Фйнниан, настоятель монастыря в Мовилле¹, отправился на юг и восток в великой спешке. В Донеголе настигли его вести, что остались еще в его краях люди, верившие в богов, каких сам он не одобрял, а с богами, которых мы не одобряем, даже праведники обращаются бесцеремонно.

Ему донесли о высокородном человеке, что не соблюдал ни дни святых, ни воскресенья.

— Могучий человек! — отозвался Финниан.

— Вот как есть могучий, — ответили ему.

— Испытаем-ка его мощь, — постановил Финниан.

— Толкуют про него, что он мудр и отважен, — прибавил осведомитель.

— Испытаем-ка мудрость его и отвагу.

— Он… — зашептал наушник, — …он — чародей.

— Я ему покажу чародейство! — гневно воскликнул Финниан. — Где живет этот человек?

Ему сообщили где, и Финниан немедля туда отправился.

Долго ли, коротко ли, пришел Финниан к твердыне того высокородного, что следовал древним обычаям, и потребовал, чтоб пустили его и позволили проповедать и укрепить нового Бога — и исторгнуть, устрашить да изгнать самую память о старом, ибо Время к престарелому богу столь же немилосердно, как и к престарелому побирушке.

Но высокородный ольстерец отказал впускать Финниана. Заперся в доме, захлопнул все ставни, угрюмо негодуя да не смиряясь, продолжил держаться обычаев, каким десять тысяч лет, и не пожелал внимать ни призывам Финниана за окном, ни стуку Времени в дверь.

И все же из двух этих недругов он укрепился против первого.

Страшил его Финниан — дурное знамение, настоящая жуть, — а вот Время ему не указ. Еще бы: высокородный тот был сводный брат Времени и к суровому этому богу относился с таким презрением, что и не презирал его даже: косу его перепрыгивал, увертывался от нее; Время же смеется, лишь когда берется за Туана, сына КАрила, сына Муредаха Красношеего².

Финниан же терпеть не мог, когда кто-нибудь противится Слову Божьему — или самому Финниану, и потому он вознамерился одолеть твердыню — мирными, но мощными способами. Принялся поститься на пороге у хозяина — с тою целью, чтоб пустили в дом, ибо самая мысль, что странник у дверей того и гляди преставится с голодухи, гостеприимному сердцу несносна³. Однако высокородный без борьбы не сдался: он думал, что Финниан, как следует проголодавшись, снимет осаду и уберется куда-нибудь, чтобы добыть себе еду. Но плохо же он знал Финниана. Великий настоятель уселся у самой двери и изготовился ко всему, что воспоследует. Вперил взгляд в землю между стоп своих и погрузился в созерцание, из какого восстал бы либо с приглашением в дом, либо со смертью.

Первый день прошел тихо.

Высокородный хозяин то и дело подсылал слугу поглядеть, по-прежнему ли сидит предатель богов на пороге, и всякий раз слуга докладывал, что сидит.

— К утру уберется, — с надеждой приговаривал хо-зяин.

Назавтра осада продолжилась, и много раз в тот день отправляли слуг поглядеть в глазок.

— Идите, — наказывал хозяин, — и выясните, не унес ли ноги этот поклонник новых богов.

Но слуги возвращались и доносили одно и то же.

— Новый друид все там же, — говорили они.

В тот день никому не удалось покинуть твердыню. Взаперти слуги терзались, а раз все труды прекратились, челядь сбилась в стайки, шепталась, судачила

и спорила. Следом эти стайки рассыпались, чтобы поглядеть в глазок на терпеливую недвижимую фигуру, сидевшую на пороге, что пребывала в созерцании, вне уз времени и тревог. Зрелище это пугало слуг, и кто-то из женщин разок-другой завопил исступленно, и уволокла ее подруга, прикрыв ей рот рукой, чтобы не оскорблять слух хозяина.

— У него свои беды, — порешили слуги. — Тут вершится битва богов, так-то.

Женщины — с ними ничего не поделаешь, но и мужчины места себе не находили. Бродили туда-сюда, от глазка в кухню, из кухни на крышу с башенками. С верхотуры глядели вниз на неподвижную фигуру да судили-рядили о том и этом, в том числе — ио стойкости человека, о свойствах натуры хозяина, и даже о том, что, быть может, новые боги не слабее старых. Поглядев да посудачив, возвращались они в тоске и унынии.

— Запустить бы, — сказал один раздражительный страж, — копье в этого настойчивого странника — или иззубренный камень из пращи!

— Что?! — яростно вскричал хозяин. — Копье в безоружного странника? Из этого дома? — И с этими словами звонко стукнул невоспитанного слугу. — Угомонитесь все, — продолжил он, — ибо у голода имеется плеть, и ночью прогонит он странника.

Челядь улеглась в убогие свои постели, но хозяин дома глаз не сомкнул. Всю ночь расхаживал он по залам, частенько подбирался к глазку — поглядеть, все там же ли тень в сумраке, — и вышагивал дальше, смятенный, встревоженный, и даже от носа любимого пса отмахивался, когда тот любовно тыкался ему в ладонь.

Наутро хозяин сдался.

Могучая дверь распахнулась, и двое его слуг внесли Финниана в дом, ибо по причине голода и холода, каким подвергся святой, он более не способен был ни идти, ни стоять прямо. Но костяк его был так же крепок, как несгибаемый дух, обитавший внутри, и вскоре Финниан уже был готов ко всему, что могло проистечь из спора или анафемы.

Вновь обретши силы, он приступил к беседе с хозяином дома, и об осаде, какую он применил к этому великому любомудру, еще долго толковали те, кому такое интересно.

Финниан укротил недуг Мугань⁴, взял верх и над своим учеником, великим Колумом Килле⁵, одолеет и Туана: в точности так же, как открыл Туан дверь настойчивому страннику, так же и сердце свое открыл, и Финниан шагнул туда — выполнить и Божью волю, и свою собственную.

Как-то раз беседовали они о величии Бога и о любви Его, ибо, пусть Туан и получил уже обильные наставления, ему нужно было больше, и осаждал он Финниана так же неумолимо, как прежде сам Финниан — его.

Но человек трудится и снаружи, и изнутри. Отдохнув, обретает силы, а обретя силы, нуждается в отдыхе: мы, дав сколько-то наставлений, сами нуждаемся в наставлениях — и должны получить их, иначе дух вянет, а сама мудрость в нас ожесточается.

И потому Финниан сказал:

— Расскажи мне о себе, родное сердце.

Но Туан жаждал сведений об Истинном Боге.

— Нет-нет, — сказал он, — прошлое меня больше не влечет, и не желаю я, чтоб меж душой моей и наставлениями ему встряло что бы то ни было; учи меня дальше, дорогой друг и святой отец.

— Так и сделаю, — ответил Финниан/ — но сперва мне потребно глубоко созерцать тебя — и узнать тебя хорошенько. Расскажи мне о своем прошлом, возлюбленный мой, ибо человек есть прошлое его, и по нему постижим.

Но взмолился Туан:

— Пусть прошлое покоится с собою самим, ибо нужна человеку забывчивость не меньше памяти.

— Сын мой, — возразил Финниан, — все, что содеяно было, содеяно во славу Божию, и исповедаться в добрых и злых делах — суть обучения, ибо душа обязана помнить дела свои и терпеть их — или же отринуть их в признании и покаянии. Изложи мне сначала происхождение свое, от каких корней владеешь ты этими землями и твердыней, а следом я рассужу поступки твои и совесть.

Туан смиренно ответил:

— Знают меня как Туана, сына Карила, сына Муре-даха Красношеего, а вокруг — наследные земли моего отца.

Святой кивнул.

— С ольстерскими родами знаком я хуже, чем надо бы, но все же кое-что знаю. Сам я по крови лейнсте-рец, — проговорил он.

— У меня родословная длинная, — пробормотал Туан. Финниан принял сказанное с почтением и пытливостью.

— Я тоже, — молвил он, — достославных корней.

Хозяин продолжил:

— Я в самом деле Туан, сын Старна, внук Серы, а тот был братом Партолону⁶.

— Но, — оторопело проговорил Финниан, — тут какая-то ошибка, ибо назвал ты два разных семейных древа.

— Так и есть, это разные древа, — задумчиво отозвался Туан, — однако оба мои.

— Не понимаю тебя, — строго произнес Финниан.

— Ныне известен я как Туан мак Карил, — последовал ответ, — но во дни былые звался я Туан мак Старн, мак Сера.

— Брат Партолона! — воскликнул святой.

— Таково мое происхождение, — сказал Туан.

— Но, — растерянно возразил Финниан, — Партолон явился в Ирландию вскоре после Потопа.

— Я пришел с ним, — миролюбиво произнес Туан.

Святой поспешно отодвинул кресло подальше и воззрился на хозяина дома; кровь у него в венах заледенела, а волосы на голове зашевелились и встали дыбом.

Но Финниан был не из тех, кто подолгу предается оторопи. Он подумал о силе Господней — и стал той силой, и обрел спокойствие.

Любил он Бога и Ирландию, и тому, кто способен был наставить его в том и другом, Финниан посвящал весь свой ум и сочувствие сердца.

— Диво дивное речешь ты, возлюбленный, — произнес он. — Ты должен изложить мне больше.

— Что же излагать мне? — смиренно спросил Туан.

— Поведай мне о начале времен в Ирландии — и о том, каков был Партолон, сын сына Ноева.

— Я почти позабыл его, — произнес Туан. — Велик бородою он был и велик в плечах. Добрых дел и доброго нрава человек.

— Продолжай, любовь моя, — сказал Финниан.

— Он прибыл в Ирландию на корабле. Двадцать четыре мужчины и двадцать четыре женщины с ним. Но прежде ни единый человек не населял Ирландию, да и вообще в западных частях света люди не жили и не странствовали. Мы подплывали к Ирландии, и с моря эти места казались бескрайним лесом. Докуда хватало глаз, во всякую сторону, сплошь деревья, а с деревьев — неумолчное пение птиц. И над всей этой землей сияло прекрасное теплое солнце, и потому нашим усталым от моря взорам, нашим измученным от ветра ушам помстилось, что направляемся мы к Раю.

Причалили мы и услышали рокот воды из сумрачной сени леса. Мы двинулись вслед за водой и очутились на лугу, где светило солнце, земля была теплой, и там Партолон вместе с двадцатью четырьмя супружескими парами и остановился, и устроил там поселенье и житье.

В реках Эйре обитала рыба, а в чащах — зверь. По равнинам и лесам бродили дикие, робкие и жуткие созданья. Созданья, зримые насквозь — и сквозь же них можно было пройти. Долго жили мы припеваючи и видели, как выросло новое зверье — медведи, волки, барсуки, олени, кабаны.

Племя Партолоново множилось, и вот уж из двадцати четырех пар стало пять тысяч человек, и все обитали в дружбе и довольстве, хоть и без всякого соображения.

— Без всякого соображения! — повторил за ним Финниан.

— Оно им было ни к чему, — пояснил Туан.

— Я слыхал, что перворожденные были бездумны, — сказал Финниан. — Продолжай же, возлюбленный мой.

— Но вдруг, словно ветер налетел, в одну ночь до утра явилась хворь, от какой раздувало нутро, а кожа делалась багровой, и на седьмой день все племя Партолоново было мертво — кроме одного человека.

— Один всегда уцелеет, — задумчиво вставил Финниан.

— Я и есть тот человек, — подтвердил его собеседник.

Скрыл Туан чело под сенью ладони и перебрал в памяти невероятные века от начала мира и до первых дней Эйре. Финниан же, в ком кровь застыла опять, а волосы на голове вновь зашевелились, смотрел на Туана безотрывно.

— Рассказывай дальше, любовь моя, — пробормотал Финниан.

— Остался я один, — сказал Туан. — И до того одинок я был, что моя же тень меня пугала. До того одинок, что от звука птицы летящей или же от скрипа ветви росистой бросался прятаться, как спугнутый кролик в свою норку.

И видел я сон, и во сне превратился в оленя, и почуял, как бьется во мне новое сердце, и выгибал я шею, и разминал могучие ноги.

Пробудился я ото сна — и был тем, кем во сне стал.

Стоял я, попирая скалу, высоко вскинув рогатую голову, вдыхая широкими ноздрями все ароматы мира. Ибо воскрес я чудесно из немощи к силе. Сбросил узы старости и вновь сделался юн. Понюхал землю и впервые познал, до чего сладко она благоухает. И молниеносно подвижный мой нос уловил все вокруг, до самого сердца моего, и превратил это в знание.

Долго стоял я, звеня железным копытом по камню и изучая все вокруг нюхом. Любой ветерок, что прилетал справа или слева, нес мне сказанье. Ветер принес смрад волка, и от духа его я насторожился, затопал. Примчал мне ветер и дух моего народа, и от духа его я взревел. О как громок, ясен и мил был голос великого оленя! Как легко полетело любовное посланье мое. С какой радостью услышал я ответный зов. С каким восторгом мчал я, и мчал, и мчал — невесомый, как птичье перо, могучий, как буря, неутомимый, как море.

Вот она, ловкость прыжков на десяток ярдов, легкая голова, ввысь да вниз, будто ласточка, извив, текучесть и прыть выдры морской. Что за трепет обитал в моем сердце! Что за упоенье струилось во мне — до горделивых кончиков рогов! Сколь нов был мир! Сколь ново солнце! Как ласкал меня ветер!

С непокорным лбом и спокойным взором встречал я все на своем пути. Старый одинокий волк скакнул в сторону, рыкнул да убрался прочь. Неуклюжий медведь покачал медлительной башкой да передумал: отвел красные глазки и ушел в соседние заросли. Олени, родня моя, уносились прочь от моего твердокаменного лба или же пятились и пятились, пока не подкашивались под ними ноги, и я не топтал их до смерти. Я был возлюбленным, знаменитым, вожаком стад Ирландии.

Бывало, возвращался я из странствий по Эйре, ибо струны сердца моего привязаны к Ольстеру; я стоял в стороне, широкие ноздри мои впивали воздух, и познал я с восторгом, с ужасом: слышно в ветрах человека. И тогда гордая голова клонилась к земле, и слезы памяти струились из громадных сияющих глаз.

Случалось, я подбирался поближе, осторожно, вставал средь густой листвы, таился в высокой траве и смотрел — и тосковал, глядя на людей. Ибо Немед и четыре пары пережили ту лютую бурю, и я видел, как плодятся они, как бушуют на солнце: народ Немеда ума был невеликого, зато очень деятельный. Дикари-драчуны и охотники.

Но однажды пришел я по зову неутолимой тоски и памяти и никого из тех людей не нашел: место, что знало их, опустело — на земле, что бросили они, ничего не осталось, одни лишь кости поблескивали на солнце.

Тут и настигла меня старость. Проникла в меня среди тех костей. Голова потяжелела, затуманились очи, колени подкосились, задрожали, и волки наконец дерзнули погнаться за мной.

Я вновь убрался в пещеру, что домом была мне — еще старику.

Пришел день, когда выбрался я из убежища ухватить хоть горстку травы, ибо пещеру мою стерегли волки. Ринулись они ко мне, и я едва от них улизнул. Уселись волки над пещерой и воззрились на меня.

Я знал их язык. Понимал все, что они говорят друг другу — и мне. Но оставался еще в запасе последний удар лбом, один смертельный удар копытом. Волки не решались войти. «Завтра, — постановили они, — мы раздерем тебе глотку и обгложем тебя живьем».

И тогда душа моя вознеслась к вершине Рока, и прозрел я все, что могло случиться со мной, и принял это. «Завтра, — сказал я, — выйду я к вам и погибну». Волки завыли — восторженно, жадно, нетерпеливо.

Я спал и видел во сне, как превращаюсь в вепря, и почуял во сне биение нового сердца, вытянул мощную шею и размял прыткие ноги. Восстал от грезы и был тем, кем увидел себя во сне.

Ночь развеялась, тьма отступила, пришел день; снаружи пещеры позвали меня волки: «Выходи, Тощий Олень. Выходи умереть».

И я с восторженным сердцем выставил наружу черную щетину, а когда увидали волки мое подвижное рыло, гнутые клыки, красные лютые зенки — сбежали, скуля, натыкаясь друг на дружку, ошалев от ужаса; я гнал их — дикий кот по скоку своему, великан по силе, бес по ярости; безумие и довольство дюжей, безжалостной жизни; убийца, вожак, вепрь, какого не одолеть.

Я сделался владыкой всех вепрей Ирландии.

На какое племя свое ни глянул бы я, всюду видел любовь и послушание, когда б ни явился средь чужаков, они бежали прочь. Волки убоялись меня, и убирался прочь могучий угрюмый медведь на тяжких лапах. Я бросался на него во главе своего войска и катал его так и эдак; но медведя убить нелегко — так глубоко сидит под вонючей шкурой жизнь его. Он вскидывался и удирал, его сшибали с ног, он вновь бежал, слепо, натыкаясь на деревья и валуны. Ни когтя не показал медведь, Ни клыка, бежал, скуля, как дитя — или же стоял, покуда утыкался я ему в пасть своим рылом, рычал ему в ноздри.

Ничто живое не указ мне было. Ничто живое — кроме одного существа. Ибо человек вновь явился в Ирландию. Семион, сын Стариата⁷, и люди его, от которых происходят Фир Болг, и Фир Домнанн, и Фир Галионь. Этих я не гонял, а когда они за мной гнались, я бежал.

Частенько приходил я, ведомый памятливым сердцем, поглядеть на них, как бродят они по полям; и говорил я уму своему с горечью: «Когда народ Партолонов собирался на совет, моему голосу внимали, и сладок он был всем, кто слышал его, а слова, что произносил я, были мудры. Взоры женщин светлели и смягчались, когда смотрели они на меня. Любили они песни мои — того, кто ныне бродит по лесу с клыкастой стаей».

Старость вновь одолела меня. Слабость проникла в кости, тоска просочилась в мысли. Я отправился в свою ольстерскую пещеру, и увидел сон, и сделался ястребом.

Покинул я землю. Стал моим королевством сладкий воздух, зоркий взор мой проницал сотни миль. Я взмывал, я падал камнем; я парил без движенья, будто живой камень, над бездной; я жил в радости, и спал в покое, и отхватил свою долю упоения жизнью.

В ту пору Беотах, сын Иарбонела Провидца, явился в Ирландию со своим народом, и случилась великая битва между его народом и детьми Семионовыми. Долго парил я над той битвой, видел каждое копье в полете, каждый камень, что взмыл и пал, всякий меч, что сверкал вверх и вниз, непрестанный блеск щитов. И наконец увидел я, что победа — за Иарбо-нелом. И от его людей пошли Туата Де и Анде, хотя корни их забыты, а также люди знания, коих из-за их великолепной мудрости и ума считают пришельцами с небес.

То был народ Волшебства. Народ богов.

Долгие-долгие годы жил ястребом я. Знал каждый холм и ручей, каждое поле и луг Ирландии. Знал очертанья скал и берегов, как выглядит любое место под солнцем или луной. Я оставался ястребом, когда сыновья Миля изгнали Туата Де Дананн с земли и защитили Ирландию от оружия или волшбы; так стали люди и зародились семейные древа.

И состарился я, и в ольстерской пещере увидел сон, и сделался лососем. Зеленые приливы океана поднялись надо мной и моей грезой, и погрузился я в пучину, да не умер, ибо проснулся в глубоких водах — таким, каким увидел себя во сне. Был я человеком, оленем, вепрем, птицей, а теперь стал рыбой. Во всех преображениях моих знал я радость и полноту бытия. Но в воде радость залегает глубже — и глубже трепещет жизнь. Ибо на земле или в воздухе вечно что-нибудь чрезмерно или мешает: так у человека по бокам свисают руки, и ум должен о них помнить. Оленю во сне приходится подгибать ноги, а для движения — разгибать. У птицы есть крылья, их нужно складывать, чистить, о них заботиться. А рыба — едина, от носа до хвоста. В ней завершенность, простота и незагроможденность. Вращенье — одним поворотом, вверх, вниз и кругом — в едином движении.

Как же мчал я сквозь нежную стихию, как радовался этим краям, где никакой резкости — в стихии, что поддерживает и расступается, ласкает и отпускает, не дает упасть. Человек способен споткнуться на рытвине, олень — упасть со скалы, ястреб на усталых крыльях, израненный, во тьме вокруг и с бурей позади, — вышибить себе мозги о ствол дерева. Но дом лосося — его радость, а море бережет всех тварей своих.

Я сделался королем лососей, и легионы мои бродили в приливах всемирных. Зелень и лиловые дали расстилались подо мной, надо мной — зелень и золото солнечной шири. В этих широтах скользил я по свету янтарному, сам янтарь и золото; в других, среди искр сияющей сини, изгибался, озаренный, будто живой самоцвет; в третьих, сквозь сумерки эбена, переплетенные серебром, я стремился и сиял — чудо морское.

Я видел, как тужатся чудища, в сердце пучины проплывая, видел длинных вертких гадов, зубастых до самых хвостов, а ниже, где сумрак пропитывал сумрак, — громадные, иссиня-черные хитросплетенья, то гуще, то порыхлее, что ниспадали в обрывы и преисподние моря, куда нельзя даже лососю.

Море я знал. Знал тайные гроты, где океан ревет океану, течения, что холоднее льда, от которых рыло лосося морщится, как от ожога, и теплые токи, где мы качались и засыпали, и несло нас вперед, неподвижных. Я доплывал до самой кромки великого мира, где нет ничего, только море, и небо, и лосось; где даже ветер молчит, а вода чиста, как отмытый серый валун.

И тут, далеко в море, я вспомнил Ольстер, и нахлынула на меня мгновенная, неукротимая мука быть там. Я развернулся и целые дни и ночи без устали плыл, торжествуя; но пробуждался и ужас во мне — и шепот внутри, что я должен доплыть до Ирландии или же сгинуть.

Я пробрался к Ольстеру с моря.

Ох, до чего ж труден был конец того странствия! Болезнь, сокрушала все кости мои до единой, вялость, усталость пронизывали каждую жилу и мышцу. Волны не пропускали меня, не пропускали, мягкие воды словно сделались твердью: стремясь к Ольстеру с моря, я будто пробивался сквозь камень.

Как же устал я! Мог бы расслабить тело — и унесло б меня, мог бы заснуть — и увело б меня, укачало; замотало в серо-зеленых валах, что катили с суши, вздымались, громоздились и рвались к далекой синей воде.

И лишь несокрушимое сердце лосося способно эту муку снести до конца. Звон рек Ирландии, что мчат к морю, донесся до меня — в моей последней онемелой попытке: любовь к Ирландии повлекла меня дальше, боги рек шли ко мне по белым витым бурунам, и я наконец, наконец-то покинул море; улегся в пресной воде в расщелине камня, изможденный, на три четверти мертвый, непобедимый.

Восторг и сила вернулись ко мне, и теперь я исследовал пути внутри острова, великие озера Ирландии, ее бурные бурые реки.

Что за радость лежать под дюймом воды, нежась на солнце, или же под тенистым берегом и глядеть на мелкую живность, что снует, как молния, у кипучей поверхности. Я видел, как сверкают, и рыскают, и вертятся стрекозы, с грацией, с прытью, какой не ведает ни одна крылатая тварь; я видел, как ястреб парит, и следит, и ныряет: падал он как камень, но не поймать ему короля лососей; я видел, как хладноокая кошка вытягивается вдоль ветки над водами, стремится поймать и добыть речных обитателей. И видел я человеков.

Они меня тоже видели. Приходили узнать меня, искать меня. Ложились в засаде у водопадов, по которым скакал я серебряной вспышкой. Расставляли на меня сети; прятали ловушки под листьями; снаряжали волокна под цвет воды, под цвет водорослей, но у этого лосося нос распознавал, что водоросль, а что волокно; они вешали мясо на тончайшей нити, но я различал крючок; они бросали в меня остроги и дротики, выволакивали их на шнурке. Много ран получил я от людей, много скорбных рубцов.

Всякий зверь гонялся за мной по воде, по берегу; брехливая черношкурая выдра преследовала меня, в алчности, прыти и вихре; дикий кот охотился на меня; ястреб и острокрылые, копьеклювые птицы ныряли за мной, крался и человек с сетями во всю ширь потока, чтобы не ведал я отдыха. Жизнь моя превратилась в непрестанную спешку, ранение и бегство, в бремя и муку бдения — и тут меня изловили.

Карил Рыбак, король Ольстера, поймал меня в свои сети. Ах, как же возрадовался он, завидев меня! Вскричал от восторга, заметив в сетях великого лосося.

Фюн [Fewn — так произносится его имя: как tune]⁹ первое обучение свое получил у женщин. Немудрено это: мать щенка учит его драться, а женщинам известно, что драка — обязательное искусство, хотя мужчины делают вид, будто другие искусства славнее. То были женщины-друидки — Бовмал и Лиа Луахра[4]. Кто-то удивится, отчего собственная мать Фюна сама не посвятила его в первые естественные дикости бытия, однако не могла она.

Были няньки его милы или же суровы на вид? Фюн не ведал. Эта поднимала его, когда он падал, а та гладила там, где больно. Эта говорила:

— Смотри не свались в колодец!

А та:

— В крапиве береги коленки.

Но он все равно свалился и запомнил, что колодец примечателен лишь одним: он мокрый. С крапивой же так: если она нападала на него, он нападал в ответ. Сек ее палкой и клал ниц. Ничего нет такого ни в колодцах, ни в крапиве, только женщины их и страшатся. Женщин следует опекать, наставлять их и утешать, ибо они боялись за Фюна.

Они считали, что ему нельзя лезть на дерево!

— На будущей неделе, — сказали они наконец, — вот на это можешь залезть. — А «будущая неделя» живет на краю света!

Но дерево, на которое влез, не стоит того, чтобы лезть на него повторно. Рядом росло побольше. А были и такие деревья, на которые не влезть никому: с громадной тенью по одну сторону и с солнечным светом еще громаднее — по другую. Их и обходить-то долго, и макушек у них не видно.

Приятно было стоять на ветке, что качается и пружинит, и здорово смотреть в непроницаемый свод листвы, а затем пролезть сквозь него. До чего прекрасно там одиночество! Фюн глядел вниз, а там лишь волнистый ковер листвы, зеленый, зеленый, еще зеленее, зелень до черноты; глядел вверх — там тоже листва, зеленая, бледно-зеленая, не зеленая вовсе, зелень до снежной зеленой слепоты; вверху, внизу и вокруг — взмахи, движение, шепот листка листку и вечная тишь, какую слушаешь и стараешься углядеть.

Когда исполнилось Фюну шесть, его мать, красивая длинноволосая Мирне, явилась его повидать. Прибыла она тайно, ибо страшилась сыновей Морны, прошла насквозь одинокие места многих краев, прежде чем добралась до лачуги в лесу, до кроватки, в которой лежал Фюн, сжав сон в кулачках.

Он проснулся — удостовериться. Одним ухом уловил непривычный голос, открыл один глазок, каким бы сонным ни был другой. Мама взяла его на руки, расцеловала и запела сонную песенку, пока мальчуган не уснул вновь.

Не усомнимся: глазок, что в силах был не закрываться, в ту ночь не закрывался, покуда мог, и ухо слушало сонную песенку, пока не стала она слишком тихой для слуха, пока не стала слишком нежной, что и не учуешь ее в тех мягких руках, покуда Фюн не заснул — с новым образом в головушке и с новым понятием для размышления.

Его мать! Его личная мать!

Но когда пробудился он, ее уж не было.

Она возвращалась втайне, боясь сынов Морны, пробиралась угрюмыми чащами, подальше от жилых мест, безлюдными одинокими тропами к владыке своему в Керри.

Может, это владыка боялся сынов Морны, а она, может, владыку любила.

Женщины-друидки, попечительницы Фюна, были из рода его отца. Бовмал приходилась Кулу сестрой и, соответственно, Фюну теткой. Лишь такие кровные узы могли привязать их к клану Башкне, ибо нелегко это, побыв при дворе и людях, укрыться с ребенком в лесах да жить — как, должно быть, жили они, — в страхе.

Ну и истории они, наверное, поведали Фюну о сынах Морны! О самом Морне, широкоплечем, суровооком, свирепом коннахтце, о сыновьях его — особенно о юном Голле Море мак Морне, таком же плечистом, как его отец, о лютом нраве его, но взор у Голла веселый, когда все вокруг мрачны, и исполнен Голл смеха, за какой люди прощали ему даже смертоубийство. О Конане Маэле[6] мак Морне, брате его, сердитом, как барсук, бородатом, как вепрь, лысом, как ворон, и с языком, что умел уязвить, когда всякий другой не смог бы и заикнуться. Выхвалялся он, что, завидев открытую дверь, шагал в нее, а когда примечал закрытую — шагал и в нее. Завидев мирного человека, уязвлял его словом, а приметив немирного, уязвлял и его. А были еще Гарра Дув мак Морна и бешеный Арт Ог, оба за шкуру свою не тревожились так же, как и за чью угодно еще, а Гарра и впрямь, похоже, был свиреп, раз в своем клане получил прозвище Лютый мак Морна. Были и прочие, все буйные коннахтцы, неукротимые, никто им не указ — в точности как и их чудным краям.

Фюн небось наслышан был о них и, скорее всего, на крапиве упражнялся сносить Голлу голову, а на овец охотился из засады так же беспощадно, как собирался потом на Конана Сквернослова.

Но больше всего слыхал он о Куле мак Башкне. С каким воспарением духа докладывали Фюну хранительницы об отце его! Как голоса их, должно быть, излагали нараспев подвиг за подвигом, превозносили славу за славой. Знаменитейший средь мужей — и красивейший; величайший боец; щедрейший даритель; добрый защитник; вождь фианна на-эринн. Сказания о том, как попал он в засаду и освободился; как был щедр — и обрел волю; как разгневался и с прытью орла и неотвратимостью бури отправился в путь; как перед ним и по сторонам, уклоняясь от тропы его устрашающего приближения, мчали прочь полчища, не осмеливавшиеся ждать, и едва уносили ноги. И как, наконец, когда пришло время усмирить его, лишь вся мощь Ирландии способна была на такую великую победу.

Не усомнимся: в тех приключениях Фюн был со своим отцом, неотступно следовал за широким шагом храбреца и согревал ему сердце премного.

Женщины хорошо выучили его бегать, прыгать и плавать.

Одна брала терновую хворостину, Фюн — тоже, и они пытались хлестнуть друг дружку, гоняясь вокруг дерева.

Чтобы увернуться от хворостины, бежать приходилось быстро — мальчишка распробовал терновника. Фюн мчал изо всех сил, лишь бы увернуться от колючек, — но уж как бежал он, когда была его очередь лупить!

И поделом: няньки Фюна сделались неумолимыми. Гоняли его с такой лютостью, что Фюн не мог отличить ее от ненависти, и лупцевали его хорошенько при всяком случае.

Фюн научился бегать. Вскоре он уже носился вокруг дерева обезумевшей мухой и — вот радость-то! — почуял, что ускользает от хворостины и даже нагоняет с тыла держательницу ее! Очень старался он и пыхтел, чтобы догнать свою гонительницу да приложить свою хворостину к делу.

Фюн выучился прыгать, гоняя зайцев по изрытому полю. Заяц вверх, и Фюн вверх, и вот уж оба умчались, прыг-скок через поле. Если зайчиха увертывалась, когда Фюн гнался за ней, то была Фюну хворостина, а потому вскоре уже неважно было, куда зайчиха поворачивает: Фюн научился скакать следом. Длинный прыжок, прыжок вбок или задом — Фюн скакал туда же, куда заяц, и наконец овладел прыжком так, что любой заяц отдал бы ухо за такое умение.

Выучили Фюна и плавать, и, возможно, сердце его захлебнулось на первом уроке. Вода холодна. Вода глубока. Дно видать — лиги и лиги до него, миллионы миль. Мальчишка, наверное, дрожал, глядя на мырг, блик и плюх бурой гальки и жути. Но те беспощадные женщины швырнули его туда!

Кто знает, может, поначалу он не шел в воду. Может, улыбался им, умолял, упирался. Тут-то взяли его за ногу да за руку; качать Фюна, бросать Фюна; плюх и шлеп ему; в ледяную глубокую гибель его — и наверх, плещась; в слезах; задохнувшись, ничего не поймав; забившись дико; с яростным отчаянием; в пузырях и фырчках уволокло его вниз, в глубь, в глубь — и тут вдруг вытащило наверх.

Фюн учился плавать, пока не стал сигать в воду, словно выдра, и скользить в ней, как угорь.

Он пробовал гоняться за рыбой, как гонялся за зайцами по изрытому полю, но рыба — она ужасно прыткая. Она, конечно, не умеет прыгать, но проникает везде, как молния, а Фюн там не бывает через миг. Рыбе все одно — вверх или вниз, вбок или назад. Она ускользает — и нет ее. Повертывается в одну сторону, а исчезает в другую. Над тобой, а должна быть под, кусает за ногу, а ты думал, что укусишь ее за хвост.

Не поймать рыбу, плавая, но можно попробовать — и Фюн пробовал. Ворчливо хвалили его жуткие женщины, когда смог он бесшумно скользнуть в волне, проплыть под водой туда, где плескалась дикая утка, и схватить ее за ногу.

— Кр… — сказала утка и исчезла, не успев договорить «…ряк».

Шло время, Фюн вытянулся, набрался сил и крепости, как молодой побег; гибкий, как ива, прыткий да верткий, как юная птица. Хранительница, наверное, говорила:

— Экий он ладный растет, милая моя.

А вторая отвечала — угрюмо, как и положено теткам:

— Не бывать ему таким ладным, как отец его.

Но по ночам, в тиши и тьме, сердца их, должно быть, переполнялись, когда думали они о воплощенной прыти, какую взрастили, — и о милой белокурой головушке.

Как-то раз хранительницы его растревожились: занялись они пересудами, в каких Фюну участвовать не дозволили. Поутру проходил мимо человек, он толковал с ними. Накормили они того человека, а покуда кормили, Фюна выгнали за дверь, будто курицу. Когда странник двинулся своей дорогой, женщины сколько-то шли с ним рядом. Проходя мимо Фюна, странник вскинул ладонь и преклонил перед Фюном колено.

— Душа моя — тебе, юный владыка, — сказал он, и Фюн понял тогда, что можно ему завладеть душой этого человека — или его сапогами, или ступнями его, или чем угодно еще, что принадлежало тому.

Женщины вернулись загадочные и шепотливые. Загнали Фюна в дом, а следом опять вытолкали.

Носились по дому друг за дружкой да шушукались. Вычисляли что-то по образам облаков, по длинам теней, по полетам птиц, по двум мухам, что мчали взапуски по плоскому валуну, по метанью костей через левое плечо, и по всевозможным уловкам, играм да случаям, какие только на ум прийти могут.

Сказали Фюну, что в ту ночь спать он должен на дереве, и взяли с него обет, что не будет он ни петь, ни свистеть, ни кашлять, ни чихать до самого утра.

Фюн расчихался. Никогда за всю жизнь не чихал он столько. Сидел на дереве и чуть не счихнул себя напрочь. Мошки попали ему в нос, две разом, и так он чихал, что едва голова не отпала.

— Ты это нарочно, — раздался яростный шепот снизу.

Но Фюн не нарочно. Устроился в развилке ствола, как ему велели, и провел там самую чесучую и щекотную ночь из всех. Погодя не чихать ему уже хотелось, а вопить, но сильнее всего хотелось слезть с дерева. Однако не стал он вопить — и слезать не стал. Дал обет — и остался на дереве, тихий, как мышь, и такой же чуткий — пока не свалился.

Утром проходила мимо ватага бродячих поэтов, и женщины выдали Фюна им. На сей раз не прогоняли, дали послушать.

— Сыновья Морны! — сказали они.

И сердце Фюна, быть может, исполнилось гнева, но прежде оно исполнилось приключением. Да и происходило то, чего ждали. За каждым часом любого дня, за всяким мигом их жизни таились сыновья Морны. Фюн гонялся за ними, как олень, скакал, как заяц, нырял, как рыба. Они жили с ним в одном доме, сидели за столом, ели его мясо. О них все грезы, их ждали поутру, как солнце. Знали они без ошибки, что сын Кула жив, и знали, что не бывать их сынам в покое, покуда жив этот сын, ибо в те дни люди верили, что яблоко от яблони падает недалеко и что сын Кула будет Кулом — да с походом.

Его хранительницы понимали, что их схрон рано или поздно обнаружат и что, когда случится это, явятся сыновья Морны. В этом не сомневались и всякое действие в жизни основывали на этой неизбежности. Ибо ни одна тайна тайной не остается. Какой-нибудь израненный боец, бредя домой к своим, обнаружит их; пастух, ища заблудшую скотину, или ватага странствующих музыкантов прослышит о них. Немало людей пройдет мимо за год — даже в самой далекой чаще! Вороны расскажут тайну, пусть и никто другой, а под кустом, за пучком папоротника каких только глаз не бывает! А если у тайны твоей ноги, как у козленка! Язык, как у волка! Младенца укрыть можно, а мальчишку — никак. Станет носиться, если только не привязать его к столбу, но и тогда примется насвистывать.

Сыновья Морны пришли, но обнаружили всего лишь двух угрюмых женщин, живущих в одинокой лачуге. Будем покойны, встреча была порядочная. Вообразим веселый взгляд Голла, как подмечает он все вокруг; угрюмые очи Конана, взглядом пронзающие лица женщин насквозь, покуда язык его пронзает их вторично; Лютый мак Морна расхаживает по дому, в руке, вероятно, топор, а Арт Ог прочесывает поля и клянется, что, если щенок еще здесь, Арт Ог его сыщет.

Но Фюна след простыл. С ватагой поэтов ушел он к горам Галти.

Скорее всего, они были начинающие поэты, завершившие год обучения, и возвращались в родные края повидать домашних, чтоб все восторгались да восклицали, покуда поэты хвастают обрывками знаний, каких набрались в великих школах. Небось знали они признаки рифм и уловки учебы, и Фюн их слушал; то и дело устраивали они привалы на лугу или на берегу реки и там, вероятно, повторяли заученное. А может, даже сверялись с письменами Огама¹⁷ на дощечках, где вырезаны были первые слова порученных им заданий и первые строки стихов; и, наверное, коли самим им было внове, они рассказывали про все это малышу и, полагая, что разуменья у него не больше, чем у них самих, объясняли ему, как пишутся огамы. Но гораздо вероятнее, что его хранительницы уже начали с ним такие уроки.

Однако все равно эта братия юных бардов наверняка беспредельно увлекла Фюна — не тем, что они выучили, а тем, что знали. Все, что Фюну полагалось знать от рождения: вид, движение, чувство толп; якшанье и общее дело промеж мужчинами; скопления домов и то, как люди среди них обитают; движения вооруженных бойцов и родимый вид ран; истории появлений на свет, женитьб и смертей; кутерьма многих мужчин и собак; весь шум, пыль и пыл самой жизни. Фюну, едва появившемуся из листвы и теней, рябого пятнистого мира лесов, все это казалось чудесным, и байки, что излагали поэты о своих повелителях, о красе их, привычках, суровостях, глупости, тоже казались чудесными.

Ватага эта, должно быть, галдела, как птичий базар.

Были они наверняка юны, ибо однажды напал на них лейнстерец — великий разбойник по имени Фиакаль[7] мак Кона — и поубивал поэтов. Изрубил в куски. Ни единой поэтинки в живых не оставил. Убрал их из мира и из жизни, и перестали они быть, и никто не мог бы сказать, куда отправились они и что с ними на деле случилось; чудо и впрямь, что кто-то способен сотворить такое с чем бы то ни было, не говоря уж о целой ватаге. Не будь они юнцами, наглец Фиакаль не справился бы. А может, у него тоже имелась ватага, хотя летописи такого не говорят; так или иначе, всех он убил, и так они умерли.

Фюн видел все это, и кровь у него, наверное, похолодела, пока он смотрел, как великий разбойник мечется между поэтами, словно дикий пес терзает стадо. А когда пришла очередь Фюна, когда все уже были мертвы и мрачный дядька с кровавыми лапами двинулся на него, Фюн, вероятно, содрогнулся, но оскалился и бросился на это чудовище с голыми руками. Быть может, так он и сделал — и, может, за это его и пощадили.

— Ты кто? — проревела черная пасть с красным языком, что возился в ней шустрой рыбешкой.

— Сын Кула, сына Башкне, — молвил стойкий Фюн. И тут разбойник перестал быть разбойником, убийца исчез, зачерненная пропасть, обрывистая, с красной рыбешкой в ней, преобразилась, и круглые зенки, что перли из глазниц, чтоб ужалить, тоже переменились. Остался лишь любящий слуга, что смеялся, и плакал, и желал из кожи вон вылезть, лишь бы угодить сыну своего великого вожака. Фюн отправился домой на плечах у разбойника, и разбойник громко фыркал, скакал и вел себя, как безупречный конь. Ибо тот самый Фиакаль был мужем Бовмал, тетки Фюна. Он подался в глушь, когда разбили клан Башкне, и воевал со всем белым светом, раз осмелился тот убить его Вожака.

Новая жизнь началась у Фюна в логове разбойника, что таилось среди обширных студеных болот.

Хитрое то было место, наверное, с неожиданными выходами и еще более внезапными входами, с сырыми, петлявшими, паучьими закоулками, где можно прятать сокровища — или прятаться самому.

Если разбойник был одинок, он, за неимением других, много беседовал с Фюном. Показывал небось свое оружие и как им пользоваться, каким ударом он разрубал жертву, а каким — рассекал. Разбойник рассказывал, видимо, почему одного удара достаточно для этого человека, а почему другого следует рубить. Для юнца все мужчины — наставники: Фюн и здесь обрел знание. Повидал могучее копье Фиакаля, украшенное тридцатью клепками аравийского золота на втулке, и хранить то копье нужно обернутым и привязанным, чтоб не убивало оно людей из чистой вредности. Досталось оно Фиакалю от Дивных, от сида по имени Аллен мак Мид-на, и вернется к нему погодя — промеж его же лопаток.

Что за байки мог поведать тот человек мальчишке, какие вопросы мальчишка мог бы задать? Фиакаль наверняка знал тысячу уловок, а поскольку живет в нас порыв учить и поскольку никакой мужчина не в силах скрыть уловку от мальчишки, Фиакаль показал их Фюну.

А еще же болото: целую новую жизнь предстояло постичь — затейливую, загадочную, сырую, скользкую, камышистую, коварную жизнь, но со своей красой и очарованием, с какими можно сродниться, позабыть мир твердой почвы и любить лишь тот, что дрожит и журчит.

Вот тут можно плавать. По этому признаку и вон тому поймешь, безопасно ли это, говорил Фиакаль мак Кона; а вот тут, с таким вот признаком и с таким, не суйся даже пальцем ноги.

Но где Фюн совался пальцем ноги, там же вострил и уши.

Вон те водоросли вьются клубком, поучал разбойник, — тонкие, змеистые узы, сшибут тебя, схватят тебя, утащат да не отпустят, пока не утонешь, пока не раскачают да не разбултыхают тебя на дно, тяни ты руки, тяни ты ноги, глазей, улыбайся да пошаливай — вцепятся кожистыми руками, покуда в тебе даже им самим не за что будет цепляться.

— Берегись их — и вот этого, и того, — поучали Фюна, — и всегда плавай, зажав нож в зубах.

Так жил Фюн, покуда его хранительницы не разузнали, где он, и не пришли за ним. Фиакаль сдал им Фюна, и вернулся юнец домой в леса Слив-Блума, но набравшись великого знания и небывалой гибкости.

Сыновья Морны надолго забыли о нем. Совершив набег, сделались беспечны.

— Пусть его, — говорили они. — Сам явится, когда время придет.

Но, возможно, были у них свои способы добывать сведения о Фюне. Как он мужал? Какие мышцы отрастил? Прыгал с места легко или надо его толкать? Фюн жил себе дальше с хранительницами и охотился для них. Умел загнать оленя и приволочь его к дому за упрямую голову.

— Ну же, Голл, — уговаривал он оленя — или, переваливая его через кочку крепкой хваткой за рыло, молвил: — Иди давай, лысый Конан, — не то врежу тебе по шее!

Явно близилось время, когда задумается Фюн, не пора ли весь мир взять за рыло, потащить его по кочкам к себе в нору, ибо из той он был породы, в ком врожденно владычество — кто славный владыка.

Но ширились слухи о его силе. Клан Морны принялся опасливо разминаться, и настал день, когда хранительницы Фюна выслали его в путь.

— Лучше бы ты оставил нас, — сказали они высокому юноше, — ибо сыновья Морны вновь снаряжаются убить тебя.

Леса, коли так, наверно, казались зловещими. С древесной верхушки мог прилететь камень — но с какого дерева из тысяч он прилетит? Стрела могла прозвенеть возле уха, скользнуть к земле и трепетать в ней беззвучно, с угрозой, с намеком на братьев, что оставила она позади в своем трепете, — но справа ли? Слева? Сколько тех братьев? В скольких колчанах отсюда?.. Фюн был лесовик, но глаз у него всего два, всего две ноги, что способны нести его всего в одном направлении. Но когда он смотрел вперед, что — или сколько тех «что» — глядело на него сзади? Может, повернут он сюда — в эту сторону или в противную — от улыбки на скрытом лице и от пальца на тетиве. Дротик может скользнуть в него — из этого ли куста или из вон того… Ночью Фюн, положим, их оборол бы: его слух — против их ушей, бесшумные ноги — против их осторожных стоп, его знание леса — против их полчища; но днем — безнадежно.

Фюн отправился искать свою удачу, попытать себя во всем, что может случиться, и завоевать себе имя, что будет жить, покуда есть у Времени слух и знает оно ирландца.

Фюн ушел и теперь остался один. Но к одиночеству был он пригоден, как журавль, что населяет уединения и угрюмые пустоши моря: у человека с умом всегда есть товарищ, а ум Фюна способен был на великое так же, как и тело его. Быть одному — никакой беды, во всяком окружении, тому, кому всю жизнь быть одиноким, ибо это скажут о Фюне, когда сказано будет все: все, что пришло к нему, — покинуло его, а счастье никогда не оставалось с ним дольше, чем на миг.

Но не одиночества искал он сейчас. Фюн искал науки толпы, а потому если находил толпу — шел в нее. В подвижном полумраке и пестряди зеленого леса глаза его навострились наблюдать. Наловчились улавливать в тенях птиц, что сами пестры тенями, и высматривать среди деревьев зверей с окрасом древесной коры. Заяц, присевший в папоротниках, был Фюну видим — и рыба, что колыхалась незримо в колыханье и бликах зеленого берега. Фюн видел все, что получалось увидеть, видел и то, что мелькало мимо глаз, какие от обычая и привычки слепнут наполовину.

На Маг-Лиффи[8] набрел он на ребят, что плескались в заводи; поглядел Фюн, как справляются они с потоком, подумал, что их уловки и ему нетрудны и что способен он показать им кое-что новое.

Мальчишкам надобно знать, что умеет другой мальчишка, и в любом деле они меряются силами. Под пристальным взором Фюна ребята старались вовсю и вскоре позвали его состязаться с ними, показать свою удаль. Подобное приглашение — вызов, промеж мальчишками — едва ли не объявление войны. Но Фюн превзошел их всех в плаванье так, что даже звание мастера не подобало бы такому величию.

Пока Фюн плавал, кто-то заметил:

— Он белокур и хорошо сложен. — И с тех пор звали его Фюном, или же Светлым. Прозвище это дали ему мальчишки, и они же, видимо, его сберегут.

С этими ребятами пробыл Фюн сколько-то, и, вероятно, они перед ним поначалу преклонялись, ибо так устроено у мальчишек: они поражаются подвигам и восхищаются ими, но в конце концов, что неизбежно, они обзавидовались чужаку. Те, кто был вожаками до него, муштровали друг дружку и, надавив, настроили всех против него — и вот уж не доставалось Фюну в том сборище ни одного дружелюбного взора. Не только взял он верх над ними в заплывах — он победил их в беге и прыжках, а когда игра выродилась в злобу, как вечно бывает, лютость Фюна в десять раз оказалась лютее, чем лютость лютейшего лютого, выдвинутого против него. Отвага есть гордость, пока юн человек, а Фюн был гордец.

Остался, должно быть, гнев в Фюне, когда ушел он от той воды, от тех сердитых насупленных мальчишек, но осталось наверняка и разочарование, ибо в тот раз желал он дружиться.

Отправился Фюн на Лох-Лень и поступил на службу к королю Фюнтра¹⁸. Это королевство, быть может, получило свое название в честь самого Фюна и до него звалось по-другому.

Нанялся Фюн охотником к королю Фюнтры, и вскоре стало ясно, что ни один другой королевский охотник с ним не сравнится. Куда там: не было того, кто хоть отдаленно равнялся Фюну в уменьях. Другие гонялись за оленем, применяя прыть своих ног, нюх собак и тысячу проверенных уловок, чтоб приманить зверя, и тот частенько удирал. Но олень, по следу которого шел Фюн, удрать не мог — даже казалось, что звери сами идут к нему, столько он их поймал.

Король восхищался рассказами о новом охотнике, но величие королей выше прочих, и потому они пытливей: их величие требует, чтобы воочию видели короли великое, о коем наслышаны.

Король пожелал повидать Фюна, и Фюн наверняка размышлял, что у короля на уме, покуда милостивый повелитель глядел на него. Что бы ни нашлось в его мыслях, слова короля были проницательны, как и его наблюдения.

— Если у Кула, сына Башкне, есть сын, — произнес король, — ты наверняка он и есть.

Нам неизвестно, сказал ли король Фюнтры что-то еще, но знаем мы, что вскоре после тех слов Фюн свою службу оставил.

Отправился на юг и нанялся к королю Керри — к тому самому владыке, что женился на матери Фюна. И так удачно шла его служба, что, говорят, сыграл он в шахматы¹⁹ с королем, и потому мы знаем, что в мыслях своих Фюн по-прежнему был мальчишкой, сколь мощно ни укрепились члены его. Умел он был в состязаньях и охоте, но для политики слишком юн; впрочем, политиком не стал он до конца своих дней: что ни пожелал бы свершить — свершал, неважно, кого мог тем обидеть, а чего не мог он свершить, свершал все равно. Таков он, Фюн.

Однажды, когда отдыхали они на привале, заспорили фении Фюна, какая музыка прекрасней всех на белом свете.

— Скажи нам, — велел Фюн, обращаясь к Ошину²⁰ [Oistn произносится так].

— Зов кукушки с дерева, что выше всех в зарослях, — воскликнул его веселый сын.

— Добрый звук, — молвил Фюн. — Скажи и ты, Оскар, — попросил он, — какая, по-твоему, лучшая музыка?

— Лучшая музыка — звон копья по щиту, — воскликнул статный юнец.

— Добрый звук, — сказал Фюн.

Прочие воины тоже назвали радость свою: рев оленя через поток, блеянье дружного стада вдали, песня жаворонка, смех веселой девицы или шепот девицы взволнованной.

— Всё это добрые звуки, — молвил Фюн.

— Скажи нам, вожак, — осмелился кто-то, — а сам ты как думаешь?

— Музыка происходящего, — изрек великий Фюн, — вот что есть лучшая музыка в мире.

Любил он «происходящее» и ни на волос не избегал его; и в тот раз тому, что происходило, он позволял происходить, пусть соперником и повелителем был Фюну сам король. Кто знает, может, мать Фюна следила за поединком, и Фюн не мог не блеснуть перед ней мастерством. Он одолел самого короля семь игр подряд!!!

И впрямь редкость: подданный побеждает в шахматы короля, и этот владыка не на шутку оторопел.

— Кто ты такой, в самом-то деле? — воскликнул он, отрывая взгляд от игральной доски и вперяясь в Фюна.

— Я сын селянина из народа Луигне, что в Таре²¹, — ответил Фюн.

Возможно, Фюн покраснел на этих словах, раз король, наверное, впервые смотрел на него в упор — и видел насквозь все двадцать прожитых Фюном лет. Приметливость короля безупречна, это в сказаниях доложено тысячу раз, и у этого короля уменье было монаршим, не хуже прочих.

— Нет, не тому ты сын, — возразил возмущенный монарх, — ты сын, которого Мирне, жена моя, понесла от Кула мак Башкне.

На это Фюну сказать было нечего, но взгляд его, вероятно, устремился к матери — и на ней успокоился.

— Тебе здесь нельзя оставаться, — продолжил отчим Фюна. — Не желаю, чтобы тебя убили под моей опекой, — пояснил он — или пожаловался.

Кто знает, может, король сам боялся сыновей Морны, но не знает никто, что подумал о нем Фюн, ибо никогда больше не разговаривал со своим отчимом. Мирне же наверняка любила своего повелителя, или же на самом деле страшилась сыновей Морны — или боялась за Фюна; верно и вот что: если женщина любит своего второго мужа, она способна презреть все, что напоминает ей о первом. Фюн вновь отправился странствовать.

Все желания преходящи, кроме одного, зато оно держится вечно. Фюн, помимо всех прочих желаний, имел одно постоянное: за мудрость готов он был куда угодно двинуться и что угодно отдать; в поисках мудрости подался он в места, где Финегас²² жил на берегу вод Бойн. Но из страха перед кланом Морна Фюн свое прозвище не упоминал. Звался на том пути Демне[9].

Мы мудреем, задавая вопросы, и даже если не получаем ответа, мудреем все равно: у складного вопроса ответ едет на закорках, как раковина у улитки. Фюн задавал всякий вопрос, какой только приходил на ум, а его наставник — поэт и почтенный человек — на все отвечал, и не в меру терпения своего, ибо терпение его было безмерно, а в меру способностей.

— Почему живешь ты на берегу реки? — Таков был один вопрос.

— Потому что стих есть откровение, и лишь у кромки бегущей воды поэзия открывается уму.

— Сколько ты здесь? — Следующий вопрос.

— Семь лет, — ответил поэт.

— Долгое это время, — задумчиво произнес Фюн.

— Ради стиха я бы ждал и вдвое дольше, — сказал невозмутимый бард.

— Наловил ли хороших стихов? — спросил Фюн.

— Наловил тех, каким сам гожусь, — ответил добрый учитель. — Никому не по силам поймать больше этого, ибо готовность человека — мера его.

— Так же хорош ли твой улов стихов подле Шаннона, Шура или у милой Ан-Лифи?

— Все это славные реки. — Таков был ответ. — Все они — при славных богах.

— Но почему выбрал ты эту реку из всех?

Финегас улыбнулся ученику.

— Что хочешь тебе расскажу, — отозвался он, — расскажу и про это.

Фюн сел у ног доброго учителя, руки его рассеянно перебирали высокую траву, и слушал он, развесив уши.

— Было мне предречение, — начал Финегас. — Один многомудрый предсказал мне, что выловлю я Лосося Знания²³ в водах Бойн.

— И что тогда? — увлеченно спросил Фюн.

— Тогда я обрету Полное Знание.

— А дальше? — не унимался юнец.

— Что же может быть дальше? — отбрил поэт.

— В смысле, что бы ты сделал с Полным Знанием?

— Веский вопрос, — с улыбкой заметил Финегас. — Я бы ответил тебе, владей я Полным Знанием, — но не прежде. Что стал бы ты делать, мой милый?

— Я сочинил бы стихотворение, — воскликнул Фюн.

— Я тоже так думаю, — сказал поэт, — так было б и надо.

В благодарность за наставления Фюн взялся прислуживать учителю в доме его и, возясь по хозяйству — нося воду, разжигая огонь и укладывая тростник на пол и на лежанки, — раздумывал над всем, чему поэт его научил, и мыслил о законах метра, лукавстве слов и о нужде в ясном, отважном уме. Но и в тысяче собственных мыслей помнил он о Лососе Знания столь же ярко, как и наставник его. Фюн уже преклонялся пред наставником за ученость его, поэтический дар и по сотне других причин; но, глядя на Финегаса как на предреченного поглотителя Лосося Знания, Фюн преклонялся пред ним едва ль не за гранью меры. Само собой, наставника он и любил при этом не меньше — за его неколебимую милость, за терпение и за готовность вразумлять — и за это уменье.

— Я многому у тебя набрался, милый наставник, — благодарно промолвил Фюн.

— Все, что есть у меня, — твое, коли способен ты взять, — ответил поэт, — ибо все, что в силах ты взять, — тебе можно, но не более. Бери потому в обе руки.

— Может, ты поймаешь лосося, пока я рядом, — с надеждой рассуждал юнец. — Великое же будет событие! — Ис восторгом вперялся Фюн вдаль, над травами, в грезах, какие ведомы мальчишескому уму.

— Будем о том молиться, — пылко ответил Финегас.

— Вот в чем вопрос, — продолжил Фюн. — Как этот лосось набирает мудрость во плоть себе?

— Над тайным омутом в тайном месте нависает орешник. Орехи Знания падают со Священного Куста в омут, плавают в нем, и лосось ловит их ртом и съедает.

— Было б едва ли не проще, — предположил юнец, — найти Священный Орешник и съесть те орехи прямо с куста.

— Не очень-то просто²⁴, — сказал поэт, — но все равно не так: этот куст можно найти, лишь зная о нем, а знание это можно добыть, лишь съев орехи, а орехи можно добыть, лишь съев лосося.

— Дождемся лосося, — промолвил Фюн в ярой решимости.

Жизнь для него продолжалась по кругу безвременного времени, где дни и ночи будничны, но исполнены увлечения. Всякий день и вливал в тело Фюна силу, и пополнял ум его знанием, а всякая ночь запечатывала и то и другое, ибо ночью закрепляем мы то, что собрали за день.

Поведай он о тех днях, рассказал бы о череде трапез и снов — и о бесчисленных беседах, из которых ум его то и дело ускользал в свое уединение, где в просторных сумрачных пространствах колыхался он, плавал и отдыхал. А затем вновь возвращался Фюн, и в радость было ему догнать мысль, что неслась дальше, и восстанавливать для нее всё сущее, что пропустил он. Но такие дремотные вылазки позволять он себе мог нечасто: наставник был слишком опытен, чтоб допускать подобные светлоликие, ясноглазые отвлечения, и, как друидки когда-то хлестали Фюна по пяткам, гоняясь за ним вокруг дерева, так же и Финегас гонял его ум, требуя смысла от вопросов Фюна и понимания — от его ответов.

Задавать вопросы может сделаться ленивейшим и вялейшим занятием ума, зато, если требуется разгадать загадку, какую сам же и задал, приходится размышлять над вопросом внимательно и преподносить его с точностью. Ум Фюна выучился скакать по полю куда более изрытому, чем то, по какому гонял Фюн зайчих. А когда ставил он вопрос и давал на него ответ, Финегас брался за дело и прояснял Фюну, что вопрошание скверно подано или же где ответ двинулся в обход, чтобы Фюн понял, в каком порядке славный вопрос дорастает до славного ответа.

Однажды, чуть погодя после изложенного разговора, Финегас пришел туда, где был Фюн. В руках у поэта была неглубокая корзинка из лозы, а на лице выражение одновременно победное и угрюмое. Он, разумеется, был взбудоражен, но и печален, и, покуда смотрел на Фюна, глаза его переполнились добротой, и мальчишка растрогался, но все же были очи наставника и грустны, из-за чего Фюн едва не расплакался.

— Что случилось, учитель? — спросил встревоженный мальчик.

Поэт поставил корзинку в траву.

— Посмотри в корзину, сынок, — сказал он. Фюн поглядел.

— В корзине лосось.

— Тот Самый Лосось, — промолвил Финегас с великим вздохом.

Фюн подпрыгнул от восторга.

— Я счастлив, учитель, — вскричал он. — Как же я рад за тебя.

— И я рад, родная душа моя, — согласился учитель.

Но, сказав это, опустил он лоб на ладонь и надолго умолк, ушедши в себя.

— Что теперь надобно сделать? — спросил Фюн, глядя на превосходную рыбу.

Финегас поднялся с места, где сидел подле корзины.

— Я скоро вернусь, — сказал он с натугой. — Пока меня нет, зажарь лосося, чтобы готов он был к моему возвращению.

— Пожарю, конечно, — сказал Фюн.

Поэт посмотрел на Фюна — долго, серьезно.

— Ты не отъешь нисколько от моего лосося, пока меня нет? — спросил он.

— Ни малейшего кусочка, — ответил Фюн.

— Верю, что так и будет, — пробормотал учитель, повернулся и неспешно двинулся по траве, в заросли на кряже.

Фюн приготовил лосося. Хорош он был, соблазнителен, вкусен, пока коптился на деревянной тарелке среди прохладной зеленой листвы; таков же он был и для Финегаса, когда он вернулся из-за кустов и уселся в траву на пороге лачуги. Он смотрел на рыбу не только глазами. Он смотрел на нее всем сердцем, душою в глазах, а когда повернулся глянуть на Фюна, мальчишка не понял, к рыбе была любовь в тех глазах или к нему. Но все же понял он, что великий миг для поэта настал.

— Итак, — молвил Финегас, — объел ли ты меня все же?

— Разве не дал я слово? — ответил Фюн.

— И все-таки, — продолжал учитель, — я ушел, чтобы смог ты съесть рыбу, если б почуял, что должен.

— С чего бы хотеть мне чужую рыбу? — сказал гордый Фюн.

— С того, что у юных желанья сильны. Я думал, что ты, может, попробовал, а затем и объел меня совсем.

— Я случайно ее попробовал, — рассмеялся Фюн, — ибо, покуда рыба жарилась, у нее под шкурой вздулся громадный пузырь, я прижал его пальцем. Обжегся — и сунул палец в рот, чтоб не было так больно. Если лосось твой такой же на вкус, каким показался мне мой палец, — смеялся Фюн, — очень он, значит, хорош.

— Как, говоришь, звать тебя, родное сердце? — спросил поэт.

— Я говорил, что зовут меня Демне.

— Имя твое — не Демне, ⁴— промолвил добрый учитель, — имя твое — Фюн.

— Так и есть, — отозвался юнец, — но мне неведомо, откуда ты это знаешь.

— Пусть и не ел я Лосося Знания, кое-какое свое соображение имеется и у меня.

— Хитро это — знать то, что ты знаешь, — изумленно проговорил Фюн. — Что еще тебе про меня известно, милый учитель?

— Известно мне, что я не сказал тебе правду, — ответил, скрепя сердце, Финегас.

— Что же сказал ты мне взамен?

— Я сказал тебе ложь.

— Нехорошо это, — признал Фюн. — Что же за ложь то была, учитель?

— Я сказал тебе, что Лосось Знания должен был попасться мне — согласно пророчеству.

— Да.

— И это правда — я поймал рыбу. Но я не сказал тебе, что лосось полагался не мне, хотя и такое было в пророчестве, и умолчание это есть ложь.

— Ложь невеликая, — утешил его Фюн.

Не должна она сделаться больше, — сурово ответил поэт.

— Кому же положена рыба?

— Положена рыба тебе, — ответил Финегас. — Положена Фюну, сыну Кула, сыну Башкне, и отдана будет ему.

— Тебе будет половина рыбы, — вскричал Фюн.

— Ни кусочка и шкуры не съем, даже самого малого, с кончик малейшей кости, — решительно молвил бард, трепеща. — Ешь эту рыбу, а я посмотрю на тебя и восхвалю богов Подземного мира²⁵ и всех Стихий.

Фюн съел Лосося Знания, и, когда рыба исчезла, громадная радость, покой и восторг вернулись к поэту.

— Ах, — сказал он, — велика была схватка моя с этой рыбой.

— Боролась она за жизнь? — спросил Фюн.

— Боролась, но не это имею я в виду.

— Ты тоже съешь Лосося Знания, — заверил его Фюн.

— Ты его съел, — воскликнул блаженный поэт, — и раз ты подобное мне обещаешь, оно оттого, что ты ведаешь.

— Я обещаю и ведаю, — сказал Фюн, — ты еще съешь Лосося Знания.

Все, что мог, он от Финегаса перенял. Его обучение завершилось, пришло время испытать его и попробовать все остальное, что было у Фюна в уме и теле. Простился он с милым поэтом и отправился в Тару Королей.

Стояла пора Саваня²⁶, и в Таре шло празднество, где собирались со всей Ирландии те, кто был мудр, или умел, или благородных кровей.

Вот какова была Тара, когда была она. Возвышался в ней укрепленный чертог Верховного короля, снаружи — еще одно укрепление, в стенах которого четыре дворца поменьше, по одному на каждого из четырех королей окраин²⁷; снаружи — великий зал пиров, а вокруг всего священного холма в исполинской его шири возносились внешние бастионы Тары. Отсюда, из сердца Ирландии, шли четыре дороги — на север, юг, восток и запад, а вдоль тех дорог, сверху донизу и по обе стороны Ирландии, перед Саванем неделю за неделей двигался бесконечный поток путников.

Вот веселая ватага пронесла великие сокровища — украшать шатер владыки Мунстера. Вот, по другой дороге, едет чан из мореного тиса, громадный, как дом на колесах, влечет его сотня прилежных волов, а в чане — эль, каким утолят жажду королевичи Коннахта. На третьей дороге — ученые мужи Лейнстера, у каждого замысел в голове, из-за которого расстроится длав²⁸ с Севера, а у южного отвиснет челюсть и станет ему неловко, и шагают они торжественно, каждый — при лошади, что нагружена с горкой и вширь отчищенными от коры ивовыми или дубовыми щепами, изрезанными сверху донизу огамическими письменами; первые строки стихов (ибо записывать больше первой строки было преступлением перед мудростью), имена и даты владык, порядок законов Тары и подчиненных краев, имена мест и их значения²⁹. На буром жеребце, что бредет себе мирно, быть может, едут битвы богов — за две или десять тысяч лет; эта кобыла с изящной поступью и злыми глазами, может, гнется под грузом од, записанных на дубе, в честь семьи ее обладателя, да под тюками баек чудных, добавленных на всякий случай; а может, тот пегий конек сдает задом в канаву всю историю Ирландии.

В таких странствиях все говорили со всеми, ибо все были друзья, и всяк считал оружие в чужой руке лишь подспорьем, чтоб тыкать неспешную корову или умиротворять громким шлепком гордокопытного жеребенка.

В это бурление и толчею веселого человеколюбия и проскользнул Фюн, и будь у него настроение драчливо, как у раненого кабана, все равно не нашел бы он тут, с кем повздорить, и будь у него взгляд пронзителен, как у ревнивого мужа, не встретил бы он взгляда, в котором расчет, угроза или страх: Покой Ирландии торжествовал, и на шесть недель человек человеку сосед, а народ — гость Верховного короля. Фюн пошел следом за знаменитыми.

Его прибытие совпало с первым днем празднеств и великого пира-приветствия. Фюн небось изумлялся, глядя на яркий город, на колонны сияющей бронзы и на кровли, выкрашенные во все цвета, — каждый дом казался укрытым простертыми крыльями исполинской роскошной птицы. Наверняка поразили его и сами дворцы, пышные от красного дуба, отполированные внутри и снаружи заботой и жизнью тысячи лет, вырезанные терпеливой сноровкой бесчисленных поколений самых великих творцов самой творящей страны в западном свете. Должно быть, город казался оплотом грез, таким, что хватает за сердце, когда, заходя с великой равнины, Фюн увидел Тару Королей, что стояла на холме, словно в ладони, и собирала все золото солнца, чтобы отдать его в яркости столь же пышной и нежной, как эта вселенская щедрость.

В великом зале торжеств все было готово к пиру. Благородные люди Ирландии со своими неотразимыми спутницами и лучшие из ученых и искусников расселись по местам. Сам Ард Ри, Конн Ста Битв³⁰, воздвигся на возвышении, что царило над всем обширным залом. По правую руку воссел его сын Арт, кто станет таким же знаменитым, как и отец его³¹, а по левую руку устроился на почетном месте Голл Мор мак Морна, вождь фениев Ирландии. Со своего возвышения Верховный король видел каждого человека, знаменитого по всякой причине. Он знал всех, кто собрался здесь, ибо слава любого увековечивается в Таре, а за креслом короля стоял глашатай и говорил королю о любом, кого король мог не знать или забыть.

Конн подал знак, и гости уселись.

Приближалось время слугам встать за спины хозяев и повелительниц. Но на миг великий зал замер, и двери закрыли — в почтении, прежде чем войдут слуги.

Оглядывая гостей, Конн заметил юнца, что продолжал стоять.

— Вон благородный, — пробормотал король, — кому не досталось места.

Нет сомнений: тут управитель пира зарделся.

— И я, — продолжал король, — похоже, не знаю этого юношу.

Не знал его и глашатай, равно как и бессчастный управитель, — да и никто не знал: все взгляды обратились туда же, куда королевский.

— Подайте мне рог, — велел милостивый повелитель.

Царственный рог вложили ему в ладонь.

— Благородный юнец, — воззвал он к страннику, — желаю я пить за твое здоровье и приветствовать тебя в Таре.

Юноша подался вперед, плечами шире любого великого мужа в собрании, выше и лучше сложенный, светлые кудри плеснули у безбородого лика. Король вложил рог ему в руку.

— Скажи мне имя твое, — велел он негромко.

— Я Фюн, сын Кула, сына Башкне, — молвил юнец.

И вслед словно краткая молния промчалась по залу, и каждый содрогнулся, и сын великого убиенного вожака глянул за плечо королю, в сверкнувшие очи Голла. Но ни слова, ни одного движения — кроме слов и движений самого Ард Ри.

— Ты сын друга, — сказал великодушный властитель. — И место друга тебе полагается.

И усадил он Фюна по правую руку от своего сына Арта.

Следует знать, что в ночь на праздник Саваня врата, отделяющие этот мир от иного, отворяются, и обитатели обоих миров способны покинуть свое пространство и явиться в соседний мир.

Жил в ту пору внук Дагды Мора³², Владыки Иномирья, и звали его Аллен мак Мидна, из сида Финнахи³³, и Аллен этот пылал неутолимой враждой к Таре и Ард Ри.

Верховный король Ирландии был не только ее властителем, но и вождем людей, обученных чародейству, и, возможно, однажды Конн сыскал приключений в Тир на Ног³⁴, Земле Юных, и содеял какой-то поступок — или проступок по отношению к Аллену или его семье. По правде говоря, совершил он, скорее всего, что-то бесславное, ибо от ярости возмездия ежегодно приходил в дозволенное время Аллен разорять Тару.

Девять раз являлся он творить возмездие, но не стоит думать, что способен он был уничтожить священный город: Ард Ри и чародеи умели этому помешать, но ущерб Аллен нанести мог столь значительный, что Конн прилагал особые чрезвычайные усилия против Аллена — в том числе и на всякий случай.

А потому, когда пришел праздник и началось пиршество, Конн Ста Битв поднялся с трона и обозрел собравшихся.

Цепь Молчания сотряс служитель, долг и честь которого — Серебряная Цепь, и от ее нежного звона зал умолк, и все затаились в ожидании того, что предложит в речи своей Верховный король.

— Друзья и победители, — молвил Конн, — Аллен, сын Мидны, восстанет нынче из Слив-Фуа с потусторонним ужасным огнем против нашего города. Есть ли средь вас тот, кто любит Тару и короля, кто возьмется защищать нас от этого созданья?

Говорил в тишине, а когда досказал — вслушался в то же молчание, однако теперь сделалось оно глубоким, зловещим, мучительным. Всякий муж смотрел неловко на соседа и переводил взгляд на винный кубок у себя в руке или на свои пальцы. Сердца юных разгорячились на доблестный миг — и остыли в следующий: все они слышали об Аллене с севера, из сида Финнахи. Благородные попроще поглядывали из-подо лбов на вожаков познатнее, а те тайком посматривали на величайших. Арт Ог мак Морна Тяжкие Удары принялся обкусывать заусенцы, Конан Сквернослов и Гарра мак Морна раздраженно бурчали друг на друга и на соседей, даже Кэльте, сын Ронана, уставился себе в колени, а Голл Мор потягивал вино без всякого блеска в очах. Жуткое смущение царило в великом зале, Верховный король стоял в этой трепетавшей тишине, и благородное лицо его, что поначалу было добрым, сделалось хмурым, а затем и ужасно суровым. В следующий миг, к бессмертному сраму каждого присутствовавшего, королю пришлось бы принять собственный вызов и объявить себя в тот вечер заступником Тары, но срам, что был на лицах его народа, остался бы в сердце их короля. Веселый ум Голла помог бы ему забыть, но даже его сердце страдало бы от воспоминания, с каким не посмел бы он уживаться. В тот ужасающий миг встал Фюн.

— Что, — молвил он, — достанется человеку, если возьмется он держать оборону?

— Все, о чем можно по праву просить, будет по-королевски пожаловано, — таков был ответ властелина.

— Кто поручается? — спросил Фюн.

— Короли Ирландии и Красный Кит³⁵ с его чародеями.

— Я возьмусь держать оборону, — сказал Фюн. И с этим присутствовавшие короли и чародеи связали себя словом в этой сделке.

Фюн покинул зал пира, и, пока шел он, все, кто был там из благородных, воинов и слуг, прославляли его и желали ему удачи. Но в сердцах своих прощались с ним, ибо не сомневались: этот юнец шагает на смерть неминуемую, его уже можно считать мертвецом.

Наверное, Фюн ждал помощи у самого народа сидов, ибо по матери происходил из народа Дану, хотя по отцу кровь его была крепко заварена на смертном прахе. А может, он ведал, как развернутся события, ибо съел Лосося Знания. Впрочем, нет записей, что в тот раз привлек он чародейское искусство — не то что в прочих своих приключениях.

То, как Фюн обнаруживал, что произойдет, а что скрыто, всегда было одинаково — и много раз описано. Приносят ему мелкое продолговатое блюдо из чистого бледного золота. Наполняют то блюдо чистой водой. Склоняется Фюн над блюдом и смотрит в воду, а сам сует большой палец в рот, под «зуб знания» — зуб мудрости.

Знание, следует сказать, — выше волшбы, и искать его следует пуще. Вполне можно увидеть, что происходит, и при этом не знать, что впереди, ибо если видение есть вера, это не значит, что видение или верование есть знание. Многие способны видеть предмет и верить в него — но знать о нем так же мало, как человек, не способный ни на то, ни на другое. Фюн же умел видеть и знать — или уж всяко понимать заметную часть своих видений. Он разбирался в чародействе, как ни крути, ибо всегда был известен как человек Ученый, а позднее при доме его жило двое чародеев, и звали их Дирим и мак Рет³⁶, они выполняли за своего владыку черновую работу познания.

Но не от сидов, однако, пришла Фюну подмога.

Прошагал Фюн насквозь все укрепления, покуда не выбрался к внешней могучей стене, границе города, а когда миновал и ее — оказался на широкой равнине Тары. Кроме него, никого за стенами не было, ибо в ночь на праздник Саваня лишь безумец покинул бы прибежище дома, будь тот хоть в огне: какое б несчастье ни творилось в доме, ничто не сравнится с бедствиями вне его.

Шум пира не долетал до Фюна — возможно, впрочем, что в великом зале царила стыдливая тишина, — а огни города скрылись за многими великими укреплениями. Небо над Фюном, земля — под ним, и более ничего — вернее, лишь тьма и ветер.

Но тьмой не напугаешь Фюна, он, воспитанник сумрака, вырос в ночи лесов, да и ветер не уязвлял ни слух его, ни сердце. Ни одной ноты в этом оркестре не прозвучало, над какой не размыслил бы он и сам не стал бы ею, а такое становленье есть волшебство. Долгий стон этих звуков; взбудораженный шепот, тишь; пронзительный сладостный свист, столь тонкий, что едва слышим, его скорее ловят нервы, не ухо; скрежет, внезапный, как вопль беса, и шумный, как десять громов; крик, словно бы того, кто мчит, оборачиваясь, к убежищу листвы и темени; плач, словно кто-то терзается вековой грустью, что памятна лишь иногда, но если уж памятна, то как боль! Ухо Фюна знало, в каком порядке наступают они, как нарастают и затихают. Прислушиваясь в темноте к этой охапке шумов, что шумят, он умел расплести их, разложить по местам и осмыслить все оттенки звучания, из коих слагается хор: вот кроличий топот, а вот спешка зайца; куст зашуршал вдали, но шорох тот — птица; вот этот нажим — волк, а вот эта заминка — лиса; скрип вон там — грубый лист о кору, а вот этот царап — коготь ласки.

Страх не может быть там, где есть знание, и Фюн не боялся.

Ум его, занятый молча со всех сторон, перебирал звуки по одному, осмыслял их.

— Человек, — молвил Фюн и прислушался к той стороне — к городу.

Так и есть — человек, едва ли не столь же умелый во тьме, как сам Фюн. «Это не враг, — подумал Фюн, — он шагает открыто».

— Кто идет? — выкликнул он.

— Друг, — ответил шедший.

— Дай имя друга, — сказал Фюн.

— Фиакаль мак Кона, — прилетел ответ.

— Ах, трепет сердца! — вскричал Фюн и бросился к великому разбойнику, кто пекся о нем на болотах. — Так ты не боишься, — радостно молвил он.

— По правде — боюсь, — прошептал Фиакаль, — и в тот миг, когда дело мое с тобой будет кончено, я побегу назад со всей прытью, с какой понесут меня ноги. Пусть боги стерегут мой отход, как устерегли и прибытие, — благочестиво проговорил разбойник.

— Да будет так, — отозвался Фюн. — Скажи мне, зачем ты пришел?

— Есть ли замысел у тебя, как воевать с владыкой из сида? — прошептал Фиакаль.

— Нападу на него, — ответил Фюн.

— Это не замысел, — простонал Фиакаль. — Нам не нападение замышлять надо, а победу.

— Так ли ужасен он? — спросил Фюн.

— Еще как. Никто ни приблизиться к нему не в силах, ни убраться подальше. Он приходит из сида, играя сладчайшую, тихую музыку на тимпане³⁷ и флейте, и всяк, кто слышит ту музыку, погружается в сон.

— Я не засну, — сказал Фюн.

— Заснешь еще как — все засыпают.

— А дальше что? — спросил Фюн.

— Когда все засыпают, Аллен мак Мидна изрыгает копье огня изо рта, и все, чего ни коснется то пламя, уничтожается, и Аллен способен метать это пламя в невероятную даль, в любую сторону.

— Ты очень отважен, коли пришел мне помочь, — пробормотал Фюн, — особенно потому, что никак не способен помочь мне.

Могу, — отозвался Фиакаль, — но мне нужна плата.

— Какая?

— Треть того, что получишь ты сам, — и место в твоем совете.

— Обещаю тебе все это, — сказал Фюн, — а теперь изложи мне свой замысел.

— Помнишь мое копье с тридцатью заклепками из арабского золота на втулке?

— То самое, — уточнил Фюн, — у которого острие замотано в покрывало и сунуто в ведро с водой да приковано к стене заодно — ядовитая Бирха?[10]

— Она-она, — отозвался Фиакаль. — Это копье самого Аллена мак Мидны, — продолжил он, — и забрал его у сидов твой отец.

— И что же? — спросил Фюн, размышляя при этом, как сам Фиакаль заполучил копье, но великодушно решил не уточнять.

— Как услышишь, что приближается великий воин из сидов, распеленай острие копья и склони над ним лицо: жар копья, вонь его, все его коварные и едкие свойства не дадут тебе заснуть.

— Уверен? — переспросил Фюн.

— При таком зловонии никак не заснуть — никому, — решительно подтвердил Фиакаль. И продолжил: — Аллена мак Мидна поймаешь врасплох, когда бросит он играть и начнет изрыгать огонь: решит, что все спят, и тогда ты нападешь на него, как собирался, — и удачи тебе в том.

— Я верну ему копье, — сказал Фюн.

— Вот оно, — сказал Фиакаль, доставая Бирху из-под плаща. — Но будь с ним осторожен, сердце мое, бойся его, как боишься воителя Дану.

— Ничего не стану я бояться, — сказал Фюн, — и жаль мне лишь Аллена мак Мидна, который получит назад свое копье.

— Пойду я теперь, — прошептал ему друг, — ибо темнеет и там, где, казалось, уж больше нет места тьме, и чую зловещее я в этом просторе, и оно мне не нравится. Тот воитель из сида может явиться в любое мгновение, и если услышу я хоть один звук его музыки, мне конец.

Разбойник ушел, и Фюн вновь остался один.

Он слушал, как удаляются шаги, пока не стихли они совсем, и единственный звук, что добирался до настороженных ушей Фюна, был стуком его же сердца.

Даже ветер примолк, и, казалось, ничего не осталось в мире, кроме тьмы и самого Фюна. В этой исполинской тьме, в незримой тиши и пустоте, ум способен перестать быть личным себе самому. Затопить его способно пространство, слиться с ним, и сознание можно передать или же растворить, и человек сумеет заснуть стоя, ибо ум страшится одиночества больше всего на свете и сбежит хоть на луну, лишь бы не погружаться в свое бытие.

Но Фюн одинок не был — и не убоялся, когда явился сын Мидна.

Минула широкая полоса безмолвной ночи, мгновение за мгновением в медлительной последовательности, и не было в ней перемен, а значит, не было времени; не было прошлого и будущего — лишь одуряющее, бесконечное нынешнее, кое почти что уничтоженье сознания. Следом случилась перемена: облака тоже двигались, и меж ними наконец почуялась луна — не засияла она, а просочилась светом, блеск, слой за слоем, пробирался насквозь и был слабее, чем даже призрак или воспоминание о нем; видно было его так слегка, так едва ли, что глаз усомнился б, видит он или нет, и мог бы решить, что это лишь память воссоздает все еще не возникшее.

Но око Фюна — око дикого зверя, что выслеживает темноту и движется в ней с умом. Он увидел — не предмет, но движенье: нечто темнее тьмы, что царила вокруг, не суть, но присутствие и, так сказать, грядущий нажим. Вскоре услышал он осторожную поступь великой сущности.

Фюн пригнулся к копью и распустил обмотки.

И тут из тьмы донесся другой звук — тихий, сладостный, восхитительно радостный, восхитительно мягкий, и столь мягок был он, что ухо едва уловило его, столь сладостен, что слух желал засекать лишь его и силился слышать в ущерб всему остальному, что может принять человек: музыка иного мира! Неземная, бесценная музыка сидов! И так уж она сладка была, что чувства стремились к ней, а добравшись, в полусне шли за нею по пятам, и сливались с ней, и не могли вернуться на место, покуда не завершится чужедальний напев и слух не отпустят на волю.

Но Фюн укрылся копьем, прижал к нему лоб, чтобы ум и все чувства приникли к скворчавшему, убийственному острию.

Музыка прекратилась, и Аллен, зашипев, выдал ртом яростное голубое пламя, словно прошипел молнию.

Тут показалось бы, что Фюн применил чары, ибо, распахнув бахромчатый плащ, принял он пламя. Хотя скорее — остановил его: скользнуло оно по плащу и устремилось в землю на глубину двадцати шести 1ИЯ пядей, и потому тот склон зовется гленом Плаща[11], а пригорок, на котором стоял Аллен, зовется ардом Огня[12].

Можно вообразить изумление Аллена мак Мидна, когда увидел он, что незримой рукой огонь его пойман и укрощен. И можно вообразить, что тут он испугался: кто способен страшиться сильнее чародея, который узрел, как чары его не подействовали, и, зная о чародейской силе, задумался, что тут за силы, каких он не представлял, — возможно, их стоит бояться.

Все Аллен мак Мидна проделал как положено. Флейта играла, играл и тимпан, всяк, заслышав ту музыку, должен уснуть, но вот же огонь его остановлен в полете — и укрощен.

Аллен со всей чудовищной мощью, какою владел, дунул вновь, и могучая струя голубого огня полетела, ревя и свистя, от него, но поймали ее, погасили.

Ужас взметнулся в воителе из Дивных; развернулся он и сбежал, не ведая, что там, позади, но страшась этого так, как прежде ничего никогда не страшился, а неведомое бросилось вслед: чудовищная оборона обернулась погоней, мчала по пятам, словно волк у бока быка.

К тому ж Аллен был не в своем мире! Он действовал в мире людей, где движенье дается непросто, и самый воздух — обуза. В своем пространстве, в родимой стихии он, может, и убежал бы от Фюна, но здесь мир Фюна, его стихия, и удирающий бог недостаточно плотен, ему не уйти. Ну и гонку же он устроил, однако, ибо у самых врат в мир сидов нагнал Аллена преследователь. Фюн сунул палец в петлю великого копья, и с тем броском пала ночь на Аллена мак Мидна. В глазах почернело, ум закружился, умолк, там, где был Аллен, наступило ничто, и как только Бирха вошла ему меж лопаток, истончился Аллен, споткнулся, порожний, и умер. Фюн снял его милую голову с плеч и отправился в ночь — и в Тару.

Победоносный Фюн, тот, кто ссудил смертью бога, и кому смерть была суждена, и кто теперь мертв!

С рассветом добрался он до Тары.

Поутру все проснулись рано. Желали смотреть, что разрушил великий сид, но увидели юного Фюна и грозную голову, какую держал он за волосы.

— Чего ты потребуешь? — спросил Ард Ри.

— Попрошу то, что по праву могу, — ответил Фюн, — водительство у фениев Ирландии.

— Выбирай, — сказал Конн Голлу Мору, — либо покинешь Ирландию, либо руку подашь этому вожаку и будешь его человеком.

Голл способен был на такое, что другому не по плечу, — и мог свершить это великолепно и оттого не унизить себя.

— Вот рука моя, — сказал Голл.

И подмигнул он, глядя в суровые юные очи, что смотрели на Голла, когда тот смирился.

Есть люди, каким собаки совсем не милы, — обычно не милы они женщинам, — но в этом рассказе есть мужчина, не любивший собак. Хуже того, он их на дух не выносил. Лишь завидит — сразу чернеет лицом и давай швырять в них камнями, пока не прогонит с глаз долой. Но Сила, что хранит все живое, наградила того человека косоглазием, и поэтому он вечно промахивался.

Звали того человека Фергусом Фюнлиа, а его оплот находился близ гавани Голуэя. Стоило какой-нибудь собаке тявкнуть, как он вскакивал с места и швырял все, чем владел, в окно — туда, откуда залаяли. Слуг, которые не любили собак, он награждал, а когда слыхал, что кто-то утопил щенков, навещал того человека и пытался жениться на его дочери.

Поженились Оллан и Тирен, и отправились в Ольстер, и жили там очень счастливо. Но закон жизни — непостоянство: ничто не длится без перемен сколько-нибудь долго, счастье превратится в несчастье, а его заместит радость, какую оно потеснило. Но и с прошлым нельзя не считаться: редко оно далеко позади, как нам бы хотелось, — частенько оно перед нами, стоит на пути, и будущее спотыкается, стоит нам помыслить, будто дорога открыта, а радость присвоена.

У Оллана имелось прошлое. Он его не стыдился, просто считал, что с ним кончено, хотя на деле оно лишь начиналось, ибо то, что зовем мы грядущим, есть беспрестанное начало былого.

До того, как вступить в фианну, был он влюблен в деву из сидов, по имени Охт Дялв (Пригожая Грудь), и много лет были они полюбовниками. Как же часто навещал он свою возлюбленную в Дивных землях! С каким пылом и предвкушением стремился туда; любовный посвист, каким призывал он ее, вёдом был всякому из сидов, и судили о нем многие нежные милые девы из Дивных.

— Тебя вон высвистывают, Пригожая Грудь, — говорила ее сестра-сида, а Охт Дялв отвечала:

— Да, это мой смертный, любовь моя, трепет сердца, единственное сокровище.

Откладывала она прялку — или вышивку, если этим была занята, — а если пекла славный пшеничный хлеб на меду, бросала его, пусть печется сам, и мчала навстречу Оллану. И отправлялись они рука об руку в края, что благоухали яблоневым цветом и медом, смотрели на тяжко склоненные ветви, на облака, что плясали, сияли. Или же вставали рядом и грезили, замкнув объятия и взгляды, созерцали друг друга с головы до пят: Оллан смотрел в нежные серые колодцы, что блестели и мерцали под тонкими бровями, а Охт Дялв вперялась в громадные черные очи, что попеременно делались то мечтательными, то разгоряченными, вечно, попеременно.

А затем Оллан возвращался в мир людей, а Охт Дялв — к своим делам в Земле Юных.

— Что он сказал? — спрашивала ее сестра-сида.

— Сказал, что я — Ягода Гор, Звезда Познания, Цветок Малины.

— Вечно они говорят одно и то же, — супилась сестра.

— Но смотрят по-разному, — возражала Охт Дялв. — Чувствуют разное, — продолжала она тихонько; и дальше текла бесконечная беседа.

Но вот Оллан перестал появляться у Дивных, и Охт Дялв удивлялась, а сестра ее сто догадок придумала, одна хуже другой.

— Он не мертв — иначе был бы здесь, — сказала сестра. — Он тебя позабыл, моя милая.

Долетели до Тир на Ног вести, что Оллан женился на Тирен, и когда услыхала о том Охт Дялв, ее сердце на миг перестало биться, и она закрыла глаза.

— Что ж! — сказала ей сестра-спда. — Вот сколько длится любовь смертных, — добавила она, и печальное торжество было у нее в голосе, как и положено сестрам.

Но на Охт Дялв низошла ярая ревность и отчаяние, каких не бывало средь сидов никогда, и с того мига по силам ей стало любое злодейство, потому что не так-то просто смирять два порыва: голод и ревность. Охт Дялв решила, что женщина, присвоившая себе воздыханья Оллана, должна проклясть день, когда это случилось. Охт Дялв размышляла, копила в сердце месть, сидя в задумчивом уединении и озлобленной сосредоточенности, покуда не вызрел замысел.

Она искусна была в чародействе, умела менять обличия, а потому превратилась в женщину-посланницу⁴² Фюна, знаменитейшую на всю Ирландию, отправилась из Дивных краев и появилась в мире людей. Добралась до твердыни Оллана.

Оллан знал, как выглядит посланница Фюна, однако удивился, завидев ее.

Она его поприветствовала:

— Здоровья и долголетия, повелитель.

— Здоровья и добрых дней, — ответил он. — Что привело тебя сюда, родное сердце?

— Я от Фюна.

— И каково же послание? — спросил он.

— Царственный вождь намерен тебя навестить.

— Примем с радостью, — сказал Оллан. — Устроим ольстерский пир.

— Всему белому свету известно, что это значит, — любезно отозвалась посланница. — А еще, — продолжила она, — у меня есть весть для твоей королевы.

Тирен вышла из дома к посланнице, но лишь отошла она недалеко, извлекла Охт Дялв из-под плаща ореховый прут и стукнула им королеву по плечу, и в тот же миг затрепетала Тирен, задрожала и закружилась внутрь и вниз — и приняла облик гончей.

Печально было смотреть на эту прекрасную стройную собаку, дрожавшую, ошеломленную; печально видеть милые очи, что глядели жалко — в ужасе и изумлении. Но Охт Дялв не опечалилась. Заплела она цепь на шее гончей, и двинулись обе на запад, к дому Фергуса Фюнлиа, о ком шла молва, что с собаками хуже его не обращается никто в целом свете. Из-за этой молвы и вела Охт Дялв к нему гончую. Не искала она той собаке доброго дома — хотела найти ей худший, какой только есть, и думала, что Фергус отомстит за нее, за ее ярость и ревность, какие питала она к Тирен.

Шли они, и Охт Дялв измывалась от злости над собакой, трясла и дергала цепь. Не раз и не два выла гончая в пути, не раз и не два тихонько скулила.

— Ах ты разлучница! Ах ты воровка чужих возлюбленных! — яростно говорила Охт Дялв. — Каково будет полюбовнику твоему, увидь он тебя сейчас? Ну и лицо на нем станет, увидь он твои вострые уши, морду твою долгую, дрожкие тощие ноги твои, длинный серый хвост. Не будет любить тебя больше, паршивка! Ты слыхала про Фергуса Фюнлиа, — продолжала она, — про человека, что не переносит собак?

Тирен, конечно же, знала о Фергусе.

— К Фергусу отведу тебя, — вскричала Охт Дялв. — Он тебя забросает камнями. Не кидали в тебя камней. Ах, паршивка! Не знаешь, как это, когда камень цепляет ухо с крученым свистом, не знаешь, как остро и тяжко он ударяет в тощую ногу. Воровка! Смертная! Паршивка! Никогда тебя не пороли, но теперь-то высекут. Услышишь песню плети, когда изовьется она вперед, куснет внутрь да свернется обратно. Будешь выкапывать по ночам старые кости тайком и грызть их с голоду. Будешь выть и скулить на луну, содрогаться от холода и никогда уж не уведешь у другой возлюбленного.

Вот такими словами и таким голосом говорила она с Тирен, пока шли они дальше, и гончая дрожала, сжималась и скулила жалостливо, отчаянно.

Явились они к твердыне Фергуса Фюнлиа, и Охт Дялв потребовала приема.

— Оставь собаку снаружи, — сказал слуга.

— Не оставлю, — ответила посланница-самозванка.

— Войти можешь только без пса — или стой снаружи с собакой, — ответил насупленный страж.

— Ручаюсь, — восклицала Охт Дялв, — в том, что войду я с собакой, или хозяину твоему предстоит отвечать Фюну.

При имени Фюна слуга чуть не упал, где стоял. Помчался к хозяину, и сам Фергус вышел к великим вратам твердыни.

— Верой моей клянусь, — вскричал он в изумлении, — это пес.

— Пес и есть, — пробурчал угрюмый слуга.

— Поди прочь, — сказал Фергус Охт Дялв, — а когда прикончишь собаку, вернись — и я тебя награжу.

— Жизни тебе и здоровья, мой добрый владыка, от Фюна, сына Кула, сына Башкне, — сказала она Фергусу.

— Жизни и здоровья Фюну, — ответил он. — Зайди в дом и доложи свое сообщение, но собаку оставь снаружи, ибо не выношу я собак.

— Собака пойдет со мной, — сказала посланница.

— Как так? — сердито воскликнул Фергус.

— Фюн посылает тебе эту гончую, чтоб ты о ней пекся, пока он за ней не явится, — сообщила посланница.

— Удивительно это, — пробурчал Фергус, — ибо Фюн осведомлен, что нет на свете того, кто не любит собак сильнее, чем я.

— Как бы то ни было, владыка, я передала послание Фюна, и у ног моих пес. Примешь или откажешь?

— В этом одном я и мог бы отказать Фюну, — молвил Фергус, — но ни в чем не могу отказать я ему, давай сюда пса.

Охт Дялв вручила Фергусу цепь.

— Ах ты дрянная собака! — сказала она.

И с тем удалилась, довольная местью, и возвратилась в родной сид.

Назавтра Фергус призвал слугу.

— Перестала ль собака дрожать? — спросил он.

— Нет, повелитель, — отозвался слуга.

— Приведи сюда тварь, — сказал хозяин, — ибо пусть кто угодно сидит недовольный, но Фюн должен быть доволен.

Привели собаку, и он осмотрел ее желчными, злыми глазами.

— Дрожит и впрямь, — сказал он.

— И впрямь дрожит, — подтвердил слуга.

— Как лечат от дрожи? — спросил хозяин, ибо считал, что, если у зверя отнимутся ноги, Фюн доволен не будет.

— Есть один способ, — с сомнением произнес слуга.

— Если есть — излагай! — сердито вскричал хозяин.

— Возьмите тварь на руки, обнимите да поцелуйте, и перестанет дрожать. — Такой был ответ.

— В смысле?.. — загрохотал хозяин и потянулся к дубинке.

— Так я слышал, — смиренно молвил слуга.

— Возьми ее на руки, — велел Фергус, — обнимай и целуй ее, и коли замечу я хоть малую дрожь у собаки, прошибу тебе голову.

Слуга склонился к гончей, но та цапнула его за руку, а заодно чуть не откусила нос.

— Я этой собаке не нравлюсь, — сказал слуга.

— Мне тоже, — взревел Фергус, — убирайся с глаз моих.

Слуга ушел, и Фергус остался один на один с гончей, но несчастный зверь так напугался, что принялся трепетать в десять раз пуще прежнего.

— У нее ноги отнимутся, — сказал Фергус. — Фюн обвинит меня, — воскликнул он в отчаянии.

Направился к псине.

— Если откусишь мне нос или хоть кончиком зуба притронешься к моему пальцу!.. — пригрозил он.

Подобрал собаку, но та не кусалась — только дрожала. Фергус осторожно подержал ее на руках, миг-другой.

— Уж коли надо ее обнимать, — сказал он, — буду ее обнимать. Ради Фюна я б сделал и больше.

Прижал, приголубил зверя на груди, принялся расхаживать туда и сюда по залу. Собачий нос устроился у него под подбородком, Фергус прилежно пса обнимал — одно объятие на пять шагов, и собака высунула язык и робко лизнула его в подбородок.

— Перестань, — возопил Фергус, — брось навсегда. — Весь покраснел и злобно зыркнул себе под нос. Нежный карий глаз глянул снизу, робкий язык еще раз коснулся его подбородка.

— Если надо ее целовать, — сумрачно проговорил Фергус, — поцелую: ради Фюна я б сделал и больше, — простонал он.

Склонил голову, зажмурился и подтянул песью пасть к губам. И тут собака завозилась у него на руках, тихонько затявкала, лизнула там-сям, и Фергус едва сумел ее удержать. Поставил собаку на пол.

— Нисколько теперь не дрожит, — сказал он.

Что правда, то правда.

Куда б ни шел он, собака бежала за ним, слегка наскакивала на него, чуть-чуть трогала лапой и глаз не сводила с него, смотрела так пылко и умно, что Фергус поражался.

— Я этой собаке нравлюсь, — удивленно бормотал он.

— Руку свою даю, — воскликнул он назавтра, — мне нравится эта собака.

А на следующий день он уж звал ее «мое сокровище, моя веточка». Неделя прошла — и он уж не мог ни на миг без нее оставаться.

Его мучила мысль, что какой-нибудь злой человек может швырнуть камень в эту собаку, и потому собрал слуг и стражников и воззвал к ним.

Сказал им, что эта собака — Королева Живого, Трепет Сердца, Зеница Ока, и предупредил, что любой, кто хоть глянет на нее косо или вызовет дрожь в ней малейшую, ответит за этот проступок мученьями и бесправием. Перечислил беды, какие обрушатся на негодяя, — и начинался список с порки и завершался лишением членов, а посередине были такие затейливые и изобретательные издевательства, что кровь у людей, слышавших это, стыла в венах, а женщины из домочадцев лишились чувств, не сходя с места.

Со временем весть дошла до Фюна, что сестра его матери не живет с Олланом. Он тут же послал гонца, требуя исполнения клятвы, какую дал Оллан Фюну: чтоб немедля вернулась Тирен. Оллан был в печали, когда получил это требование. Он предполагал, что к исчезновению его королевы приложила руку Охт Дялв, и умолял, чтобы дали ему время найти пропавшую девушку. Он пообещал, что, если не сможет найти ее за определенное время, отдастся сам в руки Фюну и примет любой приговор, какой Фюн выдаст. Великий вожак согласился.

— Передай потеряхе: либо девушка, либо его голова, — сказал Фюн.

Оллан отправился к Дивным. Путь он знал и вскоре пришел к холму, где обитала Охт Дялв.

Уговорить ее встретиться с ним оказалось непросто, но она в конце концов согласилась, и они встретились под яблоневыми ветвями у Дивных.

— Что ж! — сказала Охт Дялв. — Ага! Нарушитель клятв, Предатель любви, — сказала она.

— Привет тебе и благословения, — смиренно молвил Оллан.

— Ручаюсь! — вскричала она. — Не будет тебе от меня благодати, ибо неблагодатно мне было, когда ты бросил меня в расставании.

— Я в опасности, — проговорил Оллан.

— А мне что с того? — отозвалась она свирепо.

— Фюн, может, потребует мою голову, — пробормотал он.

— Пусть забирает, что сумеет, — молвила она.

— Нет, — гордо сказал он, — он заберет то, что я могу дать.

— Послушаю твой рассказ, — холодно проговорила она.

Оллан изложил ей и завершил тот сказ вот как:

— Я уверен, ты спрятала девушку.

— Если я спасу твою голову от Фюна, — проговорила женщина-сида, — она станет моей.

— Так и есть, — сказал Оллан.

— А раз голова — моя, тело, что ниже ее, тоже мое. Согласен?

— Согласен, — ответил Оллан.

— Дай клятву, — сказала Охт Дялв, — если спасу тебя от этой напасти, я буду твоей возлюбленной до конца жизни и времени.

— Даю эту клятву, — сказал Оллан.

Охт Дялв отправилась к дому Фергуса Фюнлиа, сняла чары с собаки, и облик Тирен вернулся к ней; но с двух щенят, каких принесла гончая, чары снять нельзя, им пришлось остаться как есть. Эти два щенка — Бран и Школан. Их отдали Фюну, и он вечно любил их, ибо преданны были они и нежны, как умеют лишь псы, а умны они были, как люди. Кроме того, они Фюну — двоюродные.

Тирен попросил себе в жены Лугайд, любивший ее так давно. Пришлось ему доказать, что никакой другой женщине он не возлюбленный, а когда доказал, они поженились и жили далее счастливо — а только так и положено жить. Он сложил стих с такой первой строкой:

Мил день. Прекрасно око рассвета…

Тысячи радостных людей выучили его.

А вот Фергус Фюнлиа слег и целый год и один день пролежал в постели, страдая от сокрушительной нежности, и помер бы, если б Фюн не послал ему особенного щенка, и через неделю та молодая гончая стала Звездой Судьбы и Трепетом Сердца, и Фергус поправился — и тоже зажил себе счастливо.

Близился вечер, и фении решили больше в тот день не Охотиться. Собак высвистали к ноге, и начался спокойный поход домой. Ибо мужчины спокойно шагают вечером, каким бы ни был их дневной шаг, а собаки перенимают настрой у хозяев. Так шли они в вечер, пронизанный золотыми столпами, нежный оттенками, но тут вдруг выскочила из укрытия лань, и весь покой улетучился с этим прыжком: мужчины завопили, собаки залаяли, и началась яростная погоня.

Погоню Фюн любил во всякий час, и они с Браном и Школаном обогнали прочих людей и собак из отряда, и ничего не осталось в прозрачном мире, кроме Фюна, двух псов да гибкой прекрасной лани. Ну и валун-другой, между которыми неслись они или через них перемахивали; да одинокое дерево, что дремало безмолвно, красиво по-над тропой, да заросли, что сгущали милую тень, как улей сгущает мед, да шорох травы, что тянулась бескрайне, шевелилась, струилась, качалась под ветром непрестанными мерными волнами.

Позже в тот вечер, когда готовился Фюн ко сну, дверь в его опочивальню тихонько открылась, и вошла юная дева. Вожак всмотрелся в нее изо всех сил, ибо никогда не видел и не представлял себе женщину такой красоты. Конечно, не женщина она была, а юная дева, и держалась так изящно и благородно, а взгляд ее был столь скромен и возвышен, что вожак едва отваживался смотреть на нее, хоть и отвести взор никак не мог.

Стояла она на пороге, с улыбкой, застенчивая, как цветок, прекрасно робкая, словно лань, и вождь заговорил собственным сердцем.

— Женщина — Небо Рассвета, — сказал он. — Свет пены морской. Бела и душиста, как яблонев цвет. Пахнет пряно, медово. Возлюбленная моя превыше всех женщин на свете. Никогда никому ее не отнять у меня.

И мысль эта была ему радость и мука: радость, ибо сулила сладкое будущее, тревога, ибо пока не случилось оно — и, быть может, не станется.

Как глядели на него псы в той погоне — взгляд, что не смог он расчислить, — так же глядела и она, и во взоре ее был вопрос, что смущал Фюна, и утверждение, какого не ведал он.

Молвил ей Фюн, веля сердцу вести разговор.

— Я, похоже, не знаю тебя, — сказал он.

— Так и есть, не знаешь, — отозвалась она.

— Тем чудеснее, — продолжил он тихо, — ибо мне полагается знать здесь всех и каждого. Чего же ты хочешь?

— Прошу твоей защиты, властитель-вожак.

— Ее я дарую всем, — ответил он. — От кого тебя защитить?

— Я страшусь Фир Дорьхе.

— Темного Мужа из сидов?

— Он мне враг, — сказала она.

— Отныне и мне, — сказал Фюн. — Изложи мне свой сказ.

— Меня зовут Сайв, я из Дивных, — начала она. — Многие сиды даровали мне свою любовь, но я никому в своем краю любовь не отдала.

— Неразумно, — упрекнул ее собеседник с веселым сердцем.

— Я всем довольна была, — отозвалась она, — а то, чего не желаем мы, — в том не нуждаемся. Но уж если любовь моя и дана кому, он — из смертных, муж из мужей Ирландии.

— Чтоб мне без руки остаться, — воскликнул Фюн в смертельной тоске. — Кто же тот муж?

— Тебе он известен, — промолвила она. — Вот так жила я в покое средь Дивных и часто слыхала о своем смертном воителе, ибо слухи о его славных подвигах доносились до сидов, но пришел день, когда Черный Ведун народа богов⁴³ положил на меня глаз, и с тех пор, куда б я ни глянула, всюду вижу око его.

Умолкла она, и ужас, что был в ее сердце, возник у нее на лице.

— Он всюду, — прошептала она. — Он в зарослях и на холме. Смотрел на меня из воды, взирал и с небес. Голос его гремит в пустоте и тайно неумолчен в сердце. Ни здесь он, ни там, он повсюду, все время. Не убежать от него, — продолжала она, — и я страшусь. — Тут безмолвно зарыдала она и посмотрела на Фюна.

— Он мне враг, — прорычал Фюн. — Я именую его врагом.

— Защити меня, — взмолилась она.

— Там, где я, не бывать ему, — сказал Фюн. — Я тоже владею знанием. Я Фюн, сын Кула, сына Башкне, муж средь мужей и бог, где есть боги.

— Он звал меня в жены, — продолжала она, — но на уме у меня лишь мой любимый воитель, и Темному Мужу я отказала.

— Таково твое право, и, ручаюсь, если жив человек, которого ты желаешь, и если он не женат, он возьмет тебя в жены — или ответит мне за отказ.

— Он не женат, — сказала Сайв, — и ты ему малый указ.

Вождь тут задумчиво нахмурился.

— Не считая Верховного короля и других королей, я на этой земле владыка.

— Кто из мужей указ себе самому? — проговорила Сайв.

— Ты хочешь сказать, что я есть тот человек, которого ты ищешь? — спросил Фюн.

— Тебе отдала я любовь, — ответила Сайв.

— Счастливая весть! — воскликнул от радости Фюн. — Ибо в тот миг, когда ты вошла в эту дверь, я полюбил тебя и возжелал, и мысль, что нужен тебе другой, пронзила мне сердце как меч.

Конечно же, Фюн любил Сайв, как не любил ни единую женщину прежде и не полюбит ни одну впредь. Он любил ее, как доселе ничто. Нестерпимо было ему удаляться от Сайв. Увидав ее, ничего в целом свете не видел он, а когда видел весь свет без нее, было так, словно ничего он не видел — или словно видел грядущее, где все безнадежно и уныло. Рев оленя был музыкой Фюну, однако слов Сайв хватало ему с лихвой. Любил он по весне кукушкин зов с дерева, что выше всех прочих в лесу, и веселый посвист скворца в осенней чаще, или тонкое, сладкое очарованье, какое возникает в уме, когда жаворонок голосит, незримый, под небом, и притихшее поле внимает песне. Но голос жены был Фюну слаще, чем песня жаворонка. Из-за нее все в Фюне было чудесно, загадочно. Чародейство было у Сайв на кончиках пальцев. От ее тонких ладоней сгорал Фюн. От хрупких ступней стучало сердце его, и куда б ни повернулась голова Сайв, возникал у нее на лице новый очерк красы.

— Новая вечно, — говорил Фюн. — Она вечно лучше любой другой женщины; она вечно лучше себя самой.

Больше не пекся он о фениях. Бросил охоту. Не слушал ни песен поэтов, ни любопытных речений чародеев, ибо все это было в его жене — да и то, что сверх этого, было в ней.

— Она — этот мир и грядущий, она — завершенность, — говорил Фюн.

Так вышло, что люди Лохланна⁴⁴ пошли в поход против Ирландии. Чудовищный флот окружил утесы Бен-Эдаря⁴⁵, и даны высадились и изготовились к нападению, какое сделает их хозяевами всей страны. Фюн с фениями выступили против них. Фюну и прежде-то люди из Лохланна не были по нраву, но в этот раз он пошел на них с яростью, ибо не только напали они на Ирландию, но и встали меж Фюном и величайшей радостью его жизни, какую он знал.

Тяжкий был бой — но и краткий. Лохланнов загнали на их корабли, и через неделю остались в Ирландии лишь те даны, что были здесь похоронены.

Покончив с этим, Фюн бросил победоносных фениев и стремительно возвратился на равнину Аллен, ибо невыносимо было ему и на один лишний день расставаться с Сайв.

— Не бросай нас! — воскликнул Голл мак Морна.

— Мне нужно уйти, — отозвался Фюн.

— Ты не уйдешь с пира победы, — упрекнул его Конан.

— Останься с нами, Вожак, — взмолился Кэльте.

— Что за пир без Фюна? — пожаловались они.

Но он не остался.

Рукой клянусь, — вскричал он, — мне надо идти. Она станет высматривать меня в окно.

— Так и будет, — признал Голл.

— Так и будет, — воскликнул Фюн. — И увидит она меня издали, на равнине, и выбежит из великих врат мне навстречу.

— Чудна та жена, что не выбежит, — пробурчал Конан.

— И я вновь возьму ее за руку, — прошептал доверительно Фюн на ухо Кэльте.

— Так и сделаешь наверняка.

— Вновь загляну ей в лицо, — не унимался вожак. Но видел, что даже возлюбленный Кэльте не постиг смысла, и с печалью и гордостью понял, что смысл такой нельзя объяснить никому — и никому его не постичь.

— Ты влюблен, родное сердце, — сказал Кэльте.

— Влюблен еще как, — пробурчал Конан. — Сердечное снадобье женщинам, мужчинам недуг — беда.

— Беда, так и есть, — пробормотал вожак. — От любви мы бедуем. Глаз не хватает видеть все, что есть видеть, рук не хватает, чтобы схватить и десятую часть того, что желаем. Смотрю я в глаза ей и мучаюсь, потому что на губы ее не смотрю, а гляну на губы, душа вопиет: «Смотри ей в глаза, смотри ей в глаза».

— Так все и бывает, — вспоминая, промолвил Голл.

— Только так, не иначе, — согласился Кэльте.

И воители глянули в прошлое — на губы одних и других и поняли, что вождь их уйдет.

Когда Фюн оказался в виду великой твердыни, кровь понеслась в нем, и понесли его ноги, он то и дело махал копьем.

«Пока не видит меня», — думал он горестно.

«Пока не видать ей меня», — добавлял, упрекая себя.

Но ум растревожился, ибо думал он о том — или чуял, не думая, — что, поменяйся они местами, он бы завидел ее и в два раза дальше.

«Думает, что не смог я выбраться из битвы или что принудили меня остаться на пиру».

И, не помыслив, он мыслил, что, поменяй их местами, он бы знал: ничто не задержало б того, кто ушел.

— Женщины, — проговорил он, —  застенчивы, не любят выказывать пыл, когда на них смотрят другие.

Но знал он: не ведал бы, смотрят ли на него или нет, а ведал бы — не волновался об этом. И знал, что его Сайв не видела бы и не тревожилась ни о чьих взглядах.

С этой мыслью стиснул он копье и помчал, как ни разу не бегал, и потому в ворота великого дуна⁴⁶ ворвался муж взъерошенный, запыхавшийся.

В дуне царил беспорядок. Слуги вопили, женщины метались туда и сюда, заламывали руки, кричали; завидев вождя, те, кто рядом был, убежали, и в целом все очень старались спрятаться друг за дружку. Но Фюн перехватил взгляд своего домоправителя, Гарива Крбна-на по прозвищу Суровый Крюк, и не отпустил его.

— Иди-ка сюда, — велел Фюн.

Суровый Крюк приблизился — и ничто в нем в тот миг не гудело.

— Где Цветок Аллена? — спросил хозяин.

— Не ведаю, хозяин, — в ужасе ответил слуга.

— Не ведаешь! — вскричал Фюн. — Излагай же, что ведаешь.

И слуга рассказал.

— Прошел день, как был ты в отлучке, и тут удивилась стража. Смотрели они с вершин дуна, а с ними и Цветок Аллена. Она — ибо взгляд у нее в вечном поиске — воскликнула, что вождь фениев идет из-за кряжей к дуну, и помчалась вон из твердыни навстречу тебе.

— То был не я, — сказал Фюн.

— Твое обличье, — отозвался Гарив Кронан. — Твой доспех, и лицо твое, и собаки, Бран и Школан, при нем.

— Они были при мне, — сказал Фюн.

— А казалось, что они с ним, — смиренно сказал слуга.

— Рассказывай дальше, — воскликнул Фюн.

— Нам было смутно, — продолжил слуга. — Не случалось ни разу, чтоб Фюн возвращался с побоища прежде, чем оно состоялось, и мы понимали, что до Бен-Эдаря ты добраться не мог — не мог и сразиться с лохланнами. Мы увещевали владычицу дать нам встретить тебя, а самой остаться в дуне.

— Доброе увещевание, — согласился Фюн.

— Но она ни в какую, — взвыл слуга. — Закричала на нас: «Дайте встретить мне мою любовь».

— Ахти! — воскликнул Фюн.

— Кричала нам: «Дайте встретить мне мужа, отца ребенка, что еще не рожден».

— Ахти! — простонал уязвленный Фюн.

— Побежала она к тому, кто казался тобой и тянул к ней руки, с виду — твои.

Тут мудрый Фюн зарылся лицом в ладони, постигнув, как все было.

— Сказывай дальше, — молвил он.

— Бежала она в те объятия, а когда добежала, тот человек вскинул руку. Коснулся ее ореховым прутом, и у нас на глазах исчезла она, а на ее месте лань встала, дрожа. Лань развернулась и бросилась прочь, к вратам дуна, однако гончие, что были неподалеку, помчались за ней.

Фюн смотрел на него как пропащий.

— Схватили ее за горло… — прошептал трепетавший слуга.

— Ах! — вскрикнул Фюн жутким голосом.

— …и потащили обратно к тому человеку, что казался Фюном. Три раза она вырывалась и бросалась к нам, и три раза собаки хватали ее за горло и волокли к нему.

— А вы все смотрели! — взревел Фюн.

— Нет, хозяин, мы побежали, но она исчезла, когда мы добрались; исчезли и те громадные псы, и то существо, что казалось Фюном, исчезло. Мы остались в жесткой траве, глазели по сторонам и друг на друга да слушали стоны ветра — и ужас в наших сердцах. Прости нас, милый хозяин! — вскричал слуга.

Но великий вожак не ответил. Стоял, словно нем стал и слеп, и все бил и бил себя кулаком по груди, будто хотел бы сокрушить в себе то, что должно умереть, но умереть неспособно. Так, бия себя в грудь, ушел он в покои дуна и до конца того дня никто не видал его — не видал до восхода солнца над Маг-Лиффи.

Много лет с тех пор минуло, и не воевал с врагами Ирландии Фюн, а метался из края в край, рыскал вширь и вдаль, надеясь наткнуться на свою милую, что родом из сидов. И все это время спал он в тоске, во всякую ночь, а поутру подымался, горюя. Когда б ни охотился, брал с собой лишь борзых, которым верил, — Брана, Школана, Ломаре, Брода и Ломлу, ибо если нападут на след лани, эти пятеро великих псов будут знать, какую лань убивать, а какую беречь: так Сайв грозила бы малая беда — и оставалась малая надежда найти ее.

Однажды, через семь лет поисков втуне, Фюн и благородные из фениев охотились у Бен-Гульбаня⁴⁷. Фианна спустили всех псов, ибо Фюн бросил надеяться, что найдет Цветок Аллена. Охота мчала по склону холма, и тут донесся великий рев псов — из теснины повыше на склоне, и поверх того рева люто лаяли псы Фюна.

— Что там такое? — сказал Фюн и вместе с ватагой ринулся к месту, откуда шумели собаки.

— Они дерутся со всеми псами фениев, — воскликнул кто-то.

Так и было. Пять матерых борзых окружило кольцом, и они сражались с сотней псов разом. Щетинились и страшили собой, и каждый укус великих злых челюстей смертью грозил тому зверю, что получит его. Сражались не молча, как было в привычке их и ученье, но между бросками вскидывали морды и выли громко, тоскливо, тревожно — выкликали хозяина.

— Они зовут меня, — взревел Фюн.

И с тем помчался, как прежде всего один раз, а те, кто был рядом с ним, ринулись так, как не бегали и спасая себя. Ворвались в расщелину на склоне горы и увидели пятерых псов в кругу, они отгоняли прочих собак, а в круге — мальчонка. У мальчика были длинные прелестные волосы, и был он гол. Страшная битва и собачий лай его не пугали. Он не смотрел на борзых, но уставился, словно королевич, на Фюна и его братство, а те бросились к нему, разгоняя стаю древками копий. Когда драка утихла, Бран и Школан, скуля, подобрались к мальчонке и стали лизать ему руки.

— Ни с кем они так не обходятся, — сказал кто-то. — Что за нового хозяина они себе взяли?

Фюн склонился к мальчишке.

— Скажи, королевич, сердце мое, как тебя звать и как ты оказался посреди охотничьей стаи — и почему ты гол?

Но мальчик не понимал языка людей Ирландии. Вложил ручонку в руку Фюна, и вождь почуял, что ручонка эта взяла его за сердце. Усадил он мальчишку к себе на могучие плечи.

— Кое-что изловили мы на этой охоте, — сказал он Кэльте мак Ронану. — Отнесем это сокровище в дом. Будешь из фениев, родной мой, — сказал он вверх.

Мальчик глянул на него, и от благородного доверия и отваги в том взгляде сердце Фюна растаяло.

— Мой олененок! — сказал он.

И вспомнил другую лань. Поставил мальчонку себе меж коленей и глядел на него пристально, долго.

— Точно такой же взгляд, — сказал он своему ослабевшему сердцу, — точно те же глаза, что у Сайв.

Печаль затопила сердце ему в один миг, и радость вспенилась там великой волной. На стоянку он шел распевая, и его люди вновь видели радостного вожака, какого едва не забыли.

В точности так же, как не мог он когда-то расставаться с Сайв, не в силах он был теперь разлучаться с этим мальчиком. Тысячу имен ему дал, одно нежнее другого: «мой олешка, трепет сердца моего, мое тайное сокровище» — или «музыка моя, моя цветущая ветка, клад сердца моего, моя душа». Собаки по мальчику сходили с ума не меньше. Он мог преспокойно сидеть посреди стаи, которая порвала бы кого угодно в клочки, — а все оттого, что Бран и Школан с тремя своими щенками ходили за ним неотвязно, словно тени. Пока он был со стаей, эти пятеро оставались с ним, и роковым был взгляд, какой бросали они на сотоварищей, стоило тем подобраться слишком близко — или если вели они себя недостаточно смирно. Мутузили они всю стаю зверски, все вместе, пока любая гончая из псарни Фюна не усвоила, что ребятенок им хозяин и нет на белом свете ничего священнее.

Вскоре могли бы пятеро матерых гончих оставить покровительство над мальчиком — совершенно признавали они владычество юного хозяина. Но не оставляли они, ибо не любовью дарили они ребятенка, а обожанием.

Фюна, может, даже смущало такое их пастырство. Если бы мог он — сурово одернул бы собак, да и сам мальчик сумел бы сурово одернуть его самого, осмелься он. Ибо таков был порядок Любовей у Фюна: первый — мальчик, следом — Бран, Школан и трое их щенков, дальше — Кэльте мак Ронан, а уж потом все остальные воители. Всех любил он, однако в таком вот порядке. Заноза, что лезла в лапу Брану, попадала и в ногу Фюну. Весь мир это знал, и не было такого воителя, кто не признавал бы горестно, что была причина у этой любви.

Мало-помалу мальчик научился разбирать людскую речь и разговаривать и наконец смог поведать свой сказ Фюну.

Много было пробелов в рассказе том, ибо дети мало что помнят. Деянья стареют за день, хоронятся за ночь. Новые воспоминания толпятся вокруг старых, человеку приходится уметь забывать, а не только помнить. Целая новая жизнь началась у этого мальчика, жизнь мгновенная и памятная, и потому его свежие воспоминания смешались с былыми, затмили их, и не очень уверен он был, случилось ли то, о чем он говорит, в этом мире или же в том, что покинул он.

— Я жил, — рассказал он, — в просторном красивом месте. Там были холмы и долины, леса и потоки, но куда бы ни шел я, всегда приходил к скале, такой высоченной, будто упиралась она в небеса, и такой отвесной, что даже козлу не пришло бы на ум влезть по ней.

— Не знаю такого места, — задумчиво молвил Фюн.

— Нет такого в Ирландии, — сказал Кэльте, — но в краях сидов есть такое место.

— Истинно так, — сказал Фюн.

— Летом я ел плоды и коренья, — продолжал мальчик, — а зимой еду мне оставляли в пещере.

— И никого с тобой не было? — спросил Фюн.

— Никого, только олениха, она любила меня, — и я ее любил.

— Ахти! — горестно вскрикнул Фюн. — Рассказывай дальше, сынок.

— Темный суровый человек часто приходил за нами и говорил с оленихой. Иногда нежно, тихо, просительно, а иногда громко кричал грубым, сердитым голосом. Но как бы ни говорил он, олениха пятилась от него с ужасом, и человек всегда уходил бешеный.

— Это Темный Колдун из народа богов, — в отчаянии закричал Фюн.

— Так и есть, душа моя, — сказал Кэльте.

Последний раз я видел олениху, — продолжил рассказ мальчонка, — когда темный человек говорил с ней. Говорил долго. Говорил нежно и злобно, нежно и злобно, и я подумал, что никогда не умолкнет он, однако в конце он стукнул ее ореховым прутом, и она поневоле двинулась следом, когда он ушел. Она оборачивалась ко мне то и дело и плакала горестно — так, что любой бы ее пожалел. Я пытался пойти за ней, но не смог двинуться с места, и плакал ей вслед — с яростью и печалью, пока не видно и не слышно стало ее. И тут я упал на траву, чувства оставили меня, а когда проснулся — был на холме посреди стаи собак, там-то вы меня и нашли. Этого мальчика фении поименовали Ошином, или же Олененком. Он вырос в великого воина, стал главным слагателем песен во всем белом свете. Но с сидами он еще не сквитался. Ему предстояло вернуться к Дивным, когда придет время, и составить все эти сказания, ибо им они и были сложены.

Откуда Бекфола взялась, нам неведомо. Не знаем мы наверняка и того, куда она делась. Мы даже не знаем ее настоящего имени, ибо наделили ее прозвищем Бекфола, или же «бесприданница» либо «с малым приданым». Бесспорно одно: она исчезла из мира, который известен нам, и отправилась в царство, куда и догадка ей вслед не доберется.

Все это случилось в те дни, когда Дермод, сын знаменитого Айда Слане⁴⁸, был владыкой Ирландии. Сам не женился, но было у него множество приемных сынов, королевичей из четырех пятин, которых отцы отправили в знак своей преданности и любви к Ард Ри, и долг свой приемного отца Дермод выполнял праведно⁴⁹. Среди королевичей в его доме был Кривтанн, сын Айда, короля Лейнстера, которого Верховный король ставил превыше всех, о ком по-отечески пекся. Что и неудивительно: паренек любил его ответно, был пылок, умен и скромен, как и положено королевичу.

Верховный король и Кривтанн частенько отправлялись к Таре охотиться на зверя и птицу, иногда без единого слуги при них, и вот в таких поездках король передавал пасынку обширные знания леса и наставлял его в общих делах и обязанностях королевича, как вести себя при дворе и как заботиться о народе.

Дермод мак Айд упивался этими приключениями на двоих, и когда удавалось урвать денек от придворных дел и забот, он тайком отправлял весточку Кривтан-ну. Юноша, облачившись в охотничье, догонял короля в назначенном месте, и они отправлялись объездом, как доведется.

В одном таком приключении, пока искали они вдоль разлива реки брод, увидали одинокую женщину в повозке, ехавшую с запада.

— Что бы значило это? — воскликнул король озабоченно.

— С чего тебя увлекла какая-то женщина в колеснице? — спросил его Кривтанн, ибо любил он знание и хотел его обретать.

— А вот с чего, мой клад, — ответил Дермод. — Наши умы потрясены, когда наблюдаем мы, что женщина способна направить корову на пастбище, ибо вечно кажется нам, будто править женщины не очень умеют.

Кривтанн, будто губка, впитал наставление и усвоил его стремительно.

— Думаю, справедливо сказано, — согласился он.

— Но, — продолжил Дермод, — когда наблюдаем мы женщину, что правит колесницей о двух лошадях, изумляемся пуще.

Когда устройство чего бы то ни было нам объяснили, нас оно увлекает, и Кривтанну получив наставление, поразился, как сам король.

— И вправду же, — вымолвил он, — эта женщина правит двумя лошадьми.

— Ты не увидел этого сразу? — спросил повелитель с добродушным злорадством.

— Увидел, но не заметил, — признался юнец.

— Далее, — продолжил король, — когда наблюдаем мы женщину вдали от дома, в нас возникает догадка: ты и видел, и замечал, что женщины — домоседки, а дом без женщины или женщина без дома — предметы несовершенные и, хотя наблюдаемы они лишь вполовину, замечаемы вдвойне.

— Нет никаких в том сомнений, — отозвался королевич, хмуря чело в терзаниях мысли.

— Спросим у этой женщины сведения о ней самой, — решительно заявил король.

— Так и поступим, — согласился его спутник.

— Королевское величество применяет слова «мы» и «нам», когда говорит о своем королевском величестве, — сказал Дермод, — но королевичи, пока еще не правящие землями, говоря о себе, обязаны применять другие фигуры речи.

— Я очень невдумчив, — смиренно признал Кривтанн.

Король расцеловал его в обе щеки.

— Ну конечно, родное сердце мое, мой сын, мы тебя не ругаем, но, думая, постарайся не выглядеть столь чудовищно вдумчивым. Такова часть искусства правителя.

— Нипочем не освоить мне этого сурового мастерства, — пожаловался приемыш.

— Нам всем полагается им владеть, — отозвался Дермод. — Думать можно умом, языком, но никогда не носом или бровями.

Женщина в колеснице приблизилась к броду, у которого они стояли, без заминки погнала жеребцов по мелководью и выбралась на другой берег реки в буре пены и брызг.

— Ну не славно ль правит она! — вскричал Кривтанн с восторгом.

— Когда станешь постарше, — наставил его король, — начнешь восхищаться тем, что и впрямь восхитительно, ибо пусть правит славно она, сама она даже славнее. — И продолжил пылко: — Она и впрямь чудо света и беспредельная радость для глаз.

Всем этим была она — и даже больше, а пока вела коней через реку и выгоняла на берег, летящие волосы, губы разомкнутые и всю ее юную стать и величие впитал взгляд короля и излить обратно мог лишь с трудом.

Тем не менее на королевского подопечного взоры девы упали, и пусть король едва мог посмотреть куда бы то ни было, кроме нее, она — с таким же усилием — едва ли могла не смотреть на Кривтанна.

— Замри! — крикнул король.

— Ради кого замирать мне? — спросила дева, останавливая все же коней, пусть они и восстали против приказа, однако послушались.

— Замри ради Дермода!

— В мире есть всякие Дермоды, — заявила она.

— Но всего один Ард Ри, — ответил властитель. Тут сошла она с колесницы и поклонилась.

— Желаю знать твое имя, — сказал он.

Но на этот приказ дева нахмурилась и ответила решительно:

— Я не желаю называть его.

— Желаю я также знать, откуда ты и куда направляешься.

— Я не желаю говорить ни того, ни другого.

— Даже королю?

— Не желаю говорить ничего из этого — никому. Кривтанн возмутился.

— Дева, — взмолился он, — ты, конечно же, не скроешь сведений от Ард Ри?

Но дева глядела величественно на Верховного короля — так же, как он на нее, и, что бы ни приметил король в тех милых глазах, настаивать он не пожелал.

Отвел Кривтанна в сторону, ибо ни в каких наставлениях юноше не отказывал.

— Сердце мое, — сказал он, — нам обязательно всегда стараться вести себя мудро, и настаивать следует на ответах лишь в тех вопросах, которые касаются нас лично.

Кривтанн впитал всю справедливость этого замечания.

— А потому мне по правде и не нужно знать имя этой девы — да и нет мне дела до того, откуда она сама.

— Нет дела? — переспросил Кривтанн.

— Нет, но знать я желаю вот что: выйдет ли она за меня замуж?

— Ручаюсь, это замечательный вопрос, — запинаясь, проговорил спутник короля.

— Это вопрос, ответ на который обязан возникнуть, — победно вскричал король. — Но, — продолжил он, — знание, что она за женщина или откуда взялась, способно принести нам терзания — вместе с вестями. Кто знает, в какие приключения втянуло ее былое! — И вперился он на один задумчивый миг в тревожные зловещие дали, а Кривтанн созерцал рядом. — Прошлое принадлежит ей, — заключил король, — а грядущее — нам, и требовать нужно лишь то, что присуще грядущему.

И повернулся к деве.

— Мы желаем, чтоб стала ты нашей женой, — сказал он. И, говоря это, посмотрел на нее благосклонно, уверенно, бережно, чтобы взгляд ее никуда не отлучался. И все же, даже под взором его, слезы прихлынули к этим милым очам, а во лбу мелькнула мысль о прекрасном юнце, что смотрел на нее, стоя при короле.

Но когда Верховный король Ирландии предлагает нам руку, отказать мы не можем, ибо не каждый день на неделе предлагают такое, и нет такой женщины в мире, что не желала бы править из Тары.

Вторые слезы не пропитали ресниц этой девы, и, рука в руке с королем, отправилась она к королевскому двору, а позади Кривтанн мак Айд в унынии вел коней с колесницей.

Женили их в спешке, что сравнима была со страстью короля; поскольку не переспросил ее имя, а она не вызвалась его предложить и мужу досталась без приданого — и не получила ничего в ответ, именовали ее Бекфолой — Бесприданницей.

Шло время, и счастье короля было столь же велико, как и обещало ему предвкушение. Но со стороны Бекфолы никаких подобных настроений не бывало.

Есть люди, чье счастье — в устремлениях, в высоте положения, и таким стать королевой при Верховном владыке Ирландии есть довольство, что утоляет желание. Но ум Бекфолы был не из умеренных, и без Кривтанна, казалось ей, не владеет она ничем.

Ибо ее уму был он солнечным светом, яркостью лунных лучей, был он вкусом в плоде и сладостью меда, и когда переводила Бекфола взгляд с Кривтанна на короля, не могла не думать она, что должный мужчина занял недолжное место. Думалось ей, что коронованный лишь кудрями Кривтанн мак Айд венценосен благороднее, чем все повелители мира, — так она ему и сказала.

Ужас его от этой нежданной новости оказался до того велик, что королевич помыслил немедля сбежать из Тары, но, когда нечто сказано раз, проще сказать во второй, а в третий уж слушают терпеливо.

Недолго думая, Кривтанн мак Айд согласился сбежать с Бекфолой из Тары и обустроить этот побег, и стало меж ними согласие, что будут они жить после этого долго и счастливо.

Как-то утром, когда ни единая птица еще не шевельнулась, король ощутил, что дорогая подруга встает. Глянул вполглаза на свет, что серо сочился в окно, и осознал, что по правде и светом-то не назовешь его.

— Ни одна птица еще не проснулась, — пробормотал он. И обратился к Бекфоле — К чему такой ранний подъем, родное сердце?

— Есть у меня одно дело, — ответила та.

— Не время сейчас для дел, — сказал спокойный властитель.

— Пусть так, — ответила она, поспешно облачаясь.

— А что же за дело? — настаивал он.

— Оставила я облачение в некоем месте, его надо забрать. Восемь шелковых платьев, вышитых золотом, восемь брошей бесценных чеканного золота, три диадемы золота чистого.

— В эдакий час, — терпеливо проговорил король, — постель лучше дороги.

— Пусть так, — отозвалась она.

— Кроме того, — продолжал он, — странствия по воскресеньям приносят дурную удачу.

— Пусть будет любая удача, — сказала она.

— Не пускать кота к сливкам или женщину к ее нарядам — не королевское дело, — сурово изрек властитель.

На все умел Ард Ри смотреть невозмутимо и взирать на что угодно спокойно, однако следует знать, что один-единственный проступок совершенно ему ненавистен, и за свершение его накажет он по всей строгости: несоблюдение воскресенья. Шесть дней в неделю что б там ни случалось — пусть его, по мнению Дермода, но на седьмой день ничего не должно случаться вообще, если способен Верховный король такое устроить. Будь по силам ему, он бы в те дни привязывал птичек к их веткам и запрещал облакам с возней их и цветом тесниться в верхних мирах. Это король разрешал — наверное, поджав губы, — но все остальное, что было в руках, чуяло его власть.

Таков был его обычай: просыпаться воскресным утром и забираться на самую главную возвышенность Тары, смотреть оттуда во все стороны, чтобы видеть, не тешатся ли во владеньях его Дивные или же сиды⁵⁰, ибо полностью запрещал он этим созданьям использовать землю по воскресеньям, и горе всякой милой твари, какую застанет он за таким беззаконием.

Мы не знаем, каких бед мог наделать он феям, но во время правления Дермода весь белый свет молился по воскресеньям, а народ сидов сидел под своими холмами.

Можно, стало быть, вообразить, с каким гневом увидел Дермод, что жена готовится в путь, но, хоть король и способен на все, что по силам супругу?.. Устроился вновь засыпать.

— В таких не ко времени странствиях я не участник, — сердито буркнул он.

— Пусть так, — сказала Бекфола.

Она вышла из дворца с одной лишь служанкой, но, когда переступила порог, что-то случилось с Бекфолой, а вот как оно случилось, трудно сказать: шагнула она прочь из дворца и из мира, а на втором шаге возникла у Дивных, но о том не ведала.

Намеревалась она прийти на Клуань да Хайлех[13] и там встретиться с Кривтанном, но, покинув чертоги короля, позабыла о Кривтанне.

Ее глазам и глазам служанки мир виделся тем же, каким и всегда, и приметы мест были те же. Но цель их странствия стала иной, хоть и неведомой, и люди, что шли мимо них по дорогам, тоже были чужие, но при этом знакомые.

Двинулись они на юг от Тары, в Даффри, что в Лейн-стере, и вскоре забрались в глушь, заблудились. Наконец остановилась Бекфола и проговорила:

— Я не знаю, где мы.

Служанка сказала, что и она не знает.

— И все же, — продолжила Бекфола, — если пойдем и дальше прямо, куда-нибудь точно придем.

И двинулись они дальше, а служанка мочила дорогу слезами.

Спустилась ночь — серый холод, серая тишина, и холодом да тишиной заволокло их; далее шли они в ожидании и страхе, ибо знали обе — и не ведали, — что ждет их.

Пока пробирались они уныло по шептавшему шорохами склону холма, служанка вдруг обернулась и тут же вскричала, замахала рукой и повисла на плече у Бек-фолы. Бекфола глянула туда, куда показала служанка, и увидела внизу обширную черную тучу, что двигалась рывками вперед.

— Волки! — вскричала служанка.

— Бежим вон к тем деревьям! — велела хозяйка. — Залезем на них и пересидим в ветвях.

И помчались они, служанка стенала и ныла без умолку.

— Не могу я на дерево, — рыдала она, — меня съедят волки.

Так и сталось.

Но хозяйка ее на дерево влезла — в одном локте от лязга, стука, слюны стальных челюстей. А дальше сидела на ветке и со злобной угрозой смотрела на орды внизу, что тянулись к ней и рычали, видела множество белых клыков в оскаленных пастях и раскаленный красный посверк метавшихся, рыскавших глаз.

Но чуть погодя вышла луна, и волки убрались, ибо водитель их, премудрый и ловкий вожак, объявил, что, покуда они там, где есть, дева сидит там, где есть, а потому, от души проклиная деревья, орда удалилась. У Бек-фолы от сидения на ветвях ломило ноги, но и во всем ее теле не было такой части, чтоб не болела, ибо благородная дева на дереве всегда сидит без удобства.

Сколько-то ей не хотелось слезать.

— Волки могут вернуться, — рассудила она, — ибо вождь их ловок и мудр, и по взгляду его, какой я приметила, когда они уходили, уж точно желает изведать меня на вкус даже больше, чем любую другую женщину, каких он видал.

Бекфола осторожно огляделась — убедиться, не притаились ли волки; смотрела внимательно, долго на тени под дальними деревьями — не движутся ли те; слушала всякий ветер — не уловит ли лай, вой или фырк. Но ничего не увидела и не услышала, и понемногу спокойствие завладело ее умом, и стала она считать, что опасность былая есть опасность, какой можно пренебрегать.

И все же, пока спускалась, посмотрела еще раз на мир черноты и серебра, что дремал вокруг, и приметила красный огонек среди дальних деревьев.

— Там, где свет, нет опасности, — решила она, слезла с дерева и побежала к тому огоньку.

Между тремя громадными дубами Бекфола набрела на человека, жарившего на костре вепря. Поприветствовала его Бекфола и села рядом. Но после первого взгляда и привета он больше не смотрел на нее — и не заговаривал.

Когда вепрь зажарился, странник поел, Бекфоле тоже досталось. Затем он поднялся и ушел от костра за деревья. Бекфола двинулась следом, горестно чуя, что в жизнь к ней вошло что-то новое: «Ибо, — думала она, — это обычно, если юнец не говорит со мной, коли я жена короля, но совсем не обычно, что юнец на меня даже не смотрит».

Но пусть юнец и не смотрел на нее, она-то смотрела пристально, и то, что увиделось ей, показалось таким приятным, что для дальнейших раздумий не было времени. Ибо Кривтанн пригож был, а этот юнец в десять раз красивей. Кудри у Кривтанна — спору нет, блаженство королевским взорам, от которого она и ела лучше, и спала крепче. Но облик этого юноши лишил ее желания питаться, а сна она устрашилась: стоит закрыть ей глаза, как отнимется единственная услада всей жизни — услада смотреть на него и не прекращать смотреть, покуда глаза созерцают, а голова не клонится.

Пришли они к заливу морскому, милому, тихому, под круглой, серебрившей луной, и юноша вошел в лодку — Бекфола за ним по пятам — и стал грести к скалистому красивому острову. Там они двинулись в глубь к громадному чертогу, где не было никого, кроме них, и там юноша лег почивать, а Бекфола уселась смотреть на него, пока неумолимый покой не смежил ей веки и не заснула она.

Проснулась поутру от громкого крика.

— Выходи, Фланн, выходи, сердце мое!

Юноша сорвался с лежанки, оправил одежду и вышел. Трое юнцов ожидали его, все в боевом облачении, и вчетвером пошли они навстречу еще четверым, ждавшим их в отдалении на лужайке. Затем две четверки эти сражались со всей воинской честью, но и со всей воинской лютостью, и в конце той битвы стоять остался всего один, а остальные семеро валялись убитые.

Бекфола воззвала к юноше.

— Сражался ты доблестно, — сказала она.

— Увы, — отозвался он, — может, и доблестно, однако не к добру, ибо три моих брата мертвы — и четыре племянника.

— Ахти! — вскричала Бекфола. — Зачем же сражался ты?

— Ради владения этим островом — островом Фёдаха, сына Дала⁵¹.

Но, хоть Бекфолу и взволновала, и устрашила та битва, манило ее совсем иное, и потому она задала вопрос, что лежал у нее на сердце:

— Почему не говорил ты со мной и не глядел на меня?

— Пока не отбил я владение этой землей у всех соперников, не пара я жене Верховного короля Ирландии, — ответил он.

И этот ответ пролился бальзамом на сердце Бекфолы.

— Что мне сделать? — спросила она со всей радостью.

— Вернуться домой, — посоветовал он. — Я сопровожу тебя и твою служанку, ибо не мертва она по-настоящему, и, когда завоюю владение, — приду к тебе в Тару.

— Ты придешь, — утвердила она.

— Ручаюсь, — заявил он, — я приду.

Втроем вернулись они, и на исходе того дня и той ночи увидели вдалеке могучие кровли Тары в утренней дымке. Юноша засим оставил их, и, много раз обернувшись, неохотно волоча ноги, Бекфола шагнула через порог дворца, раздумывая, что ей сказать Дермоду и как объяснить, почему три дня ее не было.

Было так рано, что и птицы еще не проснулись, и тусклый серый свет, что лился с неба, увеличивал и превращал в смутное все, на что ни гляди, а всякий предмет обертывал в холод и сизый мрак.

Бекфола, бредя по темным переходам, радовалась, что, не считая стражей, ничто живое еще не пробудилось, и недолгое время ей еще можно двигаться без всякой оглядки. Радовалась она и передышке, что позволит ей обустроиться дома и облечься спокойствием, какое женщины чуют в родимых стенах, когда видят вокруг пожитки, которые женская сущность, присвоив, делает чуть ли не частью себя. Отлученная от своих принадлежностей, никакая женщина не будет покойна, сердце не будет на месте, пусть ум ее и задействован, но под открытым небом или в чужом доме она — не тот знающий, ловкий человек, каким делается, стоит ей лишь завидеть свое хозяйство в порядке, а домашние приспособления — под рукой.

Бекфола толкнула дверь в королевскую опочивальню и бесшумно вошла. Затем тихо села в кресло и вгляделась в спавшего владыку, изготовившись размышлять, с чем подойти к нему, когда он проснется, какие сведения поднести, спроси он о чем-либо или же укори.

«Я сама укорю его, — думала она. — Скажу ему, что он плохой муж, и тем ошеломлю его, и он забудет про все, кроме собственной тревоги и возмущения».

Но в тот миг король поднял голову с подушки и по-доброму глянул на нее. Сердце забилось, и она собралась сразу и громко заговорить, прежде чем сможет он составить вопрос. Но король сказал первым, и то, что он произнес, изумило ее так, что все объяснения и упреки, какими трепетал у нее язык, вмиг слетели с него, и оставалось ей лишь глазеть на короля оторопело, онемело.

— Ну, родное сердце, — сказал король, — решила ли ты доделать то дело?

— Я… я!.. — запинаясь, проговорила Бекфола.

— Вот правда, не время для дел, — продолжил король, — ни единая птица из птиц не слетела с ветвей, и, — продолжил он угрожающе, — свет таков, что ты бы и не разглядела то дело, даже на нем споткнувшись.

— Я… — пыхтела Бекфола, — я…

— Воскресное странствие, — продолжал владыка, — всем известное скверное дело. Никакого добра от него. Заберешь свои платья и венцы завтра. А в такой час мудрый бросает дела летучим мышам, да лупатым совам, да прочим созданьям с глазищами, что рыщут во тьме и вынюхивают. Возвращайся к теплой постели, милая женщина, а в дорогу пустишься утром.

И уж такой груз тревоги пал с сердца Бекфолы, что тут же послушалась она сказанного, и уж такая оторопь овладела ею, что не смогла она даже подумать или сказать хоть слово о чем угодно.

Но все-таки одна мысль пришла ей на ум, когда растянулась она в теплом сумраке: Кривтанн, сын Айда, ждет ее прямо сейчас на Клуань да Хайлех — и подумала она о юноше том как о чуде и о нелепости, а то, что ждет он ее, трогало Бекфолу не более, чем если б овца поджидала ее — или куст у дороги.

Бекфола уснула.

Поутру, когда сели завтракать, объявили приход четверых церковников; вошли они, и король глянул на них с суровым осуждением.

— Это что же такое — странствие по воскресеньям? — спросил он грозно.

Святой брат — щеки впалые, узкий лоб, пальцы неловкие, заплетаются, глаза глубоко посаженные, ядовитые — заговорил за всех.

— Верно, — сказал он, и пальцы правой руки вцепились в пальцы левой и удавили их до смерти, — верно, мы нарушили правило.

— Объясняйтесь.

— Нас поспешно направил к тебе наш владыка, Моласий из Дёвениша⁵².

— Набожный, святой человек, — перебил его король, — он не потерпит нарушения воскресенья.

— Нам велели сказать тебе вот что, — сказал угрюмый церковник и похоронил пальцы правой руки в левом кулаке, без всякой надежды на их воскрешение. — Таков был долг одного из братьев Девениша, — продолжил он, — загонять скот поутру до рассвета, и тот брат, выполняя долг, видел восемь пригожих юнцов, что сражались друг с другом.

— Поутру в воскресенье! — взорвался Дермод.

Церковник кивнул с суровым пылом.

— Поутру того самого священного дня.

— Излагай далее, — яростно проговорил король.

Но ужас схватил Бекфолу за сердце внезапными пальцами.

— Не надо ужасных рассказов по воскресеньям, — взмолилась она. — Не будет добра никому от подобных рассказов.

— Нет, это должно быть рассказано, жена моя милая, — сказал король. Однако церковник уставился на нее мрачно, безжалостно и продолжил рассказ, по королевскому знаку.

— Из тех восьмерых семеро были убиты.

— Они в аду, — сумрачно молвил король.

— Как есть в аду, — вдохновенно отозвался церковник.

— А тот, который не был убит?

— Он жив, — ответил церковник.

— Разумеется, — согласился король. — Излагай.

— Моласий велел похоронить тех семерых негодяев и снял с их нечестивых шей, поганых рук и без-благодатного оружия вес двоих человек в золоте и серебре.

— Вес двоих человек! — раздумчиво молвил Дермод.

— Да, столько, — сказал тощий церковник. — Ни больше ни меньше. И отправил нас выяснить, какая часть этого адского клада принадлежит братии Деве-ниша, а какая есть собственность короля.

И вновь вмешалась Бекфола — заговорила величественно, по-королевски, но живо:

— Пусть братия оставит себе все сокровище, ибо оно воскресное и никому удачи не принесет.

Церковник вновь посмотрел холодно — с суровым прищуром, близко посаженными серыми глазками, — и стал ждать ответа от короля.

Дермод поразмышлял, качая головой, словно доводу слева от себя, а затем кивая — будто доводу справа.

— Сделаем так, как советует милая королева. Да будет сотворен ковчег изощренной работы из того золота и серебра, отмечен днем моим и подписан моим именем, в память о моей бабушке, что породила агнца, лосося, а следом отца моего, Ард Ри⁵³. А то, что останется, пусть пойдет на пастырский посох чеканный в честь Моласия, набожного человека.

— Но рассказ не окончен, — проговорил угрюмый церковник с подбородком-острием.

Король завозился с добродушным нетерпением.

— Если продолжишь, — молвил он, — рассказ когда-нибудь кончится наверняка. Камень на камень — сложится дом, родное сердце, а слово за словом совьется рассказ.

Церковник весь облекся собою и сделался тощ и зловещ. Прошептал:

— Помимо того юнца по имени Фланн, которого не убили, был там и другой человек — при битве и нарушении воскресенья.

— Кто же тот человек? — спросил, тревожась, владыка.

Церковник навострил подбородок, а следом боднул лбом.

— Жена короля, — вскричал он. — Женщина по прозванью Бекфола. Вот эта женщина! — проревел он и указал тощим, негнущимся, бесконечным пальцем на королеву.

— Чтоб мне! — вымолвил король, вперяясь в королеву.

— Если она и вправду женщина! — неистовствовал церковник.

— Что ты хочешь сказать? — в гневе и ужасе переспросил король.

— Либо женщина этого мира, и тогда ее б наказать, либо женщина-сида, и тогда ее б изгнать, но в это священное утро была она среди сидов и обнимала Фланна.

Король рухнул в кресло ошеломленно, переводил взгляд с одного на другого, а затем обратил незрячий, затуманенный страхом взор на Бекфолу.

— Правда ли это, трепет сердечный? — пробормотал он.

— Правда, — сказала Бекфола и стала вдруг в глазах короля белизной и недвижностью. Он указал на дверь.

— Уходи по своим делам, — запинаясь, вымолвил он. — Иди к Фланну.

— Он ждет меня, — отозвалась Бекфола с гордым стыдом, — и мысль о том, что должен он ждать, сокрушает мне сердце.

И вышла она из дворца. Покинула Тару, и во всей Ирландии и на всем белом свете живых не видали ее с тех пор — и не слыхали о ней.

— Думаю, — сказал Карелл Белокожий, — что, хотя решение против Фюна, право на решение как раз у Фюна.

— Он убил одиннадцать сотен, — дружелюбно произнес Конан, — если нравится, можешь считать это правом.

— Все равно… — запальчиво начал Карелл.

— А заварил все это ты, — продолжил Конан.

— Хо! Хо! — вскричал Карелл. — Вот еще, ты виноват не меньше моего.

— Нет, — возразил Конан, — ибо ты ударил меня первым.

— А если б меж нами не вклинились… — прорычал второй.

— Не вклинились! — воскликнул Конан с ухмылкой, от которой борода у него ощетинилась вокруг лица.

— Да, не вклинились. Если б не полезли они меж нами, я думаю, как и прежде…

— Не думай вслух, родное сердце, ибо по закону у нас теперь перемирие.

— Это правда, — сказал Карелл, — а человек обязан следовать присужденному. Пойдем, родной мой, посмотрим, как у юнцов получается в их учении. Один там довольно хорош с мечом.

— Ни один юнец с мечом не хорош, — возразил Конан.

— В этом ты прав, — сказал Карелл. — Такому оружию нужен славный зрелый мужчина.

— Мальчишки умеют с пращой, — продолжил Конан, — но рассчитывать на них можно только в том, что пайку свою они слопают, а от драки сбегут.

Засим двое здоровяков направились к дому обучения фениев.

Так вышло, что Фюн мак Кул призвал благородных фениев и их жен на пир. Все явились, ибо пир Фюна пропускать нельзя. Был там и Голл Мор мак Морна со своими людьми, сын Фюна Ошин и внук его Оскар. Был и Дермод Веселый Лик, Кэльте мак Ронан — да много кто был, всех и не перечислишь, ибо все столпы войны и боевого огня были там.

Начался пир.

Фюн сидел на месте предводителя, посреди чертога, напротив себя на почетном месте усадил веселого Голла мак Морну, а по обе стороны от них устроились благородные фении, в порядке, приличествовавшем их положению и родословной.

После славной трапезы — славная беседа, а после доброй беседы — сон, таков порядок пира, а потому, когда всем подали еды до самых пределов желания, слуги внесли блестящие, украшенные самоцветами рога, и каждый отведал приятного пьянящего питья. Следом юные воители принялись веселиться, куражиться, женщины сделались нежны и добры, а поэты стали чудом знания и предречения. Всякий взор в том собрании лучился и на Фюна обращался то и дело — с надеждой перехватить взгляд великого благого победителя.

Голл, сидевший напротив, пылко заговорил с ним.

— Ни в чем нет недостатка на этом пиру, о вожак, — сказал он.

Фюн улыбнулся, глядя в глаза, что, казалось, были колодцами нежности и дружелюбия.

— Ни в чем нет недостатка, — ответил он, — лишь в складных стихах.

Поднялся тут плакальщик, держа в одной руке отрезок грубых железных оков, а в другой — цепь тонкого древнего серебра. Потряс он железной цепью так, чтобы слуги и челядь дома умолкли, а затем потряс он серебряной цепью, чтобы гости и поэты тоже прислушались.

Фергус по прозвищу Уста Истины, поэт из фениев, запел о Фюне, о предках его и об их подвигах. Когда завершил, Фюн, Ошин, Оскар и мак Лугайд Ужасная Длань преподнесли ему редкие и дорогие дары, и все на пиру восхитились их щедростью, и даже поэт, привычный к великодушию королей и королевичей, поразился этим дарам.

Следом Фергус поворотился к Голлу мак Морна и воспел цитадели, разрушения, угоны и сватовства⁵⁴ клана Морна; так стихи сменяли друг друга, и Голл делался все веселей и довольнее. Когда песни были допеты, Голл завозился на своем месте.

— Где мой гонец? — вскричал он.

Была у него женщина-посланница, чудо прыти и преданности. Выступила она вперед.

Я здесь, благородный вожак.

— Собрала ли ты подать с Дании?

— Вот она.

Ей помогли, и она возложила перед Голлом тройной вес мужчины в дважды очищенном золоте. Из этой казны — и из клада колец, браслетов и торков⁵⁵, что были при нем, — Голл мак Морна заплатил Фергусу за его песни и дал в общей сложности вдвое против того, что дал Фюн.

Пир продолжался, и Голл раздал арфистам, пророкам, затейникам больше, чем все остальные, и Фюн сделался недоволен, а дальше посуровел и умолк.

[Эта версия смерти Кула неверна. Кроме того, Кнуха не в Лохланне, а в Ирландии.]⁵⁶

Голл продолжал раздавать несусветные дары, и в великий зал пира проникли неловкость и смущение.

Благородные смятенно поглядывали друг на друга, а затем говорили о несопряженном, однако лишь вполовину ума. Поддались смущению и певцы, арфисты и затейники, и всяк на пиру ощутил неловкость, но никто не понимал, что тут поделать — или же что случится, и из сомнения выросла скука, а за ней и молчание.

Нет ничего ужасней молчания. В его пустоте вырастает стыд или копится гнев, и приходится выбирать, кто из этих двоих нам хозяин.

Этот выбор встал и для Фюна, который стыда не ведал.

— Голл, — сказал он, — сколько ты уже собираешь подати с Лохланна?

— Издавна, — сказал Голл.

Глянул в глаза напротив, что были суровы, недружелюбны.

— Я думал, что моя дань — единственная, какую те люди должны платить, — продолжил Фюн.

— Память тебя подводит, — промолвил Голл.

— Пусть так, — сказал Фюн. — Как возникла дань тебе?

— Давно, Фюн, во дни, когда твой отец навязал мне войну.

— А! — воскликнул Фюн.

— Когда настроил он Верховного короля против меня и изгнал меня из Ирландии.

— Продолжай, — сказал Фюн, не выпуская взгляд Голла из-под могучего била лба своего.

— Я отправился к бриттам, — сказал Голл, — твой отец гнался за мной и дотуда. Подался я в Белый Лохланн (Норвегию) и взял ее. Твой отец прогнал меня и оттуда.

— Знаю, — сказал Фюн.

— Отправился в землю саксов, твой отец и оттуда выгнал меня. А затем, в Лохланне, в битве при Кнухе, мы с отцом твоим встретились наконец, нога в ногу, глаза в глаза, и там-то, Фюн!..

— И там-то, Голл?..

— И там-то я убил твоего отца.

Фюн сидел замерев, неподвижно, лицо каменное, страшное, как лицо истукана, вырезанное в скале.

— Излагай весь рассказ, — проговорил он.

— В том сражении разбил я лохланнов. Проник в твердыню датского короля и забрал из его подземелий людей, каких там держали год, они ждали смерти. Я освободил пятнадцать узников, и один из них — Фюн.

— Это правда, — молвил Фюн.

Гнев Голла вспыхнул от этих слов.

— Не завидуй мне, родное сердце, ибо возьми я двойную дань, отдал бы ее тебе и Ирландии.

Но слово «завидуй» подогрело гнев вожака.

— Что за наглость, — вскричал он, — выхваляться за этим столом, что убил ты отца моего!

— Ручаюсь, — отозвался Голл, — обращайся со мною Фюн так, как его отец, я обращался бы с Фюном так, как с его отцом.

Фюн закрыл глаза и задавил гнев, что вздымался в нем. Улыбнулся угрюмо.

— Кабы мыслил так, я б последнее слово за тобой не оставил, Голл, ибо тут у меня сто человек на каждого твоего.

Голл рассмеялся в голос.

— Так было и у отца твоего, — сказал он.

Брат Фюна Карелл Белокожий вмешался в беседу с грубым смехом.

— Скольких из дома Фюна уложил великолепный Голл? — вскричал он.

Но брат Голла, лысый Конан Сквернослов, обратил на Карелла лютый взгляд.

— Оружием клянусь, — сказал он, — никогда не бывало с Голлом меньше ста одного человека, и последний из них уложил бы тебя без особых усилий.

— А? — вскрикнул Карелл. — И ты, что ли, из той сотни и одного, старая лысина?

— Из той, а как же, мой тупоумный Карелл с тонкой кишкой, и собираюсь доказать на твоей шкуре, что мой брат говорит правду, а то, что говорит твой, — ложь.

— Докажи, — прорычал Карелл и по слову тому отвесил Конану свирепый тумак, а Конан вернул его кулачищем таким здоровенным, что одним ударом попал Кареллу по всему лицу. Двое сцепились и давай валять да лупить друг дружку по всему великому залу. Двое сыновей Оскара не сумели стерпеть, что их дядьку лупцуют, прыгнули на Конана, туда же ринулись и двое сыновей Голла. Следом и Оскар вскочил и кинулся в драку, держа по молоту в каждой руке.

— Благодарю богов, — сказал Конан, — за удачу убить тебя, Оскар.

Тут-то и сшиблись эти двое, Оскар выбил стон досады из Конана. Тот глянул призывно на своего брата Арта Ога мак Морну, и тот могучий воитель бросился на помощь и ранил Оскара. Ошин, отец Оскара, не мог такое стерпеть — бросился в драку и поразил Арта Ога. Тогда Косматая Грива мак Морна ранил Ошина, а его, в свою очередь, свалил с ног мак Лугайд, которого следом ранил Гарра мак Морна.

Зал пира бурлил. Повсюду мужи раздавали и получали удары. Вот двое воителей, схватив друг друга за глотки, кружат, кружат в медленном, скорбном танце. Вот двое пригнулись напротив друг друга, ищут уязвимое место, куда бы стукнуть. А вон кто-то плечистый вскидывает другого да мечет его в братию, что бросилась на него. В дальнем углу кто-то стоит и задумчиво пробует вынуть расшатанный зуб.

— Не подерешься, — бормотал он, — если обувка болтается — или зуб.

— Поспешал бы ты с зубом, — пробурчал ему кто-то, стоявший перед ним, — иначе я тебе выбью другой.

Стайка женщин прижалась к стене, кто-то кричал, кто-то смеялся, но все звали своих мужей на места.

Лишь двое остались сидеть.

Голл развернулся на своем месте, пристально наблюдая за ходом побоища, а напротив Фюн наблюдал за Голлом.

И лишь когда Файлан, еще один сын Фюна, ввалился в зал с тремястами фениями, эта сила вынесла людей Голла за двери, где драка возобновилась.

Голл перевел спокойный взгляд на Фюна.

— Твои люди применяют оружие, — сказал он.

— Вот как? — столь же спокойно переспросил Фюн, словно в воздух.

— А что до оружия!.. — воскликнул Голл.

И этот столп войны потянулся к стене у себя за спиной, где висела его амуниция⁵⁷. Взял крепкий, уравновешенный меч в правый кулак, а в левый — широкий, выпуклый щит, и, еще раз покосившись на Фюна, вышел из зала и неостановимо полез в потасовку.

Фюн тоже встал. Снял со стены свое оружие и выбрался вон. Вознес торжествующий фенийский клич и бросился в битву.

Слабакам там было не место. Не нашлось бы и сторонки, где б тонкоперстой деве причесать локоны, не было и старику уголка, где тихонько помыслить, ибо грохот меча о меч, топора о щит, рев сражавшихся, крики раненых, вопли напуганных женщин сокрушили покой, а поверх всего этого — боевой клич Голла мак Морны и великий вопль Фюна.

Тут Фергус Уста Истины собрал вокруг себя всех поэтов фианна, они окружили воителей. Принялись петь и начитывать долгие, тяжкие рифмы и заговоры, пока мерные волны их голосов не заглушили шум боя, и тогда мужи прекратили сечь и рубить, выпустили оружие. Его подняли поэты, и две стороны достигли тогда перемирия.

Но Фюн подтвердил, что мириться с кланом Морна не будет, покуда не рассудят их король Кормак мак Арт⁵⁸, и дочь его Альве, и сын его Карьбре из Ан-Лифи, а также Финтан⁵⁹, верховный поэт. Голл согласился, что дело нужно отдать на этот суд, и назначили день — через две недели, — чтоб встретиться в Таре королей на суде. Затем зал прибрали, и пир возобновился.

Из людей Фюна одиннадцать сотен мужчин и женщин погибло, из людей Голла — одиннадцать мужчин и пятьдесят женщин. Но женщины поумирали от страха, ибо ни одну не ранили и не ушибли и ни на одной не оставили ни единой отметины.

Истекли две недели, и Фюн, Голл и все главные люди фианна прибыли в Тару. Король, его сын и дочь, а также Флари, Фиал и Финтан мак Бохра заняли места судей, и Кормак призвал свидетелей — дать показания.

Встал Фюн, но в тот же миг поднялся и Голл мак Морна.

— Я возражаю против того, чтоб Фюн давал показания, — сказал он.

— Отчего? — спросил король.

— Оттого, что в любом деле, что касается меня, Фюн превратит правду в ложь, а ложь — в правду.

— Я так не считаю, — сказал Фюн.

— Видите, он уже взялся за свое, — вскричал Голл.

— Если ты возражаешь против свидетельства главного из присутствовавших, как же мы обретем показания? — спросил король.

— Я, — сказал Голл, — поверю свидетельству Фергуса по прозвищу Уста Истины. Он поэт Фюна и напраслины на хозяина возводить не станет, но он и поэт и не возведет напраслины ни на кого.

— Согласен, — сказал Фюн.

— Требую тем не менее, — продолжил Голл, — чтобы Фергус поклялся перед судом своими богами, что воздаст нам всем по заслугам.

Фергус поклялся и дал показания. Он заявил, что брат Фюна Карелл ударил Конана мак Морну, что двое сыновей Голла пришли Конану на подмогу, что Оскар бросился помогать Кареллу, и тут люди Фюна и клан Морна пошли друг на друга, и так началась потасовка, превратившаяся в бой, где погибло одиннадцать сотен людей Фюна и шестьдесят один человек Голла.

— Дивлюсь, — сказал король огорченно, — если учесть, сколько против них встало, отчего потери клана Морны так невелики.

Фюн вспыхнул, услышав.

Фергус ответил:

— Голл мак Морна закрыл своих людей щитом. Все убийство проделал он.

— Натиск был слишком силен, — пробурчал Фюн. — Я не успел добраться вовремя, а иначе…

— А иначе что?.. — спросил Голл, хохоча.

Фюн сурово качнул головой и умолк.

— Каково ваше решение? — спросил Кормак у прочих судей.

Флари сказал первым.

— Считаю, что пострадали мак Морна.

— Почему? — спросил Кормак.

— Потому что на них напали.

Кормак упрямо воззрился на него.

— Я не согласен с твоим решением, — сказал он.

— Что в нем не так? — спросил Флари.

— Ты не учел, — ответил король, — что воин обязан слушаться вожака и что, с учетом места и времени, Фюн был вожаком, а Голл — простым воином.

Флари обдумал соображение короля.

— Это, — сказал он, — значимо, если напали по-белому и бьются руками, но не значимо, если напали по-красному и бьются мечами.

— Каково твое решение? — спросил король у Фиала. Фиал объявил:

— Считаю, что раз на клан Морна напали, их следует освободить от уплаты ущерба.

— А что же до Фюна? — спросил Кормак.

— Считаю, что из-за великих потерь Фюна следует освободить от уплаты ущерба и что понесенный урон нужно считать уплатой.

— Я согласен с этим суждением, — сказал Финтан.

Король и его сын согласились, и это решение донесли до фениев.

— Положено подчиняться приговору, — сказал Фюн.

— Подчинишься ли? — спросил Голл.

— Подчинюсь, — ответил Фюн.

Голл и Фюн расцеловались, и так восстановился мир. Ибо, несмотря на беспрестанные стычки меж этими двумя воителями, они очень друг друга любили.

И все же, по прошествии лет, я думаю, что виноват был Голл, а не Фюн и что вынесенное решение не учло все исчерпывающе. Ибо на том пиру Голлу не следовало раздавать дары большие, чем раздал его повелитель и хозяин застолья. И не по праву Голлу занимать положение величайшего дарителя среди фениев, ибо не было на всем белом свете никого, кто превзошел бы Фюна в дарении, битве или стихосложении.

Однажды с Фюном, сыном Кула, случилось вот что: отбыл он из мира людей и в великом смятении ума отправился странствовать в краях Дивных. Провел он там дни и ночи, пережил приключения и смог принести с собой память о них.

Что само по себе чудо, ибо мало кто помнит, что побывал у Дивных или тем более что там приключилось.

Не успел он уйти от Бен-Эдаря, как забрался в причудливый угрюмый лес, где деревья росли так густо, а подлесок был сплошь побеги и путаница, что едва продерешься. Фюн помнил, что когда-то здесь прорубили тропу, и взялся ее искать. То была глубокая, расчищенная колея, она вела, виясь, через весь этот лес.

В тот угрюмый овраг спустился Фюн и двинулся вдоль него, но зайдя глубоко в сырой лес, услыхал шаги — кто-то топал и плюхал, — и увидел Фюн, что к нему идет жуткое, страшного вида созданье: дикий, чудовищный, желтокожий, мосластый исполин, облаченный лишь в скверно сшитый, заляпанный грязью блеклый плащ, что мотался и хлопал по голеням громадных голых ног. На топотавших ступнях надеты были сапожищи, по виду похожие на лодки, но куда больше в размерах, и всякий раз, когда опускал он ногу, из глинистой рытвины выплескивалось и брызгало по бочке жижи.

Никогда не видал Фюн такую громадину и замер, глазея, растерявшись от изумления.

Великан поприветствовал Фюна.

— Один-одинешенек, Фюн? — вскричал он. — Как так, что ни одного фения из фианна нет обок вожака?

Тут Фюн опомнился.

— Слишком долго рассказывать, слишком все путано и сложно докладывать, да и времени у меня нет.

— И все ж расскажи, — настоял страшила.

Фюн при таком настоянии доложил о прибытии Кайла Железного, о вызове, какой тот бросил, и о том, что он, Фюн, направляется в Тару королей, найти Кэльте мак Ронана.

— Я этого чужестранца знаю, — сказал здоровяк.

— Он и впрямь такой победитель, за какого себя выдает? — спросил Фюн.

— Вдвое больше способен он одолеть, чем заявляет, — ответил страш ила.

— Не обгонит он Кэльте мак Ронана, — заявил Фюн. Здоровяк ухмыльнулся.

— Еще скажи, что не обгонит он ежика, родное сердце. Этот Кайл завершит забег, когда твой Кэльте лишь начнет подумывать о начале его.

— Что ж, — сказал Фюн, — тогда я не знаю, куда мне податься — или как защитить честь Ирландии.

— Я знаю, как с этим быть, — отозвался страшила, неспешно кивая.

— Если так, — взмолился Фюн, — скажи мне, соблюди свою честь.

— Так и сделаю, — отозвался великан. — Не ищи больше того сына Ронана, ржавые коленки, нога за ногу, — продолжил он, — а вели мне бежать эту гонку, и, ручаюсь, приду я первым.

Тут Вождь принялся хохотать.

— Дружище, ты и так потрудился, таща две груды грязи, что лепятся к полам твоего плаща, не говоря уж о тяжеленных сапожищах.

— Ручаюсь, — вскричал великан, — нет человека в Ирландии, не считая меня, кто выдержал бы эту гонку. Берусь.

Фюн согласился.

— Пусть так, — сказал он. — А теперь назовись.

— Зовусь я Фетюк Блеклый Плащ.

— Любое имя есть имя, — ответил Фюн, — твое — тоже имя.

Засим вернулись они к Бен-Эдарю.

Когда объявились они, легион людей Ирландии собрался вокруг здоровенного чужака; нашлись среди них и такие, кто прятал лица за плащами, чтобы никто не видел, как они хохочут; нашлись и такие, кто от потехи валялся, а также и те, кто разинул рот, согнул колени да свесил руки и глядел ошалело на чужака, будто остолбенел совсем.

Кайл Железный тоже приблизился и рассмотрел чужака пристально и в подробностях.

— Именем беса, как звать это чудо? — спросил он у Фюна.

— Родное сердце, — сказал Фюн, — это воитель, какого ставлю я против тебя в забеге.

Кайл Железный сделался красен в лице и от ярости чуть не проглотил язык.

— До края вечности, — взревел он, — и до самого распоследнего преисподнего мига не двину я ни ногой в забеге с этим грязным, копытным, скверно скроенным подобием побирухи.

Но тут Фетюк разразился ревом да хохотом, и в ушах у всех воинов все полопалось.

— Будь спокоен, мой милый, я не побируха, и род мой не хуже по крови, чем у самого изощренного королевича в этом собрании. Не избежать тебе вызова, люба моя, и побежишь ты со мной — или же побежишь на свой корабль, а я — за тобой. Какой длины предлагаешь забег, родное сердце?

— Я никогда не бегаю меньше шестидесяти миль, — ворчливо ответил Кайл.

— Это малый забег, — сказал Фетюк, — но сойдет. Отсюда до Холма Тростников, Слив-Луахры в Мунсте-ре, в точности шестьдесят миль⁶¹. Сгодится тебе?

— Мне нет дела, как все устроится, — ответил Кайл.

— Что ж, — сказал Фетюк, — тогда отправимся в Слив-Луахру тотчас, а поутру можем начать забег сюда.

— Пусть будет так, — сказал Кайль.

И отправились они в Мунстер, и когда солнце садилось, достигли они Слив-Луахры и изготовились ночевать.

— Кайл, трепет сердца моего, — сказал Фетюк, — нам бы выстроить дом или шалаш, чтобы ночь скоротать.

— Ничего я строить не буду, — ответил Кайл, глядя на Фетюка с великой неприязнью.

— Да неужто!

— Не буду я строить ни дом, ни шалаш, чтоб провести здесь ночь, ибо надеюсь, что места этого больше никогда не увижу.

— Я сам построю, — сказал Фетюк, — а тот, кто не помогает строить, пусть остается снаружи.

Фетюк потопал в ближайший лес и без отдыха валил там и связывал вместе двадцать четыре пары здоровенных бревен. Сунул их себе подмышку, а под другую сунул охапку тростника для лежанки, и со всем этим грузом соорудил из тростника жилище, с крепкой кровлей, уютное; из бревен же сложил костер на полу внутри.

Его напарник сидел поодаль и смотрел за работой в ярости и отвращении.

— Ну же, Кайл, мой любезный, — сказал Фетюк, — если ты мужчина, помоги мне найти чем поживиться, раз тут есть дичь.

— Сам разбирайся, — взревел Кайл, — ибо хочу я лишь одного: не быть рядом с тобой.

— Зуб, не дающий подмоги, останется без добавки, — отозвался Фетюк.

Вскоре вернулся он с вепрем, которого смог загнать. Приготовил зверя на костре и половину съел, вторую оставил на завтрак. Следом улегся на тростники и в два оборота заснул.

Кайл лежал на склоне холма, и если и спал, то на голодное брюхо. Однако наутро разбудил Фетюка.

— Вставай, побируха, если хочешь бежать со мной.

Фетюк протер глаза.

— Не встаю я, пока не выспался, мне еще час полагается. Но если торопишься, любимка моя, — принимайся бежать, благословляю. Я потрушу за тобой, когда проснусь.

Кайл помчался — и рад был, ибо противник его так мало тревожился, что Кайл не понимал, чего ждать от Фетюка, когда тот побежит.

— И все же, — говорил себе Кайл, — с часовой форой побирухе придется шевелить мослами, если собирается он меня догнать. — И Кайл понесся со славной молниеносной прытью.

К концу того часа Фетюк пробудился. Съел вторую часть вепря и привязал недоглоданные кости к полам своего плаща. Засим с лютым дребезгом вепревых костей побежал.

Трудно сказать, как он бежал и с какой скоростью, но продвигался вперед громадными прыжками обеих ног, а по временам — здоровенными скачками на одной ноге, плеща грязью, а бывало — широченно, размашисто, с чудовищным грохотом, что рушит свет белый, мчал он со всех ног.

Оставлял позади ласточек, словно те спали. Догнал благородного оленя, перескочил его — тот так и остался стоять. Ветер не угонялся за ним, ибо Фетюк все время был впереди; скоком да прыгом нагнал он Кайла Железного, хотя Кайл бежал хорошо — кулаки вверх, голова запрокинута, ноги мелькали так лихо, что и не видать их от прыти движения.

Труся рядом с Кайлом, Фетюк схватился за полу плаща и вытащил горсть покрытых мясом костей.

— Вот, мое сердце, мясистая кость, — сказал он, — ибо ты голодал всю ночь, бедный друг, погрызи косточку, брюху станет покойнее.

— Оставь себе свою дрянь, побируха, — ответил тот, — ибо лучше я буду повешен, чем стану глодать кость, которую ты обгрыз.

— Чего ж не бежишь ты, трепет сердца, — пылко спросил Фетюк, — чего ж не пытаешься выиграть гонку?

Кайл принялся шевелить ногами так, словно были они крыльями мухи, или плавниками рыбешки, или шестью ногами перепуганного паука.

— Я бегу! — пропыхтел он.

— Ты попробуй вот так, — посоветовал Фетюк и выдал витой изгиб, нежданный полет и поспешность ляжек — и исчез у Кайла из вида одним лютым плюхом своих сапожищ.

Кайла Железного обуяло отчаяние, но сердце его было сильно.

— Буду бежать, пока не лопну, — возопил он, — а когда лопну, пусть брызну подальше и брызгом своим сшибу с ног того побируху, чтоб он ногу сломал.

С тем взялся бежать он решительно, люто, неумолимо. Наконец догнал Фетюка, ибо тот остановился поесть ежевики с куста у дороги, а когда Кайл подобрался поближе, принялся куражиться и насмехаться сердито над Фетюком.

— Кто это хвост от одежки потерял? — ревел он.

— Не загадывай загадки человеку, что ест ежевику, — осадил его Фетюк.

— Пес без хвоста и одежка без хвоста, — закричал Кайл.

— Сдаюсь, — пробурчал Фетюк.

— Да сам ты и есть, побируха, — оскалился Кайл.

— Я есть я сам, — пробулькал Фетюк с полным ртом ежевики, — а раз я есть я сам, как это может быть ты? Дурацкая твоя загадка.

— Ты глянь на плащ свой, лоханка грязищи!

Фетюк глянул.

— Батюшки, — сказал он, — где же фалды плаща моего?

— Одну-то я нюхом чую — намоталась на деревце в тридцати милях отсюда, — сказал Кайл, — а вторая бесчестит кустик на десять миль раньше.

— Дурная удача — расстаться с фалдами плаща своего, — пробурчал Фетюк. — Придется вернуться за ними. Подожди здесь, возлюбленный, поешь ежевики, пока я не вернусь, и оба побежим дальше, по-честному.

— Ни полмига не подожду, — ответил Кайл и припустил к Бен-Эдарю, как влюбленный мчит к деве своей — или как пчелка к улью.

— И ежевику я не доел вполовину, — загоревал Фетюк на бегу обратно, к своим фалдам.

Бежал он назад решительно, путь его утоптался так, словно пронеслось по нему стадо из сотни быков, загривок к загривку, и нашел Фетюк деревце и куст и свои две фалды. Приладил их к плащу.

Следом вскочил, побежал сумасбродно, вихрем, да так отчаянно, что и не описать. Топот его сапожищ сделался непрестанен, как грохот града по крыше, а ветер от его бега пригибал деревья к земле. Звери, что паслись вдоль тропы, падали замертво от сотрясения, а пар, что валил из носа Фетюка, разносил птиц в клочки, и охапки туч валились с неба на землю.

Вновь нагнал он Кайла, тот бежал головой книзу, сверкая пятками.

— Коли не соберешься бежать ты, сокровище, — сказал Фетюк, — не видать награды тебе.

И с этим завел он себя и взорвал в слепящий глаза, беспрестанный крутеж и неразбериху сапог, и остался Кайл позади в мгновение ока.

— Буду бежать, пока не лопну, — запричитал Кайл, сгустил в ногах весь свой пыл и отчаяние и загудел, зажужжал, словно навозная муха в окне.

За пять миль до Бен-Эдаря Фетюк остановился, ибо опять наткнулся на ежевику.

Ел ее, пока не превратился в мехи с соком, и, когда услыхал гудение и жужжание Кайла Железного, загоревал, что опять не получится доесть свою долю. Снял он плащ, набил его доверху ежевикой, закинул тюк на плечо и ринулся мощно и прытко к Бен-Эдарю.

Трудно было б поведать об ужасе у Фюна в груди и в сердцах у фениев, пока ждали они исхода забега.

Рассуждали без умолку, и в некий миг того дня кто-то упрекнул Фюна, что не привел тот Кэльте, сына Ронана, как договорились.

— Никто не бегает лучше Кэльте, — заявил один.

— Нет ему равных, — сказал второй.

— Легче перышка.

— Быстр, как олень.

— Напорист, как бык.

— Ноги волка.

— Вот кто бежит-то!

Все это сказали Фюну, и Фюн сказал это все себе самому.

С каждой истекшей минутой капля свинца падала во всякое сердце, и жало отчаяния проникало во всякий ум.

— Иди, — сказал Фюн человеку с глазами ястреба, — иди на вершину холма и смотри, как приближаются бегуны.

Послал он шустрых попутчиков с ним, чтоб бегали туда-сюда и поставляли вести без всякой заминки.

Гонцы поминутно сновали мимо его навеса и выкликали: «ничего», «ничего», «ничего», — на миг замерев и устремляясь прочь.

Слова «ничего, ничего, ничего» начали усыплять умы всех, кто там был.

— Чего можно ждать от Фетюка? — спросил один воин сурово.

— Ничего, — крикнул гонец, замерев и помчав.

— Чурбан! — рявкнул воин.

— Хряк! — сказал другой.

— Плоскостопый.

— Задышливый.

— Пузатый.

— Ленивый.

— Свинья!

— Ты думал, Фюн, что кит может плавать посуху? Или чего, по-твоему, в силах достичь такая туша?

— Ничего, — крикнул гонец на бегу.

Ярость уже грызла Фюну душу, и красный морок плясал и мерцал у него перед взором. Руки затряслись, и нахлынула страсть — вцепиться воинам в глотки, трепать, да терзать, да бесноваться средь них, как бешеный пес средь овец.

Глянул на одного, но при этом словно разом на всех.

— Умолкните! — рыкнул он. — Пусть все замолчат, как мертвецы.

И подался вперед, видя всего и ничего не видя, раскрыв рот, и такая свирепость и лютость исходила от мрачного лика его, что все воины содрогнулись, словно от холода смерти, и замолчали.

Встал Фюн и вышел прочь из шатра.

— Куда ты, о Фюн? — спросил один воин.

— На вершину холма, — сказал Фюн и отправился прочь.

Они двинулись следом, шепчась меж собой, не поднимая взглядов, пока не взобрались.

— Что ты видишь? — спросил Фюн у дозорного.

— Ничего, — ответил тот.

— Глянь еще раз, — приказал Фюн.

Человек с ястребиным глазом вскинул лицо, тощее, острое, словно вырезанное из ветра, и уставился вдаль с несокрушимой пристальностью.

— Что ты видишь? — спросил Фюн.

— Ничего, — ответил дозорный.

— Я сам погляжу, — сказал Фюн и подал чело вперед, в сумрачную даль.

Дозорный стоял рядом, обратив туда же тугое лицо и немигающие глаза без век.

— Что ты видишь, о Фюн? — спросил он.

— Ничего, — ответил Фюн и вновь вскинул угрюмый измученный лоб.

Казалось, дозорный вперяется всем лицом, о да, — и руками; но Фюн созерцал многодумно, что там вдали, лоб в морщинах и бороздах.

Вновь глянули.

— Что тебе видно? — спросил Фюн.

— Ничего, — ответил дозорный.

— Не знаю, вижу ли или домысливаю, но что-то движется, — сказал Фюн. — Там топот, — добавил.

Дозорный тут обратился в зрение, стал словно камень — сплошь мощный выпад вперед и прочесывание пространства. Заговорил наконец.

— Там пыль, — сказал он.

Тут и воины стали смотреть, жадно силясь заметить, пока глаза их не налились синей тьмой и не смогли они больше видеть и то, что было рядом.

— Я, — вскричал Конан победно, — я вижу пыль!

— И я! — воскликнул другой.

— И я!

— Вижу человека, — сказал ястребиный глаз.

И вновь все уставились, пока их глаза не заволокло слезами и не заморгали они, не начали видеть, как деревья встают и садятся, а равнины колышутся, вертятся в полоумном вихре мира.

— Там человек, — взревел Конан.

— И впрямь человек, — вскричал кто-то.

— На закорках несет человека, — сказал дозорный. — Это Кайл Железный несет Фетюка у себя на спине, — простонал он.

— Ну и свинья! — процедил один.

— Дрянь! — всхлипнул другой.

— Слабосердый.

— Толстомясый.

— Развалюха.

— Тупица.

— Хряк! — вскричал воин.

И от злости забил кулаками по дереву.

Но ястреб-дозорный наблюдал, пока глаза у него не сузились и не сделались словно булавочные головки, и перестал он быть человеком и сделался зрением.

— Погодите, — выдохнул он, — погодите, я пригляжусь еще на пядь.

И все ждали, больше не всматриваясь в ту едва различимую точку вдали, но не отрывая взглядов от глаз дозорного, будто могли проникнуть в них и посмотреть ими.

— Это Фетюк, — проговорил он, — что-то несет на плече, а за ним еще пыль.

— Уверен? — спросил Фюн дрожавшим, гремучим и трепетавшим, как гроза, голосом.

— Это Фетюк, — сказал дозорный, — а пыль позади него — Кайл Железный, пытается его нагнать.

Тут фении взревели восторгом, и всяк обнял соседа и расцеловал в обе щеки; взялись за руки вокруг Фюна и пустились плясать хороводом, ревя от смеха и облегчения, в исступлении, какое приходит на смену мерзкому страху, на то место, откуда костлявая пасть его убралась.

Фетюк Блеклый Плащ, топоча, кувырком и кубарем, вкатился к ним в лагерь, и его окружили толпы, что обожали его и в слезах воспевали.

— Крупы! — выл Фетюк. — Крупы — ради нежности звезд!

Выл он: «Крупы! Крупы!» — пока все не притихли. Фюн обратился к нему.

— Какой же крупы тебе, родное сердце?

— Какая полезет мне в рот, — ответил Фетюк, — для всех уголков, щелок и неисповедимых глубин моего брюха. Крупы, крупы! — плакал он.

Крупу принесли.

Фетюк сбросил на землю плащ, распустил его осторожно и явил всем запас ежевики, раздавленной, мятой, размазанной, простецкой, отвратной.

— Крупы! — простонал он. — Крупы!

Дали Фетюку крупу.

— Как бежалось тебе, мое сердце? — спросил Фюн.

— Погоди, погоди, — возопил Фетюк. — Помираю, желаю крупы — и ежевики.

В середку той мешанины из ягод высыпал он бочку крупы, смешал их и так, и эдак, по кругу, пока не добралась до плеч ему бело-черная, красно-бурая хлябь. Дальше взялся он грести лапами, да запихивать, да проталкивать эту смесь себе в рот, а между глотками вздыхал с удовольствием, и с каждым глотком отрыгивал жидко.

Но пока Фюн и фении глазели, как безумные, на Фетюка, послышался гул, словно витал над ними шершень, или королева ос, или бешеный крутокрылый грифон, и, глянув, увидели они Кайла Железного, тот мчал к ним в страшной длине и прыти ног. В руке держал меч, и ничего на лице его не было, кроме багрянца и ярости.

Страх пал, как ночь, на фианна, и замерли все на слабых коленях, свесив руки, ожидая погибели. Но Фетюк сгреб горсть своей жидкой похлебки и метнул ее в Кайла с такою силой, что снесло тому голову, и заскакала она по земле. Поднял Фетюк ту голову и швырнул на тело с таким прицелом и мощью, что шея на тулове и шея под головой слиплись вместе, голова встала обратно, как ни в чем не бывало, можно сказать, но плохо дело: не на ту сторону. Фетюк тут и отмутузил его хорошенько.

— Что ж, милое сердце, по-прежнему хочешь ты дань и владычество над Ирландией? — спросил он.

— Пустите меня домой, — простонал Кайл, — домой я хочу.

— Клянись солнцем и месяцем, коль отпущу я тебя, что будешь слать Фюну во всякий год дань за землю Фессалии.

— Клянусь, — сказал Кайл, — и поклянусь в чем угодно, лишь бы добраться домой.

Фетюк поднял его и усадил на корабль. Вскинул сапожище и пнул тот корабль, и загнало тот корабль на семь лиг в море, и вот так завершился поход Кайла Железного.

— Кто ты, владыка? — спросил Фюн у Фетюка.

Прежде, чем дать ответ, облекся Фетюк величием и благодатью.

— Я повелитель сидов из Рат-Круахана⁶², — сказал он. Тут Фюн мак Кул закатил праздник и пир в честь великого бога, и сим сказание о королевском сыне Фессалии и о Фетюке Блеклом Плаще завершается.

Фюн мак Кул был благоразумнейшим вождем воинов на всем белом свете, но сам по себе осмотрительным оказывался не всегда. Строгий порядок временами отвращал его, и тогда он хватался за любую возможность пуститься в приключения: был он не только воителем, но и поэтом, то есть человеком учения, и все странное или необычайное тянуло его к себе неодолимо. Таким воителем был он, что мог единолично вытащить фениев из любой дыры, где б ни застряли те, однако и поэтом он был до того завзятым, что все фении, взятые вместе, едва сумели бы вытащить его из бездн, в какие Фюн падал. Его дело беречь фениев, однако дело всех фениев — хранить от опасности своего вожака. Они на это не жаловались, ибо любили каждый волос на голове Фюна больше, чем своих жен и детей, что немудрено: не было на белом свете человека, более достойного любви, чем Фюн.

Конаран, сын Имиделя, король сида Кеш-Коррана, тоже наблюдал за охотой, но Фюн не видел его, ибо неспособны мы видеть народ Дивных, пока не войдем в их мир, и Фюн в тот миг о Дивных не думал. Фюн Конарану не нравился, и, поджидая, когда великий воитель останется один, не считая Конана и двух борзых Брана и Школана, Конаран думал, что пришло время прибрать Фюна к рукам. Чем Фюн насолил Конарану, нам неведомо, но, должно быть, насолил крепко, ибо король сида Кеш-Коррана преисполнился радостью, завидев Фюна так близко, таким беззащитным, таким беззаботным.

А было у Конарана четыре дочери. Он обожал их и ими гордился, но хоть среди всех сидов Ирландии или вообще в ирландской земле ищи — не найти равных тем четверым в безобразии, дурном нраве и гнусных замашках.

Волосы у них были чернее чернил и жесткие, как проволока, они торчали, и топорщились, и болтались у них на головах зарослями, остриями и колтунами.

Глаза тусклые, красные. Рты черные, перекошенные, и в каждом по частоколу кривых желтых клыков. Были у них длинные сморщенные шеи, что вращались в любую сторону, как у куренка. Руки длинные, тощие, жилистые, а на конце каждого пальца заточенный ноготь, твердый, как рог, и острый, как терн. Туловища покрыты щетиной, шерстью и пухом, и потому походили те дочери кое-где на собак, кое-где на котов, а кое-где на кур. Под носом у них торчала щетина, из ушей перли косматые кочки; глянешь на этих созданий впервые — и не захочешь смотреть повторно, а если пришлось поглядеть повторно, скорее всего, помрешь на месте.

Звали их Кёвог, Киллен и Йаран. Четвертая дочь, Иарнах, была в отлучке, и поэтому про нее пока рассказывать незачем.

Конаран призвал тех трех к себе.

— Фюн один, — сказал он. — Фюн один, кровиночки мои.

— А! — сказала Кевог, и челюсть у нее хрустнула вперед да выперла наружу, как это обычно бывало с ней от довольства.

— Когда выпадает удача, надо ее ловить, — продолжил Конаран и улыбнулся черно, угрюмо, недобро.

— Хорошее слово, — согласилась Киллен, отвесила челюсть и пошамкала ею: так она улыбалась.

— И вот она, удача, — добавил ее папаша.

— Удача — вот она, — откликнулась Иаран с улыбкой, как у сестриц, только хуже, — и шишак, что рос у нее на носу, закачался туда-сюда и долго еще не замирал.

И все они улыбнулись так, как приятно их взгляду, но кому угодно другому это зрелище было б смертельно.

— Но Фюн неспособен нас увидеть, — возразила Кевог, и лоб у нее сполз, подбородок задрался, а рот съехал в сторону, и лицо ее стало похоже на раздосадованный орех.

— А посмотреть на нас стоит, — продолжила Киллен, и та же досада, что отразилась в лице ее сестры, иссекла и перекосила лицо Киллен, только хуже.

— Это правда, — сказала Иаран голосом скорби, и лицо ее скрутило, свело судорогой и схватило уродливой злостью; тем превзошла она сестер и даже отец изумился.

— Сейчас он не видит нас, — отозвался Конаран, — но увидит через мгновение.

— Эк обрадуется-то Фюн, завидев нас! — сказали сестры.

И взялись они за руки, и заплясали весело вокруг отца, и запели песню, в которой первая строчка такая:

Фюну мнится, что все тихо.

Но кому же знать, когда небо упадет?

Много кто из сидов знает эту песню наизусть и применяет во всевозможных обстоятельствах.

Умениями своими изменил Конаран зрение Фюна и Конана.

Через миг-другой встал Фюн со своего места на горке. Все вокруг него было как прежде, и не ведал Фюн, что уже оказался у Дивных. Походил немного вверх-вниз по холму. А дальше, будто случайно, ступил с покатого края горки и замер, разинув рот. Вскричал:

— Иди сюда, Конан, мой милый.

Конан пришел к нему.

— Грежу я? — спросил Фюн и показал пальцем перед собой.

— Если ты грезишь, — сказал Конан, — грежу и я. И миг назад их не было здесь.

Фюн глянул в небо и обнаружил, что оно по-прежнему там же. Глянул в одну сторону и увидел, как колышутся деревья Кил-Конора вдали. Прислушался к ветру и услыхал крики охотников, лай собак и отчетливый свист, сообщивший ему, что охота идет.

— Ох ты! — сказал Фюн себе самому.

— Руку даю! — молвил Конан своей душе.

И двое уставились на склон холма, будто глядели на что-то слишком чудесное, от какого и глаз не отвесть.

— Кто они? — спросил Фюн.

— Что они? — прошептал Конан. И оба всмотрелись еще раз.

Ибо в склоне их горки возникла большая нора, словно вход, и у той двери сидели и пряли дочки Конарана.

Три кривых побега остролиста виднелись перед пещерой, и девы тянули с них пряжу. На самом же деле пряли они заклятье.

— Красивыми их не назовешь, — сказал Конан.

— Назовешь, — отозвался Фюн, — но будет это неправдой. Не могу разглядеть их, — пожаловался он. — Они прячутся за остролистом.

— Я бы доволен был, кабы совсем их не видел, — пробурчал его напарник.

Но вожак настоял.

— Хочу убедиться, в щетине ли они и впрямь.

— Пусть хоть в щетине, хоть без нее, — осадил его Конан. — А мы лучше с ними не будем связываться.

— Бояться нельзя ничего, — постановил Фюн.

— Я не боюсь, — уточнил Конан. — Я просто хочу сберечь свое доброе мнение о женщинах, а если те три внизу — женщины, не уверен, что не начну я не любить женский род с этого мига и далее.

— Ну же, любовь моя, — сказал Фюн, — я должен выяснить, и впрямь ли у них там щетина.

Он решительно зашагал к пещере. Раздвинул ветки остролиста и устремился к дочерям Конарана, Конан — за ним.

В тот миг, когда миновали они остролист, странная слабость напала на воинов. Кулаки их отяжелели, словно свинец, и болтались без толку; ноги сделались легкими, как солома, стали гнуться туда и сюда; шеи утончились, ничего им не удержать на себе, и головы воинов закачались из стороны в сторону.

— Что тут не так? — сказал Конан, рушась на землю.

— Всё не так, — отозвался Фюн и упал рядом.

Три сестры связали воителей всевозможными петлями, жгутами, узлами, какие только смогли придумать.

— И впрямь щетинки! — сказал Фюн.

— О горе! — сказал Конан. — Выбрал ты место гоняться за щетинками! — промямлил он безумно. — Кому сдалась та щетина? — простонал Конан.

Но Фюн размышлял о другом.

— Вот бы предупредить фениев не ходить сюда, — пробормотал Фюн.

— Никак не получится, милый, — сказала Кевог и улыбнулась так, что чуть не прикончила Фюна — он успел зажмуриться вовремя.

Через миг пробормотал вновь:

— Конан, любовь моя милая, дай упреждающий свист, чтобы фении держались отсюда подальше.

Краткий «ух», похожий на тот, что исторгает младенец перед тем, как заснуть, издал Конан.

— Фюн, — сказал он, — не осталось во мне духа на свист. Нам конец, — сказал он.

— Вам и правда конец, — сказала Киллен и расплылась в волосатой, кривой и клыкастой улыбке, что чуть не добила Конана.

К тому времени кое-кто из фениев принялся возвращаться на горку — выяснить, отчего Бран и Школан так отчаянно лают. Увидали пещеру и пошли в нее, но не успели пролезть через остролист, как силы покинули их, и схватили их да связали зловредные ведьмы. Один за другим все фении вернулись к холму, и всех их привлекла пещера, и каждого повязали сестрицы.

Явились Ошин, Оскар и мак Лугайд, с благородными из клана Башкне, а с ними и клан Коркоран, и клан Смол; все пришли — и всех их скрутили.

Небывалое зрелище и великий подвиг — связать всех фениев, и три сестры хохотали от радости, и слышать это было ужасно, а видеть — едва ли не смерть. Связанных сестры понесли в темные тайные схроны и черные путаные ходы.

— Вот и еще один, — вскричала Кевог, передавая очередного опутанного воителя.

— Экий жирный, — сказала Киллен и покатила упитанного фения как колесо.

— Вот, — сказала Иаран, — чисто любовь, а не мужчина. Такого бы съесть, — бормотала она и облизывала губу, на которой щетина росла и наружу, и даже внутрь.

Опутанный вервием воин скулил у нее на руках, ибо понимал он одно: судьба ему пойти в пищу, и лучше 6 лежать ему захороненным где угодно, чем в этой пасти. На сем оставим их.

В пещере была тишина, лишь голоса ведьм да едва слышные стоны фениев, а снаружи — устрашающий рев, ибо все вернулись с охоты, а с ними и псы; охотники оказались в пещере, а собаки-то нет.

Им хватило ума.

Сидели они у входа, взбешенные и устрашенные, ибо чуяли своих хозяев и опасность хозяевам, а может, ловили запахи из пещеры, им доселе неведомые, но очень тревожные.

Свора собак брехала и тявкала, рычала, выла, бурчала, скулила, пищала, лаяла и гомонила так, как не описать словами. То и дело какой-нибудь пес ловил средь тысяч запахов дух своего хозяина, шерсть на загривке вставала, как иглы ежа, и колюче щетинился гребень вдоль песьей спины. С красными глазами, с клыками наголо, с хриплым утробным фырком и рыком бросался тот пес к пещере, но замирал и сдавал назад, шерсть приглажена, хвост между ног, глаза скошены в жалкой неловкости и тревоге, и долгий тонкий вой скорби сочился из пасти его.

Три сестры взялись за каленые мечи с широкими долами и изготовились порубить фениев, но прежде еще раз выглянули из пещеры — посмотреть, нет ли там какого-нибудь убредшего фения, сбегавшего от погибели, — и увидели одного: он шел к ним с Браном и Школаном, псы скакали у его ног, и тут все остальные собаки принялись рвать глотки лаем и исходить на фырчанье, и вилять хвостами до одури при виде высокого, бравого, белозубого воина — Голла мак Морны.

— Этого убьем первым, — сказала Кевог.

Нет ему равных, — сказала Киллен.

— А любая из нас ровня сотне, — сказала Иаран.

Коварные, бесшабашные, возмутительные хрычовки двинулись навстречу сыну Морны, и когда увидал Голл их троих — выхватил меч, взялся за щит и добрался до ведьм в десять громадных прыжков.

Безмолвие воцарилось на белом свете, пока шла та битва. Ветер затих, облака замерли, старый холм затаил дыхание, воины в пещере превратились из людей в чистый слух, а собаки расселись просторно вокруг ратоборцев, головами к бою, наставив носы, пасти разинув, а о хвостах и забыли вообще. То и дело кто-нибудь из псов скулил шепотом или цапал легонько воздух, но кроме этого — ни звука, ни шевеленья.

Долгая была схватка. Тяжкая и хитроумная, и Голл победил отвагой, предвосхищением и великой удачей, ибо одним ловким ударом меча он разрубил двух тех великих бесовок на две равные части: по правую руку от Голла упали носы и усы, а по левую — коленки и стопы; тот удар прославился позже как один из трех величайших во всей Ирландии. Третья карга, впрочем, ухитрилась зайти Голлу за спину и скакнуть на него, как пантера, повиснуть умело, как многоногий цепкий паук. Но великий воитель скрутился в бедрах, мотнул плечами и сбросил ее с себя, как мешок. Прижал к земле, связал руки ремнями щита и собрался нанести ей последний удар, как воззвала она к его чести и храбрости.

— Отдаю свою жизнь под твою защиту, — сказала она. — И если отпустишь меня, я сниму заклятье с фениев и отдам их всех тебе.

— Согласен, — сказал Голл и развязал ее. Бесовка сделала, как обещала, и вскоре Фюн, Ошин, Оскар и Конан освободились, а следом и все фении.

Каждый воин, выбираясь из пещеры наружу, вздрагивал и вскрикивал: отвага мира возвращалась в них, и чуяли они, что способны одолеть двадцатерых. Но пока обсуждали они приключение и объясняли друг другу, как состоялось оно, надвинулась по склону холма исполинская тень. То была четвертая дочь Конарана.

Три предыдущие дочери ужасны были на вид, но эта ужаснее. Одета в железо, жуткий меч на боку, шишкастая булава в руке. Замерла она у тел своих двух сестер, и горькие слезы полились ей в бороду.

— О горе мне, мои милые, — проговорила она, — я опоздала.

С этим свирепо воззрилась она на Фюна.

— Требую битвы, — взревела она.

— Твое право, — ответил Фюн. Повернулся он к сыну.

— Ошин, мое сердце, убей мне эту почтенную ведьму. — Но единственный раз в своей жизни Ошин уклонился от боя.

— Не смогу, — сказал он, — слишком слаб.

Фюн поразился.

— Оскар, — сказал он, — убьешь ли ты эту великую ведьму?

С унылой запинкой ответил Оскар:

— Не по силам.

И Конан отверг предложение, а также Кэльте мак Ронан и мак Лугайд, ибо не было среди них никого, кто бы не ужаснулся при виде той мощной отважной воительницы.

Фюн встал на ноги.

— Я сам приму бой, — сурово промолвил он.

Сдвинул щит перед собой и вытянул правую руку с мечом. Но увидев это страшное зрелище, Голл мак Морна заалел и вскочил.

— Нет! Нет! — вскричал он. — Нет, душа моя Фюн, не подходящий для тебя это бой. Я вступлю в схватку.

— Ты свое повоевал уже, Голл, — сказал вожак.

— Пусть завершу я сражение, коли начал, — продолжил Голл, — ибо я убил двух сестер отважной карги, и вражда у нее — ко мне.

— Мне сгодится, — сказала ужасная дочь Конара-на. — Сначала убью Голла мак Морну, следом прикончу Фюна, а потом перебью всех фениев.

— Начинай, Голл, — сказал Фюн, — благословляю.

Тут Голл ринулся в бой, и ведьма пошла на него с не меньшей охотой. Вмиг небеса зазвенели от грома мечей о щиты. Нелегко было выстоять против страшенных ударов той могучей воительницы, ибо меч резвился со скоростью молнии и мозжил, как тяжкая буря. Но в том грохоте и кружении Голл наступал и бросался, неколебимый, как скала среди вод, проворный, как морской зверь, и когда отступал кто-то из двух ратоборцев, то была ведьма. Стоило ей сделать шаг, как великий вой радости рвался из фениев. Рык перекосил громадный лик чудища, когда вновь скакнула она вперед, но наткнулась на меч Голла; тот прошил ее насквозь, и через миг Голл снес ей голову с плеч — и помахал ею высоко перед Фюном.

Фении возвращались домой, и Фюн заговорил со своим великим воителем и врагом.

— Голл, — сказал он, — у меня есть дочь.

— Милая девушка, цветок рассвета, — сказал Голл.

— Люба ли будет она тебе как жена? — спросил вождь.

— Будет люба, — ответил Голл.

— Жена она тебе, — сказал Фюн.

Но это не помешало Голлу чуть погодя убить брата Фюна — Карелла, как не помешало Фюну убить Голла еще чуть позже, а последнее же не помешало Голлу спасти Фюна из ада, когда фениев сослали туда при новом Боге. Нет и причин жаловаться на подобное — или изумляться: мир, в котором живем мы, — совместный, мир ты-мне-я-тебе, и вреда от этого почти никакого.

Миров есть не один, и непохожи они во многом. Но радость и печаль или же, иными словами, добро и зло не удалены в той или иной мере ни из одного: где бы ни нашлась жизнь, там будет и действие, а действие есть не что иное, как выражение добра или зла.

За пределами этой Земли есть мир сидов. За пределами его лежит Многоцветная земля. Далее — Земля чудес, а еще дальше ждет нас Земля обещания. Оставляешь позади прах — и попадаешь к сидам; пересекаешь воду — и достигаешь Многоцветной земли; чтобы попасть в Землю чудес, нужно преодолеть огонь, а вот что необходимо пройти, чтобы попасть в четвертый мир, нам неведомо.

Конн Стократный Боец, Ард Ри Ирландии, находился в худшем расположении духа, какое только можно представить себе, ибо жена его умерла. Он был Ард Ри девять лет, и за время правления зерно вызревало три раза в год, и всего было вдосталь и множество. Мало какой король способен похвастаться лучшими плодами правления⁷⁰, но ждала короля лихая беда.

Он был женат на Этне, дочери Брисланда Бинна, короля Норвегии, и так же, как его подданные, любил жену сильнее, чем все, что любимо на свете. Но срок мужчине и женщине, королю или королеве, установлен по звездам, и никому не ускользнуть от Рока; и вот, когда время пришло, Этне скончалась.

В ту пору в Ирландии было три величайших погоста: в бру на реке Бойн, в Ольстере⁷¹, повелитель и бог ему — Энгус Ог⁷²; курган сидов в Круахан-Аи, где подземным миром Коннахта правит Этал Анбуаль; и Тальтинь⁷³, в королевском Миде. Вот в последнем-то священном месте под своим владычеством Конн и упокоил жену.

Ее погребальные игры длились девять дней⁷⁴. Род ее воспели поэты и арфисты, и над прахом ее насыпали холм шириной в десять акров. Следом плач прекратился, торжества завершились; королевичи из пяти пятин вернулись верхом или в колесницах в свои края; собрание скорбных рассеялось, и ничего не осталось у кургана, лишь солнце сияло над ним среди дня, по ночам хмурились тяжкие тучи да безутешный памятливый король.

Ибо усопшая королева была так мила, что Конн не умел забыть о ней; так добра была она во всякий миг, что во всякий миг не мог он не тосковать по ней; но более прочего память о ней не оставляла его в Залах Совета и Судилища. Ибо к тому же была королева мудрой, и без ее наставлений все ответственные дела казались еще суровее, омрачали Конну весь день и отправлялись к подушке с ним на всю ночь.

Беда короля становится бедствием подданных, ибо как жить нам, коль суждение не дано или негодные вынесены решения? Скорбь короля повергла Ирландию в горе, и всякий желал, чтоб король женился повторно.

Такая затея, однако, на ум королю не шла, ибо не мог он помыслить, как другая женщина способна занять место, оставленное королевой. Отчаивался он все больше — и все меньше годился для дел королевства, и однажды велел сыну Арту принять управление, а сам отбыл в Бен-Эдарь.

Ибо велико было в нем желание погулять возле моря, послушать, как катятся и громыхают долгие серые волны, посмотреть на бесплодную одинокую глушь вод и забыть среди этих видов все, что мог он забыть, а если не мог позабыть о чем-то, тогда — вспомнить все, что следует не забывать.

Вот так созерцал и раздумывал он, когда однажды заметил коракл, плывший к берегу. Юная дева сошла с него и направилась к Конну средь черных камней и желтых пятен песка.

Как король, Конн имел власть вопрошать. Потому он спросил ее обо всем, что мог измыслить, ибо не каждый день является с моря дева, да еще и в плаще из зеленого шелка с золотой каймой, из-под которого виднелась красная атласная блуза. Дева ответила на все вопросы, но не сказала всей правды, ибо, конечно, позволить ее себе не могла.

Она знала, кто он: кое-какие силы, присущие миру, который она покинула, у нее сохранились, и. глядя на мягкие светлые волосы девы и ее тонкие красные губы, Конн признал, как любой мужчина, что, раз кто-то красив, значит, непременно и добр, и про то вопросов не задал, ибо все забывается рядом с хорошенькой женщиной, а зачаровать можно и чародея.

Часть образования королевича — хорошо играть в шахматы и постоянно упражнять ум ввиду грядущих суждений, что призовут его выносить, и обстоятельств путаных, изнурительных и ошеломительных, какие затуманивают дела, о которых предстоит судить. Арт, сын Конна, сидел за игрой с Кромдесом, чародеем отца.

— Будь очень внимателен с ходом, который собрался сделать, — сказал Кромдес.

— МОГУ ли я быть внимателен? — спросил Арт. — Ход, о котором ты думаешь, — в моей ли он власти?

— Нет, — признал чародей.

— Тогда незачем быть внимательнее, чем обычно, — ответил Арт и сделал ход.

— Это ход изгнания, — сказал Кромдес.

— Поскольку сам я себя не изгоню, похоже, изгонит меня отец, однако я не понимаю за что.

— Твой отец тебя не изгонит.

— Кто же тогда?

— Твоя мать.

— Моя мать умерла.

— У тебя теперь новая, — сказал чародей.

— Вот это новость, — промолвил Арт. — Кажется, я не полюблю свою новую мать.

— Полюбишь сильнее, чем любит тебя она, — сказал Кромдес, имея в виду, что возненавидят они друг друга.

Пока они говорили, в чертоги вошли король и Бекума.

— Пойду поздороваюсь с отцом, — сказал юноша.

— Лучше бы ты подождал, пока за тобой не пошлют, — посоветовал ему чародей, и оба вернулись к игре.

В свое время явился гонец короля и велел Арту покинуть Тару немедленно — и оставить Ирландию на год.

Арт уехал из Тары в тот вечер, и целый год не видать его было в Ирландии. Однако за это время ни у короля, ни в Ирландии дела не ладились. Прежде каждый год пожинали три урожая зерна, но пока Арт отсутствовал, никаких урожаев не вызрело и не было молока. Вся земля голодала.

В каждом доме тощие люди, тощий скот на каждом поле; на кустах не висело никаких ягод, положенных времени года, нисколько орехов; пчелы вылетали из ульев как обычно, однако по вечерам возвращались уныло, с пустыми котомками, и никакого меда в их ульях не набралось, когда пришло время. Люди стали глядеть друг на друга недоуменно, поговаривать мрачно, ибо знали они, что, неведомо как, дурной урожай означает дурного владыку, и, хотя с этим поверьем можно поспорить, слишком оно проросло в мудрость, чтоб от него отмахнуться.

Поэты и чародеи собирались, чтобы обдумать, отчего такая беда постигла страну, и своими умениями распознали правду о жене короля, что она — Бекума Белая Кожа, и узнали к тому же причину ее изгнания из Многоцветной страны, что за морем, которое по ту сторону даже могилы.

Рассказали правду владыке, но он и помыслить не мог о расставании с веселой колдуньей — изящные кисти, золотые локоны, тонкие губы, — и потребовал Конн, чтобы поэты и чародеи нашли средства, какими сберечь ему и жену, и корону. Такое средство имелось, и чародеи о нем доложили.

— Если найдется сын непорочной пары и его кровь смешается с землей Тары, мор и поруха оставят Ирландию, — сказали волшебники.

— Если есть такой мальчик — найду его, — вскричал Стократный Боец.

В конце года Арт возвратился в Тару. Отец вручил ему посох Ирландии, а сам отправился в путь — искать сына безгрешной пары, о какой ему рассказали.

Верховный король не знал, где искать ему такого спасителя, но был учен и понимал, как искать что угодно. Это знание пригождается всем, на кого бывает возложен подобный долг.

Отправился он к Бен-Эдарю. Вошел в коракл, оттолкнулся от берега на глубину и позволил лодочке плыть по ветрам, как волны ее понесут.

Так странствовал он среди маленьких островов в море, пока не растерял всякое понимание курса и не унесло его далеко в океан. Вели его звезды и великие светила.

Преодолев некоторый путь с подобной приятностью, увидел король величественный дом, дремавший на солнце.

Кровля его была обложена крыльями птиц — синими, желтыми и белыми крыльями, а посередине стены была дверь из хрусталя, меж опор из бронзы.

В том доме жила королева острова — Ригру (Большеглазая)⁷⁵, дочь Лодана, жена Даре Дегамры. Она восседала на хрустальном троне, а подле нее — сын Сегда, и они любезно встретили Верховного короля.

Во дворце не было слуг — не было и нужды в них. Верховный король обнаружил, что руки у него помылись сами собою, а позже увидел, что перед ним возникла еда — и появилась она без чужой помощи. На плечи ему бережно лег плащ, и король был ему рад, ибо старый его пришел в негодность от солнца, ветра и воды и стал недостоин взоров благородной женщины.

Короля пригласили к трапезе.

Он заметил, впрочем, что еду подали ему одному, и это Конну не понравилось, ибо есть в одиночку противно гостеприимству короля — и противно уговору с богами.

— Вольно ж вам, хозяева, — упрекнул он их, — но у меня гейс (запрет)⁷⁶ трапезничать в одиночку.

— А мы никогда не едим вместе, — отозвалась королева.

— Не могу я нарушать гейс, — сказал Верховный король.

— Я поем с тобой, — сказал Сегда (Учтивая Речь)⁷⁷, — и так ты, пока в гостях у нас, не нарушишь обетов.

— Конечно, — сказал Конн, — это будет очень удовлетворительно, ибо хватает мне бед, с какими приходится справляться, и я не желаю добавлять к ним обиду богов.

— В чем твои беды? — спросила благородная королева.

— Целый год, — ответил король, — не было в Ирландии ни зерна, ни молока. Земля Ирландии иссушена, деревья вянут, птицы не поют, пчелы не творят мед.

— И впрямь беда, — согласилась королева. — Но, — продолжила она, — с какой целью прибыл ты к нам на остров?

— Я прибыл просить у тебя одолжить мне сына.

— Одолжить сына!

— Мне доложили, — пояснил Конн, — что если сына непорочной пары привести в Тару и выкупать в водах Ирландии, земля освободится от напастей.

Даре, король острова, до той поры не заговаривал, но теперь молвил — с изумлением и пылом.

— Не одолжим мы своего сына никому — даже ради власти над целым светом, — сказал он.

Но Сегда, видя, что настроение у гостя испортилось, вмешался:

— Не по-доброму это — отказывать в чем бы то ни было Ард Ри Ирландии, я поеду с ним.

— Не уезжай, трепет сердца, — возразил его отец.

— Не уезжай, сокровище мое, — взмолилась мать.

— Я обязан, — ответил юноша, — ибо ради блага я нужен, и никто не должен от такого отмахиваться.

— Что ж, отправляйся, — сказал отец, — но я помещу тебя под защиту Верховного короля и королей четырех пятин Ирландии, а также под защиту Арта, сына Конна, и Фюна, сына Кула, и под защиту чародеев и поэтов и всех людей искусства в Ирландии. — Засим связал Ард Ри клятвой во всех тех защитах и оберегах.

— Я отвечаю за эти защиты, — сказал Конн.

Отправился прочь с острова с Сегдой, и через три дня достигли они Ирландии — и со временем прибыли в Тару.

Добравшись ко дворцу, Конн призвал чародеев и поэтов на совет и сообщил им, что обнаружил искомого юношу — сына девственницы. Ученые люди посовещались и постановили, что юношу надо убить, его кровь смешать с землей Тары и разбросать ее под деревьями.

Сегда, услышав об этом, изумился и вознегодовал, а затем, поняв, что остался один и без возможной подмоги, опечалился и убоялся за свою жизнь. Но помня, под какую защиту его поместили, перечислил всех в том собрании и обратился к Верховному королю за бережением, какое тот обещал.

Конн очень встревожился, но, связанный долгом, поместил юношу под всевозможные защиты, в каких поклялся, и, с отвагой человека, которому больше нечего ни обретать, ни терять, защитил Сегду и именем народа Ирландии.

Но народ Ирландии отказался принять на себя этот долг: люди сказали, что, хоть Ард Ри и действует в отношении юноши справедливо, в отношении Ирландии действует он не по правде.

— Желаем мы убить этого королевича не ради потехи, — возразили они, — но ради сохранности Ирландии он должен быть убит.

Разделился народ на разгневанные сонмы. Арт и Фюн, сын Кула, а также королевичи всей земли возмутились от мысли, что помещенный под их защиту окажется уязвлен чьей бы то ни было рукой. Но народ Ирландии и чародеи постановили, что король странствовал к Дивным с особой целью и что его поступки вне этой цели или же противные ей незаконны и никого к послушанию не обязывают.

Споры шли в Зале Совета, на рыночной площади, на улицах Тары, кто-то считал, что честь страны устраняла и отменяла любые неувязки личной чести, другие возражали, что есть у человека только она — личная честь, и ничто не превыше ее — '^:ни божества, ни даже Ирландия, ибо известно, что Ирландия есть божество⁷⁸.

Пока все спорили, Сегда, к которому обе стороны обращались с бережными и учтивыми доводами, делался все безутешнее.

— Ты должен умереть ради Ирландии, родное сердце, — проговорил один из них и троекратно расцеловал Сегду в щеки.

— Вообще-то, — отвечал Сегда, целуя в ответ, — вообще-то я вызывался не умирать за Ирландию, а лишь искупаться в водах ее и устранить недуг.

— Но, милое чадо, королевич, — сказал другой, также целуя Сегду, — если бы кто-то из нас мог спасти Ирландию, умерев за нее, мы бы с великой радостью это сделали.

И Сегда, целуя ответно, согласился, что подобная смерть благородна, однако не в его обязательствах.

Но, глядя на сокрушенные лица мужчин и женщин, иссеченные голодом, Сегда утратил решимость и молвил:

— Думаю, должен я умереть ради вас. — И добавил: — Умру за вас.

И когда произнес он это, все, кто присутствовал, коснулись губами его щеки, любовь и покой Ирландии вошли в его душу, и сделался он умиротворен, горд и счастлив.

Палач извлек широкий плоский клинок, и все, кто был рядом, укрыли глаза плащами, и тут истошный крик призвал палача погодить один миг. Верховный король открыл глаза и увидел женщину, что приближалась и гнала перед собой корову.

— Зачем вы убиваете этого юношу? — спросила она.

Ей объяснили причину.

— Вы уверены, — спросила она, — что поэты и чародеи знают действительно всё?

— Разве нет? — спросил король.

— Знают ли? — не унималась она. Затем повернулась к знающим: — Пусть чародей из всех чародеев скажет мне, что сокрыто в мешках на спине у моей коровы.

Но ни один чародей не смог — они даже не попытались.

— На вопросы так не отвечают, — сказали они. — В нашем искусстве — рецепты, призывы духов и долгие сложные приготовления.

— Я в тех искусствах знаю толк, — сказала женщина, — и говорю вам: если забьете вы эту корову вместо мальчишки, воздействие будет таким же.

— Мы бы лучше убили корову — или тысячу их, лишь бы не навредить этому королевичу, — сказал Конн, — но если помилуем юношу, не вернутся ли беды?

— Их не устранить, пока не устранишь причину.

— И в чем же причина?

— Бекума — причина, ее надо изгнать.

— Уж если взялась ты рассказывать мне, что делать, — ответил Конн, — расскажи то, что я в силах свершить.

— Скажу непременно. При себе оставляй Бекуму и беды, сколько захочешь. Мне-то что. Пойдем, сынок, — сказала она Сегде, ибо то была мать Сегды, она явилась его спасти; и непорочная королева с сыном возвратились к себе в зачарованный дом, оставив короля, Фюна, чародеев и благородных Ирландии в недоумении и позоре.

Есть и в этом, и во всяком другом мире добрые и злые люди, и тот, кто отправляется в мир, совершит добро или зло, как ему свойственно, а тот, кто возвращается, приходит к тому, что ему причитается. Беда, постигшая Бекуму, не привела к покаянию, и та милая дева взялась творить зло так же мгновенно и невинно, как вырастает цветок. Это из-за нее постигли Ирландию все горести, и нам остается лишь размышлять, зачем принесла Бекума хвори и засухи в землю, что стала теперь ей родной.

За всяким проступком стоит личная мелочность или же чувство, будто нам полагается больше, чем нашим собратьям. Возможно, как бы ни храбро приняла Бекума рок, гордость ее осталась жестоко уязвлена: в личной силе, хладнокровии и самоотождествлении, из-за которых ум приравнивает себя к богу и противится всякому владычеству, кроме собственного. Бекуму покарали, то есть подчинили власти, и ее чувство свободы, превосходства и самого существа в ней восстали. Ум коробит даже власть законов природы — и куда больше претит ему самовластье подобных ему: если кто-то способен повелевать мной, он подчиняет меня, становится мной, и до чего ужасно, кажется мне, я принижен таким присвоением!

Это чувство отдельности — суета и основа любых проступков. Ибо мы — не свобода, мы — власть, и обязаны подчиняться своим деяниям, где нам это под силу. Даже без осознания мы принимаем чужие правила во всем, что имеем, а если не делимся добрым, что есть в нас, это все потому, что не можем — нет его; однако даем что имеем, хоть бы и зло. Настаивать, чтобы другие участвовали в наших личных мытарствах, — первый шаг к настоянию, чтобы делили они и наши радости, на чем настоим мы, когда обретем их.

Бекума считала, что, раз обязана мучиться, все остальные пусть тоже страдают. Неистовствовала она против Ирландии и особенно — против юного Арта, мужнина сына, и не успокоилась, пока во всем не навредила Ирландии и королевичу. Может, мнила она, будто не способна заставить их мучиться, а эта мысль сводит с ума любую женщину. Или, кто знает, и впрямь желала она сына, а не отца, и ее невоплощенная страсть жила дальше как ненависть. Но правда в том, что Арт относился к подменной матери с большой неприязнью, и правда, что та увлеченно отвечала взаимностью.

Однажды Бекума вышла на луг перед дворцом и, увидев, что Арт играет в шахматы с Кромдесом, подошла к игровому столу и какое-то время наблюдала за поединком. Но королевич никак ее не замечал, пока стояла она у доски: он знал, что дева эта — недруг Ирландии, и не мог заставить себя даже смотреть на нее.

Бекума, склонив прелестную голову, улыбнулась — и в ярости, и в презрении.

— О сын короля, — сказала она, — требую я поединка с тобой — на желания.

Арт поднял голову и учтиво встал, но на Бекуму не глянул.

— Чего пожелает королева, то сделаю я, — молвил он.

— Я разве не мать тебе? — отозвалась она дерзко, заняв место, с которого подскочил главный чародей.

Началась игра, и Бекума вела ее так умело, что Арту едва удавалось противостоять ей. Но посреди игры Бекума стала задумчива и, словно забывшись, сделала ход, принесший победу ее противнику. Она, однако, того и хотела. Сидела, прикусив губу белыми зубками, и сердито глядела на Арта.

— Чего ты от меня хочешь? — спросила она.

— Велю тебе не принимать никакой пищи Ирландии, пока не найдешь ты жезл Курой⁷⁹, сына Даре.

Бекума надела плащ и пошла из Тары на север и восток, пока не добралась в Ольстер, к росистому, сиявшему бру Энгуса мак ан Ога, но ее там не приняли. Двинулась она тогда к сидам, которыми правил Огабал, и хотя этот владыка ее не принял, его дочь Ане, сводная сестра Бекумы, впустила ее к Дивным.

Бекума поспрашивала, и ей сообщили, где твердыня Курой мак Даре, и Бекума, добыв это знание, отправилась к Слив-Миш⁸⁰. Неважно, какими умениями удалось ей уговорить Курой отдать свой жезл, довольно сказать, что смогла она, торжествуя, вернуться в Тару. Вручив жезл Арту, она сказала:

— Желаю отыграться.

— Твое право, — сказал Арт. Уселись они на лугу перед дворцом и стали играть.

Сурова была та игра, и иногда оба противника сидели по часу, вперившись в доску, прежде чем сделать следующий ход, а по временам смотрели в небо, часы напролет, словно прося у неба совета. Но сводная сестра Бекумы Ане явилась из сида и, незримая ни для кого, вмешалась в игру Арта, и тот вдруг, глянув на доску, побледнел, ибо увидел, что партия проиграна.

— Я не делал этого хода, — сказал он сурово.

— Я тоже, — отозвалась Бекума и призвала зевак подтвердить.

Про себя она улыбалась — видела то, что смертному взору незримо.

— Похоже, я выиграла, — тихонько сказала она.

— Похоже, твои друзья из Дивных смухлевали, — проговорил Арт, — но ты победила — если такая победа тебе годится.

— Велю тебе, — сказала Бекума, — не есть пищи Ирландии, пока не найдешь ты Делвкаем, дочь Моргана.

— Где искать ее? спросил Арт в отчаянии.

На одном из морских островов, — ответила Бекума зловредно, радостно, довольно, ибо подумала, что не вернется Арт из того путешествия, и Морган о том позаботится.

Арт, как прежде и отец его, отправился к Многоцветной земле, но отплыл он от Инвер-Колпы⁸¹, а не от Бен-Эдаря.

Со временем миновал он суровые зеленые морские хребты зачарованных вод и бродил меж островами, спрашивал всех, как найти Делвкаем, дочь Моргана. Но никаких вестей не добыл, пока не оказался на острове, что благоухал дикими яблоками, пестрел цветами и источал радость в песнях птиц и басистом добром гудении пчел. На том острове он встретил Креде, Истинно Красивую⁸², обменялись они поцелуями, и он рассказал ей о себе и о том, какую цель преследует.

— Мы тебя ждали, — сказала Креде, — но, о горе, душа твоя бедная, ждет тебя тяжкий, долгий, дурной путь: море и суша, опасность и трудность лежат меж тобой и дочерью Моргана.

— И все же я должен, — ответил он.

— Предстоит пересечь буйный темный океан. Дальше — густой лес, где каждый шип на каждом дереве остер, как наконечник копья, крив и цепок. Следом — глубокий пролив, — продолжала она, — места безмолвия и ужаса, полные безмозглых ядовитых чудищ. Потом бескрайняя дубовая чаща — темная, путанная, тернистая, там тебе заблудиться, там совершенно запутаться и потеряться. А еще обширная непроглядная глушь, а в ней темный дом, одинокий, где бродит эхо, а внутри семь мрачных ведьм, которых уже предупредили о том, что ты явишься, они изготовились бросить тебя в котел расплавленного свинца.

— Я не по выбору странствую, — сказал Арт, — выбора нет у меня, я должен идти.

— Минуешь тех ведьм, — продолжала она, — а их никто пока не миновал, — найдешь Айлиля Черные Зубы⁸³, сына Моргана Нежного Цветка⁸⁴, а того исполинского страшного воина кто обойдет?

— Непросто найти дочь Моргана, — уныло заметил Арт.

— Непросто, — пылко сказала Креде, — а если примешь совет мой…

— Советуй мне, — перебил он, — ибо воистину нет того, кто нуждался бы в наставлении больше, чем я.

— Я тебе посоветую, — вполголоса сказала Креде, — не искать милой дочери Моргана, остаться здесь, где все, что прелестно, к твоим услугам.

— Но, но… — воскликнул Арт в изумлении.

— Разве не прелестна я, как дочь Моргана? — спросила она, встав пред ним величаво, молитвенно и заглянула в глаза ему с властной нежностью.

— Ручаюсь, — молвил он, — ты милей и прелестней любого творенья под солнцем, но…

— И со мной, — сказала она, — ты забудешь Ирландию.

— Я связан обетом, — вскричал Арт, — я дал слово и не смогу забыть Ирландию или отпасть от нее даже ради всех королевств Многоцветной земли.

Креде больше не убеждала его, но, расставаясь с ним, прошептала:

— У Моргана во дворце есть две девушки, мои сестры. Они подойдут к тебе с чашами: одна — с вином, вторая — с ядом. Пей из чаши, что в правой руке, о дорогой мой.

Арт шагнул к себе в коракл, и Креде, заламывая руки, еще раз попыталась отговорить его от ужасного странствия.

— Не покидай меня, — просила она. — Не иди к тем опасностям. Вокруг дворца Моргана частокол из медных пик, и на каждом острие скалится и усыхает голова человека. И лишь на одном острие ничего — оно ждет тебя. Не ходи туда, мой возлюбленный.

— Я обязан, — пылко вымолвил Арт.

— Есть еще одна опасность, — проговорила она. — Берегись матери Делвкаем, Песьей Головы⁸⁵, дочери короля Песьих Голов. Берегись ее.

— И впрямь, — пробормотал Арт, — столько всего предстоит беречься, что не стану беречься ни от чего. Свершу свое дело, — сказал он волнам, — и пусть все эти твари, и чудища, и народ Песьих Голов свершают свое.

Двинулся он вперед на своей утлой лодочке и со временем понял, что отплыл из былых морей к валам мощней, беспокойней. Из тех темно-зеленых накатов щерились на него жуткие здоровенные пасти, а круглые, злые, в красных каймах, выпученные глаза смотрели на лодку в упор. Хребет чернильной воды пер, весь в пене, на борт, а позади него — громадная бородавчатая голова, что рыгала и выла. Но всех этих злобных тварей он тыкал длинным копьем или закалывал ближе к лодке острогой.

Не избежал он ни одной напасти, о каких ему говорили. В темной густой дубраве убил он семь ведьм и погреб их в расплавленном свинце, какой раскалили они для него. Влез на ледяную гору, холодный дух которой, казалось, проник к нему в тело и раскрошил мозг костей, и на той горе, пока не овладел он восхожденьем по льду, на каждом шагу вверх соскальзывал вниз на десять. Сердце чуть не отказало ему, прежде чем научился он забираться на тот тлетворный курган. В разветвленной долине, куда сполз он в ночи, его окружили великанские жабы, что плевались отравой и ледяны были, как земля их обитания, холодны, зловонны, свирепы. На Слив-Сав⁸⁶ встретился Арт с длинногривыми львами, что ждали зверей всей земли в засаде, грозно рыча над добычей и хрустя ее устрашенными костями. Нашел он и Айлиля Черные Зубы: тот сидел на мосту над потоком, мрачный великан, и точил зубы о каменный столп. Арт подобрался тихонько и сразил его.

Недаром все эти трудности и напасти были у него на пути. Всех их — и всех тварей — измыслила Песья Голова, жена Моргана, ибо стало ей ведомо, что погибнет она в тот день, когда посватаются к ее дочери. А значит, ни одна опасность на пути Арта не была настоящей — сплошь чародейские грезы, сотворенные на зло ему великой ведьмой⁸⁷.

Всему наперекор, все побеждая, явился он к твердыне Моргана, и место это было так прекрасно — после всех злоключений Арта, какие пришлось ему одолеть, — что чуть не зарыдал он от той красоты.

Делвкаем знала, что он придет. Ждала его, тосковала. В мыслях ее Арт был не только любовью — он был свободой, ибо девушка была заложницей в доме своего отца. Великий столп высотой в сто стоп выстроен был на крыше дворца, на вершине того столпа соорудили крошечную светелку, и в ней томилась Делвкаем.

Милее была она обликом, нежели любая королевна Многоцветной земли. Мудрее любой женщины той земли, умелица в музыке, вышивке и воздержании и при всем этом наделена знанием королевы.

Хотя мать Делвкаем не желала Арту ничего, кроме зла, обращалась она с ним учтиво, как и положено королеве, с одной стороны, а с другой — как подобает обходиться с сыном короля Ирландии. А потому, когда Арт вошел в чертог, встретили его и расцеловали, искупали, облачили и накормили. Две юные девы явились к нему, у каждой в руках по чаше, и дали ему испить по-королевски, но, помня о наставлениях Креде, он отпил лишь из чаши по левую руку от себя и так избежал отравления. Следом его навестила мать Делвкаем, Песья Голова, дочь короля Песьих Голов, королева Моргана. Одета она была в полный доспех и вызвала Арта на поединок.

Страшная состоялась битва, ибо не было навыка или же знания, неведомого королеве, и Арт неминуемо сгинул бы от руки ее, но дни королевы были сочтены, звезда погасла, время пришло. Это ее голова покатилась по земле, когда схватка свершилась — это ее голова скалилась и иссыхала на ничейном штыре, какой припасла она Арту.

И тогда освободил Арт Делвкаем из узилища на вершине столпа, и обручились они. Но не успели закончиться торжества, как поступь одного человека сотрясла весь чертог и, казалось, чуть не сокрушила весь мир.

То вернулся домой Морган.

Угрюмый король тоже вызвал Арта на бой, и в его честь Арт облачился в доспех, который взял из Ирландии. Были на нем грудная пластина и шлем из золота, на плечах — плащ из синего атласа, левая рука — в ремнях багряного щита, инкрустированного серебром, а в другой руке держал он меч с широким долом и синей рукоятью, что часто звенел в боях и сшибках, в радостных подвигах и упражнениях.

До сего времени все испытания, какие пришлось ему одолеть, казались такими великими, что вряд ли удастся к ним прибавить. Но если собрать их все в одну беду, не равны они будут и половине ярости и порухи войны против Моргана.

Ибо то, чего не мог добиться оружием, Морган брал хитростью, и потому, пока Арт бросался на него или же отбивал ловкий удар, обличие Моргана менялось на глазах у Арта, и чудовищный повелитель пер на него в другом облике — с неожиданной стороны.

Повезло сыну Ард Ри: любим он был среди поэтов и чародеев своей земли, они научили его всему, что знали об оборотнях и о словах силы.

Все это ему пригодилось.

То и дело — ибо оружие надо менять вместе с врагом — они бились головами, как два исполинских оленя, и грохот той чудовищной бойни рокотал в воздухе, наполнял его еще долго после того, как оставили друг друга их лбы. Затем — как два льва, когтистых, с глубокими пастями, рычащих, с жесткими гривами, красноокие, с блестящими остро-белыми клыками, проворно крались они друг против друга — искали слабое место. А дальше — как два непреодолимых свирепых вала из глубин, два зеленых хребта с белыми навершиями, широченные, сшибались они, рушились, опадали, откатывались друг от друга; и грохот этих двух волн был как рев всего океана, когда вой бури тонет в яром накате длиною в лигу.

Но раз время жены истекло, муж обречен. Ждет его в ином месте возлюбленная, и Морган отправился вслед за своей королевой, в мир, что за Многоцветной землей, — то его победитель снес многомудрую голову Моргана с исполинских плеч.

Арт не задержался в Многоцветной земле, ибо нечего больше было ему в ней искать. Собрал среди сокровищ ужасного короля те, что ему приглянулись, и с Делв-каем рука об руку ступил в свой коракл.

И, устремив все мысли к Ирландии, они отправились к ней, так сказать, в мгновение ока.

Волны всего света белого словно неслись мимо них громадным зеленым потопом. Звук всех океанов ревел в их ушах один бесконечный миг. Ничего не осталось, лишь беспредельный рев и натиск воды. А дальше вплыли они в столь же бескрайнюю тишь, да так внезапно, что показалась она им в сравнении столь же громовой, как и ярость стихии, из какой они выбрались. Какое-то время переводили дух, глядя друг на друга, держась друг за друга, а иначе не только жизни их, но и сами души умчало б порывистым переходом из мира в мир; следом, глянув вокруг, увидали они мелкие яркие волны, что сливочно пенились у скал Бен-Эдаря, и благословили Арт и Делвкаем силу, что направляла и защищала их — и благословили милую землю Эйре.

Добравшись до Тары, Делвкаем, что была сильнее Бекумы в искусствах и чародействе, приказала той убираться, и та послушалась.

Оставила она короля. Вышла из круга советников и чародеев. Не попрощалась ни с кем. Не сказала «прощай» королю, а двинулась к Бен-Эдарю.

Куда ей податься, не знал ни один человек: изгнали ее из Многоцветной земли, и вернуться туда она не могла. Энгус Ог возбранил ей вход и в земли сидов, в Ирландии оставаться ей тоже нельзя. Подалась она в Сасану и стала там королевой; она-то и вскормила ярость против Святой Земли, что не унялась и поныне⁸⁸.

Настоятель монастыря в Мовилле послал весть сказителям Ирландии: если окажутся по соседству, пусть заходят в монастырь, — ибо желал настоятель собрать и записать предания, каким грозило забвение.

— Такое необходимо рассказывать, — говорил он.

Особенно желал он собрать предания, в каких излагались подвиги, совершенные до того, как Благая весть достигла Ирландии.

— Ибо, — говорил он, — попадаются среди них очень славные сказания, и жаль будет, если люди, что явятся после нас, не узнают, как все происходило давным-давно, не услышат о деяниях своих предков.

И вот, когда б сказитель ни объявлялся в округе, его отправляли в монастырь, и там он получал гостеприимство и все, что человеку полезно.

Короба рукописей у настоятеля начали наполняться, и относился он к своему хранилищу с гордостью и удовольствием. По вечерам, когда дни становились короче, а свет уходил рано, настоятель посылал за какой-нибудь рукописью и просил читать ее при свечах, чтобы удостовериться, в той ли мере хороша она, как рассудил он при первом слушании.

Однажды пришел в монастырь сказитель, и, как всех прочих, встретили его радушно и дали гораздо больше, чем ему требовалось.

Он сказал, что зовут его Кариде и что есть у него предание, лучше которого не сыскать среди всех сказаний Ирландии.

Глаза у настоятеля заблестели, стоило ему такое услышать. Он потер руки и улыбнулся гостю.

— Как называется твое предание? —  спросил он.

— Называется оно «Наваждение Монгана».

— Никогда о таком не слыхал! — воскликнул довольный настоятель.

…. — Я один его знаю, — ответил Кариде.

— И как же так вышло? — спросил настоятель.

— Оно принадлежит моей семье, — ответил сказитель. — Был Кариде из нашего рода при Монгане⁸⁹, когда отправился он к Дивным. Тот Кариде услышал сей сказ, когда прозвучал он впервые. Изложил его своему сыну, а сын — своему сыну, а тот праправнук передал сыну своего сына, тот — моему отцу, а мой отец — мне.

— И ты расскажешь? — торжествуя, вскричал настоятель.

— Расскажу все как есть, — ответил Кари де. Принесли пергамент и перья. Писцы расселись за столами. Перед сказителем поставили эль, и Кариде изложил предание настоятелю.

Сказывал Кариде:

Женой Монгана была в ту пору Бротирна — Пламенная. Женщина пылкая и неистовая: кровь внезапно приливала к ее щекам, и она, с виду лилия, вдруг превращалась у всех на глазах в розу, за это и назвали ее Пламенной. Любила она Монгана восторженно и самозабвенно — Пламенной ее прозвали еще и за это.

Но был некий расчет даже в самых безудержных ее порывах: пусть и захватывал ее восторг влюбленности, он же и мучил ее — как всех, кто любит великих людей этой жизни и стремится стать равным там, где равенство невозможно.

Ибо муж ее был одновременно и больше себя самого, и меньше. Меньше себя самого он был, потому что он — Монган. Больше себя самого — потому что давно исчез из мира людей. Скорбь по нему спели, погребальные торжества отыграли много-много лет назад, и Бротирна чуяла в нем тайны, опыт, знания, в коих не находилось ей места и коим она люто завидовала.

И потому постоянно задавала ему мелкие простые вопросы касательно всего на свете.

Взвешивала все сказанное, по любому предмету, а когда разговаривал он во сне, Бротирна прислушивалась к его грезам.

Знание, почерпнутое ею из этих слушаний, мучило ее куда жутче, нежели удовлетворяло, ибо имена других женщин не сходили с уст его, иногда в словах нежности, иногда с проблесками гнева или отчаяния, и во сне говорил он запросто о людях, каких упоминают сказители, но умерших много веков назад. От этого смущалась она и преисполнялась самой яростью любопытства.

Среди имен, какие супруг ее произносил, было одно, кое появлялось чаще прочих и звучало с томлением, любовью и тоской, и о нем думала она чаще всего: то имя — Дув-Лаха. Пусть и спрашивала Бротирна у Кариде, своего сказителя, и допытывалась у него, ничего не удавалось ей узнать о женщине, когда-то известной под имени Черная Утка. Но однажды ночью, когда Монган вроде бы говорил с Дув-Лахой, он упомянул ее отца — Фиахну Дув мак Деманя⁹⁰, и сказитель пояснил, что со смерти того короля минуло без счету лет.

Впрямую попросила она тогда мужа поведать историю Дув-Лахи, и под влиянием их взаимной любви он пообещал когда-нибудь все ей выложить, но всякий раз, стоило ей напомнить ему об обещанном, он смущался и говорил, что расскажет ей все погодя.

Шло время, и бедная Пламенная ревновала к Дув-Лахе сильней и сильней и все меньше сомневалась: узнай она, что произошло тогда, станет полегче ее измученному сердцу и натешится ее совершенно естественное любопытство. А потому ни единой возможности не упускала она, чтобы напомнить Монгану о его обещании, и с каждым разом подтверждал он данное слово — и откладывал на потом.

В год, когда умер Киран, сын Плотника⁹¹, в тот самый год, когда был убит Туахал Маэльгарив⁹² и когда Диармайт, сын Кербела, стал королем всей Ирландии, — в году 538-м нашей эпохи⁹³, если коротко, — случился великий сход всех людей Ирландии на холме Уснех⁹⁴ в королевском Мите.

Вдобавок к Совету состоялись игры, состязания и великолепные выступления войск, а также всеобщие пиршества и потехи. Собрание длилось неделю, а в последний день недели Монган прошел сквозь толпу с семью охранниками, сказителем Кариде и с женой.

День стоял прекрасный, сиял солнечный свет, и всем было весело, но вдруг на западе неба начали собираться тучи, да и с востока сумрачно заспешили они. Когда те тучи встретились, мир ненадолго потемнел, и хлынул с небес град, такой крупный, что все и каждый поразились размерам градин, и такой стремительный и тяжкий, что женщины и дети в толпе закричали от боли, до того сильны были удары.

Люди Монгана выставили щиты над головами, и град колотил по ним так жутко, что даже под щитами они убоялись. Двинулись прочь из толпы, ища убежище, а когда отошли немного, оказались за небольшим пригорком с купой деревьев, и в мгновение ока погода наладилась.

Минуту назад слышали они грохот и стук града, вой яростного ветра, вопли женщин и рев толпы на холме Уснех, и вдруг перестали все это слышать и видеть, ибо пустили их на один шаг прочь из мира людей — в мир Дивных.

Есть разница между этим миром и миром Дивных, но ощутима она не сразу. Все, что есть здесь, есть и там, но там все лучше, чем здесь. Все, что здесь ярко, — там ярче. Больше в тех краях золота в солнце, больше серебра в луне. Больше благоухания в цветах, больше вкуса в плодах. Больше пригожести в мужчинах, а в женщинах больше нежности. Все у Дивных краше на чудесную чуточку, и по этой красе понимаешь, что ты — там, если доведется хоть раз там оказаться.

Монган и его спутники шагнули из мира бури в солнечный свет и душистый мир. В миг, когда ступили они туда, замерли, оторопев, глядя друг на друга в молчании, вопросительно, и дружно обернулись назад, откуда явились.

Позади не было бури. Солнце грезило и там, и перед ними — спокойный разлив живого золота. Увидели они очертания края, к каким глаза их привыкли, и распознали знакомые приметы земли, но казалось, что далекие холмы самую малость выше, а трава, что укрывала их и стлалась между, зеленее, бархатистее, а деревья лучше одеты листвой, и покоя в них, нависавших над тихой землей, больше.

Но Монган понял, что случилось, и улыбался радостно, глядя на опешивших спутников, вдыхал ароматный воздух как человек, ноздри которого помнят.

— Идемте со мной, — сказал он.

— Где мы? — спросила его жена.

— Ну как же, мы — здесь! — вскричал Монган. — Где же нам быть?

И двинулся он вперед, остальные — за ним, с любопытством озираясь, и всяк держал руку на рукояти меча.

— Мы у Дивных? — спросила Пламенная.

— У них, — ответил Монган.

Пройдя небольшой путь, оказались они в роще древних деревьев. Высоченные, разросшиеся были те деревья, и каждый ствол не обнять и десятерым могучим мужчинам. Шли они меж теми безмолвными исполинами в рябой сумрак и тишь, и мысли их сделались значимы, а все движения ума — возвышенны, словно стали те люди равны в величии и достоинстве древним славным деревьям. Когда миновали они рощу, увидели красивый дом, построенный из гладкого дерева, с крышей из бронзы — жилище, положенное королю, — а у окон светлицы виднелся балкон. Были на том балконе женщины, и когда увидали они странников, отправили к ним гонца с приветствиями.

Монгана и его спутников привели в дом и все для них устроили как для почетных гостей. Все в доме было великолепно — как и снаружи, и жили в нем семеро мужчин и семь женщин, и, очевидно, Монган с ними был хорошо знаком.

Вечером устроили пиршество, а когда все наелись — праздник. Семь чанов вина принесли, Монган его любил и потому очень порадовался — и выпил по тому случаю больше, чем прежде за ним замечали.

Как раз пока пребывал он в радости и истоме, Пламенная обняла его и умолила поведать о Дув-Лахе, и Монган, оживленный и в превосходном расположении духа, согласился — и изготовился рассказать.

Семеро мужчин и семь женщин Дивного дворца заняли свои места полукругом при Монгане, семеро стражей устроилось позади; жена его, Пламенная, села рядом, а прям за спиной сел Кариде-сказитель и слушал во все уши, запоминал каждое произнесенное слово.

Сказывал Монган:

Во дни стародавние и во времена, что исчезли навек, жил-был Фиахна Финн⁹⁵, сын Байтана, сына Мурьхертаха, сына Мурдаха, сына Огана, сына Ниалла. Ушел он из родных краев, когда был юн, ибо хотел повидать земли Лохланна и знал, что приветит его король той страны, ибо отец Фиахны и отец блгарга⁹⁶ совершали подвиги вместе и связывал их взаимный долг.

Фиахну приняли радушно, и зажил он при дворе лохланнском привольно и с довольством.

А потом заболел Олгарг Мор, и лекари не смогли его исцелить. Послали за другими знахарями, но и те не сумели помочь — и никто не мог сказать, чем Олгарг болеет, лишь видно было, что кончается он прямо у них на глазах и неминуемо превратится в тень да развеется в воздухе, если не вылечить его, не откормить и тем не сделать зримым.

Отправили за знахарями в дальние края, а следом и еще дальше, и наконец нашли человека, заявившего, что сможет он составить лекарство, если король добудет ему потребное снадобье.

— И что же это за снадобье? — спросили его.

— Вот такое, — сказал знахарь. — Найдите безупречно белую корову с рыжими ушами, выварите ее целиком, и если выпьет король тот отвар — исцелится.

Не успел он договорить, как из дворца разослали гонцов во все стороны света, чтоб искали такую корову. Нашли они множество разных коров, какие почти годились, но лишь случайно наткнулись на ту, что сгодится полностью, и принадлежала она самой знаменитой, зловредной и вздорной женщине Лохланна — Черной Карге[14]. Черная Карга много чем еще прославилась, кроме сказанного: была она усата, бородавчата, одноглаза и строптива, а также пресловута и при дурной славе по многим другим причинам.

Они предложили ей корову взамен ее собственной, но Карга отказалась. Тогда предложили ей по корове за каждую ногу ее коровы, но не согласилась Карга и сказала, что сделке быть, если Фиахна поручится за уплату. Тот согласился, и корову забрали.

На обратном пути он встретил гонцов, что принесли весть из Ирландии. Сказали они, что король Ольстера умер, и его, Фиахну Финна, избрали королем на место усопшего. Тут же отправился Фиахна по морю в Ирландию и обнаружил, что донесли ему правду, и взялся он править Ольстером.

Минул год, и сидел Фиахна однажды на суде, а снаружи послышался страшный шум, да такой неумолчный, что люди и слуги вознегодовали, и Фиахна велел наконец привести к нему буяна, чтоб судить его.

Так и сделали, и к своему удивлению Фиахна увидел перед собой Черную Каргу.

Она обвинила его перед народом его и пожаловалась, что он забрал у нее корову, а четыре обещанных, за которых он поручился, ей не отдали, и потому требует она суда от него и справедливости.

— Если сочтешь это справедливым, я дам тебе двадцать коров от себя, — сказал Фиахна.

— Не приму я и всех коров Ольстера! — завопила она.

— Суди же тогда сама, — сказал король, — и если смогу я выполнить твое требование — я его выполню.

Не любил он быть неправым и не хотел, чтоб оставалась хоть у кого-то к нему неудовлетворенная жалоба.

Черная Карга объявила решение, и королю полагалось его исполнить.

— Я пришла, — сказала она, с востока на запад, ты должен пройти с запада на восток и сразиться за меня — отомстить королю Лохланна.

Фиахне пришлось сделать, как она велела, и, пусть и скрепя сердце, отправился он через три дня в Лохланн, взяв с собой десять отрядов.

Послал вперед себя гонцов к Большому Олгаргу, предупреждая его о своем приходе, о намерениях своих и о числе войска, а когда приплыл, Олгарг встретил его с равными силами, и вступили они в войну.

В первом бою триста людей из Лохланна полегло, но в следующей битве Олгарг Мор сражался нечестно, ибо выпустил из своего шатра ядовитых овец, они напали на людей Улада и убили их девять сотен.

Такое жуткое было побоище, учиненное теми овцами, и такой они ужас посеяли, что никто не мог перед ними устоять, однако по великой удаче высился рядом лес, и люди Ольстера, воины, королевичи и колесничие вынуждены были влезть на деревья, и расселись они на ветвях, словно могучие птицы, пока ядовитые овцы бродили внизу, угрожающе блеяли и рыли землю.

Фиахна Финн тоже сидел на дереве, высоко-высоко, и был безутешен.

— Позор нам, — сказал он.

— Большое везение, — сказал человек с нижней ветки, — что овцы не лазают по деревьям.

— Вечный позор нам, — продолжил король Ольстера.

— Если те овцы научатся лазать, нам точно конец, — проговорил человек снизу.

— Я спущусь и сражусь с овцами, — сказал Фиахна. Однако все остальные не пустили его.

— Неправильно это, — сказали они, — чтоб ты воевал с овцами.

— Кто-то же должен с ними сразиться, — молвил Фиахна Финн, — но никто из моих людей не должен больше погибнуть, пока сам я воюю, ибо если судьба мне сгинуть — так тому и быть, не избегу, а если судьба сгинуть овцам — пусть: нет человека, способного обойти свой рок — нет и такой овцы.

— Слава богам! — сказал воин, сидевший повыше.

— Воистину! — отозвался тот, кто сидел еще выше, и остальные воины пожелали владыке удачи.

И принялся он спускаться с дерева скрепя сердце, но, когда висел уже на нижней ветке и собрался спрыгнуть, заметил, что идет к ним высокий воин. Король подтянулся на своей ветке и сел, свесив ноги, — поглядеть, что предпримет тот воин.

Чужак оказался очень высоким, одетым в зеленый плащ с серебряной пряжкой на плече. На волосах у него виднелся золотой обруч, на ступнях — золотые сандалии, и над судьбиной людей Ирландии смеялся он от души.

— Некрасиво с твоей стороны смеяться над нами, — сказал Фиахна Финн.

— Ну как же не посмеяться над королем, что вцепился в ветку, а его армия угнездилась вокруг, словно куры? — спросил чужак.

— Тем не менее, — отозвался король, — с твоей стороны было б учтиво не хохотать над несчастьем.

— Мы смеемся, покуда способны, — заметил чужак, — и благодарим за возможность.

— Влезай на дерево, — сказал Фиахна, — ибо, сдается мне, ты воспитанный человек, а сюда, как я вижу, бросились ядовитые овцы. Я предпочту защитить тебя, — продолжил он, — чем смотреть, как тебя убивают, ибо, — договорил он печально, — сейчас слезу сражаться с овцами.

— Меня не тронут, — сказал чужак.

— Кто ты? — спросил король.

— Я Мананнан, сын Лира.

Фиахна понял, что этого человека нельзя уязвить.

— Что ты мне дашь, если я спасу тебя от овец? — спросил Мананнан.

— Дам все, что попросишь, если найдется у меня это.

— Прошу право на твою корону и на твои владения — на один день.

У Фиахны перехватило дух от такого запроса, и не сразу взял себя в руки, затем ответил он мирно:

— Ни единому человеку Ирландии не дам я погибнуть, если могу спасти. Все, что есть у них, отдают они мне, и все, что есть у меня, отдаю им, и если должен отдать и это — отдам, хотя легче расстаться мне с жизнью.

— Договорились, — сказал Мананнан.

Что-то было завернуто у него в складках плаща, развернул он это и показал.

То был пес.

Пусть овцы и были ядовиты, пес — хлеще, ибо даже смотреть на него было страшно. Телом невелик, зато голова громадна, а пасть открывалась, как крышка котла. Не зубы в той пасти, а крючья, клыки и штыри. Жуть берет на такое глядеть — и ужас, если глянуть внутрь, а думать — чистое горе; и из той пасти — или же из широченного, рыхлого носа, что шевелился над нею, — исходил звук, какой не описать никакими людскими словами: не рык, не вой, но то и другое разом.

Не урчание и не хрюк, а оба разом; не скулеж и не стон, а оба разом; тот звук состоял из всех этих звуков, был в нем и писк, и визг, и протяжный храп, и утробное воркование, и шум, похожий на скрип ржавой петли, слышалось в нем и всякое прочее.

— Славьтесь, боги! — проговорил человек, сидевший на ветке над королем.

— За что на сей раз? — спросил король.

— За то, что эта собака не лазает по деревьям, — ответил тот человек.

И человек еще выше простонал:

— Воистину!

— Ничто не устрашает овец пуще собаки, — сказал Мананнан, — и ничто не испугает таких овец пуще этого пса.

Он выпустил зверя на землю.

— Песик, сокровище, — молвил он, — беги убивать овец.

— Ты ни слова не рассказал про Дув-Лаху, — укорила его Пламенная.

— Доберусь еще до нее, — отозвался Монган.

Показал на чан, и принесли ему вина, отпил он с такой радостью и взахлеб, что люди вокруг подивились его жажде, двужильности и веселому духу.

— Теперь начну сызнова.

Сказывал Монган:

Был слуга во дворце у Фиахны Финна, звали его Ан-Дав, и в ту ночь, когда родила жена Фиахны сына, жена Ан-Дава тоже родила сына. Его назвали мак ан-Давом, а сына Фиахны жена поименовала Монганом.

— А! — пробормотала Пламенная.

Королева сердилась. Сказала, что несправедливо и дерзко слуге рожать ребенка в то самое время, когда родила королева, но что тут поделаешь: ребенок родился, куда же ему деваться.

И вот что следует рассказать.

Жил по соседству королевич по имени Фиахна Дув, был он властителем Дал Фиатаха. Долгое время питал он вражду и злобу к Фиахне Финну и воевал с ним, и у Фиахны Дува в ту самую ночь родилась дочь, и назвали ее Дув-Лаха, Белая Длань.

— А! — вскричала Пламенная.

— Вот видишь! — промолвил Монган и с удовольствием выпил еще вина Дивных.

Чтобы покончить с бедами между Фиахной Финном и Фиахной Дувом, младенцев обручили с самой колыбели, на следующий же день после их рождения, и люди Ирландии возрадовались такому поступку и новости. Но вскоре пришли на их земли печаль и скорбь: когда малышу Монгану было три дня отроду, посреди дворца возник его настоящий отец, Мананнан сын Лира. Обернул Монга-на в свой зеленый плащ и забрал растить и воспитывать в Земле Обещания, за море, кое по ту сторону могилы.

Фиахна Дув, услыхав, что Монган, обрученный с его дочерью Дув-Лахой, исчез, решил, что мирный договор нарушен, и однажды внезапно пришел и вторгся в королевскую обитель. Убил Фиахну Финна в бою и взял себе корону Ольстера.

Люди Ольстера невзлюбили его и обратились к Ма-наннану с прошением вернуть Монгана, но Мананнан не мог, пока не исполнится мальчику шестнадцать лет и не вырастет он в мудрости Земли Обещания. И вот тогда лишь вернул он Монгана, и так между Монга-ном и Фиахной Дувом сделался мир, и Монган женился на той, с кем обручился в младенчестве, — на юной Дув-Лахе.

Однажды Монган с Дув-Лахой играли в шахматы у себя во дворце. Монган только что сделал изысканный ход, поднял взгляд — посмотреть, не сердится ли Дув-Лаха, что было бы закономерно. И увидел он за плечом у Дув-Лахи маленького черноликого косматого церковника; тот опирался о дверной столб в их зале.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Монган.

— Что здесь делаешь ты? — переспросил маленький черноликий церковник.

— Я-то, само собой, право имею быть в собственном доме, — ответил Монган.

— А я, само собой, возражаю, — сказал церковник.

— Где же мне быть в таком случае? — спросил Монган.

— Быть тебе в Дун Фиатахе, мстить за убийство отца, — ответил церковник, — и стыдился б ты, что не сделал этого давным-давно. Вот заслужишь потеху — тогда и играй с женой в шахматы.

— Но как же убить мне отца жены? — воскликнул Монган.

— Взявшись за дело немедля, — сказал церковник.

— Ну и речи! — вымолвил Монган.

— Я знаю, — продолжил церковник, — что Дув-Лаха не согласится ни с одним словом, какое скажу я об этом, и попытается помешать тебе совершить то, на что имеешь ты право, ибо таково женино дело, но дело мужнино — совершить то, что я тебе наказал; пойдем со мной, не раздумывай, не играйся больше в шахматы. При Фи-ахне Дуве сейчас лишь маленькая дружина, мы сможем спалить его чертоги, как он спалил чертог твоего отца, и убить его, как убил он отца твоего, и по праву примешь ты корону Ольстера как захватил он ее не по праву.

— Сдается мне, удачный язык у тебя, мой черноликий друг, — молвил Монган, — пойду я с тобой.

Собрал он дружину и сжег твердыню Фиахны Дува, убил его и стал королем Ольстера.

И тогда впервые почувствовал себя уверенно и привольно, чтобы играть в шахматы. Но узнал он гораздо позже, что черноликий косматый человек — его отец Мананнан, но то правда.

Впрочем, некоторые толкуют, что Фиахна Черный был убит в 624 году повелителем шотландской Дал Риады — Коннадом Керром⁹⁷, в битве при Ард-Каранне, но люди, которые так говорят, не ведают, о чем бают, — и нет им дела до того, что у них на языке.

— Нечем восхищаться в этой Дув-Лахе, — ворчливо сказала Пламенная. — Вышла замуж, проиграла в шахматы. Такое и прежде случалось.

— Не будем отвлекаться, — произнес Монган и, отхлебнув несколько десятков глотков вина, сделался оживленнее прежнего. Вернулся к сказанию:

Случилось это в день, когда Монгану пришла нужда в сокровище. Много даров предстояло преподнести, а ему не хватало золота, серебра и скота, какие положены королю. Призвал он своих благородных и обсудил с ними, что с этим можно поделать, и договорились они, что следует королю навестить подвластных ему королей и собрать с них дань.

Немедля отправился он по гостям и первым делом поехал в Лейнстер.

Королем Лейнстера был в ту пору Брандув, сын Эхнаха⁹⁸. Принял он Монгана и обращался с ним славно, и в ту ночь спал Монган у него во дворце.

Наутро, проснувшись, выглянул Монган из высокого окна и увидел на солнечном лугу перед дворцом стадо коров. Было их пятьдесят, он посчитал, и при каждой корове теленок, и все коровы и их телята были чистого белого цвета — и все с рыжими ушами.

Увидав тех коров, Монган влюбился в них, как прежде не влюблялся ни во что.

Спустился и вышел на солнечный луг, к коровам, каждую оглядел и каждой сказал слова нежности и обожания, а пока гулял, разговаривал, глядел да любил, заметил, что кто-то ходит с ним вместе. Отвел взгляд от коров и увидел, что это король Лейнстера рядом с ним.

— Ты влюбился в этих коров? — спросил его Брандув.

— Влюбился, — ответил Монган.

— Как и всё, — сказал король Лейнстера. hfcj. Никогда я не видел подобных им, — сказал Монган.

— Никто не видел, — подтвердил король Лейнстера. Никогда я не видел ничего, что хотелось бы мне иметь сильнее, чем это стадо, — сказал Монган.

— Эти коровы, — произнес король Лейнстера„ — чудеснее всех в Ирландии, а Дув-Лаха, — продолжил он задумчиво, — самая красивая женщина во всей Ирландии.

— Нету лжи в том, что ты говоришь, — сказал Монган.

— Не диво ли, — сказал король Лейнстера, — что есть у меня то, чего хочешь ты всей душой, а у тебя — то, чего жажду я всем сердцем?

— Диво и впрямь, — проговорил Монган, — но чего же ты жаждешь?

— Дув-Лаху, конечно, — ответил король Лейнстера.

— Желаешь сказать, — молвил Монтан, — что обменяешь мне это стадо из пятидесяти белейших коров с рыжими ушами…

— …и пятидесяти телят, — продолжил король Лейнстера.

—.. на Дув-Лаху, как ни на какую другую женщину?

— Обменяю, — вскричал король Лейнстера и хлопнул себя по колену при этом слове.

— Уговор, — взревел Монган, и короли пожали друг ДРУГУ руки.

Монган призвал своих людей, и, пока не возникли другие речи и перемены, поставил стражу позади стада и двинулся домой в Ольстер.

Дув-Лаха желала знать, откуда взялись коровы, и Монган сказал ей, что их ему дал король Лейнстера. Она влюбилась в коров, как и Монган, — но никому на свете не избежать той любви: что это были за коровы! Чистое чудо! Монган с Дув-Лахой играли в шахматы, а затем выходили во двор поглядеть на коров, возвращались и говорили друг с дружкой о них. Всё они делали вместе — нравилось им друг с дружкой.

Но все же пришли перемены.

Как-то утром во дворце послышался страшный шум, топот коней и грохот доспехов. Монган глянул в окно.

— Кто пришел? — спросила Дув-Лаха.

Но Монган ей не ответил.

— Эдакий шум возвещает о короле, — продолжала Дув-Лаха.

Но Монган не проронил ни слова. Дув-Лаха сама подошла к окну.

— Кто этот король? — спросила она.

И муж ей ответил.

— Это король Лейнстера, — скорбно промолвил он.

— Что ж, — удивилась Дув-Лаха, —  разве не рады ему?

— Рады, конечно, — печально ответил Монган.

Пойдем же и встретим его как подобает, — предложила Дув-Лаха.

— Давай не приближаться к нему вообще, — сказал Монган, — ибо явился он завершить нашу сделку.

— О какой сделке речь? — спросила Дув-Лаха.

Но Монган не нашелся с ответом.

— Пойдем же, — сказал он, — ибо так полагается.

Монган с Дув-Лахой вышли и встретили короля Лейнстера. Привели его и его воинов в чертоги, принесли воду для омовения, приготовили комнаты и все обустроили для гостей чин чином.

В ту ночь было пиршество, а после него — празднество, и король Лейнстера на радостях не сводил глаз с Дув-Лахи, а иногда из груди его рвались великие вздохи, и, бывало, возился он на своем месте, будто в смятении духа и умственных муках.

— Что-то нехорошо с королем Лейнстера, — прошептала Дув-Лаха.

— Мне все равно, коли так, — сказал Монган.

— Ты должен спросить, чего ему не хватает.

— Я о том не желаю знать, — сказал Монган.

— Но ты все же обязан, — настаивала она. И Монган спросил его, и голос его был грустен.

— Не хватает ли тебе чего? — спросил Монган у короля Лейнстера.

— Еще как не хватает, — ответил Брандув.

— Если эта вещь есть в Ольстере, я добуду ее для тебя, — скорбно проговорил Монган.

— Она в Ольстере, — ответил Брандув.

Не желал Монган произносить ничего большего, но король Лейнстера был очень рьян, а все вокруг слушали, и Дув-Лаха дергала его за рукав, и он сказал:

— Чего же ты хочешь?

— Хочу Дув-Лаху.

— Я тоже ее хочу, — сказал Монган.

— Ты согласился на сделку, — сказал король Лейнстера, — мои коровы и их телята — за твою Дув-Лаху, а тот, кто заключил сделку, ее не нарушает.

— Никогда не слыхал я доселе, — проговорил Монган, — чтоб человек отдал свою жену.

— Пусть и не слыхал ты такое доселе, придется тебе отдать, — сказала Дув-Лаха, — ибо честь дольше жизни.

Эти слова Дув-Лахи разгневали Монгана. Лицо его сделалось красным, словно закат, и вены вздулись на шее и лбу.

— Ты так говоришь? — вскричал он.

— Говорю, — отозвалась Дув-Лаха.

— Пусть король Лейнстера забирает ее, — сказал Монган.

Дув-Лаха и король Лейнстера отошли засим в сторону потолковать, и глаза у короля были, казалось, громадными, как плошки, — уж так распалился он, и так распахнулись они и загорелись при виде Дув-Лахи. Всего его охватил восторг, и слова застревали у него в зубах, и Дув-Лаха не понимала, что же он хочет сказать, да и сам он, похоже, не знал. Но наконец удалось ему произнести что-то разборчивое — вот оно:

— Я очень счастливый человек, — промолвил он.

— Я тоже, — сказала Дув-Лаха, — счастливейшая женщина в мире.

— Отчего же ты счастлива? — спросил потрясенный король.

— Послушай меня, — сказала она. — Попробуешь увезти меня отсюда против моей воли — половина людей Ольстера погибнет прежде, чем заберешь ты меня, а другая будет изранена в попытке меня отстоять.

— Сделка есть сделка, — начал король Лейнстера.

— Но, — продолжала она, — не станут они противиться, если узнают, что у нас с тобой любовь давным-давно.

— Что у нас с тобой давным-давно? — переспросил изумленный король.

— Любовь, — повторила Дув-Лаха.

— Вот так новость, — сказал король, — и новость хорошая.

— Но слово мое тебе таково, — продолжала Дув-Лаха. — Не поеду с тобой, если не принесешь мне дар.

— Всё, чем владею, — воскликнул Брандув, — и всё, чем владеют все.

— Дай мне слово — и поручись за него, — что сделаешь, как я прошу.

— Даю — и поручаюсь, — вскричал, ликуя, король. — Тогда, — сказала Дув-Лаха, — вот что прошу я с тебя.

— Освети же суть! — взмолился он.

— До истечения года не проведешь ты ночь в том доме, где я.

— Голову и руку даю… — пробормотал, запинаясь, Брандув.

— А если войдешь ты в тот дом, где я, до истечения года, не садись на то сиденье, где я.

— Тяжек мой рок! — простонал он.

— Но, — продолжала Дув-Лаха, — если сижу я на сиденье, сидеть тебе напротив меня и на расстоянии.

— Горе мне! — молвил король, сплел пальцы в единый кулак и бил им себя по голове, а затем глянул на них — и на все вокруг, но ничего не различал, ибо ум его затуманило, а мысли бродили и путались.

— Зачем ты связываешь меня такими обетами? — спросил он.

— Желаю проверить, и впрямь ли ты меня любишь.

— Да люблю же, — сказал король. — Люблю тебя буйно и сильно, всем, что есть во мне.

— Так же и я тебя! — сказала Дув-Лаха. — Проведем памятный год за ухаживаниями и радостями. А теперь нам пора, — не терпится мне быть с тобой.

— Горе мне! — молвил Брандув, идя за нею. — Горе мне, горе! — говорил король Лейнстера.

— По-моему, — сказала Пламенная, — кто бы ни потерял ту женщину, печалиться не стоило.

Монган взял ее за подбородок и поцеловал в губы.

— Все, что ты говоришь, — мило, потому что сама ты мила, — сказал он, и ты — мой восторг и радость всему белому свету.

Тут слуги принесли ему вина, и он выпил его с такой радостью и взахлеб, что те, кто смотрел на него, подумали: наверняка лопнет и утопит их. Но он смеялся громко и с невероятным восторгом, и нежно звенели от его хохота сосуды из золота, серебра и бронзы, а балки кровли потрескивали.

Сказывал он:

Монган любил Дув-Лаху Белую Длань сильнее самой своей жизни, больше, чем свою честь. Королевства всего света не стоили ничего по сравнению с ремешком у нее на туфле. Не смотрел на закат он, если была она рядом. Не слушал лютню, если мог слышать ее речи, ибо она была светом веков, сокровищем времени, чудом мира — до самого Судного дня.

Отправилась Дув-Лаха в Лейнстер с королем того края, и когда удалилась она, Монган совсем расхворался и, казалось, никогда не оправится; стал он таять и усыхать, походил на скелет, мосластый костяк и горе горькое.

Вот еще что надобно знать.

Была у Дув-Лахи юная служанка, ее сводная сестра, и в день, когда Дув-Лаха вышла замуж за Монгана, служанка ее вышла замуж за мак ан-Дава, кто служил при Монгане и был ему сводным братом. Когда же Дув-Лаха уехала с королем Лейнстера, ее служанка, жена мак ан-Дава, отправилась с ней, и так стало двое холостяков в Ольстере — король Монган и мак ан-Дав, его слуга.

Однажды, когда сидел Монган на солнце и горевал о своей судьбе, пришел к нему мак ан-Дав.

— Как поживаешь, хозяин? — спросил слуга.

— Плохо, — ответил Монган.

— В недобрый час привело вас с Мананнаном в Землю Обещания, — проговорил мак ан-Дав.

— Почему ты так думаешь? — спросил король.

— Потому что, — сказал мак ан-Дав, — ты ничему не научился в Земле Обещания, только есть от пуза и подолгу бездельничать.

— А тебе что за дело? — сердито спросил Монган.

— Еще какое дело, — отозвался мак ан-Дав, — жена моя уехала в Лейнстер с твоей женой, а не было б так, если 6 не заключил ты сделку с тем клятым королем.

Тут мак ан-Дав заплакал.

— Я-то ни с каким королем в сделки не вступал, — сказал он, — а жена моя все равно далеко, и все из-за тебя.

— Нет того, кто скорбит за тебя сильнее моего, — проговорил Монган.

— Есть такой, конечно же, — сказал мак ан-Дав, — я сам за себя скорблю пуще всех.

Тут Монган встал.

— Ты в полном праве жаловаться, — сказал он, — а я не желаю, чтоб оставались жалобы на меня без удовлетворения. Ступай, — обратился он к мак ан-Даву, — в то место Дивных, о каком мы оба знаем. Помнишь корзины, что я там оставил? В одной — почва Ирландии, во второй — почва Шотландии. Принеси мне те корзины и почвы.

— Скажи мне, зачем? — спросил слуга.

— Король Лейнстера спросит своих чародеев, чем я занят, а занят я буду вот чем. Я влезу к тебе на спину и встану ногами в корзины, и когда Брандув спросит у чародеев, где я, они ему скажут, что одной ногой я в Ирландии, а второй — в Шотландии, и пока они ему так говорят, он будет считать, что можно обо мне не тревожиться, — и так я отправлюсь в Лейнстер.

— Тоже неплохо, — отозвался мак ан-Дав.

И пошли они.

Долгий, нелегкий был путь, ибо, хоть мак ан-Дав и был крепок сердцем и добр волею, все же не всякий способен нести на спине человека из Ольстера в Лейнстер и не заболеть. Тем не менее, если без отдыха гнать свинью или сказ, рано или поздно окажутся они там, куда хочешь загнать их, а человек, что переставляет ноги, одну за другой, одну за другой, выберется из дому и придет наконец к кромке моря и к краю земли.

Добрались они в Лейнстер в разгар праздника на Маг-Лиффи, и пришлось им спешить и двигаться без передышки, чтобы успеть, и так пришли они к ма при Келл-Комань, и смешались с толпой, что собиралась на праздник.

Велико и радостно было стечение людей вокруг них. Юноши и девицы не держали друг дружку за руки, лишь когда обнимались. Шли взрослые ядреные женщины, и не болтали они, лишь когда набивали друг дружке рты яблоками и пирогами с мясом. Шли юные воины в зеленых, пурпурных и красных плащах, что плескали на ветру у них за спинами, и не смотрели те воины презрительно на бойцов постарше, лишь когда бойцы постарше сами смотрели на юных. Шли старые воины с бородами длиною в ярд, что плыли у них за плечами, как пучки соломы, и не лелеяли они сломанную руку или пробитый череп, лишь когда лелеяли раны на животе или ногах. Шли стайки молодух, что хихикали, покуда хватало дыхания, и сияли улыбками, когда дух перехватывало. Шли ватаги мальчишек, что тайком перешептывались и показывали пальцами во все стороны разом, а то вдруг срывались на бег, словно табун шальных лошадей. Ехали дяди в телегах, набитых жареным мясом. Женщины с крынками медовухи, женщины с молоком и пивом. Люди обоих разновидностей с башнями на головах, те капали медом. Дети с корзинами, полными красных яблок, старухи-торговки с морскими гадами в панцирях и вареными омарами. Люди, что продавали хлеб двадцати сортов, с маслом поверх. Торговцы луком и сыром, а также те, кто сбывал части доспехов, пустые ножны, рукояти копий и ремни для нагрудных пластин. Люди, что стригут волосы, или пророчат удачу, или купают в горячей воде из котла. Те, кто наделяет подковами коня или вышивкой плащи; те, кто снимает пятна с меча, или красит ногти, или торгует борзыми.

Великое радостное собрание стекалось на праздник. Монган со слугой его присели на травянистый взгорок у дороги и наблюдали за толпами, валившими мимо.

Тут-то Монган глянул направо, откуда шли люди. Натянул капюшон плаща на уши и на лоб.

— Ахти мне! — сказал он встревоженным басом. Мак ан-Дав повернулся к нему.

— Живот заболел, хозяин?

— Нет, — ответил Монган.

— Отчего тогда издал ты этот зверский утробный рык?

— Это я подал знак, — ответил Монган.

— Как бы то ни было, — отозвался мак ан-Дав, — в чем дело?

— Глянь на дорогу по эту сторону и скажи мне, кто едет, — велел хозяин.

— Какой-то вельможа с дружиной.

— Это король Лейнстера, — сказал Монган.

— Тот самый, сказал мак ан-Дав с громадной жалостью, — тот самый, что забрал твою женщину! И, — взревел он с непревзойденной лютостью, — тот, кто и мою жену взял в той же связке, а она в нее не увязана!

— Тсс, — сказал Монган: кто-то, услышав крик, остановился перевязать сандалию, а может — подслушать.

— Хозяин, — промолвил мак ан-Дав, когда дружина поравнялась с ними и пошла дальше.

— Что, добрый друг мой?

— Позволь мне кинуть маленький камешек в короля Лейнстера.

— Не позволю.

— Самый маленький, маленький камешек — всего лишь раза в два больше моей головы.

— Не позволю, — повторил Монган.

Когда король исчез из виду, мак ан-Дав застонал, утробно и грустно.

— Охом/ — вскричал он. — Охон ио годе![15] — сказал он.

Человек, перевязывавший сандалию, проговорил:

— Тебе больно, мил-человек?

— Уходи, — сказал мак ан-Дав, — уходи, плосколицый ты проныра.

— Не осталось в этой стране вежливости, — буркнул странник, отошел на достаточное расстояние и оттуда метнул в нос мак ан-Даву камень — и попал.

Дорога стала не такой людной, как прежде. За минуты лишь несколько путников проходили мимо, а были минуты, когда все исчезали из виду.

И тут на дороге возникли двое — двое церковников.

— Никогда не видал я таких облачений, — сказал мак ан-Дав.

— Пусть так, — сказал Монган, — их кругом навалом. Это люди, не верящие в наших богов, — добавил он.

— Правда? — переспросил мак ан-Дав. — Паршивцы! — добавил он. — Что, что сказал бы на это Мананнан?

— Первый, что несет здоровенную книгу, — Тибра-де. Он священник в Келл-Камане, главный из них.

— Так и есть, так и есть! — сказал мак ан-Дав. — Тот, что сзади, должно быть, слуга: у него на спине груз.

Священники читали молитвы, и мак ан-Дав изумился.

— Что они делают? — спросил он.

— Читают.

— Так и есть, так и есть, — проговорил мак ан-Дав. — Ни слова не разберу на том языке, кроме того, что человек позади произносит «аминь» да «аминь», всякий раз, когда человек впереди хмыкает. И наших богов они вовсе не любят! — воскликнул мак ан-Дав.

— Не любят, — сказал Монган.

— Сыграем с ними шутку, хозяин, — сказал мак ан-Дав. Монган согласился разыграть священников.

Глядел на них пристально с минуту, а затем помахал им рукой.

Церковники замерли, уставились прямо перед собой, затем переглянулись — и посмотрели на небо. Служка начал креститься, а за ним и Тибраде, а дальше они и не знали, что делать. Ибо там, где была дорога с изгородями по обеим сторонам и с полями за ними, не было больше ни дороги, ни изгородей, ни полей, а могучая ширь реки расстилалась у них на пути, мощный плеск желто-бурых вод, очень быстрых, очень буйных; бурлило, катило валы и вилось среди валунов и островков из камня. Воды были злой глубины и отвратительной влажности, уродливой спешки и безнадежного гулкого шума. Чуть поправее был узкий неказистый мосток, что дрожал над стремниной.

Тибраде потер глаза и глянул еще раз.

— Тебе видно то же, что и мне? — спросил он у служки.

— Я не знаю, что тебе видно, — ответил он, — но мне видно то, что прежде никогда я не видел — и предпочел бы не видеть и ныне.

— Я родился в этих местах, — сказал Тибраде, — мой отец родился здесь прежде меня, и дед мой родился здесь прежде него, но до сего дня и этой минуты я реки тут не видел — и не слыхал о реке.

— Что же нам делать? — спросил служка. — Что же нам вообще делать?

— Будем разумны, — сурово ответил Тибраде, — и продолжим свое занятие, — добавил он. — Если реки падают с неба, ты здесь совсем ни при чем, а если река теперь здесь — а оно так и есть, — вот над ней, слава Богу, и мост.

— Ты хоть палец готов на него поставить? — спросил служка.

— А для чего еще мост? — спросил Тибраде. Монган и мак ан-Дав пошли следом.

Когда добрались первые двое до середины моста, тот сломался под ними, и они рухнули в бурливший желтый поток.

Монган подхватил книгу, выпавшую из рук Тибраде.

— Дашь им утонуть, хозяин? — спросил мак ан-Дав.

— Нет, — ответил Монган, — пошлю их на милю вниз по течению, там они выберутся на сушу.

Сам же Монган принял обличие Тибраде, а мак ан-Дава превратил в служку.

— У меня голова облысела, — прошептал слуга.

— Так и задумано, — ответил Монган.

— Главное, что мы про это знаем, — проговорил мак ан-Дав.

И отправились они на встречу с королем Лейнстера.

Они нашли его рядом с местом, где проводились игрища.

— Ах ты, душа моя, Тибраде! — вскричал король Лейнстера и поцеловал Монгана. Монган поцеловал его в ответ.

— Аминь, аминь, — сказал мак ан-Дав.

— Это к чему? — спросил король Лейнстера.

Мак ан-Дав принялся чихать, ибо не знал к чему.

— Давно мы не виделись, Тибраде, — сказал король, — но сей миг я очень тороплюсь и спешу. Иди вперед меня к цитадели, потолкуй с королевой, она там, — с той самой, что была когда-то женой короля Ольстера. Кевин Кохлах, мой колесничий, поедет с тобой, а я чуть погодя догоню.

Засим король Лейнстера удалился, а Монган со своим слугой отправились с колесничим и прочими людьми.

Монган читал из книги, ибо обнаружил, что она занимательна, а еще ему не хотелось разговаривать с колесничим; мак ан-Дав вопил «аминь-аминь» всякий раз, когда Монган переводил дух. Люди, что были с ними, говорили друг дружке, что мак ан-Дав — странный служка, и никогда они не видели, чтобы у человека был уж так полон рот аминей.

Но вскоре добрались они до цитадели и попали внутрь без всяких заминок: Кевин Кохлах, колесничий короля, провел их. Следом пригласил их в комнату, где находилась Дув-Лаха, и Монган, войдя в ту комнату, зажмурился, ибо не желал глядеть на Дув-Лаху, пока на него глядят чужие.

— Пусть, пока я говорю с королевой, все отсюда уйдут, — сказал он; все служанки покинули комнату — за исключением одной, и та отказывалась уходить: не желала оставлять свою хозяйку.

Тут Монган открыл глаза и увидел Дув-Лаху, подскочил к ней и заключил в объятия, меж тем как мак ан-Дав тоже скакнул — люто, зверски, ужасно — к служанке и обнял ее, куснул за ухо, поцеловал в шею и облил ей спину слезами.

— Отстань, — сказала девушка, — отпусти меня, злодей, — добавила она.

— Не отпущу, — сказал мак ан-Дав, — ибо я твой муж, я твой Мак, твой Мак-квак-квак.

Тут служанка пискнула, куснула его за оба уха, поцеловала в шею и облила ему спину слезами — и сказала, что не может такого быть, а вот поди ж ты.

Но они были не одни, хотя думали иначе. Карга, что сторожила сокровища, притаилась в той же комнате. Сидела, нахохлившись, у стены и походила на груду тряпья, поэтому ее и не заметили. Тут она заговорила.

— Вижу я ужасное, — сказала она. — Ужасное вижу я.

Монган со слугой отправились домой, и (что может быть приятнее, чем воспоминание, освежаемое в беседе?) до поры до времени от успешного приключения было Монгану довольство. Но к концу того времени довольство развеялось, и Монган поначалу приуныл, а затем насупился, а следом захворал, как и в предыдущий раз. Ибо не мог он забыть Дув-Лаху Белую Длань, но и вспоминать о ней без тоски и отчаяния не мог.

Именно в хвори, что приходит с тоской и отчаянием, сидел он однажды, глядя на белый свет, что был черен, хоть и сияло солнце, и бесплоден и нездоров был мир, хотя плоды осени устилали землю, а вокруг царили радости урожая.

— Зима в моем сердце, — промолвил он, — и мне уже холодно.

Думал он и о том, что когда-нибудь умрет, и мысль эта не была неприятна, ибо полжизни его были вдали от него, на землях короля Лейнстера, а во второй полжизни, что осталась у него, — никакой соли.

Так размышлял он, когда появился на лугу перед ним мак ан-Дав, и Монган заметил, что мак ан-Дав бредет, как старик.

Двигался он маленькими неспешными шагами, коленки не расслаблял, а потому шел одеревенело. Одна ступня жалко вывернулась наружу, а вторая — скорбно внутрь. Грудь ввалилась, голова торчала и болталась там, где полагалось быть груди, руки скрючило впереди, ладони вывихнуты — одна на восток, вторая на запад.

— Как поживаешь, мак ан-Дав? — спросил король, — Плохо, — ответил мак ан-Дав.

— Солнца ли свет я вижу, мой друг? — спросил король.

— Может, и солнца, — ответил мак ан-Дав, с любопытством вглядываясь в желтое сияние, лившееся на них, — а может, это желтый туман.

— Что вообще есть жизнь? — проговорил король.

Усталость да измождение, — сказал мак ан-Дав. — Долгий зевок без сонливости. Пчела, потерявшаяся в полуночи, жужжащая у оконного стекла. Шум связанной собаки. Нечто, недостойное грез. Просто ничто.

— Как точно излагаешь ты мысли мои о Дув-Лахе, — промолвил король.

— Сам я думал о своем ягненочке, — сказал мак ан-Дав. — Думал о моем сокровище, моей чаше веселья, трепете сердца моего. — И тут разразился он слезами.

— Ахти нам! — сказал король.

— Но, — причитал мак ан-Дав, — имею ль я право жаловаться? Я лишь слуга, и, хотя никаких сделок с королем Лейнстера — да и вообще ни с каким королем — не заключал я, жена моя не со мной, будто сама она спутница владыки, как Дув-Лаха.

Монган опечалился за слугу и встал.

— Собираюсь послать тебя к Дув-Лахе.

— Где одна, там будет и вторая! — радостно воскликнул мак ан-Дав.

— Ступай, — сказал Монган, — в Рат-Дескирт, что в Бреге⁹⁹; знаешь такое место?

— Знаю, как мой язык знает мои же зубы.

— Дув-Лаха там, повидай ее и спроси, что мне предпринять.

Мак ан-Дав сходил и вернулся.

— Дув-Лаха говорит, чтоб ты шел к ней немедля, ибо король Лейнстера странствует по своим землям, а Кевин Кохлах, колесничий, домогается к ней с любовью и хочет, чтобы она с ним сбежала.

Монган отправился в путь, и вскоре — поскольку шагали день и ночь — оказались они в Бреге, пробрались в укрепление, но не успели войти, как пришлось убраться: короля Лейнстера предупредили о приходе Монгана, и он миг в миг вернулся к себе.

Когда люди Ольстера заметили, в каком состоянии Монган, — очень расстроились и из сострадания к своему королю все сплошь заболели. Благородные предложили ему пойти войной на Лейнстер, убить тамошнего короля и вернуть Дув-Лаху, но Монган не одобрил.

— Ибо, — сказал он, — то, что утратил я по собственной ошибке, должен вернуть собственным умением.

Молвил он так, и дух его воспрянул, и позвал он мак ан-Дава.

— Знаешь, друг мой, — сказал Монган, — не могу я вернуть Дув-Лаху, покуда король Лейнстера не велит ее забрать, ибо сделка есть сделка.

— Такое случится, когда свиньи взлетят, — сказал мак ан-Дав, — и, — продолжил он, — я никаких сделок ни с каким королем на белом свете не заключал.

— Я слыхал, ты это уже говорил, — заметил Монган.

— И буду говорить до Судного дня, — вскричал слуга, — ибо жена моя удалилась к тому клятому королю, и у него теперь с твоей дурной сделки двойной барыш.

Монган и слуга отправились тут в Лейнстер.

Приблизившись к той земле, обнаружили они громадную толпу на дороге и узнали, что король устраивает праздник в честь женитьбы на Дув-Лахе: год ожидания почти истек, и король поклялся, что дольше тянуть не будет.

И двинулись они дальше поэтому, но — упав духом, — и наконец увидели стены королевского дворца, что высились перед ними, и благородное собрание, что прогуливалось по лугу туда и сюда.

Уселись они так, чтобы видеть королевский чертог и собраться с силами.

— Как мы попадем в цитадель? — спросил мак ан-Дав.

Ибо стояла стража у великих ворот, и копейщики вдоль стен, густо, а также люди, что мечут горячее варево с кровли, размещены были где положено.

— Не скоком, так боком, — ответил Монган.

— И так, и эдак сгодится, — сказал мак ан-Дав, — и как ты решишь, так и я за тобой.

И тут увидали они Каргу Мельничиху[16] и шла она с мельницы, что стояла чуть дальше по дороге.

Карга Мельничиха была костлявой старухой, тощей жердью с чудными ногами. Одна ступня у нее была велика ей так, что, когда поднимала ее Карга, ступня тащила ее за собой; вторая же ступня была ей слишком мала, и когда Карга поднимала ее — не соображала, что с нею делать. Старуха была такая дылда, что, казалось, ей и конца не видать, и такая тощая, что вроде как и не видать ее вовсе. Один глаз у нее был на носу, нос висел с подбородка, а вокруг него торчала щетина. Одетая в красную тряпку, что на самом деле была дырой с бахромой по краям, старуха пела «Ой, молчи, моя зазноба» кошке, что вякала у нее на плече.

Шел за ней костлявый пес по имени Бротар[17]. Зубов у него не было, считай, никаких, кроме одного, да и тот болел. Каждые несколько шагов садился пес, задирал нос и заунывно жаловался на свой зуб, а следом тянул заднюю лапу и пытался тот зуб выковырять, но дергали его за соломенную веревку, одним концом повязанную ему вокруг шеи, а вторым приделанную к ступне Карги, которая велика.

Была при Карге и старая, мосластая, одноглазая, за-дышливая кобыла, кожа да кости, с тяжкой башкой. Всякий раз, когда ставила она переднюю ногу, содрогалась всею тушей до задних ног, а когда ставила заднюю, вся содрогалась до передних, громко свистела носом, когда задыхалась, а на крупе у нее сидела здоровенная тощая курица. Глянул Монган на Каргу Мельничиху — с восторгом и обожанием.

— На сей раз, — сказал он, — заберу я жену.

— Еще как, — сказал мак ан-Дав, — и мою тоже.

— Иди, — сказал Монган, — скажи Карге-Мельничихе, что мне с ней потолковать надо.

Мак ан-Дав привел старуху к Монгану.

— Правда ли то, что твой слуга говорит? — спросила она.

— А что он говорит? — переспросил Монган.

— Говорит, что надо тебе со мной потолковать.

— Правда, — ответил Монган.

— Чудесный час, славная минута, — проговорила Карга, — ибо впервые за шестьдесят лет кто-то захотел со мной толковать. Толкуй же, — сказала он, — а я послушаю, если вспомню, как это делается. Толкуй тихо, — добавила она, — так скотину не напугаешь, они все хворые.

— Это уж точно, — с жалостью сказал мак ан-Дав.

— У кота болит хвост, — сказала она, — потому что сидит слишком близко к той части печки, которая горячая. У пса болит зуб, у кобылы — брюхо, а у курицы типун.

— Эх и печален же белый свет, — проговорил мак ан-Дав.

— Именно! — согласилась старуха.

— Скажи мне, — начал Монган, — будь у тебя желание, чего б ты пожелала?

Карга сняла кота с плеча и отдала его мак ан-Даву.

— Подержи, пока я думаю, — сказала она.

— Не хотела б ты быть красивой юной девой? — спросил Монган.

— Да я быстрее освежеванным угрем стану, — отозвалась старуха.

— А хотела б ты выйти замуж за меня или за короля Лейнстера?

— Я бы пошла замуж за любого из вас, или за обоих, или кто первым вызовется.

— Славно, — сказал Монган, — исполнится твое желание.

Коснулся он ее пальцем, и в тот же миг вся ее дряхлость, худоба и старость оставили ее, и стала она такой красавицей, что едва глядеть можно, и такой юной, что лет шестнадцать, не больше.

— Не Карга Мельничиха ты теперь, — сказал Монган, — ты теперь Ивел Сияющие Щеки, дочь короля Мунстера.

Тронул он пальцем и пса, тот сделался домашней собачкой с шелковистой шерстью, такие собачки помещаются в ладони. Преобразил и старую кобылу — в ретивую пегую лошадь. Самому себе придал он облик точь-в-точь как у Айда, сына короля Коннахта, который только что женился на Ивел Сияющие Щеки; мак ан-Дава превратил он в слугу Айда, и все они двинулись к цитадели, распевая песню, которая начинается так:

Привратник донес королю Лейнстера, что на пороге — сын короля Коннахта Айд Красивый и его жена Ивел Сияющие Щеки, и что их изгнал из Коннахта отец Айда, и они ищут защиты у короля Лейнстера.

Брандув сам вышел к воротам встретить их и в тот миг, когда углядел он Ивель Сияющие Щеки, стало ясно, что глядеть на нее ему нравится.

Близился вечер, и гостям приготовили пир, а следом и праздник. На пиру Дув-Лаха сидела подле короля Лейнстера, но Монган устроился напротив, с Ивел, и насылал на Каргу все больше чар, и щеки у той румянились, глаза светились, и была она для взоров вся чарующая: когда Брандув смотрел на нее, она будто делалась все милей и милей, все желаннее и желаннее, и наконец ни единой косточки — даже в полпальца длиной — не осталось в его теле, какая не была б исполнена любовью и тоской по этой девушке.

Каждые несколько мигов испускал Брандув громадные вздохи, словно переел, а когда Дув-Лаха спросила его, не переел ли он, Брандув сказал, что да, съел он много, а вот пил мало — а имел он в виду, что мало пил он взоров девушки перед ним.

На празднике, что устроили далее, опять смотрел король на нее, и всякий раз, когда брался за напиток, пил за Ивель, глядя на нее поверх своего кубка, и чуть погодя она принялась пить за него — глядя поверх своего кубка, ибо он пил эль, а она — медовуху. Затем послал он гонца к ней — сказать, что быть женой короля Лейнстера гораздо лучше, чем женой сына короля Коннахта: король лучше королевича, а Ивель сочла, что мудрее никто ничего никогда не говорил. И тогда отправил он ей сообщение, дескать, любит ее так, что наверняка от любви лопнет, если та не развеется.

Монган услышал шепот и сказал Карге, что, если сделает она, как он ей велит, ей точно достанется в супруги либо он сам, либо король Лейнстера.

— Любой из вас сгодится, — проговорила Карга.

— Когда король скажет, что любит тебя, попроси его доказать это дарами — сначала попроси его винный рог.

Она попросила, и он послал его ей, наполненный славным напитком; тогда попросила она его сбрую — дал и ее.

Люди короля возразили ему: неправильно это — раздавать сокровища Лейнстера жене сына короля Коннахта, но он ответил, что все не важно, ибо если заполучит он девушку — заполучит и свои сокровища обратно. Однако всякий раз, когда слал он что-нибудь Карге, мак ан-Дав забирал это у нее и складывал к себе в карман.

— А теперь, — сказал Монган Карге, — вели слуге сообщить, что не покинешь ты своего мужа за все сокровища света белого.

Передала она эти слова слуге, а слуга — королю. Услышав это, Брандув чуть с ума не сошел от любви, желания и ревности — а также от ярости, потому что сокровища, которые он ей дал, могли и не вернуться. Подозвал он Монгана и заговорил с ним очень угрожающе и свирепо.

— Я не из тех, кто берет что-нибудь и не дает ничего взамен, — заявил он.

— Никто о тебе такого не скажет, — согласился Монган.

— Видишь женщину, что сидит подле меня? — продолжал король, показывая на Дув-Лаху.

— Само собой, — ответил Монган.

— Так вот, — сказал Брандув, — эта женщина — Дув-Лаха Белая Длань, я забрал ее у Монгана; она того и гляди выйдет за меня замуж, но если ты согласишься обменяться, можешь жениться прямо здесь на Дув-Лахе, а я женюсь на Ивел Сияющие Щеки.

Монган сделал вид, что очень рассердился.

— Приди я сюда с лошадьми и сокровищами, ты бы вправе был просить их у меня, но не имеешь ты права просить то, о чем просишь.

— А я прошу, — угрожающе произнес Брандув, — и ты повелителю не откажешь.

— Будь по-твоему, — неохотно сказал Монган, словно в великом страхе, — если готов обменяться, я соглашусь, хоть это и разобьет мне сердце.

Подвел он Ивел к королю и трижды поцеловал ее.

— Король заподозрит неладное, если я тебя не поцелую, — прошептал он и засим вручил Каргу королю. Далее все много пили и веселились, и вскоре воцарились великий храп и фырканье, еще чуть погодя все слуги заснули, и Монгану уже негде было добыть выпивки. Мак ан-Дав сказал, что это никуда не годится, пнул того-другого слугу, но те не подчинились, и тогда выскользнул мак ан-Дав в конюшни и оседлал двух кобыл. На одну сел сам с женой, а на второй устроился Монган с Дув-Лахой позади себя, и помчали они к Ольстеру, как ветер, и пели песню:

Утром слуги пришли будить короля Лейнстера, а когда увидели лицо Карги на подушке рядом с королем — ее нос в щетине, здоровенную ступню и ступню маленькую, торчавшие с кровати, — принялись хохотать, да тыкать друг дружку в животы, да хлопать друг дружку по плечам, и от этого шума проснулся король и спросил, что с ними со всеми такое. Тут-то и увидал он Каргу, что лежала с ним рядом, и завопил он — и выскочил из постели.

— Ты не Карга Мельничиха ли? — спросил он.

— Я самая, — отозвалась она, — и люблю я тебя, сил нет.

— Глаза б мои на тебя не глядели, — произнес Брандув.

Тут и конец сказу, и, досказав его, Монган принялся реветь от хохота и просить еще вина. Пил он от души, словно мучился жаждой, отчаянием и свирепой радостью, но когда Пламенная расплакалась, обнял ее, приголубил и сказал, что она — любовь сердца его и единственное сокровище на всем белом свете.

А дальше праздновали они в великом довольстве, а с концом праздника отправились из края Дивных и вернулись в край людей.

Пришли они ко дворцу Монгана в Маг-Лиффи, и лишь когда добрались туда, обнаружили, что не было их целый год, а сами они думали, что ушли всего на ночь. Жили они потом мирно, полюбовно, и тем предание завершается, но Бротирна не знала, что Монган — это Фюн.

Настоятель подался вперед.

— Монган — это Фюн? — спросил он шепотом.

— Да, — ответил Кариде.

— И впрямь, и впрямь! — сказал настоятель. Помолчав, добавил: — Одна только часть твоего сказа не нравится мне.

— Какая же? — спросил Кариде.

— Та, где со святым человеком Тибраде скверно обошелся этот парш… этот… этот Монган.

Кариде согласился, что скверный то был поступок, но про себя подумал довольно, что, когда ни попросили бы его потом рассказать, как излагал он сказание о Монгане, будет он вспоминать слова настоятеля.