, и копы лучше других знают, что если бы не возможность спустить гнев и ужас на кого-то живого, то половина города вообще не вылезла бы утром из постели. Другая половина и так давно не вылезает: нюхает, или курит, или пуляет в вену — наши постоянные клиенты, — а те, у кого хотя бы есть либидо… Ну, без них этот мир вообще бы не крутился.

Но я out of this shit. Я ухожу из большого желания. Ведьма мне все показала. Всю никчемность моих попыток. Нет, я натурально проклят, и мой путь — это дорога в тени. Сумерки приближаются. Дамианчик, это был наш последний допрос, я хочу счистить с себя, соскоблить все это дерьмо, вернуться домой чистым, чтобы лето закончилось хочу и чтобы грянул мороз, я хочу замерзнуть и простудиться на чертовом, бесславном русском морозе. Мы опросили пять свидетелей: все укурки, как на подбор, точь-в‐точь как сам подозреваемый, и все, потупив красные глаза, сказали, что он работал на верфи. Шестого не нашли, а написали, что нашли. Дамиан сказал, что не поедет сюда. Чтобы укурок не расслаблялся, мы не поехали в участок, пусть посидит еще ночь в клетке.

«Он точно убийца», — бормочу, но Дамиан курит безразлично. Плевать ему, у него какая-то своя чернота. Правда, он уже на правильном направлении, он возвращается к свету. Послезавтра мне ехать на север. «Чем займешься, пока будешь один?» — я спросил его, как будто мы муж и муж. «I’ll do something else», — пробормотал Дамиан.

Меня что-то заводило даже в наших отношениях: как будто он постоянно норовил меня отталкивать.

Мне казалось, что в этом есть подозрительная, будоражащая драма, как если бы он хотел меня, но полностью исключил такую возможность и томился, как томятся миллиарды возможностей в этой сыгранной нами реальности… Зачем все это? Бедного Дамианчика завтра без меня подстрелят. Непонятно, за что, но будто бывает смерть «за что-то». Пока я буду гулять, чуть ли не под ручку, с психом и раскручивать совершенно другую историю, — бедный мой белоснежный Дамиан будет плакать, и стонать, и истекать кровью.

К счастью, в этом море крови он не пропадет. В другой реальности, с другим напарником, любовником, другим днем и часом, — умер бы, а в нашей, серой и тоскливой, живущей под надзором дьявола, — он только очень долго плачет и истекает. Утро я провел у его койки. Нашего психа отловлю, это дело чести теперь, это дело — живое, как книга. «Книгой» называют теперь все что угодно, книга — это перешеек в песочных часах, место перетекания космоса в космос, в хорошей книге не может не найтись демона-черта.

Он проник в меня еще так давно, когда я понятия не имел, сколько в нем темного притяжения. Люблю эту аналогию: узнавание объектов по косвенным воздействиям на них иных сил; мы выясняем, что есть где-то планета, или звезда, или прогалина в космосе, за счет воздействующих на видимую материю искажающих сил. Но и с людьми так же: на целое созвездие моих друзей оказал влияние тайный образ, тайный дух, и я должен был скинуть и забыть этот дух, но я окроплен кровью.

Ну а пока я мчался: как и в большинстве своих дней — через долины невежества, в слепом самодовольстве. Видимость была отличной, солнечный день, но я ничего не видел, и очень бедная земля была справа-слева, отполированная и выглаженная ветром. Я тщетно ехал на восток, в пустоту человеческую. Есть там люди, но не мои, я оставил своих людей, чтобы проникнуть в край чуждых. Целую жизнь следует готовиться к подобному странствию, а я собрал рюкзак за половину утра. Исчезли подлинные путешественники, нет уже пустот и неведомых краев. Мы знаем все, что будет. Нет тайны: все написано, мы знаем, что нас ждет, можно по гугл-улицам прогуляться и посмотреть то же самое, что завтра увидишь своими глазами. Выходить из комнаты нет даже символического резона. Смысл есть только в сидении дома и молитве.

«Ты вор?» — переспросила Попутчица. У нее интересное было свойство — у той, которая наведет меня на нашего парня, — умение спросить заинтересованно, но не интересоваться сердцем. Мы мчались, это так странно, в пустынной октябрьской пустоши, я гнал свою лошадку ради нее. Между Калифорнией и Аризоной лежит земля Сонора, формально она принадлежит обоим штатам, но это обморочная пустота, не нужная никому, через нее вьются под ослепительным небом раскаленные гусеницы товарных поездов и пара скудных дорог, по одной из которых летит и моя машинка, сминая обочины в однообразные рисунки на полях страниц. Было это в то утро, когда я проснулся мужчиной и не стало причин спрашивать «кто я?», «где я?». Таких дней за всю жизнь было сколько? — Полдюжины? Меньше?..

«Я вор, — эхом повторил, — неоригинальный вор идей и смыслов. Ничего своего я не создаю, но у меня есть талант заигрывать в словах чужие концепции и мечты. Я ворую знаки и намеки, которые подают мне, и вместо того, чтобы напитать ими жизнь, все сношу в книжку, всем удобряю ее, будто она почва, из которой я прорасту, когда, потеряв из виду путь, пропаду сам, как тело, затеряюсь в земле и воздухе. Я краду у снов зыбкость и бессмысленность и выстраиваю, словно была в ней задуманность, смысл и замысел, ворую у святых книг твердость намерения и надежду на высшее, будто в книге будет высший наблюдатель, делающий ее Книгой, маяком в превращениях тумана. Я вор». — «И книгу ты своровал?» — уточняла она с пустошным безразличием. Кажется, не ответил. Мне нравилось, как бродит рука по ее ноге, от жары почти испаренной, и ни о чем не мог говорить испаренным языком, как только лишь о том, чтоб еще раз стать поздней ночью, в забытой деревушке, мужчиной с ней. Пузырилось во мне чувство, узоры тлели над нашей крышей. Я как бы превратился в невинного: просто работник на отдыхе, встретил новую подругу, влюбился и везет ее теперь в даль пустыни.

Язык выдает, кем я уехал. Он умрет, как и остальное зло, преградой перед которым я встану. Всю свою жизнь я должен был только вставать преградой перед злом, ничего другого. Попутчица заводит меня в край, где я увижу одну из самых больших мер зла. Другие встретят гораздо больше, а я встречу свою меру. Там я еще не помышляю о роли детектива: думаю, что так и отсижусь в дальнем тылу, в аналитичке, где есть рабочие часы и внятные выходные, где ничего не надо делать, кроме пяти однотипных таблиц, где мне платят, кажется, только за то, что я существую — гнилая мечта левака. Я гнилой левак там, на кредитной тачке, Попутчица безжалостно вводит меня в расправивший огненные крылья город. Мы с Ведьмой понятия не имеем, что ходим теперь по параллельным улицам, фотографируем параллельные бетонные каньоны со стеклянными глазами, что даунтаун Феникса вымирает вокруг кинотеатра, назначенного уже стать нам общим, — мы не догадываемся друг о друге. Времени еще нужно много песка пропустить, чтоб сплести все в наш узор, пока мне выдана Попутчица, и Феникс на следующий день впустит нас. Но люди в самом деле всегда идут к своим убийцам сами. Незримые путы связывают убитого с убийцей. Так я смог примириться с неизбежностью, невозможностью того, что человек убивает человека.

«Ты вор…» — бормочет Попутчица под нос, но я вижу, что ее вообще-то мало волнует моя судьба.

Член и тот произвел больше впечатления. Весь этот водопад слов, что мы пролили при встрече, был не о том, чтобы услышать или научить, — вот, годы спустя, я не помню ни одной темы, которую мы обсуждали.

Кажется, я стою теперь там же, в той же комнате, да и час тот же: примерно в полночь она добралась до меня. Попутчица спросила: «Подвезешь, ковбой?..

Мой прицеп накрылся, мне надо в город. Я сепаратистка, мне нельзя связываться с государством», — добавила невпопад, когда я выруливал на дорогу с обочины, молча забрав ее. Затащил к себе в пещеру, в свою мужскую пустую душную дыру посреди земли, а перед этим, под надувшейся луной, мы стояли, по щиколотку в океане, я остановил в Энсинитасе, тридцать минут от моей дыры в земле, городок богатых мамочек и серфящих наследников. Понятия не имел, какая фаза Луны и какая фаза прилива приготовлена, просто свернул показать ей, она не из этих мест, она из долинных, пусть же увидит большую воду и блин спутницы Луны, ломающийся, как печенье, по гребешкам почти остановившейся хмари. А был deep tide — это когда вода отошла далеко, и можно прошагать от берега чуть не на сто метров, по влажному песку, переполненному зарождающейся жизнью: крабиками, черепашками, лангустами, а может, и дальше могли пройти, и все будет ярким и светлым: огромный лунный прожектор в памяти разрастается до таких величин, будто полнеба им накрыто, и Попутчица дрожит от благоговения — в долинах не бывает таких тихих океанских вод, и таких лун, и таких попутчиков.

«Благодаря океану узкая полоска пустыни тут продувается и делается холодной, выпадает конденсат, залетают ошметки шторма, побережью достается несколько недель дождя», — умничаю перед новой знакомой, мне нравится, что она принимает все, будто ребенок, будто чудо, будто в первый раз будет у нее и у меня. «А так, сорок миль отъедь направо, в смысле на восток, и задохнуться можно. Там лето в разгаре и сейчас». Ее впечатляет, а завтра мне праздновать трехлетие в Америке, а завтра она уволочет меня в сердцевину пустыни Аризоны, в зону ариев, где из дождей нам повстречаются только вихри пыли и звездопады. Три года, как я оторвал себя от корня, благодаря которому шло внутри меня течение естественного смысла. Я все еще жду, что по совокупности заслуг или по милости Божьей проснусь однажды и увижу себя в этой реальности, где я сделался одним из них, где врос новым корнем в новую почву, но, впрочем, калифорнийская земля так бедна!.. плохо растет в ней посев, больное и усталое дерево, тем более без полива, и чахнет редкий куст на тенистом склоне, когда брат его на обращенном в солнечную сторону склоне давно иссох, стал полом и стенами птичьего гнезда. Мне каждый день надобно просыпаться в какой-то реальности, где можно хоть как-то назвать себя. «Я русский писатель, я эмигрант, я мужчина, я коп, я кришнаит, я любовник Ведьмы, я ведьмак, превращающий девушек в ведьм и превращающийся в их слугу на исходе дня превращенья», — можно спятить, если утром не вспомнишь, какая из одежек ты сегодня, а корень не проникает в эту землю, и уж три года, пока Попутчица не угодила в мои лапы, я не знаю спокойного пробуждения.

В полночь, закончив обсуждать, что делает пустыню пустыней, а прибрежную калифорнийскую линию — подделкой под Средиземноморье, — мы оказываемся дома, я занимаю центр комнаты и пытаюсь медитировать. Я говорю: думай о цифре, а я попробую ее «прочитать». Я не угадываю ни одной. Она загадывает «шестьдесят три», а я говорю «девятнадцать»; она загадывает пять — я «слышу» девяносто; наконец, я пытаюсь использовать ум — ее день рождения седьмого числа седьмого месяца, и я восклицаю: «Семь!» — «Нет, — качает головой Попутчица, — я загадала тридцать три». Возраст, когда ты превратишься из предыдущего человека в американца — возможно, в безликое нечто, ведомое непроходимой тупостью и невежеством. Но не будем о плохом. Возможно — превратишься в святого молчуна, свободного от смысла, развязанного, вольного, способного подняться над несвободой, проданной другим американцам под брендом «наша свобода». В конце концов, это вечер невинности, вечер чтения мыслей. Я пью с ней вино, я курю с ней косячок, я чего только не делаю и чего только не говорю, и все это — вокруг вращающегося электрозаряда, который прострелил нас и обрек быть противниками и друзьями.

Вместо цифр я прочитал в ней желание не спать подольше. Говорю: «Ну все, пошли», а она не идет, просит погасить свет, оставить лишь мутный свет настольной лампы, и тут узнаю, что попался, бормочу беспомощно после многочасовой болтовни единственную правду о себе: «Я хочу тебя поцеловать», — и слышу, как над нами хохочет половина зрительного зала. «Знаешь, однажды я тщетно писал книгу с неясным адресатом: „Understanding what is like to be a Human. A guide for our Guests“». Говорят, существа из прочих измерений (то есть все остальные) очень смутно понимают, что мы думаем, чувствуем и как воспринимаем время и пространство, и главное, почему совершаем все это. Для них я скрупулезно записал на английском черновик великой расшифровки — книги, не ставшей ничем, кроме как удобрением почвы. Целой книги, написанной, чтобы удобрить эту почву, пустить себя в нее. Це́лую книгу… Я целу́ю Попутчицу.

Поцелуй длится, пока мы не оказываемся на утомительной, однообразной горно-пустынной трассе номер восемь, пока не находим себя в вонючем городе-полустанке, я не могу больше давить педаль и ехать, и необъяснимая вонь забирает на ночь в гадкий липкий неизбежный сон. В липовой тенистой аллее я целую ее, прижимаю к себе, как котенка. Попутчица оказывается мягкой, будто мучная куколка, и чуть не исчезает. Она ощетинившаяся и не верит, что я действительно восхищаюсь ее красотой и люблю ее красоту. Нет ей пристанища, она не допускает для себя дома, пещеры для уединения, это роднит нас, — настолько мы ненавидим самих себя, что еще не приспособлены ни для чего другого, кроме как сталкиваться и расходиться.

Я вор, хоть я и не знаю, что краду и ее тоже у суженого, того, кто расчертит ей сердце ржавым гвоздем. Это паттерн: краду ведьм у простачков и вселяю в них огонь дьявольский, после такой трансформации другого превращения не будет, обратно в женщину не вернуться, я лишь слуга их превращению, и ухожу, сослужив, для следующей работы собирать силы из песка и почвы. Как ребенок, он невинен в своем делании зла: просто не знает, что в его руках сердце, вернее знает, но для него сердце — даже не мышца, а плюшевая игрушка. Он водит гвоздем по сердцу моей Попутчицы, и боль, которую я могу ощутить, лишь бывая с ней, заводит в глубины пустыни, меня как на привязи ведет следом, хотя это моя машина и моя страсть снабжает нас топливом, чтоб ехать по восьмой трассе на восток. Вот такой он сумасшедший, и из всех людей она выбрала такого, нашла, помчалась, через море и землю, но почему-то приземлилась в моей пещере, в моем утре.

Прежде, чем пить, или курить, или болтать бесконечно, я замолкаю перед нею в асане. Она отвечает на мой вопросительный взгляд. «Я тоже умею в йогу», — горделиво говорит, с пренебрежением, с удивлением.

Ее лицо теперь наполовину смыто: я вижу отблеск, делающий половинку оранжевой и невинной. Я превращаю эту встречу в стихотворение, я бормочу бесконечно, нет толку лгать. А она поэт — присылала стихи, — я в ответ свою прозу. Детскую, едва вставшую на ноги. Меня распирает гордостью: первое признание, бокалы узнавших, услышавших мое имя, под которым я рос, пока не вырезал себя под корень, чтоб пересаженным быть туда, где корня не пустить; и предки, люди куда красивее, много работавшие на благо будущего, которое наступило с приходом первого шелеста славы, с приходом первой воплотившейся рукописи, благосклонно косятся с оцифрованных фотографий, с увядших могильных плит: что-то ценное я снес к их недвижимым престолам, но они-то, по крайней мере, навсегда в земле, стали частью плоти плодоносной нашей земли, той, что я покинул, кинул, предал. Снится, как заговорили этот осколок души: к губам прикоснулось полдюжины указательных пальцев, и полдюжины голосов прочли заклинание, предвосхитив все, что выпадет написать, — а это, как ни крути, очень много вязких строк и абзацев — а половина теперь потерта и потеряна на компьютерах и на ненадежных виртуальных облаках, четверть никогда не высказана, высосана ленью, пятая часть истлела в детских тетрадях-попытках, — итого, превращается в оконченное слово лишь крупица, но это расслышано, и вот я могу Попутчице своей указать, что больше я не бессловесное место, а имя, я превращаюсь в фамилию, а фамилия растет из великого корня, из рода и тысяч попыток стать будущим. Нам досталось время для чего угодно, для всякого извращения, оно наше — только не для того, чтобы горевать и быть несчастными.

А с друзьями следует переписываться умной речью. Это потом издадут — по-другому невозможно — и белым стихом прозовут. Вот нас шестеро за столом, хотя, когда я представлял себе, — думал, будет больше, но вот все сложено в будущем, и нас шестеро, и один потеряется сразу, пятеро останутся: двое сделаются друзьями, а потом врагами, двое сделаются любовниками, а потом мужьями, а я один сижу, я в центре пятерки. Я всегда один, в центре, и в этом нет ценности, это данность, в этом нет ростка гордыни, однажды надо взглянуть на вещи так, будто случилось это все не со мною, не в моем единственном космосе, не проводящем ни звуков, ни тепла, признать: здесь будущее, оно наступило, здесь род ставит точку, взваливает невероятный груз на плечи одинокого, но только он пришел сюда не для горести, так что никогда не горюй. Всегда наблюдатель, будто это я поэт, а не добрая Попутчица — но я не пишу стихов, я пишу только рассказы: самозабвенно, будто могу однажды что-то выдумать, чего не встречалось на исследованных мной планетах и астероидах; выдумываю постоянно, иду с неискренними намерениями в чужие космосы и не признаюсь в том, что затаил за спиной, сжатым в кулак. Любая воплощенная книга в конечном счете — припорошенная правдой ложь, — я протаскиваю частичку подлинности в усложняющееся, многослойное искусство, это искушение, это вязкий танец ума посреди умом не облицованных образов.

«Я вор», — рассказываю, как извлекаю, внимательным прищуром просматривая, безвестные мысли безвестных людей, слишком несоединенных с собою, поэтому никогда не записавших — это их книги я записываю и за свои выдаю. Мне постоянно кажется, что я ворую не только книгу, но и славу книги. Будто была когда-то у меня какая-то «слава», будто она вообще существует, будто она вершина, куда можно подняться — все это вздор. Впрочем, Попутчица зевает: я для нее простой, и скучный, и слабый. Она переспала со мною ради мести, а для меня это событие галактического масштаба, и я скрываю по привычке. Она моя первая женщина — после моей первой женщины, бывшей после моей невесты, которая на «до» и «после» разрезала жизнь. Как жаль, что книга не рассказывает жизнь, а только историю. Расслаиваются рассказчики, герои — меня утягивает по единственно возможному тоннелю истории, я ей ведьмак — создатель и слуга Ведьмы.

Рядом в этом полустанке, куда случайно завела нас история, другие слепые старательные шахтеры в своем ритме, на своем наркотике раскапывают тоннель. Конец мира придет, если однажды мы прокопаем всю землю и останемся в огромной, как гномье царство, зале (ненавижу, вслед за мамой, крестьянское «зала») из речи, из историй, и мы укрепим своды раскопанной почвой, потеряем путь наружу, а потом и память о том, что было что-то вне нашего подземелья. Как настоящие гномы, зайдем так далеко, в кропотливую работу над полостью в сердце горы, чахнуть станем над золотом, усыпляя понемногу в себе силу. Следующие люди станут раскапывать эту гору (для них — тривиальную гору книг, папирусов и скрижалей), извлекать на поверхность кубышки с подземным воздухом, крутить на свету и цокать языками: «О, а это неплохая история», расставлять на полках по градации от «великого» до «бессмыслицы» творения предков‐дикарей, от бриллианта до черной, ничего не стоящей истлевшей породы, расставят немногих найденных, а некоторых даже изобразят — тех, кто в янтаре запечатлелся. Так кончится добровольное заточение зарывших себя в железное царство.

Железная гора есть и в полустанке, вобравшем нас с Попутчицей на последнюю нашу ночь. Прорыты шахты и тоннели рабочим людом и роботом-разведчиком. Понемногу, пока движется разведка, человеческий труд и здесь дешевеет настолько, что выгоднее использовать человека для потребления соцсети, чем для утомительной геологической работы — справится машина. Я очень неумел в этом деле, хотя вообще-то и чувствую многое, чувствую ее тело, она врастает спиной в мою грудь и живот, и мне надо только держать подольше и быть с ней, и держать ее за тонкие испачканные пальцы, и она тоже держит меня, и постепенно даже самая ленивая страсть врастает в обобщающий космос, из которого вышло все с первым взрывом и куда вернется после многих огненных спиралей расширения. Ты не нуждаешься ни в объяснении дыхания, ни в страсти, ни в покое, потому что дышишь перманентно. Нельзя объяснить мысль, потому что та снует без передышки, и тяжелым трудом бывает узнать, что ты — вовсе не мечущаяся в черепушке обезьянка. Гномы-писатели едят землю, запихивают ее в себя, чтобы превратить малоценную почву в драгоценный камень, чтобы появился просвет, затем тоннель, затем зала, затем царство и, наконец, бездна — забвение.

Железная гора — это единственная возвышенность тут на десятки горизонтов вокруг. Мы попали в ее тень, съехав с восьмой трассы на полпути, истощенные знойным днем и однообразием разговора. Свернули, чтобы помолчать на противоположных краях двух унылых мотельных постелей. За горой — очередное море пустоты, где камни, никогда не встречавшие прикосновения человека, но однажды и пустоте приходит конец, и за долиной встретит нас город Феникс. Я везу Попутчицу, чтобы она встретилась со своим L. Они встретятся на жалких полтора часа — зачем я вез ее столько дней и столько слов пролил между объятиями?.. Уже с утра меня скрючивает приступом ревности. Казалось, еще утро назад мы извивались, как две змеи, в любви, в единстве, а теперь она отбрасывает меня ненужной чешуей и уходит, словно я не знал, что всегда был средством транспортировки в объятия любимого, который причинит ей настоящую боль — не то что я. Мне она не нужна, свой удел я знаю, однако спазм жадности силен, я слуга желаний, я желаю полностью обладать, превращать ее, чтобы служить ей, чтобы потом проклясть ее и сбежать от нее обратно в прохладу побережья.

Прямая дорога по Аризоне стелется до горизонта, подрагивает синевой жар, скопившийся под негостеприимным космосом, мы летим точнехонько на восток: прямо против хода моей БМВ поднимается солнце, диск его колеблется и волнуется, словно это Юпитер в кольцах, и он непропорционально огромен, словно мы в кино. Я вскакиваю. Ее потное маленькое тело на другой половине единственной мотельной постели. Вдруг это тоже сон во сне? Я принимаю душ и дрочу, чтобы не лезть к ней больше. Выходя, я сталкиваюсь с ней, она ударяет по моей груди ладошкой — это что, так с мужчинами здороваются их женщины, когда мы становимся мужчинами?.. Что-то, кажется, бормочет под нос, но я не слышу, не открывает глаза, хотя лампы мотельного верхнего освещения горят ярко. Я не открываю жалюзи, там за пределами комнаты подлинная американская пустошь. На много сотен миль стелется земля, не годящаяся, кроме двух месяцев прохладной весны, для жизни, и мы все живем здесь, вне овеянных живой океанской прохладой побережий, — уже искривление, эдакий своеобразный post-modern art. Postmortem art.

«Последняя декада эпохи Возмездия, — говорит экскурсовод в очках в тонкой эластичной оправе, девушка на шпильках, девушка с одним глазом, девушка две тысячи двухсотого года от Рождества Христова, девушка-смотрительница спроектированного мною третьего этажа Музея, — характеризовалась обильным расселением людей по непригодным для жизни районам: например, восточная часть пустыни Мохаве. Прозаик-гном K. в серии очерков „О путешествии из Сан-Диего в Феникс“, написанных приблизительно в две тысячи восемнадцатом — две тысячи двадцать пятом годах, говорил об этом так:

„За день солнце переходит от левого горизонта в правый. В первой четверти движения мы завтракаем и обсуждаем ненавистный ручной труд, который позволит нам обеспечить себя наркотиками, водой и пищей на следующий месяц, во вторую четверть движения солнца мы запираемся в кондиционируемых помещениях или машинах, и рубим, бурим, ломаем землю: камни, пустую породу, сокрывающую сокровище, ее брюхо, ее красную внутренность. Тут мы извлекаем энергию Земли, ее черную кровь, ее красный капилляр, ее зеленую энергетическую тягу, ее синюю кость, ее розовый жир… Я работник по розовому жиру, я глажу свой розовый живот, в промежутке между второй и третьей четвертями движения солнца я ем розовую еду, дышащую нездоровьем, и мой желудок способен это даже переварить. Так странно, я ем мясистое розовое хрю-чево, состоящее из яда и воды, и чавкаю, и прошу прибавить вкуса, и мне кажется — они («они» — обобщающий конструкт, который внемлет всем мало-мальски серьезным просьбам. — примеч. экскурсовода) добавляют новых вкусов, запахов, моя жизнь начинает пахнуть не только иссушенной мертвой пылью, но и живым жирным мясом, хотя я ем одно и то же: хрючево, составленное из ядовитой подделки под мясо, растворенной в самой дешевой проточной воде из ближайшей канавы. Оно целиком состоит из переживания ужаса животного. Ужаснувшееся животное родило перепуганное дитя, в него сразу воткнули (в анус, в сосцы на вымени, в язык) по четыре трубки: две тонких, две толстых — и, хотя оно еще еле стоит на дрожащих ногах после родов, его уже рвут на части новой сессией выкачки энергии. Все ради удовлетворения моего голода, и я жру ужас день за днем, час за часом: бургер, стейк, котлетку, тефтельку, сосиску, колбаску, шашлычок, пельмешку (я все-таки русский крестьянин, пусть и в странноватых, непригодных для жизни североамериканских обстоятельствах — но жив ведь, следовательно, это литературное преувеличение насчет непригодности, или?..), я пузырюсь от жира и страха, присваиваю себе власть над органами, через которые протекает работа по перевариванию и осмыслению яда, который попал в меня. А на третьей четверти солнечного движения, когда оно начинает катиться направо, когда обед и послеобеденные разговоры, и отрыжка, и получасовое восседание на толчке с порнографическим журнальчиком с белоснежными красотками из северо-восточной Америки, далекого кленового Мэйна, который мне отсюда не представить, — когда все позади, — вздыхаю, сплевываю, снова сажусь в машину, ковыряю землю.

Это так отвратительно, что все познания о моей миссии и «цели в жизни»™, о которых на седьмой день пастор рассказывает на мессе — вон моя церковь, на другом пустыре, с противоположной стороны восьмой трассы, которую пересекают в день шестнадцать тысяч частных автомобилей и десять тысяч рабочих грузовиков, — все эти познания спускаются в туалет вместе с жиром и ужасом, добытым из жира. Животные пасутся, кстати, под тенью горы, им и то выделили город лучше, чем нам: у них случается в первой и второй четвертях тень. А мы и четвертую четверть проживаем без тени. Работа может закончиться, а может нет. Много работы — это хорошо. Но напряжение не закончится никогда. Я знаю, что с четвертой четвертью приближается мой час дунуть через продолговатую стеклянную трубку (they call it bong, although the name bong now is almost like a rude one, the seller would laugh at me if I tell’em like, hey sell a bong, he’ll then explain to me that yo dude, it aint’ called bong anymore here brother, ha-ha, doncha know? Why’s that — asks he when I get surprised, well it’s because it aint’ good for one to say bong, brother, it’s almost like bang-bang, it’s almost like as if you’d say, hey I’ma about to smoke a fucker device, you know, cause bang-bang means fucking a woman, like you know, we ain’t fucking women here anymore, we are to be respectful, yo! You ain’t like that I guess if a guy told you he’s fucking your mom, or would you, bratha?.. Nah, don’t look at me, you would not! I know for granted, pal, that you’d know, we now say here — we do LOVE with a woman, alright? So same here, we ain’t smoking over the bong, we’re smoking over a lover’s tube, you got it, ha-ha-ha. Here’s your bong, pal, I was just kidding, playing with you, pal, got it? Got it or not? Cmon now, it’s ninety buck, brother, and I wish you well fucking any lady around here you like, just pay me the fucking ninety, brother, that’s it.) Дуть я буду либо завозную травку (в искореженной нами земле уже и травка не прорастает, а в воздухе столько смерти с бойни, что она увянет, если я привезу ее из Сан-Диего), или завозной метамфетамин. Еще одна такая смена, и у меня повываливаются остатки зубов, а легкие закупорятся. Никакой пляжик или океан уже не помогут — тело, выданное мне в управление для познаний, наслаждений, обработки информации, прорубания через полую породу бессмыслицы, угасает здесь быстро — вот о чем я думаю, когда каменею на диване в своем living без сил пошевелиться, обдолбанный по самые брови. А приятель мой в ночную смену строит дорогу в никуда. Сосед приходит со смены в пять тридцать, когда меня чуть отпускает и близится моя смена, и принимает эстафету, и называет ее road to fucking nothing — вообще-то, это дорога к бойне, новая, четырехполосная, по ней будет мчаться в одну сторону убийца, а в другую — грузчик ужаса, и жрать будут оба, и чавкать! Здесь, в пустоши между Аризоной и Южной Калифорнией, солнце светит триста тридцать дней в году, но мне кажется, тут всегда сумерки: во‐первых, в моих снах всегда сумеречно, даже если светит солнце — все как будто показано через черную линзу, запятнанную копотью, или через тонированное стекло тачки, во‐вторых, стоит вечным столпом пыль от нашей гномьей работы, а мы работаем, чтобы ты понимала, триста дней в году, шесть дней в неделю, пока не сломаемся, в‐третьих, в воздухе столько коровьих и бараньих душ, и свиных, и гусиных, и мух, и слепней, и семикрылых трупоедов, что они давно затмили любое солнце, и сама вибрация крылышек их мелких оглушает меня в промежутке между четвертинками ненавистного летнего дня. Короче, ладно, четвертую четверть я всегда праздную: жара падает ниже тридцати, и можно дышать без маски и порой без кондиционера, и можно пить холодненькое пиво, и выпивать его раньше, чем оно нагреется, а еще совсем близка заветная затяжка перед ночью, где я окаменею, и затяжка — это то, зачем я встаю, влезаю в рабочую униформу, буравлю землю и потом вылезаю, потный и счастливый, честно говоря, нет другого смысла у моей жизни в безвестной дорожной пыли, кроме как покурить землю, которую я буравлю шесть остальных дней“.

Как видите, дети, довольно безрадостно было жить этим людям, их слишком много родилось, они слишком широко расселились и слишком глубоко забрались в землю. Они слишком много ресурсов пытались из нее выкачать, и готовы были бороться за каждую крохотную щепотку, и могли воевать из-за неправильно переданной строчки шифра, или кода, или Писания — они на многое были готовы, лишь бы крепить и восславлять Возмездие. И пока одни бесконечно расселялись, другие бесконечно рвались еще дальше убежать: в еще более глубокие пустыни, ледяные просторы и даже на дальние планеты, — такое безумие овладело всеми присутствовавшими, что они не находили покоя нигде, под давлением вечной тревоги они бежали все дальше! А вы, маленькие мои, должны усвоить главное: мы не хотим быть как они! А теперь хором: „Мы не хотим быть как они!“»

«Ты что-то сказал?» — «Нет». — «Мне показалось, ты говоришь, что не хочешь быть как они», — из ванной вышла порозовевшая, похорошевшая Попутчица. Осталось немного до Феникса. Я едва узнал ее — так сильно преобразило ее предчувствие встречи с суженым. Во сколько они встречаются? Говорит, в час дня. Ланч. Я показался себе тощим и бледным, как поганка, старым и бездарным — все разом в отражении. Раннее утро, я замышляю, куда дену себя, ведь я бесполезен без приложения к попутчицам или преступникам. Покурю, пока они встречаются. Накурюсь и залезу на какой-нибудь высоко сидящий над городом камень, устрою себе перекур с видом на Феникс и напишу еще что-нибудь (на самом деле — нет). Я стану легким, заплету дух свой выдохом в клубящееся зеленое облако, я услышу запах Мэйна, дальнего, желанного северо-востока, хвойного, никогда не виденного кленового штата, где ледяной Атлантический, на широте Барселоны, бьется о рельефное побережье, населенное дочерями викингов и их мужьями… Я забуду, что работаю в Homicide Department. Хоть я и должен прожить жизнь мужчины, я вроде как не обязан постоянно купаться в смерти?.. Или обязан? Попутчица заглядывает мне в глаза, в которых пронеслось все страдание, вся зависть и ревность ведьмачья. Странновато. «Все хорошо?»

Да, все отлично. Одеваясь, она щебечет: оказывается, в России задержали оппозиционного политика. «Вау, ничего себе. А знаешь, какая причина? Его дочка пошла в школу в „вызывающем“ пуховике. У них че, уже пуховики носят? Конец октября». — Смотрит на меня как на дебила. Черт, весь ее ум уже в L, и с меня сходит последняя пленка привлекательности. Я просто жадный вор, тащивший нас сюда в единственные полтора выходных между пахотами. Сегодня они встретятся, развиртуализируются, начнется новая глава их истории. Она верит, что будет это счастливой романтической сказкой, а я был нужен, чтобы получить кое-какой сатисфакшн, ну и потом Калифорния — кому не охота заняться любовью в Калифорнии?.. Будто и в теле у тебя цветет одно безостановочное лето, которое прервет разве только пара отрезвляющих подзаголовков, но этого недостаточно, чтоб протрезветь полностью, уж там-то любовникам, оглушенным белоснежным солнцестоянием, не знать?.. Слушай, да я вообще люблю все это дело. Я легкий и пустой, я проходимец, я попутчик ей, в конце концов, у меня за пазухой нет ни камня, ни ножа, ни сердца. «Все в порядке, подруга».

Но ей надо, чтобы сбросить стресс перед встречей с любимым абьюзером, перед входом в долгую изматывающую зиму, — надо либо грязно трахаться, либо пересказывать мне очередной бред о России. Ну а поскольку я вроде как душный эмигрант без ручки, то мне грех не послушать. Я так привязан к этой своей России, как будто одной ногой (ментальной) все еще там: в холодном позднеоктябрьском месиве из листьев, окурков, птичьего дерьма и роскошнейшего языка, дотягивающегося до глубин любой души, и все мои друзья, женщины, книжки, мысли правого полушария — о России и на русском. Невозможно представить, что, пока все оно тлеет и составляет меня, тянется мучительное, болезненное превращение, такое же, как все превращения внутри и снаружи меня: превращение в американца.

«Короче, ее арестовали, прикинь, ей шестнадцать лет, прямо на уроке, за то, что у нее пуховик был с надписью „ЗА НА^*****ОГО“». — «Что, так и написано, со звездочками?» — уточнил. Попутчица кивнула: «И она в нем пришла так в школу, и на нее, как на живца, поймали папашу, и тоже арестовали. За что? А за то, что денег дал! А маму тоже хотели арестовать, но она пришла в шапке с сине-бело-красным флагом, и ее не арестовали». Думаю, что лучше бы сейчас вынуть голову из окна и блевануть прямо на асфальт на скорости сто тридцать, с которой я несусь, блевотину намотает на позади идущую машину, и они там охереют, начнут догонять, сигналить, может, даже подрежут, и буду объясняться: «Братцы, лучше вы, лучше пристрелите, чем слушать эту чушь о Родине!» А они такие: «А че ты Родину не ценишь, пес?! Слушай, что тебе говорят!» Пойдет по кругу эта бредятина, я опять как будто там, дома. А что я кочевряжусь? Не люблю что ли Родину или ее сплетни? О, как я люблю эту забористую неповторимую русскую дичь.

Оказалось, нет ничего более стремительно остывающего, становящегося на удалении более бессмысленным, чем общественно-политические страдания Родины. До меня доносится оттуда только навязчивый звон несправедливости. Я читаю и смотрю, как жвачку, и узнаю, что все это настолько касается меня, насколько я вовлечен в это. Но внутренний голос противится, когда я решаю вроде как поставить точку и воздержаться от дальнейшего жевания. Это рвет мою призрачную пуповину с отечеством, это отнимает у меня даже фантомный корень, и я оказываюсь на третий год настолько здесь ничем, в пустоте пустыни, в разгаре лета, что ослепительный ужас бьет через позвоночник: а если я не русский, не россиянин, не человек? Я староват, как говорится, для этого дерьма. Мне придется оставаться хотя бы чем-то.

Пусть уж и дальше — как было много лет — прежнее отечественное, кисловатое дерьмо, зато понятное, знакомое, как свои пять пальцев, прошлое — ох, да вообще у него одни плюсы. К тому же, когда Попутчица рассказывает, глаза ее ярко сверкают. Однажды, правда, это сделается началом конца: в предпоследнем разговоре я брошу неосторожно: «Слушай, да это же общество терпил, чего ты ждешь от него?» — и ее перемкнет от ярости. Она припомнит и то, что я не выбирал себе эмиграцию, и что я не бывал дома N лет, и что я приставал к ней, когда она ясно сказала «нет», и что я потерял идентичность, не стал ничем определенным, не стал человеком без привязи. «Малыш, какое все это имеет значение? Это винегрет, малыш».

Но здесь, в американской Соноре, за много лет до нашей ссоры-фейерверка, в глубинке, в голубой тени горы, мы одно целое, и мы едем оба впервые увидеть L. Я увижу напряженного и немолодого мужчину. Приземистого, с прямоугольной головой и ястребиными глазами. Мне неловко смотреть на Попутчицу с L: с одной стороны, я привез ее, тащил на себе, убеждал, похлопывал по плечу, с другой стороны, я позволил ей соблазнить себя, вынырнуть ненадолго из расщелины смерти… И вот она подводит нас нос к носу. Дурацкая неловкая секунда.

Это наш парень, Дамиан, я поймал его. Ты будешь отомщен. Я смотрел ему в глаза минут пять от силы. Разговор затух, мы переминались с ноги на ногу, ожидая Попутчицу, чтоб она разорвала узы паузы. Мы, как собаки, тут обнюхиваемся всегда привычным ритуалом. Недоамериканцы, недорусские: «Давно тут?» — «Почти три года» (буквально через неделю исполнится три года моему октябрьскому переезду). — «Нравится?» — жмем плечами. Один вопрос на двоих — один ответ на двоих. Пока я их ждал, залез на северную гряду за городом. Пустил дыма, пустил душу полетать. Феникс простерся передо мной унылым ровным блинчиком. Огромные трассы и крошечные частные домики. Совершенно летний зной в конце октября, а с другой стороны — где осталась лежать обыкновенная необжитая пустыня — бегают зайцы и койоты. Одного я снял с зумом на камеру. Он покосился на меня и продолжил ковырять камушки и норки в поисках падали, или мусора, или зазевавшегося грызуна.

Бесконечные американцы бесконечно хайкают. Будний день, я не единственный молодой здоровый мужчина, который ничего не делает, идет по горной тропе. Маленькая толика любви отдалила меня от департамента смерти.

«По чему-нибудь скучаешь?» — L задает рубленые армейские вопросы, в его легенде отдельную строчку занимает байка о некоем таинственном пребывании армейским консультантом. Меня немного потряхивает от этой сапожьей прямолинейной простоты. Вообще-то, я тут буду задавать вопросы, старик. Дамиан-чик, мы сцапаем его, он наш. Осталось самое малое: доказательства. «По общению», — говорю очевидное. Попутчица уменьшается на глазах, она еще мечтает о своей эмиграции, она еще не понимает, что это такое и каково это — остаться тут без корня, в бесконечном конвейере капиталистической машины, который высасывает все время и Бога из тебя и превращает в унифицированного лыбящегося балбеса, — маленькая смотрит на нас восхищенно, как ребенок — на сказочных добрых исполинов. В ее фантазии она, должно быть, где-то посередине, уже на полпути на этот континент, и я не в силах ее отговорить и не в силах нанести ее иначе как пунктиром на карту Музея. Давай просто условимся, что она принесла мне вздох любви и силы? Не больше и не меньше. Я не могу написать ее, притворяясь, будто знаю, что там в ее голове. Да понятия не имею. Чужая голова для меня — это смерть. Женщину хотя бы можно познать чувственной, любовной работой. В нее можно войти и познакомиться с ее садом практически буквально. А в голову?.. Голова — это всегда выдумка of the self about a self.

«Иди обратно, в смерть», — Попутчица отпустила меня, когда четыре дня ее путешествия истекли, и нам сделалось не по пути, и я больше не мог ничего дать ей. «Принеси оттуда весть о том, что добудешь. Ты гениально пишешь о смерти. Ты словно утоплен в ней». Я послушно киваю, склоняю голову под тяжелым бременем. Граница тонкая. Я карабкаюсь на очередную вершину, чтобы узнать, что и за ней есть вершина. И так три мили — четыре с половиной километра, с редкой тенью, почти все время на солнце, по крошащейся тропе, по вздымающимся камням, через заросли тлеющих огромных кактусов. Моя Ведьма уже поселилась где-то в городе, на который я поминутно оборачиваюсь, и мы еще понятия не имеем друг о друге, хотя где-то в совершенстве все давно сотворено и проиграно. Мне надо выше подняться, чтобы она осторожно поскреблась в мою дверь. Ведьмак карабкается из меня на волю, человек без племени и родины, из давно потерянного края, предавший своих братьев, чтобы первую ведьмочку допустили до него для превращения.

«Чем занимаешься в Сан-Диего?» — наш небрежный разговор с L все еще длится. Натужный и пустой. Чтобы избежать паузы между тем, как он будто передает ее мне, а я принимаю, пушинку, принимаю. «Чем занимаюсь? Ну, вот последний час я рыскал по твоей квартире, поднял кавардак. Ну и понатыкал ты там камер! — я устал уклоняться, становиться невидимым. — Я взял образцы биоматериалов и отщелкал твой дневник. Чуйка моей внутренней ищейки говорит: я сорву с тобой куш. Дамиан, это наш парень!.. Еще не убийца, но я вижу в твоих глазах неспособность почувствовать. Такие самые опасные. Подлинные убийцы. Не сознающие, что убивают. Твое зло остановится на мне».

«Костя работает в полиции», — почему-то говорит вместо меня Попутчица, и L холодеет от ужаса, вздрагивает и начинает странным образом глядеть снизу вверх. Он не понимает, что и моему внутреннему ищейке, и моему внутреннему ведьмаку — охотнику на чудищ, помощнику превращающимся женщинам — еще только предстоит цикл рождения.

«Просто таблички в департаменте статистики заполняю, — со стыдом объясняю. — А так я писатель», — вспоминаю с робкой усмешкой. Я еще не успел себя самого короновать, тоже потребуются годы. Всему нужно пространство для превращений — свобода ума и время… Светлая тоска охватывает, когда я думаю об этих годах искренней детской невинности, простоты, попыток сделать текст, будто есть хоть слово, которое ты мог «сделать». Я — писатель. Сколько нужно мальчишеской несерьезности или наоборот циничной зрелости, чтобы такое сказать. У любого, кому больше двадцати, должна быть огромная палица за спиной, припасенная, чтобы отколошматить самого себя, избить до состояния обморочного глупца.

Однажды из книг будет добыта новая нефть, новый янтарь, из наших помутневших, ставших одним жирным пластом смыслов слоями станут извлекать ископаемые, вселяющие смыслы и чувства в технически безупречную эру Предчувствия. Я томный пророк эпохи Предчувствия, мне не ужиться в ней, там нет загадки, нет веры, там только точное чувствование всего, что есть, там бесконечное прозрение, не сиюминутное, не выстраданное, а постоянное. Мое дело — неблагодарное, юродивое: стоять среди своего времени и возвещать о будущем, где мне не оказаться. Смысла в этом нет, никто не желает знать, что случится с ним за углом; это и тщетное тщеславие чувствовать, что знаешь, не имея знания. В общем, нет и цены этому, и заслуженно, что я в лохмотьях, заслуженно, что в шести тысячах миль от дома, корень мой высушен и выброшен, заслуженно, что я переработан в язык, которого не существует, общаюсь на архаичном русском, гнию без русского настоящего. А главное, что другие, тоже превращающиеся в черный густой сок будущей Земли, давно сказали, написали, испили эту правду и ждут меня в безликом космосе смыслов, чтобы добытыми и очищенными быть через — ион лет следующими людьми, где не течет ни капли моей крови. Лучше бы потратить все сегодняшнее время не на эту жалкую страстишку, не на чванливое «я писатель» на глазах у L и его Попутчицы, а на чтение позабытых, потерянных книг. Уже сейчас книги негде хранить, слишком много смыслов, слишком густо, слишком обильно. Их «штабелируют», потом сжигают, потом развеивают легкий пепел, думают, ничего не осталось, но Земля забирает и это. В магнитном ее резонансе все раз испытанное бережно сохраняется, она не умеет забыть и не умеет возненавидеть. Заново, каждое утро, как будто не существовало тебя, ты срастаешься с телом и пишешь в дневнике:

«Новая наивность?» — уточняет L, оборачивается на Попутчицу, ищет опору для насмешки. — «Звучит кринджово», — хором объявляют, я вторю им, все только так, им видней, моего видения нет, это участь юродства — не видеть, а только напевать под нос, подвергаться насмешке за наивность, а право на нее до моего рождения стерто родителями, диктатурой, эксплуатацией, империями, глобализацией, великими Ост-Индийскими корпорациями, холокостом, волнами геноцида, ГУЛАГом.

«Дружище, — L кладет на плечо мое невесомую руку, как только он убивает такой легкой рукой? — звучит, словно замыслил ты что-то свое, как будто присвоил часть горной породы, шеф такого не любит, наши карманы просвечивают на КПП перед выходом: нельзя выносить землю в штанах, в трусах, в куртках — если каждый утащит домой по щепотке, то через год самой горы не станет, людям не хватает смыслов, это последняя гора на протяжении тысяч миль, это последняя гора в Мохаве, это последняя гора в плоскости Северной Америки: человек истребил сперва животных, затем птиц, затем пресмыкающихся, деревья, взялся за рельефы и сравнял в порыве божественного прозрения; все уравнял, превратил континенты в грандиозные равнины: такой замышлена эта идеальная земля, недвижимо-плоской. Кто ты такой, чтобы учить нас замыслам и будущему?»

Когда Дамиан проснулся, стал выздоравливать, стал возвращаться в мою жизнь, стал снова темным попутчиком, придающим веса моей душе, то я предположил: может, так называемые ангелы-хранители — это мы сами из будущего, останавливающиеся у критического момента прошлого, чтоб понаблюдать за ним? Может, нет третьей сущности: только «я сейчас» и «я, оборачивающийся на это через толщь времени, через океан мгновений»? И чем острее, ярче момент, тем гуще присутствие ангела, потому что ты из будущего будешь возвращаться к нему все чаще. Просто кто, кроме тебя самого, с искренней заботой станет кружить вокруг и сберегать от греха, от увечья?.. Говорят, все вне наших тел обитает чуть ли не в совершенной гармонии. Говорят, мы чуть ли не последний, самый низший мир. Говорят, ниже нас еще есть пара-тройка двухмерных миров, но они работают уже скорее как поддерживающие структуры, нужные для чего-то вроде «отталкивания», чего-то вроде пружинящей силы. Говорят, впрочем, что и через них можно провалиться ниже. Куда ниже двухмерности?

Философия удается мне лучше всего. Я говорю L: «Я пишу fiction, я все выдумываю». — «Он вор», — вторит Попутчица, я сам разделся перед нею, я сам вошел в нее, добровольно, с любовью, без любви нельзя войти. L приподнимает бровь над буравящим меня черным соколиным глазом. Я не соображу: это глаза гения, или безумца, или демона, или идиота?.. «Выдуманные истории», — поясняю, как для идиота, но ни он, ни Попутчица себя идиотами не ощущают. Слова даны нам, говорят, для молитвы. Говорят, для философии и облачения Бога в смысл даны нам слова, а мы употребляем их от невежества для small talks, для small books, для small nukes и так далее. Но зодчий, когда лепил слова, тем и был прекрасен, что предусмотрел все мыслимые возможности и ни одну из них не поставил на первое место, ни одну из них не возвеличил. Он не знал, чем все это закончится, и знал, что это закончится всем. У него нет весов, а тебе вечно нужны весы, глупец, гном-копатель, чтоб взвешивать добытую породу, будто она имеет массу.

«Напишешь про эту поездку?» — спрашивает Попутчица. Если историю не записать, она сделается увядающей памятью. Ничего другого. Вот она, посеревшая, затемненная, дальняя Попутчица, я едва припоминаю ее. Мы на какой-то «плазе» (мерзкое слово), прощаемся навек, я говорю, что люблю ее, что узнал, что она все-таки настоящий друг, что она пролила слезу обо мне, когда узнала, что я в беде, а это тяжелее, чем вся ненависть, желчь и обида, которые были между нами целые годы. На плазе размыкаются наши объятия, Америка — это край плаз. Без гадкой плазы ты не видел Америку. Если ты приехал в Нью-Йорк, и весь отпуск бродил по Манхеттену или даунтауну Бруклина, и не отъехал по трассе от города, и не увидел плазу — ты не можешь говорить, что представляешь Америку. В плазе скучилась мещанская пошлая жизнь среднего американца. В плазе ты спускаешься с неба и возвращаешься в жир повседневности, и тело ужасно неудобно для тебя; но ты не больше чем тело, когда закупаешься продуктами, шмотками, бытовой техникой, побрякушками, книжками, лотерейными билетиками в плазе.

Мы едим какую-то истекающую жиром гадость, жир забирается нам под ногти, на нас глядят исключительно одобрительно. Парень в неплохой форме (я готовлюсь к тесту на патрульного, все-таки полицейские на земле получают в четыре раза больше, чем заполняющие таблички, как я), у девчонки отменные бедра, да и в целом задница ничего. А еще мы белые, а еще мы кушаем (мерзкое слово) на плазе (мерзкое слово). У нас обоих отходняк. «Ну, я даю тебе слово, что не попытаюсь представить, что у тебя в голове, напишу только свои мысли, а тебя скрою, назову „Попутчицей“», — выбрасываю в мусор истекающую жиром булку, вытираю руки, губы.

Серое, все серое и как будто показанное еще и через линзу солнцезащитных очков. Серо-затемненное. И этого живого человека я не попытаюсь сделать живым. Честно скажу: я понятия не имею, что и как привело ее к L. Нет, есть история об этом, он скажет мне, когда через пару лет на пирсе Санта-Моники мы будем идти через толпу, пожирающую жирные дисконтные котлетки, о том, что написал бота для тиндера и что бот отлавливал тестовыми десятью репликами женщин среди куриц (так мерзко и скажет, от этого я чуть не подавлюсь котлетой), но поскольку отсюда мне видно и известно, что все, сказанное L, — сказки для простаков, — я думаю, что и бот — брехня, что он обычный мужчинка, как я, только убийца, что в соцсети он со всеми честно, напористо, назойливо переписывался. А как еще? Таково наше, мужчинок, бремя в двадцать первом веке.

Тем более я не видел у него ни одного бота, ни одного автоматизированного процесса. Он все делал руками и голосом. Кажется, он очень тащился от возможности голосом обратиться, приказать что-то роботу. Мы-то знаем теперь (так говорят), что голосом надо в основном пользоваться для молитв, но L мастерски управляет роботами. В Предчувствии человек чаще обращается к машине, чем к другому человеку, потому что, живя в новом царстве, — ведаешь, что у другого в сердце, и нет нужды употреблять слова для лжи и искажений. Добыл ее из соцсети, она прошла некий тест и показала себя не пустой. «Он взвесил их и нашел слишком легкими…»

«Как тебе идея о самом искреннем американском романе о превращении в американца?» — спросил ее. Это единственное, что я могу довольно подробно, с деталями и без ухода в философию или молитву, сочинить. «А для „структуры“, которой иначе так не хватает, у меня есть твоя история с L. Подари мне ее?..» Безусловно, она возмутится: гном, вообще-то, стоял на самой обочине, нет у гнома права и инструмента копошиться в их истории, но… еще была же моя окропившая их кровь, разве недостаточно?.. и Дамиан, полностью восстановившийся, сильный, как никогда, подначивает и поддерживает меня. Он знает меня лучше кого бы то ни было и никогда не отречется от меня.

«Ну, заобщались, стали созваниваться», — говорит L опасливо, с паузами, словно подбирает нужный проводок посреди минного поля. Он пытается нащупать, что мне известно, а что нет. А я шерстью чую, что он убийца… Его слова и выражение личика, квадратного, увенчанного рыжими бровями, отточенно верные. Был бы я детективом, то признал бы, что тут не к чему придраться, что с парня надо слезть, — но в глубине души я знаю, что он знает, что я знаю, что он лжет. Дамиан, это наш парень.

«А потом она приехала к тебе», — подсказываю я. «Нет, это она к тебе приехала», — очень редко в его речи появляются человеческие интонации: например, насмешка, укор, подначка — как сейчас. Обычно он разговаривает как ошпаренный робот, как будто боится быть таким же человеком, как я, с недостатками и пошлой глупостью. Мне, конечно, тоже передается это отточенное стремление выглядеть не тем, кто ты есть — как будто совершенством, — но я и так унижен своим бубнящим внутренним унизителем. Если ты хочешь казаться не тем, каков ты есть, если ты мечтаешь быть персонажем литературного произведения rather than парнем, который знакомится и влюбляется в девчонку, а у нее оказываются месячные, а у нее оказывается молочница, а у тебя оказывается маленький член, а у нее оказывается бывший муж, а у тебя оказывается аллергия на ее духи из хвойного Мэйна, и так далее, и тому подобное, и все это мелочно, пошло и смешно, но это-то и будет вашей историей во всей ее неприглядной, не переписываемой в историю на бумаге красоте, — то ты глубоко, подлинно болен.

Я еще понял, что все сказанное нами вслух исчезает. Это другое свойство памяти: там все немые, и все общаются на уровне эха. Вроде бы там двигают губами и передают, как тени во снах, свои мысли, и ты вроде бы знаешь, что было сказано, но доподлинно обозначить это буквами уже невозможно. Поэтому в моем Музее не будет диалогов, и даже смотрителям, если честно, надо запретить говорить что-либо, кроме заранее записанных монологов. Поэтому я запоминаю самое острое, когда осторожно спрашиваю: «Ну ты же понимаешь, что она прилетела-то к тебе? Что-то, может, и не сложилось, и ей понадобилось взять меня в попутчики, но она летела к тебе. Бро, она летела к тебе. Ты что, бро, совсем не врубаешься в женщин?!

You fuckin’ not realizing that she’s been living with the idea of you?!. Getting this fucking visa thing and then buying these ridiculously expensive tickets, which were like… Idk, like thousand bucks or something and she was taking this fucking short as fuck vacation to just fly over the continents and fucking insane ocean to just spend miserable three days here in Cali. But she couldn’t know what it was like here, so the only true reason must have been you, you!» — Выкрикивая ему это в самодовольную песью, соколиную рожу, я чувствую острый укол ревности. Пожалуй, впервые мы меняемся местами: странно, это он должен был ревновать ее ко мне, а ревную я. Столько усилий, столько чертовой унизительной ненависти к самой себе и любви к нему, к роботу — Попутчица не заслужила этого. Кроме самодовольной, спрятанной в неподвижном взгляде усмешечки, он никак не реагирует, но я кажусь себе вставшим на его место в Фениксе, и наоборот, что это он привез ее ко мне. Но он насмешлив, будто мы говорим не о живом человеке — не о живой чертовой Вселенной, впихнутой в маленькое совершенное тело, — а о другом таком же роботе, запрятавшем всю свою искренность в чертовы формы абзацев и букв. «Как-то в голову не приходило», — пускает беспечное дымное колечко, пожимает плечами. Убийца в своем праве.

Выходит, в моей Вселенной только я бы умолял женщину приехать ко мне, совершить чудо, побыть со мной, вынуть меня из болота смерти, из эмиграции, из неродной уродливой страны, из неродной, прожженной дьяволовым огнем реальности, стать ведьмочкой для меня, утешить огонь в нас… Он сокол, он пес в хорошем смысле слова «пес» — он бог псов, машина, он Цифра, по крайней мере, молится цифре. У той все okay. У нее нет колебаний, или двух возможных мнений, или парадоксов. Цифра — это цифра: если исключен ноль, значит, единица; если исключена единица — значит, ноль; если исключить не выходит — нужно больше данных, но не бывает квантовой все-возможности. Красота цифры (опасная — потому что с этого начнутся с нею парадоксы) в том, что ее можно разложить на десятые, сотые, тысячные, миллиардные. Но, как бы то ни было, в цифре живешь на освещенной, доказанной стороне бытия.

В конечном счете, как и всему вне себя, я начинаю завидовать L, и зависть скручивает меня в желчный ядовитый ком. Всех нас, пожалуй, в той или иной мере, Америка приманила завистью. А чем еще?.. Невозможно представить полноценного, полной грудью вдыхающего и в достаточной мере выдыхающего, который бы сорвался и помчался, полетел, поплыл через полмира, разорвав пуповину, чтобы стать эмигрантом или тем более американцем. «Американец» — мы и не знаем, что это. Любитель сигарет camel, бейсбола, бранчей, йоги, жареных крылышек, бесконечных прерий, ситкомов? Он вообще не вид. Он — это я, а быть мной, я тебе скажу, такого врагу не пожелаешь, даже рептилоиду… Конечно, в конце пути ты попадаешь в край несказанной красоты. Этот континент божественен, божественная сила и красота. Недаром тут полмиллиарда человек и все возносят ему молитвы. Уж что-что, а Землю любить мы даже отсюда еще не разучились (в массе своей). Например, среднеамериканская равнинная пустошь. Например, Небраска. Мне говорили, что через нее ехать хороших восемь часов.

Я уезжаю в Небраску, чтобы смыть с себя L, Попутчицу, зависть, найти новую точку сборки. Мне звонит Дамиан, но рассказать ему нечего. Раз я в Небраске, значит, если начать ехать, например, зимним утром с восточной стороны, из Омахи, то до Пайн Блифс, на западе, доедешь как раз к сумеркам, и всю дорогу тебя сопроводит лишь одна бескрайняя выстеленная гладь скудной белой и бурой земли. И сказать об этом нечего, слова делаются плоскими, выстилают пейзаж. «Чем не Россия, — спросит другой, — ну, кроме дороги, возможно?..» Дело в зависти.

Здесь, в пустоте ровной серой бесконечной пологой пустынной оставленной Небраски, я складываю уравнение про L, как будто по возвращении я положу расследование на стол и доложусь саблезубым начальникам, что главный маньяк Калифорнии — вычислен, и взвешен, и найден легким — нами с Дамианом. Наш парень. Но увы… Может, и был он затем, чтобы испытать нас, но Предчувствие жило в нас с самого начала. Во мне так точно. Мы слишком крепко должны были полюбить друг дружку, чтобы не расстаться, а когда целых шесть человек вдруг влюбляются, когда между ними вспыхивает смерч вдохновения, то они решают: мы никому не расскажем об этом, и нашей темной страстной любви будет довольно, чтобы менять мир, — и когда действительно поменяли его… — то к этому времени не осталось уже самой молекулы. Она расцепилась и стала шестью отдельными (впрочем, насчет лично себя я так до конца и не уверен. Эти «мы» теплой приветливой тоской еще живут во мне) новыми историями. Увы. Саблезубым начальникам лишь остается покрутить пальцем у виска.

Я помню нас… Скудная почва Небраски дает хороший корм памяти, тут не выжить без памяти. Тут впасть в беспамятство легче легкого, ядовитое однообразие повсюду, только по догорающему на западе закату узнать, куда держишь путь и почему: потому что начал с востока, начал с начала, начал с первого удачного превращения женщины в Ведьму, начал с неблагодарного проклятия, и катишься теперь полный сил в ночь, в небытие, крутишь без помощи цифр жизнь, как кубик Рубика: может, цель ее в полном насыщении собою всей пустоты долины, а может, в том, чтобы сгинуть в долине, не удостоившись насыпи с медным крестом — катишься, в общем… мышечная память: как давить на педаль, как подправлять руль, как пить из бутылки, выведет, даст бог, тебя из пределов полной Небраски в знание, что есть сила вне тебя, глубинное знание, смысл, о котором и не мечтал еще утром.

Я помню сентябрь, дождливые часы пересадки в Нью-Йорке; но дождь уже мне нипочем, я знаю: со мной других пять человек, и если каждого лично я не способен любить одинаковой мерой, — то даже это не страшно, любовь остальных всегда поможет, сбалансирует меня, сделает вновь пропорциональным. Темна работа пропорций. Я расправил крылья, начал оттаивать понемногу, выбираться из заколдованного прямоугольного штата вечной степной тоски, из ощущения, что моя любовь ни к чему и напрасна. И этот сентябрь две тысячи семнадцатого был мне нужен, чтобы вспомнить, что у любви есть не только слабость, но все-таки и сила.

Я помню нас: прямоугольник стола, прямоугольники света, приветливый, не для людей построенный, но для исполинских идей ВДНХ, московское последнее летнее тепло, не таящее никаких обещаний неисполнимых, или угроз, или гроз. Я помню, что мы протянули друг другу руки — словно одновременно — кто-то со скепсисом, а кто-то с надеждой, как волшебные палочки. Я помню, как наколдовал эту минуту и как беспомощен оказался, чтобы создать ее один. И другие должны были соучаствовать в волшебстве, чтобы оно вспыхнуло и сказало мне: писатель несет тяжелое бремя. Никогда не суди его в себе.

Тем летом я поднял тяжелое бремя: накануне осеннего дождя в Нью-Йорке, снова в царстве одиночества, но уже неразрывно соединенный с пятью другими. С берега Бруклина за взвесью дождя кривой хребет Манхеттена — самый подходящий для больших городских осознаний. На миг — хотя город в осеннем дожде весь писан полутонами — не стало для меня никаких переходных оттенков, а только три слоя: город, вода, куда уйдет вся память, следующая спираль жизни, и третьим — собственное тело. Я увидел вдруг, что, с друзьями или без друзей, с любимыми или с ненавистными, могу выжить в любом случае, только если буду особой красной краской среди мира, который мне выпал.

Это был уже третий год, как мой путь неизбежно заканчивался городом на краю американского запада и, шире — на краю западного мира. Нью-Йорк не годится — я пересяду на самолет дальше, в последний город. Говорят, лучше города на Западе нет, а почему бы не начинать сразу с лучшего, коль скоро лучшую землю — родную, русскую, русским родным языком залитую, — оставил из-за зависти и обиды. Перед глазами еще стоит взвесь и хребет великой столицы, но я сажусь в Сан-Диего, скольжу над городской верхушкой (аэропорт тут прямо в сердце города, самолеты вонзаются в него почти вертикально, мы дивимся, глядя в иллюминаторы, как грибами разрастаются японские небоскребы, тюрьмы, верфи), мимо собственного дома, — мне повезло иметь собственную крохотную хижину в самом подбрюшье тихом-сладком, где припасена свечка к моему возвращению, — и повезло иметь единственную попутчицу, сверхсилу одну-единственную, единственный талант.

Из шести создана молекула, которая после весны, после этой посадки, никогда снова не соберется, словно путь в превращение через время закроется для нее. Итак, Сан-Диего.

Вечное лето, последний огромный пирс, входящий в Тихий океан в жалкой попытке длить хоть чуточку царство. Дальше, за безбрежным Тихим, колышущимся в забытьи, уже Восток с его непонятной, отдаленной причудливостью, — отдельная жизнь уйдет, чтоб прожить его, — а я здесь, на западе, у самого края материального, накануне царства Предчувствия. Удочки рыбаков на самом длинном пирсе побережья заброшены, я меж ними стою без улова, бриз сушит кожу, выветривает сиреневые круги из-под глаз, унимает нервный тик жителя мегаполисов, и я проповедую, и никто не слышит. О, как сладко! И сладкое тепло ласкает, успокаивает проповедника во мне: ты дома, ты перед землей, что не даст урожая, ты вправе передохнуть, отдохни, никто не услышит.

Кажется, я и вырвался из Небраски, из Нью-Йорка, из Москвы, из дружбы, только чтобы отдохнуть наконец-то и пожить загорелым крестьянином. Праздную двадцать девять лет — сладкий предел молодости, невинности, простоты; но когда нервы излечены от травмы больших городов и пустошей, тело пора отравить, чтобы продвинуться вперед. Здесь всегда солнечно и прохладно, и я всегда начинаю описание города с его изменчивой, но одинаковой погоды.

Мы живем в шести состояниях: ранняя весна, цветущая весна, уходящая весна, затем первое лето, знойное лето и сходящее лето, балансирующее на грани того, чтобы вдруг, в самый холодный и темный месяц (обычно ноябрь-декабрь) впасть в хандру осени. Тут протекла моя эмиграция, которую я никогда так не называл. Я ехал к нему, заговоренному городу шести демисезонов (секстосезонов? — примеч. соавтора-Д), и мне хотелось, чтобы нашлось объяснение, стройное и внятное, как я здесь оказался.

Имена и поступки наслаиваются и должны рано или поздно превратиться либо в органическую картину, несколько смысловых уровней, слоев, градиентов, массивные предложения, либо вылиться в полную бессмыслицу, белую пургу, где утрачены все ориентиры. Я завидовал людям, верстовые столбы которых смела метель, и вот сам я здесь, ведь зависть страшная сила, получите распишитесь, товарищ гном-ведьмак, страшнее только Возмездие. Вот оно, забирай: право быть собой в своем внутреннем саду. В нем можно даже поставить клетку и запереться. Пройдет время, я сделаю ее из камышовых прутиков и еловых лап. Но я улетаю в Сан-Диего на пике формы, — мне двадцать семь, — веруя, что не только получится, но что это еще и шаг на ступень вверх. Без пространственного ориентира невозможно совершать шаги во времени. Если пространство не подчиняется — время кажется небезопасным и чудовищным.

Мне хотелось, помню, в самолете через мир, в самолете, застывшем над необитаемой североканадской бездной льда и гор, чтобы мы все взорвались там борту, лишь бы только не приземляться. Отправляясь на восток, ты делаешься странником, потерявшим день. На запад — ты удваиваешь свой день, удлиняешь жизнь, заискиваешь перед бессмертием. Я прилетал во вторник, улетая во вторник, я плакал, чтобы вторник не наступил. Сжал кулаки и порвал пространство, а заодно и время. Логично, что не взорвался, раз существует теперь вся эта память и вьющаяся тоска — бывшая боль побывших там «я». Я прилетел во вторник, двадцать седьмого числа, шел октябрь (в том году на октябрь пал пятый из шести типов лета), и я пришел сразу на две войны.

Одна была моей внутренней: ею я исписан изнутри, измалеваны мои тетрадки и черновики, в нее попадаю утром, с первым страхом, и выхожу ненадолго во время сна, по крайней мере, тогда она отступает и шумит, словно прибой за закрытым окном; вторая — война внутри самой Америки, кипучая и дикая, в которой я пристал к маленькому отряду, просто потому что совсем одному выжить невозможно, я сменил несколько отрядов, и всюду в той или иной степени видел нескончаемую войну и дивился: с дальнего русского берега выглядело так, что война и дичь только в моем отечестве, и о ней мало кто знает, хотя все и каждый — на ней, — а тут думал, что не будет никакой войны. И все же я здесь, и война двойной спиралью прострачивает пространство, и репродуцирует саму себя, и составляет меня.

Так я задумал и написал книгу о войне, проковыряв в себе до крови острое чувство войны. О нем не перестанут спрашивать, ему будут не доверять, но только на поверхности — изнутри каждому будет видно, что отпечаток ее подлинный, насколько подлинным вообще может быть знание сердца. Писатель идет на войну совсем один, и бремя его тяжелое. Ему некуда пригласить зрителя. Если же и приходит гость — автора давно нет. Часто оставленное собой он, оборачиваясь, ненавидит, и часто оно во всех смыслах не принадлежит ему, и тогда он вовсе не автор — исчезнувший мираж, который бы оставался, не узнай он об истечении своего времени. Автор работает в одном измерении, вернее дает чему-то своему работать посредством себя, а сооружение возникает в еще одном измерении, куда ему уж точно не поспеть — это слишком далеко в будущем. И обречено стать темной нефтью будущего, пространством царства Предчувствия; и от случая к случаю сооружение, будучи сотканным из подвижных волокон, проникает в дальнейший каскад измерений: на сцену, в кино, в широкий контекст, в политику, в общественную повестку… Ничего этого, конечно, мне не нужно.

Сооружение автора многомерно, но он не соприкасается с ним. Не знает, что получилось. Его давно нет, но мерить его можно столь пошлыми словами: «получилось», «удалось»… Важные вопросы, на которые он вынужден ответить: «Что именно это такое?», «Кому и как оно сказано?» Но ответы похоронены в его сердце, и останется ложь там же. Может возникнуть искушение сказать, например (если кто читает нынче описания экспонатов в музеях, то на втором этаже моего Музея найдет он следующее описание багровой, уставшей от времени книжки под стеклом):

«…прославившийся воин возвращается из карательной экспедиции и создает молекулу <…>, которая будет уничтожена наемником-демоном, а на пути <…> встают и исполняют свои роли препятствий и союзников. Но под давлением черной материи смерти и любви (все книги нового времени должны работать, приводимые в движение с помощью этих архисмыслов, оттеняющих блеклую плоть „настоящего реального“) воплощается фатум воина: всегда в том, чтобы умереть на войне — рукотворной ли, выдуманной или всеобъятной, привычной для века Возмездия».

Моя же плоская идея осталась в том, чтобы заземлиться на чужой земле. Мне надо было служить чему-то вне сиюминутной человеческой суеты (которой у меня вдруг не оказалось), чему-то, что никогда не породит энергии, денег, но ответит на мучительное, зудящее «Зачем?». Для этого годится работа при земле либо сосредоточенная медитация: обеими практиками получаешь смутное осознание, что же происходит.

Так я стал крестьянином и патрульным: присматривать за землей и ясно видеть сущность людей. Думал убить двух зайцев. Думал, если буду проницать умы и души, это даст мне ясность. Думал, есть некий универсальный код, способный вскрыть или настроить на один резонанс с людьми. Впрочем, кого я обманываю? (И вправду, кого?..) Первые два с половиной года из срока я провел в темном углу невежества. Вообще-то, это были пиковые годы.

Они затемнились и забылись настолько же, насколько сама Россия во мне теперь померкла. Это был русский американский период, когда ты совершенно русский и пересажен только головой, но не корнем. Каждый справляется с этим misalignment по-своему. Тут главное — четко объяснить себе причину. Тут лучше всего действуют логические стройные конструкции. Я работал составителем таблиц в департаменте убийств Сан-Исидро, и это в полной мере соответствовало стройности конструкции. Западная, калифорнийская Америка плохо годится для прозы, гораздо лучше для картинки, для кино.

Многие тащат за пазухой нож или камень, который затем превращается в орудие убийства. Я узнал, что вокруг разлито море смерти. Страшно: без петербургской влаги, или московской мороси, или хотя бы стандартной среднерусской долинной туманности смерть кажется куда более противоестественной, в ней нет второго дна, нет задумчивого осмысления, раскаяния. Как будто в сухости не должны умирать люди. А может, я просто никогда до этого не соприкасался со смертью, и только тут мне открылось, какой огромной силы она требует. Человек, конечно, невероятно крепко спаян: я видел переживших шесть пулевых попаданий, пять ножевых ударов, избиения толпой из десяти человек, выживших после пыток картеля, который отрезал им все, что можно еще было отрезать, и вырвал зубы, языки или глаза, и в некоторых сохранилась жизнь, и из чужой статистической таблицы они не перекочевали в мою.

Смерть уплотняется всего в двадцати милях от береговой линии, но значительно более разреженной делается вблизи океана. Вдоль океана теснятся города, я перечислю для удобства посетителя второго этажа.

Самый южный город американской Калифорнии — это Империал-бич. Когда я прибыл, он еще походил на деревушку серферов, но туда втекала цивилизация со всеми протекающими через нее… — силой, деньгами, бризом новой жизни…

Севернее, на отдельном острове, есть независимый городок Коронадо: богатые мамочки, адмиралы и капитаны, а еще, конечно, просто богачи без определенного источника богатства, зачастую сами позабывшие, откуда истекло их богатство. Это одно из первых прикосновений к чуждости Америки: здесь есть старые деньги в забытьи. Есть просто богатство, оно есть. И ты стоишь, в своем крестьянском рубище, человек напротив тебя может быть в точно таком же (по внешним признакам) наряде, а то и проще: сланцы, шорты, майка с дыркой и пятном, — но в рубище именно ты, потому что человек одевается в свой статус, не в шмотки, человек одевается в доставшуюся ему силу, а не в то, что застегивается или зашнуровывается. Уж если тело — истлевающая одежка, то что говорить о наших тряпках? — они только прикрывают самый явный срам и греют слабые кости. Женщина льнет к силе и спокойствию, а не к ткани. Мужчина расцветает, когда течение силы правильно установлено в нем и длится без сбоя.

Ладно, списки будут на втором этаже, а здесь задержимся.

Коронадо — это продолговатый с юга на север остров, загнутый, как жирный знак вопроса, с городом его соединяют всего две сухопутных ниточки: огромный мост, мечта самоубийцы, выгибающийся синей дугой над заливом. Дорога от моста делит рабочих по признаку: верфь или служба в конторе, а также насыпная дорога по малолюдной песчаной косе. Еще есть нитки паромных переправ и неисчерпаемая возможность пересечь залив вплавь (на самом деле нет) и на лодке. Слева от синего моста, если возвращаться в город, пузырится так называемый «американский даунтаун».

«Даунтаун» — звучит отвратительно, но неизбежно. Ты там окажешься, ты спустишься туда, этого не избежать. Пытаясь написать дюжину книг или рассказов об Америке, не нашел способа избежать встречи с этим словом, если только не писать про исключительно глубокую глубинку, природу (ее описания, говорят, всем опостылели, и зумеры такое уже пролистывают за неимением смысла) или не помещать текст в обстоятельства полнейшей фантастической альтернативы. Наш пузырится слева, когда мы пересекаем пролив по Коронадо-мосту, а справа входит в изумрудные волны верфь. Мост, кажется мне, слегка наклонен и наклоняется год за годом все сильнее, и в какой-то момент из левого окна начинаешь видеть одно только небо, а правое наклоняется к воде, и кажется, мы вывалимся вот-вот, разобьемся насмерть об эту беспечную воду, ничем ее невозможно одолеть, хотя она и самое податливое, что бывает, трупы станут бултыхаться между величественными фрегатами, сухогрузами и какой-то морской мелочью, напичканной оружием и радарами. На верфи стоят десятки судов, периодически одно уходит в рейд, и на его место моментально встает другое. Сутками идет ремонт, эти корабли величественны и бессмысленны, не считая их потенциала к убийству. Никто не хочет сражаться, тем более с помощью кораблей, тем более с помощью надводных судов. Говорят, подводники не понимают, зачем нужны надводные корабли, если они все могут быть вслепую уничтожены минут за тридцать в начале боя, но для чего-то это нужно. Никто не хочет войны, хотя город безмятежного непрерывного лета изрыт военными тоннелями, переполнен служивыми людьми и день за днем над ним барражируют вертолеты, странные гибридные машины из «Звездных войн», истребители режут сверхзвуковым клинком. Чем дальше от войны, тем война становится комичнее. Внутренняя война так и длится, но война обычная?.. Смешно и нелепо. Но военные тут не шутят: огромная машина оборудована и работает без перерывов, подобная гигантской сердечной помпе, прокачивающей деньги.

А даунтаун — чертово, тупое, акающее слово — вырос изрядно. Когда я сошел с поезда (заправский эмигрант), снял колоссальный чемодан-гроб на двадцать пять килограмм жизни с погрузочного механизма, — даунтаун Сан-Диего был еще подростком. Что-то торчало, но в старых, восьмидесятых годов постройки высотках было что-то наивное и невинное. Попытка быть великим городом, но, по правде, даже не подделка под него. Слишком местечково, провинциально — это и была дальняя провинция, поезд еле плелся последние километры пути, через туманную влажную ночь. Ведь был октябрь, когда поезд доставил меня.

Даже в том, что торчащая посреди даунтауна башня без окон — это одна из десятков наших тюрем, — есть что-то невинное. Как будто люди тогда верили в вину, и наказание, и исправление, тогда, в эпоху модерна, без приставок «пост-»; преступники и надзиратели хоть и менялись местами, не были еще безоговорочным единым целым. А сейчас все слиплось, и после долларового дождя выросло три десятка устойчивых к землетрясениям башен. Говорят, строили по японским технологиям, потому что плита Сан-Андреас под Калифорнией рано или поздно действительно разломится и значительная часть старой земли старого штата провалится в воду. Вспузырится новыми горами спящая долина. Сан-Диего с этой точки зрения — еще в условно выгодной зоне: говорят, он сделается островом, так что многие из нас выживут. Пусть в моем сказочном непреходящем лете ты представишь, что селятся здесь только отлетевшие: самая крайняя граница духовного и научного поиска: генетика, охота за бессмертием и браманическим раем, деревушка потерявших амбиции серферов — людей, познавших, что сколько ни обуздывай волну, она приходит тут же снова, та же, но другая, и у тебя никогда не хватит сил обуздать.

Однако все эти признаки мерцающей невинности, рая — в прошлом, проморгал я первые свои два года, а с две тысячи семнадцатого великое богатство (великое Возмездие, кажущееся в первом приближении «удачей») вошло в город. Он стал последним желанным мегаполисом перенаселенной, перетрудившейся Калифорнии. И пока я тут, на фоне устаревших башен восьмидесятых растопырились свечки кислотно-желтых японских небоскребов, все еще им до неба как до эпохи Предчувствия — дистанция понятна, но не пройдена, — с них вспыхивают шикарные городские закаты, с них сыплются шикарные наркоманки в золотых платьях. Они полнят сказку собой. Прозрачные неугасающие экраны 24/7 транслируют слова, лица, виды.

Когда-нибудь все даунтауны и сумасшедшие кварталы многоэтажек должны быть сочтены за безумие и диктат силы, и медленно их рассеет ненужность в дым. Прорастут сквозь асфальт деревья и кустарники, все позеленеет и будет оплетено птичьим щебетом, увенчано цветением. Когда-нибудь все, надеюсь, кроме сигнальных московских башен и редкого американского ар-деко, предадут забвению.

Неофит крестьянства, скучного провинциального края западной цивилизации, убедил себя, что лучше жить в приземистой хижине. Теперь, когда позади московская двадцатиэтажная панельная башня, я прихожу на пирс, чтоб говорить среди рыбаков, которые не слушают. Брожу одним из безумцев, которым принадлежит дно человейников, и кричу на рваном английском: «Hear me and behold! I proclaim this to be the ugliest of the cities! I hate to be down here. I am mad of being down here. I am a madman, give me some food, lady, please!.. Share some change, sir?.. Sir?.. Some change?.. Sir? Somechange? Smchange, sir?.. Smchangesir?..» Городское сердце принадлежит бездомным, потому что это public земля и результат публичной неустроенности, будто мутные социальные c(т)оки стремятся к подножию самой дорогой, переоцененной недвижимости, где им не могут отказать в праве быть. И это public burden содержать их в себе.

Да они и не завоевывают уже право, это ползучая черная война. Она проиграна населением квартир — в ней сразу выиграла бездомица.

Это грязная была война, короткая многодневная схватка-сходка, а бездомица — теперь долговечная грязь под ногтями общества. Хочется вычистить, а приходится не замечать. В бездомных я вижу наибольшее число своих братьев. Знаешь, был целый отрезок жизни, когда они мерещились мне постоянно. Ну, я ездил тогда в блядский даунтаун регулярно, у меня там друг-тибетец… Но списки-структуры пойдут позже, сейчас не о нем речь. Даунтаун всегда раскрывал передо мной объятия и подмигивал: вот тут бы был неплохой для тебя пятачок, займи его палаточкой до наступления темноты: здесь и достаточно тихо-безлюдно, и есть укрытие от дождя, и, кажется, неподалеку станция, с которой ты мог бы отправиться в странствие, если завтра внезапно — день откровения и проповеди. А если спуститься в общественный парк или пойти вдоль малопопулярной реки… — там целые города-туалеты; и эти неучтенные, почти воздушные (ветер может снести их одним выдохом) городки населены десятками миллионов, но у них нет ни обозначения, ни имени на карте.

Чтобы стать американцем, надо принять культуру бездомицы. Она вызывает у праведного социалиста оторопь, затем гнев. Если он балансирует на высоких частотах, то возненавидит за нее общество и государство, если на низких — то самих бездомных. Но невозможно не ужасаться бездомице и невозможно ее понимать. Здесь — невозможно. Даже если ты на самом правом краю шкалы воззрений, ты все равно невольно воскликнешь: человек в этом изобильном мире не должен жить на улице, протяните ему руку помощи, он не должен горбатиться и дышать дымом из-под ваших колес в ожидании милостыни, чтобы, если повезет, скопить на жалкую комнатушку, уголок в комнатке со вшами!.. Он должен получить хотя бы угол задаром!.. Лучше не иметь сердца, чтобы не испытывать за них эту боль.

Дамиан терпеть не мог бомжей. У него к ним сентиментов не было. Мог треснуть, особенно белым. Белый бомж — наш клиент. Мы с ним можем повеселиться. Мы с ним можем поиграть, особенно если он обгашенный, обгаженный, особенно если не знает, где и под чем оказался. Такие живут от дозы к дозе, из приступа в приступ. Почему-то есть деньги платить за надзор и лечение язв, но не найдется денег, чтоб возвратить им человеческий облик. Бездомица — это край безумцев и парализованных зависимостью. Дамиан выбил немало хороших показаний: так, третьего дня бездомный видел нашего клиента за углом, и тот вскочил на огнедышащую рыбу-лошадь и умчался сначала в подлунное, а потом рухнул в залив; жертва воскресла на третий день после убийства, на том месте, где коронеры давно оттерли кроваво‐дерьмовое пятно и припорошили все известью и дезинфекцией, и жертва встала, озираясь, медленно собираясь по молекулам в новое красивое молодое тело, затем наш свидетель отдал ей свои лохмотья — с тех пор он полуголый, в одних рваных лосинах, бродит слепо между палатками, — он бы хотел, чтобы его отпустило и чтобы видения больше не было, но каждый раз, когда удается очнуться, он почему-то снова соскальзывает куда-то в пропасть беспамятства и только по смутным догадкам узнает, что уже был тут — недавно запущен этот мучительный цикл, но разум сбоит снова, и снова, и снова.

Я вижу, как слепнут его глаза, как он плачет, бормочет, хватает вещи, отбирает вещи, ругается, роняет… Затем выбивается из сил, он выдохся — одни рефлексы остались на старой перебродившей кости, на прогнившем костном мозге, — и садится и плачет, и понемногу его отпускает, он просыпается, снова видит нас, в двадцатый раз говорит: «O shit, dude, did I do something bad, boss?» — «Tell me, did you see this girl the other night here?» — подвожу снова ее фотографию к гнилому картофельному носу, он смотрит на живое женское лицо, будто это не такая же женщина, которая могла бы родить его или родиться рядом, из одной утробы, и быть ему сестрой, или стать его женой, в конце концов, и увлечь подальше от этого странного зелья.

(Я уже оставил надежду понять, на чем кто из них сидит, тут реально надо родиться и вырасти, чтобы в голове утрамбовалась вся картинка — в этой палаточной Гоморре, — и желательно раз в неделю уточнять обновление ассортимента у рыскающих по городу барыг, нас учат (учат? Не уверен, как же я тогда научился?..) глядеть на них сквозь пальцы, не обращать внимание, не вступать в конфликты, мы homicide, а теми пусть занимаются narcotrafficking, но фак ми, старик, разве это не убийство?)

Разве это не убийство — доводить парня двадцати пяти лет до такого состояния?.. Он сухой жилистый старик, огромные угри на лице, выпавшие из орбит глазные яблоки, выпавшие волосы, клок волос еще болтается на макушке, выпавшие зубы, ногти черные крошатся. Он буквально разваливается, как будто кто-то заталкивал ему в глотку этот чертов яд. Что можно хотеть испытать, чтобы хоть раз еще этим закинуться?! Мне завидно извращенной завистью, но жутко. Падок я до наркоты. Я на полметра отстаю от них, но я провалюсь туда в любое мгновение.

Когда наркошу в очередной раз заклинивает, и он теряет память и сознание, начинает бродить по обоссанному пятачку кругами и тянуть руки к раскиданному им ранее мусору, Дамиан, напарник-полячок, белый здоровячок с розовыми щеками, с хорошими опрятными белыми пальцами, кладет мне руку на плечо и говорит: «Hey, you played enough with him, it’s time we go, he’s no use». В моей истории Дамиан будет плохим копом, издевающимся над бедолагой, а в истории Дамиана этот коп — я.

«От него нету толка, — слыхали?.. И это я, оказывается, играл в него…» Тут, в книге, мне уж начинает казаться, что Дамиан существует скорее как мое отслоившееся второе «я», которое, как зеркало, отражает сделанное мной. Может, он и не выдумывает: здесь никого нет, я игрался с бомжами, мучил их, и бил, и унижал, а они ничего не запоминали, или теряли дар речи от ужаса. Дар речи… На то и дан дар речи, чтобы все обращать в слова и молитвы. Говорят, у меня хорошо с речью, говорят, моя речь поднимает и ведет их. Иначе почему раз за разом я оказываюсь на пирсе среди чертовых глухих рыбаков?..

Меня хотят сделать за эту заслугу сержантом, а я чувствую, что они вот-вот пойдут за мной. Рано или поздно я тоже соскользну в безумие, только спровоцированное насилием, а не веществом, и стать их лидером, вдохновителем — моя фантазия. Но я и в детстве, кажется, был захудалым, но лидером. Лидером обиженных, тех, кому надо бы подать руку, а им не подавали. Вокруг меня, на голос, собирались те, кому некуда было пойти. Особенные с удочками. Теперь я в стане сильных, в стране сильных, на улице больных и сломанных, а по аллее позади моей хижинки течет медленная река бездомицы: с утра до ночи и с ночи до утра снуют по беспризорным мусорным контейнерам бездомные и ворошат, и бормочут, и посмеиваются. Мне впасть однажды в эту реку или этого нет в моем чертеже?.. Утром я никогда заранее не знаю, останусь ли дома или выйду к ним и больше этого голоса уже не будет. Всегда рады мне, если я выхожу без формы, в домашних штанах и тапках. Сколько бы мусорок, гор грязи уместили мою прежнюю жизнь?..

Короче, бездомные — это санитары городских сточных вод, нижних улиц, тупиков, общественных пустот, хорошенько чистят они и сердце от показной щепетильности. Не надо жалеть их, лучше не думай, что ты так уж высоко встал над ними, тем более при капитализме. Короче, если ты готов заходить в Америку, то готов и видеть, и помнить о них поминутно, знать, что какая-то часть огромного цивилизационного зла, несущегося во весь опор на тебя, остановилась на них.

Кончил? Похоже на конец.

А даунтаун наш стоит в бухте, выше по ее берегу карабкается старый, но скучноватый, вылизанный теперь в угоду богачам и туристам с претензией португальский квартал, в котором вдруг рассеивается запах гнили, мочи, убийства, все сплошь изысканные и элегантные, имеется древний рыбный рынок, и хотя там тоже по венам и глазам струится наркота, она уже не вызывает во мне прошлого сочувствия. Она заявляется ночью. Я появился слишком поздно, уже давно воцарилось беспечное утро, в пальмах вопят попугаи, я как зачарованный смотрю на отрезанные кисти жертвы и испытываю скорее эстетическое удовольствие. Тут я на своем месте, должен распутать дело легко. «Вот этот щурящийся, — я чуть подталкиваю локотком Дамиана, — это он, я точно вижу». Подражатель. Я чувствую подражателя, презренную собаку, двойника подлинного монстра, который объяснил себе: «Well, I shall kill just one single whore, what possibly could be wrong about that? What possibly could at all be wrong about it, ha?.. I shall kill her, cut-off her hands and call the 911 as soon as I clean my hands from blood». Слишком легко — придурок даже не в курсе, что наше чудовище никогда не убивает жертву перед тем, как отрезать ее ладошки. Дело в сахарном, изумрудном mansion на восточном склоне Point Loma.

(«Точка света», черт, даже перевод звучит изысканно, потому что его создавала еще изысканная, европейская мысль, до того, как Америка начала превращаться в собранный из органов других стран труп — знаешь, некоторые матери приходят слушать пересаженные сердца своих детей в детскую чужой семьи, где живет и радуется малыш, получивший сердце?.. Вот так же мы, первые из волны, прислушиваемся к груди, в которой стучит уже наше сердце, а кровь движется чужая, и чужая магия происходит, и чужой цветок растет. Это трансплантированная нация, и ей не по размеру такое изящество, как Point Loma — резные португальские черепички, точеные сине-изумрудные плиточки — черепички-плиточки пересажены сюда, — Америка познает их красоту вместе с первыми потугами быть живой.)

Copycats — так они называются на нашем языке — подражатели убийц (да и всего остального). Этого мы закрываем легко, Дамиан вызывается сам все оформить. «Ты устал», — говорит мой братишка глазами. «Ты устал, езжай отдохни», — говорят его глаза, хотя, может, говорят ровно противоположное, говорят: «Эй, говнюк, не хочешь еще поработать?..» — «Спасибо, брат, я отдохну, I’ll take the sunset, я же не рассказывал им еще ни про воду, ни про закат в воде, а это главное. Мы вместе уже тысячи слов, между нами тают тайны, а я ничего не отдал закату, словно не он во мне гнал кровь, побуждал пожить еще до следующего дня и встретиться. Моя жизнь взаймы у него». Я уберег это, как будто этого нет, как будто это не главное, как будто не то, что я силой колдовской мысли пригласил за десять лет до того…

Девочка-персонаж по щиколотку в воде. У нее больше ничего не было — только этот закат и ощущение теплой ласковой воды, ударяющей ритмично, пока глядит в горизонт, превращающийся в сумерки, а позже в ночь, но не теперь, не теперь… Кажется, она шепчет: «Не теперь» — не узнаю язык, но волнение голоса мне знакомо. И она поет про себя, знает, что есть хижина на берегу, справа, ее боковым зрением вижу гору, покрытую зеленью, которая тоже дождется сумерек и погаснет вся целиком, кроме точки крошечного маяка — сигнала кораблям, проходящим редко в эти воды. Я не знал историю девочки, ни прошлого, ни будущего — знал только прикосновение к ее ступням теплой воды, мерцание утихающей ряби, пульсацию, источник которой годится для загадок. Так молодой бог, если ему достаемся мы, а он неопытен — о многих из нас знает не больше, чем я знал о девочке, — но десять лет спустя, когда давно позабылись все обстоятельства ее прихода на берег, вдруг я встал по щиколотку в океанской воде, и пульсация показалась знакомой… Сам ритм словно подогрел эту воду, впустил меня простоять долго, забыть о времени, будто время — не стрелки, и значки, и деньги, и границы дел, а только океан, где всему произойти, а ведь вода океана куда холоднее, чем вода в девичьем мире, но он был просто зашифрован от меня, неопытного, возможно, чтобы я не слишком желал его. Не сбывается в конце концов то, чего сильно желаешь, — оставляй маленький зазор для невозможного, непредставимого, нерассказанного.

Они спрашивают: «Давай, рационализируй, какого хера ты уехал, какого хрена ты там делал и почему вернулся?» — У них много умных, разумных вопросов, и я, как разумный, вскакиваю мигом на волну мысли, оседлываю нарратив и начинаю, мол, так и так: прикинул, подумал, посчитал. Какая там Россия — валить, бежать, продавать и продаваться… Причина всегда слишком торопится, обгоняет следствие, мол, «я‐я!», стремится прорваться поближе к поверхности, будто так ей дадут прикоснуться к источнику. Если надо — будешь первой, но только не в текучем мире, в текучести, в волнах, там все происходит только как сон, разделенное на сцены видение, раскрошенное на обстоятельства, следствия… В подлинной идеальности — это огромный пульсирующий шар, и все в нем сотворено раз и навсегда — одновременно. Мне страшно довериться беспричинности: как это я посреди летнего вечера, по щиколотку в воде, слева возвышается скала с маяком, ревет волна, ревет ветер, наполняющий паруса мирных лодок, льется детский смех во мне и всюду вокруг, крылья облаков за спиной закат вот-вот раскрасит по своему усмотрению, огромные пеликаны, расправив крылья, застрянут в ветре? Как это?!

Оранжевое, сочащееся кровью солнце, которое с Point Loma я наблюдаю, арестовав copycat’a. Закатное солнце Сан-Диего — сама мысль о нем распространяет по телу приятную невинность семнадцатилетнего. Как бы ни был испорчен, ты невинен, если наблюдаешь закат под оркестровый рев океана… Всю мою книгу… бери больше — все книги всех людей можно заменить на один лишь бесконечный рев, окрашенный в красные, оранжевые, желтые, пурпурные цвета… Да, этот гул всегда одинаков, но он не допускает повторов. Солнце, сколько бы раз ни сходило оно за горизонт, не может быть прежним.

Это новое закатное солнце заново рисует небо и заново вспыхивает, взрывается в нем, через его диск ползет тонкая полосочка облака, и солнце делается похожим на нашего защитника Юпитера — по крайней мере, в моей фантазии он величественный, оранжево‐коричный, с узенькой полосой из астероидных колец. Я беспомощен перед этой красотой и неизбежностью, и оттого, что я знаю — время всегда превращает знойный летний день в вечер и ночь, а дальше и в следующее утро, и так по циклу, — то здесь, на берегу, я всегда тайно или явно для ума предаюсь исповеди. Люди потом спросят нас: «Зачем вы перечисляете всевидящему Богу свои грехи?..» И впрямь: Бог должен видеть все, как предвосхитил он каждый взрыв заката и кончину света и предусмотрел, что в выверенный час планета повернется этой своей полосой обратно к лику и снова восторжествует жизнь и Предчувствие…

Но, кажется, я на ощупь продвигаюсь к тому, что Бог, пусть и был моим автором, но вовсе не видит всех событий: он очень далеко от чего-либо такого тяжелого и твердого, как тело. Это целая отдаленная наука, невнятная и бормочущая, как для меня полурелигиозным бормотанием слышится весть о квантовых физике, биологии, об искривлении времени, о непрерывно ширящейся массе энергии, предсказанной лишь по мрачному давлению на все прочее пребывающее в бездонном космосе, где по какой-то малоосмысленной причине плавают звезды вслед за галактиками, вслед за скоплениями — разве не разумнее им было бы висеть неподвижно, я же никаким образом не смогу измерить и воспринять их; ведь говорят, вижу я ночью жалкие крупицы процента того, что затаено там, и это только невооруженный мой человечий глаз, тогда как небес разлито неподсчитанное множество; и удел их принять тело, мало понятное Богу (или тем более, если люди не верят ни в кого, непонятное автоматическим биологическим процессам), без начала и автора, которые протекают лишь оттого, что протекать — единственно возможное во времени свойство. «Нет Бога, — повторяют как заведенные, — потому что все лишь протекает, без автора и сознания, без цели, без зодчего, художника, судьи — только течение, случай — определит, куда и как, только великие, не отлаженные, но идеальные процессы ведут: идеальное копирование ДНК, идеальные вдохи и выдохи темной воды на дне, где никогда мы не бывали, идеальные вращения галактических колец, которые никто не закручивал, все само по себе происходит».

Пожалуй, так и есть: как я стал автором девочке, всегда стоящей только в одной минуте — где она безымянная девочка и кожа ее кажется мускусной, — так и Бог, если и был, давно должен был утратить контроль над воспоминанием, как и зачем запустил волчки законов, от которых все закружилось.

Солнце в моем рассказе о девочке из прибрежной деревни всегда изрядно притушено, много лет прошло, я разучился верить в прямой ослепительный чистый свет, не доверяю глазам, предпочитаю шепот и сумерки, чем крик и полдень. И лежит ее пространство неизмеримо дальше, чем на этой такой счастливой Земле, где построен настоящий мой дом, тот, в котором я пока не побывал, потому что чувствую себя всюду лишним гостем, случайным свидетелем. И не знаю, куда она отправится, досмотрев этот закат, и на самом деле я даже не знаю закона мира, в котором она смотрела его. Какова цена заката? Кто, кроме принцесс и величайших героев, может иметь привилегию увидеть это? По крайней мере, если бы там был Бог, имела бы смысл моя исповедь: раскрыть перед ним странное, зависимое от тысяч факторов движение конечностей и мыслей, превращающих повседневность в рассказанное движение. Но там хоть и находится все в идеальной версии себя и принадлежит каждый своему лучшему и самому подходящему состоянию, и там, наверное, я — лучший из возможных копов, лучший из возможных писателей, лучший из людей, — все же там я неподвижен, не могу пропускать через себя движения, не могу становиться чем-то еще, не в силах, заговоренный любовью, подвергнуть себя сомнению, разочароваться, а значит, через похмелье от счастья, узнать, что я — это я.

Мне надо снова и снова видеть и описывать этот несравненный закат и исповедоваться: в том, какой злой и жестокий, завистливый и суетливый, за то, что я бью людей и приношу им несчастья. Есть люди, которые никогда не увидят свободы из-за меня; будут и те, кого никогда не навестят в сухих пустынях родственники, потому что я навел на их злодеяния свет, а еще всегда будут десятки убитых друзей и родных, смерть которых я не предотвратил… На самом деле, не следует ли покаяться? — За любое колебание пространства: за то, как был добр с тем, кто позже возгордится, за то, что служил тому, кто в силу войдет и предаст, за то, как любил беспричинно и бездонно одну-единственную и не мог дать любовь кому-то рядом, кто задыхался без нее. Жить здесь — значит в плотном, в узел завязанном теле нести постоянно в себе грех и тень и темного попутчика и утешать черного демона, которому хочется все это потрогать через тебя. Это берег вины — показываю солнцу, вспыхивает нестерпимо, слезятся глаза.

Если вытянуть руку и положить на гладь горизонта пальцы, то каждый палец равен десяти минутам — так мы отсчитываем расстояние до падения солнца за линию. Никогда не покидай берег сразу после этого: за пределами твоего ви́дения оно еще раз вспыхнет, и небо если наполнено облаками, закат поразит пестрый беззлобный взрыв — от огненного до фиолетового, по брюху и бокам туч.

И здесь, из Тихого океана, в мою сторону дует разной степени прохладности ветер: от нестерпимого, щиплющего зимой, до почти незаметного, сухого летом, и всякий раз одинаковый шум соединяет гармонию, а у картины десять слоев: песка, пены, светлой воды, темной воды, соединения воды и пламени, белого неба, светло-синего неба, золотого огня, темно-синего неба и, наконец, слой ослепительного — сам диск и расползающийся от него влево‐вправо горизонт. Зачарованный глаз еще глядит какое-то время на подвижную живую картинку, вещественное доказательство непрерывности движения, неважности остального, а позади меркнет город, наползает вечер. Кажется, что это такая свирепая жадная пыль, делающая все зернистым и холодным, но потом и вода затягивается пленкой ночи, шумит уже будто бездна, будто вода бесформенна и необходима всем, а потому поглощает любое препятствие; и я выныриваю из нее, как из самой долгой, самой странной исповеди-медитации и думаю: «Что это? Действительно моей головы сейчас коснулась ладонь Бога, и он смыл с меня эти грехи?.. Наделил меня этими смыслами, напомнил, что все же был у начала движения автор, и не мне отрицать его?.. Нет-нет, боюсь я веры, боюсь — ослепит и убьет». Всего сторонюсь, что слишком густым, насыщенным кажется. Тем временем все делается недостоверным по окончании короткого вечернего прозрения, до следующего заката приходит в негодность. Невинность заката обращается в искус ночи: когда чистой душе снова предлагается чем-нибудь запятнать себя, чтобы испытать на вкус, на упругость, на милосердие.

Я еду по загнутому клюву мыса Поинт Лома, к северной стороне, в райончик Оушен-Бич, в маленькую прибрежную полоску, утонувшую в семидесятых, куда лишь в исключительном случае заглядывает наш брат-полицейский, тщательно смываю с себя все следы формы и становлюсь обычным белым пареньком в белой порванной майке, с пустотой постоткровения во взгляде, нежном и мечтательном, словно у семилетнего. Меня может там выдать только акцент, я запираю его на безобразно счастливом лице, в белоснежной улыбке. Иду, одетый в улыбку, шорты, майку, сланцы, по Ньюпорт — улице бездельников, торчков, бездомных, собак, студентов, серферов, влюбленных.

Два-три этажа, не выше, — застройка нашей улочки, а на юге, за моей спиной, вспыхивает шар луны [и начало откровения про луну, второй хозяйки крови, и если солнце — это широкий, щедрый, представляющий все в форме автор, то луна — неуловимый, понятный на ощупь, с закрытыми глазами ритм; это девушка, развлекающаяся со мной, накрепко завязав мне глаза, попросившая довериться ей, хотя она и так же неопытна, как я. Точно не знаю, красива ли она, молода ли, но знаю, что ее страсть через кожу, прикосновения, ласкающий запах наполняет меня электричеством любви, и во тьме я купаюсь в огненной страсти, словно мне четырнадцать или даже двенадцать: там невинность — это море нефти, способное сгореть за ночь от единственной спички. В меня бросают спичку, и я полыхаю, схожу с ума, я узнаю, что мое желание так огромно (на то я и мужчина), что в нем забываются любые языки, кроме того, на каком могу молить: «Еще, еще!..» Вот что делает со мной луна, и она на моих плечах, когда я скольжу, молодой и обкуренный, на доске к пирсу, который приговорят после очередного шторма к сносу, а был это самый длинный пирс в Калифорнии — тут, в несуразном Оушен-Бич, время чуть относит обратно, во времена настоящей романтической Калифорнии, где была любовь и воля. Тут есть червоточина и тайна — храм посреди грязи и блевотины, и свет в храме сохраняет зажженным женщина, которую я люблю.

И это правильно — стремиться к возвращению в прошлое, — потому что в истоках все правильно, верно, благопристойно, а в будущем — искаженно и дурно.

А до Америки я не слыхал о том, что Бог бывает для мужчины виден только в отражении глаз женщины. Мысль простая, но я никогда не бывал до Америки с женщиной, поэтому мне было не увидеть Бога и не было поводов назначать ему маленькие или большие буквы — он был словом, очень сухим, коротким, хлестким, но использовали его не те. Ну Бог и Бог, — из-за него много случалось всякой дичи. Вообще приходится признать, что до твоего прихода в мир существовал целый нехилый контекст, и вот в нем предвечно царил некий хулиган в майке-алкоголичке, который страшно шумит на верхнем этаже, а у тебя нет ни сил, ни полномочий подняться и разобраться с ним. На тебя только валятся куски штукатурки, заодно и на твоих детей — явные признаки, что там кто-то живет (а может, жил очень давно), но долгими часами оттуда ничего не доносится, а потом снова ты вскакиваешь от грома, вопля, посыпавшейся белой пыли…

Нет, ладно, Бог и без Америки — был для меня хорошей штукой, хорошим подспорьем, что уж там. А многие за ним уезжают, кстати. Многие прибиваются к церкви, это целая каста тут. Мы их так и называем — церковные. Они все ради Бога тут, они очень красивые и правильные, и они на плаву. У них посты и ритуалы, всяческие Пасхи, Благовещенья, Картики, Рамаданы и тому подобное — я пару раз заходил. В церквях волшебно, в церквях, особенно по-настоящему сделанных, из толстого камня, как будто это крепости, держится слово, а слова молитв и псалтырей — как-никак магия. Да любое слово — магия, что уж там. По смешному парадоксу, это вроде как богохульно. Может, когда лунная ночь, моя пропитанная страстью оторопь развеется и тривиальное худое туманное океанское утро настанет, одетое в серый саван, то развеются всякие суеверия и не будет никакой тайны в том, что кроме прямого и расчерченного, — есть еще волнообразное и магическое, и тогда попы, предающие магию опале, будут сами в опале, их просто будут считать ретроградами. Но я сам от церкви держался подальше, когда переехал. Пробовал, не спорю, но удержался. На изрядном скепсисе я продержался первые полгода примерно, и в эти полгода пропорции города, самой Америки встали на свои места, и проводники уже были не нужны. А сам я — бог с разорванной на груди майкой-алкоголичкой — огромным был, и все мне сделалось по плечу, даже глубокий вдох и чистый мощный выдох.

Я называю это «быть на пике формы», таких любовников любит моя луна. Конец откровения про луну — сказать по правде, не самого глубоко прописанного и удачного, но это действительно было откровение, однако, как и большую часть любви, — такого рода вещи желательно скрывать за шторой, даже если речь идет о великом Музее-книге, писанном-строенном для восхваления новой мысли, которая растет через меня, через носоглотку и череп, вровень с сезонами, обычная опухоль, удаляемая через десну, растет, чтоб украсить собою будущий третий этаж, строить который уже не мне… Но хотя бы запах Мэй-на, я так мечтал о нем, но так никогда и не оказался — развейте там, дайте утешиться ведьминому духу, что стучит в моих костях]. Я был на пике, на вершине совершенной человеческой силы.

Все внутри меня, что оставалось влажным и волнообразным, как водица, плакало и тосковало, но структура сделалась что надо, и я рвался небезуспешно вверх. На чистой воле я добился того, что иные штурмуют годами, десятилетиями: язык, работа, знакомства, знание местности, владение пропорциями новой страны — все далось мне, я выскреб это на морально-волевых. Мне бы написать «гайд» для отъезжающих, как выводить себя на вершину формы, хм, а что, это легко, easy, дарю: ну, во‐первых, бабки, все про бабки и ты — про бабки, не надо бояться ни работы, ни денег, все делается ради денег; во‐вторых, все позади тебя будет лишь деградировать и истлевать, особенно все, что ты оставляешь, то есть вся эта величественная российская империя — ей предстоит только сгнить, даже сомневаться не надо, а ты выступаешь на солнце; забудь же о ней, забрав лучшее — язык, и неуступчивость, и выносливость, и презрение к правилам, и иди вверх; в‐третьих, тело должно быть гибким, мускулистым, ловким, упругим: качай железо и бегай по беговой дорожке, скорость тренируется хуже всего — ей и отдайся, — научись проигрывать тому, что скорость нельзя увеличить, но из поражения выйди прокачанным во всем остальном. Вот, три пункта составил, остальное будет уже на платном курсе, промо-код придумаем: «на Бога надейся, а сам не плошай».

Но полагаться на Бога эмигранту — это разве что трогательно. Эмигрант — пересаженный цветочек. Ему можно пообещать, что и на новом месте будет светить то же ласковое солнышко, но лучше не вешать на ушки лапшу, а предупредить, как есть: следующие полтора-два-три года (пять-десять-пятнадцать — примеч. соавтора-Д) будут во тьме, и тьма будет тонкой: словно ты спишь, никак не можешь пробудиться, хотя прямо за стенкой уже жарят яичницу. Но пальцы твои холодны, кровь едва течет, мысль еле-еле карабкается, из сна нет выхода, родные запахи напоминают, что был некогда дом и крепость, но ты и слов этих в своей тонкой тьме вспомнить не в силах. Ты будешь совершать все те же ритуалы: например, улыбаться или исповедоваться, ты даже можешь пойти в церковь или мечеть — что по вкусу, тут нет дискриминации, даже в синагогу — и заменить свои потерянные рефлексы на абсолютно аналогичные рефлексы, принятые в религ. корпорации, но боль никуда не уйдет. Нет способов вынимать боль из сердца или приходить к просветлению — иначе бы от зари до зари мы бы занимались только этим, и давно бы не стало духовных секретов, если бы известен был всего один достоверный путь — все бы пошли по нему. Его никто не знает, и все практики лишь декорируют таинственный путь. Первые полгода-год-полтора, — это ад без анестезии, про это не принято рассказывать, и лучше быть на пике формы, советы смотрите выше.

Но заблуждение в том, что якобы едешь в лучшую сторону, — это даже хорошо. Здесь он повстречает и потеряет любовь, здесь он откусит от плода тоски самую горькую попку. Кое-какие вкусовые рецепторы надо просто выжечь во рту, чтобы в будущей жизни они не отравили ненароком. Я в конце концов благодарен ему за наивность, и смелость, и старание. Он старался, и он медленно умер в старании. Ты часто отсекаешь себя прошлого от себя текущего?.. Ты часто определяешь себя нынешнего автором прошлого?.. Все-таки я не могу отделаться от ощущения, что есть в этом смысл. Все-таки я неизбежно возвращаюсь — этот Музей в целом всегда о возвращении, никакого продвижения по нему нет, хотя вижу и лестницы, и стены, и «верх», и «низ»… есть разведка плоти на тропах времени, в руслах времени… — но кое-что обязано быть неподвижным, даже статичным, как галактики над моей головой, иначе смерть. Иначе никак.

Для подлинного творчества у нас только и остался задел между собой сегодняшним и вчерашним. Чем ýже горизонт для рефлексии, тем лучше, и я рваными абзацами приближаюсь к очередной радости, незамутненный, наивный, — встретил тут, пока был жив. В Америку прилетела Дашечка… Да-шеч-ка. Как ни крути — пошлое искажение имени (говорила, ей слышится «чашечка») мне продолжало казаться милым, но что поделать, я ничего нежнее не выдумал, а очень хотелось. Да и сегодня хочется, что таить, когда стало невозможным, в объятиях последней возможной любовницы, в небе меж пурпурных крыльев раскрылась белой глазницей луна, — хочется быть сильней — быть нежным. Сейчас уже ничего не осталось, и как рассказать о прошедшей любви без некоей старческой сентиментальности? Не лгать же, что и сегодня я есть и я люблю ее? Можно притвориться, сочинить байку — некий сюжетец, который напитать энергией. Но если ты человек и живешь вровень со мною жизнь, ты уже догадался, что в том и есть чудовищное, безобразное отличие жизни от книги.

Человек я сухой сегодня, меня давненько не поливали, дожди у нас редкость… Поэтому и в прошлое я прихожу через воспоминание ощущений: сухость и неутолимая жажда. Очень хотелось пить. Я лежал на пляже и случайно увидел ее в соцсети. И написал, чтобы не сомневаться, сразу. Пик формы — это бить прямым ударом, на скорость, ведь помнишь: скорость — главное испытание. Теперь-то знаю наверняка: повстречать тут женщину, тем более любовь, — чудо. В принципе, ничего исключительного, кроме того, что бывает исключительно редко: от нуля до пары раз. В тот год, переместившись через полмира, я был под воздействием заклятия: ты уже в краю чудес, чудеса только и продолжают происходить. Ты в псионном куполе, шептала змея на левое ухо, не пришедший еще Дамиан, и, во‐первых, работай, как лошадь, а во‐вторых, отбрось любые сомнения в прошлом, слепи из прошлого любую сказку. Великое страдание оправдывает великие грехи.

Я повстречал ее: она села бесстрашно в мою прокуренную старенькую машинку — старый владелец прокурил ее и просмолил своей энергией. Каким он был?.. Это все равно что знать, кто жил прежде в твоем доме, кто и о чем плакал в нем, с кем спал и о ком думал, засыпая. До Даши я всегда засыпал с одним именем на губах, а тут увидел ее: острые скулы, острый нос, большие удивленные зеленые глаза, и доброта, плавность, плеск веселья. Я растерялся. Что, интересно, увидела она? Старающегося не показать, как ему жутко, паренька с кудряшками?.. Прячущегося за напускной уверенностью, улыбающегося, но на исходе дня — несчастного?.. Я люблю, когда авторы точно знают, что и как испытывали молодые люди, впервые встретив друг друга, впервые уронив себя в омут страсти, впервые испытав острую несправедливость и боль разделенности… А чем был я?.. Она наверняка тоже задала этот американский первый вопрос, который протыкал меня, как бабочку: «Кто ты?»

А потом еще: «Чем занимаешься?» Повезло. Тогда я уже сел в какой-то запыленный офис, в какое-то продавленное кресло, видевшее, видимо, больше задниц, чем эта машина, в которой происходило дело. Она что, не чувствовала, насколько в ней воняет куревом? Отчего так спокойно и весело говорила? «А мне говорили, — скажет, — тут самые лучше бургеры в In’n’out», — попросит накормить ее самой дешевой поганой едой, и мы едем. Я на первом свидании угостил девушку бургерами, с жирной подливой жира и жареного лука. «Иннаут» — это штука с западного побережья — в ней есть обычное меню и меню для патронов. Мы всегда заказываем из второго, мы же не тупые приезжие гуки. До того, как я перестану есть мясо по хорошим объяснимым причинам, протянется четыре года, все раны, воспоминания заветрятся, сравняется с землей и уголок, где мы ели, поглядывая друг на друга через ночь с непосредственным детским любопытством, исчезнет в горе строительного мусора скамейка, сидя на которой я прикоснулся к ее руке, и она не оттолкнула меня.

С ложью одна проблема — она забывается, а если врешь в книге и пишешь не сердцем или если сердце твое занято, пока пишешь книгу, — напишешь вранье, исчезающее быстрее самой бумаги, где это по ошибке напечатано. Сохраниться нет никакой надежды, но продлить себя чуть дольше можно лишь верой в собственную правду. И чтобы говорить правду, надо постоянно оглядываться в основу и начало, где просто не могло остаться обмана, ведь все в начале было правдой и невинностью. Мог же сказать Дашечке, что я на практике в полицейском участке, мог сказать, что я — юрист и пока тут «осматриваюсь»; единственное, чего я еще точно не мог позволить себе, так это сказать: я — автор текста или тем более — писатель. Она пришла, когда я только закончил повесть, в которую наконец-то, как в патрон, вложил всю правду жадного на солнце декабря: тоску по России и весь смрадный ужас предыдущих пяти лет, мне между две тысячи одиннадцатым и две тысячи шестнадцатым стало все ясно.

Знаешь, бывает, проснешься, а твоя страна — это ад, и ты в аду. Это легкое объяснение, сейчас-то я пришел к тому, что ад всюду — достаточно слово «ад» написать. Я и со своей головой могу так сделать: сказать ей, что здесь ад — ничего этого нет вне сознания. Пустота для потенциала вещества — это самое главное. Например, гончар думает, что материал для горшка, идеальность формы, соразмерность пропорций — ключевое, но мы-то теперь понимаем, в час перед эрой Предчувствия: пустота главней всего. Это ее окружат, и вберут, и вместят в себя стенки горшка, но стенкам разбиться, истлеть и исчезнуть, а пустота захочет новой формы и вдохновит следующего гончара, когда уж и памяти не станет о слове «гончар». Без пустоты горшок нахер никому не нужен.

И также никому нахер не нужен мой скучноватый вторичный сюжетец о высланных на севера зумерах, где постепенно им сворачивают шейки и где они превращаются в тех, кто гнал их на север, где постепенно срастаются с вечным императором, имя которого от случая к случаю может меняться, но суть одна — что ей-богу похуй, как его там зовут. Главное, пустота внутри моего северного ходока. Главное — оглушающая боль отсутствия. Меня больше нет, я умер, и при этом я должен как-то вставать и включать свет и идти с открытыми глазами на улицу, видеть облака, соучаствовать в том, что остальные видят: новый день и непременное движение. Смерть эту нельзя воспринимать слишком всерьез, слышишь? Смейся и играй. Движение, как и пустота, — это единственное, что точно произойдет, а формы горшка и формы форм пусть сменятся, а только неуловимое, неназванное вещество, которое в них, останется неуловленное, непознанное, и, значит, оно бессмертное, моя смерть не в силах с ним встретиться. Так, может, поэтому и говорят, что смерти нет?.. Есть исчезновение иллюзии, а смерти…

И я написал. Там, в Америке, я стал автором, действительно стал. Только еще не понял, не ощутил на языке это сладкое слово. Меня еще не рвало от парадокса, что главное, о чем можно сказать, всегда останется не названным, мои слова только очерчивают вокруг него формы-вместилища, тогда как то самое, ради чего все создается, не может быть поймано и уловлено… И максимум — на эту удочку можно ловить возвышенных девочек двухтысячного года рождения (в две тысячи шестнадцатом году — еще скучноватые, по-детски нелепые шестнадцатилетние, а сегодня уж самые лучшие взяты замуж или отданы в монастырь своему будущему), а я ловил женщину постарше себя. Даша была постарше, недели три не признавалась, я целовал ее, наугад, думал: хорошо я делаю или плохо? Смеялась — говорила только, что весьма нежно. Ну, значит, сойдет, для чего еще поцелуй? Нежностью следует гордиться, ей должна быть посвящена отдельная религия, когда-нибудь, когда будет больше жизненного пространства и меньше заботы о выживании; мы станем нежнее, мы построим алтарь богу нежности: пустую скамью, где любовники должны предаваться чувственному ласканию; нежность там будет священна, ею надо окружать то несказанное, что люди не могут поместить в форму, в структуру, в секс, требующий всегда насилия. Так и в доме — ценное только то, в чем существует человек, хотя человеку кажется, что ценное — это стены, предметы, картины и скульптуры или хотя бы жители. Нет. В пустой комнате я тщетно вспоминаю Дашечку и наши три попытки быть вместе.

Трижды пытались. Она давно не здесь, давно ее вернула себе черноземная Европа, но, благодаря попыткам и искренней любви, так и осталась жительницей Сан-Диего, нимфой Оушен-Бич, героиней моей невинной не-зимы две тысячи шестнадцатого, где я остался мальчиком с ней, а она призналась мне. Увы, но настоящая попытка любить бывает у людей одна, дальнейшее — умственные подделки, желание выдать невозможное за все еще допустимое…

Заблуждения всегда будут сменяться, да и дома не вечны, сами города, где были мы счастливы, нежны, влюблены, когда-нибудь уйдут под землю; мы заблуждаемся, что будет новая попытка, археологи будущего назовут их диковинными, когда за нами вослед спустя десятки тысяч лет прорастет уж два-три слоя реальности. Кстати, тут, в Сан-Диего и в Оушен-Бич, все очень любят сходить с ума по экологии. Думают, это поможет удержаться на плаву, не уйти так рано в небытие… Меня даже не запихнули чуть было в самом-самом начале в департамент по защите окружающей среды, но вовремя очухались: вся эта свистопляска насчет человека, уничтожающего природу… Понимаешь, если он что и может уничтожить — то это самого себя. И то займет целый lifetime — весь этот кусочек от общего пирога, который тебе отрезали вначале, его на саморазрушение и трать. Зачерпнешь сколько-то материи и потратишь ее всю на обуздание пустоты и пространства. Окружающая среда будет в порядке, заверил я полицейский участок, дайте мне лучше разобраться со смертью. Смерть — это очень противоестественно, а еще это самый важный образчик формы, на втором месте после рождения. Пустите меня к ее подножию. Так я оказался в своей позиции. А природа (махнул рукой) как-нибудь разберется.

Природа невинна, в ней забываются вчерашние темные мгновения, вчерашняя ночь страсти. Да, боль зверя такая же настоящая, как и моя, но нет по ней рефлексии. Кстати, у меня был однажды ученик, я так ему и сказал: «Есть всего одна „настоящая“ вещь — это боль», — и потом я ударил его.

Ударю, доведется, и свою Дашечку (не буквально ударит — примеч. соавтора-Д — для современников‐повесточников). Всегда встречается кто-то слабее тебя, и вы временно, очень ненадолго распределяете роли: учитель, ученик, любовник, проситель, жена, муж… Потом десять раз меняетесь местами и, когда все уроки выучены, расходитесь, как потухшие искры над огнем. Учитель не приходит раньше, чем готов ученик. Даша работала уборщицей на острове Коронадо, в доме, который стоит больше, чем все наши продовольственные пайки предков, вместе взятые. Помню вечер, когда я забрал ее с другой работы (как белка в колесе, крутилась между кучей работ и без устали, без ропота, скорее в шутку, приговаривала: «Зачем я все это делаю?..»), мы поехали на остров. Через синий мост, потом дорогой направо, в пустынный парк, оставили там машину и, взявшись за руки, забрались на задний двор дорогущего дома, внутри она смахивала пыль с никем не используемых часов, клавесинов, кресел, ковров, котов (из черного дуба) и так далее. Трудилась под строгим надзором глазниц видеокамер, выводивших изображение за тысячи миль отсюда, в бункеры и другие гостевые дома, где семейство старых денег коротало срок, а во дворе камеры давно ослепли: садовнику пожадничали заплатить, и листы магнолии закрыли глазки, и мы могли предаться страсти в тайне, ночью, невидимые, неслышимые. Там люди жили раз в году — один месяц между февралем и мартом, в сумме у них было двадцать четыре дома по всей Америке, треть из них здесь, в Калифорнии: в мегаполисах, в горах, в пустынях, на побережьях… и, говорят, тридцать или сорок домов в других странах мира, они даже по неделе в году не могли жить на одном месте — метались, как сумасшедшие, только бы заглотить побольше вещества перемен.

А у нас с Дашей на двоих не было и одного дома — я жил на диване, угол мне принадлежал в стремном районе, зип-код (индекс) 92102, там тогда еще оставалось неблагополучие, не добралась лапа левацкой (благословенной) джентрификации; а Даша жила в трейлере, в трейлерном парке, у друга по секте, который страшно гордился, что ему принадлежит клочок грязной земли, воняющей бензином, и полтора раскоряченных трейлера, которые никогда уж не уедут из этой ямы — в них он вселяет трех-четырех работяг за сезон и тем кормится год от года, пребывая в праздном меланхолическом созерцании веры. У нас не было дома — нашим домом была странная влюбленность, которой я так и не доверился. И я ударил ее: «Понимаешь, с тех пор, как Женя предала меня, никому я больше не могу доверять». Понимаешь, любовь же не к человеку, любовь — это просто огромное сердце, которое заманивает тебя в лоно, и ты узнаешь эту душу и понимаешь, что точно есть душа. Все остальное — это как моя похоть к Ведьме: ярко, взрывоопасно, но пустотело и на исходе дня остаются только проклятия. Их нельзя не произнести, подобие исповеди, чтобы вычиститься и заявить, что я невинен, и ждать следующую Ведьму, и заново превращать, и заново превращаться. А в общем сердце, как в общем доме, не остается проклятий.

Поцелуй похож на отдельный вид разговора, на самостоятельный язык, мы так и называли это — «наш язык» — и учились понимать, ласковыми, нащупывающими прикосновениями, мне хотелось ей объяснить:

«Видишь ли, это первый мир, требуются огромные жертвы, и я на них пошел. Я думал, нельзя мне больше сидеть во втором мире. Россия — это вчера, в рамках превращения цивилизаций — отнюдь немало, но в рамках скоротечного меня, умеющего только языком плести узоры, — недостаточно и поздно, поэтому надо сбежать оттуда. Еще немного они похорохорятся, но история всех расписала, а другую мне жизнь не скоро доведется примерить, да и легче не будет. И я все бросил, включая родной свой язык, и поехал. Я очень мечтал о первом мире. В любом крупном городе есть в него лазейки: Интернет, финансы, язык, литература. Но все-таки то, где ты засыпаешь, гуляешь, влюбляешься — имеет огромную значимость, это и есть твой мир».

Убедительно… Но Даша не осталась. Надо было просить остаться для себя, а я по дурости плел ей: «Останься ради жизни в первом мире, а мне не доверяй, как я не доверяю никому». Я тогда еще не понял, что любимые так и станут уезжать отсюда постоянно. Я тогда еще был вшит в московское постоянство. Все-таки Москва — это предел русского мира, мозг и сердце, и отсюда крайне редко уезжают, это великий имперский город. Без шуток и пафоса, это так. Сюда сходятся колониальными придатками неизмеримые версты русских земель, но вся эта земля в целом никакое не государство, это метрополия Москвы-Петербурга, двух имперских городов, с окружающей их сочной зеленоокой пустотой, обязанной сделаться пустой, чтоб напитать последние города. А Сан-Диего, Калифорния — это ветер, человеческая фантазия, предельный край мечты Запада о бессмертии, вне своих лабораторий и секретных бункеров — один из множества полупровинциальных городков, с налетом пижонства, культом серфборда и косяка, научного таинства в спокойном сердечке, но можно прожить там и не прикоснуться к великим тайнам ни разу, не узнать, что ты у порога вечной жизни, разыскиваемой хозяевами мира, можно прожить в своем саду, на грядках, и на волнах прокачаться. Никаких проблем.

Но мечтают люди недолго: час-два в день максимум, остальное — работа, способность твердо стоять на ногах; а Южная Калифорния не про это, тут тяжело дается труд, тут тяжело метаться и работать на трех работах, смахивать пыль с предметов, стоящих дороже, чем все твое состояние и состояние твоего рода за последние пять — пятнадцать поколений. Тяжело… И тут, я писал уже вроде, не даешь корней — здешние корни обречены расти десятилетиями и пасть жертвой очередной восьмилетней засухи, не дотерпеть… А Даша была любовью, ей незачем было жить там, где тяжело.

Я понимаю, да и я ничем не позвал ее. Не сказал: «Пойдем со мной, пойдем в эту историю, ведь погляди на эти бесконечные цветы и цветения: цветет в саду этого дома, который мы теперь грабим своей любовью, розовый куст, и розовое цветение оплетает нас и остается на кончике языка». Я поцеловал ее в нижний край нижней губы, мол: «Позволь?» Даша была любовью, она склонила ко мне голову, у нее были широкие плечи и радостные большие глаза. Она была любовью.

Странно оказываться в тех местах, где нет ничего от этой любви: вот этот дом, в котором она работала, вполне неплохо сохранился (и переживет меня), и все, что мы умудрились из него украсть для своей любви — запахи, силуэты цветов и флигель ночной пустынный, куда забрались без стука и приглашения, чтобы предаться любви, — на месте. Пугающим кажется впечатление, что это материальное, твердое, дорогое — переживет нас, такую мелочь, как подростковая человеческая любовь. А на самом деле даже этот роскошный особняк беспомощен и слаб! В нем нет пространства, нужного людям, а в любви — все про пространство для людей, — любовь возможна только потому, что есть зазоры между людьми, это такая насмешка конструктора: погрузить куколок в жидкость, где разрежено чувство, чтобы им искать приходилось и хлопотать о поиске, и за азартом поиска медленно дряхлеть и становиться вот этим — цветами да черным дубом, из которого опытный резчик на исходе дня вырежет черного кота.

Строго говоря, давно идет следующий день. Тут я стал страшным соней и жаворонком. Думал, эти виды привычек не меняются, но Сан-Диего — город стариков: тут рано ложатся и поздно встают. Маленькая узкая полоска отдана молодым, которые живут на противоходе, и на своей особой волне обитают наркоманы и люди потерянных профессий — например, поэты. Тут они тоже есть, но сменяются быстро, посезонно. Полосы их обитания узки: тот же Оушен-Бич, да и то лишь самый босяцкий его хвост прибрежный — дома же на террасах холмов принадлежат старым деньгам, старым адмиральским, капитанским, офицерским семьям, старым индусам и туркам, португальцам и англичанам, американцам-торгашам и убийцам — всем, кто при деньгах решил перебраться сюда для затяжного сна посреди нескончаемого лета, на последнем побережье наконечника западной империи.

Зимой город спит особенно долго. Утро — самое ценное его время. После утра я особо не существую. Днем наступает солнечное забвение, приходится Дамиана спрашивать: «Чего делаем, куда идем?..» Мы едем кого-то опрашивать, допрашивать, прислуживать бумажкам. Думал, моя некомпетентность и медлительность будут заметны, но по местным меркам я оказался профессионалом высшего класса. Только не пей, не кури, не коли больше, чем можешь переработать — и ты уже специалист. Америку разъедают наркотики: кофе, алкоголь, мет, героин, кокаин, травка, работа, отчужденность, индивидуализм, эгоизм, отсутствие друзей, натренированное с детства умение выставлять себя как лучшее, чему доводилось появиться на земле. Болезненное откровение, что ты слаб и беспомощен, что ты болен и подвержен закону Возмездия, что ты крайне слабо предчувствуешь и любишь, что бывают спады и они неизбежны, и они длинны и мрачны… — настигает немногих и запоздало, и то, с чем русские растут и борются с детства, порой приходит в американца на сороковом-пятидесятом году жизни. Слишком легкая жизнь, слишком легко насажденная уверенность в своем индивидуальном превосходстве.

Впрочем, вряд ли я когда-то узнаю, оттого это, что я с другой планеты или просто они и впрямь не умеют. В моей версии эмиграции — не умеют. Другие рассказывают, что умеют. Ладно, бывают всегда разные люди и исключения, но в мою вторую осень все немногочисленные друзья внезапно, one by one, испарились. Кого-то увела ностальгия по родине, кого-то сманила жадность, я вдруг остался накануне самого темного месяца, декабря, совсем один. В разгар ноября ты не хочешь быть в Америке один. Ноябрь-декабрь — это месяцы семьи или, на худой конец, дружбы. Ты хочешь иметь кого-нибудь рядом, кому-нибудь хочешь принадлежать, к какой-нибудь касте, группе, секте.

Моя личная версия эмиграции в две тысячи шестнадцатом — семнадцатом, год-два спустя после переезда, — это гниение и оставленность. Я даже не оценил, что ровно в день годовщины переезда мне со строгой радостью написали о рукописи: «Принято к публикации в старейшем русском журнале, в столичном имперском городе, который ты покинул легкомысленно и бессмысленно». Ровно год спустя после того, как сел в самолет и умчался от престола непоколебимой империи, протекающей из Древнего Рима, через древний Византий. Но меня уже не беспокоило год спустя достижение в дальней отвыкающей от меня земле. Беспокоило, что новые свои слова — Thanksgiving и Christmas — встречу один, что люди оставляют меня, что все, созданное мной за четверть века, испарилось, и, кажется, дошел скудным своим умишком — никогда-то оно мне, это «все», и не принадлежало…

Это первое условие взросления за границей: вокруг тебя гниет жизнь, нет никакой коннотации в слове «гнить». Гнить — нормально. Мы существуем за счет того, что что-то переваривается и затем гниет в наших тканях, мы высасываем полезные вещества из другой энергии и пускаем себе на пользу. От течения энергий не укрыться, и оно никогда не прервется. Летом две тысячи шестнадцатого я попробовал встать на доску, и океан рассказал, что единственная постоянная в нем величина — это дыхание; вдох-выдох, волна за волной, океан вздымается и опускается. Я говорил, что книгу полностью можно заменить записью дыхания океана, даже Библию? Что случается с человеком, который читает нон-стоп, 24/7? Twenty four/seven? — думаю, сходит с ума, ровно так же, как если усадить меня перед океаном на долгие недели и погрузить в созерцание. Я потеряю ум. Ум вытечет целиком, вольется в биение волн, поймает ритм, никогда не меняющийся поспешно, но всегда меняющийся, и вернется в меня уже шепотом, плеском, накатом и откатом волны.

Терять ум — это не сцепляться с прожитым и грядущим. Обитать в пределах секунды, в чистом восторге. Животное живет без ума, и ему вполне нормально. Ум — это цепляние за кучу крючков, которые он постоянно производит и потом сам в них зацепляется. Ум — это фабрика по переработке знаний. Словом, ничего возвышенного, одна механическая суета да гниль на исходе жизни. Летом две тысячи шестнадцатого я падал с доски каждые выходные, а к декабрю впервые стоял уверенно, но вокруг никого не осталось. Маленький кружок, сколоченный за первый год переезда в вечное лето, развалился, мне пора было познакомиться с настоящей, подлинной глубиной одиночества. Я помню, что меня поразило тогда: ты весь состоишь из социальных связей. Даже связь с Богом, в которую многие уходят на этапе вынужденного или естественного одиночества, — это социальная связь. Ты вынырнул из огромного моря единства, где все было слито, все было бульоном радости и любви, а на этой планете оставляют тебя наедине с телом, со смыслом, с умом — короче, с целым набором инструментов, каждый из которых напоминает лишь о том, что ты один и ты отделен.

Я не хочу, не желаю никакой личности — помню, взорвался у меня на глазах горизонт, и вода стала кровью. Никогда я не видел заката красивее, чем в декабре две тысячи шестнадцатого на берегу Оушен-Бич, и никогда не хотел умереть сильнее. Работа отвлекала, работа поглощала, я написал к тому времени три повести, и, хотя одну вот-вот обещали напечатать, это все происходило словно не со мной и не казалось чем-то, что я смогу натянуть на себя, как новую кожу. Я привык быть хорошим другом, подчиненным, сыном, родственником, любовником — чтобы принять теперь роль тухлого одиночки, который будет гонять весь этот заряд наедине с собой, и увидел, что ушел куда-то совершенно не туда.

Возникает ли еще такое ощущение неверно выбранной дороги на очередной развилке в краю предчувствующих?.. Мне интересно было бы узнать у будущего поколения, которое начнет распознавать жизнь как куда более понятные и очевидные течения времени и энергии: то, что мы называем (не)удачей — на самом деле лишь узкое горлышко, через которое ты точно, волей-неволей, должен пройти? Узкие горлышки расставлены на твоем пути, как намеки Бога на собственное существование, и ты проходишь их, овеянный славой или позором, вдохновленный любовью или видом смерти — не суть, что ты будешь испытывать, ведь ты так или иначе обречен испытывать, — главное, что эти горлышки расставлены и ты пройдешь через них.

Так переезд — мое горлышко, которое надо было преодолеть? Я все еще гадаю. Мне мерещится за гаданием причина, пресловутый ответ на немое от страха «зачем?», когда речь идет о присоединении в двадцать восемь к «клубу двадцати семи». Действительно, той зимой я впервые начал думать о суициде не как о вещи невозможной и почувствовал себя старым и взрослым — именно в такой последовательности. Я почувствовал, что за текстами, которые писал все эти годы, прятал стремление написать идеальную сказку, за которой можно спрятать свое настоящее чувство растерянности, хаоса и ужаса перед одиночеством, и несправедливостью, и отделенностью. Вот такое тупое и простое прозрение, но писать о нем уже не было сил. Все вымышленные сюжеты стали бессмысленными и зачастую, доползая до двух пятых истории

[любой, кто профессионально пытался заниматься прозой, знает, что примерно в этой части лежит самое сильное разочарование и «темный час» истории — обычно здесь развилка, где узнаешь, что первоначальная вседозволенность сужена до последствий нескольких выборов, которые ты сделал в начале: герой уже не может просто так — хлоп — и оказаться на Марсе, не может умереть, не может убить, — много клубков драматургии уже заплетено и завязано, — и история катится дальше по пути разматывания их драм, но история уже так или иначе предопределена — это и называют «кризисом середины романа»], я думал: «Что толку, зачем?..» В «зачем?» лежит темная сторона времени, «зачем?» — это вопрос, встающий в четыре-пять южной темной ночи, когда восход все еще не близко, а вчерашний день далеко и луна давно закатилась либо ей ты наскучил. Ее любовный морок не действует, и ты просто в сырой негостеприимной тьме, и нет этому достойных причин, нет надежд найти их в том, что приходит, нет ничего, кроме неловкости, необустроенности.

Я понимаю, что ни на какую историю уже не могу запрыгнуть без изрядного скепсиса, не могу вскочить в нее, не сознавая, что слова только окружат подлинное чувство, которое высказать словами невозможно, что за пределом любой истории разлита подлинная жизнь, в которой самое главное — способность постоянно длиться, заходить плитой на плиту, погружать свое прошлое в недра, откуда, словно ископаемое, ты для будущего извлекаешь опыт и всегда ощущаешь вчерашнего себя недостаточно снаряженным. Книга не дает ни ответа, ни освобождения, ни возможности перемещений в пространстве, слова не дают забытья, и никакие вещества тем более. Той зимой и следующей весной я безропотно сдался новому escap’y — стал постоянно курить. Без курева теперь не начинался и не кончался день. Утром он должен был начаться с того, чтобы проклясть себя за вчерашнее, а вечером упрямое желание удушья возвращалось и вело по известному маршруту: шишечка травки, ножницы или триммер, трубка, или косяк, или длинная водная трубка, затяг — …

Этот кайф, тупой, но добрый. Если не борщить, он не требует от тела напряга и не оставляет похмелья. У тебя в бронхах, легких, впрочем, скапливается слой гари — вещь не самая приятная, годы спустя она напоминает о себе, но конкретно там, в кайфе… Марихуанный кайф делает тебя тупым и мягким.

Поначалу он также способен впечатлить. Где-то первые полгода — изысканное наслаждение, с которым по-новому звучат книги, сияет кино, даже секс приобретает особые очертания. Это такое пробуждение синестезии, отдаленный намек на ее чудеса. И не надо мне рассказывать о том, что за год-два-три можно скурить себе память или интеллект — если знать меру, то с памятью ничего не приключится, разве что забудешь неважное. Но ты скуриваешь свою дорожку к обыкновенному счастью и теперь уже не уверен: бывало ли оно за пределами косяка? Это и есть тошнотворная сторона зависимости. Помню, Даша приехала вновь (наш с ней второй заход) и нашла меня уже таким. Она не поняла, что изменилось, но я не нашел никакой старой любви к ней, потому что любовь больше не была самым острым, желанным переживанием, под которое мог бы подстраиваться день. Все можно закурить и приглушить — тогда зачем ждать зыбкой, подверженной стольким испытаниям любви?..

Зато мне уже наплевать. Помню, в две тысячи семнадцатом все понемногу вставало на места. Я понемногу перешел на следующую ступеньку — личный постмодернизм. Все смыслы умерли, и тебе осталось лишь высмеивать оставшееся. Да что там, я полюбил это место. У нас же была экскурсия! Продолжим?..

Дальше, к северу от Оушен-Бич, лежит подростковый Пасифик-Бич — полностью новый район, насыпь, удлиняющая город в океан, с безнадежно отвратительными дорогами, шумный, тесный, тусовочный, и там после легалайза стало возможным накуриться всласть всегда. О, я еще и застал, зацепил, так сказать, по краешку, тот час, когда в Калифорнии не было легальным покупать и забивать… Месяц спустя стало это казаться невозможным и смешным: трава всегда была с нами, трава — это трава, растет прямо под ногами, мы должны доверять ей, иначе какой смысл?.. Какой смысл жить и не доверять веществу, которое прямо под ногами колосится и которое точно было и будет тут задолго до и долго после тебя?.. Бояться травы — это нонсенс, бояться своего тела, бояться своей обезумевшей головы…

Обкуренным, молодым и чуточку влюбленным — вот такое лето надо прожить в Южной Калифорнии. Лето две тысячи семнадцатого. Какое же это было потрясающее лето! Как будто дурной морок, плохая цветокоррекция — выветрилась сама проблематика суицида, одиночества и тому подобного. Я не знал лучшего наслаждения, чем после хорошенькой разминки, после океана, после душа припасть-таки к трубке, пока по тебе бродит сладкий летний сквознячок в прогретой, не остывающей за ночь квартире; все в ней сделано из говна и палок — этот дом может не выдержать дуновения штормового вихря, этот дом сложится, как картонка, стоит только волку броситься в погоню за Ниф-Нифом, но в его трещинах дремлют и ждут, пока я затянусь, жуки, и я держу в легких зеленовато-синий дымок, выпускаю его, прокашливаюсь как следует, и омут счастья роняет меня в свой центр, все наполняется сладкой влюбчивой истомой; и в кровати еще лежит Даша-лежебока, она старше меня на семь лет, невинность ее позади, как и моя, и мы взрослые, но снова юные (она выглядит на восемнадцать) любовники; я бужу ее любовью и думаю: а зачем вообще книги про все это? Зачем сочинять какой-то бред, типа драмы или комедии, наращивать высосанный из пальца конфликт? Лопнуть надо от истомы в женщине — это максимум, зачем ты просыпаешься, в отпуске, посреди калифорнийского лета, с непрерывно чирикающей стаей за окном, с апельсиновым соком из плодов апельсинового дерева, выросшего прямо в твоем дворе, и во дворе всегда будет зеленое и что-нибудь цветущее, и даже деньги тут почти не имеют веса, это действительно рай, ты просто не трезвей, не взрослей, не переставай быть тупым и легким, не возвращайся в русскую хтонь, не вспоминай, что ты русский, что двадцать семь лет жил в русском топленом болоте, что оно намазано на тебя, как свежий хумус на бутерброд…

Да, мысли и фантазии во время секса под травой — это что-то особенное, а потом этот приятный зеленоватый взрыв, легкий хлопочек счастья. Душа в душе, тело в теле — я понимаю, почему Бог придумал все эти пространства и препятствия для нас: хотел, чтобы мы повеселились и во вторую смену.

А Даша в сердце носила другого, она как-то там даже называла его и советовалась со мной. Это такой постмодернизм в отношениях: уехать на край света, обкуриться, трахаться с бывшим и совещаться с ним о своих чувствах к невинному «нынешнему», застывшему в болотах большой далекой России. «Не напоминай мне о России, я в отпуске», — просил я.

Наш домик в Пасифик-Бич стоил две тысячи в месяц (последний год перед взрывом цен в Южной Калифорнии — последний год невинности капитализма… последний ли?..): был тесным и душным, прокуренным и продуваемым ночью океанским бризом, но мы заперлись в нем от всех суицидов и прочей внешней вчерашней хуйни; и поднялись на облако, чтобы быть наивысшими людьми — зачем игры эти мрачные с несчастной влюбленностью, с неопределенностью: любит / не любит?.. Травка проста как палка: покури и будет хорошо, никакой двусмысленности, а кто говорит, что его «не берет», — просто не курил нужного и в нужном объеме, ну либо перекурил свое, тут уж извини, братец; в таком мозгу просто нечему стало соединяться с нехитрыми травяными мозгами. Easy as that.

«Listen, dude, you need to stop that and I need you back», — Дамиан позвонил, когда мы с Дашей были в Вегасе. Я отвез ее на один день, в свои полтора выходных. Мы заснули на парковке казино, и охранник разбудил нас: «You cannot sleep here». — «Yeah, yeah, we are going inside, just a minute, already going, see?» И мы правда пошли в чертово казино, казино Вегаса по укурке — это удачный маневр. «Дамиан, я не могу вернуться, я совершенно убитый, я убит, я умер, не зови меня обратно, не жди, не полагайся на меня. Это последняя история, в которую я сыграю с ней перед чем-нибудь следующим». Дамиан звонил мне каждый час — требовал, чтоб я вернулся.

Оттого, что уже нет никаких загадок друг в друге, мы с Дашей куда ближе в наш второй раз. Нет никаких иллюзий: я не встану на колено, не позову, не брошусь за ней в последний момент. Она уже знает: один раз он отпустил — во второй, значит, отпустит тем более. Каждому стоило бы пройти через отношения дважды — во второй раз они очищены от всякой шелухи недосказанности. От розовых грез. Остается только то, что на самом деле нравится, а значит, то, что на самом деле происходит: веселье да близость. Она висит на моей руке, и я веду ее через обдолбанный шумный Вегас. Быть здесь — свой вид наркотика. Впрочем, мы плывем будто в полусне, и звуки, даже самые громкие, слабо нас касаются: здесь можно справить свадьбу, прямо сейчас, прямо сегодня. Мы чуть протрезвели: стоим перед указателем и чуть крепче сжали руки друг друга. Часовня — направо. Сто тридцать долларов и дело с концом, Даша — моя жена, и путь резко переписан.

«Ты же не хочешь быть один», — всегда обращается ко мне этот голос из прошлого, где последовательно-упрямо, через слезы и бессонницы, я пошел теми дорогами, которые вели в пустыню к бесплодным берегам.

Наркотики немножко размыкают стены внутренней темницы — самые легкие из них я имею в виду — травка, алкоголь… Я не очень доверяю женщине, не пьющей, не курящей в моем присутствии, берегущей свою матку для чьих-то там детей, берегущей свою кожу для чьих-то там поцелуев.

Чем дальше я отплываю, тем яснее видно, что свежесть тела — недостоверное богатство, но с ним можно зайти на большее число вечеринок и, может быть, запрыгнуть в большее число странствий. А мой вихрь мыслей входит в ее вихрь проще, если мы под каким-нибудь веществом.

Нет, разумеется, наша прогулка ведет мимо часовни: проходим через огромный танцующий зал насквозь, по нам ползают ионный огонь прожектора и плазма пульсирующей светомузыки — ритм скрепляет нас в недолгий, необязательный, получасовой танец-поцелуй, — мы закидываемся по совету жокея какой-то дрянью в туалете, и вдвоем в gender friendly туалете (годится для мальчиков и девочек вперемешку, самое то для любовников) выблевываем это из себя. От колес остается мутный постэффект, меня за это послезавтра выгонят взашей из полиции, дорога станет только шире, но виться ей лишь к западному побережью, где никогда не погаснет лето. Дорога моя широка: я не скован удачей, обязанностью перед человечеством исполнить важную супермиссию, мне позволено просто быть кем-то средней руки, среднего достатка, среднего ума, среднего таланта. Все среднее, даже, слава богу, член. Ничего зазорного — средней женщине такой вполне на руку, а большего желать вредно. Все надо найти усредненным, а между колоссальными, нечеловеческими казино разломом лежит дорога, и переходить его долго и утомительно, и мы трезвеем на ходу.

Я фоткаю ее на всех мыслимых углах: ночное небо сзади, как крылья, и моя Даша, улыбающаяся королева, на фоне четырех светящихся лиц Биттлз, на фоне вспыхивающих и бьющих в черного небесного ангела фонтанов, на фоне мегавулкана, исторгающего земную кровь, на фоне тетушки в гавайке, на инвалидном кресле, при кислородном баллоне, засовывающей в машинку сотню за сотней: инвалиды — главные любимцы казино; одной рукой безразмерная тетушка всовывает в машину купюры, второй притягивает к лицу маску, третьей зажигает сигарету, четвертой останавливает мокроту, когда ее грудь разбивает зверский кашель. Даша продолжает фоткаться, пока охрана не выводит нас в другой зал.

В этом зале обнаруживаем фрески под потолком: ангелы и святые, обычная ренессансная нагота, но отчего-то чуть более вызывающая, выпуклая, словно соски женщин уже набухли в предпоследней стадии прелюдии, словно члены мужчин начали отзываться на легкие постукивания пульса в головах — словом, что-то неестественное в этих подделках под старину, но, кроме нас, вроде никто не замечает. Странно видеть, как в два часа ночи в огромном потолке ширится гигантское синее небо, в каналах плывут гондолы и поют ряженые гондольеры, и из всех щелей сыплются деньги, денег так много, словно плаваем по артерии, где-то вблизи сердца бога денег. Хм, я вдруг понимаю, что в этой системе прокачиваются все деньги мира и что через эту помпу качаются бумажки, вывезенные из самых больных, сумасшедших, страдающих уголков планеты.

Я сажаю Дашу за стойку бара, делаю вид, что мы повстречались впервые: «Что делаешь тут, незнакомка?» — «Пытаюсь кем-нибудь стать после того, как очнулась. Три жизни у меня было: жизнь с мамой, которая тратит себя на то, чтобы меня уничтожить, потом жизнь с папой, который сидит в тюрьме, и, наконец, жизнь с собой, на полпути между Питером и Калифорнией, и, знаешь, в этой последней жизни я наиболее несчастна, — уж лучше быть прислужницей мамаши, эту историю я даже рассказывать не буду, просто возьми любой трафарет импульсивных, компульсивных, взаимозависимых отношений, в которых дочь делает все, чтобы не стать ужасающим отражением ненавистной диктаторки, и, конечно, ею только и становится, а как еще? Возьми любую историю, в которой отец-неудачник после всех неудач еще и попадает в тюрьму, мудак, даже умереть нормально не смог, даже истечь кровью от трех пулевых, замерзнуть, сброшенный в речку, и это питерским-то февралем — уж бля не такая огромная задача, хули ж ты не сдох?!.. И снова я превращаюсь в дочь, кобыла тридцати лет, только уже нифига не маленькая забитая девочка, а мученица. Чтобы папка не помер там на зоне: тяжелая статья, тяжелое заживление ран, и оттуда, казалось, он никогда не выйдет и чертов снег никогда не растает, почему-то снег там не таял до июня, и я уж думала, что сколько ни буду приезжать, только и будет вечный снег!.. — Тушит сигарету, хватает ртом воздух, исполняет дальше: — А потом, после пяти или шести декабрей, вдруг, как ни в чем ни бывало: амнистия, и он, беззубый, безумный, без денег и амбиций, выползает обратно на божий свет и садится мне на горб, и я снова везу его в Питер и бормочу: „Боже, но это же точно не моя история, никакой кармы не хватит, чтобы столько навесить на одну блядскую судьбу, я куплю билет в один конец, я куплю билет в один конец, я куплю билет в один конец“, я купила билет в один конец:

„Питер — Милан — Париж — Нью-Йорк“, но цель — не занюханный липкий NY, нет. Я нацелена туда, где надо быть глупой, но красивой, чувственной, страстной, где такие, как ты, найдутся. Калифорния — там жизнь такая, словно не высосан весь мозг без остатка и все чувство из дальних, зимующих стран, они все высосали, понимаешь?! — Закидывает в себя целый шот горячей самбуки, морщится, срыгивает, не пьянеет, исполняет дальше: — И вот по пути я притормозила в Вегасе. Весь сброд стекается сюда и спускается через фильтр, оставляя по себе чуть денег и чуть костного мозга, эмбрионы, выкидыши, детей-гениев, воинов‐придурков, — все течет куда-то в клоаку, всех пользуют без разбора, как будто в этот котел надо постоянно спускать новых людей, а потом приходит необразованный, необтесанный рыжеволосый полудурок, мы сидим в его казино сейчас, называется the Trump Tower — слышишь, кстати, как я выветрила из речи акцент ради них, чтобы им удобнее было меня трахать и высасывать из меня молодость, а мне уж чай не двадцать, могла бы не стараться, но я стараюсь… И он приходит на волне ненависти и мракобесия, на гребне последнего величия капитализма и гордости белого человека перед веком нескончаемого раскаяния и жалкого самоизобличения, параллельно которому наглые азиаты заберут мир, он приходит, братец. И говорит он, последний король Запада, этим обмазанным говном рожам, таким же неотесанным и тупым, но цепким, жилистым, как он сам: «Oh, yeah, I do understand your hatred!»

«Девушка, — перебиваю нежную Дашечку в ее исповеди, как священник перебивает повинившуюся перед ним душную душонку, потому что она последовала не по протоколу, — а нельзя ли снова по-русски?»

«Ты не перепутал, малыш? Трамп не знает русского! Он говорит, — упрямится Дашечка, — на этом уебищном, беспомощном, беспонтовом, пересоленном английском, в котором слов‐то пусть и поболее, чем в нашем-ихнем, да только без словаря этими словами никто не пользуется, подтерлись бы, у американца среднестатистический запас слов в обычной речи — ну, может, штук девятьсот или тысяча, это если добавить все оттенки слова „фак“, и не больше, так что слушай, не выпендривайся, малорик, отсюда я улетаю одна, ты мне больше не нужен, слушай да записывай, — она растет, расправляет плечи, вырастают за ней демонические крылья, пламенеют ноздри, каменеет улыбка, твердеет ее вагина, не пускает меня больше, и я вижу, что входит в силу последний акт, и моя Даша преобразилась и поднялась, когда из меня выветривается все опьянение:

— So here we stand brothers, in front of a great future that we together make possible. No more discrimination by the ones who came from a far away will you face, no more extinction of our towns, no more workplaces created for the Chinese! I proclaim the new America with a greatest destiny, with a greatest effort, with a greatest strategy of all. No more shall the American worker be treated as a second-sort citizen in his own domain, no more shall the American feel that he’s poor while the Chinese is getting wealthier, overtaking our technologies, using our economy to thrive. We shall be using only what is ours and that’s a lot. We have the best, most brave, most intelligent men, we have Nebraska here, Missouri, Michigan, Alabama, Wisconsin, we have the sons of Texas standing in our frontline and we shall not fail them! We shall fight the foreign occupation of this holy land as did fight our fathers and mothers against the Germans and the Japanese, we shall fight them in the sky, we shall fight them оn the land, we shall fight them in the depth of hell if needed, and we shall win, we shall win, we shall win! So here I promise you, the worker of the field, the miner of a deep situated mine, the teacher for the wasteland’s school, the nurse dealing with the bleeding ones, the veteran holding the darkness incapsulated inside his heart — all of you shall fear not: of being homeless need you not to fear, or becoming jobless or being a joke for someone coming to take over your plant or your house or your wife. Let only Me — the white supreme male of America chosen to represent your urges — be sleepless and tireless in order to fight this darkness back from your sight! You need not to worry and be afraid. You only do the good job praying God, working in your best possible way, helping your fellow-men in any ways they may ask you for. I proclaim herein the brotherhood of goodness against the violet, against the black, against the yellow, against the grey!»

Мы озираемся. «Думаю, меня малость занесло», — признает Даша. Наверное, она вовсе не так все выразила.

Теперь уж, если задуматься, понимаю, что это совсем не в ее стиле, становиться серьезной ей не по душе, даже если кровь и наркотик вдруг ударяют в голову. А впрочем, может, это на нее повлияло больше, чем на меня, и ненадолго огонь и впрямь переполнил? Или же просто все я напутал, в памяти осталось, что был некий «спич», который мы держали в сине-черном баре на вершине пошлого золотого небоскреба, ослепляющего дрянные темные холодные улицы, после неудачной попытки трипануть, после неудачной попытки найти себе третью для секса на танцполе, после соблазна пожениться тут и навсегда изогнуть маршрут судьбы на девяносто градусов… Так что нет, не поэтому нас, должно быть, вывели, не потому, что слушали или понимали, и Дашины слова остались там безвозвратно. Ничем не возвратить их к существованию, не вспомнить…

Оказавшись на улице (нас вывели под недовольные взгляды посетителей), мы обнаружили, что город обнажен утром, а ночное убранство снято и смыто, как искусный макияж с красотки.

С Вегасом так ежедневно: ночь накрывает его пульсирующую мощь вуалью сомнения. Темное несправедливое чудо — выигрыш у жадной машины кажется не невероятным и не грешным, не преступным, не отвратительным под покровом пустынной ночи. Хоть они и похоронили пустыню глубоко под сваями небоскребов, под километрами парковок и эстакад, под тысячами тонн асфальта и бетона, под уныло-громкой светомузыкой, пустыня пробуждается ночью, извергается из нее чудо, пускай искажаемое дурным человеческим духом, пленит целый город, пронзает его заговором, ведет в помутневший омут — такова ее природа. Она не изменяется от того, что понастроен на верхушке волшебного панциря мегаполис… Но видим в рассветный час: с каждым утром заканчивается ее сила и испаряется завеса загадки, будто ее не было, и город стоит обнаженный. Мы видим его без прикрас: полумертвые горы, окаймляющие далекий горизонт, пустоглазое, ничего не помнящее, словно не было между нами этой ночи, синее небо, как дно колодца, куда мы обречены позже провалиться, и голые, бесхитростные творения человека: дома без цели и как бы «с целью» — казино и отели, парковки и гаражи, офисы и административные, а еще дороги и переходы, машины и люди меж ними, сплетающие своими жизнями смысл, — без людей тут все бессмысленно и пугающе. Но вернется ее царство, и пустыня поспешит убрать все это, как нелепый эксперимент, поторопится смыть убожество дневное, поэтому, разумеется, однажды люди уйдут с этих мест. Научатся слышать и уйдут непременно.

Конечно, уйдут, рано или поздно мы все переболеем усталостью, даже дети, даже младенцы. Мы утвердимся в том, что все ясно с этим миром: снимайте этого императора, отключайте в императорском доме свет, пора идти, довольно власти и похоти, пора идти из Предчувствия в Чистоту. Со мной спорят, особенно Дамиан: «People shall never give up all these achievements and the comfort, they’d been longing for it for too long, and what — you think they shall just give up? Never they will. They will gladly mess and decay and chill, even if nothing drives them further for any needs, they will never give up their lives».

Well, Damianchik, my friend, I’m not so sure, совсем не уверен — ничего здесь не выглядит непоколебимым, претендующим на долговременность. Однажды другой мир, который я скорее ощущаю за дальней невидимой преградой, который знаю, что существует — я скольжу мимо него в машине и на прогулках, — полностью перейдет на мою сторону, и он будет крайне уставшим и захочет взять от всего паузу, даже от комфорта, разврата и наслаждений, и ему захочется собраться и уйти, и вот пустыня смоет этот мегаполис одним из первых, не потому что он греховен или что-то такое. Грех, мне кажется, — это большое, излишнее преувеличение, в нем отдает непозволительной примитивностью. А лишь потому, что пришло время превращения, и не превратиться — невозможно; нет силы, способной бросить вызов времени. Время — это верховный бог во вселенной сознания.

Нет уж тех, кто мог бы искренне грешить и каяться, все усложнились, все увидели бездонную гниль греха — например, рабовладение, например, холокост, например, бездомицу и голод в стране, переполненной достатком и ресурсом, — все отвернулись от простачков, утверждающих, что за все можно найти прощение и все несчастья обосновать грехом. Уходит эпоха Возмездия. И поэтому прощения нет, а остается, похоже, только опыт: сегодня я убиваю тебя, завтра убиваешь меня — мы перебрасываем с одной стороны постели на другую файербол, горим недолго, потом впитываем его, потом кидаем обратно — вот как примерно теперь все происходит. Мы бы и рады прикрепиться к незыблемым скрижалям, к какой-нибудь отъявленной константе, вроде Моисеевых заповедей, вроде золотого тельца, золотого идола, пусть плохонького, зато вечного, но эрозия неизбежно проходит через вещества и мысли, — соскабливает, уносит в забвение, в основе всего лежит вероятность полного исчезновения, это и делает нас равными: меня и императора, поэта и горожанина, грешника и полицейского, Дашу и остальных женщин, с которыми мы игрались в любовь…

Смерть — общее начало для разбогатевших и разорившихся этой ночью, — и она хороша, ведь в ней видим основу, прошлое. А в прошлом все было хорошо, и к прошлому всеми силами следует стремиться.

И яснее всего сознаем его утром, после восхода. Уже припекает, когда мы выбираемся на божий, а не электрический свет, посреди Вегаса, позади безразмерная громадина гостиницы: храпит в ней целый стадион, может быть, шестьдесят тысяч, может быть, все сто. Все желают проспать момент неловкости в Вегасе: утро, когда уходит волшебство пустыни, одержимость чудом возможным и пропадает иллюзия вседозволенности. И становишься опять собою — тем, с кем привык днями напролет маяться, в неуютном, всегда чуточку недостаточном теле.

Остановиться бы лучше в сумерках, когда в зловещих отдаленных горизонтах щелкают-ребрятся молнии, закатное пламя бьется в светоотражающие стекла, ночь распрямляет крылья, время притупляется, и власть его чуть ослабевает, в ночи все циферблаты одинаково безвластны, особенно в не знающем тьмы городе. Для них мимо проплывут силуэты города: унылой оставленной выветриваться в пустыне россыпи бетонных, кирпичных коробок, по уши в песке, снующих между ними, как в полусне, толп обслуги и случайно очнувшихся, как мы с любовницей, случайно проголодавшихся, случайно поднятых спозаранку, чтобы работать и поддерживать денежную суперпомпу в функционирующем виде. В конце концов, помпу нельзя выключать: что нефтяную, что эту — помпа должна качать, — не останавливаешь же ты сердце на период сна?.. Что, кстати, мыслит в тебе во время сна, задумывался? Ты все убеждаешь меня, что ты — управитель своей мысли, что ты ведешь мысль туда, куда тебе вздумается, что есть некий ты, повелевающий процессом, что это ты контролируешь все, что это ты — всадник.

А после механической, обоим мало понятной любви, мы оделись с Дашей в лучшее и поехали, чтоб объесться. Дамиан холодно приказал мне вернуться сегодня же. Обычный голод вел нас. А до этого вела некая назначенность: искра между телами, тело женское хочет мужское, и мужское подчиняется, редко бывает наоборот, и если бывает, это, в общем-то, извращение, но возможное. В принципе все возможно, даже, думаю, пришить куриную голову крысе, как-то оживить тело и заставить побегать возможно. Любое извращение допустимо, но мы были чуть ближе к простоте и оригинальности, подальше от постмодернизма, в который все тут погружено, и мы занимались любовью?

С Дашей мы поехали по гигантской автостраде, на шестнадцать полос; чем шире дорога, тем, кажется, медленнее по ней катишься. Мы еле катились (сто тридцать километров в час минимум — примеч. соавтора-Д), слева-справа ослепляюще бликовали машины и здания, все желто-бело-черное — дневная однообразная пустынная маркировка. Бессмертные кактусы — зеленые палки — разрежали, как могли, ряды коричневых фигур из жести, тут в пустынях кто-то все изгадил жестяными фигурами: ковбоями, медузами, всадниками, коровами, драконами… — сорняки из фигур, — и мы приехали в buffet. Американский буфет — это обжираловка. Это алтарь для набивания брюха, тут нужно молиться часа три, а не стоять в очереди три минуты. Умопомрачительное изобилие, и все даром — сочатся еда и жир… Нет, окей, ты платишь тридцать долларов (я плачу шестьдесят — чтобы накормить свою женщину с собою вместе), но даже так, эти десятки долларов — ничто, это конструкт в твоей голове.

Просто символ, в обмен на который получаешь вполне настоящую сытость, по-настоящему набитое доверху брюхо. И еда точно не лишена смысла.

Некуда бежать, кроме как в сытость. Да, хорошо быть сытым либо не евшим вовсе. Хорошо поститься после завтрака до позднего вечера — до хороших десяти вечера или лучше до следующего утра. Если оседлать волну голода, волну поста, катиться по ней куда проще, чем если кусочничать понемногу. Мы вышли на вегасовский невозможный ослепительный полдень, в сиесту, на противотоке с естественным течением энергий — лени, неги, невозможности двигаться по жаре при набитом брюхе — взобрались на холм в поисках тени; отель нас больше не принимал обратно, мы слиплись истекающими потом, жирными телами, чтобы провалиться в солнечное пятно, в тепловой нокдаун, и я ощущал под спиной твердую колючую негостеприимную пустыню, а на груди, на животе — приятную, нежную женскую плоть. Она будто испарилась с меня, и я очутился один. В недалеком будущем жизнь в очередной раз пройдет страшной и неизбежной трещиной.

Оставалось два туманных месяца: апрель и май, которые Даше не свидетельствовать со мной. Оставалось ее третье возвращение, которое станет серым, болезненным и последним.

В эти два весенних месяца Сан-Диего обещает солнечную погоду, но только нехотя, через силу, после обеда, приходит солнце. Не успевает разогреться мой временный дом — хижинка из пепла и палок, — не прогревается выше нестерпимых двадцати восьми, дальше нужен кондиционер, иначе станешь липким, но здесь его нет, я предпочитаю магию: предпочитаю заколдовать город нытьем и желанием прохлады. Так город утопает в туманах на два месяца. В канун весны Даша не прощает мне, что я отпускаю ее снова, злоба крепнет, хотя на словах она тут же прощает, на словах… Прощаем на словах вообще легко, и чем легче полет — тем меньше значения, но без слов никуда, а как еще оставлять маяки включенными друг для друга и подавать сигналы из тьмы, чтоб найтись?..

«Ты простишь?» — «А за что тут тебя прощать? Я к тете поеду, у нее целый дом, у меня будет целый этаж», — ответила она, поднимая бровь, она смотрела уже поверх моей головы, она смотрела в будущее, а будущее всегда опасно и сулит разрушение.

Помню, как отвез ее в последний раз на Тихий — песок там выглажен водой, моментально делается влажно-твердым и тут же теплеет. Тем вечером — необычно для May-gray — прогревает золотое палящее солнце, люди тянутся к последней западной дольке западного побережья, провожают солнце, провожают впадение смерти в рождение, оркестр волн, как всегда, торжествует, но сегодня он давит на ноту тоски и раскаяния.

«Я знаю, что ты не моя женщина», — развожу руками. Какая разница, что мне жаль — я провожаю ее на автобус, провожаю на самолет, поезд, дилижанс. Расставание — это сладкая, щемящая, предопределенная боль. В тон серой прохладной весне. Пусть у нас были то утро, ночь и полдень в пустыне, пусть мы видели обнаженный уродливый Вегас — все это вместе, напополам, ее глазами — моими глазами, общим взглядом (настоящее волшебство, как будто у материи есть разные версии: в моих, ее глазах, ладно, не суть), — все это время со мной была не моя… А где моя? Почему не приходит меня мучить, любить, утешать?..

Вот-вот она окажется тут — я знаю время прибытия ее рейса и, как веригу, надеваю: «моя женщина едет». Для моей женщины я стелил путь в этот город и дом, плакал по потерянным связям, соображал, как превратить виртуальную связь в связь, ведь учился прежде только нюхать и осязать своих людей, а тут — мне пришлось ради нее два с половиной года учить язык любви через расстояние. Человек способен на все, даже жить в эпоху, где уехать — значит уехать навсегда, или хуже, как в двадцать первом веке: уехать — не значит ничего, и твои подвывания уже никому не понятны. Ведь вот они, кнопки на телефоне: ты связан с любым знанием человечества, выкопанным из молчания, одетым в слова…

Ты слишком любил запах и прикосновения. Вот он, последний раз с Дашей: последнее легкое касание ее щеки, даже не поцелуй, даже не объятие, просто щека и щека, до сих пор где-то там, в застывшей секунде. Хорошо превращать потенциалы в историю. Ты не моя женщина, я не могу предложить тебе остаться, я должен служить той — своей, строгой и не влюбившейся в меня. Ее сердцу больно, и мое сердце назначено судьбой, чтобы стучать за нас обоих. Это называют несчастной любовью?..

И я принимаю и увожу ее в свой дом. Я снимаю новый, чистый дом. Это дом невинности — такую табличку мы повесили. Корни дома сплетены с корнями яблони, апельсинового дерева и пальмы, что заняли крошечную лужайку. И поначалу через сон мне даже мерещится, что это исполнение мечты: с моей женщиной мы бодрствуем и засыпаем в унисон, вот сердцебиение в недрах нового старого дома, который я снял нам, и я слушаю, попеременно мы сторожим сердцебиение, пока не узнаем, что это общее сердце бьется и нет раздельных нас. И она твердит, впервые разморенная калифорнийской весной, делающей душу медленной, как ленивую кошечку: «Ты всего добьешься, потому что я с тобой, ты все можешь», — только вот она не хотела моих плодов, не хотела моего семени, это так стыдно и отвратительно, и может ли мужчина признаваться?..

В том, что его не хотели или не нашли достойным, что у него растут грязные, задевающие гнилые перекрытия рога?..

Неотступное чувство обмана и гнева стало переполнять меня, я стал пропадать в полицейском джиме, в полицейском тире, я стал избивать встреченных на дороге наркоманов, приспускавших при нашем появлении штаны, Дамиан прошептал, сбиваясь от ужаса на русский: «Ты нас подведешь под статью, нас обоих посадят, зачем ты это делаешь?.. What a heck is wrong with you? You’re doing it all wrong, here, lemme show you» — он показывает, как бить правильно, чтобы не оставлять следов, чтобы не понятно было, что это тупые патрульные отлупили заблудыгу, и он видит, как в моих глазах танцуют кровавые черти. «What did that fucking desert do to you, man? — спрашивает ночью полушепотом, как будто это он теперь мой духовник или любовник. — I told you it’s a bad idea to go there. No one should be gone to the desert alone with a woman. It’s woman’s land, it has eaten already so many of our tribe, man, I wish you knew!.. You’re just a freshman, I am so sorry for you… You never been like that, you never been angry or violent. What did you see in that desert?»

А мне нечего ему сказать, хотя и ждет он терпеливо, точит нож и ждет, что на следующем деле я захочу забрать уже не меньше чем чью-то жизнь. Он не понимает, что пустыня ни при чем, но видит, что мужское во мне полюбило вдруг острые, хорошенько заточенные ножи.

А о чем она пытается сказать? Это странно, невозможно — улавливать предательство любимой, хотя оно не спето и яростно запечатано. Странно предвосхищать его; это как быть захваченным силой, духовной мощью — исходящей из того раздела космоса, который никогда не исчезает и не перестает быть и в котором свет пропадает, но который сам не может перестать, который остается всегда идеальной притягательной силой, — захваченным ею. В то же время остаешься материальным, из крови и кожи, органов, молекул, электричества сотканным человечком, который истлеет и пропадет в забвении. И на шкуре тебе надо перенести сложные узлы и вязь космической истории, в которых вплетаются странные исполинские, безымянные, безголосые силы, не знающие границ, притяжения, света, времени, и между ними творится духовная история — а что, бывает и такая? — отображением которой ты без суда приговорен быть. Да, впрочем, откуда это «приговорен»? Все только по доброй воле, по мягкому закону постоянного мельтешения, движения, истлевания, Возмездия. И не двигаться — значит не быть, а двигаться доведется только по проторенной дорожке в дальнем космосе истории, а когда все драмы его прогорят, то что тогда?..

Я помню afterglow своей ярости — когда я вышвырнул ее. Да-да, вторую женщину за весну, я выставил вон из дома, сказал Дамиану: «I would either kill her or… I had to let her go». — «If that was my wife cheating on me, I would kill», — злобно отчертил между нами Дамиан, он, кажется, никогда не простил мне слабости: у тебя в руках, чувак, сказал его взгляд, пушка и значок, ты наделен самой прямой непосредственной властью, больше только у президента-импотента, но повел ты себя как импотент?.. «Почему не убил?!» — рявкнул мне в лицо, и я почернел и утратил невинность, доверчивость. Озлобился и стиснул клыки, оставшись наедине с разъяренным отражением.

Помню, как разгадал ее зависть и предательство — по лукавому, смутившемуся взгляду, — понял, что невозможно пережить предательство твоей женщины, а она — предает, помню, как понял, что такое нельзя выразить словами: слишком больно и пошло, слишком пусто, слишком избито, это случается то и дело, это суть того, что случается в мире слов. Вспомнил, что слова на то и годятся только, чтобы лгать и убивать, помню, написал об этом текст, тягучий и больной, наполненный желанием, которое я никогда не исполнил: желанием отыметь, желанием убить, желанием задушить во время секса, в самом искреннем порыве любви, как будто все не хотели хоть раз достать до дна страсти и увидеть отталкивающийся от илистого дна противоположный огнеэлектрический заряд… Вспомнил этот рассказ теперь: по-своему наивный, разбитый на два бесконечных, неоконченных диалога между двумя противоположностями, играющими роль мужчины-женщины, как если бы у них не было общего взгляда и общей материи, как если бы не лежало между ними моста правды, как если бы они сломали его.

Женщина моя будто не сразу поверила. Чтобы убедиться, что прогоняю ее в этот раз по-настоящему (то есть навсегда), поселилась рядом с моим домом.

В эти дни как раз вышел наружу поздний май: перегретые облака, которые я заколдовал, разверзлись, и пролилась вся влага года, и город запел — птичьим, насекомьмим голосами, бездомица умылась и как бы протрезвела. А мы с Дамианом распутали сразу дюжину дел, как если бы оба очнулись от сонного забытья и сухости Предчувствия. И в Дамиане проснулась интуиция и знание, кто убил. Так мы сделались детективами.

А в далекой Москве (я поехал туда без сердца, без чувства, поехал, чтобы похоронить учителя и свое чувство сопричастности к России) меня короновали синей короной, из чего-то легкого и драгоценного, напоминающего отсюда сапфир. Несущественно, если честно.

Этот сапфировый взгляд из неба запомнил: такое красивое небо в Москве!

Понял вдруг в этот час, когда мне сказали, что я написал о зле и любви: «Написал ли я?.. Нет, мною написало, и не могу присваивать, потому что я только пропускаю через себя движения, не совершаю движения. Пропускаю ток, который подвижен по природе своей и которому все равно надо пройти. И тщеславие во мне пусть согласится и примет венец из ничего не стоящего синего стеклышка, однако внутренняя моя тишина знает, что она лишь пребывала».

А моей изгнанной там не было. Стала она меркнуть, не уничтоженная. Не знала, что я прожил через эту рану, и отпустил ее, и таким был легким, как если бы это был конец жизни. Это и был мой постапокалиптический мир, и странно: помню, я лежал в квартире посреди сияющего света — меня оставил учитель, оставила мать, оставила любимая женщина, оставило чувство смысла — и несмотря на все я должен был все еще встать и вернуться?..

Снова, как после солнечного удара — в Америку — отыграть очередную роль?.. «Но я же теперь русский писатель», — думал, небрежно проковыривая лезвием грудь до сердца. Через меня написался текст, и ничто не будет прежним: я лягу на полку, покроюсь пылью, исчезну, но исчезновение мое будет оформлено в слова, оно будет, по крайней мере, овито словами. Как старый дом, трухлявый и дрянной, превращается в призрака, а его силуэт все еще овивают свежие, зеленые побеги, лианы, плющ — но забывают язык наследники, на котором написано имя дома, забывают предка-основателя и, наконец, однажды забывают даже то, что под зеленью были стены и фундамент. И вот все съедено землей, все сделалось землей, в прошлое наконец вернулось все, пытавшееся тщетно в будущее пойти.

С этим я вернулся. И Дамиан, перекуривший накануне, кашлявший дорóгой, как пьяный черт, встречал меня и принюхивался: «You changed lots» — его это не радовало. Напарник всегда боялся перемен во мне, ведь общее знание о природе будущего терзало нас тревогой.

Бормотал озлобленно, будто ненавидел, и трещина действительно пошла через меня: того меня уж нет, кого он провожал. Он встретил другого; знакомцы, нанизанные на прежнего меня, остались прежними, и жилища мои, и предметы, и даже одежда, что не истлела за семь-восемь лет, — я не любитель менять наряды, пусть тлеют, — словом, все прежнее. Но потекло новое через меня.

Я замер в медитации, в попытке забыть и простить, но эти старые (эпохи Возмездия) инструменты не могли сработать. Он прошептал злобно мне вслед: «You cannot work in the police if you continue to be like that, you’re worthless, you’re emptyheaded, men-up, forget her, become vicious and brutal again!.. Shit, that’s not my man, I don’t see my man anymore, what a heck of a man are you? Where is your power? Where is your aridity?.. I hate seeing you like that, I hate you!..» — и дальше плевался в меня, будто я был виноват. Ну а что поделать?..

Прошла во мне эпоха, и раз я выжил — подчиниться оставалось наступлению нового. Тут ничего не остается, как стать чем-то, к чему ты призван.

Тут, на западном краю, надо уже раздеться и признать: нет, я не эта одежда, и не эта профессия, и не эта злоба, привычка, влюбленность и даже, увы, не сладкая дружба с любившими меня. Я — ничто из этого… Мне не во что вернуться, хотя я привык существовать через одни лишь болезненные возвращения к старому.

Время оттолкнуться, ведь худшее зло позади. Познано, узнано и оплакано. А значит, пора шагнуть в новое, если бы только оно было возможно. Призрачный Музей разрастается и впускает меня выше.

Второе. О новом, без амбиций изобразить, вспомнить новое, но все же придется рисовать некоторые структуры, особенно если задумал впоследствии выйти: списки, разделы, учителя, этажи и снова списки…

Afterglow ярости… Мне нравится это слово, afterglow, — одно из немногих подлинно американских, я бы сказал, даже калифорнийских слов. Сложно объяснить человеку, который не живет в трехсотдневном лете, в солнечном забвении, что света бывает так много, что он переполняет голову, и все безумие мира стекается в твою ноющую черепушку, и ничего не ждешь так сильно, особенно летом, как постзакатного сияния:

• предвосхищающего прохладу;

• орошающего горы живым пыльным светом, простреливающего волнистый горизонт океана столпом зеленого пламени;

• взрывающегося над городом пурпурной занавесью;

• розовеющего и чернеющего одновременно.

Ничего не ждешь, когда сумерки нисходят до подножия восьми часов вечера летом, но в первой прохладе тьмы приходит гигантская кинематографическая луна, желтая вестница ночи. И ничто так не поражает воображение, как ее пылающий, кровавый закат. Оставит затем обессиленного тебя наедине с шифром звезд, молчаливо, выразительно взирающих на твой грех и славу.

И afterglow… слово, которым я называю лето две тысячи восемнадцатого, когда остывал тот прежний человек, живший во мне, и вовсе не оттого, что он убрал в дальний ящик любые надежды вернуться на родину. Закончил он, и отсюда происхождение «второго», хотя оно условно, как все подлинное — в природе все мягко переходит и превращается, но потому и оказались мы в Музее, в окружении искушения и искусственности.

Так вот он остывал теперь. Залечивал рану. Узел боли можно было разрубить только силой, оружием, а любая победа силой оставляет по себе траур, и траур надо оплакать. А надо было отрубить от себя дом. Но довольно! Прошло три года — довольно, я не вернусь. Нет у меня той Москвы, что я знал, и у Москвы нету больше меня, растаял мой призрак, бывавший в ней гостем и проводником во снах. Нет у меня пути обратно, в старые одежды не нарядиться. Нет ни одежд самих, ни тела, чтоб наряжать.

И хотя по-прежнему во мне божественный чистый язык, он плетет мною собственную песнь, я не знаю дороги в прошлое. Удел новорожденного человека во мне — закатное зарево, рев воды, непобедимое вечное лето, угрожающее свести с ума.

Тогда где и о чем жить мне теперь?

В июле две тысячи восемнадцатого внутри стала рождаться странная завязь, еще только через пару лет я поверю. Она рождалась из перекипевшей и превратившейся в пар ярости. Все, а тем более усилие, проходит, не умеет длиться долго. Тем более тут, в сухой земле. Примерно каждый год я обдумывал план отъезда, рисовал, куда и на чем уеду, что заберу с собой из Калифорнии. Ведь надо проснуться, надо вырваться!.. Обычно проектировал не больше одного чемодана — жизнь должна помещаться в компактное.

Но то ли страх, то ли безграничность возможности, раз за разом, сезон за сезоном, останавливали меня. И когда я собрал в коробку немногие накопленные за время службы предметы, толкнул дверь и вышел навсегда вон из пыльного, душного участка (решил хотя бы уйти со службы материи), то призрак Дамиана прокрался за мной и, сев на плечи, бормотал: «Why? Why… Never will you leave California, never shall you escape the domain of fear. And since fear shall be always following, why leave your weapons behind?»

Бормотал, но и смеялся, как и я, знал, что обратного пути нет; хотя в рождении нового я не был уверен, но смерть старого стала очевидной. Старый цветок и впрямь кормился упованием на силу, оружие, деньги.

Ничего не бывает моментально — только ребенок может сорвать и сразу выбросить цветок, — и внутреннему растению нужно было дать время на то, чтобы замедлился и остановился ход внутренних, глубинных соков, чтобы силы земли начали манить его обратно в объятия черной плоти… Но я видел, что его жизненный цикл перешел в другую фазу, и я даже не молился, нет… просто уповал, что нечто мягкое взойдет на его месте, что я найду чем задобрить и полить это.

Ярость еще недолгое время была огнем, который грел и вел. Так я побывал снова в Москве, подумал, что создал свою человеческую молекулу (см. выше — при-меч. соавтора-Д), так я побывал в объятиях двух или трех любовниц (см. выше — примеч. соавтора-Д), почти уверился, что могу разбудить того же ведьмака-мужчину, который рос там двадцать семь лет, обязанный отыгрывать роль мужчины и не знающий, что и его участь — миновать и превратиться во что-то. Я даже успел выгнать еще одну женщину, предположил, что это некий новый паттерн, но нет, все это становилось прошлым, все это было остаточными спазмами, конвульсиями, нужными, чтобы отыскать новый росток.

Я поехал на восток, как и собирался, без плана, без идей, без ощущения полноты, хотя был полон. Нью-Йорк был влажным и душным: шел октябрь, я походя сделал предложение, чуть-чуть не женился, даже не заметил, как это помаячило и ушло. Походя потерял влюбленную в себя: показал ей случайно свое опустевшее нутро; там не было сердца — ей нечего было взять, нечего зажечь — она отшатнулась в изумлении.

Я побывал в Бостоне дважды, зимой и в наступающем летнем зное, Бостон — это пораженная мигренью умная голова Америки. Осознающая, что остальной континент вне уголка северо-восточного — тупой и пошлый и ей не напитать его смыслами и знанием. Страшный спазм сосредоточения сковывает город с первыми лучами солнца и не проходит с последними, минует только в черной ночной глубине, когда замирает последний гик. Люди ума несчастны — таково стойкое ощущение, — однако счастливы — таково стойкое убеждение, распространенное публичным искусством, — вот парадокс.

Чтобы не рисковать впадением в суеверие, купил я карты Таро в центре самого башковитого города штатов, на рынке эзотерики. На риск надо идти с открытым забралом, и раз я стал допускать возможность волшебства, уничтожить ее следовало прямым контактом. На рынке не было разлито веры, и меж высокомерных лиц торжествовал ум. Я пришел на выставку в торговый центр, где все уж давно разуверились в искусстве, которое выставляется, но поскольку аренда давно оплачена и поскольку в альманахе событий внесен с позапрошлого сезона этот не нужный никому балаган, он будет длиться.

Словно не платил за них — стремительно выбежал со своими новенькими картами наружу, в цветущий маем сквер, поглядел на сочную первую зелень. Семьдесят восемь новеньких карт, отражающих солнце, отражающих то, во что нельзя верить — что будто бы распространен по миру некий ток, тоже золотой, а может быть, невидимый, бесцветный, безымянный, умеющий связывать знания и завязывать их в сложные клубки, обращающиеся в страсть, порывы и трудные состояния, замедляющие или ускоряющие превращения людей.

Все еще не верующий, я нахмурился, как если бы стоял перед храмовой иконой, которую долг велит поцеловать, но, исцелованная грязными губами, она не вызывает ничего, кроме брезгливости и кислого эстетического восхищения, я начал вытаскивать наугад карточки, крутить их и прислушиваться. Оказывается, интуиция ведьмачья не была совершенно мертва: некоторые старые законы из старых жизней она протащила, и я, незаметно для собственного горделивого ума, знал им применение; я был, в конце концов, не обученным профессиональному письму, учился в бою; я был гномом-копателем, который посреди тяжелой, беспросветной осени, обещавшей скудный урожай и неизбежный голод, узнал, что на его поле есть маленький клад, но людям, увы, ни по соседству, ни даже в отдаленном имперском городе — нигде не нужны те монеты, которые он выкопает, если доведется удаче снизойти.

Все будет зря — они предпочитают обычное зерно, прокорм им нужен, ведь голод близко. А год будет голодным…

Карта показала мне переплывающего по спокойной воде путника с мечами, карта показала мне царицу с посохами, карта показала мне мою цифру — восемнадцать, и что-то щелкнуло в моих мозгах. Остывала майская зелень, и холодно было лежать, но я забыл о теле и невзгодах тела. Прочитал про цифру «один», затем про «восемь», а затем и про девятку. Я прочитал, не замечая, как бостонский майский день сходит в дождливый вечер и как люди спешно разбирают свой рынок неверия, свою ярмарку игрушек без содержания, как окликают меня — узнают, не нужен ли зонт из радуги. А мне ни черта не было нужно, я читал карты, наперекор всему обещали они спасение от голода в последний час. И я начал слабо верить, что год не будет голодным, хотя ползала в брюхе змея, брюхо разъедала виверна:

Рождение — это вход в игру Возмездия. Костяшка — это игрок в царстве Возмездия и заодно личность, вернее символ личности, которому уготовано скитание от дома к дому

[так тебе уготована постель в нью-йоркской однушке, стоящей тысячу четыреста долларов в месяц — цена, которую нищий камбоджиец не заработает за весь свой lifetime, но там по стенам развешано и стекает изобилие, а следующий дом уготован в Бостоне, каморка, три на два метра, с постелью, столом и вешалкой, за стенкой индус-студент проходит собеседование, последний шанс перед тем, как первый мир выставит его за порог, а точнее — низвергнет в пасть нищеты, но, впрочем, я куда-то убежал из книги, прости, но разве не бывало, что ты, читая, поднимал глаза, фокусировался на прибое, на узоре обоев, на зеленой лужайке, писающей собачке, грудастой девочке, подкачанном мальчике, и терял нить, и думал: „где та строка, которую я только что читал?..“], согласно выкинутой костяшкой участи. До того, как родиться, он вне игры Возмездия. Но когда рождение происходит, он становится связан законами Возмездия. Этот мир — царство Возмездия.

Желание ведет к тому, чтобы принять и пропустить через себя узел Возмездия. Если бы не было желания играть, игрок не оказался бы втянут в игру. Игра составляет суть сознания, и вначале ее не было; но сознание не способно, в силу своей игривой природы, сохранять покой

[о, расскажи это мне, ненавидящему лучшее место на Земле, которое мне выпало звать домом: сперва престольный имперский город, куда стянуты узлы всех дорог, что отмечены печатью «русскости», а затем, когда через невероятное усилие я таки вырвался в периферию другой империи, на побережье, и там тоже не обрел покоя, сделался restless and lazy, сделался нетерпеливым и нервным, как будто мне что-то прищемили, и вот я в Бостоне, шатаюсь под дождем, сжимая мокрой рукой рукоять худого зонта, падаю то и дело в лужи и ищу огонек в окне, захожу туда, где еще не закрыто, припадая с одной целью к лампе и кружке пива — ради пучка света, чтобы осветить эту страницу и чтобы дальше жадно поглощать ее].

И потому… „Да будет Свет!“ Да будет игра. Совершенство стало множеством, перестав быть единством-потенциалом только для того, чтобы сыграть в игру.

Когда игрок решает войти в игру, он имитирует изначальное творение, пародирует в своем роде решение Творца отойти от сладостного воскресного безделья и заняться величественной космической игрой, в которой все игроки — малые космосы. Если принял решение играть, то должен подчиниться правилам (dharma), а также смириться с узлом-законом Возмездия (karma), который затянется на твоей глотке.

Сюда игрок попадает в самом начале — выкинув костяшкой шестерку. Для этого в нем заключают союз пять устойчивых элементов: 1) видимые: воздух, огонь, вода и земля; и 2) невидимый — эфир; их союз обеспечен фокусом сознания, и вшестером пять элементов и сознание позволяют игроку войти. Каждое рождение — это завязь игры, предмет же конечного вожделения игрока — космическое сознание, то есть то, с чего он начал, еще не вступив в игру. Нет другого направления, цели или смысла играть в игру, кроме возвращения. Игра настолько проста, что лишь желает закончить цикл, завершить саму себя. Рождение — ключ, он отпирает врата игры, и игрок входит в бесконечное путешествие, нацеленное на то, чтобы завершиться.

Единица восхваляет солнце, единица принадлежит солнцу, которое, в свою очередь, отвечает за рождение планеты и любой жизни на ней».

Голос цифр поселил во мне тревогу, я впервые всерьез забеспокоился: могли ли люди, дети матушки синеглазой, зеленокожей, из недр земли рожденные, грязные и напуганные шорохами и приливами, наблюдающие за постоянной смертью новорожденных и безнадежностью, выйти из цепких лап стихии и прийти за мгновение к столь чистой и совершенной концепции, как цифра?

Могли изобрести элегантность единицы в сравнении с исчезающей, мерцающей, несуществующей двойкой?.. Прийти к тройке, появляющейся там, где выраженная, твердая единица и плакучая, водянистая двойка соединены?..

И даже если само понятие количества еще могло попасться им на глаза, то как дальнейшая математическая стройность умножения, деления, распада недостаточно совершенных цифр и разная сила в них, — могла ли вся эта гениальная простота пустить корни в примитивном, стонущем под гнетом смерти разуме?.. Или же я попросту ничего не понимаю в том, как ранние люди были устроены?

Той же тревожной ночью, в том же в дождливом Бостоне:

…но тщеславие [предыдущая цифра — семь] заставит игрока на следующем ходе испытать алчность. Он станет так одержим иллюзией отделенности от других, что никакое утоление желаний не окажется достаточным. „В конце концов, — подумает игрок, пораженный тщеславием, — я настолько лучше других, что я заслуживаю всего, чем они обладают“. Тем самым в этой игре хвост алчности сплетен в крепкий узел с хвостом зависти — зависть, порожденная тщеславием, приведет игрока в пасть алчности.

Наконец-то игроку откроется способность возненавидеть всей чернотой сердца других игроков: вот он стал слишком хорош, чтобы быть одним из них, а имущества у них куда больше, чем то, что они могли заслужить. Значит, есть причины, почему все, что они имеют, должно перейти к нему. Игрок делается озлобленным и жаждет чужого. В конце концов алчность становится одержимостью более злобной и ненасытной, чем жадность, потому что заставляет жаждать большего, чем просто материальные вещи: она толкает к желанию забрать чужое положение, славу, семью… Алчность — словно умноженная на зависть жадность, и эта змея лишь становится сильнее по мере того, как игрок пытается удовлетворить ее, а затем его настигают болезни.

Вот почему число восемь почти всегда теряет, когда происходит его умножение. Так, восемь, помноженное на единицу, еще остается восьмеркой, но, уже будучи помноженным на два, — „теряет“. Посмотри сам: 8 × 2 = 16, 1 + 6 = 7; то же самое происходит при всех последующих умножениях (8 × 3 = 24 = 6, 8 × 4 = 32 = 5 и так далее). И лишь когда восьмерка достигает последней цифры ряда — девятки, символизирующей завершение и совершенство, — она в состоянии вырваться из этой ловушки и одолеть свою тянущую вниз природу: 8 × 9 = 72, 7 + 2 = 9. Поэтому игроку, в конце концов, не стоит бояться даже столь темного порока, как алчность. Всегда все пройдет, чем бы оно ни было. Слабость однажды убывает, и на ее месте рождается сила, но и в центр силы рано или поздно приходит перемена, и сила сменяется слабостью. Поэтому в перспективе любого роста таится разложение, а любое уменьшение означает, что где-то и когда-то произойдет увеличение. Никогда и ничего не бывает потерянным окончательно, сама природа противится этому, неизменен лишь сам закон непрерывных изменений.

И среди планетарной семьи у восьмерки особое место, не хуже и не лучше других. Игрок может узнать, что восемь — это число доступных ему измерений во вселенной иллюзий, условно отражающих три состояния разума [невежество, страсть и просветление] и пять материальных элементов. В нумерологии «восемь» укажет игроку путь в край севера, где очень немногое насытит его, а значит, он будет гоним жадностью и завистью, становящимися единой злой волей, и там, в краю оставленности, ему стоит помнить о покровителе восьмерки — мудром, но отстраненном Сатурне. Под его тенью всегда неспокойно и бушуют сложные, плохо видимые за пеленой тьмы и снега, страсти. Сатурн покровительствует воздуху, он друг мыслителя, живущего отшельником на северной стороне труднодоступной горы, где занят работой над тем, чтоб пронзить природу тьмы и зла; в одиночестве совершает он тяжелую работу — познать то самое зло, куда погружен добровольно или по стечению роковых сил. Путь вниз, в теплые южные долины, закрыт для него, пока он не узнает о неизбежности своей работы, пока не примет, что конечная его миссия в том, чтобы зло остановилось на нем».

Мне не нравилось, куда книга и карты пытаются завести меня. Бессонница стала разъедать ум, который я почитал за острый, почти совершенный клинок. С этим клинком явился я в Бостон — город ума и революции — и всерьез думал поселиться здесь, среди разумных и рациональных, цвета нации.

Передо мной, помимо древних страниц и изображений, лежал кусок металла, в котором по щелчку пальцев делалось доступно любое знание человечества — достаточно иметь доступ к электричеству и сети, и это старое, устаревшее, проигравшее всем знание пытается намекнуть мне, что есть неосязаемое и недоказуемое?.. Но при этом существующее?.. Что есть некие потоки энергий и странные, на первый взгляд непрослеживаемые законы, по которым на самом деле, как по таинственной колее, тянется мое существование, иногда заходя далеко за границы описанной реальности, иногда выскакивая на многие световые годы дальше, чем поставленная в итоге жизни точка? Но чаще они прибивают меня: к сухой земле, к сухим горам на восточном краю округа Сан-Диего, за которым простирается море пустыни, и сухость ее зовет со-зерцать с кем-то бóльшим, чем я, хоть это и непривычно признавать…

Меня злила и одновременно окрыляла эта возможность. Темный мистичный ум хотел выхода, потому что прежний — сухой, дотошный, считавшийся с прямой математикой: где больше — значит лучше, где красивее — значит ценнее, где логичнее — значит правильнее, и так далее, — начал сбоить, ломаться о бесконечность и неизбежность болезненных потерь и поражений. А еще надо было как-то примириться с волнообразным течением времени. С тем, что после всякого подъема скатываюсь вниз, что после недель вдохновения могу испытать вдруг ненависть, отвращение к творчеству, ясную бессмысленность слова и дела; и ничего, кроме презрения, не сохранялось в падении, и никаких желаний, кроме желания железа и дерева, мяса и секса; но затем, после утомительной сезонной пахоты, после запаха пороха и злых, заработанных кровью денег — снова неведомый во мне пробуждался. Уже это был не Дамиан, но кто-то более тонкий, неуловимый — просыпался вдруг, — со свежей мечтой, предчувствовал безделье на природе и мягкость прикосновений, просил не считать часы меркой эффективности и не помнить в конце дня, какой день следующий и какой час.

И когда ученик готов, [когда его крик уже соткал гнездо в горле, когда он бродит с криком в глотке] — приходит учитель. Профессор Макс стал моим первым учителем. Я взял его за прообраз героя, остающегося вне текста, в рассказе в июле две тысячи восемнадцатого: только два диалога, только два персонажа, перекидывающие, как волейбольный мяч, одну мысль на двоих, потому что у чрезмерно сблизившихся, сросшихся людей, особенно накануне того, как развоплотится их общее тело, случается это странное перемешивание мышления, когда мысль одного вдруг заходит за границу второго, и тот неотчетливо, но ясно видит партнера по-настоящему обнаженным, видит и делит его зло (уже описывал этот рассказ, см. выше — примеч. соавтора-Д). Так, профессор объяснил, что мышление не сидит, закованное в одной лишь черепной коробке, — оно распространено, вместе с остальной информацией, в живом, пульсирующем повсеместно электричестве. Малыми и грандиозными волнами, в зависимости от интенсивности, электричество соединяет невидимыми покровами тайны и понимания все вещества в космосе, делая нас точками на огромной карте, от которой, задрав голову в темную ночь в пустыне, сойдешь с ума:

так много там миров, и мне предлагается познать их все механическими телескопами и жестяными посудинами?.. Я бессилен перед величиной космоса, нет ни малейшей надежды ни прожить, ни прочитать достаточно о каждом из этих сгустков энергии, которые дотянутся сюда. А после, когда глаза мои привыкли, я вдруг понимаю, что это кажущееся двойное дно черноты — отнюдь не кажется: и вправду, в черноту воткнуты еще бессчетные иголки, и это лишь те, что открываются мне с этой стороны, из этого предела галактики, из этого уголка постоянно ширящейся Вселенной, с этого острова, в этот день. А говорят, основную массу пространства там, у нас над головой, составляет даже не энергия и не свет нескончаемых точек, а ширящаяся, не доказанная мрачная материя — возможно, лишенная даже способности отражать/чувствовать свет, возможно, даже никогда физически не достижимая, но при этом давлением своим оказывающая решающее воздействие на вообще все, что я вижу, знаю, ощущаю — быть может, на мое настроение, настрой… судьбу? Или же я никак не связан с ничем из того, что занимает эти колоссальные, не поддающиеся разумению пространства? Или я оторван, по-настоящему оторван — и не только от животных и растений, обитающих в одном воздухе со мной, питающихся одной водой со мной, — но и от неба?.. Что за проклятие тогда сопровождает меня, что за проклятие тогда быть человеком?! — Нет, я отвергаю это, я не могу в это верить… защити меня от ужаса быть так беспощадно разорванным с основой, ведь… не для того все книги писаны, чтобы отдельным мне быть, стоять, умирать?

«И ты хочешь, — темной прохладной ночью в пустыне спросил меня учитель-ученый в забавном халате-плаще, плотный, как человек, недостоверный, как отец мифа, — разведать это все из железной машинки, и ты хочешь объять? А если тебе нужна лишь Земля, то почему бы и нет, но в двухмерных законах. Тогда почему ты так убежден, что силы рассудка достаточно, чтобы понять рассудок? — и разве не чувствуешь, что есть область в твоем сознании, которая, подобно темной материи, за пределами твоей солнечной семьи, давит, довлеет, создает движущее тебя давление?..»

Во всех проявлениях ума я бы ответил ему твердо: «Нет! Я знаю, что ум движет мной. Я знаю его голос: да, порой он сбивается, его легко переключить, им легко заиграться. Сейчас он пишет строчку книги, а через минуту перепрыгнет в трясину соцсети и будет увлечен пустопорожним разговором, в третьей реинкарнации присвоит себе имя Дамиан и с жадностью, с хищной алчностью заменит мой взгляд огнедышащим тщеславием, поведет дальше… а затем вынырнет, встряхнется, захочет есть, захочет пить, захочет спариваться — все это один и тот же ум, которым я и являюсь, разве не так?..»

Учитель с насмешкой оставляет меня наедине с возражениями, бросает беззлобно на риф предубеждений, я падаю голый и вялый на плоский камень, призывая учителя прийти снова.

Но все же этот ум — хозяин, и голос его — это я. Я знаю себя — не самого смышленого, быстрого, талантливого, красивого… Но главное — я знаю себя (?): непостоянного и порядком потерянного, уехавшего от всего, что составляло меня, вставшего тут перегородкой между светом повсеместным и крупицей непроницаемого камня, писавшего с тех пор, как буквы стали подчиняться пальцам, и никогда не овладевшего толком голосом, диктовавшим, пытавшимся прорваться ко мне и объясниться, чтоб я его, этот иной голос, мог объяснить постороннему, который буквы мои возьмет из протянутых рук и прочитает…

— я, а не кто-то, не давление какое-то там, звездное или беззвездное, Я совершил свое великое переселение из мира в мир, я худо-бедно основал новый мир и нашел, не без мýки, способ дышать, хотя дыхание всегда было мне препятствием и уроком, как стал преградой недостаток любви. Не мог я запросто жить, как остальные, не думая о дыхании, и мягких практик не искать, чтоб уживаться в имперских городах.

Поиском свободы, поиском более наполненной миски — я обосновал для себя, почему порву все, что знаю-сделал, и зачем сделаю свой язык неуклюжим, и неумным, и ненужным, но перееду… И посвящу новой земле следующую четверть века, где последнюю молодую силу потеряю. Но!.. это был мой ум, то есть Я — он решил, и определил меня, и увел меня, сделал меня мною.

Урок, казалось, выучен полностью, и у учителя нет причин не вернуться, но странно — не выходил он больше из звездного молчания. Боль сердца, усталость ума сделали меня куда менее уверенным и острым, и я на мгновение поддался слабости, поддался легкому дуновению ветерка: «Просто побудь в пустыне…» Просто помечтай, как сложилось бы твое существование, не будь голоса, убеждавшего, что он всегда в ответе и всегда правит волной, на которой вы путешествуете. С ним в краткий миг прозрения вы сходитесь между другими двумя волнами: нисходящей и восходящей, — на другие волны вам никак с ним не попасть, это же невозможно — ты взял свою волну, ею и следуй. Только так, не правда ли?.. «А если нет, — голос учителя стал возвращаться, когда я оставил попытки возражать ему, — то значит, следуете вы из одного небытия и беспамятства в следующее, последнее, и ничегошеньки от вас не останется, и вся драгоценность виденных сегодня звезд, в небе ли, в глазах ли возлюбленной — целиком останется за пределами исчезновения, а ничего, кроме неизбежности исчезновения, превращения, не предопределено».

«И еще представь, — соблазнял, будто не старый рыжеватый бородач, а змей зеленый, с матушкой нашей плетущий узор интриги против ума, — что было бы, не говори голос хоть минуту?» Ты боишься, что утратишь сразу вкус, или нюх, или осязание… Что не сможешь касаться песчинок и камней, на которых стоим, что не будет колебаться в ноздрях легкий аромат цветущего зеленого кактуса, что крик случайной птицы не пройдет через тебя и не всколыхнет приятным воспоминанием… Что ничего не напомнит тебе тогда, что человек — хозяин и раб чувств, властелин призрачной крепости ощущений, в которой главные поводы к пиру — вкус к пище и голосу. Он подсовывает, карта за картой, довод за доводом — в сумме это лишь причины сцепиться с собою накрепко, как ты никогда не будешь сцеплен ни с одной любовницей [да и не нужно так цепко людям любить друг друга, если вышли уже из невинной первой страсти], что ты спятишь и потеряешь главное оружие, если только перестанешь называть его собой. Но правда в том, что только впервые ты отдохнешь, когда на миг бросишь слушать его и обратишься в настоящий космос, в настоящее чувствование, которое только видел неясно в переходах теней на картинах, во вздохах между строчками действительно великих книг, в ритме музыки, которой доводилось приподнимать тебя. Просто попытайся не слушать его, это безопасно, я подстрахую тебя, я не дам тебя в обиду, я помогу тебе вернуться, как только ты вновь испытаешь страх…

Но страх — это его главный друг, а не твой.

И учитель записал мне простую правду о том, где мое место, и где место придумавшего меня, и почему нам никогда здесь не встретиться, как никогда не встречаются автор книги и ее герой, даже если первому кажется, что он придумал последнего.

Первый мой учитель, профессор Макс, говорит:

«Here is a DNA-centered creation story.

In the beginning, was the Word, and the Word was with God, and the Word was TTAGGGTTAGGGTTAGGG.

The idea is that DNA is linear, one-dimensional.

Then two strands pair, creating a flat 2‐dimensional surface.

Then DNA twists into a helix and the helix is super-twisted into chromatin structures.

And this way the higher dimensional consciousness enters into the 3D universe.

From a certain perspective, the rest of the universe is created from the DNA sequence.

In other words, God creates the 3D world by fri st specifying a genomic sequence, then this sequence is folded into a 3D shape, this 3D shape creates an illusion of a body and everything surrounding it. So for each individual experience, the universe is recreated.

This recreation starts with the genomic sequence, and then the rest of the illusion of the universe is created by this genomic sequence.

God enters the physical universe via our genomes and experiences it via our eyes.

Same with plants and other life forms.

Planets and stars might have their own DNA. The DNA of stars is unlikely to be made of atoms, it must be in some other form, made of star energy».

Вообще знаешь, как говорят? Вроде бы самое сложное — ухватить то, о чем думаешь. Но в моем мирке оказалось самым страшным признаваться в том, что я чувствую, во что верю, узнавать сперва, что веры (кроме веры в математическую силу, побеждающую всегда меньшую силу) нет вовсе, что ей предстоит медленное, мучительное прорастание, а затем неизбежный, еще более ужасный выход.

Все иррациональное, не подсчитанное умом казалось мне постыдным и рыхлым. Верить по-своему, выбрать свое — то, что именно твой путь идеально обрамляет. Разве так можно? А ведь здесь, похоже, свободы больше, чем в самой левой или самой правой стороне политического спектра или даже в выборе между предустановленными классическими верованиями. Я замер.

Раньше мог сказать людям (как писатель) лишь одно ясное Предчувствие: тьма наступает. Отовсюду расползается холод, и южане не найдут укрытия… и тем более — сгинут северяне. Да, можно сказать, что сам автор на время улизнул, из-под опускающейся подошвы сапога выскользнул туда, где мерещится вечное лето, но именно что мерещится, это лишь отсрочка, вечно же — лишь правило перемен.

И нам написано не просто увидеть, — мог предвидеть я, — но прожить подлинную тьму, и тьма, похоже, ширококрыла, так что достанет каждого. «Да, — сказал бы старый я, которого в конце концов услышали, — какое бы поле сознания ни занять: левое, или правое, или центральное, или вызывающе невежественное» («я ничего не знаю, я не хочу, чтобы это касалось меня, я это не впущу!»), — наступило время, когда все идеи померкнут и станут страшной пародией на себя, и ум погрузится в самое темное осознание: я умер, я допустил Холокост, смыть мои грехи невозможно, высмеивание их не помогает — теперь уж я точно умер. Я допустил это и сочинил об этом анекдот. И есть люди, которые посмеются на ним, то есть, в конечном счете, я сам готов рассмеяться, и значит, значит…

Или, если мой ум не связан ничем с их, если Профессор не прав и электричество не бродит, соединяя нас в один узел знания, распределенный просто по нескольким миллиардам тел, если профессор Макс ошибся, то в обыкновенной своей власти над черепушкой, над умом, чем я лучше? Придется думать, что только количество произнесенных и услышанных слов меряет меня, и тогда я — ничтожество, я не могу существовать. Я могу быть снова лишь воином, который надевает кольчугу, чтобы пойти в последний бой и по горе трупов дойти до страшной истерики, разрыдаться от вида и количества крови, от того, что нет пути назад. Другой способ пережить — если общего электричества по-прежнему нет, — это кричать, кричать и цепляться любой ценой за все предметы, умножать и сокращать себя.

И поэтому я выбирал предвидеть и проповедовать тьму.

Была она тем, что я мог принести людям. «Тьма, тьма», — шептал из своих текстов старик Дамиан, мой старый наперсник. Тьма придет и заберет нас, тьма воздействует на все: истекает время, истекают краски, истекает юность… Словно из невидимой протечки в невидимую черную сущность из нас выходит все, что попытаемся удержать. Словно издеваясь, тьма отнимает именно то, к чему мы привлечем внимание, и от ее безглазой, неразумной силы можно скрыть спрятанное в собственной непознанной глубине, в забвении должны пребывать сокровенные чаяния и драгоценности, добытые в гномьем походе на глубину.

Впрочем, она терпелива, признает время своим повелителем, а потому доберется до всего. Я видел опустошающую ее поступь и записывал: она отнимает радость, деконструирует свободу, все признаки достатка и изобилия вызывают насмешку у нее — ведает, что они лишь результаты помутнения ума, наконец, приходит она забрать бескомпромиссно жизнь — вбирает то последнее, что было полем твоей игры.

Впрочем, тогда я еще не читал, что это называется в книге «игрой»… Чтобы уйти из проповедников тьмы, нужно пройти намного больше, чем расстояние до ближайшей подходящей секты, или колоды Таро, или церкви.

Много познавших различные аспекты веры встретится на затемненном пути, и каждый на свой лад протянет руку помощи, и каждому будет рассказан анекдот, и каждый задержится на свой срок, но вернется, и связь порвется навсегда. Но каждый будет звать: откажись от тьмы, нащупай противоположное. Проще всего описать это словом «свет», но заезженное слово не рассказывает вполне о том, откуда зов доносился до меня, забирая с собой в путь после последней катастрофы.

Может, мне нужно было что-то зыбкое и не похожее на настоящую основу, чтобы закрепиться, встать в полный рост? Но повторюсь (ха-ха-ха, — примеч. соавтора-Д), верить намного страшнее, чем не верить. Итак, теперь, когда часть из них позади, привожу известные мне по состоянию на апрель препятствия на пути веры.

Во‐первых, чтобы поверить, придется рано или поздно сказать: «я верю», — это создаст некую упругость, которую далее однажды (может быть, совсем не скоро, но все же) придется проверить. Не бывает слов, которые так или иначе не прошли бы через проверку, не вернулись бы. И, если что-то сказал, всегда это вернется, и всегда это пройдет испытание, а значит, я должен буду ответить: «Да, я верю».

Во‐вторых, тривиально, но, как и с единственной неповторимой женщиной, есть жуткий страх ошибки, а логически ошибка неизбежна. Она произойдет — следует понимать на первом же шагу. Чудом будет обратное. Вера проникает в тебя уязвимостью, троянским конем, и когда ум вооружится против нее, уловка будет высвечена и сожжена!

Для этого придется отвечать на массу непростых вопросов: есть ли в твоем распоряжении жизнь? Может, только непроверенный набор импульсов и рефлексов?.. Да, все вокруг убедительно играет в правдоподобное обрамление, а человеческая речь доказывает на уровне ощущений почти безапелляционно, что ты не одинок, не заперт в пустой комнате, спиной к единственному источнику огня, не разговариваешь с искаженными образами, непропорциональные тени которых отбрасывает играющее (flickering) пламя, по которым судишь о настоящем положении вещей… Но если пойти по пути логики и науки и начать расщеплять все ощущения и все события своей жизни на атомы причинно-следственных цепочек, то дойдешь до той малой меры, которую позволит на этом месте технический прогресс.

Дойдешь до того, что ты обусловлен возможностями мыслительного процесса, загадкой памяти, место нахождения которой никем не найдено, дойдешь до того, что продиктован в своих привычках и делах генами, пришедшими в тебя, как в храм, для строительства огромной цепочки, последовательности, что, наконец, голос твой — лишь следствие напряжения связок, языка, гортани, легких и что ты понятия не имеешь о том, как и откуда завязывается мысль… И в глубине всех прочих явлений и движений всегда спрятано дальнейшее «почему?», и как бы глубоко ни удавалось занырнуть в глубину ответа, от наслоившегося знания лишь распухает и болит голова и рождается масса отвлекающих и поперек горла встающих слов… Весь смысл этой книги уместился бы в один абзац, а то и одно слово, однобуквенное «я», но при раскрытии его можно расширить в бесконечность, а при закрытии — сузить до такой же бесконечности оговорок, примечаний, списков…

И значит, вера во что-то наружное, в набор ритуалов и поступков — это еще один круг под крылом тьмы. Все наружное она заберет — я понял это ясно в той пустыне, — все осмысленное и сказанное, все, что проходит из основы благословенного прошлого как частность.

Но, в‐третьих, верить страшно и невозможно потому, что объявляешь, будто знаешь. Встаешь на табуретку, решаешься возвысить голос, ведь теперь это твоя вера. Куда бы ни взобрался, злой удар опрокинет тебя, а злой удар точно последует. Никто не любит тех, кто говорит, что знает. Так меня воспитали (в столичном граде второй империи). Знать — значит готовиться к бегству. Даже из своей несвободы от России я сбежал молча, стиснув зубы, так и не проговорившись, что я знаю: наступает страшная последняя зима и я лучше погляжу на нее со стороны. Наступает потом и оттепель, это неизбежно, но сбегаешь не из весенней капели, сбегаешь из-под сапога дедушки-декабря. Зима только в первой своей трети, а ты сбегаешь. Во мне накрепко отпечатано, что знание лучше спрятать, замести под самый тяжелый лист, замуровать в многословии, плохих шутках. И знание, если и жило во мне — искало себе дорогу долго и мучительно и постоянно слышало оклик надзирателя: «Заткнись! Да кому надо это?!.»

В‐четвертых, вера ставит тебе предел. Сколько с верой ты сделаешь книг? Кажется, это будет единственная. В домене веры нельзя записать слишком многое. У веры есть нужда в самом простом — в коротком стихотворении. Да и сказано верой было уже изрядно. Это сделает мое сомнительное дельце, которым я оправдываюсь каждое утро перед нежеланием быть, еще более конечным и маленьким. Не будет великой мечты: наград, экранизаций, томящихся на полках старых белых эстетов в старых белых домах, среди фигурок из слоновой кости и дорогостоящих редких чаев, не будет собраний сочинений с именем, которое я присвою…

Не будет — останется вместо меня лишь вера. И в конце концов о ней удастся говорить лишь этими витиеватыми, сплетенными из энергии постмодернизма и новой искренности фразами, утомляющими, сердящими, не похожими на то, что можно взять в рамочку и поставить удобным логотипом на свой аватар, профиль, семейный герб. Чем глубже я отплываю вовнутрь, туда, где о пресловутой тьме говорить странно и незачем, тем будет проще оставшимся на берегу обвинить меня в уходе в шифр и миф, в тщедушный эзотеризм, в отказ от чистого знания и стройных сюжетов. И если первое время на этом пути возможны открытия, союзники и любовницы, то после второй четверти, как и после второй четверти звездной ночи, которую я продышал в чистой, прозрачной пустыне, спутников и наблюдателей не останется. Берег погаснет за горизонтом, и одиночество погубит меня соленым штилем. Некому и нечего будет принести. «У тебя же есть вера, — усмехнутся, — дальше плыви с ней один».

И что если из веры не удастся вернуться? Это — в‐пятых.

Подлинная вера должна забрать в отдельный, другой мир. Энергетической силой он будет составлять ту же историю: четыре океана, пять континентов, царство Силы и Возмездия, разлитое всюду, законы и правила, ограничения и яростная преданность развитию, неофитская, хрупкая ценность слова «развитие» (еще сто пятьдесят лет назад было оно скорее ругательством или грехом). Все это будет и со мной, и даже будет работа гнома-копателя, служба полицейского, дружба и даже какие-то движения, поездки, ресторанные посиделки, походы-хайки в Sierras, the place where waters are pure and the mountain sleepy heads are getting reflected in the mirror and nothing else happens other than constant slow fading of this reflection over the day…

Но изнутри я буду обитать в вере и узнавать новые глубины, оттенки озера, вершин… Узнавать с удивлением, что едва я перестаю усилием узнавать, как сразу узнается даже большее. И буду не в силах вернуться к прежним твердым берегам. И там, в перевернутой части, где нет следов давления тьмы и не все захвачено ее присутствием — невидимой повелительницы любой сущности, — есть бесконечная возможность и потенциал, энергия обернуться и взглянуть на миг в пляшущие языки пламени, в озаренный космос, и расстаться с человеческим царством навсегда.

В‐шестых, вера, как любая новая игрушка, подвержена единственному непреложному закону, в который теперь верую, которому буду служить. По этому закону — должна и она во что-то превратиться, не может оставаться статичной. Ее в статике, как и любую игрушку, может удержать разве что система повторений и усилий (ритуалов). Примерно как твое тело: ты можешь рассчитывать сохранить его эффективным, красивым, только если приложишь изрядные усилия, тренировки, рацион, правильные мысли, правильные слова, благоприятная среда — но главное, во всем должен быть строгий график и система. И конечно, ничего ты не сохранишь и все утратишь, сезон за сезоном растратишь, все предопределено, и ты бессилен. И очнешься, даже если ты лучший из гномов‐монахов, в последний день, чтобы узнать абсолютно точно по контуру течения времени, что этот день последний, и умрешь сегодня скучной смертью, и битвы все позади.

В конце концов, весь этот бег замышлен не ради души, забудем эту спекуляцию. «Душа» — нечто слишком неконкретное, ускользающее, в нее сложно вернуться, а в тело стабильно возвращаешься каждое утро после искажения состояния, значительного и не очень. Поэтому рутина для тела понятна и неизбежна, а рутина для веры… Ну не знаю, мне это кажется чем-то искусственным, похожим на кризис среднего возраста. Да, лет на десять, плюс-минус пять, ты погружаешься, но потом состояние перетечет в другое.

Вот и все с шестым. В‐седьмых, вера — это автокомментарий.

Очень коварный и тяжелый инструмент, многие авторы на нем попадаются. Есть автокомментарий и у этой книги, в самом конце, где ж быть ему еще? А еще один поставлен в начало и никому не заметен, сокрыт, будто на него наложен заговор быть невидимым. Лучше никогда ничего не говорить, когда текст связан и спет. Не портим же мы хорошую любовь долгим сухим объяснением. Я как-то попытался засахарить так одну свою любовь — ее звали Maddy, и я был kinda mad about her, — такой вот беспомощный каламбур, чтоб прервать перечисление. Мэдди была чистая калифорнийская любовь, уже без примеси России, прошлого, умершего во мне. Такой я решил запомнить, а потом решил опустить все, что между нами было, в сахар и все испортил. Я записал, подражая своей же более ранней, более удачной записи о другой девушке:

«Мэдди была чистая любовь. Теперь она беременна от другого, и я приглашен на праздник в честь рождения ребенка. Апрель длится, когда получил я приглашение на июль».

Теперь уж, когда прочитано, давно живет в мире ребенок Мэдди, и этот ребенок — любовь, чистая по-прежнему, однако не моя. А моя Мэдди растворилась во времени, короткий абзац вернет ее, но ненадолго, обрывочно, вот он:

«Мэдди жила в машине на Оушен-Бич. Вся моя любовь живет на Оушен-Бич, даже странно, как много уместилось на столь крохотный пятачок меня и любимых моих. Мэдди продавала цветы по средам на рынке, а еще вышивала, продавала свою вышивку, еще работала в баре, приносила напитки, еще она была неплохой trimmer — стригла марихуану, иногда легально, иногда нет. Особого порока в том, что прислуживаешь в Южной Калифорнии марихуане, нет. Мы все чуть-чуть ослеплены, благословлены этим. Еще Мэдди подрабатывала две-три смены в неделю в магазине эзотерических товаров, там продаются вещи разной степени полезности: от необходимых всем мыла, масла и так далее до кристаллов и камней — вещей, которые разве что будут хорошо смотреться в интерьере или которые можно зачем-то таскать в кармане. Я бездомный-безродный путешественник, какие там интерьеры?.. Ясно, что я таскаю зеленый камень из магазина, где работала Мэдди, всегда в левом кармане. В тот день, когда я купил его, не писался текст, и я сказал: „Do you want to go have dinner with me?“

Вообще-то, она ответила, по-калифорнийски увиливая от прямых лучей: „Well, I’m actually seeing someone“, и я ничего не почувствовал. Просто пожал плечами и сказал: „Okay“. В левом кармане уже лежал безымянный зеленый камень — мелкого дракона остывший глаз, — и я поглаживал его.

При всем обилии занятий… а, да, еще Мэдди была массажисткой и умела делать энергетический массаж, еще она прекрасно готовила и раза четыре в год находила подработку на больших кухнях. Удивительно, но при всем невероятном поклонении культу еды и еде как таковой американцы платят своим поварам гроши. То есть главный повар на кухне может, например, получать в Калифорнии долларов семнадцать в час, это очень-очень мало, но, впрочем, ладно, тут про любовь, а не про то, сколько кто за что получает…

Пытаюсь объяснить, что Мэдди не была ленивой, или бестолковой, или бездельницей. Не хотел бы, чтоб думали о ней так. Просто при всем обилии своих занятий, добром нраве и ловком крепком теле она оставалась нищей. Все мы тут, крестьяне и гномы, — нищие, и ходим, увиливая от прямых лучей, в минимуме одежд.

Неспроста она столькому научилась in her early twenties: ее выгнали из дома родители без особой драмы — просто душным ворчанием, постоянным давлением, беспорядком и хаосом, дурными отношениями и придирчивыми взглядами — дали понять, что им лучше без нее, и, чтобы экономить, она жила в машине, ну как „жила“: спала в машине, если не спала с кем-нибудь, у кого-нибудь. Во второй раз она согласилась на мое предложение без колебаний.

Выбирала она район получше, естественно, изучала внимательно запрещающие знаки, крестилась, закрывала чем-нибудь затонированные окна, складывала задние сиденья (со временем попросила меня их демонтировать и продать), спала чутким сном. Ребенок будет ее чутким и тревожным жителем чужого сна. Не узнает он, из чего растет его генетическая предрасположенность к зыбкому, легко нарушаемому сну. Я ничего не узнаю о нем.

Для опыта я однажды предложил ей поспать там вместе. Не в моей старенькой, тесной, но все же — квартире, а в ее машине, на излюбленном ее пятачке. Просто было интересно, холодно ли это, и насколько тревожно, и какие сны рождаются в остывшем машинном брюхе. Не то чтобы до или после я никогда не спал в машине. Спать в машине, особенно на юге — это нормально. Я не считаю (больше) зазорным для взрослого человека жить в машине или даже в палатке. Я купил, помню, на второй раз у нее вышивку и о чем-то нескладно пошутил деревянным от акцента голосом, просто не сдержался, хотя всегда сдерживаюсь, мол, надо же, в тот раз ты продавала камни, а теперь ты шьешь? Не гожусь я в ухажеры для американок, был уверен, но вдруг она рассмеялась, словно я что-то смешное сказал, и я ожил и сказал уже нормальным, плавным, пластичным английским: как она хороша, как она хорошо шьет, что, должно быть, дом ее хорошенько украшен, и она беспечно пожала плечами: „Not that I have a house, but yeah, my car is decorated“.

Любой местный левак точно подтвердит, что это нормально. Больше того, если ты не жил хотя бы сколько-то машине, то ты скорее угнетатель. Весьма вероятно, что ты злоупотребляешь (тут главное — корень „зло“) рядом врожденных или приобретенных по праву рождения привилегий, которые выписал тебе слепой случай (леваки, как мы помним, сплошь неверующие, значит, Максово „живое электричество“ для них — только пустой набор звуков, вера их зиждется и сейчас на великом краеугольном камне классового разделения, впрочем, это не точно). Если ты годик не пожил на улице, под мостом, в грязище, блевотине, депрессии, ненависти к собственному телу и телу общества, которое способно функционировать как ни в чем не бывало, пока ты рядом, раздетый и отвратительный, протекаешь через него, как порченная клетка крови, чертовы леваки заклеймят тебя. И будут, черт возьми, правы! Наконец-то я могу выдохнуть, покинув полицейскую сцепку, и вступить в их наркоманский хоровод с чистой совестью.

Хотя я должен иметь право на исключение: я в изгнании, я в добровольной ссылке, я пересаженный цветок, я спал в чуткой ненадежной кровати-капсуле, с Мэдди я выскочил оттуда с первым треском соловьиной свирели. Я свой, ребята, я не угнетатель!..

Дело было в добром, богатом районе города, La Jolla, это даже не отдельный город и не район Сан-Диего — это „village“, „деревня“ — строго для „своих“, богатая и надменная, тяготеющая к прохладе воды подле обрывистого холма Соледад, увенчанного белоснежным крестом; началось это утро среди посапывающих особняков „старых денег“. Здесь не совершают преступления на улице, здесь все убийства творятся чинно и благородно, как и прочее насилие, в тени дедушкиных часов и портретов, за шторкой или за скользящим экраном из сухого папоротника, в подвалах и на частных вечеринках на чердаках и крышах… В таких местах тебя не ограбят, и Мэдди лениво выглянула из-под одеяла на мою суету, на холодок, пущенный мною в ее машинку (продолговатый Поло как раз годится, чтобы спать или возить доски на пилораму), и не поняла, кажется, причин моей прыти.

„This place is pretty safe you know“, — сказала заспанным сладким голоском моя Мэдди, она была вся соткана (сшита) из любви… Ясно я увидел тем утром, что староват для такой живой любви, что любовь была в каждой ее поре и ждала малыша, сочилась из нее постоянной аллергией. Что, душный и заплутавший, я не гожусь стать отцом ее ребенку. Ее огромной душе было тесновато в маленьком спортивном теле, которое она поддерживала в форме сквозь все злоключения, зависимости и аборты, но мне сделалось впервые до ужаса душно от себя. Оказывается, невинность моего прошлого ушла далеко, и чем-то слишком усложненным я стал, нагромождением ненужных знаний, которые тянули вниз, в омут одиночества.

Я понесся прочь из этой машины…»

Я сочинил свое послесловие нашей с Мэдди любви, продлившейся… Впрочем, что толку мерять любовь временем? Хуже только числом половых актов. Любовь — это окружающая энергия, а не конкретика, не список, и многострочным послесловием я ставлю на ней жирный крест. Также дурно выглядит вера-автокомментарий. (Сравнение затянулось — прим. соавтора-Д.)

Вижу, как изменяется любовный восторг от года к году, вижу, как тончает, тише делается; собственно, вовсе он уже не восторг, а искреннего восхищения, с которым шел я к первой великой любви, второй, третьей… нету давно. Недостаточно наивности, а без наивности нет невинности, но я бы не хотел продолжать эту цепочку умственных выводов…

Ведь давно утро, над ее городом вечное жаркое лето, и Мэдди снова беременна — слава богу, не от меня, — вечно она беременеет, чудо-факинг-женщина, и в этот раз никаких абортов, она больше не станет убивать. Она сохранит и преумножит род этим летом, которое наступит сразу после ненавистного апреля. От нее произойдет следующий род бродяг на переполненной земле; мой шепот о том, что я пытался сформулировать ответ на вопрос «как я влюбился в американскую бездомную красотку?», постепенно сотрется, а ребенок — ребенок будет вечно.

Ребенок никуда не денется. В‐восьмых, препятствует верить детская наивность, что все устроено благополучно и без усилий моей веры сложится. И если честно, я не понимаю, зачем прикладывать столько усилий, раз льется радостное вечное лето по умолчанию, без всякого человеческого соучастия. Зачем тогда вера или неверие? Почему бы не быть пьяным, летним?..

Мне делалось иногда одиноко бостонской ночью в своей комнатке два на три, когда бессонница только начинала пускать во мне корни. И в недостаточном, половинчатом забытьи я терзался предчувствием одиночества и ужасом, что не вернусь ни к чему привычному: в любимую Москву, в любимую женщину, в любимое заблуждение. Необходимость веры, невзирая на все антиаргументы, мучила меня.

Началась тогда аллергия на одиночество, которая через пару лет (естественно, в апреле), чуть не убьет меня. Я начинал терять способность дышать, воздух пропадал из комнаты, и я вскакивал без воздуха в груди и напряженно искал с детства позабытый ингалятор.

Здесь было установлено правило: кому плохо — стекается в гостиную в подвале. Это крайняя точка моего бегства на восток — из сухой калифорнийской пустыни на юго-западе в широкий горизонт теплой Атлантики, в хвою сырую северо-восточную.

Дом этот древний, дому лет триста, дом в Кэмбридже, дом из покрашенных в белое досок, в доме хорошо слышно всех тараканов и соседей.

Мой бостонский сосед-индус пятую неделю (мы застряли тут параллельно, будто братья, будто соперники), проходит собеседования, считает себя счастливчиком: по крайней мере, его приглашают на них, и чуть отступает ужасающая перспектива быть выдворенным обратно в третий мир.

Поживешь с мое в Америке, будешь рад звонку даже от роботов, что уж там живые рекрутеры. Они говорили на pigeon English, тем более письменно у него все в порядке — проблема в акценте. Но если хакнешь индусский акцент, то, скорее всего, поймешь все. После года в отделе убийств я знал, что могу понять любой английский, если это английский человека, даже если из-под воды умирающий индус позвонит мне (э‐э, спросить if I am still on the market?.. Well, whatever, he still may call to sell me something), я пойму. И вот мой безликий сосед-индус силился понять рекрутеров и будущих коллег, — все тоже сплошь индусы, это такой индусский междусобойчик, игра в крикет, когда все позабыли правила, играют с помощью фламинго, как во сне у Алисы.

В общем, мне не спалось в те ночи, я выползал без воздуха в теле, во время очередного трехчасового интервью, когда сосед доказывал, что хочет, мечтает, спать не способен без именно этой (с нажимом на «именно», нажимом на «этой») работы, на этот раз уже на какой-то голландский стартап, то есть он постепенно стал сдвигаться на левацкий восток, в край равенства…

Я выполз за воздухом — воздух был всюду, но глотнуть не удавалось. Я в ужасе сел в холодной гостиной под землей, в подвальном зале. Восток не принимал меня — стало очевидно, что Калифорния неизбежна. Раз местный воздух ополчился против меня — что ж… Похоже, все, кто обитал в этом доме, собрались тут, призванные этим ведьминским полнолунием: призраки, когда-либо пойманные им на протяжении трех веков, и все стонали по-своему, а я, последний живой ведьмак среди них, от дара своего отказавшийся, не мог стонать. Хрипел, будто стрелы пронзили и оба моих легких были заполнены кровью. Вот так проходила моя бесконечная последняя бостонская ночь. Пора было улетать из города ума, унеся из него безумие веры.

Впрочем, предвестия болезни я воспринимал неохотно. Даже если карты говорили о чем-то неприятном, опасном, всегда сохранялся соблазн не понять, сглупить или, еще лучше, сказать, что карты глупы, сказать, что карты — суеверие, которым заболеваешь при обилии свободного времени. Так и есть. Это глупость, фальшь, жалкая зацепка за надежду. Нет ничего, кроме случайности в картах и моей попытки трактовать — соединиться с ними умом. Я давал картам уйму времени врасти в себя, а обычной медицине… Медицинская машина тут спаяна на славу, все рассчитано, пощипывающее удовольствием слово «safety» растворено в каждом жесте, все предусмотрено. Это машина, сложенная из денег и профессионализма. Американская медицина не знает себе равных во всем, что касается планирования и оказания услуг привилегированным слоям. Здесь капитализм дошел до своего логического апогея, и леваки злобно воют по-волчьи. Впрочем, местные слишком тупы, чтобы догадаться, что всеобъемлющая медицина — это то, за что можно было бы посражаться с Левиафаном всерьез, что за доступ к этому благу согласились бы бороться и люди, далекие от политики, что к двадцать первому веку плюс-минус появился консенсус, что не умирать — лучше, чем быть больным и стремительно смертным.

Но американской машине глубоко наплевать на человеческие фантазии о «долго и счастливо». Ей нужно создавать ощущение плавного движения, прикладывать ко всем ранкам и сомнениям safety, даже если ценой резких рваных усилий почти изношенных внутренних структур. Ей нужно ласкать тебя и никогда не показывать открыто порывистость. Поэтому плавным будет движение машины через вены бесконечных опиумных наркоманов; плавным должен быть переход к сезону праздника — всегда должен быть праздник для крестьян, и рабочих, и гномов‐копателей. Все плавно делает машина, но инструменты ее — вялотекущая тревога и страх.

Нельзя дать крестьянам по-настоящему расслабиться: в расслабленном человеке рождается прозрение, в расслабленном гноме зреет книга, в рабочем — стих и картина… А в расслабленной парочке родится ребенок, чьи глаза не будут завязаны, который зевнет и странствовать отправится вольным человеком. Вольные люди не нужны машине, вместо сердца которой помпа по прокачке денег, и машина зорко следит, чтоб праздник был, а расслабления не было — сезон начинается с очередного Дня благодарения, огромной семейной традиции, сборища вокруг тела хорошенько прожаренной жирной птицы, всюду короткие дни и почти всюду холод, и даже Сан-Диего накрыт холодной, остолбеневшей хмарью (не каждый, впрочем, год) и почти ничто не цветет… сразу из этого дня протекает Рождество и Новый год — менее значимый, но длящий отдых на один дополнительный выходной день; но и январь щедр — служащие и военные не работают на День Мартина Лютера Кинга, а затем поспевает День всех влюбленных — людям не дадут забыть об одиночестве или о человеке, скрывающем его от них, из всех щелей будет целиться долларовой стрелой назойливый розовый мальчишка, а через пару дней наступает President’s day, надо отдохнуть снова, особенно если ты служащий или военный… восьмое марта тут мало что значит, и уж точно женщину не поблагодарят за то, «что она украшает собой коллектив и вдыхает дух весны в своих коллег» (одна из самых объективных причин уехать из России — не произносить казенных слов, замызганный смысл которых потерялся до твоего рождения), зато вместо него весна наполнена предчувствием Пасхи: великий пост чтят, а атрибутика появляется всюду: яйца и зайцы, зайцы и яйца (еще бывают яйца и зайцы, я упоминал?), для детей придумано развлечение: искать на лужайке оставленные до зари зайцем яйца, и это в целом мило, особенно учитывая, что «Христос Воскрес» мало где услышишь — все-таки атрибутика зайцеяиц лучше маркируется и продается, чем смутный религиозный намек на бессмертие и бесконечность этой канители; но если ты не любишь вида благостных пастырей, старичков в нарядных костюмах, девочек с бантами, пугающе трезвых родителей, держащихся за руки в белых перчатках… кстати, на твое усмотрение вместо воскресения Христова отметить День Патрика (или, разумеется, как выбирает большинство, — оба): зеленый, четырехлистный всюду клевер, и в этот день все обольются пивом, обрыгаются и будут, как свиньи, валяться до утра, торжествуя, как если бы это было не каждый день, а только сегодня, во взрывающемся цветением марте;

апрель, между прочим, если Пасха не падает на него, может оказаться трудным месяцем: тут почти нечего праздновать, разве что у тебя есть локальный повод, ну или ты травокур, и тогда для тебя — 4/20, но мы не пропагандируем, мы стабильно укуриваемся каждый день, вечер, утро, но не говорим, что это хорошо — больше того, употребление наркотиков ужасно и разрушило мою жизнь!.. вместо Дня Победы американцы отмечают День матери на девятое мая, это выглядит трогательно и нежно, символично и в какой-то мере парадоксально, хотя, думаю, русский День милитаризма (версия Дня Победы для России начиная с десятых годов) пришелся бы многим американцам по вкусу, ведь, в конце концов, большие американские мальчики любят большие убийственные игрушки, а марш — самая очевидная и простая форма музыки, понятная даже младенцу; а на последний день мая назначен уже крупный, общенациональный Memorial day — тут не спутай с Veteran’s: на Memorial идем на кладбище и благодарим павших, на Veteran’s — навещаем свидетелей и водим в школы тех, кто готов рассказать о подвигах; здесь все внятно и очевидно, но день павших все же празднуется отдыхом крестьян-гномов‐рабочих, тогда как день живых ветеранов предусматривает выходной только для государственных служб; четвертого июля я хожу в кафе неподалеку и обсуждаю с баристой «Патриота» с Мелом Гибсоном, кровавая баня плохо коррелирует у него в памяти с конфетти, шашлыками, забитыми парковками во всех парках, пляжах, скверах, толпами пьяных, трезвых, развлекающихся, скучающих, главное — обжирающихся — и салютом в честь независимости от зависимости, на закате мы курим с Мэдди жирный, как сосиску, косяк, это наша традиция, мы всегда примиряемся в этот день, Мэдди кормит младенца зеленоватой жижей из левой сиськи, но стремительно исчезает за поворотом удлиненных общенациональных выходных;

август протекает уныло, без выходных, но очумевшее от лета побережье Калифорнии похоже на что угодно, кроме места, где можно работать, я запираю себя в офисе и прошу Дамиана спрятать ключ до Labor day — не забывай, у американца ничего не должно быть похожего на Старый Свет, где старые люди почему-то торжествуют в честь труда на Первомай, — нет, американец встретит его по-своему в первые выходные сентября: это огромный горячий праздник, страшная heat wave является в две тысячи семнадцатом и в две тысячи двадцатом, нагоняя на Сан-Диего жар под сорок, неведомый для наших мест ужас, и океан ненадолго становится липко-теплым, будто потерявшим сознание — делается частью пустыни океан, — пустыня жадно впивает клыки в людей, животных, растения, пьет из нас, делает работу немыслимой и отвратительной, но грядет октябрь: календарное лето уйдет даже из Южной Калифорнии, главное — уйдут туристы, до апреля город примет обычный, вменяемый вид отдаленной расслабленной провинции и ко главной ночи в году — ночи Ведьм и ведьмаков — придет уже совсем очищенный от не своих, да и погода к концу октября становится более похожей на южный рай, вступает в силу весна, на День Колумба (середина октября) существует немалая в эти годы полемика: не зачинатель ли геноцида Колумб?.. Леваки-повесточники давно завели в обиход на этот же день Indigenous day (что-то вроде, э‐э, «дня аборигенов»), а я завел традицию летать в Майами к подруге, ведь это самый беспечный, неамериканский мегаполис в США, а вернувшись в Калифорнию, надеваю джинсы, в них уже не кажешься странноватым на пляже, задумываешься, глядя на алые осенние закаты, над костюмом на Halloween, в этот день американец отпускает себя в край ужаса, в вопли и пляски, и это, по моей оценке, самый искренний праздник из всех местных: дикое, безудержное, концентрированное веселье, торжество чёрта, попытка примириться с дичью настоящей жизни через клятву быть братом сатане, и черти, на самом деле, не бывают страшнее людей, только учатся у них.

Наконец, между этим всем прокладывают тропки студенческие и школьные каникулы, дни рождения, юбилеи, свадьбы и помолвки, дни «узнавания пола ребенка», baby shower (я толком не знаю, как перевести, — это как бы последний праздник для родителей перед приходом малыша, просто вечеринка с просекко для небеременных подружек мамаши в стиле весенних нимф, все в честь того, кто приходит, ведь вдруг на миллиардный раз придет Иисус и спасет нас снова); мальчишники и девичники, праздники в честь рождения, крещения и поступления детей в школу, случайные вечеринки без поводов, локальные праздники, праздники меньшинств, штатов, городов, районов, племен и улиц — праздник, праздник, праздник.

Американская стальная машина кружит жителей в калейдоскопе напряженного веселья, и если не смотреть на скорченное за маской счастливой улыбки лицо внутреннего ребенка, содрогающегося от ужаса, то это картинка полного, победившего счастья.

На праздниках надо сожрать и подарить, а главная валюта тех серых дней, где по недоразумению отсутствует хот-дог, пиво, водка, шампанское, косяк, — твердая маска из коры, на которой грязным ржавым гвоздем вырезана ржавая улыбка: «ы‐ы‐ы, мне весело», — а по-другому никак, пришелец. Из телека не увидишь ничего, кроме улыбки и завершающей любую фразу интонации вверх — стрелочки, показывающей, что главная валюта юга и севера — это хорошее настроение, а если лично в твоей жопе мира настолько холодно и промозгло, что тебе не удается улыбнуться — езжай в Калифорнию! Штат-банкрот с уничтоженной экономикой, не способный даже проредить лес от упавших деревьев, отчего утопает год за годом в огне по пять раз за летний сезон (который длится если не вечно, то десять месяцев из двенадцати). Тем не менее штат остается главным поставщиком валюты хорошего настроения, для этого он изобретен и построен, и маленькие островки ума вроде Силиконовой долины лишь укрепляют это структурой и цифровой плетью, но не меняют сути. И за этим я поселился тут, в расставленной ловушке — вечное лето, вечный фестиваль!

И все это надо каким-то образом вылечить?!. Нет, конечно, медицина может быть только для выживших, для старых денег, для попавших в крайнюю степень беды, для тех, кому уже больно. Тебя никто не будет слушать, если тебе не больно. Тебе нельзя продать пилюлю? Иди к черту и приходи, когда без обезболивающего не сможешь думать: они скуют твои мозги и руки, и ты навсегда останешься в цепях, пока не обеднеешь. Пути два: выход через нищету и выход через смерть, по-иному не слезть, йога не поможет, все это глупости…

[Ладно, понимаю, что со списками уже перебор и с этим надо покончить, особенно если я всерьез надеюсь найти выход отсюда]

Все глупости, если не раскрываешь пошире пасть в ожидании горсти таблеток. Но хорошо, вообще-то, быть иногда больным, знаешь? Ничего не высвечивается без противоположности, и свое идеальное здоровье я почти забыл на фоне благостной однообразной жизни, где не случалось ничего плохого, где не было запаха больниц и докторов, где не было поверхностных осмотров и странных ухмылок, уходов в кабинет… Встреча с доктором — как встреча с картиной в тронном зале, во главе которого сидит нарисованный принц, — обставлена во всех, даже в захудалых поликлиниках, достойно, чтобы ты не забыл, что ты в Америке, а Америка — это нескончаемый процесс шоу. Тебе показывают: доктор не просто так брал колоссальный займ на обучение, который выплатит к началу пенсии, не за тем он с красными глазами жил шесть-восемь лет в усталости и тоске, и на всех, чтобы ты знал, дружище, никогда не будет достаточно докторов. Это только тупые коммуняки думали, что каждого можно приписать к поликлинике, здесь-то мы знаем конкретную цену, она посчитана. Так что садись, мы тебе расскажем.

И они пропускают тебя сперва через лобби ожидания, где девочка-клерк даст заполнить тебе форму, определяющую твою культурную униформу. Во всех американских анкетах у тебя поинтересуются, какой ты расы. Без расы никак, мы не за тем боролись все эти годы с расовой дискриминацией, чтобы ты забыл о своей расе и тебя не спрашивали о ней в каждой анкете каждого казенного дома. Нет, без шуток, они не видят связи между наличием расизма и фактом бесконечных вопросов на эту тему на всех этажах бюрократической машины. Я гордо могу всегда указать, что я white/(толерантная версия — Caucasian), и до тех самых пор, пока я не открыл рот, меня видят белым, ко мне относятся по-другому. Конечно, с первым словом миф разрушается: акцент невозможно истребить полностью, акцент не услышит только тот, кто сам говорит с акцентом, акцент можно припрятать, но остается акцент мимики, выражения глаз; я познакомился с замечательной Лорой в Кембридже, где в университете есть кафедра русского языка, и, надо признать, Лора говорила на чистом русском, но все же было что-то неуловимо неестественное, когда она говорила, не в самом голосе и не в способе употреблять слова, но в мимике, на ее лице, в интонации и ритме: как если в тебя русский врос не через естественное течение жизни и страдание, которым пропитан язык, а другим способом — например, страдания ученика. Но это неизмеримо легковесней, ритм подлинно русского не входит в тебя.

Вторым кругом будет замер твоих параметров, его сделает медсестра или медбрат, они же должны взять на себя вопрос: «Зачем ты пришел?» (иногда это делает дополнительный третий человек), и лишь последним аккордом, после обязательного, непременного ожидания, в пустом кабинете, наполненном не выветрившимся от прежде бывавших тут людей духом, появится сияющий DOC. В зависимости от его опыта, ты узнаешь о своей боли нечто новое, а может, не узнаешь ничего, тут есть принципиальных два подхода и масса их ответвлений: насколько док верит в сговор с фармой, потому что, конечно, ты идешь не на поклон к медицине, ты идешь на вполне понятное свидание с богом-машиной фармацевтики, это высокий бог, он могущественен, как нефтяное или даже оружейное лобби, — его клешни крепки, а провода и щупальца проникли в самый корень властвующего мозга. Никто не собирается просто так дать телу вылечиться, в котором ты по случаю пришел, тело надо лечить продолжительное время, желательно до окончательного износа, лечение должно стать шоу, как все в Америке, а лучшие шоу не прерываются до самой смерти акторов. Если нет представления, то в чем смысл? Мы тут собрались, чтобы показывать и смотреть, а глубины никто не ищет. Зайдя в глубину, можно потерять структурные ориентиры: цену, направления, формы — нам такого не нужно, мы не пойдем в глубину. Всем важен процесс. Ты будешь лечиться бесконечно долго и дорого.

Я отказываюсь от их помощи, хотя это уже неважно. Болезнь грядет. Я вижу, и, если доктор не хочет помочь мне, это не значит, что я не чувствую приближение ее.

Я болен физически с тех пор, как во мне ожила вера — а это уже необратимый процесс, нельзя назавтра встать и сознательно перестать верить, это оксюморон, и это — в‐девятых, почему страшно уверовать… — с этих самых пор я знаю, что предчувствие не ошибается, и, если я предчувствую насчет своих книг, женщин, побед и болезней, то я соучаствую в их создании. А еще если я предчувствую болезнь, недостаток воздуха в груди — так и есть: болезнь за следующим днем, не далее, и воздуха будет не хватать. Теперь важен уже не вопрос того, случилось ли потому, что я предчувствовал, или случилось то, что я предчувствовал, но важен вопрос — перед кем я силюсь разложить предчувствие на составные элементы, раз точно знаю, что в той или другой мере оно сбудется?..

Выходит, в‐десятых, вера ужасает присутствием отныне некоего рядом стоящего [со]зерцателя. Ключевого участника всех сцен, которые происходят, тогда как я лишь созерцаю вместе с ним, не являюсь главным героем.

Я могу для удобства или в целях приведения примера дать ему некие свойства личности — например, способность слушать меня, читать, питаться духом моей пищи, принимать мое служение. Но все это — по существу, лишь способ сообщаться с ним, поскольку он хоть и пребывает во мне — находится там, где оказаться мне посредством имеющего тела невозможно. По легенде, которую рассказала Гурума, есть много миров, где мне никогда не оказаться, даже если бы космические корабли обрели способность пронзать пространство со скоростью в тысячи раз быстрее скорости света.

И этот присутствующий находится именно там, при этом у нас есть односторонняя с ним связь: все мной рассказанное и все порожденное, включая то, что я сознательно захотел и чего испугался, известно ему, и во всем он пребывает, даже в том, что обрело зыбкую основу моего сознания. Но я не нахожусь с ним в одном мире и не тождественен ему. Странно… Могу ли я тешиться, что книга написана для него? Что научная теория доказывалась для него? Что для него я выкладываю в соцсеть жизнь свою и свои о ней впечатления и понятия свои о «добре» и «зле»?..

Страх всюду: страшно и если принять присутствие Его, и если нет. Если это не он вызывает во мне живое желание поделиться своей жизнью, использовать энергию на что-нибудь, то что такое я?.. Единица информации и плоти, полностью обусловленная логической причиной, психологией, засахаренными еще с детства комплексами и переломами психики, которые за годы носки стали как родные?.. А если им обусловлен импульс моего сознания, пробуждения, угасания, — то достаточно ли я растворяюсь в служении? Почему не служу постоянно и всякий час забываю о нем и очаровываюсь иллюзией, что я отделен и годы практик трачу на обретение единства с ним?.. А когда наконец вспоминаю и служу — не превращаю ли я служение в механический ритуал, в соблюдение нескольких достаточно удобных для рутины правил, тогда как другие померкли, ускользнули от меня?.. Ведь я невежественен, ленив, я очень глубоко в лоне времени и разорвал слишком много связей с питающей, необходимой древностью в себе, а плотные структуры обшили мой дом из страхов. Они всюду, и чтобы развеяться этим вечером, теплой океанской взвесью объятый, не знающий никакого другого мучителя, кроме человечьего ума — иду я послушать, что скажет Гурума.

Гурума — второй учитель, и она приходит через первого, чтобы низвергнуть первого и стать первой, — живущая в пресловутом Оушен-Бич Ведьма. Собственный храм, стены которого — преданные люди, — и она на пороге старости сад возделывает. Ведающая Гурума родом из южного окончания Южной Америки, она кажется идеальной версией учителя и, как большинство людей современности, способных изводить себя долгой напряженной аскезой, вызывает невольное преклонение. Но все это лишь поверхностное, то, что видишь сразу, пока не побываешь глубже, не увидишь тяжесть бремени учителя.

Мы преклоняемся в равной мере перед утопающими в роскоши и перед теми, кто полностью от нее отказался, а парадоксы рвут на части голову: так, Гурума никогда не скажет мне, что надо жить в нищете или одиночестве — только посоветует посвятить оттенки жизни Богу — эдакая мелочь. Будто выбираешь, надеть ли брошь или посвятить жизнь Ему, и тебе на ушко: «Да забудь ты эту брошь, отдайся». Но именно потому, что рвущие парадокс и мудрость в узком зазоре, я прихожу послушать, что она скажет про другие планеты. Давняя легенда о Боге-личности, которую я впервые услышал тут, и если во всех вариантах прошлой жизни послушал бы только из вежливости и удержался, не без усилия, от того, чтоб не прыснуть смехом, то ее дрожащий, смягчающий все окончания голос, усталый вид (всегда она полудремлет, потому что нормально не спит никогда) — убеждают послушать.

Гурума, второй учитель, говорит:

«Насчет профессора Макса тебе надо кое-что понять, дорогой Кави. Профессор Макс пришел к нам сюда не просто чтобы медитировать и петь с нами, не просто чтобы танцевать и…» — Гурума частенько впадает в забытье, выпадает из собственной речи, как случайный пассажир в теле.

Мы в ее маленьком дворике: справа сад, слева исполинская сосна, сочащаяся на пороге зимы янтарной смолой; в двух кварталах на северо-восток неутомимо океан размывает берег и ледяной ветер сталкивается с пустынным зноем, рождая ранним вечером густой мокрый туман, не ослабевающий почти до полудня (то есть дню остается лишь несколько часов на утомительную позднеосеннюю жару); и наш храмовый участок во власти тепла, хотя недалек вечер; а подле Гурумы сегодня трудится новая девочка-помощница. Девочки постоянно приходят к Гуруме помогать, но ни одна не остается. Гурума вечно повторяет, что хочет найти подходящую помощницу и готова платить, но никогда не удовлетворена тем, как ей помогают; а когда кто-то находится, готовый помогать ради обучения, то она слишком глубоко запускает в нее свои руки, доходит до токсичной основы человека, разоблачает перед ним свое токсичное нутро, и все рушится.

Поэтому сегодня в саду работает случайная попутчица нашего храма, которая не задержится, как не задержались все остальные до нее, лицо ее скоро выветрится из памяти, хотя и доведется последовать за ее шлейфом в отчаянной погоне за любовью — ведь нельзя упускать любовь, любовь редко случается, и каждый раз все меньше наивности-невинности в ней, — эту любовь будут звать Юлия. Она мне кажется русской из-за имени, и овала лица, и белых волос, однако нет в ней ни капли моей родины, родилась в семье зажиточных калифорнийцев, в северной Калифорнии, двадцать восемь лет назад, когда все здесь было более наивным, и невинным, и порабощенным любовью и неумением ценить любовь. Из любви родилась Юлия, но прямо сейчас я смотрю на нее украдкой, не смея посмотреть напрямую, и голова заполнена тихим рассказом Гурумы.

«Макс сказал мне, что хотел бы иметь класс внутри моего класса», — с легкой улыбкой продолжает из середины полупробуждения. Она укутана в шесть слоев, хотя в Сан-Диего очередной приступ лета, но тени, соглашусь, прохладны, и длится осень, и океан близко — мы в тени старой хвои, вопли попугаев, наискосок пересекающих небо, и рокот самолетов перебивают разговор. Самолеты вылетают из благословения сан-диеговской бухты, со стороны даунтауна, чтоб набрать над побережьем высоту, качнуть крыльями и развернуться в любую желанную точку Америк…

Гурума говорит:

— В самом начале, еще до того, как пришел ты, он просил слово, и я давала ему возможность высказаться. Как и всем, у нас ведь все могут говорить то, что считают нужным (мягко лукавит, мягко улыбается, я мягко соглашаюсь, будто это правда — примеч. соавтора-Д), и он произносил свои речи. Ему очень нравится, он же профессор, читать лекции и наслаждаться тем, что его слушают. На самом деле, если подумать, он жаловался на это, жаловался на некоторое тщеславие. Что ему всегда хочется быть лидером и чтобы люди следовали за ним. В этом он похож на Майапор-Чандру — тот был готов объявлять и устраивать программу, даже когда никто не приходил.

— Никто?

— Никто, Кави, даже его друзья шли ко мне, хотя Майапор-Чандра готовит лучше всех в городе, но бывало, что у меня собиралась целая группа, а к нему никто не приходил. Думаю, профессор Макс из гордости не допускает такого и не созывает свою группу: не хочет узнать, что никому не интересно, что он будет говорить, — снова ласковая, лукавая улыбка, Гурума покашливает.

— Да, он упоминал что-то такое, — бормочу я, чтобы здесь появилась моя реплика.

— Но у профессора Макса есть свои ученики, — пожимает Гурума плечами, — сейчас его есть кому слушать, а я веду программу не просто для того, чтобы говорить абы что, и не потому, что мне нужно внимание, — в ней что-то просыпается, какой-то человеческий азарт, настоящее желание, с ней это часто, хотя ей самой кажется, что она обуздала все желания в пользу Бога. Это одиннадцатое (в‐одиннадцатых), что меня ужасает в вере.

— Я обучаю тому, что передал мне мой гуру, а ему — его гуру, и так далее, это называется line of succession, и это важно, Кави. Когда я уйду из тела, то, возможно, ты будешь обучать тому, чему обучала я, твоя Гурума. Или, — из-за того, что я пропускаю выделенную мне паузу на согласие, она поворачивает голову, — Юлия или кто-нибудь еще.

— Да, Гурума.

(По большому счету, неважно, что я согласился, ведь это не обязательство, правда?)

— И, чтобы обучать, я училась, читала книги. Я не говорю ничего такого, что не могла бы подтвердить ссылками на книги. В конце концов, как и Макс, я тоже PhD, я знаю, что такое наука. Но когда профессор Макс начинает говорить о духовном (spiritual things), он не ссылается на книги или на своих учителей. По крайней мере, он ссылается не только на них. Он ссылается на свои ощущения, на свои медитации, сны и так далее, а это не совсем то, чем мы тут занимаемся.

И самое главное, Кави, здесь мы основали храм, чтобы молиться Верховному Божеству. Я получила знания о нем от своего гуру, и я рассказываю людям, какие есть методики достижения его измерения. Все это вполне можно описать в системе. Есть вполне конкретные миры, куда можно попасть отсюда, из самого низшего измерения, в этом смысл нахождения нашего здесь. Никакого другого нет.

Хотя последнюю фразу она произнесла утвердительно, на ее лице вопрос. И хотя оттенки моей веры далеки от фанатизма, я чувствую одно: я здесь не чтобы набить брюхо, не чтобы работать успешнее в отделе, не чтобы погибнуть на очередном зигзаге и не чтобы стать лейтенантом, а потом и капитаном — все это мертвые смыслы.

Что бы со мной ни случилось, это все окантовывает нечто важное, внутри чего вера, перед погружением в которую я насчитал уже одиннадцать препятствий. Они уже кажутся неодолимыми, но их станет больше. Но странным образом вера внутри меня прорастает: вера, что я буду верить уже теперь всегда.

— Поклоняться Верховному Божеству — значит проявлять topmost of your intelligence, — Гурума начинает диктовать, а я — будто на диктанте, куда-то это все записывать, отсюда и запись ее на русском, — с помощью поклонения ему ты покидаешь материальный мир и всю связанную с ним боль, ты забываешь страдание и наслаждение, присущие телу. И ты больше не возвращаешься.

«И все неверие забываешь», — мысленно добавляю я.

— Все привязки, — она делает рубящий жест ладонью, словно разрубая вторую ладонь, и от азарта забывает про свою непреходящую болезнь (Гурума, сколько я ее знал, всегда рассказывала о том, что чем-нибудь болеет, и не случалось застать ее в полном здравии и ясности — всегда чем-то она надломлена и бродит не проснувшейся, не выспавшейся). Она приподнимается в вязком теплом гамаке: — Все преследующие нас болезни, все обиды и кармические узлы, — глаза ее горят все ярче, — все может быть закончено раз и навсегда, Кави, если попасть в измерение Верховного Божества. Есть, — поднимает палец, — много более легких, тоже божественных измерений (demigod dimensions) между нашим и его, много ангельских планет, планет духов, полубогов и даже вполне значительных верховных богов. Например того, кого йоги называют Брамой. Мир Брамы стоит весьма высоко, но все равно не на самой вершине. Но только из измерения плоти (planet Earth), где мы с тобой повстречались, — она больно щиплет сама себя за коричневатую кожу руки, но не испытывает боли, мне больно вместо нее, — мы можем улететь, фью-ф! Напрямую, как ракета. К Нему. А попав туда, мы никогда не вернемся в колесо Возмездия.

Ее невероятно радует идея того, что на Землю можно не возвращаться, и, хоть я не самый великий поклонник этого мира и своей жизни, хоть и имею совершенно все в достаточной мере, чтобы быть самым счастливым и беззаботным парнем, — на этом месте становится мне всегда обидно немного за себя и остальных. Но в целом страх ее перед возвращением понять сложно. Так напугала ее эта сладкая прибрежная жизнь? В Чили, Италии, в Монтане и, наконец, тут, в Калифорнии, снова на берегу, где не бывает в полной мере холодно, где Божество и впрямь приглядывает за нами, щурится в каждом закате? Что-то страшное скрывает Гурума о себе, если ее голос настолько отравлен страхом перед возвращением. Впрочем, я боюсь заглядывать туда, боюсь судить и спрашивать: «Что такого плохого в том, чтобы вернуться? Взглянуть ненадолго на все это, помочь людям, в конце концов?..»

— Нет, — Гурума никогда не идет на уступки. Похоже, если уверовал, не сделаешь уступку. Узнаю двенадцатое препятствие, — The Scriptures say precisely about it: the one who attains the Godhead domain, shall never be coming back to the planetary system beyond. Кави, — она с улыбкой касается меня, редкий случай, мы оба не любим прикосновений, — ты просто не представляешь, какое счастье там оказаться, — широко улыбается.

— А ты представляешь? — моя мысль моментально отвергает подобную возможность.

— Все пребывающее там — даже песчинка, даже сосна — занимает лучшую, самую совершенную позицию. Там не бывает несчастья, потому что не бывает ничего, что не было бы гармонизировано со всем вокруг и с Богом. Представь, что в этом мире, у нас тут, все очутились бы на своем месте, в самой идеальной, подходящей специально для них позиции, Кави… Разве это не стало бы раем? Но это место сделано из материи, которая истлеет, — поэтому оно лишь блеклая тень подлинного, планеты в высшем измерении, которую не увидеть из телескопов и не долететь, это все чепуха… Вот почему люди разумные стремятся сразу туда и используют возможность этой жизни для этой цели — используют наш главный дар — голос, способный возносить молитву.

«Действительно, я давно заметил, — подумал я, — что люди обыкновенные, слабые и падкие до ненужных предметов, таких как слава, признание, довольствие, то есть я, — мы не слишком-то туда стремимся. Мы — маленькая капля посреди океана христиан, иудеев и мусульман, а еще целое морей людей, которые не приступили ни к какой вере и замечательно живут одним днем, без горизонта в вечность, что же не так?..»

— Люди, стремящиеся в наивысшее измерение, — рассказывала Гурума, — не «служат» Богу, а посвящают (devote) ему все. Может показаться, что разница незначительна, но она огромна. Ты не перестаешь жить, ты не становишься ничьим слугой, но ты во всех помыслах ставишь Его на первое место и посвящаешь действие его созерцанию. Ты делаешься осознанным проводником его пребывания в мире, вот и весь секрет. You praise Him as the ultimate enjoyer of any happiness or distress.

And thus the mind shall ease at some moment, because the only suffering or joy mind gets comes from the misconception that it is the mind who is proprietor of everything. None of the animals feel so and so they don’t suffer from lack of nothing, they only rejoice or suffer instantly, in the particular moment but as their mind is not looking forward or backwards it is not ever contemplated with the feeling of owning anything from the past or the future. As God is itself observer of any time, He is its proprietor and real user of time. Krishna is basically Time itself, Lord Vishnu his second name is! Not we are the owners of time! Do not ever think so as it is a dangerous misconception of the mind. Когда ты всегда посвящаешь любой поступок и мысль ему — ничто не сможет завязать тебя в узел с этим измерением, и тогда ты достаточно легкий, чтобы он унес тебя к себе и уже никогда не отпустил.

«„Не отпустил“ в таком контексте звучит немного неоднозначно», — пытаюсь мыслительным сопротивлением сбить пафос ее монолога.

— Большинство же людей не могут преодолеть соблазн обладать чем-то здесь: предметами, наслаждением, славой, а лучше всем вместе. В этом ничего плохого нет, но это искаженное существование, и пока есть привязка — ты не можешь отпустить материальный мир, ты всегда вернешься в него. Некоторые начинают практиковать особые формы веры и поклонения. Например, такие мудрые и амбициозные люди, как профессор Макс.

Ее глаза вновь сверкают в тот момент, когда она ловит меня на этот крючок. Мне всегда было интересно разобраться, куда там пытался выманить меня Макс в своей пустыне — загадочной, легкой, но необъяснимой теорией всепроникающего живого электричества, теорией о двухмерной вселенной, исполненной при помощи четырех букв ДНК, на которой Бог написал жизнь, обратил электрическим импульсом неизменного превращения в трехмерность и отошел от дел, любуется теперь ею, недоступный нам с обратной стороны творения. Как персонажам книг моих недоступен я.

Она объясняет, почему первый учитель не должен быть моим гуру:

— Профессор Макс поклоняется высокому Богу, но все же не высшему. Он последователь Брамы. Да он это и не скрывает. Разве он никогда не говорил тебе? И здесь нет ничего постыдного — у Брамы огромные храмы по всей Индии. Миллион человек почитает его.

«Ну конечно, без горстки русских», — усмехаюсь про себя.

— Есть и русские последователи, — словно читает мой разум Гурума, — как, собственно, профессор Макс.

— Разумно, — бормочу.

Макс, и его дети, и его жена — русские, из той породы русских, что прожили слишком долго и плотно вне России, так что русское, не считая языка, выветрилось из них, и к лучшему.

— Макс желает обуздать очень сложную стихию, — Гурума начинает подбирать слова и морщится, укладываясь поудобнее в гамаке. Этот монолог забирает у нее немало сил, снова она полудремлет, пока говорит, — Макс задумал обуздать смерть и время. Макс знает, что Брама — повелитель всего создаваемого. Тогда как Шива — повелитель уничтожения. Но величайший в троице — Вишну, аватар Великого Божества — великий поддерживатель (sustainer) всего, что создал Брама и уничтожит потом Шива. И хотя это очень высокие боги, они все равно конечны и вернутся в иллюзию — только наивысший Бог пребудет. Поэтому человек разумный не поклоняется им, он алчет только высшего Бога, в котором пребудет вечно. Знает, что если впустит в свое сердце, то без вынужденных воплощений, забвений и путешествий по мирам и измерениям — напрямик попадет к нему. На вершину.

Жму плечами, как дурачок. Гурума на мгновение разочаровывается во мне, но сразу улыбается:

— Конечно, ты тоже к Нему отправишься, Кави, у меня нет в этом сомнений. У меня нет в этом сомнений с первого дня, как ты робко вошел в храм и спросил, а здесь ли храм. Храм здесь, — ласково улыбается.

«Я пришел в храм, чтобы научиться медитировать. Думал, тут будет много тишины, — вспоминаю, пока улыбаюсь и подбираю подходящие слова для реплики, — но тут оказалось многовато разговоров, пения, а медитация и та — словами. Не помолчишь».

— Макс если и отправится в другое измерение, то в самом лучшем случае попадет на планету Брамы. И он знает об этом. Это его осознанный выбор. Может, он не говорит тебе, — зевнула Гурума, — но он прекрасно сознает, что делает и кому молится. Он просит Браму, чтобы тот выбрал его как оболочку для своего аватара здесь, в этом времени и в этой версии нашего мира. Все верующие в меньших богов предлагают им себя. Другого ценного для Бога нет — только сойти в своего последователя и побыть через его оболочку в земной материи. (Это причина, почему планета Земля очень важна и считается священной, она выбрана для великих превращений, и на самом деле человек не в силах ничем ей навредить, ведь охраняют ее куда более могущественные существа, чем люди.) Обычно это симбиоз, хотя злые боги могут злобно поиграться в такого человека.

— Но Брама не такой?

— Нет, Браме ничего не будет нужно от Макса. Если профессор Макс и сделает свое открытие, — Гурума чуть вышла из транса и сфокусировалась на мне, — если и создаст молодильное яблочко для вечной жизни, то только потому что хорошенько ублажит Браму и докажет свою преданность и нужность. Впрочем, в интересах ли богов, чтобы люди так возвышались над обычным положением вещей?.. Находили бессмертие, исцеление от смерти?

— Я не знаю, Гурума. Кажется мне, что я ничего уже не знаю…

Такую легенду про планеты и профессора поведала Гурума.

Нас наконец-то прервала Юлия — сообщила, что квартира отмыта. Учитель моя сильно обрадовалась, потому что вечерело, тепло ослабевало, клонилось к закату солнце, ждать не приходилось долго. Гуруме всегда холодно, как если бы место, ей назначенное, было в тропиках или на самом экваторе, хотя, как я сумел понять, большую часть времени до Сан-Диего она прожила в трех местах: в горах Чили, в холодных залах Ватиканской библиотеки и посреди холодной пустоши Монтаны. Теперь ей немало лет, и последнюю четверть она проведет здесь, с нами, в крошечном храме, не больше тридцати метров, с огромным алтарем и шкафами, набитыми тряпками, шмотками, сувенирами из прошлой жизни, где она имела право носить другие цвета, не только белый или рыжий.

Гурума — это целая Вселенная, но она очень тяжела для меня. Я сбегал каждый раз, как появлялась возможность не оставаться дольше. Вот и сейчас: Юлия сказала, ей надо ехать, а машины у нее нет — я вызвался подвезти. На самом деле, как бы хорошо там ни было, среди божков и возможности прикоснуться к недостоверным легендам о других мирах, я всегда ищу способ сбежать из храма — тесного портала на вершину цепочки миров.

Кажется, в ней есть какая-то токсичная, заволакивающая сила, которой всегда хочется противопоставить свободу, впрочем, не знаю толком… Не знаю, с кем это обсудить. С Юлией? Девушка выглядит ничего — даром что я только что зарекся не иметь дел с женщинами, чтобы не болеть больше и не проклинать жизнь; монахиню Гуруму я встретил не потому ли, что в мир веры-монашества готовился отплыть? Кого я обманываю? О, Юлия — она молода, свежа, чуть-чуть лишнего веса и не совсем в моем вкусе, но все это мелочи, тем более не в том я положении, чтобы выбирать женщин. Впрочем, мелочи ли?.. Как-то Женя походя перечислила всех моих подруг, с которыми меня замечала, и заметила, что не было ни одной без грушевидного таза, без приятного (моему глазу) утолщения вниз от талии, а я ни разу не обращал до этого внимания…

Но у Юлии пшеничные локоны, на море похожие глаза, чувственные губы, и полуулыбка ее походит на улыбку вечно готовящегося к отдыху кота, а кто не любит котов?.. (странноватое сравнение — примеч. соавтора-Д). Однако я не решаюсь спросить у нее об ощущениях от общения с Гурумой. Сбегаем мы сообща, но не обсуждаем сердцевину побега, как если бы не подыгрывали друг другу. Впрочем, что есть «побег»? И она, и я вернемся в храм, вернемся к божествам, которых Гурума, будто живых людей, будит, укладывает спать, переодевает, моет и развлекает молитвами. Странная она, что-то в ней…

«Как думаешь, что в Гуруме не так? Почему она стала такой?» — Юлия спрашивает вслух, и теперь я не уверен, вела ли моя мысль к этому или я был скорее сосредоточен на том, чтобы вести машину, и считал в уме оставшиеся сбережения: на сколько месяцев беззаботной жизни еще хватит — это ведь был две тысячи девятнадцатый год, лучший год по всем меркам, последний год искренней невинности, — и по всем признакам дальше должно было стать только больше, и я ничего не делал, держал ушки на макушке, но не искал себе работы или заработков. Я только пил, ел, писал, уходил в походы, тренировал свое ослабевшее, пластилиновое тело, и вот со мной наконец-то девушка, которая попадает точно в яблочко.

«А почему с ней что-то не так?» — ритуально спрашиваю я. Ритуально она поправляет волосы. Теплый все-таки вечер, я ошибся в фазе лета. В эти дни высокой горячей волной мчится лето на парусах юго-восточных ветров из пустыни; вталкивает нас, ищущих прохлады, в какую-то наиболее пошлую, незапоминающуюся забегаловку — мы хотим только льда. Оба по заветам Гурумы играем в вегетарианство/веганство и определенно ничего здесь не можем съесть — тут все из животного ужаса и жира, — поэтому насыпаем себе по-американски полведра льда и чуточку засахаренной газированной жижи. Это In’n’out — тот самый, на месте снесенного, в который я возил Дашу на первое свидание. А может, и другой.

«Была красоткой, была телеведущей, была ученым. Мужчины бегали за ней, сама говорит, да и видно, что она красивая, — Юлия пожимает плечами, каким-то образом удавалось ей говорить все это, удерживая во рту красную трубочку, — и потом р‐раз, — хлопок в ладоши, и снова ловко подцепила ловким язычком чертову трубочку, — и монашка».

Мы оба засмеялись. Заходящее солнце просветило ее волосы и нежно легло на плечи, пустило по ним ничего не значащие капельки пота и пылинки усталости. Юлия начинала чуть торопиться: ей в ночную смену работать, то ли в семь, то ли в восемь, то ли даже позже, но ей надо на работу, и она посматривала на меня, поверх этого незначительного разговора-сплетни, с легким недоумением.

— Я как-то ужинал с ней и Майапор-Чандрой и спросил, как выглядит кризис среднего возраста, — вдруг вспомнил я, — спросил, к чему готовиться. Гурума сказала что-то шибко умное, не запомнил, а Майапор сказал, что кризис среднего возраста — это когда она решает вдруг стать монахиней после всего, что было. Я знал, что если она начнет спорить с этим, то он прав.

— Она начала?

— А как ты думаешь?

Снова посмеялись. Я принес нам еще ледяной газировки, но было уже не так жарко, во рту у меня сохло от странного неподвижного взгляда Юлии, который то и дело останавливался на моем носе и подбородке, непонятно было, как увести этот вечер из-под власти образа Гурумы.

— Для нее это слишком важно, — пробормотала Юлия, — поэтому страшно тяжело это все ей дается. Из-за тяжести, которую она создает, там трудно находиться.

Странно, что она сказала именно это, ведь мы ни разу не обсуждали, что сбегаем оттуда из-за тяжести учителя.

— Знаешь, когда я ночевала у нее тогда, то она дала мне спать на своей кровати, и я заснула с ней рядом, и я помню, как в ту ночь меня разбудил сумасшедший ужас. Это не был плохой сон, хотя она сказала: «Спи, это всего лишь плохой сон». Но дело было не во сне, Кави. Это был ужас, вонзившийся в меня, и я подскочила с криком, как в кино. Со мной такого никогда не было, и такого вообще не бывает — только в фильмах. Она не спала, хотя было часа два ночи, и пробормотала, что это плохой сон или животное меня напугали. Сказала: «Спи, все хорошо». Но… это было нечто другое. — Юлия надолго замолчала. Мы допили ледяную воду, и надо было расставаться.

— Что-то ужасное живет с нею или в ней, да? — в последний миг Юлия приподняла интонацию, чтобы не сказать крамолу про учителя, в доме которой прибирается за несколько долларов в час, но я знал, что она не сомневается. И что наверняка она права насчет Гурумы. — Я скоро уеду, — сказала Юлия как ни в чем не бывало после последнего глотка газировки. Ничего неожиданного — все уезжают из Сан-Диего, кроме меня. На четвертом году я не удивляюсь. Я и бровью не повел, хотя Юлины слова чуть кольнули сердце мне.

— Куда?

— В Шасту, на север, буду жить на озере и плести фенечки, делать эликсиры и кристаллы.

— Из-за нее?!

— Оу, нет конечно, при чем тут она? Она же мне не мать. Я бы с ума сошла с такой мамашей.

У меня дома мы начали поспешно и жадно целоваться, прижатые поздним часом и сумерками — просто не было уже времени ходить вокруг да около. И без того я проявил море европейской сдержанности и какой-то ненужной тактичности, чуть не спугнул — американки просты и не любят гадать, хочет их парень, или он гей, или импотент. Надо хотеть, и мне еще повезло, что она дождалась моего приглашения.

Мы занялись неловким, необязательным сексом, как раз сделалось прохладнее и полностью стемнело, поэтому я запомнил: начинали — было горячо в комнате, душно, а когда закончили — поползла по зеленым холмам закатная нежная прохлада, забрала наконец застоявшуюся истому дня, и Юлия вернулась из душа совсем холодной; вид немного уставшей летней кошечки был притягателен, она явно осталась довольна — может, мной, может, и собой, — в любом случае я чуть было не захотел ее снова, но быстро потушил это в какой-то шутке, уже не помню, и мы говорили дальше, разговор измельчал до необходимой прозаичности, чтобы разойтись теперь после этой одноактной, вполне подлинной любви.

Пока она собиралась на работу, я подумал, что мы все делаем тут напоказ, в этой Америке, в этом я стал неотличим от людей на улицах, и не надо с презрением смотреть на американцев, а тем более на американок. Чем более естественно будет делание подделки, тем лучше. Тут как с религией, вернее верой: совсем скрывать ее тоже неправильно. Во‐первых, она угасает, если прятать, во‐вторых, начинает сомневаться сама в себе.

Внезапно, уже совсем одетая, Юлия улеглась на меня сверху, я был все еще голый, попыталась меня разогреть долгим мокрым поцелуем. Было странно и нежно с ней, в ней… Я слышал, как тикают часы и бесконечно болтают о чем-то соседи, скачет и ребрится их американская речь. Кажется, разговоры тут не прекращаются никогда: все всем делятся, как будто мы уже очутились в огромной коммунистической деревне и главная валюта тут — показывать и рассказывать, что тебе лучше, чем другим. А мы целуемся, нет причин разговаривать о будущем — будущего не будет, есть только это мгновение. И даже оно нам не принадлежит: все Богово — он владелец этой истории обо мне; написана на листе бумаги, а мне изнутри мерещится объемной, движущейся, пахнущей картинкой с событиями и какими-то элементами, хотя сделана она из материи истлевающей и импульса превращения.

Кто-то вооружается религией, кто-то — шикарным телом, кто-то (большинство, пожалуй) — деньгами и невежеством. Я тоже создал какой-никакой образ за это время, ему еще много нужно, чтобы затвердеть: овладеть в совершенстве оттенками местной речи, избавиться от акцента, довести до приемлемого состояния тело, взгляд в будущее и кошелек. Может, не стоит сопротивляться? Может, пока этот говорящий аватар торгует некоей условной ценностью, внутренний «я» вполне себе предается медитации, молитве, созерцанию — всему красивому, что не покажешь особо, чем не поторгуешь как ценностью перед людьми?

Юлия села рядом на край кровати. Может, надевает она носки, а может, просто сидит, уставившись в экран телефона — уже не помню… Было совсем темно, и я думал, что она опаздывает. Почему-то из этого места, оборачиваясь на тот, без сомнения, волшебный вечер, кажется, будто она чуть не уснула, прямо так, сидя. Потом она почему-то похвалила меня: «Ты хороший, Кави, ты молодец». А может, это уже фантазии мои приписали. Все-таки здорово было — даже не сам секс, а вот эта пробивающая два тела вмиг искра, которой наконец-то не нужны ни слова, ни взгляды, просто вы врастаете друг в друга, без страха, без агрессии, как есть, как было решено между вами задолго до всего, и ты не сомневаешься больше. Вот по этому я буду скучать.

Через месяц она действительно уехала, и я с удивлением подумал: вот у Юлии как раз нет никаких соцсетей. Есть страничка в Фейсбуке — знаю, уже не мало, — но она пишет туда длинные, немного витиеватые посты со спиритуальным закруглением, и меня утомляет (даже скучно) их читать, я устаю, я глуповат, я листаю дальше… Вместо чтения я лучше повспоминаю запах ее пота, холодные очертания ее сосков после душа, прикосновения к ее рукам, обладание скоротечное ее красотой и ее голосом, нежность ее прощального поцелуя — мелочи, которые, как ни тоскуй, не удержишь. Они были и исчезли. Не появятся вновь, от этого горько! Лучше уж верить в Бога, которому принадлежит привилегия всегда иметь возможность войти созерцателем в комнату любовников, старых или молодых, новоиспеченных или давно знающих друг друга… Да, если есть у Него эта привилегия, то, кажется, не так трудно ему быть собой?..

Для кого мы все это постим и «создаем»?.. Именно в кавычках. Я больше всего переживаю, когда не чувствую в себе зрителя, и это тринадцатая причина колебаться перед принятием веры: в‐тринадцатых, я боюсь, что делаю это только для зрителя, чтобы было ощущение, что если уж не Инстаграм с Твиттером живо интересуются тобой, то хотя бы крестная мать Гурума. Ей я верен на исходе дня, невзирая на одноразовые интрижки с прихожанками. И еще тобой интересуется ее всепребывающий верховный Бог в наивысшем измерении.

Кстати, профессор Макс не раз говорил, без особого пафоса, просто как будничную гипотезу: что, мол, все мы родились во Вселенной, которой «заведует» Сатана. Не этот олигофрен из воскресных проповедей, самый злой чувак в космосе, а настоящий, мысленный дьявол. «Собственно, — сказал Макс, — можно по-всякому к нему относиться, но очевидно, что мышление — это и был запретный плод, и способность отделять зло от добра — неминуемая стадия, и попробовать его было неизбежным, а значит, ни о каком грехе не было и речи. Закабаление во времени, превращение себя в обусловленную временем мартышку, всегда ковыряющую то прошлое, то будущее в неустанных попытках усесться получше и освободиться от зуда, тревоги, ужаса, желания — это такая своеобразная плата за допуск нас к подобной тайне и издержки неумения распоряжаться ею».

Самому мысленному дьяволу никак было не рассмотреть, что же происходит в разворачиваемом времени — для него капсула она или точнее капля, — но человек достаточно волшебен и несовершенен, чтобы раскрыть, будто завернутый подарок, иллюзию движения времени из прошлого в будущее. «Грандиозный эксперимент, — комментировал предположение профессор, — и развивается он, конечно, далеко не только тут, но по всему космосу, среди миллионов галактик». Как минимум это не исключено потому, что представимо, а по словам Макса, все, что можно представить, имеет право на существование и почти наверняка существует, ведь пространства очень-очень много, а времени еще больше. Всему настанет час и место. Нашей жизни не хватит даже дать каждому мерцающему огню в небе по названию, не говоря о том, чтобы проникнуть в суть происходящего там, поэтому космос — лишнее. Да, Макс часто мне напоминал, что космос — физические попытки освоить его — лишнее и саморазрушительное занятие. По сути — бегство от себя. Если бы были партии в наши дни на Земле — скажем, одна бы называлась «космофаны», а другая — «землисты», — меня бы безусловно сманили последние, я сделался бы видным землистом-пропагандистом и ходил бы убеждать школьников в необходимости строить дом, сажать сад, возделывать внутреннее пространство и его превращать в рай и забыть о несбыточных мечтах улететь отсюда. Ничто там не ждет наши тела. Важно разобраться с собой, со своим ДНК. Макс немного торопился и немного опаздывал, но я верил в него.

А если не успеть, то было ли все зря?.. По крайней мере, я видел по Максу, что можно служить великой мысли, великой идее и при этом не утопать в них, не представлять славу и силу как главный исход всего, хотя они и прилагаются. Он никогда не кичился и не скрывал то, что это принесет нам известность на весь мир, он знал, что есть ровно одно событие, которое, если притянуть, все и включит.

Мне со временем тоже так стало казаться. С одной стороны, у огромной цели есть огромные контуры, сложить которые для маленького человека немыслимо. С другой, все складывается и так, без необходимости напора с моей стороны или тем более насилия, и в конце ты можешь заметить в лучшем случае одно-два последних триггерящих события: например, нужное знакомство, нужное интервью, нужную публикацию, и вуаля — завтра о твоем изобретении неожиданно узнают «все», далее, как снежный ком, информация вовлекает действительно всех, без кавычек. Издалека — невозможно. Вблизи — оказывается, было событие, которое можно проследить, а девяносто девять процентов притянулось как бы само. Это «как бы само» — живое электричество. По Максу, конечно.

Живое электричество вошло в мою жизнь, развлекло ненадолго чувством надежды, сопричастности к большому, даже великому, но свойство превращений воздействует на любую, даже самую яркую радость, любую яркость рано или поздно оно превращает в тусклый отблеск, все делается рано или поздно не новым, а зрелым, а позже и не зрелым вовсе, а обыденным и дряхлым, затем трухлявым и пустым, затем исчезнувшим вовсе. После так называемого «пробуждения» (awakening) появляется голод: сперва его можно утолить самыми малыми дозами, например цифрами или картами, как в моем случае. У подруги сработала йога, у другой подруги — тантра… Не суть важно — все это лишь практики, ведущие в области плохо познанного и еще хуже облачаемого в слова. Пробудившемуся всегда кажется, что все изменилось раз и навсегда, что он изменился, а на деле он просто узнает происходящее на слой-два глубже, но происходить продолжает все то же самое. Это в‐четырнадцатых — почему не так уж нужно впадать в какую-либо веру и почему я застыл над обрывом перед падением и остался способен на все эти слова.

Уверуешь или нет — тебе доведется пережить очередное изменение. Нас особенно обманывала там, в Южной Калифорнии, зримая малоподвижность природных циклов, почти полная статика. Ведь наступил рай, пусть и на узкой полоске земли, вдоль воды, подле гор, и «навсегда» воцарилось солнце — так почему не рассчитывать на аналогию этого в себе?.. Но отчего-то рай так и не наступает. После волны любви наступает волна безразличия, а там и ненависти; после волны наполненности находит чувство опустошенности и так далее. Наконец, и люди начали казаться недостаточным ответом. Профессор Макс еще успел познакомить меня с третьим и четвертым учителями: Тибетцем и Люсией.

Люсия — случай особый, поэтому вкратце скажу о ней. Я поехал к ней в рамках профессионального перепрофилирования из человека грубых занятий в творца. Большой удачей для ведьмака является посвящение, полученное от одной из старших Ведьм, но кому расскажешь? О таком не выдают сертификатов и даже инстаграмить тут нечего. В пыльном углу Музея есть одинокая фотография утра, следующего за посвящением: вид на двор моими раскрывшимися глазами… Но тайной я связан и не имею права рассказывать. Поэтому табличка под фотографией пуста, а в каталоге нет текста, кроме сухого «Окрестности Чикаго, 2019 г.».

В две тысячи девятнадцатом я решил сыграть в жизнь писателя. Мне было больно, что никто не наблюдает за моей жизнью, не вмешивается и не устраивает ее так, как обещано в скрижалях. «Где этот хваленый Бог, который подхватывает и несет?» — спрашивал я. Люсия была женщиной немолодой, но удивительной, она проходила по жизни через череду болезней и потерь и осталась на окончании жизни решительно одинокой, невероятно богатой и слегка сумасшедшей, и по ее жизни я написал семь глав интервью: я задавал вопросы — она отвечала. Странным образом казалось, что это Люсия учит меня говорить, а не выпускать голос сущности.

В этом диалоге было снова много о вере. Я продолжал сомневаться: уверовать или нет? Может, вера — это манок, поставленный вдали, чтобы бросать луч света в конце пресловутого тоннеля, но он никогда не будет приближаться?.. Одной из частей веры было уверовать в то, что часть Божества пребывает со мной в любых обстоятельствах, хоть это и не делает меня Богом. Это противоречие, поэтому для усвоения его надобно повторить неоднократно. Люсия жила в Чикаго, это огромный мегаполис на месте бывшей огромной бойни. Говорят, было время, когда кровавая жатва происходила тут ежедневно и реки крови текли в ныне покойные воды Великих Озер.

Говорят, было время, и в Чикаго царил хаос и правили банды, но сейчас это просто большой американский город. Плотно урбанизированная американская субурбия, чье сердце прилегает к берегу холодного озера, а кровеносная система растекается на десятки миль на север, запад и юг, обнимая озеро насколько достает хватки. Довольно тупой и прозаичный, по-своему симпатичный, с извилистой рекой, окрашенной в День святого Патрика в кислотный зеленый цвет, и по меркам Америки — удобный: в Чикаго обширная сетка метро, куча милых местечек, модный в эти десятилетия дух левацкой всетерпимости вопреки окружившей город реднековской (redneck) нетолерантности к чужакам и «другим». Чикаго — оплот ненавистной демократии, взятый в оплот землистой, невежественной серединной Америкой.

Через Чикаго зимой и весной дует с озера невыносимый пронизывающий ветер, хотя город стоит на широтах русского Сочи, ветер сдувает в огромную американскую пустошь вой замученных животных и людей. На месте современного Чикаго протянулась когда-то великая бойня, и хотя она позабыта полностью в сознаниях людей, с земли еще не успел сойти траур. Очень быстро происходит преображение мертвой телесной материи, она вообще раньше остального смешивается с землей и не оставляет никакого уродства в назидание. Если боль, или война, или смерть прошли по земле осенью — весной материя может и не помнить. С духом так не происходит, и поэтому в городе сохранилось на многие десятилетия удушливое предчувствие смерти, причем скорой, жестокой, несправедливой.

Люсия пережила целую серию смертей — может, поэтому ей так полюбилось это место? Рассказывала мне, как полюбила город с первого взгляда, как в первый миг поняла, что будет тут жить. Что ж, знакомо. Она была постарше, чем я, в свой первый приезд, но Америка умеет поразить. Особенно ее непропорциональные, исполинские мегаполисы, утыканные щедро каменными колоссами, которые ни для чего не нужны людям — только чтобы чувствовать себя подавленными (мазохистическое, нездоровое желание…), тем не менее первое воздействие силы — притянуть. Первое воздействие слабого, молодого — быть притянутым. Она говорила, что не знала по приезде ни слова по-английски, в голодный год разрушения красной империи, без особых знаний и перспектив, просто чтобы заработать. Как тут не пасть перед этой силой ниц?

Она говорила, что в Америке на нее подул вихрь всевозможности. Все, что было так трудно, неловко исполнимо на общей для нас родной русской земле, которую наши предки так старательно возделывали, поливали своими слезами и кровью, стало давным-давно клонить нас вниз, из глубин нашей земли дышит густой гений, но и не менее густое страдание, и я не думаю, что это литературное преувеличение; а в Америке, пусть тут и успели пролить свою меру крови за три истекших века, перед этим целые тысячелетия ничего не случалось: ходило своим чередом время, и природа покорно, без вмешательства насильников и убийц, проходила через назначенные ей перемены. Глубину временнóго следа надо учитывать при измерении веса страдания.

Люсия говорила, что пережила пять смертей: рак, переезд, еще один рак, аварию и разрушение семьи. «Пять смертей, — смеялась, — для кошки не так много, остается несколько про запас». В огромном особняке с ней жила кошка рыжего окраса, которая раздражающе однообразно мявкала звуком, скорее похожим на кашель, будь то просьба, укоризна или приглашение поиграть. Кошка была старая, лет тридцати с лишним, но саму Люсию не посмею назвать старухой или даже Ведьмой, хотя однозначно она была могущественной колдуньей, и этот дом, где я прожил несколько дней, сразу после болезни, после отказа легких дышать и нарушения дыхательных ритмов, был живой; в нем перешептывались какие-то странные силуэты, но каждый дом живет по своим правилам: дом профессора Макса прозаически, стерильно чист, маленький алтарь построен лишь в его комнате, это холст на стене с фотографиями учителей, от древних душ давно исчезнувших индусов до вполне современных исследователей ведущих кафедр, ведь согласно теории Макса о разумном живом электричестве нет особой разделенности между людьми, все люди стянуты общим единообразным каррентом, основным напряжением, так сказать, поддерживающим сеть идей между сознаниями, — в этой парадигме ни одна моя история не может быть полностью моей, равно как ни одно открытие профессора Макса никогда не будет принадлежать ему — разумный человек не видит в этом препятствий для работы. Люсия познакомилась с Максом, пока тот жил в Чикаго, и про него, как и про остальных встреченных, отзывалась исключительно хорошо. Мне понравилось в ее волшебном доме то правило, что никто ни про кого не говорит дурного, что в нем много пространства, причем порой совершенно необжитого — дом после исчезновения семьи сделался так велик, что она многими комнатами не пользовалась: держала их законсервированными, в них слонялись мало соображающие силуэты, сгустки электрической волшебной мощи и выли промозглые чикагские сквозняки, рожденные озером. Думаю, это нормально, что на всей остальной улице ни одна живая душа не верила и не практиковала никакой магии — достаточно одного дома, в одном доме может быть достаточно электричества на всех. И вообще, если живешь ты достаточно тихо и невзрачно, то именно в твой дом стечется вся сила улицы.

Я побыл в этом доме, побыл гостем в ее жизни — в интересах книги, — немного приблизился к своей мечте сделаться писателем и снять обузу всех прочих своих профессий и работ. Я заметил, что когда достигаешь какой-то вершины, на которую давно взбирался, то не достигаешь удовлетворения. Один-два раза можно принять это за сбой, но мне близился тридцать первый год, я часто ощущал странный внутренний упадок — словно уже не слепое желание вело меня, а некий комплекс неочевидных, плохо прощупываемых причин, намеков и недосказанности. И вот в очередной раз я выхожу на вершину. Я одолел ужас первых трех лет эмиграции, в четвертом году нащупываю основу, с помощью которой проживу следующие тридцать три без своей Родины и без своей земли. Я в очередной раз молод и завтра снова стану здоров, к своему дню рождения верну себе контроль над дыханием и задышу в полную силу; я достигаю предела в мастерстве и публичного литературного успеха. Но покоя или удовлетворения нет… Мне бы глотнуть здесь холодного разреженного воздуха и посидеть спокойно, но пауза дается тяжелее всего, и я скатывался в отчаяние почти сразу. Паузы случались, но я не мог с ними управиться, паузы не для моего были нутра, хотя именно в паузах, зазорах — говорит моя новая вера — весь секрет.

А Дамиан, когда я заставал его после смены, где-нибудь в полвторого ночи в одном из тех местечек, которые мы впотьмах делили прежде, пока были напарниками, парой, Дамиан, мой братик невоплотившийся, угрюмо усмехался надо мной. У него был все тот же один неизменный ответ. Закинь в тело что-нибудь злое, отрави тело. И я чувствовал, что он прав.

Тело надо травить, если волна сносит тебя вниз. Самолет уносил меня из Чикаго с написанной книгой, на которую уйдет еще добрых полгода труда и которая не принесет мне денег, уходил я из волшебного дома; просторный город посреди унылой степной глади отдалялся, степная гладкая Америка стелилась под цыплячьим железным брюхом… Сменял ее каскад гор и, наконец, после невыносимо долгих рябых наслоений камня и песка, равнины и вздыбившейся горной породы — побережье, спокойный рай, где превращения едва заметны. Я устал. Выздоровление отнимает больше ресурса, чем болезнь, и оставляет энергию лишь на самое главное. За чем я гонюсь прямо сегодня? Третий учитель позади, а ответ только потускнел, и нет уж веры в то, что он и был когда-то. Старое желание не двигает меня в будущее. Я потерял свою направляющую, я потерял наблюдателя: отца?.. Бога ли, женщину? — я потерял… хоть кого-то, кто мог бы наблюдать и придавать этому смысл, и это не первый такой разговор, который я веду. Похоже, что бы я ни делал, это так и будет волнистой пучиной, где просвет приходит, лишь чтобы обмануть. О таких я слышал способах: не верить, что спасение в будущем, не ждать будущего, не полагаться, что будущее что-то принесет. Все лучшее в древности и в этом самом мгновении, где древность пребывает, но я не совсем понял: как тогда идти?

В два ночи закрывались последние заведения. Дамиан мог пойти домой, а мог не пойти — черная бессонница играла в него, как в куклу, и он не знал, заснет ли или промучится еще неделю. Так бывало и задолго до того, как я бросил его.

«You let me down, — отпивая яду, говорил он. — Why now coming for advice? You got your own life now, witches and wizards, you chose this fucking Hogwarts bullshit instead of a real man’s job, instead of the job where man deals with the border of real evil. So wadda’ya want of me?.. I was never alive since I took this path and I was hoping not for any sort of a future. I was just carrying the burden and so were you. Before you got seduced by the Unicorn shit», — он называл мою новую жизнь дерьмом единорогов, объединяя в это все, что я пытаюсь сложить в слове «вера» — отчасти справедливо.

«And you dare crying now», — с презрением добавлял он, видя, как дрогнули мои губы. Прошлое не ждало меня обратно, будущее таило только короткую передышку, затем очередную пустоту и падение. Передо мной возникала мудреная концепция — наука о мгновении. Макс посоветовал спросить Тибетца. Моего четвертого учителя. Сам он не сильно его жаловал, презирал, мне кажется, а Тибетец потом сказал, что профессор завидовал. Но даже если так, именно первый учитель указал мне путь в пещеру коротконогого дедушки-тибетца. Оказались они действительно мало похожи: на первый взгляд, один не обладал ничем из того, что нес другой, и наоборот.

В пещеру Тибетца я пошел без особой охоты, но от безделья — почему и нет? Дамиан не принимал меня назад в мужское братство мертвых: видел и презирал пробуждение во мне. Нашлось свободное время, я надел самую похожую на погожий летний денек улыбку и постучался в дверь к старику.

«Да это ты старик, — не без удивления попенял мне Тибетец при первом знакомстве. Присмотрелся: — А вроде молодой. Душа болит… От предательства, м‐м. Ушла душа на гору, чтобы побывать с болью. Без возлюбленной плохо».

Я пожалел, что уже выложил перед ним некоторые карты на стол, но отматывать было поздно. Впрочем, имя ее уже я не выдал.

«Такой молодой, — все дивился Тибетец, как будто к нему в жесткие маленькие лапки попала неведомая зверушка. — А чего же такие тяжелые мысли? Женщинам да веселью быть бы на уме. Слишком тяжело для души, когда столько мыслей».

Тибетец мне не нравился и нравился: подкупал своей наивностью и некоей потерянностью. Я и сам был потерянный: в новом, переболевшем недавно теле, учившемся по-новому дышать, стремившемся отыскать почву очистившимся сознанием, чтобы схлопнуть границы дозволенного… Подкупало, что похожи были потоки энергии, проходившие через события наших жизней. Тибетец медленно восстанавливался после тюрьмы, а был он человеком старым (по паспорту), но при этом изо всех сил стремился вернуть и молодость, и силу, и, проведя с ним всего несколько месяцев рядом, я заметил результат. Может, четвертый учитель черпал немного и из меня, но не стоит скупиться — преумножает любовь, а отнимает скупость.

Все люди веры — тибетец подтвердил своим примером — так или иначе скрывали что-то о себе или в себе, держа веру как щит. Никто не относился к ней как к предмету объективному, существующему вне их реальности, и это продолжало мерцать для меня маяком надежды. Профессор Макс прикрывал верой тщеславие; Гурума — свое несовершенство, мнимое личное поражение, загадочного демона, мешавшего ей провалиться в желанный сон; Люсия — свой страх перед опустевшим домом, остатком жизни без людей, перед смертью, приходившей в ее жизнь за жатвой раз в десятилетие; наконец, Тибетец — этот оборонялся от демонов, которые делали его могущественным мужчиной, а привели, как и полагается демонам, к нищете и тюрьме. Ведь когда мы с ним познакомились, он жил даже не в квартире, а в жалкой комнатушке, в домике столетней давности, деревянные перекрытия которого насквозь были поражены клещами и тараканами. (А когда прощаться станем — жить будет в машине на берегу Тихого океана.)

В такие дома стекается сброд, люди из тюрем и притонов, сумасшедшие и наркоманы — короче, те, кого уже никуда не пустят, но они по какой-то причине выбирают покинуть бездомицу. Тибетец никогда не унывал, никогда не отказывал, никогда не просил. Нет, люди веры не плохи, увидел я. Просто они — в первую очередь люди. Ладно, во что там верит Тибетец? Обещал покончить со списками, поэтому плавное перечисление…

Верит, что умеет работать с энергией, нет, даже важнее — верит, что есть некая энергия, позволяющая с собой работать. Все верующие люди должны сперва сделать серию допущений и отступлений от материи, чтобы усесться как следует в размытой квазиреальности, которая по собственным правилам будет затем подчиняться тому, что о ней они рассказывают и чувствуют. Тибетец все время спрашивает, пока работает с тобой: «Что чувствуешь?» После пятого раза вопрос страшно раздражает. Как будто при утверждении, что он способен чувствовать, он тем не менее ослеплен делом и нуждается в моих уточнениях. Его сухие и твердые пальцы очень глубоко и точно поражают плоть. Проникают всегда в место, где болит, или сами причиняют боль?.. Очередной смутный парадокс, в котором не разобраться до конца, иначе волшебство бы стало обыденностью. Вроде бы мне становится лучше, вроде бы мне становится хуже.

У людей веры вообще и у Тибетца в частности всегда на все ответ похожий: «Стало лучше — это я тебя вылечил! А если стало хуже — я вытащил наружу болезнь». Болезнь, по Тибетцу, — та же энергия, ее надо выманить, выудить из тела; болезнь поселяется в костях, кости — это каркас, откуда все — здоровое и больное — распространяется в органы, мясо, мысли и нервы (прямо как с этой записью — примеч. соавтора-Д). Все логично, и точные пальчики Тибетца лезут до самой кости, надавливают на места, где, как я думал, нет боли, стискиваю зубы, раздраженно останавливаю его. Как бы там ни было, в первые недели Тибетец почти за бесплатно исцеляет меня от хандры и перезапускает мое чахлое после болезни дыхание. Краски становятся ярче, запахи поражают воображение, вырастают крылья. Я тот же, я полностью другой. В сердце действительно что-то зажигается. Я уже не воздушный шарик, болтающийся на ветру без цели. С тех пор, как сердце опустело, я мало на что надеюсь. Зачем двигаться, если никто не смотрит? Зачем писать, если читают не то, что я написал?.. Без любви все пусто, потому что понимание невозможно, а тьма непонимания и так всюду, от зари до заката, и ночь, особенно продыхающаяся через марихуановую полукому, ставит по местам все как есть. Так вот, Тибетец понемногу выманил это наружу и позволил летнему солнцу две тысячи девятнадцатого, вошедшему в зенит золотым смехом, сжечь это.

Я вернулся из Бостона, из Чикаго, из пустыни раскаленной — четырьмя учителями окрыленно-благословленный, с картами, книгами о цифрах в рюкзаке, с предположением, что есть некие области «тонкого» знания, которые могут раскрывать тайну и замысел. Четвертый учитель сказал: «Смысла нет точно, но замысел можно увидеть».

И вот я пал в эту мысль, на раскаленный песок майского пляжа в городке с приятно пахнущим названием Encinitas (с испанского слово переводится «сосны» — именно во множественном числе, сладко же, не правда ли?..), ненадолго расслабился, ощутил щемящую в позвонках и под сердцем нужду расслабиться до состояния забытья. Там, в Бостоне, мы короновали нашу Королеву, наше совершенство. Я люблю ее, это признание нужно и можно оставить где угодно, походя, на полях, я хвастаюсь ею даже перед Тибетцем и Гуру-мой: моя совершенная подруга, превращающаяся в доктора наук, вырывающая в невероятной гонке с главным противником — самой собой — право на равных говорить с элитой высшего мира. Рядом мы, крестьяне, можем только мельтешить и слабо трубить в свои трубы, объявляя: «Королева, Королева!..» Посвящать ей отдельные главы и целые книги, сплетни. Целый лес сплетен растет вокруг нас, но я не запоминаю, фиксирую только дорогу домой, из царства науки в темень суеверий, к людям веры, в свое guilty pleasure — магическое, запретное, презираемое смешение реального и нереального.

Всегда хочется прямой солнечной славы писателю во мне, но всегда хочется заступить за грань того, что признано и принято, то есть в тень, где царствует мистическое неостановимое превращение, и всегда, заступая, я заступаю недостаточно, без смелости, без подлинной веры. Но если не заступать в область темного и непризнанного — как дастся тебе признание? Не силой же забирать. Уж если собираешься — казалось бы, иди бескомпромиссно, иди, будто до тебя не было ни литературы, ни магии, ни какого-либо слова о ней, пиши с искренностью и очарованием неофита, но нет-нет, для этого понадобится вера… И в Бостоне я начинаю писать совсем о другом, сам не знаю, откуда это поднялось.

Тибетец постоянно просит написать о нем, Тибетец умыт солнечной яркой энергией, огненным столпом славы, но тяжелый след преступления делает его изгоем, и вот он просит: «Сделай про меня». А во мне уже ожил и бормочет детектив Рэндал, я пишу трехчастный огромный детективный роман. Первая часть — дневник, ну или вернее рукопись, написанная и плохо переведенная на русский (непонятно, кто и зачем переводил, экзистенциальные вопросы про происхождение голоса текста еще не волновали меня), сырая умышленно, но чересчур несовершенная для читателя, наивная и глупая история богатого наследника богатого дома. Того самого, который вечно мечтал унаследовать я, но я‐то произошел из разграбленной и изнасилованной трижды за век страны, из страны тяжелейшей кармы, там все непросто, там я наследую, а потом продаю тридцатиметровый клочок бетона и коммуникаций на самой окраине древнего имперского города. В устаревшей у меня на глазах империи все еще гордых бедняков не приходится рассчитывать, что где-то в болоте, из-под тины и трясины всплывет вдруг сундук с дедушкиным золотом. Ничего не будет, не надо смеяться. Все, что могло всплыть, разграбили еще моим нежным детством, и мне досталась третья за век инкарнация империи бедняков…

Из империи бедных растут молодой наследник, европейские повадки, возвращенные семейным несчастьем из несчастной Европы. Мир, конечно, горит огнем посткатастрофы, уже и не помню, когда бы не писал мир без катастрофы, мир после пробуждения. Само рождение, выход из женщины, необходимость дышать воздухом, а не любовью — уже катастрофа, — я продолжаю исследовать образ, запечатленный во мне с младенчества, каждой книгой, я мастер посткатастроф, потому что живу в последствиях огненной катастрофы. Образ ее меняется, а я кажусь себе оставшимся после нее, хотя и я бесконечно прохожу через вереницы превращений, тень слишком манит меня. Но, впрочем, тот мир, что я описал в первой части, лишь тряхнуло жестоким землетрясением, рассекло напополам Калифорнию, оставило богачей жить на плато Палм-Спрингс, и туда наследник Гофман приезжает за наследством, и там следует за странным делом жизни отца: недооткрытым чудом резонансного кода (теория профессора Макса о живом электричестве и ДНК — как перемычке между моим взглядом и взглядом Бога-личности, пишущим нас, пока мы, творения его фантазии, влачимые через его тело-время энергией превращения, наслаждаемся замыслом и плодами своих трудов). Заметки и мысли отца еще не осмыслены современниками, и юный повеса пытается разобраться, кем был старик Гофман, он следует по нити тоски по погибшему через затемненные (в этом я мастер…) дневники и письма, специально для сына оставленные, — так думает он, чтоб не думать о том, что видит подлинное детище отца, любовь его, тогда как самого сына тот не мог никогда полюбить сполна, — а не потому написанные от руки, сломанной когда-то, чтоб скрыть их от Большого Брата — следовательно, написанные так, чтобы их разгадывал сердцем влюбленный в то же дело. Но вот беда: после долгой разлуки наследник не понимает и давно уж не любит отца, такова двунаправленная энергия нелюбви. Он ощущает давление важности и величия открытия, но не его суть и причину всеобщей возбужденности. В неясном предчувствии он умирает, двенадцать лет спустя, не разгадав тайну отца, остановившись, чтоб завести семью, чтоб стать отцом, пожить счастливой мужской жизнью, увидеть любовь, отдать ее.

В дело вступает герой второй части, детектив Рэндал, переживший забвение и обновление — методы будущего держать тело новым и свежим, подновляя клетки нужных обществу героев каждые сто лет. Цена продленной жизни — «странная», недостоверная память (за год до этого расписывал ее в другом рассказе, осмысляя предательство женщины). Рэндал спал несколько лет и проснулся молодым человеком, в теле, которому сто двадцать лет, но которое жаждет и умеет убивать и преследовать, и вот он мечется по пустыне, собирая осколки семейной истории Гофманов: гения-профессора и бесталанного сына, ничего не создавшего, кроме счастливой крепкой семьи, которая теперь оплакивает его, развеянная по миру: жена в Палм-Спрингс спрятала детей, чтобы их не настигла участь мужа, но охота открыта. Рэндал спешит узнать, кто и зачем открыл ее, тем более теперь, годы спустя. Проснувшийся борется со временем, гонится без надежды догнать, узнает постепенно, что за тайной Гофманов маячит и мрачная тайна его собственного забвения, и правда о том, как и кто жил раньше в его теле и почему зафиксированное в памяти о прошедших ста годах не вызывает никаких чувств к прошлому, а в настоящем он испытывает только кровавый голод и желание причинять боль.

Он убивает случайных дикарей в пустыне округа Империал, убивает телохранителей подозреваемого, и роман мой понемногу превращается в кинобоевик, я теряю над ним управление, я теряю сцепку с собственной историей, чересчур яркой и яростной картинкой он скачет прочь от меня, я в погоне за Рэнда-лом теряю нить погони самого Рэндала и постепенно оставляю его без любовницы, без старого и нового напарника, без подозреваемых — все мертвы, — я не могу предотвратить это, и мне сладко от того, что история превзошла мои ожидания и использовала меня для своей жатвы! Жутковатое разоблачение немой, бесчувственной машины наступает в финале, где Рэндал осознает, что не человек стоит за кровавым наваждением, что машина не знает цену крови и страданию и убивает (и еще убьет вскоре) лишь потому, что запрограммирована решать уравнения, а сам Рэндал — не более чем такая же управляемая машина. Память его подчинена воле механического Левиафана, давно автономного от управлявших им, от их человеческих чувств. Темные лорды: старые короли пустыни, масоны и генералы, управляющие землями (делают вид, будто чем-то управляют), лгут сами себе, но Левиафан давно разросся и поглотил их и составил собственный график умерщвления, и все, для чего им нужен детектив — это понимание последовательности. Они одержимы страхом за себя и мечтали бы остановить чертов неумолимый Интеллект, убивающий с отточенной методичностью. Им плевать, кто убил Гофмана-младшего, это дело Рэндалу подкинули как зацепку, чтобы он пошел в пасть чудовищу; им надо знать, кто, когда и почему следующий и можно ли обуздать эту силу.

А Гофман-старший, как выясняется (третья часть романа, еще двенадцать лет спустя), вполне себе жив, прожил все эти двадцать четыре года, спрятанный и продолжающий секретное исследование, обещающее даровать власть уже не только над сроком жизни, но и над сознанием любого человека — абсолютную власть — следующим после человеческого идет сознание как таковое.

Старик-профессор пережил смерть сына и его жены, бегство внуков в Европу от наступающего царства И. — безголосой машины. Рэндал узнает, к ужасу своему, что все его мысли, вся его суть — результат программирования, примерно три секунды «реального» времени, за которые он успел прожить несколько недель, успел полюбить, возненавидеть, убить, засомневаться, покаяться, подружиться, потерять друга, догнать убийцу, почти остановить его… Все это — ловкое вычисление И., одна из миллиарда возможностей, и забвение тут же стирает Рэндала, напоенного этими чувствами. Стирает к черту, он превращается в белое пятно, вся вторая часть — сто страниц подробного текста — укладывается в три секунды работы кода, в раскрывающийся и срываемый бутон вариации, и профессор Гофман бесстрастно срезает и кладет его на дальнюю полку дальней картотеки. Шмыгает носом и усмехается: могло быть и так. А могло и нет — моделирование, не больше. Как с моим Музеем, кстати, но поехали дальше. Третья часть — это допрос.

Еще через двенадцать лет (итого в увесистый томик помещается без малого тридцать шесть лет неотдаленного будущего) одной ночью в понятном мне Сан-Диего ведут допрос двое и двое отвечают на вопросы. Третья часть — в наименьшей степени художественный текст, а скорее пространный автокомментарий, объяснение для читателя, что же он такое прочитал и увидел в двух предыдущих частях, хотя, как умел, я спрятал это в оболочку художественности. Шел август (к этому лету придется вернуться отдельно), я восстановился после болезни, позабыл поездку, позабыл поразительный запах земного нутра в вулкане Йеллоустон и позабыл многое, с чего и начинал. Тибетец удивился, когда я сказал, что он не поместился в такой большой книге (получилось без малого страниц двести пятьдесят): «Я вроде совсем небольшой, и что, совсем не было места?» — «Ты огромный, — пришлось возражать. — Смотри, сколько энергии».

Тут, к концу лета, я уже научился подыгрывать ему, вникать, будто верю, в странные взаимоотношения верующих людей с предметами их веры. Действительно, казалось, что вокруг Тибетца есть огромный солнечный шар, по меньшей мере в ширину обхвата его рук, а может, и больше. Тибетец рассказал свою историю: как гнало его рождение сперва в русский ГУЛАГ пятидесятых, а оттуда, в детстве, — в Калмыкию. Там, часто повторял он, должно было все закончиться. «Очень тяжелая карма», — цокал языком и утверждал, что кого-то где-то на перекрестках времени убил, а значит, здесь появился на свет затем только, чтобы принять смерть. И смерть пришла за ним рано, чуть ли не в том же возрасте, как я в момент нашего знакомства, даже чуть раньше, in his late twenties, was he already doomed to die of a brain tumor, that’s when he lost sensitivity and speech and ability to walk. «Суровая медицина в центре столетия, — говорил Тибетец, — больше покалечила, чем помогла», и тогда отец, другой Тибетец (сам Тибетец был обычным советским Васей, это его паспортное имя, и тибетского от него была только кровь да внешность), вытянул сына с другого света.

Целый сюжет, весьма поэтичный, действительно просился на этом месте, а в моих плохо осязаемых реалиях будущего я стремился скорее сказать о том, что еще может быть, нежели о том, что было. Жаль, сам Тибетец частенько менял историю: по крайней мере, то мне казалось, что отец его был жив и участвовал в исцелении, то вдруг заявлял он, что отец к тому времени давно умер и лечил его с того света, то в третьей версии история приобрела черты уже совсем фантастические: якобы молодой мой друг, разбитый параличом половины тела и умирающий от рака, дошел чуть ли не пешком до самого Тибета, где и встретился со своими пятью Учителями, которые поселили в него не только веру, но и невероятные способности духа.

Да, можно было наплести тонких прутьев, очертить исцеление поэтическим, колеблющимся облаком загадки. Скорее всего, и сам Тибетец спустя почти пятьдесят лет едва бы вспомнил, что там именно происходило, в середине-конце семидесятых в скудной калмыцкой пустоши, посреди раннего горячего лета, посреди его головы, в которой чернота съедала клетки и кости, ширилась из-под переносицы, пускала любопытные отростки под губы, в горло, мозг — короче, становилась живым черным растением, век которого не длиннее короткой агонии молодого мужского тела. Грустно наблюдать, особенно если это твой сын, особенно если знаешь, что карма его грязная, и веришь, что он и не должен выжить и лучше бы ему уйти. И медлишь… Не можешь принять решение — хм, а ведь побыть как рассказчику в его отце мне стало даже интереснее — ждешь, что, может, будут намеки и обещания Неба, тихий шепот в течение непрерывного мерного потока о том, что эта жизнь спасется и нет смысла менять направление судьбы, а если тянется рука поменять… «То помни, — скажет Небо в беззвездном ветреном откровении, — что ломаешь не меня, ломаешь себя. Меня же невозможно сломать, — настаивает Небо-судьба-течение, — ведь я вода. Против меня не властно Возмездие, и мстить мне невозможно. Оттого ты стал ведьмаком, что понял наконец, что не отомстить женщине, удел которой — быть водой, а только послужить ей можешь. Что может повредить воде? Воду может ударить кто угодно, но ничто не в силах сломать воду, вода всегда примет очертания и форму ломающего, а значит, ломающий заведомо превращается в воду, так будет и тут. Воду испарить возможно, но всегда возвратится вода. Что выберешь, Тибетец?»

Отец исцеляет. После долгого, многодневного колебания выбирает: «Не в силах я смотреть на то, как в голове сына ширится и превращается в растение без-мысленная, бессмысленная опухоль; и даже если что-то в нем должно расплатиться за старое, за древнее убийство — ничего общего с ним не имеет этот сынок, лежащий передо мной, — в которого столько упрямства и старания было погружено и за которого столько молитв произнесено». О, да тут драмы на десятки страниц, и, при желании вытягивать, я бы и тянул ее… В сухих очертаниях скелета нет ничего лучше, чем если рассказ описывает людей накануне окончательного решения, где вся противоречивость расстилается перед ними: нечто, что Небо-вода действительно не в силах усмотреть со своей вершины и для чего превратилось в сухость-Землю, в тело, в людей.

Сам Тибетец уже не помнит. Выдумывает, кажется, если спрашиваю… А я думаю, что знаю, что когда разъедавшая голову тьма отступила, а затем перешла в чью-то другую голову, он стал одержим идеей исцеления, правом на исцеление. Люди веры говорят, что с того света можно вернуться, если берешь на себя бремя спасения других. И хоть мне слышится в этом некая банальщина — все же это похоже на правду. Нельзя вернуться, если не собираешься меняться. Тибетец стал видеть всюду возможность изменить ход течения Неба, и с этой силой-чувством, одержимый и навсегда молодой, он теперь носится по старой недоверчивой России, где ультрасовременность — ракеты, компьютеры, банки и Интернет — соседствует с дремучей древностью и суеверием, расстелившимся по низинам степей и ложбинкам лесов.

Всесилие обладает странной уловкой: оно продолжает царить в тебе, даже когда ты всего лишился. Так, за долгие десятилетия Тибетец потеряет семью, дом, родину, место в жизни, попадет в Америку, проиграв сражение с бандитами в Калмыкии, и снова потеряет все, на этот раз в Америке: семью, дом, место в жизни… Так по кругу, пока я не встречу его, чтобы записать, как полагается ученику. А что будет дальше… гадать не стоит: похоже, намечен новый дом, и новая семья, и даже новая страна, особенно после две тысячи двадцатого, когда с Тибетца сняты ограничения условного освобождения и он волен ехать на все четыре стороны, все чаще в его мечтах страна третьего мира, где легко и просто купить дом и осуществлять всесилие, исцеление, торжество над Небом.

Из-за тюремной истории другие русские в городе его не любили, презирали, не приходили на вечеринки, где бывали я и он — меня забавляло первые месяцы дразнить их, но, конечно, были и настоящие причины, как он угодил туда. Постепенно я узнал, что Тибетец лишь до тех пор твой друг и союзник, пока не слышит слова «нет», тем более от женщины. Слово «нет» заставляет его лишь упрямее давить и вгрызаться в твои кости, и так, очевидно, происходило всю его жизнь, с тех самых пор, как он понял, что если победить смерть, то нет ничего непобедимого. В рамках одной короткой жизни, может, ты и проиграешь одну-другую битву, отступишь — но на огромном, узорчатом масштабе («нет смысла, но есть замысел» — его постоянная присказка) ты — победитель, овладел секретом победы над смертью, и не просто абы какой — а смертью человеческого тела, — и посмотрел на смерть, и не отвел взгляда.

Но жертвам объяснить и доказать это трудно, и местный Левиафан швыряет Тибетца в тюрьму, лучше не зли его. Я так боюсь бездомицы и тюрьмы. Учитывая мое прошлое, мне втройне страшно, и на почве страха во мне растет неутолимая потребность, чтобы, пока я блуждаю, дома в темноте и тишине старческой хижины кто-то ждал… И вот, опираясь на всесилие друга-Тибетца, четвертого учителя, карабкаюсь к мысли, что надо преодолеть хотя бы один страх-заслон детства и сделать один геройский, нелепый поступок. Наивный и не пафосный, но все же значительный, как все в настоящей, не сделавшейся романом жизни.

Пятый учитель. Похоже, я готов.

День в июне две тысячи девятнадцатого был пасмурным, тут часто именно ранним календарным летом выдаются пасмурные дни — пришел Лева.

Стал рядом новорожденный ангел. Лева смешной и непосредственный: Леве все — игра, и любая бумажка ему — игрушка, он не различает ценности покупной и случайной вещицы, и он оборачивается и мяукает: просит — поиграй, просит — погуляй со мной, потом всхрюкивает, нежным мягким животиком ложится на плитку и забывает, чего хотел, огромной улыбкой растягивается, выгибает спинку, снова забывает, зачем приходил, и уходит полежать в другой комнате, но просыпается и забывает, где я, и приходит найти меня и поиграть со мной. Знает он, что без него не утолить и не утешить мне тоски, и я помещаю внутрь маленького хрюкающего комочка шерсти сердце, потому что только там ему не страшно, только там знает оно, что есть любовь, не предающая, забывающая, но не способная хитрить, говорить и требовать, а только знающая игру и ласку.

Как настоящая мать, я прожил с ним сперва в ненависти, затем в восторге два незаметных года. Из лета две тысячи девятнадцатого в лето две тысячи двадцать первого: из отсутствия веры, что мы сможем жить вместе, в веру в то, что дальше я таки сумею быть один. Ни одного дня с тех пор, как Лева пришел, я не чувствовал себя здоровым и жил как будто дожидаясь чего-то. Известно чего: я ждал, что дыхание само расчистится и я смогу снова дышать-любить… Сложно вспоминать об этом периоде, ведь всю жизнь, кажется, я ходил украдкой, уберегая тело от какого-либо напряжения или насилия, хотя тело не было у меня слишком уж дурным или слабым, но постепенно я перестал демонстрировать тело.

К зиме две тысячи девятнадцатого я окончательно оставил попытки бывать с женщинами: мне исполнялось тридцать, и я видел, что секс становится чем-то немодным, необязательным, напрягающим, а не расслабляющим, но мир вокруг все еще официально был соткан из секса. Особенно этот, южно-калифорнийский, мир, который мне достался — простоватый, молодежный, почти детский, — лучший край, чтобы быть любовником и ребенком. Всему свой срок: до прихода Левы три с половиной года я побыл любовником, крепким и здоровым и даже слегка туповатым. И вот Лева позвал возвращаться в желанную древность себя — в детское пограничье.

Лева учит меня, как быть смешным, непосредственным и не стесняться себя. Любит относиться к себе с простой любовью: без лишних, ненужных вопросов, без концентрации на несуществующих, будущих вещах; учит быть исключительно здесь и сейчас: только тут происходит игра, только тут вспыхивает и бывает любовь. Не будет любви никакой в будущем. У Левы четыре белых лапки, он мой ребенок, белая грудь у Левки, белый чуть свисающий животик, полосатый хвостик и огромная серая мягкая спина; Лева тихий, озорной, очень умный и ловкий. Лева огромный, с маленького терьера ростом, с маленького мопса весом, его мозг неплохо вкручен в сеть живого электричества, и он знает, что есть границы, разделяет «себя» и «не себя», не льнет, не пристает и дозированно демонстрирует привязанность. Лева ритмичен, и у него есть чувство баланса; глядя на него, я учился законам пропорций, терпения и отдыха, грации и осторожности. Лева — осторожный зверь: ни разу не разбил и не уронил ни предмета; Лева — итальянец: любит хлеб, корки пиццы и футбол, у него реакция лучше моей, и размер не может стать ему помехой, хотя на первый взгляд он жир-ненький, огромный кот. Лева кажется беззащитным, но пару раз я заставал его в деле: с соседскими собаками или с собакой (метисом дога) друзей: он не давал им спуску, точно знал, как защититься и вызвать страх. Общение собаки и кота — как взаимодействие экстраверта и интроверта: в своей замкнутости Лева походит на меня.

Ведь я закрыт, даже учителям, предлагавшим помощь, не разрешаю работать с моим телом. Я не могу вернуться в мир женщин: сердце мое спрятано отныне в коте, а страх не дает мне ни обнять, ни даже взглянуть на ту, что могла бы отозваться. Впредь моя участь — лишь превращать Ведьм в них самих, и Юлия стала, похоже, последней ушедшей без превращения.

Я не демонстрирую обнаженное тело, а тело кряхтит да слабеет. Дни, последовавшие за странным, необдуманным приходом Левы, чуть не убили меня и пробудили старую болезнь легких, которую почти поверил что победил к этим месяцам. Не тут-то было, и я хочу уподобить свою любовь воздуху, и первым делом из меня наружу вышел застоявшийся черный выдох. Я был в ужасе и отчаянии, я совершил ошибку — стал думать об этом и гнуть себя к земле, Тибетец не мог помочь, Гурума была бессильна — и вообще никакой дух, никакой бог не смогут исцелить твердую, слишком плотную плоть, если она сломана. Работай, если собрался пережить это, долго и утомительно, учись алхимии дыхания. И я стал работать, выкарабкиваться из ненависти и астмы.

Через четыре недели я почти восстановился от острой стадии приступа, но болезнь пустила корни и полностью уже не ушла, пока не ушел Лева. И я, как родитель новорожденного, желал ему сперва смерти, неосознанно, но глубоко, истово, это и был застоявшийся старый воздух, и пока он не вышел, любовь не могла подняться на поверхность, не могла достичь головы и поставить надо мной купол. Оказывается, то, что я почитал прежде за любовь, было просто разного уровня позывами страсти, и даже, может, самые сильные мои «влюбленности» были не более чем отчаянными спазмами желаний — овладеть красотой, присвоить ум.

Болезнь приподняла меня над всем этим, отделила меня от тела, показала, что есть куда большее чем тело: может, в раннем возрасте (мать говорит, до семи лет я не выходил из приступов дольше чем на месяц, то есть примерно пять лет подряд не дышал нормально, а только жадно глотал воздух, которого никогда не хватало) от болезни и произошла чрезмерная, ставшая потом «писательской», внимательность, экзистенциальный ответ на вероятность вскоре исчезнуть.

Надо было успеть подметить, ведь срок очень короток, срок истекает. Я устал, должно быть, за пять лет ждать нормального вдоха и выдоха. Устал и в некоторой степени отупел, так что стер это время к черту. Задуматься — я ведь действительно едва помню себя до того, как болезнь сняла хватку, а записываю я это из третьего года новой болезни, готовый и приготовившийся к тому, что болеть понадобится еще три или пять лет (пяти- или семилетний цикл, по крайней мере, он учит смирению перед временем и тому, что должно произойти через время в твоем лице).

Учиться управлять собственным дыханием — то же самое, что учиться своей любви. «Любовь» превратили в универсальное слово, столь ширококрылое, что уже все более-менее обжитые уголки мира пропитались этим словом, и разве что совсем дальние, необразованные дикари еще способны прожить отсоединенными от него. А между тем ничего общего в нем нет: любовь в Москве — это любовь в сумерках, передышка между штурмом призрачной стеклянной башни, пересменка между этапами гонки; любовь в Петербурге — часть замысла по превращению тел в плоть болота, в вязкое, болотистое несуществование, в болотную тварь, не вспоминающую своего происхождения, не подозревающую, что она была творцом великого города-музея и была прекрасна; любовь в Южной Калифорнии — сладкое взаимозабвение, игра, перемигивание между затяжками дурманом, между экспериментами с наркотиками и сексуальными позициями, это молитва юности и детству. Всюду любовь — это разное, но ее описывают как единый источник, и, может, так и есть. Все оттуда, из источника… Но есть как минимум одно уродливое исключение на Земле, одинокое, намеренно оторванное, записывающее эту безнадежную запись.

Я кичусь своей позицией, я безнадежен, я уродливо исключен…

Но единственный зритель, всеобъемлющее высшее проявление личности, которое доподлинно пребывает со мной, знает меня настоящего — разве знание это не есть наилучшая форма любви, если он принимает эту гниль во мне? — знает: я просто вынужден, раз уж оказался здесь, хвататься за воздух и прибегать к голосу, удостоверяясь, что еще существую, а самое важное между нами выразить, конечно, невозможно: ни высказать, ни написать, увы… Мечтаю, что сгодится кому-то музыка для связи с ним, наблюдающим; верить начинаю из слабости, из болезни, убивающей во мне способность дышать — вот он, последний и столь тривиальный ингредиент, который нужен был для формулы веры, — что ткань музыки может выявить вибрацию, где Он почти проступает, впрочем, извечная заноза этого «почти»… Если только «почти» — не лучше ли годится живопись?.. Ведь в неустанной работе над тенью можно отыскать тот самый оттенок, где поселены в некоторых тенях бесконечные крылья и лица (я думаю, не в главном образе, но все же где-то в видимом взирающему пространства), и ты отводишь глаз ровно за мгновение до того, как он игривой насмешкой ответил бы. А может, лучше отвечает на чаяние оказаться с ним игра с волнами, ловля гребня на доске? Все мы предаемся этому на исходе дня и в самом зачатке дня, в лучшее время суток, и за волной океана, одинаковой, никогда не повторяющейся, находим соединение сил луны, притяжения, падения нашего мира в бездну космоса вслед за падением в нее же солнца, и еще тысяч малозаметных, невозможных для высчитывания переменных, создающих давление и узор замысла, в который мы временно погружены, пока дышим, и ловим дыхание, и ловим волну.

Как бы то ни было, мне доступны только слова — я заперт в вязи слов, к добру ли, худу ли, мне понятно это про себя: такова сущность Музея, где я заплутал безнадежно. А еще меня уничтожает болезнь, возвращаясь непредсказуемыми приступами; дыхания хватает порой на полвыдоха, это очень-очень мало: не можешь ходить, не можешь есть, спать, только сидеть и считать полувыдох до следующего полувдоха — узор жизни сокращен в эти ночи до двух секунд. Лето две тысячи девятнадцатого я посвящаю тому, чтобы выжить. Я повторяю вровень с участью задыхающегося мира в двадцатом, я доказываю, что выучил урок в двадцать первом.

Снова маленький и новорожденный, с маленьким (на самом деле огромным, но маленьким), новорожденным котенком, и больше всего я боюсь скорого приезда матери, и я боюсь, что ее охватит страх за меня. Я ничего так не боялся ни в детстве, ни после, как ее ужаса и ответа на ужас — гнева. Она разгневается на Леву, я предчувствую, и сон не приходит, даже когда дыхание более-менее восстановилось, я гляжу в потолок, вслушиваюсь в мурчание (скорее по форме походит на хрюканье) огромной дремлющей, никогда не забывающейся полностью кошки, слышу шелест чуть движущегося влево‐вправо полосатого хвостика и предчувствую мамин гнев, и он запускает, цикл за циклом, новые витки болезни во мне, и болезнь невозможно одолеть, пока она не приедет, не сядет рядом, не посмотрит на меня белым от ужаса лицом, не приблизит его, не спросит: «Are you okay?..» Почему она говорит на английском?.. Может, я путаю ее со своей последней женщиной? Юлия, кажется, спросила меня напоследок, не поняла, почему в моем глазу остановилась слезинка, когда я провожал ее в Шасту. Не поняла… Я и сам не понял, открыл рот и так и молчал, как последний сентиментальный придурок. Не мог же я знать, что это будет моя последняя женщина, а дальше останутся со мною только Ведьмы да миссии по превращению?.. Или мог? Или человек знает обо всем, на что идет?.. Или человек знает, что ему нельзя брать в дом кошку, это убьет его идиотской смертью, полной иронии, он задохнется, и друзья скажут ему: «Are you crazy? Just give him away, don’t torture yourself!..»

Я окей, Юлия, я просто пытаюсь наговориться с тобой напоследок, но сколько бы ни было у нас времени, даже если мы не смыкая глаз проведем эту ночь в разговоре, а потом еще утро, а потом еще минуты перед отправлением автобуса — этого не хватит. Не может хватить любви, любовь тела — это условность, это «как могла бы выглядеть любовь, спустись она из идеального черного Бога-космоса на материальную основу»… Но постой, я же люблю. Я люблю Леву, я возвращаюсь из Сиэтла и уже знаю, что люблю и что не хочу, чтобы он уходил, покидал меня, прятался от меня, от моего страха, я раскрываю свои объятия, он всегда сидит чуть в сторонке, бьет хвостиком, взмрякивает, выгибает огромную пушистую спину, но не прикасается. Никакого материнского гнева я не встречаю, а значит, страх не имеет оправданий, и вместе с ним жестокость, ненависть… Фантомы детского насилия, которыми я кормлю ум, чтоб оправдать нынешнего себя, давно растворены и взяты великим Наблюдающим, в игре, которой он наслаждается, найдено им место, а мне ни к чему влачить их в свое скоротечное будущее.

«What a heck man?» — помню, Дамиан зашел поздним вечером, без звонка, без стука. Дверь в мой дом ему не преграда, он хозяин тут наравне со мною, хоть и является теперь редко: я сделал его размытым и смутно вспоминаю, что был это мой напарник-двойник и что три года он помогал мне выжить, не сойти с ума, не заблудиться, не сломать стержень. По-хозяйски сел рядом мой брат-эмигрант, пользуясь отсутствием моей силы и тем, что вся воля уходила на сбережение жизни: я задыхался, — был, кажется, июль, какой по счету приступ?.. Ни на что у меня не было сил, только на пару часов письма в день да на то, чтобы накормить и напоить себя, и все.

«What a heck?» — повторял; я думал, он не знает, где я живу после очередного переезда, во всем городе нет человека, кого я мог бы попросить купить продуктов, лекарств — помочь мне как-то пережить этот затяжной приступ.

Он открыл жалюзи, и в комнату вошел синий лунный свет. «Did you decide to die? You looks shitty as fuck, I’ve never seen you like that. This is pathetic… What is it? A cat? A motherfucking cat?!»

«Mom’s gona be mad», — прохрипел я, словно Дамиану могло быть дело. Кот тем временем скользнул по лунной дорожке за порог, на улицу, напарник, входя, не закрыл дверь, и я подумал: а может, пусть?.. Пусть уйдет Лева, а я выздоровею наконец и возвращусь лучше в участок, стану снова злым и загнанным, голодным до грубого животного инстинкта и заставлю жизнь сузиться до колеи тела, удовлетворить которое невозможно.

Зачем вся эта расширяющая грудь суета? Зачем учителя — тем более этот последний, полностью безмолвный, усатый полосатый лапик?.. Зачем рвущее меня на части сомнение, черное удушье вперемешку со светом?.. Очевидно, что я не гожусь, очевидно, что если кто и кроил это тело, то кроил не для любви. Если бы мне положена была любовь и чья-то ласка, я не остался бы тут один, не стал бы я братом черту-призраку, двойнику-зануде, убывающему на фазе убывающей луны и в силу возвращающемуся при нарастающей; я был бы с милой, нежной любовницей. Не с Ведьмой следующей, желающей, чтоб я превратил ее, но со своею Женечкой-женой… Была бы у нее нежная спелая грудь и впускающая меня особая мякоть, запах и вкус которой — только для меня.

Но ничего нет, кроме болезни, страха за следующий вздох и презренной слабости.

«All women are the same», — скажет Дамиан, но я‐то знаю, что каждая наделена своим запахом, да и у меня, если принюхаться, есть запах, который создан только для жены. И для чего все эти странные поступки и рывки?.. Для чего было уезжать, для чего пересобирать себя, терять, писать, снова терять, избавляться от грузов и отношений, оставаться отшельником-одиночкой, связываться с покалеченными странными людьми веры, ни один из которых не может дать мне нужного рецепта?.. Что на самом деле меня ведет?

Что об этом написал бы, стань я историей, мой автор?.. Чем бы он объяснил, что выбрал для рассказа именно меня? Опасные мысли забрали меня из острой фазы приступа, а я не торопился идти забирать Леву из лап ночи. Может, сейчас он прыгнет за заборчик, отделяющий мою малую жизнь от жизни других растерянных, не устроенных американцев, моих соседей, и так скоротечная наша связь порвется?.. Может, стоит подождать?..

Дамиан, прочитав и эту мысль, усмехнулся и по-хозяйски отправился на кухню, загремел посудой и чайником, вскипятил воду, стал помешивать чай и прихлебывать, а когда малыш-ангел вернулся, стал приманивать его и награждать звонкими обидными щелбанами. Лева морщился и убегал, прятался, но не мог укрыться: Лева — большой мальчик, и щелбаны, обидные, не заслуженные, летели в его голову, а Дамиан приговаривал: «What a heck, man?!. Mom will be mad at you! Look at yourself!..»

А матери я признался в последний момент. Как было не признаться?.. Признался, что знаю теперь, каково остаться наедине с ребенком и понять, что не справляешься и не справишься, что вокруг — море ошибок и море жизни и в каждую ошибку ребенок мой наступит, и я понял теперь, почему надо привязывать к каждой сгибающейся его конечности ниточку и натягивать до болезненного хруста: все потому, что без контроля никак!.. «Я понял, мама, что было страшно и больно впускать ребенка в жизнь, а другого пути нет, и время было еще такое, в котором все тянулось из нелюбви и строгого Возмездия, из указания, что человек — актив и механизм, а больной, тем более не дышащий нормально ребенок — постыдная обуза, тело-недоразумение; природа таким не благоволит, это мы взаймы берем у природы, это мы опровергаем ее основополагающий принцип: жизнь сильнейшим. И это из-за болезни, в конце концов, отец плюнул и оставил тебя, и никогда не пришел, и никогда не спросил: „Выжил ли ты? Счастлив ли ты? Научился ли ты дышать и любить?..“»

Мы вылечим, как-нибудь выходим его, говорил маме мир, но место ему распоследнее — нечего было матери противопоставить, особенно когда и отец сдался и ушел, не пожелал быть отцом инвалида. Только любовь вела маму через череду ошибок к исцелению меня. Но любовь везде разная, во мне любовь — это воздух, и его очевидным образом недостаточно, а что в ней любовь, тем более теперь, когда нет ни ее отца, ни моего отца, когда мы семейка из двух сирот, связанных в узел ужасом перед наступающим миром Предчувствия?.. — Пусть сама расскажет, есть ее автор и ее рассказчица. Я проник в ее мякоть под стальным панцирем, дождался, пока слезы выступили на ее глазах, пока она не пробормотала, глядя на то, как Дамиан награждает в ночи Левушку незаслуженными щелбанами: «Ну сынок, ну так же нельзя», — и меня враз, вдруг, как будто я чуткий поэт, а не вот это чудовище, — отпустило, и я поглядел на Леву впервые с любовью, и дал ему жить и дарить мне болезнь два года, и я простил его и себя за болезнь легких.

Так мой дом перестал быть пустым, и приход домой стал не напрасным, так я впервые поступил совершенно естественно: сделал наивную глупость во имя любви, не продумывая ни выгоды, ни путей отступления, и меня затолкала глупость в немощь и почти во смерть, и я не жалел. Так доводы против веры разрушил не говоривший ни слова пятый учитель.

А хрипы тела были теперь регулярными моими спутниками в тексте. А куда деваться? Долго прятать не удалось, каких-то двадцать с небольшим лет, и я поехал на новый круг с ними. По-своему красиво было узнавать тело заново, знакомиться с ним.

Помню, в Сиэтле я ночевал в подземной квартире (кто-то переделал под гостевую комнату подпол — умно! — примеч. соавтора-Д) и проснулся без воздуха в груди, запаниковал, задумался, что кончаюсь, истекаю, пропадаю… Начал работать руками и кое-как вылез на поверхность. Увидел: Сиэтл — богатый город, там зацементировалось мое понимание, что богатство и я идем параллельно, но не сходимся, потому что на обладание большим богатством не хватает мне пространства фантазии и любви к себе.

Я словно в Музее самого богатого, удивительного мира — порождения невероятной цивилизации, подобия ей не было в прошлом и не случится в будущем. Свобода дойти до самого дна и превратиться из людей в животных, а потом обратно вознестись подарена ей, и щедро наполняется достатком ее земля, чтоб воплотилась эта дхарма. Небоскребы Сиэтла теснятся на узкой гранитной плите, которая, если грянет гром и разверзнется пасть земли (так пишут эксперты), не уйдет в океан, а выдержит и сохранит все эти конструкции, но канет в пропасть малоэтажная окружающая субурбия, и, впрочем, к черту ее!.. Вот они и лепят свои стальные башни, пронзающие небо прожекторами и бессмысленным ионным сверканием, громоздят богатство; даунтаун отражается многокилометровыми тенями в заливе, по которому я с мамой следую из города на отступившие от материкового побережья острова, и когда лодка проходит половину маршрута, видим: еще выше, над небо-скребами, расправила разгневанные плечи разгневанная гора Rainer, третий позвонок старинного дракона.

Другие два позвонка: гора Helen и гора Шаста. Три чутко спящих вулкана стерегут душу Большой Калифорнии, простирающей власть над побережьем целого континента.

В тени Шасты живет последняя моя женщина-любовь Юлия, и пока мы с матерью плывем по заливу вокруг Сиэтла, из ниоткуда взявшийся туман вдруг заволакивает лодку и ловит нас в холодные белые объятия, и я звоню ей. Говорю как есть… мол, вижу позвонок того же дракона, на позвонке которого сидишь ты; Юлия медлит с ответом, будто голос выволакивает ее из медитации, которую не следовало прерывать, и говорит… мол, это здорово, но давеча рассталась я с тем, ради кого отправилась в путешествие, и мое сердце раздавлено, нет у меня больше сердца — было ли такое у тебя?.. Туман забирает мой ответ, а Юлия все говорит, чистая, как всякий человек, прочищенный подлинным страданием — уж мне ли не знать?.. говорит…

мол, потеряна теперь, продувает насквозь лютый ветер, потому что Шаста — это высокая гора, а я поселилась высоко, и уже ранним сентябрем здесь воцаряется заморозок, а может, и летом не уходил он — не помню, да и плевать; так мне холодно, Кави, я позвала бы тебя (так и сказала: «I would call you to go up here, to the summit where I am»), да только что толку?

Связь рвется, мертв мой телефон, я мечтаю о дне, когда выброшу к черту Apple/Android, куплю себе старый кнопочный телефон без приложений или работающий на open source’е, и там не будет знать машина-левиафан, что я смотрю, скачиваю, заказываю, скрываю, редкая привилегия подлинно богатых людей, я мечтаю о ней скромно, это несбыточно, я нищий крестьянин, я заперт в тело, которому дано сегодня отдохнуть на пароме, скованном туманом посреди залива, а завтра ждет его возвращения земля, пахота… А последняя девушка, которую я любил, не дождется звонка.

Как узнать, о чем думает она теперь и каково ей было пробудиться?.. Ее сердце вытекло и не бьется, она удивляется, что я слышу, ее не должно быть слышно. Я отправил ей фотографию Левушки, анимированную, трехмерную, чтобы она немного оттаяла, и действительно (мы заговорили вновь неделю или месяц спустя по видеосвязи) на мгновение лицо ее прояснилось. Она заметила в котенке ангела и вспомнила за ворохом одежд ее душа, что она душа.

Что она лишь временно опущена в тело — вспомнила, — а в надмирном, надгорном мире царит по-прежнему любовь — вспомнила тоже. И единство царит, а мы ненадолго отсоединены, чтобы вкус их испытать, потому что нельзя почувствовать вкус сладости, будучи самому сладостью, а мы-души — это незамутненная сладость, которая не перестанет. Но хорошо, что вручены оказались нам эти тела, ведь без них не родилось бы желание и не было бы вечера, наших единственных сумерек, соединившихся в последнем поцелуе, в последних объятиях друг с другом; не запомнил бы веселящийся Наблюдающий странную химию эмоций, которую мы раз испытали, испили и отпустили навсегда — всем этим обязаны телам. И сухая двухмерная вязь строчки уж не вернет нас с Юлией в ту же комнату, да и не стало давным-давно дома, где мы любили друг друга. Это был хороший вечер, но тоже стал он давно древностью, из которой я протекаю…

Впрочем, пробыла в улыбке Юлия недолго, сказала, что повесится завтра или на днях — давно она откладывает, но хватит тянуть — на одном дереве, уже выбрала, или на другом — подобрано несколько кандидатов с крепкими ветвями; ответила, чтобы я не вздумал ехать, чтоб не отговаривал; задумался, что предыдущая часть была про поездки и поиски: преступников, женщин, смыслов, денег, а эта часть не про то, чтобы находиться в движении, и что хоть мы и плывем с изрядной скоростью вдоль побережья богатого Сиэтла — мегаполиса, оккупированного китайскими деньгами и цветущего сакурой по весне, будто это Япония, где мне уж, похоже, никогда не очутиться, тем не менее главное путешествие уже свершилось: я пересек реку неверия и оборачиваюсь на все, что приключалось: на всех людей, и поверх них вижу узор, о котором толковал на берегу со мной Тибетец, и что мне нет смысла ехать спасать Юлию и по-своему прекрасно, что завтра где-то станет меньше на человека, которого я знал и любил. И он сделается тогда настоящим жителем древности.

«От любви нельзя отказываться», — это были Юлины слова. И я мчусь спасти ее, выйдя из оцепенения виртуальных переписок/созвонов/ссор. Мне надо все исправить! — однажды просыпаюсь я, все еще больной, с ясной мыслью.

Ведь это я тогда проводил ее на автобусную станцию, сказал: don’t bother, go now quickly and happily to the one you truly love, ведь это я перед последним объятием выслушал:

Гурума, мол, только использует святость и своего божественного Наблюдающего Бога, чтобы получать от мира признание, — обиженно пробормотала это Юлия мне на ухо, затягивая петлю моих сомнений в вере, ведь до прихода Левки еще дни и недели; мне было больно ее слушать, я не хотел терять Гуруму — человека веры теряешь, едва усомнишься в чистоте его веры, это как усомниться раз, что набираешь в бутыль воду из священного родника, и все, на другой день свалишься с кишечной инфекцией, потому что только верой сохранялась чистота той воды, и так со мной было не раз. Мне мать напомнила, она была со мной на том судне, шедшем вокруг Сиэтла, когда мы застряли в тумане на долгие часы, потеряв из вида разгневанную гору Rainer, и причалы мегаполиса, и соседние корабли, и все-все-все. Наполнила меня циркулирующими смыслами мама, напомнив: ты верующим в восемнадцать лет ходил по три километра в одну сторону с бутылями, набирать из родника в нашем парке в Митино воду, это было зимой, все хрустело и гудело, и время не было драгоценным, в России никто не платит тебе за время, только за страдание и за тяжесть, что ты несешь, так вот — напомнила мать — ты пил эту воду, точно текущую из черт знает какой жопы, пил и не болел, а как разуверился, так сразу и слег. И я вспомнил: а ведь и вправду.

«Не отпускай его!» — запоздало воскликнул я в погасший, обесточившийся экран, крикнул Юлии, которая не услышит; впрочем, и не думала она отпускать возлюбленного, просто время настало, просто дыхание ее сбилось — так бывает, уж мне ли не знать?.. И какие бы ты ни прикладывал усилия, чтоб починить — превращением в спад оканчивается любой подъем. После самой высшей точки наступит падение, надо просто принять это.

После витка развития закрадывается мутация, которая портит информационную строчку, портит РНК, портит трансмиссию, портит белок, портит плоть. Все надо пройти циклами, и если что-то испорчено, то будь добр пройти и это. Теперь, после невероятных испытаний, колебаний и падений в веру — все снова подвергается структурному переосмыслению: ты думал, будто бы мир и человечество бредут лишь по восходящей дороге, к вершине?.. Смеется демон Дамиан: после вершины всегда им открывается следующая вершина! Вижу, взирая на второй позвонок дремлющего западного дракона, который на сотни миль южнее свирепой горы Рейнер.

Возвышается в облаке забвения святая блаженная гора Хелена — страстный вулкан, извергшийся и уснувший не без улыбки, убивший восемнадцатого мая тысяча девятьсот восьмидесятого года восемьдесят людей. Я видел кальдеру, еще не превратившуюся в лес, я видел поле смерти, засеянное ее взрывом, видел невинность смерти от рук природы, но меня тянет южнее горы Хелена. Там стоит гора Шаста, и на горе Шаста не должно случиться этой зимой самоубийств.

Я возвращался в Сан-Диего растерянным и сказал Тибетцу, когда тот вкрадчиво, по-кошачьи, стал лезть ко мне, будто был мне отцом: мол, что почувствовал, что выяснил?.. А я обрушился на него:

«Ты похотливый хитрый старик! Мать сказала, ты делал ей больно, и подруги мои обвиняли тебя в том, что ты им причинял боль. Ты ничем не застрахован, у тебя из ценного — только свобода да право жить где придется, как бомжу, а я терпеть не могу, еще со времен своей полицейщины, бездомицу!» — рявкнул на одном дыхании и понял, что крылья Дамиана расправились за моими плечами, что меня, вообще-то, стоило бы бояться — пускай я в слабом, тонком, тощем теле, — но ведь я видел извержение земли и не отвел взгляда и знаю о трех позвонках дракона, и знаю, каково отпускать последнюю любовь. Мой гнев теперь обрел глубину, и я рвал на тряпки своих верующих учителей, чтобы выйти из их власти чистым, со своею верой, и понести ее высоко, и обжечь небо перед следующим падением.

Если шел я все это пространство (время) в сторону, как мне думалось, подъема, к вере, то надо знать, что после пика веры наступит и безверие, и другой склон этой горы… Я заплутал, я потерялся, выдыхая гнев.

Выехал поздней сан-диеговской осенью (когда во всей остальной Калифорнии уж в силе зима) в путешествие с единственной целью, которая не казалась бесполезной (как вера) и бессмысленной (как эта жизнь) — спасти последнюю женщину, любившую меня целых полвечера обычной женской любовью. На дорогой комфортной машине помчался, чтоб превратиться в спасителя, чтоб удостовериться, что она с собой ничего не совершит, что любовник вернулся к ней (или обретен новый), что я не нужен, что порыв напрасен, но не напрасно никогда желание спасти.

Я не знал местность, куда отправляюсь, мне предстояло ехать по восточному краю Калифорнии, где граничит она Пепельными горами с Долиной Смерти, а далее превращается в пустошь и великую равнину (the great plains).

Ехал по ненадежному навигатору, рисующему легкую прямую с юга на север, но царствовал ноябрь: три месяца я протянул с миссией спасти свою Юлию. И так далеко позади апрель с лучезарным солнцем, июль — в котором я родился, и так близка пропасть после пика веры… Завел себя в нижнюю точку, чтоб отправить к следующей высшей: в горах уже начинались снегопады, я терял из виду путь, полосы дороги не различал под белой коркой, но скорость не сбавлял.

Я ехал по триста девяносто пятой дороге, на север, прочь из городских агломераций и вскоре покинул даже агропромышленные края — подлинная пустошь расстелилась, необжитая, где местные потеряны собственной страной-машиной; где пахнет селитрой, застоявшейся озерной водой, грязью, пылью (если у тебя есть нюх учуять…); гнал мимо величественных гор на западе и бесконечной американской пустоты на востоке. Бледным рассветом я приближался к озеру Моно, не имеющему вытекающих рек, поэтому соленому и пахнущему смертью, окруженному щедрой жизнью по всем берегам, кроме месяцев, воцаряющихся теперь: ноября, декабря, января — месяцев потери, коротких дней безверия, безветрия, странствия следующего.

^* [, записанная семнадцатого мая, то есть менее чем за сутки до попадания в больницу, откуда я мог никогда не выйти, и это красиво: ведь было бы ОК, если бы эта глава в книге была последней, еще и обрывалась на середине. Здесь драматическая красота достигает своей наивысшей силы; и катится дальше плавно моя книга к неизбежному, чем кончаются (в отличие от жизни) все книги — разумному, рациональному финалу, где сходятся все нитки и брошенные в раздумьях кости, где все стянуто в узел крайнего катарсиса… Но если б дело шло, как в жизни — если б обрывалась книга так же, как жизнь, — в непредсказуемый день, когда перестаешь дышать, и попадаешь в больницу, и тебя интубируют, гасят мощным седативным, и спишь черным сном, дышишь при помощи машины и изо сна не приносишь ни воспоминаний, ни образов, выходишь, чтобы рационально подумать: «Выходит, раз эти двадцать часов была лишь тьма, пока я не жил, — нет ни Бога, ни постсмертия, ведь я ничего не помню, — но нерационально добавляешь: — Но раз я очнулся, раз это не стало последней главой моей книги, — то не доказательство ли это и Бога, и постсмертия? Не повод ли верить? Что кто-то со-зерцает со мною, что написал некий план со мною, который, коль скоро я жив и протекаю в пространстве непрерывных превращений, следует исполнить, как минимум для того, чтоб после следующей черной ночи, следующего отключения дыхания не просыпаться вновь этим ломким человеческим телом, автором строчек и глав?..»]

На озере Моно по западной стороне карабкается дорога, медленными зигзагами уходит все выше по серпантину. Первый снег следующей запоздалой северо-калифорнийской зимы встречает меня, наполовину скрывая зеленоватую воду в круглой чаше. Проезжаю проселочной дорогой северное побережье: в нем высятся из воды известняковые часовни, и если снег ненадолго прекращается, то можно разглядеть далеко простирающуюся озерную рябь. Дело идет к завершению, предчувствую, но может статься, что вновь наливается силой старое сомнение-парадокс, — предчувствием я превращаю страхи в будущее.

Дом на западном берегу принял меня: просторный колониальной постройки особняк, несуразно огромный даже по меркам калифорнийских долин — в двадцать первом веке не бывает нужно столько пространства. Больше половины комнат походили на декорации к фильму ужасов: повсюду, если только наступила бы ночь и зашторились огромные окна, есть уголки для черных страшных убийств. Хозяева в своей крестьянской простоте интересуются, зачем я приехал. Они сдают комнату почти за бесценок, ведь это пограничье пустоши и даже провода не тянутся отсюда на восток, это последний предел путешествия электричества. А я лишь хочу укрыться в этой опустошенной временем комнате, на восточной стороне, с видом на восток, на смуглые пепельные горы, за которыми впадина Долины Смерти, за которой нечто настоящее, куда я никогда не доберусь. За которыми всегда восход и превращение ночи в день. И приступ последний хочу пережить я как животное, ритуал ухода совершающее в предчувствии смерти.

Я хочу чего-то настоящего, в декорациях озера и дома на озере хочу оплакать умирание любви, доставшейся мне. Я так и объяснил: «Here I came to mourn my Julia…» — И вот в крестьянской своей простоте они принялись задаваться вопросами: «What happened to her? What was she? Was she a soldier? Why did she die?» — и так далее. [Да вы чего, люди?! Это же литература, нарратив! — Тут всем похуй, умерла/не умерла, смысл вообще не в этом, упростите, спуститесь на Землю, у вас же замечательно получается не париться о смертях сотен людей в несправедливых, ужасающих обстоятельствах, до появления мира видеокамер и мира Тиктока вы и понятия не имели, сколько смерти происходит за стеной от вашей реальности, а теперь вдруг очнулись?.. Да вы ни черта не очнулись, загляните в это истекающее кровью сердце!]

Они спрашивали, пока не поняли, что с меня нечего взять: ни ответов, ни стройных рассказов о Юлии и последнем нашем свидании в июле, они отпустили меня восвояси; а мне не удается надолго погрузить этот умирающий дом в свое настроение скорби, потому что вдруг первый этаж озаряется криком младенца, новорожденного здоровячка, который уже открыл глаза и смотрит на все с чистотой привета — из совершенного мира приветствия. Оказывается, дочка семьи только что родила внука, и понемногу я заметил, что попал в огромный, жизненного цикла дом, и мне сделалось отвратительным свое положение. Я заперся в комнате, приложил ухо к тонкой фанерной двери и слушал с раннего вечера до поздней ночи, как радуется, дышит и живет семейство из четырех поколений; представлял, как по этим комнатам расселено было еще больше людей: тут могло бы наверняка поместиться человек сорок без нужды тесниться. За пару суток снегопада (падал пусть и двое суток, но сразу таял, то есть это не снегопад заякорил меня здесь, это я застрял в этих днях, чтоб вынести высшую меру удушья, чтоб взвешенным быть — задышу ли снова или не задышу в преддверии эпохи Предчувствия, которой пророком отказывался служить) я насчитал в доме одиннадцать человек: древнего старика без голоса и лица, который лишь похрипывал, как я, и постанывал в предсмертии, двух бодрых старух и двух нестарых стариков, стариками их делали только морщины да волосы, но даже спины их были прямыми, и они могли, должно быть, скакать на лошадях, еще было две пары людей средних лет — моих ровесников, — ребенок восьми и вот еще явившийся буквально давеча новорожденный. Во всех, кроме, быть может, древнего патриарха, была такая масса жизни, что я с первого же утра здесь начал страшно задыхаться и страдать своей несносной астмой, я понял, что все это заканчивается вскоре, что и книга моя понемногу завершается, что осталось менее четверти ей пути, потому что с таким дыханием я просто не пронесу ее дальше, и я подумал: что сознание еще придумает перед последней ночью?

Ведь хотя все мои учителя хором учили, что будут следующие жизни: и Тибетец, и Гурума, и Люсия, и даже профессор Макс — все говорили о перерождении души как о свершившемся, неизбежном факте, я видел в том уловку иллюзии. Только Левка, пятый мой ангел, не тешился другой жизнью, кроме имевшейся — той, где глупый хозяин оставил его, уехал в даль, где размажет его по стенке. Страшно расставаться с фактом жизни, расцепляться, хочется сцепления с чем-то, что способно отделять нестрадание от страдания, здоровье от болезни, любовь от нелюбви. В конце концов, без чувства смерти не было бы восторга рождения… И это сознание точно угаснет, а если и зажжется на его месте другое утро — это буду не «я». Это будет другой, он, может, и прочитает это — мое затянувшееся откровение, — может, и подивится затуманенности, замутненности, затемненности, скажет: «Затемно написано». Спросит: «Зачем написано?» Заявит: «Не чистой, не собственной кровью написано, перескоков много, и ни на чем это не удерживается, и это, в общем, не мое», — и захлопнет с раздражением, а может, под утро, от бессонницы, дочитает, фыркнет, но, за собственное усилие желая награды, уже не обругает, а погладит, поставит куда надо, этот будущий человек, даже не сознающий, что состоит из той же энергии, из которой я состоял, из той же духовной материи. Но мутно, слишком смутно жить, надеясь на такое продолжение…

Какое ему дело, что я часами, днями считал вдохи полные и надломанные, и высчитывал минуты между ингалятором, и колдовал с алхимией собственного дыхания вместо того, чтоб наслаждаться трудом, любовью — я всему позволил померкнуть и стать дыханием? Жертвы не истребованные никому не нужны, лучше пожертвуй себя, чтобы преумножиться, чтобы раздался здоровый крик здорового младенца, а большего земле вне дома не нужно; твои тухлые, перебродившие мысли, фантазии, тщеславные твои фантазии о подъеме на вершину — всем от них только тошно и тяжко, как от маслянистых прикосновений древнего деда, а ребенок все кричит в его руках, хотя уж второй час ночи… Так вот последним сознание придумает: не зал, полный людьми, не плескание в бокале шампанского эха аплодисментов, не горящие глаза, дружно обращенные к нему (ко мне) на сцене… нет-нет — напоследок пожелает оно слиться с глубоким, никогда не нарушавшимся дыханием степи, пустынной дали и через Пепельные горы на северо-востоке, через Долину Смерти, пожелает перелиться ветерком с запада в малообитаемые пустоши Америки, в ее бесконечные луга, сквозь посевы ее проследовать и увидеть красоту мерного вдоха весной и выдоха осенью, ее замершую, замерзшую плоть зимой, ее очнувшуюся мякоть летом, мерный, покойный ритм ее явной жизни; как хочется стать дыханием напоследок и даже не просто дыханием, а нашептыванием в ветре, который слышит тот, кто умеет подлинно, окончательно расслабиться, как я расслаблюсь (надеюсь) перед смертью, как Юлия, должно быть, расслабилась в последний день, когда передумала покончить с собой и удалила меня из контактов, запретила звонить и слать ей открытки, — так я утратил еще одну душу, мерцавшую мне где-то в отдалении, — нет ее больше, и дыхание еще короче, натужнее, на пути дыхания встает железный ком, его вынужден обходить воздух на выдохе, застревает, переполняет меня, я злюсь, раздражаюсь, пишу стихи без точки об этом: желающий двумя точками избавиться от назойливой, не уходящей мысли, что слишком много пространства белого, драгоценного, отданного болезни; про болезнь уж всем понятно, они не желают слушать дальше, эти единороги в стойле (да, у той семейки на озере Моно поселились единороги, рога их спилены невидимостью, они есть, как есть ритм в верлибре, но их нету на ощупь, так что, кроме меня, столетнего старца да младенца в белой робе, никто и не знает, что это семья единорогов привязана в стойле), — и тех притомили жалобы человеческие на сломанность тела, но их я хотя бы замечаю, постольку, поскольку замечает чудо слишком внимательный умирающий, а у него спрашивают: «Чего бы больше всего ты хотел? Наверное, здоровья? А может быть, жены, которой никогда не обзавелся, которая хоть поухаживала бы, покуда ты превращаешься в это — растраченное зря время и в плоть, растраченную ни на что?» — Я же, поморщившись, повторяю через усилие выдоха: «Я бы желал стать шепотом в ветре, достигшем однажды после века скитаний молодой медитирующей девицы, которой выдохну в лицо, обезображенное насилием, желая сообщить, что она красивейшая из встреченных мной, и жаль, что я — лишь ветер, простившийся с памятью на бескрайних равнинах Небраски, я поэтому не могу ласкать, и любить, и взять ее в жены; не стану я человеком, чтоб быть с ней… Доброй была эта душа, но вышел ее час, вышел ее час, ей осталась четверть книжных сумерек до конца, но я хочу, чтобы пришли ей в голову стихи, благодаря этому ветру, стихи о самом страшном, об очищающем от скверны; и я хочу, чтоб она погрузилась так глубоко в мои ветреные объятия, умывшие изуродованные щеки посреди зимы, где щиплют щеки ее на морозе слезы, чтобы сказала она, очнувшись:

„Я написала в сумерках нечто странное, то, что высветится в каждом, и если бы стих только до каждого добрался — я отразилась бы в нем тенью или блистательным летящим, и хотя этого не будет, хотя книжечка с единственным стихотворением выйдет тиражом в пятьдесят штучек и с моим слепым парнем мы сожжем их в огромном костре на потеху тремстам подписчикам нашим в Трах-Токе, — несмотря на все это, мне не страшно: ведь молитва-медитация исполнена, я терплю, мне не страшно; ветер шептал мне и был точно живой, в нем дух старого писателя, из России выброшенного на древнеиндейскую пустошь, где мало старой крови, он все поведал мне: какая у него была последняя мечта и последнее пристанище, вот, за теми пепельными горами, невероятно далеко отсюда, без карты не доберешься… Он жил в Калифорнии, где мы все мечтаем оказаться, совершал ритуал, приносил маленьким божествам маленькие дары и не жаловался нигде, только в книжках, но его заразило неспособностью отдохнуть, это извечная была болезнь век назад, когда он жил и писал, и вот он пожил, поработал и уставшим умер бесславно. Как он работал? О, нашептал он сегодня, когда я плакала в праздном наслаждении зимним ветром, но зачем я рассказываю?.. Впрочем, есть целая бесконечность времени, пусть и это выявится, все уж создано, и мне остается только выявлять. Нет работы, и я пишу стихи — уходит старый век, уходит старый век, закрываются города и в прах превращаются ненужные дома, в них нет желающих жить, пилигримами полна земля, а я последней оставлю ферму отца накануне последнего скитания. Так вот стану я рассказчицей, написавшей про него — пожалуй, мне не сложно, не жалко побыть саркофагом для его слов: он вставал в семь, без напоминаний, пахло завтраком в доме старых крестьян, родивших накануне младенца, и бездействовал до восьми, онанировал, пил кофе, снова онанировал, гладил кошку (двух кошек?.. одну кошку? двух кошек?), читал, но мысль не фокусировалась, он звонил другу-писателю, брату-юристу, матери-учительнице, отцу-инженеру, звонил, пока на другой стороне планеты наступала тьма, накрывала планету, продолжающую падение сквозь то, в чем падать невозможно — однако она находила способ падать и двигаться через ситечко времени, — а в обед, когда укладывалась спать другая сторона (холодная сиеста на озере Моно) и храпела, похрюкивала, стонала и обмазывалась сновидением, — он садился, начерчивал десять-двенадцать тысяч или двадцать-двадцать пять тысяч, целую главу цельную — короче, не так много, не так мало, — ничему не давал дальнейшего ходу, все браковал, и дыхание его ослабевало, и время его истекало; а желание быть дыханием перед забвением услышали ангелы, провожающие из бренного, истлевающего мира в мир Бога, где ничто не прервется и не будет забыто, где все, кем мы побывали, вспомнятся и будут потехой, потешные мы там: и убийцы, и убитые, — понимаешь?.. Мы все актеры грандиозной драмы. Короче, из этой смутной, печальной медитации завещал он мне, зная, что будущего коснутся косноязычные его слова из заложенной намертво груди: что нестерпимо бесконечное лето и хочется с ним покончить, что невозможно работать, когда в беспечной синеве покачиваются пальмовые головки и их овевает крик нового младенца, что в каждом рождении приходится подмечать признак смерти, но лето не рождается и не уходит отсюда, и вот он застыл, в вечном лете, как желал; хорохорится и объявляет: «Ой, ваша чертова русская зима? Да ненавижу! Да, ненавижу, хоть и помню, что поцеловался первый раз зимой, в ноябре, был две тысячи восьмой, а последний — тоже зимой, в апреле, был две тысячи девятый, и помню: падал апрельский снег, был снежный апрель в Москве, и та, кого я целовал последней, показалась бесконечно красивой, и я подумал еще, девятнадцатилетний: „Как странно!

Пройдет лето, и она не будет помнить этот поцелуй будто первый, когда я спросил: «Давай напоследок поцелуемся, давай завернем еще один слой в эту историю?

Ведь так жесток апрель», — и она скажет: «Да, пожалуй, не стоит», но они все равно стояли, целовались (или нет? какой ужас — действительно не помню!), снежинки оставались в ресницах, и природа невинная, безразумная, не знала, что происходит, и вот я ненавижу ее за незнание, за ее чудесное, детское, как у невинного котенка, незнание всего творящегося: как рождение наследует смерти, как проходит юность и как достигается зрелость, пряность, спелость, как они понемногу ведут к тому, чтобы стать дряхлым и ненужным, и как приходит смерть, после которой рождение наследуется — разве не догадался?.. Вот же, три строки назад, я об этом написал, слепому неполучателю. Жаль, все это не будет получено, адресата не существует, и потому ветер и ровный здоровый выдох без препятствия — мое единственное желание“. Кроме, утаил он, желания написать еще, но из-за непрекращающегося желания и неотдыха (ведь не отдыхал он и после того, как напишет: бежал на работу, бежал на заботу, бежал на общение, искал во тьме, с кем бы перекинуться парой сигарет или пива перед сном, с кем бы переброситься одинокими, как у волков, взглядами, нет тут моей любви Жени, — четыре одиноких учителя вторили, — и нет отдыха, и дома не будет отдыха) — из-за усталости ничего-то больше русский поэт не напишет. Природа в вечном лете не отдыхает, и не отдохнул как следует он, пока не выдохнул ветром бесконечным в вечность, в невинность, не считающую времени, и пока не пронесся по шерсти сухих равнинных трав, где я сидела без надежды, медитировала, уже понявшая, что нет ни единой практики, ведущей к единству, кроме, может, греха самоубийства, и что нет освобождения в мире плотных тел, нет-нет, и значит, удел мой — только стихи-лазейки, такие, как это. Но кем оно будет прочитано, кроме единственного?.. Кем? Разве не телом этой ледяной равнины, телом Земли приветливой?..

Не папой же моим прочтенным ему оказаться — этим жестоким исполином, который привязал меня дисциплиной, — и не сестрой же моей, целившейся в лучшие девочки, а в девятнадцать, на пике спелости, попавшей под колеса, ставшей молчаливой злой калекой перед компьютером, отпускающей теперь суда из нашей пустоши Небраски, где не бывает полноводных рек и морей с океанами — она отпускает суда и корабли ходить, набитыми пилигримами, бродить через карибскую синеву; ей все это не повстречается, а предложение о ней из жалости не кончается, но я умертвила ее в себе — жалость к себе она не прощала, скоро будет пятнадцатая Пасха, как она меня не признала; и не братом же моим будет прочтено — этим живодером, работающим на бойне, превращающим землю в страдание, страдает земля из-за него и плачет, переваривая насилие, а брат, то есть „брат поэтки“ — послушай, как сладко чавкает в этой рифме надлом и парадокс выдуманности — ничего уж не чувствует, и когда я с полной грудью вернулась из молитвы и принесла остатки говорящего ветра и высвободила возле его уха выдохом, то он не очнулся; потому что нет техники или заклинания, чтоб очнуться — и он не очнулся, а очнувшаяся в целой семье, целой Вселенной я одна. Как печально, одиноко, неизбежно… Я очнулась на вершине ледника, на вершине айсберга, век спустя после человека, выдохнувшего это в мое лицо через пепельные горы и Долину Смерти, сквозь столетие забвения прикоснувшегося ко мне — вот все, что мне достается. Как не литься наружу сладкими невозможными слезами?..

Как не повторять, словно взорванная фигурка, разговорившемуся со мною ветру, и не целовать его бестелесным поцелуем, словом единственным, но бессильным, но безнадежным, не шептать ему, обливаясь ядовито-солеными слезами: „Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо…“?!»

Однажды утром я встал в этом доме, умытый, как будто отмытый от этого надуманного страдания. От меня словно отдалились все люди-крючки, которые заманили туда, к краю пустоши, и я увидел в простоте то, что было за окном: бесцветное серое небо, одного-единственного сладковатого пигмента, двадцать первый век, зеленое (сегодня) недвижимое озеро с трепещущим над ним солоноватым воздухом, полным жизни и смерти, дальнюю долину, принадлежащую людям, не нуждающимся в ней, одноцветную — густого мясистого жестяного цвета, словно все в ней сделано, — как речь моя, единым ритмом, единым приложением усилия. И утром я уже не был вовлечен ни в какую боль, и без боли было пресно и скучно, но поистине легко.

Я сбежал по лестнице вниз. Скрылся незаметно, как английский призрак, невидимый для одиннадцати лиц семейства. Только младенец заметил — поднял крик, всеобщее внимание притянул, оно закачалось на зеленых волнах, и в преломлении зеленых волн, — я увидел, приближаясь к ним, что есть все же некий смысл в заполнении пустот словами, что слова не совсем уж инструмент самолюбования, что из слов, как будто из пазов действительного, может выскакивать в разреженный мир несовершенной любви что-то, чем я вправе распоряжаться, чем я вправе делиться. И хоть и есть проблема в том, что я перескакиваю с голоса на голос, с одного получателя на другого, есть на другой стороне недвижимый улыбчивый, окаменевший (в некоем смысле) получатель, так пусть!.. пусть… Без него не сыщется мне созерцателя, и в пишущей руке начинается непроизвольная, аутоиммунная боль: «Не раскрывай рта!.. Кому ты все это?!» — А я должен знать, иначе нет сил на работу, но разве ты всегда едешь к людям, ждущим тебя? Семья из одиннадцати не ждала меня и не удивлялась отъезду. Я улизнул дальше на север, вдоль границы пустоши, в сторону серого пятна Рено, пока все они, взявшись за руки (кроме снова заплакавшего младенца), истово молились какой-то дневной рутине, улизнул, громко рыкнул двигателем, улизнул, помчался выше в горы.

Там, выше, в Сьерра-Неваде, в Сьерра-Калифорнии, есть Тахо — волшебный синий глаз, поделенный между двумя штатами. Ему шепчут: «Ты в двух землях», — а он что? Распахнут и не моргает, вбирает откровение, и наплевать ему на какие-то там штаты, он и слова-то давно разучился понимать в экстазе своей чистейшей любви; небо сползает в разные стороны то так, то эдак, отражается в нем, зеленится, серебрится, изумрудится; странные рифмы и молитвы — все втекает в это озеро, но, в отличие от Моно, часть воды вытекает, и тем сберегается живительная пресность от соленого безумия, поэтому Тахо — не затхлое, кислое море, а все-таки живая купель, живая старая индейская жемчужина… На северных берегах еловые склоны и горы, на южном берегу — калифорнийский город, South Lake Tahoe, уютный и нелепый, как все, сохранившееся в наивности шестидесятых в двадцать первом; в огромных щелях-зазорах моего следующего дома блуждает холод, всегда он ищет лазейку. Мне холодно, мне одиноко, но под одеялом было уютно, а на восточном берегу громоздятся слишком огромные невадские отели-небоскребы, серые толпы посетителей Рено — последнего большого города по дороге в пустошь, помпезных банкетных залов, невероятных бассейнов и полей джакузи, полей для гольфа, полей для наслаждения — настроили люди на краю пустоши, но как бы ни стремились они удержаться от безумия пустоты, она манит бетонной дорогой, и поток машин струится дальше. На этой слишком оживленной границе невозможно расслабиться, там будто ходишь по погосту, наступаешь на черепушки и кости и без деликатности ворошишь чуждое наследие.

Надел маску, затянул шарф и помчался по красно-черной трассе на сноуборде, на скорости через снег и ветер, чтобы выветрить немного из головы пространство слов и оправданий, чтобы лишь сиюминутные рефлексы вели, чтобы управляющий мной управлял лишь тем, что прямо здесь и сейчас. Прямо сейчас — баланс и маневр, как на доске, когда вокруг тебя океан, а тут океан хорошей землистой плоти и первый нарядный снежок — все восхищены его красотой, искры из глаз от радости. А у меня сосредоточение на теле, я изматываю себя: подъем-спуск, подъем-спуск, я трачу все силы на реакцию и сопротивление, я падаю обессиленный после пяти часов, когда уже стемнело, и темень стекается в Тахо, делает его все тем же неподвижным, но черным глазом. И снова в одинокой мотельной хижине выписываю сравнения и тревоги перед созерцателем не существующим: кому и для чего отданы все эти силы?.. Довожу себя до истощения и падаю в сон.

Я не понимаю к чему, но я готовлюсь. Делаю записи при свете прикроватной желтой лампы, в приозерной деревушке. Все тут очень скученно — местные зря слов на ветер не бросали, приручая приграничный край, здесь все в полноте и в достатке. Вопрос зарождается лишь с появлением человека, пресытившегося летом, — вопрос «Почему?», который, как трещина в небе, порождает все дальнейшее движение, усложнение. Ты скажешь — излишнее, ты скажешь — замудрёное, но это оно поднимает и подводит тебя к границе исследованного, к последнему слову и чувству — туда, где невыносимо терпеть. И хорошо, что время всегда проливается дальше, проходит через любую заводь и твердь, кроме телесной смерти, втекает в пресное озеро, откуда многими речками и ручейками пойдет дальше, и на всех путях эту жизнь будет ждать суд и осуждение ума. Везде вмешается ум, как разбуженный ночной призрак, придирчивый и клокочущий, будет всюду лезть и соваться, пытаться аттестовать. Даже чистое течение он загадит, и очернит, и навяжет странные мысли, и навяжет странное вязкое ощущение на зубах, на губах: будто говорить самому с собой было преступно, эгоистично; заранее мертвый самомонолог ты родил, он станет убеждать, что самораскручивающееся послание из ниоткуда в никуда и есть твой первородный грех: ведь выбрал не песнь молчания, не песнь солнца, не плавность превращений трещин неба в единство неба, а потом далее в трещины и белизну, и чистоту неба не выбрал! А выбрал слова, символы и фигуры слов, становящихся, будто по мановению пера, фигурами-миражами над непостоянным вздыбленным горизонтом из тех же пепельных гор, куда ступить не осмелился. Что если даже в наступившей зиме, в которой добросовестно извалялся сегодня, мне так и не покинуть вечного калифорнийского лета?

Ведь как бы ни было упрямо мое северное увлечение и направление, как ни маячил бы на отдаленном севере силуэт потерянной для меня женщины

[уже не знаю, жива или нет, есть ли бедра и грудь ее еще, или она давно растворилась в земле, ее очертания превращены в слабый выдох ветра, остались пределом памяти, или никогда не случалось с нами ничего, что я натужно тут вспоминаю…], — несмотря на все это, я стеку, как полагается воде, на сытый, ленивый юг, в сытое степное довольство, в сытый предел, где не поставлена точка; и через точку с запятой следует новое цветение, отсвет, новая ласковая осень чувств, лишь обрамляющая короткую паузу перед следующей густой жизнью. Вот и все, и значит, никогда этому не перестать, и значит, в какой-то мере, вытекая в самом начале из круглого озера, я примерно уже знал, во что, чем и как впаду, и значит, была небольшая уловка, и чтобы кончить быть уловкой — надо найти силу перестать, надо найти силу остановиться! Бах!

[Что произошло на самом деле]

Удар влетающей в меня слева машины — достаточно ли этого?.. Достаточно ли теперь я отдален и достаточно ли фильтров проложил между собой и ужасом того часа, чтоб говорить о нем как просто о событии, не как о «катастрофе» или «аварии»?

Так случилось. Shit happens — любимая присказка жителей Музея. Мелочь по меркам времени. Время замедлилось в одной отдельно взятой капсуле-кабине: посторонний металл долго, и туго, и тускло, серебристо втекал в мое пространство, отшвыривал меня, но все растяну-у‐у‐лось… тем позволило осмыслить, что: это я, это удар, это разного рода слова, превращающие событие в возможность для рассказа, это люди, которых мог я убить и на другом перекрестке истории убил бы, и, наконец, это ужас-ужас-ужас наш общий, сжимающий сердце холодными пальцами, и вот уже годы спустя описываю, как будто есть рассказчик, некий «я», с кем это случилось и прошло. Да, так и было: ударило, откинуло и потекло дальше.

Я выскочил и на ватных от страха ногах бросился выручать тех, кто влетел в меня и теперь норовил улететь дальше, на следующую дорогу. Ужас прострелил меня так глубоко, что следующие мгновения под силу было перевернуть время и все поправить, но непреложный закон отчертил: «Уже свершилось». Еще одна граница поставлена вокруг внутренней пустоши, чтобы делить на «до» и «после», и только течение поможет описать и обернуться остывшим взглядом: на две разбитых машины, на трех плачущих испуганных женщин, на остолбеневшего идиота, начавшего в тот день снова курить, на его друзей, приехавших на спасение: их радужные улыбки из тех южных краев, где не гаснет лето, и их обещание: сегодня будешь свободен, мы увезем тебя в лето, никому негоже застревать из-за ужаса и недоразумения на холодном севере, где чужакам не обогреться, и ютиться у чужих костров, у нашего Сан-Диего довольно пещер принять тебя, а главное, грациозный лев Лева ждет и не поймет, если именно сегодня, в обещанный ему день, не появишься.

И, в общем, часы спустя я вновь еду, время проглотило да и не заметило моей катастрофы: мол, что столько пространства ему придавать? Смешались несколько листов металла, несколько листочков боли перемешались, встряхнулись и полетели дальше — стоит ли зацикливаться и молчать об этом дольше?

И уже ночью я подхожу запоздало к воплю: смерть была так близко, и вот к чему, оказывается, я готовился:

к огромному бесполезному путешествию по северу, которое даже никак не объяснил. Объяснял другими людьми, другими судьбами — но особо не верил, а тут собственную лихую судьбу надо было смять и треснуть, и я треснул!

Я так близко никогда не подходил к бесповоротному исчезновению. Еще раз — подойду, а прежде — нет, и это чудовищное осознание весом в пару тысяч тонн, и за ним какая-то невыносимая собственная хрупкость.

Таков был исход моей экспедиции по спасению Юлии — последний поход по следу последней любившей женщины.

Авторы злоупотребляют территорией смерти, заглядывают в нее по поводу и без, и автору всегда придет Возмездие. Во время аварии я не умолял о том, чтобы выжить, и когда задыхался, полтора года спустя, у себя в квартире в Сан-Диего, когда оставалось сил на полвздоха (это очень-очень мало) — тоже. Но умолял, помнится, когда угрозы особой не было, когда раздулось сердце и огромным полыхающим стало плодом — кто-то, кому я дозвонился, сказал, что это всего лишь паническая атака, у людей, мол, бывают такие постоянно. Мне и сейчас дюжина комментаторов напишет в Фейсбуке: «О, паническая атака? Фью-ф, а я‐то думал! Что удивляться, бро? Стрессы и дурная вода, да-да, это случается постоянно. А еще возраст». Когда задыхался или когда влетал в груду чужого металла, беспокойства не было.

Было утомительное возвращение, не казавшееся желанным, казавшееся подозрительно быстрым и резким, как неумелый монтаж в наспех законченном фильме. Вроде только что тебя сменили драматичной черной картинкой и все перестало существовать, а тут вдруг раз, что-то щелкает, кнопка On, и снова свет, искры, слова, ритуалы. Из-за этой склейки они, похоже, надолго и изрядно теряют в красочности. Теряешь и адресата.

Страшновато напоминать себе, вынырнув, что адресата по-прежнему нет. Страшновато вспоминать, что у бесконечного лета нет никакого назначения, кроме протекания через него все тех же постоянных, неизмеримых природных процессов, включая тебя самого. И если тебе уж повезло встать на пути бескрайнего щедрого лета, то ты не имеешь к этому отношения, это не оценка, не рай никакой. Прими с радостью или с печалью — лето просто продолжит литься, радостно и беспечно, а потом придет шторм и все сожмется, как маленький обиженный ребенок, сожмется клочок рая и зажмурится, не мирясь с пришедшей непогодой. Затем, однако, и она рассеется, всего день-два нужно… Впрочем, ни у чего в природе нет осознанной памяти — только у тебя. Нигде, кроме как в тебе, нет песочных часов, песчинки в которых падают слышимо — надо лишь уметь погружаться в тишину и слышать… Только здесь и осталась область магии, мистики, творчества. А впрочем… серьезные люди зовут это химией.

Но и их химия ничем из того, на что мог бы я повлиять, не обусловлена. В крестьянско-гномьей своей простоте вижу так: мы фигурки, результат расстановки химических, генетических, атомических структур, смыслов и замыслов, — и все давно в курсе, только наивный «русский писатель» после очередной своей смерти по-идиотски таращится на собственное отражение, как будто совершил открытие, да еще и мельтешит лапками, пытается выдавить из этого некую форму, пытается… из воздуха и абзацев слепить кувшин, соткать форму, поселить в них что-то, передать другому человеку — тому, о котором он ничего не хочет и не может знать, да и не смеет узнавать — вот такое беспардонное впаривание своего кувшина… Впрочем, ладно, оставим кувшины в покое — для кувшина тут маловато материала, но, скажем, для стеклянной изящной вазочки… Хочет сделать вместилище смыслов, виалу смыслов.

Идеальной вазочкой мечтаю одарить историю и найти наивность, чтобы действительно поставить ее на столик, в солнечный день. Из тени за спиной льется шепот, мол, наивность запоздала, не то время досталось. Квалифицировавшись из гномов в гончары, тружусь в последний год своего музейного поприща гончаром в скромном, пролетарском (переходящим в ранний хип) одноэтажном райончике North Park — Северный парк — район к северу от парка, исторический, заполненный историей раннего переселения, превращения Сан-Диего в самый юго-западный город штатов, а значит, тоже переполненный предметами. Вот и я со своим «предметом» желаю примоститься на краешке рынка, поторговать, стать кому-то интересным, объяснить, что, мол, так и так: столько смертей, знаете ли, было, за эти неполные Иисусовы тридцать три… О‐о, лучше и не знать — кстати, возьмете мою вазочку, хоть за бесценок?.. Я унесу ваши символические гроши, смешаю их с другими грошами и в булочной Норспарка за эти обезличившиеся, однородной массой пахнущие денежки куплю эклер и кофе; откажусь, вздохнув, на тридцать третий день рождения от вегетарианства, потому что докторша скажет, что, мол, проблемы с дыханием все от отсутствия мяса и надо снова поедать существ. И зубы немного жаль, но дыхание важнее.

А я не хотел поедать существ: казалось, чем-то могу остановить лавину смерти и страдания, если перестану их есть. Конечно, не в полной мере, не в окончательной степени, но хоть задержать ее, как если у тебя есть сила чуть придержать лавину и кому-то дать право из-под нее уйти — ты разве бы не сделал?.. Сказал бы ты: «Что ж, лавина сойдет в любом случае, и на этом склоне умрет все живое — зачем трудиться спасать этих?..»

Всеобщая жизнь, дыхание любви — огромные громогласные облака, — таково содержимое чахлых моих виал. Плохо продается… То и дело оборачиваюсь и думаю, не уйти ли под землю снова, в гномье царство черной работы, ненавистных раскопок. Почти как «мужчина и женщина», темы моих трудов — нечто стоящее безустанного, многовекового осмысления, выдувания из воздуха стеклянных сосудов. И в этой попытке остановить повсеместное страдание я вознамерился быть ну хоть на каплю лучше соседа или брата: не покупать в магазине чистое мясо, довольствоваться опосредованным страданием — страданием зверей, потерявших дом ради обогрева моего дома, болью деток из стран, выпитых до дна другой страной, пусть той, что дала мне пристанище-передышку… Но так ли я выше этих выпитых детей? Не такой же я ребенок царства Силы и царства Возмездия? Не такой же ли я раб?.. Короче, я с одного замкнутого кольца нашего неизбежного страдания решил перепрыгнуть на другое, но пойми, покупатель вазы, я не настолько тупой, что замыслил разорвать круг страдания тем, что ем сегодня только стручки да фрукты. Все-таки мне почти тридцать три, тут вечное лето, но не вечный зной, голова моя хоть и опустела, но не стала вовсе негодной…

А после смерти не было, кстати, никаких картинок. Между тем, как меня отключило и как включило заново, был только черный холст и глубокая ночь. Есть ли, интересно, Музей Ночи? Ночью, пожалуй, наполню я таинственные малые виалы в нижней части своего торгового лотка. Я бы предложил выставлять там индивидуальные впечатления о ваших самых жутких, желанных, страстных ночах:

на первом бы этаже я расположил экспозицию ночей любви и наивности, и там лилась бы пламенная речь любовника, песнь под окнами девы, стихи, сложенные под зеленым маринованным светом круглосуточно горящей библиотечной лампы. Я вел бы на второй этаж не раньше, чем человек выпьет всю горечь разочарования в страсти. Должен же он, в конце концов, взрослеть и видеть, что страсть — тоже состояние, проходящее через время, а значит, и ее сила чахнет, преображается в новую страсть, и, значит, посетитель теряет над нею обладание, отпускает ее, как бы ни верил в вечную ее силу. «О, нет ничего вечного, любовник», — это заклинание будет размыкать замки на вратах на второй этаж. [И, разумеется, в Музей Ночи приходить дозволяется лишь после заката луны, то есть в подлинную, звездную ночь, и только там он смеет быть построен, где царит настоящая тьма, а не эта напомаженная городская шлюшка, пахнущая вяжущим, дурманящим смрадом, низвергающим тебе в фантазию о большой освещенной земле — оставь ее, оставь эту городскую псевдоночь, чтоб пристать к нашей музейной гавани и войти…]

Второй этаж я посвятил бы ночи искания. Она принадлежит юноше, который вышел из объятий сентиментальности и страсти, вознесся устремлением к светящему куда выше и дальше, чем вошедший в тело огонь, к светлому, более ослепительному чувствованию; юношу воззвали к проповедничеству, к нирване. И вот этаж построен во славу ночи, после которой водрузил он на свой стяг первое поистине волшебное слово и первое заклятье-молитву, провозгласил, что он узнал, как быть бóльшим сиянием, нежели влюбленная плоть, и как быть вне плоти, и что он вооружен верой, даже так — верой, faith, — что он готов написать о ней и понести от людей камни и проклятия за эту горестную вторую наивность второго рождения, но в этот раз, поскольку это вера (не хухры-мухры) и поскольку у настоящей веры не будет (не должно быть) адресата, он просто распыляет ее. Словно маг из звездной своей мантии, одаривает ею, как шлейфом, всех мимо проходящих, по неосмотрительности вставших рядом; такой искатель оставил свою возлюбленную этажом ниже, оставил защиту от ранений, лекарство от косноязычия, не ждет больше, что земная щедрость одобрит его, хотя и знает, что тело женщины дарит именно это: единство, возможность подняться. Но он не для того пришел в ночь, чтобы и дальше слушать, как она лепечет сладострастные сказки.

А на третий этаж он проходит через смерть и в смерть попадает, третий этаж ставит точку в попытках притвориться живым, удержать жизнь как нечто принадлежащее посетителю. Тут, конечно, Музей мой ждет серьезная бюрократическая преграда: современная машина-левиафан, царствующая над нами, не слишком-то любит делиться монополией на смерть, не отдает она нам, впрочем, и иллюзию, что мы живы — заменяет все это ловкими симулякрами, и в ее арсенале теперь больше орудий, чем когда-либо, и станет их лишь больше. Она хочет знать, что убивает сама, а если в ней кто-то убивает без санкции (лицензии), то жаждет иметь над ним контроль или суд. Нечего роптать — в давние времена все мы условились об этом, настолько это теперь забыто, что ересью называю приходящий ветер перемен, который вот-вот сметет древний договор и древнего левиафана с ним заодно. Короче, трудно будет объяснить государственным инспекторам, которые явятся завтра проверять мой Музей, как устроен ход на третий этаж и как я намерен воплощать его; не докажешь же их иссохшим мозгам, что без этажа смерти нет повода зачинать рассказ, водить гостя по пространствам первых двух, где лишь истлевающие силуэты-обманы правят пространством, и незачем, если нет смерти, давать сознанию сложные задания и качать его вверх-вниз. Не прикрыться мне плутовским доводом: мол, все-таки все обязано иметь законченную трехчастную структуру и третья часть нужна. Но хорошо, что есть книжка, где может случиться третий этаж. Хотя он всего лишь третий — он вознесен на самую дальнюю высоту. Так нужно, чтобы с него могло начинаться полное исчезновение и последующее начало — здесь мы чтим богиню-луну и энергию превращения.

Мой Музей Ночи оказался бы неполноценен, если б не придумано было такого третьего этажа. Это оттуда льют наивные слезы плакальщицы, но они наемные сотрудницы, наняты сюда за тринадцать (уже четырнадцать) долларов в час, из которых десятину заплатят чахлой машине, чтобы та ехала дальше по смазанным рельсам и имела монополию на то, чтобы убивать, а значит, гнать в пасть моего Музея новых и старых гостей. Но в смерти все новички, все проливаются через нее будто в первый раз, даже если довелось побывать тут во второй-третий, просто к ней нельзя подготовиться и вредно привыкать. Например, умер однажды не ты сам, а добрые твои родители — но разве ты тогда тоже не умер?.. Но как бы продолжился, очнулся и почему-то стоишь в Музее, смотритель не гонит тебя, а единственная картина подсвечена нежно, но ты стоишь ослепший. Вот, пожалуйста: тебе придан тот же набор воспоминаний и качеств. Ты ли это?..

Сложный урок на третьем этаже. На нем приходится признать, что верить или не верить — не вопрос твоего выбора и что от него не зависит ничего в объективной реальности; не ты предопределяешь такие вещи, и не тебе гордиться плотью, верой или безверием (атеизмом тем более), острым ли, скудным ли умом. Ты беспомощен, но всемогущ в выборе концепции. Выбираешь, чем смягчить бессилие завтрашнее, превращающееся в послезавтра. Ты не проявляешь величайшую силу, пока не принимаешь смерть в учителя — мрачную судьбу любой энергии, не обучаешься неизбежности, что из суеты произойдет… (Я не могу преподносить столь хитрый урок, не могу быть этим юношей, который рассказывает — доведется мне побыть тут лишь немым зодчим, соорудить стены, комнаты, — доведется побыть и безглазым декоратором: привезти реквизит, кое-как задрапировать окна, чтобы не бывало в Музее Ночи солнечного света, а то как-то больно странно…) Ничто из сказанного не сделает меня здесь ни хозяином, ни проводником. Останусь только еще одним зрителем, посетителем, когда работа исполнена и остыла, и выхода с третьего этажа наверх я не знаю. Могу нашептать, что он существует (в конце концов, мне довелось уверовать в могущество превращений), а могу начать убеждать, что выхода нет; могу заявить, что выход — дело субъективное, а могу накалякать на крайней белой стене десять строгих объективных законов‐правил, а‐ля «не убий», «не укради идеи брата-писателя своего» и тому подобное, и не пускать за белое полотнище никого, кто не соблюдал, а значит, превратить третий этаж в бесконечный балаган-тупик, переполняемый людьми. Но встану ли я здесь охранником, заговорю ли голосом проводника — не моя сила определит дальнейший путь вошедших. Сочатся наружу, прочь из третьего этажа, лишь поразительные избранные — к их племени сам не принадлежу, и как тогда брать за вход-выход из моего Музея плату?.. (Оплата возможна картой, наличными или бесконтактными способами платежа — примеч. соавтора-Д.)

Зимой двадцатого я ехал, как обычно, домой на запад. Все дороги домой обречены в моем случае вести на запад, и вот я ехал, подумывая, что свидетельствовал давеча четвертый непредсказанный этаж своего предсказуемого, как банальная шпала, Музея: застали мы с волшебной ночью друг друга — в пустыне, в Долине Смерти, в хорошеньком месте, готовом прототипе четвертого этажа. В пустоши, границу которой предшествующей зимой я томительно объездил, и не посмел пересечь, и предпочел влететь в машину с женщинами, чем пересечь.

В очередной раз природа показала мне в том путешествии, что все уже начерчено лучшим чертежником. Этот этаж следовало бы назвать «Подлинная ночь», и сюда в таком случае из смерти понятен выход, и ясно, как вернуться отсюда на первый и путь начать заново. Все заново, но ты, парадоксально, с третьего этажа, на дальней верхотуре, попадаешь вдруг в засушливую мертвую низину, обрамленную серыми источенными скалами, иссеченными зноем и ветром огненным, самую нижнюю точку континента; низине принадлежит верховная власть — всему, что спрятано ниже всех, принадлежит власть над мирами. Резонно спросить — почему следующий этаж не выше, не в дальних пределах открытого космоса?.. — почему здесь, где нет ничего живого, где жизнь с ума сведена неистовым зноем? Но посетитель нашей обители не задает вопросов — в этом отмычка, при помощи которой он попал сюда: покорен и покоен, оттого властвует над превращениями, не имея надежд и амбиций властвовать; знает, что и без его голоса и утомительной работы языка звезды, солнце, дни и облака совершат свои путешествия, всегда вниз они стремятся, в собственную древность, где ничего не представляли из себя, кроме потенциала и духа, которым Великий Наблюдающий Зодчий наполнит ненадолго сны. Таким же покорным и всевластным упал в пустошь прозревший посетитель. Увидел долину, окруженную горами, небом, владеющую континентом Америка, где происходит мало видимого и даже полет птиц натужен и малодостоверен — лишь тот, кто готов не вернуться, непременно вернется — прожить сладкую лучшую жизнь на берегу прохладного океана, в вечном лете; все примет с достоинством и иронией, а если сжалится апрель — расскажет последовавшим за ним.

В Долине Смерти мерещится кома и отчужденность природы, хотя и там суть ее остается прежней: густая нежность и доверчивость, готовность опуститься в твои объятия, только раскрой; а еще — неутомимая работа по продолжению, преумножению жизни. Я бродил по пустоте древнеморского дна: ждал, что камни начнут ползти вровень, рядом, будто заинтересованные змеи или коты. В конце концов, писали, что в Долине водится такая странность, аномалия воспаленного зноем рассудка: шевелящиеся камни, недостоверные птицы…

Однако прошли многие часы, растаяли толпы туристов, вышел алмаз молодого месяца, чистого, будто он не рождался предшествующие три миллиарда лет;

моя машина, поодаль оставленная, стояла последней, напряженные рейнджеры сновали рядом, решали, как с ней обойтись; минул час послезакатного зарева, минули темные оранжевые сумерки, минул закат месяца, выступавшего недолго хозяином; наступила холодная последняя ночь. А камни все не двигались, я шел медленнее, призывая хоть один пробудиться и начать ползти.

Камни не злятся… Говорится в книжках, которыми я насытился за годы проектирования своего Музея, что именно в камень вначале приходит дух, а дальше из камня выходит выдох растения, откуда выходит выдох насекомого, от которого произойдет через миллиард превращений жизнь животного, из чрева которого пробудится однажды ум и голос человеческий, а там недалече и до самого человека; а человек после многих-многих кругов страха и недоверия смешивается и замешивается в духа, а тот вновь, вынеся ночь на плечах, падает метеоритом, пылью космоса — становится недвижимым камнем в центре сухого былого моря, где не вспомнит, как блуждал в моем обличье вокруг самого себя, чтоб побудить двинуться, и дремлет на новом кругу.

Так, всему этому пришел час поколебаться, и я колебался на восходной заре, выезжая обратно в цивилизацию, на пресловутый запад, в пресловутый город-рай нескончаемого лета: ничего этого нет и не будет. Превращения химические будут продолжаться, меняя до неузнаваемости ландшафт и суть одного и того же в беззвучном вакууме, но не более того. Напяливать на себя роль некоего толкователя или фильтра, пропускальщика времени сквозь кратковременное недостоверное тело, строителя музеев, создателя комнат и врат, отпирающихся по хитроумным заклинаниям и сложным парадоксальным цепочкам, — все это просто нравится мне, как нравится кошке или змее, когда прохожий вдруг чем-то необъяснимо манит их. Я не отдалился от братьев‐гномов, ни во что не превратился, и даже если бы я ни одного слова за жизнь не прочел и не провернул через себя, — время и само бы все выполнило.

По дороге обратно (всегда все кончается «дорогой обратно», не представляю истории, которая бы не проходила через нее), через раннее утро, спиной к нему передвигающийся, я сбрасываю одежды веры, протекаю в летний полупустой юго-запад. Дамиан сгущается на пассажирском сиденье, тянет в мои конечности черную маслянистую суть, велит думать: «Think about a moment you were sincerely and utterly stupid. Think of it as of the only genuine and true and blissful moment, as all your attempts to give yourself any clarifications or any explanations or any meanings — were doomed from the beginning, boy. You were supposed to simply fol w and grow deep into the deserts and swamps of humans’ stories and feelings, that was why we looked for murderers, rappers, robbers, nothing else. Just keep passing on through time evading sense from everything you touch, don’t you dare again destroy the vail of the unknown around you, don’t you again wander away from what we had been called here for. Why didn’t you die? Why didn’t you?..»

И он прав: почему не умер? Простой, одноцветный вопрос. Надо было задохнуться, не доползти до двери и не отправить никому ключи от рукописей — и все, тебя нет. Хочешь зацепиться и здесь за смысл?.. Пока я еду, до Калифорнии, одной из последних, докатывается волна пандемии коронавируса. Люди знания выдыхают с облегчением: по крайней мере, облегчать вес завязанных нами в последние десятки лет узлов будет не война. Все предчувствовали крах. Мы сами привели в города свои дух разрушения, как приводят из глубин болезненных ночей дети кошмарных спутников к порогам родительских спален, прикладывают пальчики к губам и говорят: «Войди, взрослые там», — а взрослые так запутались в зарослях невежества, что только жирный трескучий ужас проникает в них.

Как по команде, сжалась в страхе Америка и законопослушная Калифорния, щедро стал литься на улицы страх, заменяя людей, пустопорожнюю болтовню в барах и лекториях. Оказалось, что Дамиан прав: всегда, с первого дня, можно было молчать и мир не разрушится от моего молчания. Запоздалое открытие, и я на пятый год в городе вечного лета, запершись в офисе, отгородившись от любого анализа, узнаю про американскую пустоту (American emptiness — hm, sounds pretty beautiful — shouldn’t I rather create a museum for it rather than the Night Museum?..). Узнаю, что пустая порода смывается страхом сразу, и люди гибнут, как мошки, от того, что надо быть взаперти, что надо сменить постоянное сверкание друг перед другом на постоянную деланую заботу, ну это еще ничего — если хоть как-то можно проявить себя, то это полбеды, хоть бы все не вымерли вокруг, хоть бы не остаться одному, пусть даже на последнем этаже Музея…

А если без лирики, надо показывать знание новой моды: забота о safety. Блядское слово, «сэйфти» проникает в цвета одежды глубже любых клубничных разводов, у него бледно-синие, бледно-зеленые цвета, нейтральные цвета недостоверной больничной безопасности. Мы за полдня пытаемся превратиться в людей, которые не делают вид, что беспокоятся о чем-то, кроме собственной жопы, а беспокоятся на самом деле. Удивительно, но выходит плохо. Да что там, выходит полный провал: люди, как одержимые — у кого, конечно, хватает сил, — скупают предметы, чтобы оставить тех, кто без сил, без предметов, люди штурмуют склады и выставки предметов, пытаясь заполнить вымытую пустопороду на твердые, имеющие денежную ценность вещи, и кажется, примерно на полчаса, что даже получается.

Коту куплен огромный мешок жратвы — моя инвестиция в пирамиду ужаса, — но в целом ничего не меняется. Продолжает невидимое движение невидимый убийца смыслов, бесстрастный гаситель звуков. Я подумал: невозможно будет об этом написать не потому, что происходит прямо-таки ужасное, а потому, что структура колеблется и меняется, и нет смысла служить через текст прежним структурам, с их главами, частями, томами, разделами, если вылупляется прямо из тела дряхлеющего человечества Чужой, и если через десятилетие он предъявит иные структуры, вовсе не похожие на этажи или комнаты, то поздно уже заниматься сооружением для него здания. Не узнать мне, в чем он пожелает жить.

Я смолк, заперся в прохладном кабинете, обмазался работой и следил, боялся вместе со всеми. Первая волна сомкнулась над нами ранним мартом, догнала нас одними из последних. Даже странновато уйти так далеко на запад, что все потоки докатываются до тебя столь поздно, что начинает казаться, что тебя может даже миновать. Но нас не миновала участь сжаться, запереться, а выдалось тогда на редкость сладкое, вымеренное лучшим алхимиком лето, похожее на образец из книжки-раскраски. Его было запрещено трогать и облизывать, и оно билось в окна — будто бы для нас, а на деле ни для кого, лишь обусловленное тем, что тут всегда лето. Take it or leave it.

И все другие истории меркнут, все сужается, как в какой-то чертовой желтой воронке, — стремясь превратиться в одну передавленную, набухшую историю-глыбу. Она уже себе самой должна казаться неподъемной, и кажется, даже время застрянет в ней, так и будет теперь трепыхаться, будто в сетке — КОВИД КОВИД КОВИД КОВИД — его со мной никогда не было, но он свил во мне гнездо. Он никогда не касался моей семьи и пустых комнат моего Музея, по коридорам которого бродят лишь редкие странницы; но воображение построило для него целый гостевой дом, втрое больше, шире моего дома. Все будто вспомнили, что дышат и что понятия не имеют, как дыхание устроено.

Здесь я попал в немного привилегированное положение: с дыханием через болезнь я работаю тридцать лет, то есть дольше, чем говорю и пишу, и последние пару лет выдалось мне немало сражений за ровное, полное дыхание. Ничего я не делал так отчаянно и упрямо, как учился дышать через болезнь. Болезнь во мне не переставала, лишь сжималась до размеров орешка, и пускала сезонно корни, и мнимо умирала, но время не смывало ее, возможно, потому что болезнь едина со временем — болезнь самой жизни в том, что она стремится вытечь и протечь дальше, чем я осознаю. И я тренировал дыхание в болезни: быть юрким, быть упругим, знать, как надуться и как выпустить воздух, — знать пропорции и ритм. Когда не можешь ходить, говорить, есть, а тратишь всю волю на дыхание, то по правилу десяти тысяч часов делаешься однажды мастером дыхания. Да, еще делаешься инвалидом — буквально invalid — не-пригодным — ты не пригоден, на мне этот штамп… как отметка на заводе, с которой я отправился на конвейер капитализма, — но все-таки делаешься и мастером тоже.

Никаких историй не остается, кроме историй болезни, и никому не нужное мастерство дышать становится твоей вотчиной… Короче говоря, я пришел приготовленным на эту войну, где против крестьян, спящих крепко после пахоты, накануне пахоты, ранней весной, глубокой зимой — чертов Хозяин применил биологическое оружие. Как и все, я не знал, что объявлена брату-крестьянину война, но выучил, какова дыхательная помпа и как ею пользоваться, и выучил, что будет в дни, когда она перестает работать. Дни, когда изобретаешь мнительную бездну в себе, самопознающую дыхательную науку, замешанную на владении неостановимой грудной помпой — то, о чем большинство никогда не вынуждено задумываться. Нынче они со мной в одной лодке, и им до смерти страшно сдохнуть.

Тем более, что задыхаться обидно, мне-то не знать. Все ринулись за туалетной бумагой; тут, в Калифорнии, помешались на том, чтобы заткнуть свой ужас через анальную дырку, я думаю, они не понимают, что вечно живут в состоянии перманентно сжатого от ужаса ануса и постоянно мечтают гладить, массировать — короче, как-нибудь расслаблять его. Это напряжение почти непереносимо — по крайней мере, сосед готов стоять в бесконечной очереди, чтобы купить заветные рулоны, чтобы заполнить корзину вещами, что угодно, только бы не встретиться. Дороги опустели и ни разу за весь следующий год не заполнились снова, люди запрятались в норки, бизнесы вроде нашего, где я служил в полубессознательном состоянии, начали процветать, будто похоронщики времен войн и чумных жатв.

Газ и энергия ходят не только в постоянном поступательном движении вверх — к чему-то лучшему, освобождающему. Есть и целая энергия в индийском пантеоне, отвечающая исключительно за нисходящее движение, вниз и прочь, в сторону низшего состояния. Можно не применять это знание, но лучше иметь его в виду. Когда вниз спускающаяся энергия и вверх поднимающаяся прана сталкиваются, происходит микровзрыв, он называется сердцебиением и случается обычно, как несложно догадаться, в центре груди. Тебе отмерено их немало, этих микровзрывов, течение газов и энергий нельзя останавливать, если только не готов к тому, что остановится само сердце. Прану можно спутать с кислородом, но индийцы говорят, дело хитрее: кислород, мол, держит и разводит жизнь по клеткам физического тела, но физическое — не последнее и не первое, что существует. Сперва ты срисован с чертежного стола как духовная наметка, и поскольку он не может быть мыслью в вакууме — ему также надлежит иметь энергетическую подпитку, основу и переносящие структуры, вот тут-то и появляется прана — мглистая величина в скукожившемся мире.

Скукожилось все, чем я хотел быть, страх перед остановкой дыхания остановил меня раньше самой смерти. Стало невозможно хотеть куда-либо отправиться, что-либо сделать. Я был парализован вместе со всеми, только берег дыхание, я только экономил силы, ведь если завтра не станет достаточно дыхания, то это значит — послезавтра не будет пробуждения. Будет постоянная тьма. Затем я истратил три полнокровных года дыхания, чтобы прийти теперь ко тьме? Кроме тьмы, ничего нет, это жутковатое признание, его приходится заедать работой, утомительным, рутинным трудом, мозг одержим, мои руки перестали функционировать нормально. Я не могу быть автором ничего значимого… Я кротовая нора смыслов и замыслов, я вор, похититель чужих содержаний, не производящий в ответ ничего, кроме переваренных слов, газа, устремленного вниз, но даже в том нет заслуги, через все движется огонь, создавший правила и закономерности. Огонь — это главный житель Вселенной, он проносится через нас, разгоняя события до состояния, когда наблюдающему начинает мерещиться, что с ним что-то происходит, что кто-то рассказывает ему историю. Или, может, это им, как тряпичной куколкой, рассказывают?..

Как бы то ни было — набухшая история эпидемии и карантина казалась непобедимой, непреодолимой, и вдруг к летним месяцам двадцатого — двадцать первого растворяется в жарком пугающем видении: я вижу, как все мы застреваем именно там, где поймала нас останавливающая сила болезни, задержанное дыхание. Все в порядке. Откуда столько этой драмы, ведь лето настало?!. (Правильнее — продолжилось.) Я, как всегда, в тысячный райский день, пойман подле зеленого склона, между холодным Тихим и раскаленной пустыней, и здесь бормотание мое совершает последнее усилие, последний рассказ, после которого все сворачивается в молчание, становится не с кем говорить. По улицам вдруг снова ходят люди, но сходиться с ними непривычно и гадко: я узнаю их глубину и суть — пустая их порода выдала себя, и ее не собираюсь забывать, я буду помнить. Вздымаются новые ценности: переизбыток хочет всех одарить, в Америке в полный рост расправляет плечи призрак социализма, всем так не хватало его, все задыхались без него…

Пришел век левого крена. Равенства не хватало, здоровья, образования — у этого общества давно достаточно изобилия, чтобы раздать всем. Мы надежно уселись на троне из костей и мяса, мы правим половиной мира, а еще за половиной присматриваем, и из обеих половин Хозяева наши тянут соки, сцеживая немного нам, крестьянам, пашущим четыре сезона без продыху.

Змея социализма жалит доводами о великой справедливости, законе, который, как нам мерещится отсюда, из невежества, можно воплотить через говорящую машину, я назову его просто «И.» — Интеллект. Зачем уточнять, что он искусственный? Мой интеллект — точно искусственное насаждение, нарост на гармоничной стройности природы, призванный прогнать поскорее, через вертлявую нервную сериальную мыльницу, множество глубинных звездных сюжетов. Например, сюжет об огне и воде: огонь, чтобы остановиться и понаблюдать за порожденным им свечением, должен натолкнуться на воду, попытаться побороть и уничтожить ее, а вместо этого в возникшем пару являются призраки носорогов, людей и птиц, эхо голосов, не имеющих настоящих исходников, просто шепот, эдакий «бз-з‐з», сводящий с ума, появляющийся в одной отдельно взятой голове и проникающий в соседние.

И. да рассудит нас! В тайне все мы ждем его: должен прийти следующий Спаситель, ведь множатся предвестия. Книги, фильмы, песни, разговоры «знающих»… Шепотом наполняются открывшиеся после карантина малолюдные бары и молельни. Ждут его как никогда прежде, ждут величайшего распределителя достатка. Всего на всех хватает, и по крайней мере точно должно хватить всем прав: быть услышанными, замеченными, накормленными. В вену Америки вкалывают нечеловеческое количество денег-энергии, а ей хоть бы хны, из чужой боли она возьмет адреналина, и деньги потекут рекой: ради корки хлеба больше не портит нищий капиталист-писатель зрение, осанку, по пятьдесят часов в неделю не приходится РАБотать. Новоприбывшие американцы, натужно делающие все, чтобы стать этим призрачным «American guy», надутым из кино и жвачки, жертвуют и бóльшим, и все это в каких-то три месяца обесценивается, заливается небывалым, невероятным богатством, быстро утомляющей ленью, вкручивающей в мозги странную мысль, вызывающую оторопь: можно не делать вообще ничего, все уже и так разлито в воздухе и на земле, и нам точно хватит!..

[Последнее. Добавлено, чтобы дать слово Дамиану и закончить]

Поскольку история эта не может не заканчиваться возвращением на запад, на южный запад, выхолощенный слишком мягким, слишком долгим летом — мы с Дамианом летим в Москву. Книга должна жить, и мы берем дорогущие билеты и рвемся через полмира домой. Пора. Надо увидеть отечество после исторического события, о котором как-никак будет несколько строк в справочниках будущего. Это заканчивается в сумерках московской не просыпающейся осени — там же, где началось, — и параллельно с нами будет жить вечное калифорнийское лето, но его давление наконец ослабнет и будет время записать форму. Я должен рассказать. И вернуться оттуда на запад.

Дамиан воодушевлен больше моего: все-таки не всякий день летишь на историческую родину. Его кровь из Польши, но, думаем оба, было что-то восточнее, что вмешало в нее неистребимую черноватую ярость, выносливость и скупость, желчь и тупую настойчивость. Где-то в центре Европы смешиваются четыре лучших крови.

So speaks Damian. (Здесь и далее перевод автора.)

Северная — чистые мощь и выносливость, западная — трудолюбие, упрямая вера в свою безоговорочную правоту, в право быть правым, восточная — хитрость и злоба, способность перелиться через край смерти и выжить, зная одно право: тело драгоценно, и я храню тело до последнего, и, наконец, южная — находчивость и разморенная лень, умение расслабиться и поймать в отдыхе отдаленное эхо гения, простершего над Землей взмах грандиозных, почти неподвижных крыльев.

«Все это во мне, — горделиво сообщает Дамиан, — а избрал я образ черного духа, который больше всего похож на сущность покровителя нашего, ведь ты давно принял, что мы проснулись во Вселенной дьявола? Давай уж, Кави-Костяшка… Это самый короткий путь к правде. Тебе ли, двадцать семь лет прослужившему в России человеком, не видеть?.. Самые красивые, талантливые, добрые люди, годящиеся и для торжества, и для самопожертвования, под пяткой самых гнусных и нелепых. А из способов вырваться у них — смерть да эмиграция — в общем, одно и то же, что-то в себе придется умертвить, от этого не скроешься».

Мы влетаем в тучу над Москвой, над великим столичным городом, сердцем необъятной степной империи, одолевшей столько преград на пути, что ничего уже не сломит ее. Дамиан прилипает лбом к иллюминатору: «Тут ближе всего копия материального с духовного чертежа, и конечно, над всем этим огнедышащий ангел, во сне которого все совершается. Его огненное тело мне очень подходит, я сам соткан из огня, лишь на время остывшего, чтоб напитаться паром, поднявшимся от войны горячего с холодным, чтоб затвердеть и стать кожей, органами, суставами, мышцами… Из пара вслед за моей душой появляется воздух, такая же любовь, как мой дух. Но по изначальному чертежу я все же пламя, во мне недаром кипучий огонь, переваривающий любую пищу, и недаром во мне огонь желания, не дающий мне спокойно на берегу лишь созерцать превращения, не соучаствуя.

Пламя в моей голове — это единственный мучитель, другого нет; вообще ничего вне меня не умеет и не хочет мучить. Поэтому единственный подлинно существующий мучитель, огненный шмель внутри — это сознание, видящее себя, и назначающее себя всего ценностью, и лишающее себя всей изначальной ценности. Этот ангел тоже страдает, но у него за спиной, по крайней мере, есть истина — стена любви (не совсем, конечно, любви, однако из доступных нам слов „любовь“, пожалуй, ближе всего к описанию — всеобъятное чувство гармонии, совершенства, правильности, уместности, нельзя ли сравнить это с известной мне в теле любовью? — примеч. соавтора-К), из которой он выходит. Мне же достается жалкое подобие, отсвет от костра на двухмерной каменной поверхности моей пещеры, и, как настоящий узник, я лучшего места не помню, чем эта пещера-темница, и любуюсь ею, и люблю ее.

О да, — заключает Дамиан, когда самолет наш через брюхо тучи вырывается в тенистые объятия родины, — определенно мы жители тела Дьявола, и смены эти — холода на жару, сухости на влагу, дня на ночь — лишь затмевают это, когда мы мчимся на своем куске камня через тело-его-Ночь. Беги-беги, возвращайся и вновь беги, но все закончится тем, с чего началось. Движением, превращением, пламенем».

Из-за КОВИД поменяли расписание рейсов, и той весной в Москву из Лос-Анджелеса несет нас ночной самолет, еще одна нежданная радость, выросшая из глобальной трагедии. Никто уже не хочет носить маску, хотя самый разгар дикой заболеваемости, но русские ближе к фатуму, сэйфти им мозги не запудришь, есть, конечно, мера разумного, но в целом… В целом фатум ясен, нам написали о нем слишком многие и слишком часто, чтобы еще сохранять какую-то маску ложной цивилизованности. Да свершится что дóлжно. В осознании своей беспомощности перед обстоятельствами — наша русская власть над обстоятельствами. Я еду прямиком в Петербург, самый футуристический, самый послушный фатуму, самый подходящий для черных бормочущих двойников город, и тоже имперский город. Везу туда духа-наперсника, сменяющего меня перед людьми, чтоб по акценту не распознали хитроумной подмены; я зачинаю в нем книгу, которая заменит меня во времени, а потом так же, как и мои органы, клетки, чаяния, — и эта книга пропадет, будто не было вовсе; так близко и скоро, что до безумия хочется верить, что смыслы держатся и пребывают. И что не властны над ними движение, превращение, пламя.

В Петербурге я проповедую веру. Я подключаю людей… (Правильнее — думаю, что подключаю — при-меч. соавтора-К) вовлекаю — словно за моей спиной вьется мантия, словно я всегда, день ото дня, лет с тринадцати, а то и раньше, только и делал, что ранним утром, натощак, молился по четыре часа, пока дневное тепло не воцарялось, а затем надевал на голое тело шелковые платки и плюшевые халаты, изысканные украшения — достаточно очищенный утренним возгласом, чтобы не помнить, как они дороги и милы человеческому глазу, очищенный от честолюбия и тщеславия, — и вставал на обычное свое гнилое место и говорил. Будто это я Гурума, и Тибетец, и профессор Макс, вместе взятые, будто я — ученик царя котов, радостного и простого, кто бы ни смотрел на него, вельможа или крестьянин, — будто я всему уже обучился.

Короче, я проповедую, словно за мной нет ни слежки, ни погони, словно это свободный мир, словно все перепутано в человеческом языке и они называют по ошибке Россию dictatorship, while that American idol they call the freedom, but it is not! All is twisted! Все перекручено, рассказываю я в своем темном углу, когда в очередной раз толпа не приходит слушать, ни один живой человек, никто не является послушать, а я рассказываю, будто лишенный тщеславия, что в сердце у меня поселился наследник, тяжелый душный клещ, которого никто не подмечает, мечтающий быть не тем, кем ему довелось уродиться, и он явно одерживает победу.

Это последнее, что им доведется услышать, я приехал домой, в этот пропитанный болотными газами край, чтобы произнести лишь парочку диалогов, я разыгрываюсь и играю. Вначале с редактором моей книжки, она встречает меня перед лифтом, зовут ее Лана, я спрашиваю: «А что сами вы писали?» — Вопрос повис в пугающей пустоте, я заполнил ее, чтоб избавить нас от неловкости:

«Знаете, есть конъюнктурное признание, есть общественное признание, есть историческое признание. Жаль, они редко совпадают во времени, а еще я чувствую, что ни одно из них не дает носителю ничего утешающего. Можно ненадолго утолить внутренний голод, тщеславие, заполнить пустоты в легких, которым следовало бы полниться любовью, но это не так просто. Раз как-то меня спросили о наслаждении, и мне было нечего написать. Разве что банальное, что наслаждение есть отклик мозга на скрытые химические процессы, их все можно изучить и даже, применяя несколько видов наркотиков, простимулировать. И говорят люди, можно пробить „потолок наслаждения“ и познать такое, после чего меркнет все остальное. Создание книги — явно не тот путь.

Ладно, создание книги — это боль, замешанная на эксгибиционизме, уязвленном самолюбии, любопытстве, желании понравиться и желании очиститься от всех желаний, обрести первозданную невинность, доверие животворящей силе, проводником которой тебя назначают. Нет, я не верю, Лана, что можно не хотеть понравиться и при этом написать. Вернее можно — последнюю книгу. Если пишешь наперегонки со временем. Когда-нибудь у меня будет автор, который соревнуется со временем, такое, знаете, бывает: ему кажется, что за поворотом смерть (рак, Возмездие, банальная старость), и поэтому энергия угасания, обратное утекание газа в огонь, проволакивает его через действительно последнюю книгу, в такой книге может оказаться достаточно крови и сердцебиения, чтобы почудиться живой.

Ведь любой текст — это неживое. Это символы, превращенные в символы, обращенные в символы, живым бывает соприкосновение с символами: так, я где-то подхватил этот образ „читающего во мне книгу голоса“ и вот уже много лет не могу от него избавиться. Роняю темп, ритм идеи… Да впрочем, Лана, откуда у меня идеи?.. Для идей надо учиться бывать в согласии, а я рассогласованный, мне горьковато думать, что вот я выплесну всю эту пятилетнюю горечь на страницы, признаюсь в том, что попросту не могу пережить отделенность свою с Богом и женщиной, и растекутся они по жилам нашей худосочной литературки, дадут ей попереваривать, а дальше все — вот и вся неприглядная идея, идея жидкого ума.

Я бы хотел знать, что и когда вы писали, и кому, и почему не пишете больше. Стал я ненавидеть все книжки, потому что они либо плохие, либо хорошие.

Плохие грех не поненавидеть за плохость, хорошие — за то, естественно, что я завидую им. Наличие зависти уже определяет меня в самую низкую касту, в отражении окажусь где-то посередине между ежом и визгливой макакой. Зависть означает, что я умом понимаю, что нет слов написанных, а есть лишь высеченные и что облокотился на мысль о заведомой созданности всего, что было и будет. Но умственного знания не бывает достаточно, все, что знал я умом, подверглось испытанием времени и не прошло его».

Странно, что меня пригласили проговорить эти банальные последние два диалога. Как будто мы сговорились, что дальше будет последнее лето, последняя осень, последняя зима и две тысячи двадцать второй польется уже мерно, с той же скоростью — скоростью наблюдателя — без лишнего пассажира.

Закончилась деконструкция вечного лета, я завершил ее в башне, посреди питерского болота. Через линзу воспоминания кажется, будто было темно, хотя всегда все случалось днем. В следующий раз мы пили кофе, чтобы я сказал:

«Таких книг много нельзя написать. Так почему вы не пишете, добрая, милая Лана?.. Допустим, сколько смертельно больных ты подселишь под сердцем и пройдешь с ними? Трудно поверить, что больше одного, да и, по правде сказать, даже этот один никогда не покажется достаточно подлинным, никогда не пронзит. Мертвые авторы были важны старому времени, где смерти было больше, чем рождения, но сейчас люди рождаются каждую секунду. И вот теперь, даже если умрешь, просуществуешь год-два, а дальше тебя неминуемо затрет. Хорошо, если это настоящая была смерть, а если „отмена“? У нас стало дико модно. Любого можно отменить. Я даже напишу в этой книге, что ни с кем не трахался в России — знаешь, чтобы валидировать, если когда-нибудь, лет через — дцать, волна докатится до России и появится настоящая вероятность попасться, — чтобы сказать: слушайте, да в России я был еще невинен, это только Америка растлила меня. Такое саморазоблачение через саморазоблачение.

А вообще я всю дорогу замышлял написать про изумрудные горы Монтаны, все мчался сквозь предисловия, чтоб написать. Про черную полоску поезда, тянущуюся по обрыву одной из гор, про лошадей, уставившихся в наши окна, когда мы предавались греху — адюльтеру, на минуточку. Бывал ли у тебя, Лана, более волнительный, изощренный опыт, чем измена с другом?.. Измена смыслу, суженому, судьбе? Измена трем буквам „С“?..

Ладно, еще в этом жанре невозможно кончить. Это такой непрерывный будет акт, может, я хоть этим войду в историю?.. Непрерывная книга. Она приподнимется, я бы сказал, на второй трети — ей бы взмахнуть крыльями и чуть пророческой сделаться, словно я проповедую, знаешь?.. (снова стряхиваю пыль с кончика сигареты, снова она меняет позу, но странная коленка перестает быть привлекательной, чудо чудесное, как стремительно рождаются и гаснут эти микро-смыслы во мне, это был бы самый короткий подкат в истории, если бы он состоялся).

Но долго эту ноту длить не удается. Слишком не практично. Практическое? Думаю, практично было бы сообщить, во‐первых, с кем я спал, а во‐вторых, где работал. Вот эти сюжеты на века. Дальше, на третьем месте, всякие пороки: как начал курить, как бросил, какие наркотики попробовал и на что они похожи. На четвертом месте сюжеты книг и рассказов, написанные там, — без них-то будет непонятно, что книга о писателе, разрушившем свою судьбу, здоровье, чтобы почиллить — то, что он не успел в институте, а так, фигня. Ну а дальше — пятая часть должна быть вереницей фотографических снимков (пресловутые списки).

Нью-Йорк, Вашингтон, Бостон, Майами (о, самый бесполезный и тупой город, который я видел, это точно), Феникс, Вегас, Сан-Франциско, Портленд, Сиэтл, Лос-Анджелес, разумеется, куда ж без этой дырки в жопе, Чикаго (на удивление достойное место, это самое вменяемое после Москвы, в чем реально можно жить, если ты подписался быть урбанистом, капиталистом, отцом, гетеросексуалом), Остин, Даллас, Сан-Антонио, Детройт и Денвер, Шайен (уезжая из Вайоминга, не забудьте погасить свет), Хелена и бесконечные маленькие городочки, полустаночки, туристические вывесочки Монтаны-Айдахо-Небраски-Нью-Мексико.

По-моему, пятую часть запросто может занять одно их перечисление, если бы я взялся давать им по одному предложению (ты, впрочем, видела, какой длины я научился тут вить предложения, это тупые понты, предсмертная агония автора). Вот такого ждали, и я сам ждал, а проросло что проросло.

Ну ладно, так что там с твоим?.. Извини, это делается навязчивой идеей, похоже, я передавливаю, но что поделать? Не могу запретить себе думать, что девушка Лана — тоже писатель, Вселенная, автор авторов, а значит, могла бы быть чем угодно, но отчего-то отказалась. Отчего?.. Я ведь рассказал тебе свою историю. В ней остается буквально один последний диалог, но он уже и сама знаешь к чему подводит. Этот спич надо чем-то кончать, и пока ты трезвеешь, пока тебя отпускает, я успеваю вшифровать в него последнее завещание, последнюю структуру».

(Я закуриваю третью сигарету, над башней вырастает облако мглы размером с Галактику, и она применяет это как excuse, чтобы попрощаться и ничего не говорить, в последний раз я бросаю взгляд на коленки: странно — на правую мне плевать, а левая дышит сексом. Я бы трахал во имя одной только левой коленки, и все. Такое бывает вообще? Или это выдумка, чтобы набрать «классы»?..) Дамиан поднимается, отдает честь, кривляется, хохочет, падает на пол, трясется, охваченный пламенем эпилепсии, все делает, чтобы сойти за полезного безумца.

И вот шторм падает на башню, смывает нас в водоворот событий, ослабляет игривое давление финала, смывает сумасшедший зной, чтобы я, умытый и свежий, пришел к ней. Снова черный двойник занимает левую сторону стола, по левую руку от меня, никто его не видит, и снова я перевожу с призрачного на английский, а с него на русский — двойной перевод, следовательно, тройная потеря смысла.

Я двигаюсь к последнему диалогу своего возвращения в Россию, своего escape’a из бесконечного сухого лета, но вдруг двери лифта распахиваются, и кто-то черный, недостоверный врывается в пустой банкетный зал, где третья сигарета — единственный мой доподлинный спутник, — и я с удивлением обретаю силу видеть призрака. Призрак Ланы, как мой Дамиан, только легче, певучее, насквозь проходит через Дамиана и врастает передо мною в пол, я роняю изо рта сигарету и успеваю услышать сквозь поднявшийся рев ветра поспешное: «Не вышло у Ланы оттого же, отчего не выйдет у тебя: желание обладать, желание радоваться и гневаться. Много желаешь, а даже желать освобождения от желания — значит тоже желать! Много хочешь внешнего, а пишешь про внутреннее, на потеху пишешь, на потребу. Мы-то видим насквозь. Думал, зубки ей заговорил? Не тронь, не тронь ее! Ни глотку ей не трожь, ни коленку. Нет, ничего она тебе не сказала, не было ничего, не было! И про вторичность она сказала, только чтоб ты отъебался, не ясно что ли?.. Всех она вас видит насквозь, лучами-лазерами режет. Думаешь, не режет? Да она прирежет тебя одной левой, ей даже делать замах не надо, ты встанешь на коленки, и она прирежет, понял?!. Ты кого вторичным назвал, гнида?!»

Как удивительно красив сизый этот дым, не так ли?.. Я, чтобы успокоиться, засмотрелся на него: спираль, никогда не приготовленная для следующего возвращения и не знающая, в какую спираль ее закрутит… Здесь бы стоило заприметить какой-нибудь дальний образ, какое-нибудь дальнее сравнение, мол, сказать ей, опостылевшей Ланиной двойнице петербургской, и тем ее вовсе низвести из рукописи, как недоразумение, закравшееся по дефекту чертежному:

«Изыди! Как исходит человек в забвение, в несуществование, в очищенную память, когда переворачивается страница, и только представление сверх-представляющего, великого Наблюдателя остается. Изыди!.. Не может ничего существовать без наблюдателя, без вкушающего, без нюхающего, прикасающегося лаской, прикасающегося гневом, прикасающегося справедливостью и Возмездием… И если у материи нет сознающего ее, существует ли она?.. И тебя, дух, не станет, как не станет моего темного духа-наперсника скоро. Не станет, о, не станет, я расколдую тебя и отпущу… Изыди! Без помнящего никакой смысл не удержится, все сгинет. Сколько добыто нефти? — Вся она — бывшая жизнь, неизмеримая масса жизни, а еще больше жизни не оставило по себе ничего, но мы питаем жилы машины черной кровью ежечасно, и она не иссякает — разве не Наблюдающий посеял ее там, прострочил ею породу и глубину Земли, и разве не еще больше таится дальше, в глубине?..»

[И действительно последнее, нужное здесь, чтоб найти выход]

А с возлюбленной мы встречались уже в парке. Выдался теплый день, но память отпечатала его сенью сумерек. Я оборачиваюсь, и кажется, что тепло было ядовитым, изматывающим, слишком теплым для московского апреля, и мы все бродили под ним, как в обмороке… — тепло было томящим, и ее липкое прикосновение было страшным, как будто в него она вложила всю колдовскую силу. И я вспомнил, как был с ней еще до ведьмачества и до превращения в мужчину. Вспомнил, как приманила меня давным-давно и не отпускала много лет, пока с кровью не вырвал я ее из своего сердца.

Силу проводит женское тело втрое лучше, чем самое чистое мужское тело, и я подчиняюсь сразу. Моя власть — слово, но тут много энергии не скопишь. Слово — это сухой песок, твердая материя без надежды на движущую влагу. Все слова однажды превратятся в лунную песочную серость, из них изольются смыслы и контексты их одряхлеют, ничего не будет значить: «лавка», «парк», «свидание», «коленка», «случайность», «взгляд», «сполох», «рывок», «поцелуй», «разочарование», «косой», «взгляд», «прохожие», «дети», «разомкнутость», «молчание»… Ничего не останется, никаких содержаний — чем были все эти символы?.. Станут спрашивать исследователи: «Правда ли был в них звук?.. Нет достоверных свидетельств». Со временем не будут замечать и следов наших — настолько изменится природа, что померкнут любые малые приметы эпохи, приподнимется оптика уже так высоко, что останется смутный замысел, но не смысл, парадоксальная сказка, населенная еще живыми сущностями, но не сохранятся ни герои, ни персонажи. А дальше и архетипы сотрутся, тени величайших смыслов сойдут с земли — свет заберет их.

Если такова участь, то есть ли у меня наконец-то повод ничего не писать… и вернуться в человеческий облик, снять поволоку демона-Дамиана, человеческим белым бесхитростным телом насладиться, а это значит — схватить в объятие единственную, которую я любил, от которой уехал, к которой вернулся, которую проклял, запечатал за семью печатями, а сердце это отправил на дно и мутными волнами слов, сюжетов, смыслов погрузил в такую дальнюю пучину, откуда невозможно было вернуться? Но вот я сижу, нехотя превращается очередной московский сезон в лето — женщина эта рядом, — нет сердца, ее любившего, и нет книг, ей не посвященных, она произносит примирительно, словно не понимает, что нет адресата ее слов ни в этом парке, ни в этом мире:

«Ты не представляешь, как много для меня сделала твоя любовь. Твоя любовь смогла меня изменить. Я думала о ней три года, о твоей любви.

Твоя любовь была на нас двоих надета, я просто… Знаешь, может, кто-то подселился тогда? В ответ на твою любовь? Встал меж нами темной преградой? Ты кривишься, но я начинаю верить в любого рода мистику, лишь бы только объяснить, как было возможно так ослепнуть, и позволить этому развалиться, и отпустить к берегу, где вечное лето, тебя одного?.. Может, он встал между нами? Этот демон-черт? Ты не скрываешь ничего от меня?.. Ты не скрываешь, что и с тобой есть подселенец, и что вы пришли сегодня вместе, и что принес его сюда ты как старинную незатянувшуюся рану, чтобы я оплакала ее и исцелила?

Белокожий, с жидкой бородкой, с прямыми белыми волосами, редковатыми, хотя он молодой, с клювом-носом, с хорошими зубами, с ловкими ногами, умеющий хорошо на роликовых коньках… делать кульбиты и записывать белые стихи… — таков мой демон-проводник. Умеет обращать в разговор то, что между любовниками не должно произноситься. Да, есть вещи, которые мы не должны обсуждать: женская участь, мужская участь, уж выпало нам сыграть, так лучше играть смело, без обсуждений. Но он встал, возник… Но нет, я не затем тут, чтобы осуждать тебя. Ты все сделал для нас, все… И я послушно прихожу на третью с тобой встречу, третий день подряд, чтоб побыть рядом и почувствовать семью. Я не про горевание и плач, жизнь коротковата для этого, я здесь, чтоб прикосновение запомнить. Знаешь, ведь испарятся твои слова, а тяжесть в твоих словах испарится еще быстрей, и все недостоверное, не прожитое испарится первым, прожжет свет любви врата и границы, и пограничье встретит тебя, и ты, хотя тело твое больнó и вяло, как рыцарь, прямой и смелый, войдешь в зенит славы, как войдешь однажды в меня, в мою мягкость. И так свершится наша семья. Надо веселиться, а как же?! Давай я оплету твою голову последним объятием. Последнее наше лето в Москве, помнишь?.. Все было как всегда, ты вещи возил туда-сюда, чтоб растратить время, и не понимал, что покидаешь великий имперский город, меняешь на унылое захолустье.

Там, говоришь, спортсмены и спортсменки, люди веры и хайкеры?.. Там, говоришь, кот, и нежность, и лень?.. А имперские улицы и сады — разве не смотришь на них ты исподволь в сновидениях? И корявая, трескучая речь, из которой демон-подселенец научился делать белый стих?.. На которой написал рассказ поздней питерской ночью, как будто ты убил меня: душил и убил, ты сказал, одной строчкой: „Ты подарила мне историю, ты подарила мне тайну того, как можно любить настолько, чтобы захотеть уничтожить“. — Как можно быть верным и преданным до последнего тому, кто убивает тебя, и через любовь обретать божественную власть над не-любящим? Это еще не обнажившаяся порода мифа, еще глубоко она, до той нефти недобурили гномы-искатели, но демон открыл тебе после последнего свидания со мной, как сильно ты хотел бы удушить».

Мы оба смотрим на тюльпаны, только-только дающие ростки, и на деток, и на траву, впервые узнающую, что есть воздух вне земли, и пройдет немного дней, все погаснет из сказанного — с кем ты тогда будешь наблюдать с балкончика очередной розовый закатец? С каким-нибудь хайкером, мувером, серфером? С каким-нибудь калифорнийцем, легким, как пушок, не имеющим за пазухой камня, чтоб ударить и, значит, не знакомым с ударом?.. Пройдет мало дней, и мягкость моя будет давно позади для тебя, и ты пойдешь снова один, в край без женской силы, без прикосновения, туда, где и дальше не превратиться тебе в мужчину?.. Кем и для чего ты там посеян?..

А мне сложно ей ответить. Я не знаю.

Уехал «чиллить» и вот дочиллился до того, что лучшими собеседниками стали редкие смеющиеся зеркала в квартире-развалюхе, в которой все совершается по пятидесятому разу. Уехал, чтобы провалиться в два приступа подряд и потерять еще одну опору для веры — будто есть запас здоровья и силы «чиллить» еще. Да нет, ничего не осталось, и, по существу, будет ли книжка или нет — с ней все ясно и решено. Решен, известен ее срок, понятен удел, как и удел любого голоса, попытки обрамить Бога в слова. Глупости, не выйдет, не та порода и не та шахта, не то погружение. Для такого погружения надо уметь полностью успокаиваться и вверяться, верить, что идешь именно по тому пути, который сам себе написал, а не сомневаться при каждой поломке: не оттого ли так дурно дышится, что я задыхаюсь без любви, без ласки жениной. Жена моя оставлена на чертеже, я изгнал ее из райского своего края, сказал: «Никогда ничего мне не говори». — Я не простил ее, хотя мы уж давно были не вместе и самое время было прощать. Мы проезжали мимо океана света: там в нижней пустыне есть такое место, где тысячи отражающих свет панелей солнечной электростанции генерируют силу и мощь для городов пустыни, и в этом свете потонуло мое подозрение, что она не верна, и там же оно пробудилось, когда ехали снова, год спустя, и я велел ей: «Уходи и никогда ничего мне не говори».

И это наш последний с ней разговор: я не могу тебе доверять, понимаешь?.. А значит, мне уж никому не довериться: ни людям, ни красоте, ни любви, которой снова одарят меня однажды. Много ли надо для радости да семьи? Говорят, доверие да вера. Что кто-то ведет тебя по этому тоннелю, по слишком хрупкому бревнышку над бездной, где справа-слева-сверху-снизу бьется пламя, и без доверия к тем, кто ведет, начерченному на правой ладони, пересекающей линией сверху вниз, нет шанса пройти. Другие, без линии, выброшены на то, чтобы упиваться вольницей, а нам, скрепившим договор тяжелым Возмездием, по тоннелю идти, и я больше не могу идти один, но и взять тебя — не возьму. Я уже стал собой, и я — это «я без тебя». Это черный подселенец, в чужой мир, на чужое побережье, по-другому не получилось. С тонной времени и пустотой в списке «близкие друзья». Нет людей и завтрашней цели, хотя мувер-серфер-кайфер на балконе, при розовом закате, всегда повторяет, что без цели лучше и не начинать, а если цель даже и глупа — например, быть автором слов и знаков, — если не она тебе начертана по чертежу, то и такая цель всяко лучше, чем бесцелие. Бесцелие хуже бездомицы, хуже прочих пустопорожних слов, которые выдумал, а завтра их забыли… или сожгли, или спародировали. Не знаю, как тебе еще описать, что я чувствую, жена, просто не знаю.

(курю третью и посыпаю голову пеплом, курить мне никак нельзя, будущий приступ научит, но я не смотрю на нее без дыма, просто не могу. Она сидит в отдалении, словно не было между нами единственного поцелуя и долгой социальной дистанции — safety, как-никак, first, — и мы копаем глубоко, мы уже ударяем по крышке подлинности, но нет сил пробить ее. Не для нас.) «А я буду чувствовать за нас обоих теперь, не переживай», — ласково, приветливо предлагает, и я наперекор только что ей брошенного узнаю свою девочку, свою, для меня посеянную в этом тоннеле без огня освещающего, но полет к ней длится лишь некоторое время… И вот вновь, словно не было прояснения в свинцовом небе, я на дне Долины смерти, там, где приходится признать, что Бог любит меня, а я не готов довериться даже своей жене.

Спазм, и время останавливается. Стоит время, будто мы его обуздали, и вокруг замер аэропорт, дожидается, будто в кино: сейчас я снова скроюсь за углом, наблюдающей за мной девочки не станет, птица унесет меня с легкостью через полмира, сбросит на побережье, где я не нужен, и кости собираешь понапрасну еще шесть лет, и тает срок, здоровье, надежда, а девочка смиренно ждет, пока лето не желает превратиться хоть во что-нибудь:

«Я буду ждать за нас обоих. Как терпеливо ждут прилива песчаные черепашки-младенцы, чтобы попасть в воду, так я буду ждать утра и накатывающей волны, которая вернет тебя в мои оплетающие объятия. Верь и люби, а уж остальное я протерплю за нас обоих, я буду ждать. Я буду ждать. Это не щедро, о чем ты? — это обычно: ты ждал, и я теперь села ждать. Самолет твой давно улетел, и темнеет, и проходит жизнь, и самолеты делаются не нужны, и гасят свет в аэропорту, бредет бригада уборщиков и не замечает меня, калачиком свернувшуюся на холодных креслах, под платками-одеялами, и соскребают с ненужного аэропортного пола жвачки и чиркаши ботиночные, и все превращают в чистоту, в несуществование, пока я жду. А потом они сносят его…

Это доля моя, моего рода, моей с тобой семьи — ждать. Сперва ты ждал, пока я появлюсь, теперь я жду, пока ты появишься. В том же аэропорту, в краю смыслов, в царстве значений, слов, букв, энергий, Силы, в домене Возмездия. Я жду. Просто хочу, чтоб знал ты, что я жду и не пою, не ношу паранджи, не молюсь, не делаю вид, что пишу стихи или картины, не хочу, чтобы думал ты, будто я страдаю, или плачу, или сомневаюсь, не хочу, чтоб думал, что поэзия есть в том, чтобы боль мужчины превращать в боль женщины — так просто между нами случилось, сложилось, не надо лишних смыслов искать и знаков… — я хочу, чтоб сосредоточился ты лишь на том воспоминании, когда покинешь меня, что под сердцем этим (показывает на центр смиренной груди) все еще есть пространство для плода, от тебя зачатого. Ничего не хочу, кроме того, чтоб ты знал: ждут. Есть те, кто ждет, а раз ждущие есть, ты не угас окончательно, хотя и да, ты смертен, это тяжелое познание, я понимаю…

Милый, не страшись, это действительно тяжело узнавать: я умру. Пока живы родители — это все-таки концепция. Дальше ты уж к этому вплотную приближен. Все-таки никого больше нет, защищающего тебя от небытия пустоши великой, когда нет родителей, и хотя не дай бог тебе узнать, ты узнаешь. Как я узнала на третью неделю после твоего отлета в край вечного лета, ведь умер папа, и я погрузилась в звон разбитой вечности: папы нет, и последняя преграда между мною и бывшим до меня небытием, — пропала… Следующей мне быть, а у меня так и нет от тебя сына. Значит, нет и преграды между мною и будущим небытием. Но я вынесла, я несла долго…»

Паузу используем для поцелуя в парке Горького, в цветущем летнем саду, который я запомню так, словно всюду клубились пепельные тучи и будто горы, не существовавшие вокруг Москвы, дымились пожарами, как вечно дымится летом (то есть в любой месяц) ненавистная, вечно цветущая летом Калифорния. Паузу используем, чтоб не прозвучало в весенней столице моей судьбы: «Ты никогда не вернешься, и я понимаю это, и я жду все равно — таково последнее возможное заклятие любви. И я сдалась заклятью черно-пурпурной любви!»

А калифорнийский лес не перестанет гореть, когда я вернусь на запад неизбежно через день или два. Я черный дух, но найду способ вернуться, чтобы вновь насытить пожаром новую плоть. Будет гореть во всех случаях, не перестать литься превращениям, огонь заполняет воздух смыслами, мы придумываем друг для друга легенду и сосуществуем в ней беспечно, стремительным разрядом тока запускаем течение пластов земных и копошащихся по ним жизней. Но когда конец — всему, что я знал, конец, — пропадет целый мир.

Какая у меня жизнь начнется без тебя?.. В Калифорнии будет лето, не нужно видеть прогноз погоды, чтобы знать: возвращение бывает лишь на дальний запад, на последний утес Запада, на периферию чудовищной Западной империи, в контексте которой прошедшая и будущая мои жизни в России — медитативный сон… и даже не человека, а, например, философа, — в обличье беспородной унылой псины, конечно, но таки — философа.

Кажется, я не выживу без тебя, кажется, ты так и застрянешь моей женщиной, не случившейся, но все же… огромной непереносимой занозой в сердце, книгой огненной в раскаленной голове [в попытке простить], но если что-то я и вынес из нашей затянувшейся слишком истории, так это что челюсти времени все перемелют. Радостно, с каждым шагом прочь от тебя роняю по куску прежнего сердца и становлюсь наконец-то бессердечным ведьмаком, а затем и снова чистым, невинным мальчишкой. Радостно, что с каждым шагом тело твое забываю, желание твоего тела растворяется — я уже свободен настолько, что могу рассказать: ты подарила мне это удивительное чувство с двойным дном, когда действительно любить и служить можно одновременно с желанием уничтожить. У верности есть второе дно: я пойду за тобой до края, но только потому, что на краю ты позволишь мне столкнуть тебя в пропасть, а самому позволишь остаться стоять.

Шаг за шагом я ухожу из рабства желаний, превращаюсь в зрелого, а зрелость — это последнее перед исчезновением. Значит, молчание близко. Помню, кстати, это место.

Эти лавки по искусственным холмам, вшитые в землю, в новом, переделанном, превращенном в хипстерский рай парке-музее «Музеон». И это мой две тысячи пятнадцатый, год невинности. Здесь я объявлял любимым друзьям, что покидаю их. Было так страшно и стыдно. Думал: стыжусь, что уезжаю. Думал: боюсь, что они проклянут меня. А боялся-то я только того, что будет. Ничто, кроме меня, никуда не делось из привычного им мира. Да хоть на Марс улети: таким же будет шелест электромагнитного поля, таким же останется правило меняющихся картинок на небе, даже богатство продолжит по-старому перетекать из кармана в карман. Тогда мне еще казалось, что я вернусь и найду их, например, бедными. Что я вернусь и застану двор свой обветшалым, мать свою — сошедшей с ума, а любовь всей своей жизни — потерянной и некрасивой. Не понимал законов превращений. Все остается прежним, и все изменяется сообразно моим превращениям.

Ничего не знал еще там, в парке. Смотрел из невинности на еще не созданное будущее и боялся. Страх — это то, что отделяет нас от бесчинств и счастья, и я покорный служка страха. Теперь уж позади невинное невежество, теперь окрепло безразличие зрелости, я укрепился в ужасе и незаметно растворил его, стою как вкопанный на той набережной. Как если бы заклинание вдруг сработало в материалистичном мире, и я бы вернулся — в себя, в Москву, в дом дружбы, в невинность апреля пресловутую. Даже погода, оказывается, хорошая — легкий ветерок и холодное солнце. Та же погода, что была июнем две тысячи пятнадцатого, когда я сказал им, будто актер на круглой сцене, перед амфитеатром, не допущенный до подлинного выступления, сказал: «Ребят, я уезжаю в Америку. Похоже, в Калифорнию, похоже, в последнее приграничье, похоже, навсегда. Не могу больше мириться с вечной сменой превращающихся во что-то другое сезонов, желаю, чтобы все превратилось в лето, хочу выжать и выдавить из опыта последнее, желаю исчезнуть отсюда. Если я не уеду (забавно, тогда это был твердый аргумент „за“), то не смогу уехать уже никогда, ведь мне целых двадцать шесть». А уже идет две тысячи двадцать первый, и все мы молоды и живы, и все прежние, и все безвозвратно иные.

Как вы тут без вести, что любовь тоже истлеет, превратится сперва из служения одной моей женщине в служение всему, в Любовь к наблюдающему? Впрочем, потом и вовсе в ничто обратится — в шелест страниц да шорох исчезающей во рту папиросы, затяжка за затяжкой… Не будет уже ни дыхания, ни постдыхания, не будет даже желания возвратиться к вам снова, хотя греюсь им еще по привычке. Да, все старые ритуалы я во время приезда соблюдаю свято: мы списываемся, делаем большой общий сход, делаем фотографии, селфи — не селфи, да без разницы, делаем кучу чего, населяем собой пространство соцсети, вскармливаем великую память великого И. собою, не рассуждаем, но знаем: мы сохраняемся. Не может такая пустота сомкнуться за нашими телами, чтобы не осталось ничего. Невозможно…

Хотя начистоту — именно это случилось. Ведь идет апрель, и последняя сходка длится, когда я с трудом узнал вас, но обнял горячо. И поведал без страха, что, мол, будет, наверное, еще одна-две женщины, к которым я что-нибудь почувствую, будет даже десяток, если превратить это в комедию, ладно, но что потом?.. Ведь даже отсюда, из середины, трудно представить, что польется в будущее мой род и какой-нибудь человек с моей кровью вспомнит меня и передаст вперед. («Девочки, передаем за проезд, мальчики, передаем на подарки девочкам!») Погаснем, всей толпой, всей веселой сходкой, я не вижу никакого спасения из этого. И нет причин спасаться от превращений. Воспоминание о забвении — зыбко и туманно, сейчас оно есть, и вот я держу их на ладони, своих любимых, своих ровесников, они навсегда. Но я с облегчением думаю об этом. Где-то глубоко внутри все мы остались. В вечном летнем дне, где я признаюсь: «Я уезжаю от вас, в болезненное, жестокое, неостановимое и нескончаемое лето, это значит, я вырву сердце свое, но я вернусь, точно вернусь, без помпы в груди, но это разве важно? Дождитесь, и давайте тут назначим место вечного сбора».

И они собрались, когда пришел час, в назначенном месте. Я шел мимо как в забытьи: ведь только что моя женщина пообещала ждать в чертоге вечного невозвращения — и вот встал как вкопанный, уткнувшись в свое старое племя, о котором думать забыл, но которое поселено тут общим, взаимным обещанием. Наши взгляды встретились и остановились. И той весной мор протекает, а друзья съели, и выпили, и прочитали меня, и вот меня не стало, сердцебиение остановилось. Кончили ходить все прошлые, прожитые мной энергии.

Стихло все новое, что я успел за семилетний срок добыть и принести им в почерневших от тяжкого труда руках.

И вот зажата запись между двумя не подчиняемыми рассудку вечностями — так любую гору, даже великую, создают долина, беспечно спящая, и всевластное небо. Превратиться и следующей страницей стать — моя участь.

конец

2015–2021, записано в апреле

«Все получиться должно было не так, это другая книга, это снова не она», — думаю я, поднявшись сегодня на свет божий из шахты. И хотя ею я размыкаю грудь, и вынимаю сердце и одиночество, и поднимаю их на свет, чтоб растаяли, — я знаю, что это не то и апрель, хитрый второй месяц третьей летней инкарнации, перехитрил и размазал меня.

А знаю я потому, что с моей Ведьмой, любовницей, украденной у незадачливого незнакомца, мы на жаркий июньский уикенд отправились в Аризону, в область красных скал, в городок Седона — вот о чем вначале пойти должно было…

…И ниже мы отправились, будто обманутые плутовским прищуром лилового заката, из объятия Седоны на юго-запад отнесло нас ветром, в безымянное место, вернее не поименованное американцами никак, а у индейцев называющееся Чиотаттва — никто не знает точного перевода, потому что то племя было диким и негостеприимным и однажды целиком исчезло. Гиды и экзибиты говорят: половина племени была отравлена водой своих источников, а половина провалилась в загадочную неизвестность, ведь не могла же вода убить всех поголовно. Но их не стало, и это темная тайна, хотя эху исчезновения не меньше пяти сотен лет и белые люди еще не знали Америки, когда здесь свершилось темное ведьмачье колдовство. Враз не стало всех чиотаттва одной-единственной ночью, словно они снялись с насиженных мест и отправились не по пространственной оси, а по временной, и более на всем протяжении аризонских, калифорнийских, невадских, мексиканских и иных пустынь нет их следа, их стерло из истории, невежественному белому вроде меня покажется теперь, что в этом нет загадки: ну не стало и не стало, большое ли дело?.. Не было у них ни письменности, ни фотографий — разве не все, что не описано и не сфотографировано, уйдет наутро нашей эпохи Возмездия в недостоверный туман?.. Однако местные гиды из других племен, более приземленных, возражают: эти люди точно были еще накануне, а затем их не стало и тысячи их потомков уже никогда не возвращались на Землю. Разве ты не чувствуешь темного колдовского наваждения, заигрывающего тут с твоим ведьмачьим нюхом?

И вот ночью мне не спалось, посередке между любовью и нелюбовью, в мгновении, когда я созерцал уход любви из сердца. Я представил себе того из индейцев, который родился единственным на свое поколение шаманом, пережившим прозрение. Он пережил откровение за всех соплеменников и людей того века. И смог разверзнуть дерзновенной песнью странный ход, не сознавая — ведь сгорел разум, и нечем стало сознавать, — открыл проход, куда устремились все его люди, как зачарованные мыши, чтоб вырваться пестрым хороводом из круговерти болезненного Возмездия — портал, в котором существует лишь одно направление и обратного пути не случается, так написано всюду, где я читал, от Дао до Корана. Четвертый этаж — согласно навигации нашего Музея. В одну лишь сторону забирает владелец пространства, огненное Божество, автор, в чьем сознании все претворяется и завершается, включая волнение и неустроенность свободного ума в свободной плоти.

Как бы то ни было, осталось от Чиотаттва благодаря милости местного засушливого климата и слабой сейсмичности лишь маленькое, занесенное песком поселение, никогда не превратившееся в новое, ведь волшебство слизнуло людей с лица Земли и наступившая пустота все собой обезобразила: семь холмов, прорытых тоннелями и пещерами, приспособленными для тесно соседствовавших семей и скота. Благодаря поселению, по крайней мере, есть имя несуществующего народа, ведь остальным племенам, продолжившим хождение по спирали Возмездия, оно не давало покоя и память о пропавших уходила с ними вместе в будущее, пока не столкнулась со мной и не проросла сюда.

Один из холмов превращен в национальный монумент, и мы с ведьмочкой пятого числа старательно бродим, истекая потом, чтобы все увидеть, и доходим до вершины, где видно: раньше холмы огибало русло реки, но за полтысячелетия, минувших со времен безголосых индейцев, русло намертво пересохло, смерть в нем позабылась, а вместо русла теперь вьется малоиспользуемое, ровнехонькое шоссе номер семьдесят три.

Это наша любимая с любовницей поза, мы входим любовью в ночь, она рано начинается для нас и не ослабевает до самой утренней сумеречности, когда касается зябко дальний свет тонких здешних стен, а мы были все эти часы в ненасытном пиру, добытом друг из дружки, не могли расцепиться, потом я вдруг пробудился с брезгливостью ко всему, что составляло меня: к телу, сексу, богатству, задумал оставить тут, вымарать из себя, как вымарал целый народ себя из череды нескончаемых превращений.

Одно дело вообразить, что решился, другое — сделать. Я вышел на балкон и подумал: нет же, невозможно. Не могу я просто взять и сделать комнату за спиной у себя пустой. Кому тогда я покажу свои зарисовки?.. Я ведь задумал описать и следующий день при помощи назойливых, путаных слов, седонскую красноту и нас — все это нежное великолепие, кажущееся скоротечному человеку неподвижным, и нанизать остальное на нее, будто я творец фатума, а не фатум творит мною видение о красных седонских скалах. Так первый же образ, как на блюдце, подложен мне едва зачавшимся утром, и, казалось бы — займись работой. Ведь оказывается, в серости первых лучей горы бугрятся темно-фиолетовыми тучами и красными выпученными капиллярами проступает на них солнце, и воздух делается чуть тяжелее, на грудь мне ложится всегдашний утренний камень, я снимаю его ненавистной ингаляцией, и снова дышу, и привычно забываю о бремени болезни, и задумываю следующий образ. Сухой дальний лес, живущий милостью тени от величественной горы, чудится черной водицей, ветреный утренний стон проносится через него, колеблет кисловато-черную массу. А на подкорке свербит раной единственная острая мысль: как же оставить ее?..

Ту, чья красота сияет из пустоши и заманила меня за собой в такую даль, куда легкий, без поклажи, явился к ней и похитил у мужа, как зверь и вор — и все ради того, чтоб, упившись единственной наградой, сдать обратно без боя?.. Ведь после нее не выветрится из меня чуждый, нездешний запах, которым она упрямо украшает себя — совершенное, обожаемое тело, которое я любил похищать до этой семьдесят третьей ночи — я любил…

Болотный привкус Мэйна, и крик большой черноглазой птицы, и шепот хвои, но все нездешнее, продрогшее затянувшейся зимой, все очень дальнее. Северо-восток, распознаю я, а то и дальше. Отчего продолжает носить его?.. Тайна поселяется, и мне нравится идея никогда не получать разгадку, вернуться от нее в край вечного прохладного лета, бродить, гадать с открытой раной: к чему пустынной Ведьме такой запах?..

А тем временем чем тверже ступает утро, тем меньше надежды вернуться в постель и лечь рядом с ее теплым желанным боком, который я так люблю… А впрочем, люблю ли?.. За рыжими этими горами лежит глаз озера, мы должны были сегодня, шестого числа, ехать туда гулять и выбиться из сил настолько, что никакая страсть уже не нужна под вечер, а получается, туда отправятся смутные проекции, а вовсе не мы?.. Выходит, не узнаю, почему она носит кольцо от нелюбимого, но суженого и нездешний запах.

Выходит, все сегодня обрывается — почему из неясного ночного страха это все больше высвечивается, как единственно возможная определенность?.. Где час и та скала, где мысль затвердевает в будущее и превращается в дело? Почему я это совершаю? Почему остаюсь один, и разве нет хваленой свободы у меня, чтоб не остаться?.. Разве не нужен мне другой человек: попутчица, любовница, мать, сестра, жена, в конце концов, чтобы переплыть бесконечное лето, чтобы не высохнуть до трухи, чтоб успокоить ход сердца под нежно разлитыми июньскими лучами?..

С кем я останусь? Что если чиотаттва — ненадежные проводники и бросят меня на полпути, как повыбрасывали они упрямых своих старух когда-то, полмига назад покидая свой дом? Нет веры ни в кого на американской земле, тут верить остается только своим глазам, но и они обманывают, и поэтому метод очерков был мне надежной тропой, а нынче я предаю его, обмениваю на неясные послания, сигналы из размытой временной оси, где скитаются потерянные языки и истории просят пустить их заново в мир людей. Но мне ли выбирать, кого пускать?.. На одни и те же звезды мы смотрели и одними тропами брели, мало поменялось: всего-то четыреста или пятьсот лет прошло, я опоздал ненадолго, и могу нагнать свое племя. Ничего просто так не бывает, и здесь я не без причины.

Я слышу шорох в комнате, знаю, что улыбка появляется на ее лице, а дальше ток разума протекает по телу, попытается нащупать мое тело справа от себя и, не найдя, подумает, что ей приснился и я, и этот вздор любовничий, которым мы заклевали и засыпали друг друга, дети чувственности. Немного еще поспала… Но вот второй шорох, я вцепляюсь я поручни балкона и обращаюсь к будущему за ответами, но последние звезды как раз покидают небо, и в следующую ночь, когда их увижу, еще на миллионы миль они отдалятся.

Третий шорох, и она пришла. И вот в следующей сцене сели мы за стол, позавтракали, вымыли посуду, сели повторно за опустевший, поглядели друг другу в глаза с улыбками — ведь была любовь в этой истории, была!.. — взялись за руки и простились, как добрые друзья, и к полудню в комнате я один, грех смыт слезами,

Ведьма превращена в себя, возвращена суженому, и я могу быть чистым, заново заводить свою историю и рассказывать про все, что видел, с кем дружил, на кого и где работал. Короче, писать целую жизнь.

Но, кажется, я выберу другое. Племя ненадолго возникает передо мной, прямо тут, чуть ли не на обеденном столе: вижу уставшую толпу, гуськом переходящую реку, которой нет здесь долгие сотни лет. Слышу голоса, произносящие звуки, не превращающиеся в смысл, и главный гневный голос над ними — голос святого шамана — слышится для людей гневным, хотя в нем, напротив, вся милость звезд, те зовут: превратитесь обратно в нас, пора-пора…

Откуда все это рождается каждое утро, все эти превращенья? Меня снова обуревают вопросы, но теперь от женщины со мной лишь запах северо-востока, и хвои, и болот, — больше ничего. В сухом остатке от этих суток пробуждения останется, запечатлеется только вид из гостиничного номера. Триста других человек проведут рассветы в этой комнате в этом году, от которого мы с ней отломили всего пять с половиной ночей, и каждый опыт здесь будет не таким, как наш.

Пора ехать — в бесконечное лето, на юго-запад, домой.

май 2021 года

Дорогая Лана, сегодня я поставил точку в самой первой рукописи романа, и, потому что обещал, я пишу вам это письмо. Жаль, но я давно не испытываю радости, когда заканчиваю свою слепую работу с рукописью, а облегчение, наступающее за этим, скорее механичное, оно, по правде, пропитано тревогой и самоедством. Кажется, от меня ждали совсем другого. Такова единственная внятная мысль ума в подобный день.

Кажется, оттого, что я представляю, будто от меня вообще чего-то ждали, родилось множество более ранних текстов, например, первая книга, которую я опубликовал у вас — «Желание исчезнуть». Это глубоко неискренняя книга по сравнению с той, что я написал сегодня, зато она подходила под мои представления о том, что могут ждать, а раз кто-то где-то ждет, я должен это создать. Так, желание исчезнуть обращается в свою мнимую противоположность — желание быть.

Но точка поставлена. Как обычно, этот текст нуждается в серьезной доработке стамесочкой и молоточком. Я продолжу прямо завтра и продолжу в течение июня, хотя и поставлю сегодняшнюю дату как якобы последнюю. Выходит красиво — тридцатое мая, семь с половиной недель. Вышло десять листов, но рукопись при редактуре почти всегда у меня разрастается, причем изрядно, на одну шестую, а то и пятую. Нет причин, чтобы эта стала исключением, тем более уже сейчас я знаю, что упустил несколько существенных сцен. Вообще это получилась книга-мысль. Тут «сцена» не столько о событии, сколько про внутреннее некое agitation, возникшее при том или другом событии, и события поэтому не стыдятся того, что вымышлены наполовину или полностью, а также того, что, вопреки романным правилам, половина из них никак не расплетена и де-факто ни во что не превращается (что было бы забавно для книги о превращениях).

Мой друг как-то сказал, когда я делился нюансами работы, что автофикшн, особенно сегодняшний — задача архисложная. Ты приходишь к первому абзацу с желанием создать что-то подлинное, но сам факт создания первого абзаца превращает твою работу в искусственность; вообще есть исподняя искусственность во всем, что создается, и литература, как ничто другое, больна дуализмом: сделанностью и желанием вырваться из сделанности, быть правдивой точкой изложения и неизбежной, ремесленной распределенностью меж многих дней, когда велась над ней работа. Ты приходишь к первому абзацу, сколько бы ни медитировал, с ясным умственным знанием: себе это написано или кому-то вовне. Себе писать нет смысла, я еще лет в шестнадцать знал, что не пишу дневник для себя, я пишу, чтобы прочитали. Тем он и оборвался. Значит, в замысле написать для других таится и искренний посыл — желание рассказать постороннему — и неискренний — желание рассказать постороннему. Mind blowing, you know? Не прожить, не преодолеть, не остановить черного двойника в себе, а рассказать. Значит, это желание еще и обречено на завершенность, значит, приходя к первому абзацу, ты знал либо сам финал, либо, как в моем случае, некие параметры финала. Например, что все это оборвется поздней весной или ранним летом две тысячи двадцать первого года, что работа займет полтора-два месяца, если не отлынивать, даже лежа в больнице, и работать планомерных шесть рабочих дней в неделю, что работа составит около десяти — двенадцати листов с перспективой увеличения, что работу надо будет показать как минимум двум-трем «бета-ридерам», желательно одному бесплатному и одному-двум платным (лучше заплатить всем — примеч. соавтора-Д). В общем, я знал, на что иду и сквозь что иду, и в то же время, делая массу сознательных действий, я желал позволить себе протечь сквозь этот текст, через время и пространство вместе с текстом, и вобрать только то, что будет замечено памятью (более надежным источником, так как в ней нет воли), и минимально употреблять фантазию (в ней переизбыток воли), стать лишь руслом для того, что могло протечь.

Как бы то ни было, осталось рассказать анекдот, вернее байку про эту рукопись: вчера я писал последнюю сценку (первый постскриптум). Содержание должно было быть следующим: показать, каким этот текст виделся в самом-самом начале, ведь я проектировал его как сборник зарисовок — что может быть проще? Жизненных баек, анекдотов, путевых заметок и так далее, с куцым, но все же содержательным вкраплением жизненной правды, которая добавила бы некую реалистическую структуру повествованию. В первую очередь, это правда временная: когда, чего и как произошло. И вот первый автокомментарий призван был обрисовать этот замысел и более-менее художественно изобразить его крах и деконструкцию. Мол, в принципе, с первой же сценки я провалился, и из омута выхожу только теперь, на неприглядную сухую сушу, на границу пустыни, где вечное лето, сменяемое лишь весенней дремой да ночным недоуменным холодным обмороком. Я как собака сейчас на берегу, утомительно и глупо трясу боками и мордой, смахивая тяжелую озерную ношу на зрителей, ну в общем, вот — в ходе работы над этим автокомментарием я зачем-то проскроллил этот документ в середину, просто ткнул случайно, кажется, на семнадцатую или десятую страницу (всего в рукописи вышло девяносто четыре страницы одиннадцатого кегля), нашел там опечатки: «девянадцать» вместо девятнадцати и еще что-то такого же порядка, начал исправлять, часы показывали, что уже почти восемь… Чай мой остывал, пора было скроллить обратно вниз. Я работаю в онлайн-файле (обязательно ключ от этого онлайн-хранилища надо передать товарищу на случай внеплановой кончины — примеч. соавтора-Д), и он, как это водится у творений Microsoft, глюканул. Короче, не знаю, что точно произошло: то ли коннекшн пропал, то ли еще что-то, но, когда я написал добрых полторы страницы в массив текста, а потом, сделав опечатку, нажал привычную комбинацию Ctrl+Z — отменилось почему-то не последнее, а предпоследнее действие, то бишь исправление где-то на десятой — семнадцатой страницах слова «девянадцать». Ниже при этом, на краю рукописи, вся моя новоявленная страница сгинула. Именно для того, чтобы все могло быть сохранено, я теперь работаю онлайн, но при данном глюке информация теряется навек… Больно ли вам вместе со мною вчерашним?.. И случилось это во второй раз за работу, первый был еще давно, кстати, примерно в области опять-таки десятой — семнадцатой страниц (это не преувеличение с целью сделать анекдот романтичнее), как сейчас помню, где я описывал равнину штата Небраска, и работа тогда еще проходила в Москве, я был изрядно окутан вдохновением. Вчера было не так: заканчивал из последних сил и малодушно подумал — это знак, от внешних, может, даже высших сил, коим я посвятил изрядно страничного пространства, стоит остановиться, оставить, как есть — шесть тысяч знаков с чем-то — и дописать завтра, тем более чай холодный, час поздний, настроение паршивое… Но затем, сжав волю в кулаке, я перенаписал заново утраченные полторы страницы, естественно, они изрядно видоизменились, а замысел их… Замысел я расписал вам чуть выше и только сегодня. Я плохо чувствую замысел в процессе самого письма, помню только конкретные параметры сцены: о чем и приблизительно сколько, какой крючок понадобится в конце.

Короче говоря, работа эта закончена, а вы, кажется, хотели заглянуть мне через плечо, поинтересоваться, на что похож текст. Думаю, он похож на что угодно, кроме того, что мы с вами ожидали от него. Это его последние строки и слова, я перестаю быть его создателем, отправляюсь на следующий круг самоистязания — делаюсь его редактором, а дальше, после этой изнурительной работы, — и вовсе читателем с правом довносить правки. Ничего не развязывается чередой этих превращений, никакие сюжетные или жизненные мои узлы, все затянуто намертво, как оно и существует в пространстве подлинной жизни. В том, что я не могу ничего развязать, не могу уйти от нее, уклониться от рока и чувств, — заключена и подлинность ее, и сделанность, и драгоценность. Другой у меня нет, не было, не будет, но пора, как бы ни было жаль, расставаться, ставить точку, дату, подпись, нажимать Send, исчезнуть.