Дядька Аксёна как-то рассказал ему о непреложных законах жизни, которые, что бы ты ни делал, не изменить. Один из них — первая любовь не бывает счастливой. С этим можно спорить, не соглашаться, но в конце концов придется смириться и все забыть: прогулки до дома со школы, драки с соперниками, их с Ульяной мир «на двоих», отвоеванный им у сверстников еще в детском саду, весну… Забыть и просто жить. Но Аксён так не может. Он ждет апреля, потому что в апреле Она вернется в их сонный город, и он попробует обмануть лживые правила взрослой жизни, попробует все исправить.
v 1.00 — создание файла (10.11.2010). Публикация на Флибуста (03.04.2015).
v 1.01 — правка описания, улучшение обложки (19.06.2023).
Глаз моря.
Черный.
Белый камень — черный круг, так, чуть треугольный кружок. Найдешь глаз моря, обязательно к морю вернешься, так бывает, примета настоящая. А если глаз нашел, а на море не был, тогда что, наоборот? Море к тебе вернется? Кажется, тут было оно когда-то, в мезозойскую эру, на географии говорили… Море и динозавры. И сколопендры в пять метров, из песка морды свои задумчивые выставляли. Может, это глаз сколопендры. Сколопендра — это жук. Хорошо, наверное, быть жуком. Или лучше мышью. Спрятаться между бревнами в стене и жить. А еще лучше в летаргию впасть, но не в простую, а в редкую какую-нибудь, чтобы у трех человек в мире такая была, и все в Америке. Перевезли бы его в Америку, пролежал бы он там двадцать лет, а какие-нибудь благотворители на его счет деньги бы перечисляли. И через двадцать лет очухался (ну, пусть молния ударила), молодой, богатый и в Америке. Так даже лучше, чем мышью…
Аксён положил глаз на ржавые перила моста и стал вглядываться в зрачок доисторической ползучки. В миг смерти в глазу отпечатывается мир. Конечно, это не так, конечно, это вранье, но вдруг у сколопендры все по-другому? Вдруг в глазах ее все-таки отпечатывалось? Ну, в последнюю секунду? У каких-то там трилобитов был самый совершенный во всей эволюции глаз, ошибка, этот суперглаз мог вполне все и сфотографировать.
Не, ничего не видно. Сдохла сколопендра, глаз окаменел…
Дзиньк.
Аксён обернулся. Тюлька сидел на рельсе. В руке обрезок арматуры. Поднял обрезок, ударил в рельс.
Дзиньк. Неприятный такой звук, придушенный.
— Чего стучишь?
— Мостника зову, — ответил Тюлька. — Он уродский.
— На фиг нужен?
— Нельзя так переходить, надо зажор ему кинуть.
— Что кинуть?
— Зажор. Ну, чтобы не привязывался.
Тюлька показал из кармана печенье.
— Верка говорит, что без зажора нельзя, а то привяжется, — сказал Тюлька шепотом.
— Врет она.
— Ну, она вот про галок говорила — и это… Все так и было.
— Совпадение.
— Она говорит, что она в прабабушку. А прабабушка у нас колдунья была. А мостнику всегда надо что-нибудь кинуть. Зажор.
— А поезда тогда как? Тут же куча народу туда-сюда каждый день носится, они что, все должны кидать что-то?
Тюлька задумался. Аксён поставил ногу на рельс. Тихо.
— Рожа у него не треснет, у мостника вашего? Хорошо пристроился, волосатый…
Аксён хотел плюнуть в воду, но на всякий случай не стал.
— Поезда не считаются. А если пешком — совсем другое дело. Верка, когда на линии работала, всегда печенье кидала, меня тоже научила.
— Ты побольше ее слушай, она тебя еще не тому научит…
Аксён встал на рельс, подошел к Тюльке:
— Давай.
— Что?
— Печенье давай.
Тюлька опустил руки в карманы.
— Давай-давай.
Тюлька засунул руки поглубже. Аксён вздохнул и схватил его за ухо. Тюлька ойкнул, руки из кармана вытащил, Аксён ловко выудил печенье. Откусил половину, другую вернул брату.
— Я ему глаз дам, — пообещал Аксён. — Мостнику вашему.
— Какой еще глаз?
— Динозаврий. Я нашел тут. Окаменелый, конечно.
— Где? — заинтересовался Тюлька. — Где динозаврий?
Аксён указал пальцем.
— Там нет ничего.
Аксён вернулся к перилам. Глаза моря не было. Аксён свесился за решетку. Камень лежал на дне, смотрел уже оттуда.
— Это мостник. — Тюлька поднялся. — Я его палкой вызвал, вот он глаз твой и забрал.
Тюлька показал язык, то ли Аксёну, то ли мостнику, скатился с моста и принялся бродить по насыпи.
Аксён перебрался на восточный берег.
Это был тот самый мост. Там, под центральной опорой, она и лежала. Аксён почувствовал привычное желание — забраться до середины в речку и поискать. Опустить руки в воду, процедить гальку, вытащить серебро.
Он приходил под мост двадцать раз, может, тридцать, и каждый раз хотел ее достать.
И сейчас тоже хотел.
Аксён спустился к берегу. Попробовал. Холодная. Снег стаял недавно, разлива еще не было, вода ледяная и пока прозрачная, отдавать глаз моря мостнику не хотелось, обойдется, сыч шерстистый.
Аксён присел на кочку, расшнуровал ботинки. Попробовал воду еще раз, уже ногой.
— А что, тут вправду динозавры водились? — спросил с другого берега Тюлька.
— Ага. Они и сейчас водятся.
Но это Тюлька уже не услышал, рельсы провыли, с моста просыпался прах, шел благовещенский. Значит, полдень.
— Тюлька! — крикнул Аксён. — Тюлька, на дорогу не вылазь!
— Хорошо!
Аксён отвалился назад, так, чтобы затылком, черт с ним, с глазом.
Земля была прохладной, даже холодной, в голову начал вползать лед, Аксён ждал. Лед должен был пробраться глубоко, примерно до середины, когда вымораживалось до середины, тогда мысли пропадали начисто, проверено.
Сейчас не пропали. Никуда не делись, не растворились, это оттого, что уже близко… Зашумело, залязгало больше, чем надо, благовещенский лязгучий, из-за поворота показался состав. Аксён приподнялся, поглядел на насыпь, ну, чтобы Тюлька не лез, он, конечно, крысенок опытный, однако возраст дурной, в этом возрасте Аксён сам лез, куда умные не лезут.
Это был не благовещенский, а какой-то тупорылый, с грязными и пустыми угольными вагонами, товарняк, вот почему все так и лязгало. Аксён удивился, вообще товарняка сейчас быть не должно, запустили вне расписания. Благовещенский или опаздывает, или время в голове сбилось.
Товарняк тащился через мост долго и уныло, не было ему обрыва. Аксён пытался считать вагоны, на двадцать третьем бросил. Состав гремел, распространившись из одного поворота до другого, уходил в пустоту, земля дрожала, и вода в речке тоже.
Как-то она читала стихи. Она вообще уважала стихи, как многие девчонки, он нет, но те стихи ему понравились. Все он не помнил, что-то про реку. Хорошо жить весной на берегу реки, жечь костры, ловить рыбу, наблюдать за плескающимися в камышах плезиозаврами, чувствовать, что за спиной нет ничего и никого.
Аксёну тогда показалось, что это сочинил человек, который прожил здесь. Потому что уж очень все было похоже, и мосты, и поезда, и реки. Вот и сейчас, когда товарняк перебирался через мост, вспомнилось. Стихи. И что за спиной пустота, тоже почудилось. И что мир существует только тут, вокруг. На восемьдесят километров к западу — там сползает к озеру древний Галич, и на сто с лишним к востоку — там тайга, проваливающиеся в землю деревни и синие сопки, низкорослые первенцы Урала. А дальше и нет ничего, все обрывается. В прошлом году Чугун унес телевизор и почти семь месяцев Аксён чувствовал себя как на острове.
Хорошо.
Товарняки Аксён не любил. Они были мертвее обычных, пустые, ему всегда представлялось, что эти поезда идут в никуда, что они просто болтаются по всей стране с неизвестными целями. Иногда ему казалось, что в этих поездах нет даже машинистов, а управляются они компьютерами или едут просто так, сами по себе. Он даже придумал целую историю и рассказал ее Тюльке. Про то, что есть простые товарные поезда, а есть особые, в номерах локомотивов которых присутствует шестерка. В этих поездах машинистами служат мертвецы, а перевозят эти поезда призраков.
История получилась полезной, Тюлька старался держаться от товарняков подальше. Однажды спросил: а зачем призраков перевозить? Аксён задумался, потом объяснил: если призраки долго живут в одном месте, то они начинают безобразничать, поэтому их отлавливают и переправляют в другую область. С воспитательными целями. Ну так вот в стране все и устроено.
Из поворота выскочил последний вагон, прогрохотал за мост и скрылся. Рельсы еще некоторое время шевелились, потом стало тихо, земля успокоилась, вода тоже. Показался Тюлька. Он спешил, оглядываясь на уже невидимый поезд, перебежал через мост, запнулся и скатился по насыпи. Поднялся.
Карманы у Тюльки оттягивались, а все остальное — и шея, и руки, наоборот, выставлялось. Аксён поморщился. Пальто обмалело совсем, стало похоже на куртку.
Оно еще в прошлом году обмалело. И в клетку еще, левый борт выцвел, получалось разноцветно. Тюлька сообщил издали:
— Сорок пять.
— Что сорок пять?
— Вагонов.
— И что?
— Ничего. Сорок пять вагонов призраков! Там, на паровозе, есть две шестерки. Куда их везут, интересно?
— В Приморье, — соврал Аксён. — Китайцев пугать. А то китайцы там всех лягушек съели. А от этого комары расплодились, пограничникам житья никакого нет, и ночью кусают, и днем. Вот и везут призраков. Ну, чтобы они шуганули китарезов…
— А если китайцы своих призраков туда запустят?
Аксён принялся натягивать ботинки.
— Ни один китайский призрак против нашего не устоит, — заверил он. — Наши призраки сам знаешь какие — голыми руками кого хочешь порвут, без лопаты. Так что не волнуйся, Тюлькан, восточная граница на замке.
— А я и не волнуюсь. Слушай, а это на самом деле правда, что тут динозавры водились?
— Ага. И водятся. Там, за городом, дыры в земле, слышал? Провалы?
Тюлька кивнул.
— Из этих провалов текут подземные реки. Они везде, кстати, есть, и все впадают в Северный Ледовитый океан. А некоторые реки даже за границу текут, ну и вообще, по всему миру. Есть даже такие специальные подземные подводные лодки, их опускают в шахты, и они по этим самым рекам могут куда угодно доплыть.
— Зачем? Зачем они нужны? — Тюлька с недоверием поглядел под ноги. — Можно ведь и поверху доплыть?
— Поверху могут перехватить, а под землей никак. И вообще такое оружие есть только у России.
— Это ты в «Телепате» прочитал?
— Во «Враге». Мы можем запустить бомбу, и она приплывет под землей прямо в Америку. И все! Пух!
Тюлька открыл рот. Аксён почувствовал вдохновение.
— Знаешь, какая самая большая тайна в нашей стране? Это карта подземных течений. Ее составил…
Аксён не смог сразу придумать, кто составил карту подземных рек, поэтому сказал просто:
— Гагарин.
— Сам Гагарин?! — удивился Тюлька.
— Ну да, — дальше врать было легко. — Все считают, что он разбился, но его на самом деле просто засекретили. И он стал одним из первых подземных космонавтов!
Про подземные подводные лодки и подземные карты Аксён узнал из газеты «Враг государства», месяц назад нашел на двадцать третьем столбе целую пачку, видимо, немые выкинули. Не продали и выкинули, они часто газеты выкидывают, журналы тоже, особенно в конце недели.
— Да, — согласился Тюлька и поежился. — Гагарин — это да… А я смотри что нашел!
И принялся выгребать из кармана окатыши. Белые, синие, даже, как показалось Аксёну, зеленые.
— Круглые какие! — Тюлька подышал на камень, погладил им щеку. — Гладкие!
Он лизнул окатыш, попробовал вкус, сообщил:
— Кислый.
— Зачем они тебе?
— Ну, так… — Тюлька разглядывал камни. — Сделаю чего… Пирамиду.
— Зачем тебе пирамида?
— Не знаю пока… Громоотвод в нее вставлю…
Аксён кивнул.
— Это правильно, — сказал он. — Громоотвод. А провод под половицами к раскладушке Чугуна. В первую грозу его и уделает.
Тюлька одобрительно хихикнул.
— А какое число? — спросил он.
— Сороковое.
— Да ну, не сороковое. Таких не бывает ведь.
— Бывают, — равнодушно возразил Аксён. — В календаре майя бывают.
— А это в «Светлой Силе» прочитал?
— Не… «Нэйшнл Джиографик» нашел. Позавчера.
— Ты же позавчера дома валялся весь день…
— Да… — Аксён сделал вид, что не услышал. — У майя в месяце пятьдесят дней. И они считали, что в две тысячи двенадцатом наступит конец света.
— Скоро уже… «Механики» не было?
— Кто ж «Механику» выкинет?
Тюлька кивнул.
— Пойдем домой, Тюлькан, вечер скоро.
— Так какое число все-таки, а?
— Скоро уже. Дня два. Может, неделя. Недолго. Давай домой.
Тюлька поморщился, домой ему не хотелось.
— Может, в шалаш пойдем? — предложил он. — Тут ведь недалеко…
— Рано еще. Ночи холодные, а там на земле спать. Да и крыша слезла. Почки застудим. Лучше домой. В мае можно будет уже в шалаш.
— Верка точно пьяная… — сказал Тюлька. — Опять драться станет…
— Не станет. Спит уже давно. Пойдем.
Возвращались по рельсам. Два раза спускались под насыпь: один раз уступили дорогу запаздывающему читинскому, два раза — бензовозам. Потом Тюльке показался майский жук, и он принялся носиться по лесу, стараясь жука поймать, никого, само собой, не поймал, расцарапался об острый сук.
Примерно на полпути остановились — Тюлька застучал зубами. Аксён думал, что это он специально — домой не хочет идти, тянет, но Тюлька имел вид вполне синюхайский, даже уши подзавернулись. Так что пришлось зайти в лес и сложить тепленку. От огня Тюлька, конечно же, уснул, и разбудить его не получалось долго: Аксён щекотал брата за пятки, оттягивал ему веки и громко кричал в ухо, но Тюлька спал крепко.
Прогрохотал «Байкал», Аксёну надоело ждать, он взял Тюльку за подбородок и больно щелкнул по носу.
И почти сразу началась война.
Все были снежинками. Принцессами, золушками и кошками. А она стрекозой. Такие большие зеленые глаза, сделанные из донышек пластиковых бутылок, крылья из оргстекла — самая лучшая в мире стрекоза.
Все были разными. Бэтменами, и монстрами, и казаками, и инопланетянами, кое-кто даже волком с древней потрескавшейся мордой. А он был просто в джинсах и черной футболке.
Она выбрала его, и они просидели два часа на подоконнике, ели мандарины, ириски и невкусный кислый зефир. А потом он сорвал с елки зеленую избушку и подарил ей. Самую красивую избушку самой красивой девочке.
Это не осталось незамеченным, на следующий день воспитательница поставила его в угол «до обеда». «До обеда» превратилось в «до ужина», он не хотел признаваться в краже избушки и стоял между диваном и шкафом до забора, до того, как за ним пришли.
На следующий день его назвали вором, и он подрался первый раз в жизни. Мальчика звали Игорь, он разбил Игорю нос. Они оба стояли в углу, вернее, в углах, рядом с окном, он по левую, Игорь по правую сторону. У Игоря то и дело начинала бежать носом кровь, и он легкомысленно вытирал ее о тюлевую штору. Когда это выяснилось, Игорю задали, а потом явился Игорев отец и задал еще сильнее, так что Игорь потом не мог спокойно сидеть. А зеленая избушка разбилась через два дня, она принесла осколки в банке. Иван измельчил их молотком, вырезал домик из дерева и оклеил его толченой зеленью. Получилось даже лучше, чем настоящая.
А она его поцеловала в щеку, это было в первый раз.
И это не осталось незамеченным.
Глупые, они попытались его дразнить. Женихом.
А ее невестой. Ну, и еще «тили-тили-тесто», это само собой.
Зуев, Кареев, Золотарев, он запомнил фамилии. Они смеялись, дразнили его девчонкой, а ее довели до слез. Он сидел на крайнем стульчике и смотрел в пол. И думал. Он запомнил, о чем он тогда думал.
О птицах. О том, что хорошо бы иметь попугая. Во-первых, они умеют говорить, во-вторых, они красивые. А в-третьих, они умные, не все, конечно, но попадаются. Некоторые даже в шашки играть умеют. Или на яйцах кататься.
Он думал о птицах до обеда.
Потом они сидели рядом и ели куриный суп. Она ела, а он смотрел, глаза у нее были заплаканные и мутные. Тихий час начался как обычно, и он даже поспал, немного, минут пятнадцать-двадцать. Проснулся, когда воспитательница ушла.
Начал с Зуева. Зуев спал в обнимку с осликом. То ли Иа, то ли другой сказочный осел, довольно большой и тяжелый.
Он разбудил Зуева и стал бить его ослом. Вряд ли это было как-то особенно больно, скорее страшно. Зуев только всхлипывал, а под конец описался. Тогда Иван перешел к Карееву.
Кареев был крупным, раза в два крупнее и Зуева, и его самого. Он проснулся с первого удара, обхватил и принялся душить. За шею. Больно. Но он не сдавался. Кареев душил, а он бил. Лупил кулаками в пузо, а затем в лицо. Много, изо всех сил.
И Кареев сдулся. Отпустил и заплакал.
Иван стукнул его еще несколько раз. Чтобы Кареев запомнил. Да и самому хотелось запомнить. Ощущение силы.
Золотарев проснулся сам и спрятался в туалете, добыть его оттуда не получилось. Иван врубался с разбегу в дверь, плечом, девочки визжали, еще немного, и она бы поддалась, но тут явилась воспитательница.
С тех пор он дрался часто.
Драться было легко. Иван не понимал, почему это не получается у других. Он всегда побеждал. Уже в старшей группе детсада он знал, как можно побить третьеклассника. Достаточно немного разбежаться и хорошенько толкнуть противника в грудь. Обычно враг был выше на голову, сила прикладывалась удачно, и третьеклассник, а иногда даже и пятиклассник валился, взбрыкивая в воздухе ногами.
Иван быстро осознал действенность приема и часто отрабатывал его дома — толкал стену. Или деревья в лесу. Лучше всего толкались сосны, сила толчка измерялась шишками, если случалось от трех шишек и выше, значит, толчок получался удачный.
В садике с ним никто уже не связывался. Сначала не хотели драться, затем не хотели играть, а потом и просто разговаривать. Воспитательница постукивала пальцем по виску и рекомендовала сводить его к специалисту по профилю, но свидание с психологом не состоялось — в городе психологов не водилось отродясь, а везти его в Кострому мать не собиралась.
И тогда кто-то, подслушав разговор воспитателей, первый раз назвал его Психозом, и это прижилось надолго, так его называли даже в школе. Тогда ему даже нравилось, ну, что его боятся, ведь он побил всех, кто был выше его в группе, а затем тех, кто был одного с ним роста.
Конечно же, она с ним дружила.
Мать работала медсестрой в поликлинике, они приезжали в город на утреннем поезде, и она отводила его в сад. Семь утра, сад не работал, и он ждал во дворе. Обычно сидел на крыше фанерной машины, иногда влезал на дерево. Ее приводили тоже рано, они надолго оставались вдвоем, это было лучшее время.
Забирались в машину, и он вез ее в Кострому, в Москву и иногда даже в Америку. И лодка, на ней вполне можно было сгонять в Бразилию, только по правому борту выломаны две доски, и он сильно сомневался, что этот дредноут не дреданется на первой же тысяче миль, поэтому на лодке они ходили только по Волге. Ну, иногда еще заглядывали в Каспийское море.
В восемь начинался рабочий день — завтрак, обед, полдник, ужин, тихий час, музыкальный час, физкультурный час, посторонние.
Они все были посторонними. И только мешали. Всегда, с утра и до вечера. Впрочем, последние два года в саду они уже знали, как себя вести, он их отдрессировал. И ребят, и взрослых.
Мальчики спали по правой стене, девочки по левой, под стеной со старым ковром — олени, медведи, зайцы.
Мальчиков было больше, и вдоль правой стены часто не хватало мест, и тогда какого-нибудь мальчика переселяли к девочкам, и это считалось позором. Мальчика все начинали дразнить почему-то Дусей и доводили до истерики, так что приходилось вмешиваться воспитательнице и направо-налево наводить порядок с помощью скакалки. А ему требовалось просто находиться рядом, поэтому он поступил просто — взял раскладушку Лобина с грузовичком и перетащил на девчачью сторону, ее же раскладушку с малинкой перетащил на мальчишечью. Лобин был новеньким и полез драться, поскольку не хотел быть Дусей, но зря полез, в вопросе спанья Иван проявил свое обычное упорство. Он поколотил Лобина, затолкал его в раскладушку и велел молчать и не портить людям настроение.
Тихий час начался, воспитательница с удивлением поглядела на зареванного Лобина, но Иван пояснил, что тот поменялся совершенно добровольно, из высоких побуждений.
На следующий день, само собой, явились возмущенные лобинские родители и устроили скандал. Мать Ивана находилась уже на смене, и скандал пролетел в основном над головой самого Ивана и над головой воспитательницы.
Он не расстроился совершенно, два часа в углу его не удручили, все два часа он усердно тренировал лоб, слегка постукивая им по стене. Другие дети наблюдали за этим с ужасом.
Во время тихого часа Иван повторил вчерашний маневр и простоял в углу вторую половину дня.
Родители Лобина возмутились уже по-настоящему. Взнедовольствовались и другие взрослые, они грозили жалобами и давили на воспитательницу: он стоял в углу уже часами, от завтрака до обеда, от обеда до ужина, но все равно на тихий час перетаскивал ее раскладушку к себе, а Лобина превращал в Дусю.
Он победил. Простояв в углу пять часов, он грохнулся в обморок и углом ящика для игрушек рассек щеку, от челюсти до уха. Врач из «Скорой помощи» накладывала швы, воспитательница глотала валерьянку, прибежавшей в ужасе заведующей он с улыбкой сказал, что случайно поскользнулся.
Он победил. Воспитательница плюнула и поставила их раскладушки рядом, отдельно от всех остальных, рядом с аквариумом. Это было здорово — и она, и аквариум, столько всего сразу, — ведь уснуть у него не получалось никогда. Он охранял ее сон и наблюдал за задумчивыми вуалехвостами, а когда воспитательница засыпала за своим столом, доставал спичечный коробок и кормил рыб сушеными червями. Он вообще любил тихий час.
Идея отделения пришлась ему по вкусу.
Он отделил три стула — один для себя, один для нее, третий для игрушек и вообще про запас. И объявил, что подходить ближе чем на два метра не рекомендует никому.
Не подходили.
После стульев он отделил стол. Самый, разумеется, лучший, возле окна, с видом на дорогу. Столов в садике тоже не хватало, однако другие предпочли сидеть за одним столом вчетвером, связываться с Психозом не хотелось.
Руководство сада вступать в новую войну также не собиралось. Более того, ему позволили самостоятельно ходить на кухню и выбирать порции. Это тоже было удобно — себе он всегда выбирал поменьше, потому что есть не любил, ей же доставалось все самое лучшее. Если запеканка, то не подгорелая, если рыба, то не хвост, если пюре, то со дна кастрюли.
Она была довольна.
Постепенно вокруг них образовался круг отчуждения, мальчики не играли с ней, опасаясь Психоза, а девочки считали, что могут тоже попасть под его покровительство и заболеть психически. Хотя некоторые девчонки и завидовали — у нее был настоящий рыцарь, отвоевавший пространство, покоривший взрослых, способный за один косой взгляд поколотить любого, доедавший противные сырники и даже ужасную пенку с какао.
В их круг пытались проникнуть. У мальчишек хватало ума не переступать опасных границ, девочки же иногда попытки предпринимали. К таким попыткам он был равнодушен. Он вообще не замечал девчонок, считал их пустотой и дурами, когда они спрашивали у него что-то, он отвечал редко, невпопад или вообще смеялся. Или отворачивался. Обычно девочки отходили сразу, если же кто-то упорствовал, то в дело вступала она. Нет, она не царапалась и не таскала соперниц за волосы, она просто смотрела.
Девчонки пугались.
Мать частенько оставалась на вторую смену и забирать его не могла. Тогда они шли к Ульяне. Мать договорилась с ее родителями, те были только «за», поскольку работали тоже помногу и не хотели, чтобы дочка сидела одна.
Нет, можно было дожидаться у бабушки, но у бабушки Ивану не нравилось. Потому что бабушка была почти слепая и все время заставляла его читать вслух журнал «Здоровье», самый скучный журнал на свете.
Они добирались до дома и пили чай из термоса. Обычно с оладьями. Иногда с самодельными ирисками. Смотрели мультики. А еще у нее имелись настольные игры — целый сборник, в них тоже играли.
Вечером, уже в темноте, за ним заходила из поликлиники мать. От матери пахло лекарствами, как положено, она разговаривала с ее родителями, и они все вместе смеялись — жених и невеста растут. А потом они брели на вокзал и садились на пригородный и домой возвращались уже почти в десять. Мать начинала ругаться со старшим братом. Из-за оценок, из-за поведения в школе, из-за того, что он слопал гороховый суп и ничего не оставил, и кастрюлю даже не помыл, она надрывается весь день, и теперь ей снова надрываться — греть воду, мыть посуду, готовить что-то на завтра…
Он уходил на крыльцо. Брал в коридоре старую фуфайку, в нее можно было завернуться почти целиком, сидел, слушал поезда, ночью их было больше, чем днем, и звучали они совсем по-другому, лучше. Ждал утра и ненавидел приближающиеся выходные.
Жених и невеста.
Двадцать четвертое. Три недели назад Аксён повесил на стену календарь так, чтобы при просыпании видеть сколько. Специально повесил заранее, а то Чугун догадался бы, стал бы, болван, дразнить. Календарь — это удобно, просыпаешься и видишь все сразу.
Двадцать четвертое. Хорошее число, подумал Аксён. Если два умножить на само себя, то получится четыре, наверное, это добрый знак.
Добрый. Четыре дня назад отправились с Тюлькой за банками. Погода хорошая, теплая, во многих поездах окна уже открыли, народ в них банки швыряет, бутылки, другое добро. Правда, летом больше швыряют, но и сейчас ничего, если в день сделать километров двадцать, то можно рублей на сто пятьдесят набрать. Тюлька хорошо банки ищет, прямо как свинья трюфели. Столбов тридцать уже прошагали вдоль дороги, и тут журнал. Обложка оторвана, судя по графикам и обилию умных мужиков в пиджаках, что-то из области как правильно сэкономить свои миллионы. Видно название первой статьи.
«Побеждает тот, кто умеет ждать».
Такими крупными жирными буквами. И еще рассказано, что терпение — одна из самых главных и полезных добродетелей: кто ждет, тот дождется.
Разве не знак?
Абсолютный. Аксён улыбнулся.
Или вот. Ульянка любила всякое фэнтези. Про колдунов, драконов, ну и прочих других волколаков. А вчера он отправился в крыловский ларек за лапшой, вышел на перрон, навстречу мужик. Такой полубомжик. И как прицепится — парень, купи книжки, парень, купи книжки, первый раз такой тут встретился. Ну, и от нечего делать посмотрел. И все книжки как одна про колдунов. И про драконов.
Тоже это, наверное, знак.
Или голос. Смех, вернее. Опять же вчера. Вздумалось покурить. Но не дома, не хотелось делиться с Чугуном и не хотелось, чтобы Тюлька видел. Отправился в лес, метров на сто, там такое удобное местечко, пень старый, как кресло, сидеть приятно.
Устроился поудобнее, задымил, никакого, между прочим, удовольствия, и вдруг смех. Не просто смех, а точно такой же, совершенно одинаковый.
Аксён дернулся, обернулся, вскочил. Нет никого. Деревья стоят. Послышалось.
Послышалось, а все знак, сомнения никакого, так только Улька смеялась.
Приедет. Через день-другой.
И Тюлька. Тюлька тоже. Принялся разгребать свои запасы. Вытащил из-под койки чемодан, и коробку, и даже старый таз, все заполнено игрушками. И из шкафа половину выгреб. Перебирает, ремонтирует, производит генеральную ревизию, короче.
Нет, Тюлька, конечно, не знак, Тюлька в курсе, что Семиволковы скоро приедут. Но все равно. Птички чуют приближение весны и заранее начинают петь громче.
Двадцать четвертое.
Аксён думал полежать еще немного в постели, помечтать, подумать, но не получилось. На кухне жестяно грохнуло, и начался скандал. Как-то неожиданно, безо всяких переходов, как лавина.
Сначала мать.
Мать орала, что ей и своих дармоедов хватает, еще одного ей не потянуть, что, скорее всего, эта плешивая сволочь что-нибудь натворила и теперь ей просто нужна лежка, что в прошлый визит он спер у нее сережки…
Затем Чугун. Он тоже орал, но не бешено, а как-то спокойно.
Чугун не особо возражал, но говорил, что, во-первых, отвертеться не было никакой возможности, а во-вторых, он может быть полезен в плане трудоустройства, поскольку в последнее время сам обретается в Москве, а ему, Чугуну, уже здесь надоело, пора двигать туда, где реальные бабки, он уже не маленький — банки вдоль дороги собирать.
Мать возражала. Что если Чугун рассчитывает на него, то сильно заблуждается, что в лучшем случае он может пристроить торговать в подземном переходе крадеными телефонами, но такого лучшего случая наверняка не случится, а случится банальный стоп на улице, в результате которого Чугун получит полновесный восьмерик… И так далее.
Чугун злился и кричал, что лучше он будет торговать крадеными телефонами в переходе, чем подыхать здесь, на этом вонючем полустанке…
И мать орала что-то уже совсем неразборчивое.
Аксён прислушался и понял, что приезжает дядя Гиляй. Он еще вчера утром позвонил Чугуну и сообщил, что будет ночью, с костромичом.
Мать этому обстоятельству совсем не радовалась и выражала надежду, что если дядя Гиляй так пока и не заявился, то, дай бог, он не только сошел с костромича, но потом еще и попал под него. И желательно, чтобы насмерть.
А потом мать неожиданно замолчала, точно ежика проглотила. И Чугун тоже замолчал.
Аксён не очень хорошо помнил дядю Гиляя. Нет, он знал, что где-то там, в Клопосранске, или в Пердищеве, или в Тупорыловке, живет себе дядя Гиляй, то ли родной, то ли двоюродный брат отца, человек ловкий и умелый во многих областях, тертый жизнью и понимающий в ней. Этакий жизнепроходец и жизнеальпинист. Ему даже казалось, что он немного помнил дядю Гиляя, когда-то давно кто-то подарил ему гигантскую шоколадку с орехами и изюмом, возможно, это был Гиляй.
Только тогда он казался выше.
Сейчас же дядя Гиляй явно стоптался. Ростом с самого Аксёна, в коричневой кожаной куртке, штопаной, с разноцветными заплатками, одна даже зеленая. На голове трехполосая шапочка, из рукава на цепочке свисает желтоватый череп. Маленький. Настоящий. Наверное, барсук, енотовидная собака. Или кролик-гигант.
Дядя стоял в дверях и разглядывал. То его, то Тюльку, поворачивал со скрипом голову.
Аксён хотел поздороваться, но Гиляй приложил палец к губам и исчез.
На кухне опять железно грохнуло, послышалось что-то вроде всхлипывания, а Чугун радостно сказал:
— А мы тебя еще вчера ждали!
А дядя Гиляй ответил:
— Да я чуть под поезд не попал, еле увернулся.
И все рассмеялись.
Дядя Гиляй объявил, что он каждому привез по подарку, но это после, сначала чай.
Началась суета, Чугун радостно трындел про то, что он собирается вскоре круто устроиться на лесопилку и тырить доски, мать просто похохатывала, а дядя Гиляй рассказывал про то, как в районе Ярославля два лошагера пытались развести его на бабки, а в итоге он сам их развел.
Аксёну не хотелось это слушать, ему хотелось подумать немного про двадцать четвертое число, он натянул на голову одеяло и прикрылся подушками. Но как он ни старался, все это непонятное ликование из окружающего пространства упорно просачивалось в мозг. Тогда он решил и вовсе с этим не бороться, поднялся и отправился пить чай.
Обычно чай в их доме вместе не пили. Да и не вместе его пили достаточно редко, и каждый в своем углу. Мать в зале, Чугун в своей комнате, Аксён в своей, а Тюлька вообще никогда не пил, слишком горячее ему было нельзя — кожа во рту сразу начинала облезать. Но в честь приезда дяди Гиляя сделали исключение. Устроились за столом, мать достала из закромов овсяное печенье и желейные конфеты. Чай был сварен, и не просто так, а в фамильном самоваре с двумя Георгиями на борту, по-праздничному.
Дядя расчувствовался и произнес речь, в которой отметил, что в наше трудное время главное — это семья. Семья — это опора всему, об этом даже президент говорил. И недаром правительство объявило этот год годом семьи, в правительстве не дураки сидят, они видят вдаль, знают, как надо, если пальцы врозь, их любой дурак поломает, а коли в кулак, то берегись.
— Надо держаться друг за друга. Пока мы едины, мы непобедимы, камарадос.
Так сказал дядя, после чего отставил в сторону непочатую пиалу и заявил, что чай — это хорошо, но шашлыки лучше. Во всех приличных домах принято веселиться с шашлыками, или, как сейчас принято говорить, с барбекю. Лично он так всегда делает, и, зная, что сейчас семья в затруднительном положении, он запас это самое барбекю, вон, гавкает в той черной сумке.
Ну, про «гавкает» дядя Гиляй не сказал, про «гавкает» Аксён сам подумал. Поскольку дядя был совершенно не похож на человека, который запасается мясом законным способом, — он или спер где-то поросенка, или на самом деле намечался праздник корейской кухни.
— Прошу! — Дядя сделал приглашающий жест в сторону улицы. — Как говорят господа национал-социалисты, еine kleine familische Feiertag!
С немецким у Аксёна было все в порядке, про маленький семейный праздник он понял.
Дважды приглашать не потребовалось, все отправились на двор. Чугун принялся немедленно разводить костер, Тюлька вертелся возле дядиной черной сумки с шашлычными припасами, мать чистила лук, а сам дядя наблюдал за всеми этими приготовлениями с благосклонностью, курил трубку, вертел на пальце череп енота и походил на английского аристократа.
Аксён прекрасно знал, чем обычно заканчивались семейные праздники, никакого разнообразия тут не допускалось. Вообще это было бы весело — посмотреть, как все они друг друга пытаются убить, но сегодня настроение не улыбалось, еine kleine familische Feiertag обещал, если судить по чрезмерному энтузиазму Чугуна, быть кровопролитным. Особенно.
Поэтому он сделал вид. Ну, что тоже суетится, что тоже радостно возбужден, сам же вышел на задний двор и свалил. Думал, сразу на железку, потом решил заглянуть к Семиволковым. Ну, мимо просто пройти, без всяких там.
Дом стоял заколоченным. Как полагается — когда людей нет, окна заколачивают, а то они от тоски вываливаются. Немного постоял, посмотрел на следы. Тоже ничего, трава прошлогодняя. Иногда дядя Федор приезжал раньше, чем остальные, на день или два, подготавливал тут все.
Сейчас его не было. Хотя еще утро, они могут позже приехать, у них же машина. Можно, конечно, внутрь залезть и там подождать, он знал, где ключ…
Но ведь они могли и завтра приехать. Или вдруг даже послезавтра. Хотя погода отличная, снег слил, все просохло, комаров нет, чего до послезавтра-то тянуть?
Аксён поправил вывалившуюся штакетину и направился к станции.
Навстречу попалась Руколова с пустыми ведрами. Аксён подумал, что она всегда почему-то так, никогда с полными. Это оттого, что она с Чугуном водится, пустота заразна.
Руколова шагала с отрешенным лицом и выглядела гофрированнее, чем обычно.
— Как там брательник? — осведомилась.
— Сдох, — ответил Аксён.
— А, хорошо… К вам что, родственник приехал?
— Уродственник.
— Понятно… Гулять будете?
С завистью так спросила.
— Уже гуляем. Тебя, кстати, все ждут, говорят: что же Руколова не идет, мы ее так ждем, так ждем…
— Да? — Руколова засветилась счастьем. И сразу скисла. — Не, не могу сегодня.
— Многое теряешь.
— Ладно… А ты что, невесту ждешь?
Руколова кивнула на дом Семиволковых.
— А ты что, завидуешь? — огрызнулся Аксён.
Руколова попыталась стукнуть его ведром, не попала.
На станции не было никого. В смысле пассажиров. Крылова сидела на опрокинутой урне рядом с киоском, курила. Над рельсами летел ветер. На восток.
— Как торговля? — спросил из вежливости Аксён.
Крылова стряхнула пепел.
Аксён сочувственно кивнул. Какая торговля, когда на разъезде восемнадцать человек живет. Продукты в городе покупают, а у Крыловой только пиво, сигареты, шоколадки. Иногда из хабаровского кто выскочит, но это редко.
— Скоро в Монако подамся, — сообщила Крылова. — Как все.
— Там и так народу много…
— А что делать? Тут-то вообще… Слушай, Иван, а давай ты торговать будешь?
Аксён не понял.
— Раками. — Крылова поднялась с урны. — А что? Я тут ручей знаю, там раков полно. Ты будешь ловить, я буду варить, бизнес разведем.
Аксён зевнул. Идея, в общем-то, неплохая. Все равно делать нечего. А раками торговать нормально, никто вроде не продает их. И пивом еще.
— Я подумаю, — сказал он. — Только потом, в апреле уже.
— Семиволковых ждешь? — спросила Крылова.
Он хотел ее послать. А что, лезет в чужое дело, а еще раками хочет вместе торговать!
— Я тоже жду, — опередила его Крылова. — Мне Федор обещал насос наладить, у нас ведь, сам знаешь, мужиков нет.
— Знаю.
— И Чугуну своему скажи, чтобы скамейку вернул.
— Какую скамейку?
— Чугунную. Вот тут. — Крылова ткнула пяткой в землю. — Вот тут была скамейка — он ее сдал.
— В лом?
— Ага. Если две тысячи мне не вернет — пойду к Савельеву. Так ему и скажи.
— Скажу.
Показался поезд. И снова вне расписания. Крылова предположила, что бензин везут — слишком уж рельсы корчились — тяжелый. Но это был не бензовоз. Танки. Целый эшелон танков. Новеньких, блестящих, только что с завода. На запад.
Сбоку выскочил Тюлька и принялся громко считать танки, на двадцатом сбился.
— А вчера ракеты везли, — сообщила Крылова, когда эшелон скрылся. — Война, что ли, собирается… Тебе чего, Славик?
— Пива велели, — Тюлька протянул сетку и, обращаясь уже к Аксёну, весело добавил: — Жрут уже. Чугун «КамАЗом» хвастается.
«КамАЗом» Чугун обычно хвастался в самом начале. В средней стадии похвалялся, как он рвал всех в Гудермесе, на финишной прямой следовал рассказ про то, как он бухал в Кинешме с губернатором и перебухал его с большим преимуществом.
— И этих еще просили… — Тюлька передал Крыловой авоську, — …анчоусов…
— Нет у меня анчоусов! — разозлилась почему-то Крылова. — А пиво малолетним нельзя продавать!
— Да продай ты ему, тетя Таня, а то его Чугун поколотит, — сказал Аксён.
Крылова принялась отсчитывать бутылки и ругаться, у Аксёна заболела голова, он прикинул, куда, и отправился на запад. Решил прогуляться немного, часиков восемь. Четыре в одну сторону, четыре в другую, вдоль и против ветра. Так время пройдет гораздо быстрее, через восемь часов он вернется, и, может быть, они уже приедут. Даже, скорее всего, именно сегодня, двадцать четвертого числа, они и должны приехать! Дядя Гиляй сегодня приехал, а события все время идут стаями, почему бы и Семиволковым не приехать?
Запросто. Они всегда приезжали неожиданно… Хотя нет, раньше он всегда знал день. Да ему и не надо было особо ждать приезда, он и так почти каждый день с ней встречался в городе. А сейчас…
По-другому все получилось.
Он шагал на запад между магистралями. Мимо летели составы, иногда он попадал между двумя сразу, это было забавно — стоять между грохочущими стенами.
И страшно чуть, совсем немного.
За четыре часа он сделал шестнадцать километров, определил по столбу. До Москвы было пятьсот восемьдесят один, он спустился с насыпи в лес и два часа сидел, глядя на поезда, потом отправился домой.
Вернулся около шести, в четыре часа не уложился, устал, спина разболелась. Хотелось забраться в ванну. Аксён всегда хотел поваляться в ванне, как в кино, чтобы — с фиолетовой пеной, с прозрачными шариками, с солью. Только не получалось никак, в Ломах ванны ни у кого не было.
Ну, или в крапиву ноги. Только и крапивы сейчас не сыщешь, весна…
На перроне возле ларька сидел уже один Тюлька. На той же самой урне перевернутой. Спал, слюна по подбородку. Рядом стоял однорукий робот, из Петькиных игрушек. К роботу была привязана тележка с гайками, видимо, Тюлька определял, сколько в роботе лошадиных сил. Проверял, утомился, уснул.
Аксён сел рядом. Киоск был уже закрыт, Крылова отправилась смотреть телевизор.
Аксён ткнул Тюльку локтем.
— Чего?! — дернулся тот.
Свалился с урны, урна толкнула робота, тот завелся, поволок телегу с гайками в сторону Новосибирска.
— Как там? — спросил Аксён.
— Не приехали…
— Я не про Волковых.
— А, у нас, что ли?
Аксён кивнул.
— Совсем нажрались, — зевнул Тюлька. — Как Чугун взялся за табуретку, так я уже и удрал. Тут хорошо. Слушай, Аксён, давай все-таки шалаш починим, а?
— Починим… Потом…
Двадцать четвертое оказалось пустым. Из-за дяди. Он выбрал лимит приездов. Мог бы приехать завтра или — еще лучше — никогда не приезжать, а он сегодня приперся. И все испортил.
— Ладно, Тюлькан, поднимайся. Домой двинем, жрать охота.
— Я не пойду. — Тюлька снова устроился на урне. — Еще часа три надо подождать, потом можно уже. Ты иди, а я потом уже…
— Как знаешь. Робота лови.
И Аксён двинул домой.
Во дворе разворачивался пикник. Вернее, уже сворачивался. Костер прогорел, тела располагались вокруг, в покрышках. Мать спала, в последнее время она часто спала. Дядя курил сигару. Чугун пребывал в полуживом состоянии, в последнее время он часто в нем пребывал.
— Ты где шлялся? — промычала очнувшаяся мать.
Аксён не ответил.
Мать рассмеялась.
— Это точно, — очнулся теперь уже Чугун. — Правильно мама подумала. Ждал свою дуру… Ромуальд наш, Ромуальд… Мама, твой сын верит в любовь…
Чугун забулькал.
— Любовь — это прекрасное… чувство, — с трудом заметил дядя Гиляй. — Кто не любил, тот это… не жил, короче… и не дышал… помаленьку… Как сказал великий Петрарка… ты, как змея, в мой душ вползла украдкой…
— Короче, дело к ночи. — Чугун выбрался из покрышек. — Я что-то устал немного, давайте потанцуем…
Включил музыку.
Шансон. Самый растрэшовый. И принялся плясать. Извиваться то есть. Паскудно так, будто из Чугуна вытащили большую часть костей, одна дрянь осталась. И даже подвывал что-то там. Про любовь, какой она должна была быть в его понимании.
Мать механически хлопала в ладоши.
Дядя не вытерпел и с трудом возвысился над догорающим костром.
— Высвисте… Выключите это. — Он повелевающее указал на магнитолу. — Это невыносимо, право, как в бабочкарии…
— Те че, реальный музон не нравится? — насторожился Чугун.
— Ну что ты, Кеша, нравится… Так нравится, что это… Я просто к тому, что настоящие люди… это не слушают…
— А кто же это слушает?
Лицо у Чугуна приобрело капризное выражение.
— Ну, — поморщился дядя Гиляй, — шоферня всякая… Впрочем, если тебе так уж желается…
Чугун выключил музыку.
Аксёну хотелось спать. Но, судя по всему, намечалась драка, а Аксёну хотелось посмотреть, на что дядя Гиляй способен. Да и вообще, это было бы весело. А вдруг дядя Гиляй крут? Отправит Чугуна в больничку на пару месяцев, дышать станет полегче. Вот-вот она приедет, а тут Чугун…
Лучше без него.
— Тебе… Иннокентий… лучше вообще… воздержаться… — посоветовал дядя Гиляй.
Чугун хихикнул и деловито стал шарить по карманам и чего-то бурчать под нос.
Началось, понял Аксён, и на всякий случай отодвинулся подальше.
— Я тебя сейчас воздержу… — Чугун бычьи огляделся, поднял пустую бутылку, хлопнул ее о башку.
Впечатление хотел произвести, розочку сделать, не получилось, голова от пьянки распухла, стала мягкой, и бутылка не раскололась.
— Не, Чугун, в десантуру тебя не возьмут, — прокомментировал Аксён. — Такие с пиндосами не справятся! Гонишь ты про Гудермес!
Тюлька обидно засмеялся. Аксён оглянулся. Младший не удержался, заявился домой, сидел теперь в обнимку с покрышкой, наблюдал. Глаза сверкали.
— Заткнись, дристун! — Чугун разделал бутылку о мангал и принялся наступать на дядю.
— Гиляй, насмерть его только не надо… — зевнула мать и побрела к дому.
— Не волнуйся, дорогая, — заверил дядя Гиляй, — я его не сильно зарежу…
Аксён вдруг понял, что дядя не пьян. Совсем. Только что заикался, а теперь…
Чугун сделал выпад розочкой. Но вместо дяди Гиляя попал в тракторную покрышку и завяз в ней оружием.
— Сам дристун, — сказал негромко Тюлька.
Аксёну стало все ясно, ну, кто возьмет верх. У Чугуна никаких шансов, дядя Гиляй быстрее и, что самое главное, опытнее.
Чугун вызволил розочку из резины и кинулся на дядю повторно. В руке у Гиляя возник ножик. Раскладушка, бабочка, Аксён точно не помнил названия. Да и разглядеть ее было сложно, она просто блестела вокруг дядиной кисти, сливаясь в одно мутное пятно.
— Ух ты! — хлопнул в ладоши Тюлька.
— Юноша не склонен к консенсусу, — сказал дядя Гиляй. — В современном обществе так нельзя, мы не неандертальцы.
После этого дядя совершил сложное трудноуловимое движение обеими руками, левой отвлекающее, правой атакующее, и брызнула кровь. Чугун ойкнул и уронил розочку.
Кровь бежала хорошо, рукав рубашки мгновенно промок.
— Это что? — глупо спросил Чугун.
— Зарезал! — Тюлька пребывал в полном восхищении.
— Не дергайся, Кеша, я только шкурку тебе потрогал, — объяснил дядя Гиляй. — Крови много, опасности никакой. Пойди замотайся бинтиком.
— Сам замотайся… — Чугун разглядывал руку. — Мне, может, швы придется налаживать…
— Швы тебе придется, конечно, накладывать. Если ты будешь много болтать. Это я тебе обещаю. Пошел отсюда, мешаешь.
Разочарованный Чугун плюнул и отправился в медицинский поход, сказал, что ему надо срочно разобраться с парочкой сволочей в Еленском. Аксён был этому рад. Во-первых, станет тихо, во-вторых, он надеялся, что Чугуна кто-нибудь да добьет, в Еленском пара крепких мужиков еще проживала.
— Да он не в Еленский, он к Руколовой пошел, — сказал Тюлька. — Она его жалеет.
— В сердце нашего народа — океан жалости, — изрек дядя Гиляй и вернулся к костру.
Тюлька и Аксён устроились в покрышках и придвинулись к огню.
Дядя Гиляй молчал. Иногда прикладывался к бутылке и молчал. Они тоже молчали. Тюлька наткнул на шампур мясо и теперь совал его в огонь, мясо шипело, подгорало и, конечно же, не прожарилось. Тюлька не утерпел и стал жевать его полусырым.
Дядя Гиляй пил. Он уже почти лежал в покрышке, прихлебывал и смотрел в небо. Аксён тоже смотрел. Звезд было так много, что хотелось спать.
— Спутник! — Тюлька указал шампуром. — Спутник летит!
— Это станция «Мир», — заявил дядя.
— Ее же вроде затопили, — зевнул Аксён.
— Ага, затопили. Ты еще скажи, что «Курск» затопили! Не, ребята, не все так просто! Станция «Мир» — она там, в космосе. Летает. Просто на нее бактериологическое оружие загрузили. Чтобы в случае чего сбросить на того, кого надо. На Китай, к примеру. Не, все не так просто…
Дядя рассказывал. Про затонувшие подводные лодки, которые на самом деле не затонули, а тайно переведены в Резерв Х, чтобы в случае чего в самый ответственный момент всплыть в самых нужных местах. Про невидимые танки и бесшумные вертолеты, про батальоны пропавших без вести — знаете, сколько народу каждый год просто так пропадает?
Аксён отметил сквозь наваливающийся сон, что склонность к неконтролируемому вранью — их семейное качество, врут все — и он, и Чугун, и даже Тюлька начинает, дядя Гиляй, без сомнения, их близкий родственник. И газеты, кажется, те же читает. «Враг государства» — отличная газетенка, жалко, как и «Механику», выкидывают редко.
А Тюлька слушал, забыв про мясо, не замечая, как вспрыгнувший огонек прожигает дыру в калоше.
А потом дядя рассказывал стихи, видимо, и его пробрало, мужики на трезвую голову стихи ведь никогда не рассказывают. Стихи. Что-то про ночь, про дождь и ветер, про одиночество, про залетевшего в дом ворона — вестника мрака.
Чугуну дядя привез ремень. Утверждал, что реальный «GUCCI», вроде как купил у настоящего бутичного дилера, который втихаря приторговывал стоками.
Аксён получил телефон. Телефон ему был совершенно не нужен — Ломы не входили в зону покрытия, один Чугун умудрялся звонить через хитрую проволоку, но дяде спасибо он сказал. Решил, что, как только дядя свалит, он загонит аппарат в городе.
Матери тоже что-то привез, она не показала.
Тюльке подарил большой резиновый шар с ушами сверху, шар можно было надувать, а потом на нем прыгать на манер лягушки. И Тюлька шар немедленно надул и принялся скакать по двору, врезаясь в покрышки, переворачиваясь и веселясь всячески. В конце концов воткнулся в колодец и сильно стукнулся лбом.
— Если взять четыре таких штуки и связать, то можно до Волги добраться, — радостно крикнул он.
Аксён представил, как Тюлька плывет на надувных шарах в Волгу. Красиво представилось.
— В будущем у машин будут круглые колеса, — заявил Тюлька.
— А сейчас они что, квадратные?
— Нет, ты не понял, они будут как шары. Как вот это.
Тюлька снова оседлал шар и пустился прыгать.
— Где дядя?
Тюлька махнул в сторону леса:
— Там. Что-то устраивает. Варит что-то.
Аксён решил посмотреть. Двадцать пятое. Только начало. Самое начало, каникулы вчера начались. Надо заполнить дни чем-нибудь. Дурацкими делами и ненужными разговорами. Что-то делать и с кем-то разговаривать. Как можно меньше думать.
Потому что так быстрее.
Дядя устроился основательно. Расчистил полянку двадцать на двадцать, натаскал покрышек и ящиков, ведра валялись, тазы старые, из битых кирпичей сложено что-то вроде печки. На печке красовался чугун, наполненный песком, на чугуне турка с длинной ручкой.
Дядя Гиляй варил кофе.
— Здравствуйте, — сказал Аксён.
— Привет, — дядя был бодр, — сегодня отличный день. В этот день четыре года назад…
Дядя замолчал.
— Кофе у вас вкусно пахнет.
— Кофе, точно. — Дядя Гиляй углубил турку в песочные барханы. — Настоящий. Сто грамм — пять тысяч рублей.
— Сколько? — не поверил Аксён.
— Пять. — Гиляй продемонстрировал турку. — Один дружбан угостил. Он в Москве работает, в Барвихе. Слыхал?
— Не…
— Ну и ладно. Хозяева на даче оставили. А у них правило такое — что забыто или оставлено — все техперсоналу. Один раз телефон за штуку баксов оставили — так только симку потом взяли, а телефон дружбану. Аристократия, блин. Ты пей.
Аксён попробовал.
Это был не кофе. Вернее, это был кофе, а все, что пил Аксён раньше, кофе, безо всякого сомнения, не являлось. Это…
— Вкусно?
— Ага. Прямо… Ну не знаю.
— Элитный сорт. Реально элитный. Короче, он растет в Африке, ну, на обычных кофейных кустах. Или деревьях, не знаю, на чем он там растет. И когда он поспевает, прибегают местные суслики. Или белки… Так вот, эти белки жрут зерна, но не разжевывают их, прямо так глотают, чтобы голода не чувствовать. Само собой, эти зерна не перевариваются и на следующий день выходят естественным путем. И тут же хитрые берберы их собирают, сушат, а потом жарят. Получается очень дорогой кофе, для ценителей.
— Так это что? — Аксён брезгливо поболтал чашку.
— Ага, — подтвердил дядя Гиляй. — Он от этого приобретает необычные вкусовые свойства.
— Это какашки сусликов?
— Ты говорил, что вкусно.
— Вкусно, — грустно согласился Аксён.
— Ну, и не обращай…
Дядя замолчал и принялся чесать подбородок, его явно посетила какая-то идея.
— Я вот что думаю, — сказал он через минуту. — Вот… Вот если купить, допустим, мешок кофейных зерен, ну, в той же Костроме, обжарить их как следует и заставить Вячеслава их глотать…
— Что?! — сморщился Аксён.
— Шучу, шучу, — успокоил дядя. — Шутка. Пей кофе, давай подгорячу.
Аксён протянул кружку. А что, где-то там ведь едят какие-то ласточкины слюни или еще что такое и клопов каких. Кофе из беличьих какашек…
— Дядя, а что вы там рассказывали вчера… Ну, стихотворение. Про ворона.
— А, это… — Дядя Гиляй почесал уже лоб. — Я шепнул, друзья сокрылись вот уж многие года… ты-ры-пыры ты-ры-пыры как надежда навсегда, ворон каркнул, ворон каркнул, ворон каркнул никогда… Не помню, как его звали, писатель и поэт.
— Поэт?
— Ну, и поэт тоже. Он сошел с ума и утопился. А может, под поезд бросился. Под бронепоезд.
— И умер?
— Конечно. Кто же после поезда выживает… А ты стихи сочиняешь?
— Да не…
— А что так? — удивился Гиляй. — Все нормальные ребята сочиняют стихи. Я вот сочинял. Когда был влюблен. Глупые, конечно…
— Я тоже сочиняю, — вдруг признался Аксён.
— Про любовь?
— Про Робинзона Крузо.
Дядя икнул от неожиданности.
— Интересная тема… — сказал он. — Необычная… Никогда… Может, прочитаешь что-нибудь.
— Да я больше не сочиняю…
— Ну, из раннего тогда. Наверняка это очень познавательно.
— Ну да…
Аксён принялся вспоминать. Стихи про Робинзона Крузо он бросил сочинять год назад и с тех пор ничего не создал. Но старое помнил.
— Ладно, прочитаю, — сказал Аксён. — Только смеяться не надо.
— Не буду, — заверил дядька. — Стихи — это вообще не повод для смеха, стихи — это трепет души. Давай, Иван.
Аксён вздохнул и пробубнил:
Аксён замолчал, взглянул на дядю: одобряет или нет? Понять по лицу было трудно.
— Мне кажется, лучше так: «И Пятница — баран», — сказал дядя. — Может быть. Я не очень разбираюсь, если честно. Знаешь, я однажды немного… Ну, короче, попал. И там была «Карманная поэтическая библиотечка», я ознакомился… Два раза. Послушай, Иван, ты мне кастрюлю старую принеси, ладно?
— Зачем?
— Свинец плавить буду.
— Да где вы сейчас свинец найдете, его давно уже весь переплавили…
Дядя Гиляй хмыкнул.
— Я сюда пешком шел, — сказал он. — Чтобы вспомнить юность. Ты знаешь, что у нашей семьи тут был завод?
— Конный? — спросил Аксён.
— Почему конный, кирпичный. А Ломы были нашей вотчиной. Кирпичный завод, табуны, две мельницы…
Врал дядя. Разъезд Ломы только в девятьсот десятом году был построен, это Аксён точно знал. Но с дядей не спорил, пусть врет. Может, он от этого умнее себе кажется, а взрослые, когда кажутся себе умнее, всегда добреют. И денег дают.
— Впрочем, это неважно. Я брел по родному тракту, леса-перелески, ностальгия… И вот гляжу: яма вроде как. А я тогда заблудился немного, чуть в сторону сбился. Яма. Ну, думаю, кто-то стройматериалов в семьдесят лохматом натырил, припрятал, а все равно посадили, так схрон и загнил. Ну, решил на всякий случай поглядеть. Поковырялся, а там аккумуляторы. Целая гора. Наверное, тонны полторы. Ну, конечно, лучше выплавить… Короче, нужна кастрюля. Имеется?
— Ага. От Борьки осталась…
— Что за Борька?
— Поросенок… Раньше у нас жил. Давно.
— Сожрали? — сочувственно осведомился дядя Гиляй.
— Убежал. В лес.
— И правильно сделал, — покивал дядя Гиляй. — А что, сейчас жить в лесу можно, волков нет, все спокойно, знай трюфеля откапывай… Я бы тоже от вас убежал, злые вы люди, кого хочешь сожрете…
Аксён кивнул.
— Слушай, Иван, а что у вас в сарае? — Дядя Гиляй указал туркой. — Полезное что-нибудь встречается?
— Не знаю. Там много чего… Парашют, к примеру.
— Парашют? — удивился дядя Гиляй.
— Ага. Чугун из леса притащил.
— А откуда он в лесу?
— Не знаю… Чугун гнал, что диверсант тут приземлился. Вынюхивать про наши ракетные базы.
— Парашют — это вещь, — задумчиво сказал Гиляй. — Я потом посмотрю.
— Зачем кому-то нужен парашют?
— Ну, — дядя поболтал туркой, осаживая гущу, — кофе будешь?
От кофе из африканских сусликов Аксён отказался.
— Парашют — вещь серьезная, — повторил дядя Гиляй. — Из него можно легко сочинить тент. Или прекрасную палатку. Или парус.
— Парус?
— Конечно! Отличный парус. Поставить на надувную лодку, ну, или на обычную — и вперед! Я, когда был в твоем возрасте, отсюда каждый раз сбегал. И на Волгу, и на Оку. И на Енисей. Один раз даже не поймали…
Дядя Гиляй предался воспоминаниям, Аксён удалился. Ему тоже все время хотелось сбежать. Но он не мог.
Он должен был быть тут. Уже двадцать пятое.
Дядя смешной. Похож на Тюльку. Вернее, Тюлька на него.
Брат отца.
Двадцать пятое продолжалось долго. Тюлька два раза бегал проверять — ничего. Замки, доски. Правда, Тюлька сказал, что Жужжа вроде как что-то почуяла, но Аксён был уверен, что это ерунда. Жужжа всегда что-то чуяла, уставится в пустое место и давай рычать, шерсть ежится, глаза сверкают. Аксён говорил, что это она привидение чует. Тюлька пугался.
Вчера прискакал с выпученными глазами, зубы щелкают, говорит, что в доме Семиволковых привидение поселилось. И прилип. Каждые пять минут — привидение-привидение, привидение-привидение. Аксён плюнул и отправился проверять.
Никакого привидения, просто летучая мышь заблудилась под чердаком, шумела, пришлось лезть выручать.
Тюлька помогал.
Потом решили поболтаться. Тюлька тянул в город, Аксён в город не хотел, предложил снова сходить на запад. Тюлька отказался, Аксён отправился один. Но не по железке, а по грунтовке. Ноги со вчерашнего путешествия ныли, но это быстро отпустило. Через пару километров усталость ушла вообще и даже больше — Аксён вдруг почувствовал небывалый подъем. То ли от солнца, то ли еще от чего, но Аксён побежал.
Сил хватило минут на двадцать, затем дыхание кончилось, Аксён остановился.
Двадцать пятое. Хождения тоже хорошо время убивают. А год назад они были на Темных озерах. И видели, как сгорел спутник. Она тогда еще взялась спорить — спутник это или нет, говорила, что это самое обыкновенное НЛО. А он смеялся. Это была странная ночь. Небо пылало белым огнем, а затем пошел дождь. Редкие сияющие капли, похожие на светлячков. С неба падали миллионы светлячков, лес, и вода, и даже камни лучились мягким жемчужным светом…
«Уазик» выскочил из-за поворота. Аксён хотел опрокинуться в заросли, но было поздно — его заметили — «уазик» моргнул маячком и бибикнул.
Аксён поморщился, встречаться с милицией ему совершенно не хотелось.
Машина остановилась, и из нее выбрался Савельев. Без формы, в каком-то масляном трактористском комбинезоне, в сапогах. И рыбой от него пахло почему-то, электроудил, наверное.
— Здравствуй, Иван. — Савельев протер руки о штаны, чище не стали ни штаны, ни руки.
— Здравствуйте, — сказал Аксён как можно безразличнее.
— Все гуляешь?
— Почему же гуляю, тренируюсь.
Савельев хихикнул.
— И в чем же ты тренируешься? — Он больно ткнул в Аксёна пальцем. — Готовишь Боевую неделю? Или Боевой месяц? Или вообще кирдык нам приготовляешь?
— В спортивной ходьбе, — ответил Аксён. — Это самый перспективный вид. А про драки я уж и думать забыл, вы же знаете, мне и доктора не велят…
— Доктора… Ваша семейка на все что угодно способна…
— Это предубежденье, дядя Миша. Просто городские не любят ломовских, считают, что мы дикари. А мы обычные люди. Законопослушные граждане.
— Ага, — хмыкнул Савельев. — Конечно, законопослушные… От вас все стонали тут! Пройти нельзя было! Народ вас выселять собирался, еле…
— А я вот в спортивной ходьбе упражняюсь, — перебил Аксён. — Живу, не парюсь, с прошлым покончил.
— Короче, Иван. — Савельев подобрался. — Я вижу, ты не поумнел. И если уж никто тебе этого не скажет, так я скажу…
Аксён нарисовал на лице внимание.
— Брат твой у нас на заметке, — Савельев нахмурился. — И он сядет. Рано или поздно, это я могу точно сказать.
— А вдруг нет? — улыбнулся Аксён. — А вдруг он перекуется?
— Сядет, — заверил Савельев. — А как выйдет, снова сядет. И потом опять. Короче, топтать ему не перетоптать… Мать ваша…
Савельев замолчал.
Достал папиросы, закурил.
Аксён тоже молчал. Ждал. Участковый в два затяга высосал «Приму», потушил бычок о бампер «уазика». Подумал.
— Ваша мать… Она была очень… Короче, Иван, так. Держись подальше от Чугуна, так будет для тебя лучше…
— С удовольствием, — Аксён поклонился. — Вы только Чугуна посадите, и я буду держаться от него подальше.
Савельев махнул рукой и стал забираться в «уазик».
— Вы только его пореальнее куда-нибудь законопатьте, в Нарьян-Мар…
— Почему вы такие дураки?! — Савельев хлопнул дверцей. — Почему в вашем возрасте все такие дураки?!
— Мы…
Савельев запустил двигатель. Высунулся наружу:
— До дому-то подвезти?
— Спасибо… Я же тренируюсь… Каждый день приходится по двадцать километров проходить, между прочим…
— Ладно… Я в Неходи живу, ты знаешь… Если что, приходи.
«Уазик» дернулся и укатил.
Больше гулять не хотелось, но Аксён прошлепал еще около километра. Для убийства времени.
Как-то раз она подарила ему цепочку…
В конце августа ее отец вдруг приехал в гости. На машине. На джипе старом, но настоящем. Почти неделю шли дожди, и разъезд был сухопутно почти недосягаем, но дядя Федор добрался. Важное дело.
Они с матерью устроились на крыльце и стали пить чай, мать по этому поводу растопила самовар и стряхнула с печки шишки, чтобы все было по-настоящему, и даже достала из холодильника покровский пряник — это говорило о том, что визит не просто таковский. Иван прятался за колодцем, важные визиты нельзя было пропускать мимо ушей.
Дядя Федор сказал, что его несколько волнует Ваня. Он странный. И для своих восьми лет ведет себя необычно. Не по-детски. Ладно бы он бодался со сверстниками, это в чем-то нормально. Но он воюет и со взрослыми. И всегда побеждает. Пребывает в постоянном состоянии конфликта с окружающими.
Мать ответила, что ничего удивительного тут нет, старший ее сын в этом возрасте был точно таким же. И муж. Тот вообще никогда не проигрывал и получал все, что ему хотелось, это его и сгубило.
Дядя Федор заметил, что Ваня никогда не смеется. Он знает его уже почти четыре года и ни разу не видел, как он улыбался. Это все-таки как-то нехарактерно для детей, дети должны ныть, безобразничать…
А он только воюет.
Мать промолчала. Или сказала что-то уж совсем негромко, Иван не услышал. Он попробовал улыбнуться. Ничего получилось. Лицо сложилось правильно, как надо. Все у него с улыбкой в порядке, улыбается он нормально…
Отец Ульки закурил какие-то крепкие папиросы, Иван чуть не закашлялся. Дядя Федор сказал, что вообще ему Иван очень нравится. А после случая с сенбернаром он очень рад, что у Ульяны есть такой друг. Надежный и верный. Раньше его немного пугало, что Иван так зациклен на Ульяне. Что они все время вместе, что она слушает его больше, чем собственного отца, но теперь они, ну, он и мать Ульки, считают это нормальным.
Пусть они дружат и дальше. К тому же скоро в школу, пусть они и в школу вместе ходят, и за партой тоже одной. Только…
Иван подумал, что сейчас дядя Федор вспомнит про пальцы. Мизинец и безымянный все-таки сломаны, нет, понятно, дверью прищемили, она всегда с дверями была неаккуратна…
А вообще, если они уж стали дружить с садика, то пусть и дальше дружат.
Лето перед школой случилось холодным.
В июне два раза с неба сыпалась снежная крупа, во второй раз набралось пол забытого стакана, и в ту ночь померзла клубника, чернику же вообще побило еще на цвету, поговаривали, что год будет недобрым.
Поговаривали про медведей, которых с прошлого жирного лета развелось, а теперь, в бескормицу, они всем покажут.
Они готовились к школе. Районная администрация подарила всем первоклассникам по рюкзаку со всем необходимым — тетради, буквари, даже карандаши с красками. Иван приходил к ней в гости, и они до обеда играли в школу. А после обеда шли на речку. А иногда просто по городу.
Если на речку, то купались до посинения. Он нырял и выворачивал небольшие топляки, он отлично плавал уже тогда, удивлялись все. Забирался к центру Песчаного омута и нырял, доставал со дна самых крупных и тяжелых жемчужниц — хотел добыть ей жемчужину. Однажды взрослые дядьки зашвырнули в омут подкову — кто достанет, тому ящик коньяка. Никто дотянуться не мог, и тогда прыгнул Иван. Он легко достал до дна, легко отыскал подкову, правда, ящик коньяка дядьки зажали, всего лишь тысячу рублей. На эту тысячу они купили мороженого, лимонада и три пиццы.
Если в город, то в прятки играли. Прятки тоже придумал он. Выбиралась улица, квартала в четыре, дольше уже неинтересно. Он прятался. Улька любила водить, и прятался всегда он. Правило было только одно — не забираться во дворы. Однажды он спрятался на Морской — странное название, до ближайшего моря было полторы тысячи километров, и она прошла три раза от конца до начала и не нашла. Иван почти полтора часа пролежал в трубе, которую десять лет назад здесь забыли строители. Его покусал кто-то мелкий, и целую неделю потом на теле держались волдыри. И ноги затекли так, что пальцы на правой слегка посинели.
Он выиграл.
Он выигрывал. Всегда. Хотел быть лучшим. И она должна была стать лучшей. По-другому было нельзя.
Она хлюпала. Когда ела суп и когда пила чай. Суп и чай в саду подавали всегда слишком горячими, и Ульяна хлюпала громче всех в группе. Это не раздражало его, просто это было неприлично и могло в будущем перерасти в скверную привычку. Этого нельзя было допустить.
Он исправил это за две недели. Каждый раз, когда она начинала хлюпать, он пинал ее под столом в голень. Суп расплескивался, чай обжигал губы, стакан бил по зубам, через две недели от хлюпанья не осталось и следа. Воспитательница попросила Ивана поработать и с другими ребятами в группе, он отказался, до других ему не было никакого дела.
Жвачка. Мятная, фруктовая, но арбузная больше всего. Сразу по две таблетки.
Он тоже жвачку любил. И тоже по две таблетки, правда, абрикосовую. Но как-то раз он услышал, что от жвачки разрастается челюсть и ухудшается дикция, причем очень быстро, буквально после пары лет усердного чавкания. На свою дикцию ему было плевать, на челюсть тоже, однако допустить, чтобы подобные недостатки укоренились в Ульяне, он не мог.
На жвачку времени потребовалось еще меньше. Неделя. Он сделал это с помощью свистка. Как только Ульяна начинала жевать, он доставал свисток и дул. Ничего не объяснял, просто свистел, и все. Свистел, свистел и свистел, пока не начинала болеть голова.
Ногти. На ногти он никогда не обращал внимания, просто они однажды смотрели мультик про Каспера, а ее мама стала ругаться, что у Ульки самые нестриженые ногти на всей улице, а она бац — и стала их грызть. Тогда и он заметил — Улька грызет ногти. Это было недопустимо, она просто не могла грызть ногти, под ногтями обитали миллионы микробов самых вредоносных пород.
К тому же это некрасиво — ходить с корявыми ногтями.
Борьба с этой опасной привычкой отняла у Ивана много сил и душевной энергии. Сначала он планировал мазать ей пальцы горчицей, но это оказалось хлопотно — ходить все время за Улькой с банкой. Потом он решил надеть на нее перчатки. Такие специальные, с цепочками и замками, чтобы нельзя снять даже на ночь. Но таких не нашлось. Тогда он прибегнул к способу жесткому, но действенному. Каждое утро он заходил к Ульке с маникюрными ножницами и стриг. До мяса. Тупо и упорно. Ульке это ужасно не нравилось, и очень скоро она научилась стричь ногти сама.
Гораздо трудней оказалась борьба с котиками, Иван даже не ожидал. Ульяна рисовала котиков. Таких, каких рисуют все девчонки, глазастых. Ничего, в общем-то, страшного, но Ивана котики раздражали. Очень. Они были тупыми, когда он этих котиков видел, ему хотелось сбегать за ведром с водой — и топить, топить. Он сказал, что котики ему не нравятся. Если ей хочется рисовать, она может вполне рисовать танки, против танков он возражений не имеет.
Ульяна ответила, что танки ее не интересуют, а котята, напротив, нравятся чрезвычайно. И львята. И в подтверждение тут же изобразила львенка прямо на крыльце.
Иван заметил, что львенок выглядит придурочно. Ульяна не стала спорить, просто сказала, что это красиво. Началась борьба.
Он начал пририсовывать котятам лишние запчасти, фингалы, шрамы и неприличные усы и уродовать их по-другому, однако это оказалось бесперспективным направлением. Ульяна ловко исправляла все безобразия, например к усам пририсовывала шляпу, и получалось уже не глупо, а смешно, фингалу делался братец на другом глазу и фингал уже вовсе не фингалом казался, а элементом расцветки. И все в том же ключе.
Тогда Иван загнул с другой стороны — он говорил, что котиков рисуют только сопляки и соплячки, что настоящие девочки в сторону котиков и не глядят, только одни дурехи.
Котики держались.
Иван пробовал действовать жестко — рвал котиков, нарисованных на бумаге, и замазывал львят, изображенных на стенах и досках забора.
Котики были непреклонны.
К тому же он не мог контролировать Ульяну постоянно, ему казалось, что только он отправляется вечером домой, как она немедля бежит к альбому и рисует до вечернего какао.
Надо было придумывать что-то новое. Необычное. Он придумал. Он принес настоящего котенка. Налил ему молока в блюдечко. Котенок стал лакать. Ульяна пришла в умиление. Он достал котенка с пола и сообщил, что, если она не оставит своих художеств, котенку придет конец. Это просто: защемить в дверях, утопить в умывальнике, замуровать в валенке.
С котиками было покончено в тот же день, а кота почему-то назвали Лопухом, он был жив и сейчас, злой и дряхлый.
Нет, осталось еще кое-что. Ну, из привычек вредных. Мелочи, он не стал их выкорчевывать, чтобы потом было с чем бороться. Потому что даже идеал должен быть с недостатками, по-другому ведь неинтересно.
Пялиться. Она обожала пялиться, прицепится к чему и смотрит так, будто мозги отключаются.
Все время трогала себя за левое ухо. Постоянно. В ухе, конечно, вины ее не было, это из-за отца. Дядя Федор тоже то и дело дергал себя за ухо, правда, за правое. А дочка его за левое. Этот недостаток Ивана очень интересовал. Первоначально он собирался его искоренить как котиков, но потом решил оставить. Потому что заметил, что дядя Федор очень гордится этой странной привычкой — вроде как родовой признак, фирменный знак Семиволковых. К тому же Иван обнаружил в этом дерганье некоторый смысл. У него были часы, пластиковые, недорогие, он нашел их возле железки, и вот по этим часам он отметил, что за ухо Ульяна дергает каждые восемь с половиной минут.
Ему очень захотелось выяснить, дергает ли Ульяна за ухо ночью, и он устроил так — как-то в среду прикинулся больным и остался ночевать. Его устроили в комнате Ульки, возле окна, на старом диване. Разумеется, он не спал. И выяснил, что сначала Улька за ухо не дергает. Но потом, когда засыпает глубоко, опять дергает. И тоже с частотой восемь с половиной минут, точно тикает у нее где-то в глубине самозаводящийся секундомер.
Еще он заметил следующее: когда Улька пребывала в хорошем настроении, она всего лишь касалась уха пальцем, если же настроение было наоборот, то Улька принималась безжалостно выкручивать мочку. Так что по степени красноты левого уха можно было легко определить ее душевное состояние.
Так что ухо Иван оставил в покое.
И косичку тоже.
Все девчонки заплетают косички. Ульяна их не заплетала. Она устраивала какую-то мерзкую, по мнению Ивана, висюльку, болтавшуюся опять же за левым ухом. В косичку регулярно зачем-то вплетались конфетные фантики, разноцветный бисер и фольга, а на самом низу болталась резиновая лягушка с сомнительной физиономией.
Он хотел просто отрезать эту дурацкую косичку, но остановился. Лягушка, что ли, хитро подмигнула, и он ее оставил.
Все это он оставил. Пусть.
Это было тактическое отступление, он сделал шаг назад, чтобы потом сделать двадцать два шага вперед.
Уступать тоже полезно, вот что он понял. А еще в этой войне он открыл еще одну истину, очень простую — враг может быть не только снаружи, он проникает и внутрь. И это гораздо опаснее. С тех пор он следил. По крайней мере, старался следить. Чтобы никаких котиков.
Иван был доволен. Все шло хорошо. Когда они гуляли по улице, он смотрел на тени. Его тень совпадала с ее тенью. Вернее, ее тень совпадала с его, так правильнее. Тени пришли в соответствие.
И вдруг у нее появился шарик. Совершенно незначительный шарик, через месяц она про него уже забыла, но из-за него они поссорились в первый раз.
Шарик был стеклянный, почти прозрачный, в центре жила небольшая золотая искра, больше ничем примечательным он не отличался. Но Улька уверяла, что шарик необычный. Волшебный. Если класть его под подушку, снятся только хорошие и добрые сны, в которых летаешь и не падаешь.
Он не поверил.
Нет таких шариков, которые наводят хорошие сны, это он знал твердо.
Нет таких снов, в которых летают. Есть сны, в которых падают, это точно, этого сколько угодно.
Она уверяла, что все так и есть и даже одолжила шарик ему на ночь. Он взял и честно закатил его в подушку. В эту ночь ему не приснилось, что он летал, ему приснились медвежата. Они заполнили дом и стали расти и очень быстро, буквально за несколько минут, превратились в медведей. И открыли мясную лавку.
— Ерунда твой шарик, — сказал он на следующий день Ульке.
— Не ерунда, — ответила она. — Просто ты не умеешь им пользоваться. Надо прятать его так, чтобы он был как раз напротив уха, тогда все и получится, волшебство так сразу не проявляется.
Что-то нашло на него, наверное, с недосыпу, он залез на забор, достал шарик и громко крикнул:
— Шарик — фигня!
Она попыталась его достать, сорвала крапивину и стала подпрыгивать и лупить его по ноге.
Иван рассмеялся и стал подкидывать шарик. Высоко. Так высоко, что его даже не было видно, только где-то в высоте вспыхивала пронзительная искра.
Конечно же, он его не поймал. Конечно же, под забором оказался камень. Шарик разлетелся на миллион звездочек, просто растворился в воздухе.
Она обиделась. Отвернулась и убежала домой.
Сначала Иван решил, что это просто. Ну, обиделась и обиделась, немного пообижается и успокоится. Пройдет. Но это не прошло. Ни завтра, ни на следующий день.
Улька дулась. Она продолжала с ним разговаривать, они даже выпили чай с гренками. Но она отводила глаза.
Он разозлился. Очень разозлился, как не злился ни на Кареева, ни на Золотарева. И сказал, что через день притащит ей тридцать таких шариков. Уля плакала. Он промолчал и отправился в путь.
Знал куда.
Такие шарики водились в изобилии на четырнадцатом километре к западу от их разъезда. Когда-то там был пакгауз, со стекольного завода по узкоколейке доставляли вагоны с банками и бутылками и перегружали их на большие поезда. Много стекла билось. Со временем стекло на насыпи обкатывалось бесчисленными вагонами, превращалось в крупную стеклянную картечь, после чего неизвестным путем эта картечь распространялась по железнодорожному полотну за километры. Найти было легко, достаточно просто прогуляться.
Иван отправился в путь. Четырнадцать в одну сторону, четырнадцать обратно. Он вышел из дома в пять и вернулся в одиннадцать. Возле Еленского чуть не попал под товарняк, машинист гудел так, что Иван оглох на левое ухо.
Он добыл семнадцать обычных шариков, два шарика глубокого голубого цвета и два шарика с внутренними искрами. Очень хотелось найти что-нибудь необычное — шарик с двумя искрами или еще что-нибудь, чтобы ей понравилось.
Он принес шарики, но Улька уже утратила к ним всякий интерес, ей больше не хотелось видеть сны с полетами, ей хотелось шиншиллу. Ее двоюродной сестре купили шиншиллу, и теперь Улька не мыслила без шиншиллы существования. Она говорила только о шиншиллах, рисовала шиншилл и даже придумала для шиншиллы имя.
Джина.
Иван позвал ее купаться, Улька в ответ попросила смастерить для шиншиллы клетку. Он не выдержал. И это тоже случилось в первый раз. Ему ничего не оставалось. Он взял ее руку и сжал.
Дальше все было хорошо. Очень. Погода наладилась, они купались и гуляли и не вспоминали о случившемся. Иногда она морщилась — правая ладонь болела, два пальца все-таки.
Но Иван был рад, что все так получилось. Теперь все стало понятно. Окончательно. Был он, была она. Между ними воздух. И ничего больше. Никаких шариков.
О шиншилле Улька больше не вспоминала. Иван подозревал, что она опасалась, что он разберется с каждым, кто потревожит воздух между ними. Пусть это будет даже зверек размером с кулак.
В августе приехал ее отец, дядя Федор. Они долго разговаривали с матерью на веранде, и в первый класс он и Улька отправились вместе. Держась за руки. Рюкзаки за плечами, большие букеты.
Он счастливо улыбался.
Ждать оказалось тяжело.
Он начал ждать еще с зимы, еще тогда, тогда, в декабре.
Стал снег, разъезд накрыло тяжелой лапой и темнотой, светился лишь фонарь над ларьком Крыловой, да над перроном болтались синие полосы ламп. Семиволковы ждали на перроне. Тетя Даня, Петька, она. Тюлька еще.
Этого, Владика, не было, видимо, вчера уехал, только семья. Дяди Федора тоже не было, он решил пробираться к городу через завалы на джипе, а своих решил отправить на поезде, так безопаснее. И теперь они ждали пригородного. Тетя Даня курила, Улька мерзла и притоптывала сапожками, а может, просто вид делала, что мерзнет. Петька и Тюлька ползали по перрону, выкатывая снеговика.
Аксён стоял возле дома Юрьихи, смотрел на перрон через сломанный забор.
Надо подойти. Он и собирался подойти. Говорил себе: вот сейчас, еще минута и подойду. И скажу, речь была заготовлена и запомнена. Но так и не решился.
Он никогда не думал, что это так. Больно. Не в голове где-то больно, не в какой-нибудь там душе, а по-настоящему. Пригородный тронулся, и в животе тут же поселилось тяжелое тянущее чувство, угли, ветер дул, и боль вспыхивала, что-то лопалось внутри.
Пригородный втянулся в снег, свет над перроном погас в целях экономии, осталась только метель. И где-то в ней, прямо и вверху, звякала лампа, Аксён стоял за забором, так и стоял.
Мимо прохрустел Тюлька. Он глухо выл, Аксёна он не заметил.
Аксён выбрался на перрон. На западе сквозь метель виднелись красные точки семафоров, на востоке не было ничего. Перрон был завален снегом, следов нет. Кособокий снеговик. Аксён приблизился. Снеговик смотрел пластиковыми пробками от колы и улыбался дугой из десятикопеечных монет. Без носа, только дырка. Видимо, нос вытащил Тюлька.
Снеговику было весело. Он издевался, насмехался своими десятикопеечными зубами. Аксён стащил перчатку. Сейчас зубы. И глаза. И вообще, расколет эту тупую репу, выпустит на воздух снежные мозги, потом будет прыгать так, чтобы снег к снегу…
Но он не ударил.
Вместо этого он привалился к холодному круглому боку и начал ждать.
Раньше он никогда не ждал. Разве что по мелочи. Лета, к примеру. Чтобы тепло, чтобы можно было не возвращаться домой, жить в шалаше у реки или болтаться по лесу. Чтобы в любой момент можно было заглянуть к ней в гости и отправиться куда-нибудь вместе. Или Дня Победы. В День Победы все было хорошо. Готовился стол, пекся пирог, иногда даже гости приходили. Даже Чугун себя хорошо вел.
Но это все было не то. Настоящее ожидание оказалось совсем другое. На следующий день он проснулся и не почувствовал ничего. Снегопад продолжался, засыпало все, и выбраться из дома не получалось, Аксён провалялся весь день в койке, не вставал даже обедать, хотя Чугун наварил с утра килечного супа.
Обидно. Она была недалеко, совсем рядом, он мог дотянуться до нее легко, даже сквозь пургу. Несколько часов через снег, и все. Если бы она уехала куда-нибудь в Америку, или в кругосветное путешествие, или в какой-нибудь Иркутск, то ему было бы легче. А сейчас он знал, что она здесь, что он может пойти…
Нет, он, конечно, мог пойти…
Не мог.
Потому что… Потому что она на него больше не смотрела.
К вечеру Аксён понял, что лучше не думать. Лучше начинать ждать.
Январь. Самый быстрый. Проскакивает так, что не успеваешь заметить.
Февраль. Холода. Жить легко — надо колоть дрова, топить печь, затыкать щели в стенах свернутыми в жгуты газетами, и все равно холод лезет из подпола, стекает с потолка, и в углу, там, где прогнило, нарастает сиреневая сосулька.
В марте будет тяжело. Станет больше солнца, потечет снег, в такую погоду ждать непросто. Но приятно. Потому что март — последний месяц. Каникулы начнутся двадцать третьего, но особо надеяться не стоит, Семиволковы могут и задержаться. Поехать во Владимир к родственникам. Или к Деду Морозу, в Великий Устюг. Или, что скорее всего, к морю, у них там квартира. Или еще что придумают, с ними так всегда — возьмут да и махнут в какое-нибудь интересное место. На Ахтубу, сомов ловить, дядя Федор — рыбак.
Но к концу месяца они вернутся. Или к апрелю. В школе Ульку всегда отпускают, она отличница, может задержаться и на подольше, на неделю. Точно, она приедет в апреле. Наверняка уже. И тогда он ей скажет. Или нет, он ей ничего не скажет, просто зайдет в гости, зевнет, и будет все по-старому.
К апрелю.
Аксён закрывал глаза и видел месяцы. Они были похожи на радугу, у каждого был свой цвет и свет, расположение и даже ощущение. Конечно же, самым светлым был апрель.
И ее он видел. Как она стоит на перроне, притоптывает и дует в кулаки. И варежки у нее белые, а на левой красная собачка.
И как тогда…
Тяжело стало не в марте, в январе, уже ближе к концу. Горячее ощущение в животе, возникшее на перроне, проснулось уже на третий день, а на четвертый зажило своей жизнью. Обычно оно полудремало, но стоило ему только хоть чуть вспомнить, и огонь вспыхивал, голодный лисенок просыпался и начинал завтракать. Его ненадолго можно было притопить холодной водой, или, напротив, горячим чаем, или снегом, но совсем оно не уходило. И Аксён скоро заметил, что возникла обратная связь: живот начинал ныть, пусть от голода, и Аксён вспоминал про Ульку.
Да и не забывал он вообще: варежки белые, на левой собачка, на правой уточка, джинсы, белые валенки, шубка, в ушах серебряные сережки, такие квадратики. И свитер. Его не видно, но он-то знал, что там за свитер…
Потом он уже не только ждал. Еще боялся. Понятно, чего боялся, не приедет, вот чего. Этого не должно было случиться.
Он не мог ни на чем сосредоточиться.
Чугун. Раньше он раздражал. Одним только видом своим, вечно чумазой с разводами мордой. А теперь нет, спокойно. Чугун был на третьем плане. Как и все остальное. Ему не было дела до всего, у него появилось новое занятие, даже предназначенье.
Ждать.
А к марту, к первой земле, Аксён уже разбирался в ожиданиях лучше всех на свете. Он стал настоящим специалистом. Он стал мастером. С изумительной точностью дегустатора вин он определял оттенки ожидания, их было много, чуть ли не каждый день приносил новые.
Тусклое — это когда серо, когда безнадега.
Злое. Это когда не находишь себе места, хочется что-то делать, головой об стену лупиться, когда нетерпение.
Радостное — самое глупое и страшное, потому что знаешь, что станет после, что оно сменится тьмой, и даже кости начнут болеть, и локти опухнут.
И темное. Когда огонек в желудке раздувается до размеров кулака, занимает все пространство и жрет. И бесполезно хоть что-нибудь делать, ни одно занятие не дает забыться, и каждую секунду вместе с кровью в голову бьет: «Еще долго, еще долго, еще долго…»
Она стоила того, чтобы ждать.
— Деньги кончились.
Мать потрясла чайную банку с индийскими красавицами, никакого звука не получилось, красавицы ничего не обещали. На всякий случай мать отвинтила крышку и заглянула внутрь.
— Пусто, — сказала она.
— И что? — спросил в ответ Чугун. — Может, на работу мне предложишь устроиться?
Тюлька хохотнул. Представить Чугуна работающим не мог даже он.
— Неплохо бы, — вздохнула мать. — Неплохо бы, чтобы ты поработал…
— Сама поработай, — огрызнулся Чугун. — Ты же швея, швеи сейчас нужны, а меня куда возьмут?
— Учиться надо было…
— Ага, учиться. Когда вы тут…
Они принялись ругаться, Аксён не очень слушал, — двадцать шестой день, а денежный вопрос возникал примерно раз в неделю. Мать объявляла, что средства исчерпались, Чугун отвечал, что пособие по безработице не стоит пропивать так быстро, некоторые умудряются растянуть его почти на месяц, мать отвечала, что в других семьях дети как дети, а у нее какие-то вурдалаки, все им мало…
Обычно ругались они недолго, минут десять от силы. После чего Чугун не выдерживал, крыл мать матом, она швыряла в него первым попавшимся.
Впрочем, иногда случалось, что Чугун соглашался с аргументами матери и предпринимал действия, направленные на улучшение благосостояния семьи.
В боевое настроение Чугун отправлялся грабить товарные составы. В настроение так себе Чугун двигал в город — расхищать цветные металлы и угонять велосипеды. Если настроение было вовсе мизантропическое, то Чугун шагал на разъезд Монако.
Сегодня настроение было мизантропическое. Поругавшись с мамашкой, Чугун объявил:
— Собирайтесь, убогие. По грибы пойдем. Тюлька!
Тюлька сидел в углу и пытался склепать из трех радиоуправляемых танкеток одну. Этим он занимался на протяжении последних двух недель, однако прорыва в танкостроении не намечалось, машина никак не хотела слушаться пульта, или ехала только прямо, или крутилась волчком. Танкетки оставил Петька, пульты управления он случайно увез, остался пульт от игрушечного вертолета, но он танками управлял некорректно — то прямо, то волчком.
— Тюлька, пойдем по грибы, — позвал Чугун уже просительно.
— Отстань…
— Пойдем, говорю, бабла нарубим. Настоящий танк себе купишь, хороший.
— Точно?
Тюлька отвлекся от пульта.
— Не верь ему, — сказал Аксён. — Ничего он тебе не даст.
Аксён лежал на койке. Сегодня он собирался…
Он точно не помнил, что собирался сегодня сделать. Вчера, перед тем как уснуть, он придумал, как угробит этот день, сотрет его, не заметит, пропустит мимо, и ожидание сократится. И останется всего какая-то неделя, если повезет, даже меньше.
Еще он придумывал, что скажет.
Что-нибудь такое небрежное, начинать всегда надо с небрежного, и неплохо бы с юмором. Типа, хорошо выглядишь, жаль уши нельзя подрезать. И она ему тоже что-нибудь в духе ответит, ты тоже нормально, баклан, давно из концлагеря вернулся? Разговор и завяжется, погоду обсудят, расписание поездов. И он спросит: что она делает сегодня вечером? И не хочет ли она прогуляться вдоль железки, ну, до моста?
Так ему представлялось сначала. Потом он придумал, что не станет ничего говорить. Сделает вид, что ему неинтересно. Что забыл. Выждет еще один страшный день — а потом как бы случайно пойдет. Вроде как прогуливаться. Или в ларек. И опять же совершенно случайно окажется у ее дома. А она будет возиться в огороде… Нет, какой огород, весна, март — апрель, ничего еще не растет, огурцы только замочили. Она будет просто сидеть, на солнышке греться, солнышко сейчас самое подходящее. Сам он, разумеется, ничего не скажет. Она сама его окликнет.
Вот так. Так правильнее…
— Треть тебе, — уговаривал Чугун. — Тебе! Если повезет, сможешь себе танк свой купить. Ну, или на «Соньку» свою отложишь.
Все, подумал Аксён, спечется Тюлька. «Сонька» это как волшебное слово просто… Бедный Тюлька, ее ведь у нас даже подключить некуда, телик древний, «Соньку» он не потянет.
— Только честно чтобы, — Тюлька нахмурился. — Смотри, Чугун, если опять меня обманывать будешь, я тебе… Я тебе ночью ноздри склею!
— Он обманет, Тюлька, — сказал Аксён, — так что лучше сразу клеем запасайся. Есть такой супер, в маленьких пузыречках…
— Точно склею.
— Все верно, Тюлёк, братушка не обманет.
— Ладно. Только если без драки…
— Какая драка, вьетконговцев всех посадили. Все будет спокойно, Тюлька, не боись.
— Ладно…
Тюлька принялся собирать танки в коробку.
— Чугун, — зевнул Аксён, — когда ты к своей бабе свалишь, а? Такой жлоб, а все с нами живешь. Вали к Руколихе.
Чугун не ответил.
— А я вот тебе что скажу, Чугун. Ты ей не нужен. С таким дураком жить никто не хочет…
— Да я сам с ней жить не хочу, — отмахнулся Чугун. — Она меня умоляет вообще… Вообще, Аксель, не лезь не в свое дело! Давай, собирайся лучше.
— Я не пойду, — сказал Аксён.
— Как это не пойдешь?
— Так. Зачем я вам там нужен?
Аксён в побирушничестве был действительно бесполезен, ему не подавали никогда, даже в самом раннем детстве, из-за взгляда. Чугун был очень недоволен: ему самому не подавали из-за возраста, а Аксёну из-за внешности, доход падал, и место в Монако могло потеряться. Чугун предпринимал различные ухищрения — натирал лицо Аксёна сажей, а глаза луком, обряжал его в лохмотья, рисовал свекольным соком язвы, подвязывал Аксёну ноги и пачкал зубы черникой. Не помогало. Денег добывали мало.
Взгляд мешал.
Укротить взгляд брата Чугун тоже пытался неоднократно. В основном средствами физического воздействия, проще говоря, мордобоем. Впрочем, рукоприкладство особого успеха не возымело, даже напротив, взгляд у Аксёна становился только злее. Чугун начинал подумывать уже о нанесении настоящих увечий, ну, допустим, простых шрамов, но тут подрос Тюлька. Ему подавали легко и много, даже труда особого прилагать не приходилось, он просто смотрел. С двух лет Тюлька стал звездой запасных путей разъезда Монако.
Он мог стать настоящей золотой жилой, однако количество пережидающих поездов сократилось — это раз, происки конкурентов — это два. Поэтому выходить на промысел приходилось не чаще раза в месяц.
Аксён тоже иногда участвовал в этих походах. Да, попрошайничать он не мог, зато у него имелось другое, чрезвычайно полезное качество. Аксён видел опасность.
— Зачем нужен? — переспросил Чугун. — Это же понятно, зачем. Постоишь на шухере. Тебе, Аксель, кстати, деньги понадобятся, скоро твоя подружка подъедет.
Это правильно, подумал Аксён. Денег мало. Нет почти. Хотя и тратить их тут негде. Ну, купить конфет или мороженого, хотя холодильник у Крыловой сгорел…
Подарок!
Аксён едва не провалился сквозь койку. Можно сделать подарок! Даже нужно! Подарок — отличная идея. Девчонки обожают подарки — это всем известно. Если немножко заработать, то можно подарить ей…
До Монако девять километров. Пока они шагали вдоль железки, Аксён думал, что подарить. Из серебра или, если повезет, из золота. До золота он, конечно, не дотянет, но вдруг… Ладно, главное определить — что покупать.
Драгоценности. Ну, конечно, не драгоценности, а что-нибудь простое. Сережки.
Не пойдет. Сережки — это не то все-таки. Это муж жене может серьги подарить или отец дочке, дарить девчонке сережки неправильно.
Брошку. Сейчас их мало кто носит, глупо дарить девчонке брошку.
Браслет хорошо, но наверняка дорого, денег не хватит, даже на серебряный.
Значит, кольцо…
Аксён остановился.
— Что опять? — обернулся Чугун. — Задний решил врубить?
— Нет…
— Подари ей серебряную открытку, — посоветовал вдруг Чугун.
— Что? С чего ты взял?
— У тебя такая рожа. Как у человека, который собирается сделать подарок.
Аксён подивился Чугуновой проницательности. Хотя в задумчивости он мог и проговориться. Тюлька ускакал вперед и носился теперь с воплями по лесу, вспугивая каких-то сереньких птичек, сам был на птичку похож, пальто крыльями махало.
— Подари ей серебряную открытку, — повторил Чугун. — Девять на двенадцать.
— Что?
— Серебряную открытку. Я в Костроме видел, ну и здесь в городе наверняка продается. Такая тонкая пластинка, чуть толще фольги, и к ней прилагается стальное перо. Можно прямо по серебру писать. Напишешь ей что-нибудь. Это очень красиво. Положишь в толстый конверт и подаришь.
Аксён промолчал. Серебряная открытка. Красиво, конечно. А если она узнает, откуда деньги на подарок? Как она узнает? Чугун ей может рассказать… А, ерунда.
— Тюлька!!! — крикнул Чугун. — Хватит по лесу носиться, уже пришли почти!
— Я чуть соловья не поймал! — откликнулся Тюлька.
— Сейчас по шее поймаешь! — пообещал Чугун. — А ну живо сюда!
Тюлька оставил птичек и побрел к братьям.
Когда-то давно, двадцать лет назад, Монако было обычным мирным разъездом, и имя было ему Монаково. Никакой промышленности в Монаково не завелось, а население насчитывало тридцать пять человек. Двадцать лет назад впервые от Монаково отбили «во». Впоследствии это «во» неоднократно возвращали на место, однако каждый раз неизвестные низвергали его на перрон. В конце концов, от попыток реставрации отказались, и Монаково стало Монако. Местным жителям, которых с каждым годом становилось все меньше и меньше, благородное название полюбилось, и они использовали его как бренд. Немногочисленным иностранцам, которые пережидали встречный для проезда через мост, нравилось бродить по дикому перрону Монако, они охотно фотографировались на фоне вывески и покупали футболки с картой Костромской области, где Монако выделялось в отдельную территориально-административную единицу.
Княжество.
Побирушкам в Монако было раздолье, за полгода работы многие талантливые граждане с разъезда и окрестностей успевали скопить на мотоцикл, а то и на небольшой домик в городе. Чугун и его братья на мотоцикл скопить никак не могли, поскольку испытывали затрудения с построением длительных финансовых планов.
— Короче, действуем, как всегда, — Чугун пустился руководить. — Тюлька, сюда иди, чтобы достать тебя мог!
Тюлька приблизился. Чугун оглядел его критически. Тюлька выглядел изнуренно. Тощие уши, острый нос, мешки под глазами.
— Можно и так выпускать, — задумчиво покачал головой Чугун, — но лучше — по-другому. Усилить эффект. Пальто снимай, кабыздох.
— Зачем?
— Зачем-зачем, народ нынче злой, ему подавай натуру.
— Я замерзну… — Тюлька попытался застегнуться на нижнюю пуговицу, но Чугун хлопнул его по рукам.
— Замерзнешь, — подтвердил он. — А если ты замерзнешь, ты посинеешь и вызовешь жалость. И бабки потекут.
— А я что, простужайся? — пронюнил Тюлька.
— Не боись, я тебя потом водкой разотру… Слушай, Тюлька, ты такой жилистый, что тебя ни одна простуда не возьмет, вон какой розовый! Давай, скидывай макинтош, заразный!
— Я не заразный! — огрызнулся Тюлька.
— Он на самом деле замерзнет, — возразил Аксён. — Воспаление легких подхватит запросто…
— Да ничего он не подхватит, — отмахнулся Чугун. — Я же говорю — водкой его разотрем. И внутрь накапаем, он еще спасибо потом скажет.
Чугун подмигнул Тюльке.
— Не скажу! Не хочу я водки вашей!
— Все, забодали меня! — разозлился Чугун. — Не братья, а козлы какие-то. Раздевайся!
— Раньше и одетым нормально было… Раньше и так подавали… — бурчал Тюлька, стаскивая пальто.
Аксён поглядел на небо. Солнце. Такое легкое, весеннее. Может, Тюлька и не замерзнет. Всяко недолго ему мучиться, поезд стоит мало.
Тюлька бережно свернул пальто в узел, остался в футболке. На Новый год в городе проводилась акция «Дети с книгой», ну или еще что-то, «Читаем до одурения», короче, Аксён, точно не помнил. А на акцию попал случайно, мать послала тогда за пособием, сама не могла, а собес рядом с клубом. Смотрит, из клуба сопляки счастливые валят: у кого книжка, у кого футболка, у кого кепка. Ну, он решил, что гуманитарную помощь раздают, заглянул, а там еще лучше. Встреча с писателями. В фойе столы, за столами писатели, а рядом с писателями коробки. И они из этих коробок раздают. Аксён тут же пристроился в очередь, и ему раздали кепку и футболку, кепка потерялась, а футболка пригодилась, в ней Тюлька ходил. Белая, с синей надписью: «Я люблю читать».
— Футболку тоже снять придется, — указал пальцем Чугун. — Какой дурак тебе что даст, если ты любишь читать? Если ты любишь читать, значит, ты живешь еще не так погано, значит, ты просто кидалово тут разводишь. Ты должен любить пожрать, понял?
— Ну да…
— Люди стали черствыми, — Чугун скинул с плеч рюкзак, — не хотят помогать ближнему, особенно тому, кто любит читать. Читать вообще вредно — от этого глаза портятся, потом шестеру от туза пикового не отличишь… Так что футболку снимешь потом, перед станцией. Как там в школе говорили: стоит ли всеобщее счастье слезы одного ребенка… Или всеобщее несчастье…
— Мне что, опять глаза луком натирать? — угрюмо осведомился Тюлька.
— Не, луком сейчас никого не прошибешь, это я еще мог луком… А сейчас надо работать серьезно, с микроскопом…
Чугун вытряхнул из рюкзака вожжи. То, что это именно вожжи, Аксён понял по запаху. Вожжи благоухали конюшней, видимо, Чугун там их и спер.
— Что это? — с подозрением спросил Тюлька.
— Вожжи, — Чугун потряс вожжами, — полезная вещь…
— Зачем это?
— Лупить сейчас тебя будем, — объявил Аксён. — Чтобы шрамы остались. Шрамы народ любит.
— Не хочу шрамы…
— Заткнись, Аксён, — шикнул Чугун, — какие шрамы, не верь ему. Это для носилок…
— Зачем носилки? — Тюлька сделал шаг назад.
— Я же говорю, Тюлька, — теперь подмигнул уже Аксён. — Отлупим тебя — и на носилки, в травмпункт…
— Никто никого лупить не будет! — рявкнул Чугун. — Все будет тихо! Рассказываю, и никому меня, блин, не перебивать!
Чугун потряс вожжами.
— Сейчас сделаем носилки, пойдем на вокзал. Тюлька ляжет на носилки и будет смотреть. Вот так.
Чугун продемонстрировал, как следует смотреть. Аксёну не очень понравилось, выражение лица у Чугуна сложилось наглое и одновременно заискивающее, он такому и копейки не дал бы.
— Ну, ты сам умеешь смотреть, — Чугун сменил заискивающее лицо на просто наглое. — Будешь валяться на носилках и молчать, ничего говорить не надо. Ясно?
Тюлька кивнул.
— Ладно, Тюлькан, ты пока в образ входи, а мы с Акселем поработаем. Ты представляешь, как делать носилки?
В носилках Аксён разбирался поверхностно, впрочем, этого оказалось достаточно. Чугун вырубил две жердины, Аксён переплел их вожжами. Получилось одноразово, но в вечность Чугун и не метил.
— Сойдет, — сказал он. — В конце концов, таскать мы его не собираемся. А на проезжающих лохов подействует. Ну что, ильи муромцы, поторопимся, а то время поджимает, давай, Тюлька, поторапливайся.
Они ускорились.
Остаток пути проделали весело. Сначала Чугун дразнил Тюльку карликом и обещал, что он никогда не вырастет, а так навсегда и останется дохлягой, это на Тюльку не очень уже действовало, поскольку он приобрел иммунитет к подобным заурядным дразнилкам.
Тогда Чугун проявил оригинальность и принялся дразнить младшего по-другому — он называл его Тюлькас Писькаас и рассказывал, как Тюлькас Писькаас познакомился с Койкой Пополяйнен и они решили пожениться. От таких изощрений Тюлька привелся в бешенство и стал обзываться самыми страшными словами, какие знал, в том числе и совсем уж неприличными.
Аксён слушал вполовину. Он давно уже заметил, что научился слушать одной стороной головы, обычно левой, другой думал о чем-то отвлеченном, ну, вот сейчас, к примеру, он думал о рельсах. Все рельсы ведь свинчены друг с другом, а где-то даже и сварены, а тянутся они из самого запада Европы до Владивостока, до Китая, а то и до Индии. И на самом деле это совсем не отдельные рельсы, а одна гигантская рельса, дотронувшись до нее в любом месте, можно дотронуться до рельсы в Бомбее.
— Тюлькас Писькаас кюшаал шпрооты в Тааллине. И тут приходит к нему Койка Пополяйнен и говорит: «Тюлькас, поедем рыпаачить…»
Тюлька срывал сухие и от этого еще более злые колючки и швырял в Чугуна. Только мимо. Аксёну казалось, что про Тюлькаса Писькааса и его подружку Койку он читал где-то, наверное, в «Линейном Обходчике», на полосе «Шутка Юмора», впрочем, может, и нет.
Братья ругались, если бы Тюлька был постарше, они бы наверняка разодрались.
Успокоился Чугун только перед самой железной дорогой, под насыпью. Когда-то здесь лежала лестница, почти шестьсот ступеней, теперь она сгнила, и люди поднимались рядом, протоптали канаву. По канаве идти было неудобно, вокруг рос чертополох, зима выдалась холодная, колючки закалились, пришлось по канаве.
— Эту насыпь китайцы делали, — сказал Аксён. — Еще в начале прошлого века. Или в конце позапрошлого… Они тогда везде строили. Тут было их поселение, прямо под насыпью, а потом началась сибирская язва, и поселение оцепили. Но китайцы все равно умудрялись пробираться. Тогда полиция ночью заминировала насыпь и взорвала, и вся насыпь осела на китайцев. Так они тут и остались, шестьсот человек.
— Вот это да! — Тюлька с удивлением поглядел себе под ноги. — Откуда ты это все знаешь?
Аксён точно не знал, откуда эта история всплыла, то ли он сам ее когда-то придумал, то ли прочитал в каком-то журнале, а может, это ему даже приснилось.
— В школе рассказывали, — ответил он.
— Ты ходил в школу? — ехидно осведомился Чугун. — Смотри-ка, да ты у нас профессор! Альберт Эйзенштейн!
Тюлька захихикал.
— Ладно, бэрриморы, хватит чушь молоть, — сказал Чугун. — Двигаем к вершинам, скоро поезд будет.
Они поднимались на насыпь, Чугун первым, с носилками под мышкой, за ним Тюлька, Аксён последним. Тюлька все время оскальзывался, Чугун для достоверности велел надеть ему вместо кроссовок галоши, галоши скользили, и Аксён то и дело его ловил и подталкивал вверх, к железке. На полпути справа рявкнуло, и почти сразу над головой загремело синее. Они остановились и стали смотреть.
Поезда всегда так, есть в них что-то такое, гипнотизирующее. Машины. А вообще все похоже на игру, подумал Аксён. В том смысле — висит кто-то наверху, в небе, смотрит вниз, кидает кубики. Кинул — выпала пятера, и вот ты уже идешь сначала по лесу, слушаешь всякий бред, потом тройка — и лезешь в гору и сам рассказываешь бред про чумных китайцев, а потом опять три, но уже другая, — и Чугун начинает рассказывать еще больший бред про каких-то Койколяйненов, а ты все идешь и идешь и не можешь остановиться. Хочешь, мечтаешь, изо всей души рвешься, но нет, Тюлькас, пойдем есть копченого угря…
Почему-то.
— Рос-сия, Росси-я, Ро-сси-я, Россия… — выкрикивал Тюлька, указывая пальцем в каждый вагон, в красивые, в красно-белых завитушках таблички. Поезд несся мимо, лязгал на стыках, плевался мелким щебнем, пролетел и растворился, по склону скатилась пустая пивная бутылка.
— «Москва — Владивосток», фирменный, — плюнул Чугун. — Он здесь не останавливается, даже в городе не останавливается. В газете писали, что в нем какие-то сортиры особенные…
— Лазерные, — сказал Тюлька.
— Сам ты лазерный, калека. Вообще давай, начинай страдать!
Чугун треснул Тюльку кулаком между лопатками, и тот тут же закашлялся.
— Перхай в сторону, туберкулезник! — Чугун подтолкнул младшего в спину.
Они продолжили подъем и через пять минут взобрались на насыпь. Аксён отметил, что тут как летом, и пахнет, и блестит.
— Монако-во! — прочитал Тюлька.
— Во, уроды, опять буквы прицепили! — возмутился Чугун. — Что за народ у нас? Так все красиво вроде было, нет, всегда поставят свою водокачку…
А Аксёну, в общем-то, новое название глянулось, оно обрело еще какой-то смысл.
Монако Во. Можно многое придумать.
Они переправились через рельсы и двинулись к вокзалу. По перрону уже болталось несколько человек довольно мерзостного вида, какие-то бомжи, а по большей части всякая местная шпана. Слонялась парочка молодых, Аксён их не знал, может, из глуши откуда. Старуха с собакой оригинальной конфигурации — грязная болонка, задняя часть парализована и погружена в драную авоську, которую бабушка крепко держала в руке, передняя же собачья часть деловито перебирала лапками, нос же дергался в поисках пищи. Кентавр получился, Аксён подумал, что зря сюда старуха пришла, не соберет она сегодня на пропитание, не соберет. И рожа у нее тоже такая, как у собственной собаки, народ от юродивых подустал.
Интересно, собака на самом деле параличная или старуха ее просто шалью стреножила?
Вообще смотреть на всех этих ненастоящих нищих было скучно, и Аксён стал смотреть на вокзал. Вокзал разъезда Монако Во Аксёну очень нравился. И непосредственно внешностью, и, что немаловажно, смыслом. Снаружи он блистал стеклом и железными ручками, радовал глаз красным кирпичом и литыми чугунными скамейками, монументально возносились водосточные трубы, а над шатровой башенкой пошевеливался флюгер.
Но красота красотилась только по фасаду. С тыльной стороны здание выглядело совсем по-другому — угрюмые серого цвета шлакоблоки, кучи проросшего лебедой угля для кочегарки, шпалы, другая рухлядь. Приржавевшая сама к себе железная дверь — вокзал уже много лет выполнял сугубо декоративные функции, некоторые поговаривали, что внутри он даже вглухую забетонирован.
Аксён прогулялся по перрону туда-сюда и устроился на крайней скамейке, отсюда было лучше всего наблюдать, не появятся ли вдруг менты и не попытается ли кинуть Тюльку и Чугуна кто-нибудь из здешних. На скамейке сиделось удобно, Аксён вернулся к размышлениям о предопределенности существования и решил, что жизнь не у всех напоминает настольную игру с кубиками, у некоторых она весьма схожа с рельсами — прямая и железная, и даже на стрелках выбор осуществляется между изначально заданными вариантами. И, сев в вагон на Ярославском вокзале через некоторое время обязательно сойдешь на вокзале Владивостока. А еще…
Запад продудел.
Попрошанты на перроне засуетились. Чугун принялся раскладывать носилки, остальные мазались сажей и оголяли струпья, старушка энергично хлестала собачку ремешком, собачка скулила, Тюлька стаскивал футболку.
Аксён в очередной раз подивился проницательности Чугуна — под футболкой Тюлька выглядел что надо. Ребра выпирали, сквозь живот виднелся позвоночник, руки болтались плетьми. Пациент тифозного барака, такому не захочешь — подашь.
Тюлька устроился в носилках и удивительно трогательно свесил на перрон слабеющую руку. Чугун разместил рядом с этой чахоточной рукой пластмассовую строительную каску и задвинулся за угол вокзала.
Остальные попрошайки тоже приняли достойные позы, старушка принялась всхлипывать. Она что-то еще делала, такое, невидимое, отчего болонка крайне жалобно подвывала.
На перроне с презрительным лицом появился кондуктор с жезлом. Показался поезд.
Это был тоже фирменный, «Москва — Барнаул», восемнадцать вагонов повышенной комфортности с вежливыми проводниками, вагон-ресторан, чистые окна, лампы на столах. Поезд снизил скорость, вильнул на стрелке и подрулил десятым вагоном ровнехонько к вокзалу. Тут же откуда-то показались торговцы пивом-рыбой-мороженым, а один даже перепелов жареных предлагал. Пассажиры нехотя ссыпались на перрон.
Торговцы ударили первыми. Попрошайки не спешили: пока человек не купит пива и бутерброд, денег от него не жди — золотое правило. Пассажиры затоваривались, и добрели, и оглядывались вокруг для утоления голода души.
И вот в протянутые банки посыпалась первая мелочь.
Тюлька на носилках стоял чуть в стороне и на пассажиров не смотрел, отворачивался, делал вид, что ему стыдно. Зря это Чугун придумал носилки, лучше бы по старинке, так хоть что-то бы собрали. Аксён нашел взглядом Чугуна и постучал себя пальцем по голове, Чугун только отмахнулся.
Бабка с собакой держалась тоже поодаль, в гущу не лезла. Болонка подвывала.
Пассажиров тем временем прибывало, сидеть полчаса в вагонах не хотелось никому, народ выдавливался на перрон, тратил денежки.
В каску Тюльки посыпались монеты и даже бумажки, десятки. Тюлька благодарно кивал головой и сиротски улыбался.
Аксён отметил, что неплохо подавали и бабке. Это было непонятно, но потом он перехватил заинтересованный взгляд старшего брата. Чугун глядел на болонку.
Подавали не бабке, подавали болонке.
Видимо, в следующий раз они пойдут сюда с Жужей, Чугун перевяжет ей лапы и заставит ковылять по перрону. Если не придумает еще что-нибудь, еще более душераздирающее. Слепую лошадь, лося-эпилептика. А что, лосиная ферма отсюда не так уж и далеко. Выйдем широким фронтом, Тюлька ляжет на перрон с западной стороны, лось будет биться в припадке с восточной, пассажиры прольют слезы и обрушат денежный дождь.
Аксён хихикнул.
Впрочем, Тюльке и так вроде бы неплохо подавали, это читалось по лицу Чугуна. И вдруг это лицо изменилось, будто кто-то приблизился потихоньку к Чугуну с тыла и клюнул его в шею злым электричеством. Аксён глянул на перрон и тоже увидел. Отчетливо.
Со стороны головы состава приближалась пара. Лет по сорок. Загорелые. Счастливые. Беззаботные. ИНОСТРАНЦЫ! Иностранцы, сразу видно, одеты аккуратно, наши так аккуратно в поездах не ездят, они вообще аккуратно никуда не ездят, разве что на кладбище. И обувь. Иностранцев можно узнать по обуви, сколько Аксён ни видел на этом перроне иностранцев, все они были в красивой обуви.
Иностранцы корректно отказывались от вяленой густеры и направлялись явно к Тюльке. Бабка с собачкой попыталась перехватить их, но Чугун был начеку, вышел из тени, подскочил к любительнице животных и принялся громко и с понтами вручать ей полтинник. Бабка тянула полтинник к себе, не выпуская при этом из вида иностранцев, Чугун полтинник не отдавал и отгораживал при этом бабку от иностранцев корпусом. Старая шипела что-то ненавистное и пыталась затравить Чугуна собачиной. Чугун возмущался, требовал обуздать животное, надеть на него намордник и строгий ошейник.
Иностранцы проследовали к Тюльке. Остальные нищенствующие начали с неодобрением поглядывать на недвижимого дистрофика. Аксён понял, что час его настал. Он оторвался со скамейки и через весь этот перонный базар медленно двинулся к брату.
Иностранная женщина приблизилась к Тюльке первой, она присела перед носилками и стала о чем-то расспрашивать. Иностранный мужчина стоял чуть наклонясь. Тюлька им тоже что-то рассказывал и даже показывал пальцем куда-то под насыпь. Потом женщина погладила Тюльку по голове, он даже приподнялся на носилках. А мужчина наклонился уже глубже и сунул что-то Тюльке в кулак. Женщина еще раз потрепала Тюльку по голове.
Попрошанты уже двигались к Тюльке, а он махал рукой иностранцам. Локомотив свистнул, стоянку сократили, пассажиры устремились к своим вагонам. Аксён ускорился и шагал к Тюльке уже быстро, цепляя и толкая встречных, мимо тех самых иностранцев, женщина выглядела несчастно.
Чугун стоял метрах в десяти от Тюльки и курил, и за ним лежала мертвая зона, но это только пока — устраивать разбор на глазах у пассажиров никто не хотел, все ждали, пока отойдет поезд.
«Москва — Барнаул» двинулся и стал быстро набирать скорость. Все остальные тоже. Даже бабушка вытряхнула из сумки болонку и ковыляла к Тюльке с решительным лицом.
Поезд скрылся. Тюлька поднялся с носилок. Чугун подбежал к нему и теперь что-то шептал на ухо. Толпа молчала вполне выразительно. На тему «Неплохо бы поделиться». Аксёну не оставалось ничего делать, как обогнать алчущих по шпалам.
Чугун тут же схватил его за руку и прошептал:
— Она ему сто евро дала!
— Сто! — подтвердил Тюлька.
— Заткнись ты, баран! — Чугун влупил брату щелбан.
Но было уже поздно. По попрошайкам пробежал шепоток:
— Сто евро, сто евро…
И они шагнули.
— Деньги давай! — прошипел Чугун.
— Не дам!
— Давай! Они тебя догонят, а я убегу!
— Не давай ему, — посоветовал Аксён. — Он совсем убежит.
— Сейчас поздно будет, — напомнил Чугун. — Деньги отберут…
— Уходить будем вместе, — сказал Аксён. — Приготовьтесь.
Аксён громко, как только мог, заорал:
— Стоять!
Они, конечно, не остановились. Вперед вышли бомжи, косматые, с разбитыми рожами. Криком их было не испугать.
А по правому флангу бабка. Покручивала в руке авоську. Как пращу.
— Готовы? — спросил Аксён.
Тюлька и Чугун промолчали, значит, готовы.
Аксён поднял каску с выручкой, выгреб купюры. Мелочи было много, где-то с полкило.
— Сейчас побежим, — сказал Аксён.
После чего размахнулся и запустил каску во врагов. Тюлька ойкнул. Каска хлопнулась об асфальт, звякнула и разлетелась брызгами монет. Попрошайки кинулись собирать, Чугун, не дожидаясь братьев, дернул через рельсы. Аксён и Тюлька за ним.
На перроне случилась борьба за огонь, так, небольшая, минуты на две, этого хватило, чтобы оторваться на приличное расстояние. Чугун бежал, разумеется, первым. Аксён за ним, Тюлька скоро начал отставать, Аксён взял его за руку и тащил. Погоня некоторое время похрустела по лесу, безуспешно.
Через десять минут бега выскочили на просеку. Новые опоры ЛЭП блестели свежей серебрянкой, старые валялись рядом. Чугун остановился, присел на железо, закурил.
Тюлька тяжело дышал, ежился без футболки.
— На, — Аксён протянул пальто. — Замерзнешь.
Тюлька влез в пальто.
— А пуговицы? — спросил он. — Куда делись?
Пуговицы исчезли, наверное, отвалились от ветхости. Аксён огляделся. С изоляторов столба свисала алюминиевая проволока, Аксён отломил кусок, сунул Тюльке.
— Что? — не понял Тюлька.
— Подвяжись.
Чугун закашлялся.
— Во, блин! Я не могу, это только у нас в Эфиопии такое случается! — ржал он. — Мама сшила мне штаны из березовой коры, а братан их проволокой подпоясал… Не, надо с Эфиопией завязывать!
Тюлька обернулся проволокой.
Действительно, тупо. Если бы сейчас Тюльку увидели иностранцы, они бы ему триста евро дали, не меньше.
— А вообще, хорошая идея с проволокой, мне нравится. Ладно, карамазовы, хорошо погуляли.
— Угу. — Аксён уже понял, что хорошим поход не закончится — еще бы — сто евро!
— Теперь я себе уж куплю, — Тюлька закрыл глаза, — я себе куплю…
— Гони бабло, покупатель, — хрипло сказал Чугун. — И живо!
Тюлька глядел с обиженным удивлением.
— Что смотришь, гони бабки! — повторил Чугун.
— Ты же обещал… Ты же говорил на три части…
— Я тебя предупреждал, — напомнил Аксён. — Что верить ему нельзя.
— Бабки! — Чугун протянул руку.
Тюлька помотал головой. С деньгами расставаться не собирался.
— Тебе что, жить насрать?!
Глаза у Чугуна сделались узкие и бешеные.
— Не дам, — ответил Тюлька. — Не дам! Ты сам говорил, я смогу на «Сони» заработать… Это сто… евро.
— Да ты знаешь, сколько «Сони» стоит? — хмыкнул Чугун. — Да тебе таких бумажек еще десять штук надо…
— Не ври, — негромко произнес Аксён.
— Что?!
— Не ври, говорю. Это сто евро. Примерно три тысячи пятьсот рублей, хватит и приставку купить, и еще останется.
— Так, значит… — Чугун принялся кусать губу. — Так, значит…
— Значит, так. Ты Тюльке обещал, теперь выполняй.
— Я ему сейчас… — начал разворачиваться Чугун.
Тюлька быстро свернул бумажку и сунул ее в рот.
— Ах ты Буратино пластмассовый… — охнул Чугун. — Сейчас я эту бумажку вместе с зубами… Вместе с языком…
— Я проглочу! — прошамкал Тюлька. — Точно проглочу…
Чугун достал ножик.
— Давай, глотай. Поупражняемся в хирургии…
Кубики, думал Аксён. Два-четыре-единичка.
Теперь Иван дрался со старшими. С младшими ему было неинтересно, ну, разве если они объединялись против него в коалицию. Тогда да, тогда еще ничего, главное, чтобы не меньше пяти. С тремя сверстниками он справлялся легко, лучше пять. Пятеро иногда его еще били, ну, если, конечно, умели драться правильно.
Пятеро. И чтобы она видела.
Это было чрезвычайно полезно.
В третьем их развели по разным классам. «А» класс изучал английский, «Б» ничего из языков пока не изучал, а потом его приписывали к немецкому, и это Ивана весьма радовало — на четыре урока в неделю меньше.
Ее, как отличницу, посадили на третью парту, почему-то, видимо, в воспитательных целях к ней прибавили Чайкина, второгодника, хулигана и жиртреста. И дальше было как всегда, одна и та же история, Иван даже не удивился. Он уже давно заметил, что к ней все привязывались. Просто обожали привязываться. В классе было множество девочек, но цеплялись только к ней.
Но он был всегда рядом. Даже если сидел на чтении на втором этаже под злобным фикусом.
В первый же день этот Чайкин совершил серьезную ошибку. Даже две. Он ущипнул ее за бок, затем намекнул, что если она не будет помогать ему с природоведением, то щипать он будет еще сильнее. И чаще. Каждый час. А потом еще поколотит.
Он заглянул в ее класс на большой перемене. Она протирала доску, Чайкин карябал парту, Иван оглядел его и приятно удивился. И обрадовался. Не перевелись еще люди, способные на безумства! Впрочем, Чайкин действительно не отличался умом, не исключено, что его поступок был продиктован как раз этим.
Иван подошел к нему и улыбнулся. Чайкин был, конечно же, выше. И крепче. И запястья. Впрочем, это было совсем неважно, совсем-совсем, через пять минут Чайкин сидел на подоконнике и ел землю из горшка. Герань он съел до этого. Иван хотел заставить его съесть кактус, но решил быть гуманным, ограничился геранью. Девчонки визжали, она в ужасе прикрывала рот, но он видел, что она им гордится.
Чайкин плакал. Но Иван не видел этого, он наблюдал за остальными. Остальные должны были смотреть. И запоминать. Он выстроил их вдоль стены и велел запоминать.
Наверное, в тот день Чайкин не ограничил бы свой завтрак одним горшком, учительницы начальных классов чрезвычайно любят цветы и зеленые насаждения вообще, горшков на подоконнике стояло еще много. Но ему повезло — в класс заглянул физкультурник.
Потащили к директору. Вызвали мать. Ругали. Но с тех пор никто с ней не садился. Даже в столовой. Даже девочки — они тоже боялись. И завидовали. Потому что с ним она могла никого не бояться. Потому что такого, как он, больше не было.
Как в садике.
Ей нравилось это. Спокойно. Удобно. Потому что его боялись даже учителя. В четвертом классе она получила четверку по математике. Случайно. Ошиблась. До этого одни пятерки, а тут вдруг вот. Нет, дома ее не ругали, ей самой было неприятно. Четверка. Они шагали домой после уроков, и она плакала. А он никак не мог ее успокоить. Никак-никак. Рассказывал про Чугуна, обычно от чугуновских историй она начинала смеяться. Пошел Чугун на рыбалку, а у него вместо рыбы лягушки стали клевать, а что с лягушками делать? Или пошел Чугун за грибами, набрал одних мухоморов, а дома пожарил их со сметаной. И так ему плохо стало…
Но тут даже приключения Чугуна не помогали, она все плакала и плакала, глаза стали красными, он даже испугался, что они у нее лопнут. Тогда он попросил дневник.
Она перепугалась, решила, что он хочет четверку переправить, но Иван заверил, что ничего подобного не случится, все будет абсолютно законно. Давай дневник — и иди домой, ждать.
Что ей было делать? Она отдала дневник.
Он отправился к дому математички. По пути заглянул к бабушке. Бабушка спала, его не заметила. И хорошо, иначе бы спрашивать начала.
Дом у математички был хороший, но старый, деревянный. Высокий забор, красивые ворота. Он вежливо постучал, его вежливо впустили, предложили чаю. Он вежливо отказался и предложил разобраться с недоразумением. Математичка не поняла, с каким. Он продемонстрировал дневник, сказал, что надо переправить четверку на пятерку, и все, инцидент будет исчерпан. Математичка, разумеется, отказалась. Если Ульяна хочет, она вполне может четверку потом переправить, это вполне допустимо. Екатерина Васильевна, вы не понимаете ситуации, улыбнулся Иван. Вы должны исправить именно эту четверку и именно сейчас. Екатерина Васильевна мягко отказалась, сказала, что она такое видывала, она педагог с опытом.
Он сказал, что ему очень жаль, но другого выхода у него нет. Екатерина Васильевна дала понять, что больше его не задерживает, ей еще сегодня тетради проверять. Он откланялся.
А через минуту с улицы послышался крик. Кричала соседка Екатерины Васильевны. Математичка выбежала на улицу и села, хорошо скамейка подвернулась.
Он прибил левую ладонь к воротам. Гвоздем.
Когда математичка немного отдышалась, он поинтересовался — не пересмотрела ли она свою позицию по вопросам успеваемости. Если не пересмотрела, то он готов простоять тут сколько потребуется, хоть до послезавтрашнего утра.
Четверка в дневнике была немедленно заменена на пятерку.
Он выдрал гвоздь кусачками, замазал рану живицей — бабушка пользовала ею суставы, пожелал Екатерине Васильевне успехов в педагогической деятельности и отправился к ней. Продемонстрировал изменения в дневнике, сказал, что Екатерина Васильевна очень раскаялась в своем поступке и впредь взялась так не поступать.
И весь вечер они сидели, смотрели мультики и ели сладкую кукурузу из банки. Уже ночью, когда он возвращался домой, почувствовал, что рука заболела.
Впрочем, заражения крови не случилось.
Он думал, что после этого его обязательно потащат к директору, но и этого не случилось. Директор не хотел с ним связываться. И учителя. С тех пор они с ним тоже не хотели связываться. И с ней, и с ним. И оценки были хорошие, во всяком случае, заслуженные.
История обросла слухами.
Учителя передавали историю про то, как Иван собирался покончить с собой на пороге дома математички и уже начал претворять это в жизнь. И даже записку оставил — что в моей смерти прошу винить исключительно педагогический состав восьмилетней школы, а особенно Екатерину Васильевну Алалыкину.
Школьники же говорили, что он прибил к воротам совсем не себя, а математичку. И не к воротам, а к стене. И не одну руку, а обе. И собирался уже прибить ногу, но тут, на счастье, мимо проходили коммунарские шабашники, они и вызволили Екатерину Васильевну из лап маньяка. Но все равно, перепуганная насмерть несчастная Екатерина Васильевна поклялась ставить ему и его безумной подружке только пятерки.
Кажется, тогда она первый раз его поцеловала. Не совсем тогда, а через несколько дней, когда узнала про ладонь. Тогда тоже возвращались домой, только что кончился дождь, она смеялась, затем они остановились возле магазина бытовой химии. Она взяла его руку и спросила, он ответил, что порезался дома.
А она его поцеловала в щеку. Второй раз.
И тут же засмеялась.
В тот вечер он не пошел к ней, а отправился домой. Не стал дожидаться матери, побежал по старой дороге, как добрался до дома, не заметил. Мать вернулась уже совсем затемно и ругалась.
Иван был счастлив. Наверное, тогда он стал представлять, как там все сложится дальше. Как они перейдут из восьмилетки в Первую школу, за линию, и там уже будут в одном классе. И за одной партой. Наконец-то за одной партой. У окна.
А потом, может быть, потом они поедут вместе учиться. Но это уже не скоро, совсем не скоро. До всего этого может много чего случиться. Вот в две тысячи двенадцатом заканчивается календарь майя, а значит, конец света, так и в «Светлой Силе» все время пишут. Так вот. Мир начнет разваливаться, а они укроются на острове. Он знает один отличный остров, только он не в воде этот остров, а на суше. То есть когда-то там, видимо, раньше вода была, а сейчас нет, сейчас просто остров.
Они бы там здорово устроились. Он бы построил домик, она бы огород развела. И вокруг никого-никого…
Он был умным. До пятого класса ни одной четверки. При этом уроки он почти не учил, само как-то так получалось.
Умным и сильным. Его звали сразу: на бокс, на футбол, на легкую атлетику. Но он никуда так и не записался. На бокс ходил почти месяц, потом бросил. Он так и не научился биться не по-настоящему, любой спарринг для противника заканчивался синяками, выбитыми зубами, а один раз даже сломанными ребрами. Через три недели ему изрезали кеды, и он окончательно понял, что в боксе ему делать нечего.
Да и не нужен был ему бокс, ему была нужна она. В одиннадцать лет он четко понимал, что ему нужна только она. Порой его самого это пугало, это казалось ненормальным, Иван понимал это, но думать о чем-то другом ему не хотелось.
Ему было хорошо. Жить рядом — лучшее, что может случиться с человеком.
Он даже стал радоваться, что они не сидят вместе, что учатся в разных классах, было приятно встречаться так, после короткой разлуки.
А еще в том году она заболела. Ангина. Жесткая, она начала задыхаться, пришлось везти в больницу. Оказалось, что не ангина. Оказалось, что круп. Дифтерия.
Ей почти сразу сделали операцию. И поместили в реанимацию. Он простоял во дворе весь день. Не пил, не ел, просто стоял, смотрел на окна. Иногда заходил в больницу и сидел на железных скамейках. Хотел пробраться внутрь, но не пускали.
Вечером за ним пришла мать. Тащить домой его было бесполезно, и мать договорилась, что он переночует в ординаторской. Он не спал. Лежал, глядя в стену. Мозг не работал, застыл, как в желе, время тянулось медленно и пахло.
На следующий день, проснувшись, он почувствовал, что горло распухло. Сильно. Так сильно, что трудно говорить. Он попробовал выпить кофе, но горло не пускало ничего, ни холодного ни горячего, боли при этом не чувствовалось совсем. Мать испугалась, однако это была не дифтерия. И не ангина. Врач, к которому потащили Ивана, не смог определить заболевание. Он велел Ивану полоскать горло йодом и две недели сидеть дома. Насчет йода Иван согласился, сидеть дома две недели не собирался совсем. Он не собирался сидеть дома даже дня. Обмотав шею шарфом, он отправился на больничный двор. Окна одинаковые, и он смотрел на них на все, ждал, что она подойдет.
Он прождал до обеда, в снегу, под деревом с вялым снегирем, потом появился дядя Федор Семиволков и сообщил, что ее отправили в Кострому. На две недели.
Иван не вернулся домой, остался у бабушки. Хрипел вслух «Здоровье» и «Светлую Силу», иногда даже «Пророка», каждое утро ел гречневую кашу, каждый день ходил к Семиволковым. Первый раз в одиннадцать, второй раз в шесть.
Спрашивал о состоянии. И когда вернется. Его не гнали, терпеливо отвечали на вопросы, в одиннадцать предлагали обед, он отказывался, в шесть поили чаем, он соглашался.
Соседские мальчишки смеялись издалека, подойти посмеяться ближе не осмеливался никто. А один раз они подговорили совсем мелкого, он подбежал и стал дразнить Ивана Психозом.
Иван ничего ему не сделал.
Это было тяжелое время. Бессмысленное. Он нашел у бабушки книжку «Бегущая по волнам» и прочитал ее два раза. Под конец устал и часто засыпал, особенно когда бабушка растапливала печь. Однажды он проснулся, а она рядом. Сидела возле печки, грела ноги, носки с птичками.
— Ну, ты и дрыхнуть, — сказала она.
Он спросил:
— Всё?
— Всё, — ответила она, — залечили, как собаку Павлова.
— Почему?
— Потому что при виде белых халатов хочется плеваться.
— А как здоровье?
— Здоровье что надо, горло обделали лазером, теперь могу снегом просто питаться. А ты что делал?
— Так, туда-сюда. Ходил. Книжки читал, телевизор смотрел. Тебя точно отпустили?
Она не ответила, достала из сумочки коробочку. С бумажным бантиком, все как полагается.
Подарок. Только открывать нельзя, надо через год, иначе не сбудется.
К чему подарок-то?
Ульяна улыбнулась и сказала, что Новый год.
Тюлька убегал. Для своего возраста он бегал быстро. Но недолго. Выносливости не хватало, для выносливости нужно мясо, хрящи и виноград и чтобы в мышцах глюкоза застревала. Так что Аксён достал его через три минуты. Мог бы и сразу достать, но хотел, чтобы Тюлька выдохся.
Так что осталось лишь толкнуть его в шею.
Тюлька кувыркнулся и упал в мох. Лицом. Замер. Сжался, привычно втягивая голову в плечи.
— Вставай, — Аксён потрогал его за плечо. — Нечего на земле валяться.
Тюлька повернулся. Красный и слезы близко. И лицо зеленое, со мха набралось. Забавно, подумал Аксён, весна, а мох зеленый.
— Брось, — улыбнулся он. — Не стоит. Пройдет пять лет, и ты посмеешься над всем этим.
— Надоело! — выкрикнул Тюлька. — Всё! Надоело!
Он брызнул слезами и теперь размазывал по лицу зеленую жижу.
— Чего он так?! За что?! Я заработал! Должно поровну!
— Да пусть подавится. Я даже влезать не стал… Ему все равно в пользу не будет. Нажрется, да и все, сдохнет скорее…
— Я убегу!
— Сейчас?
— Да! Сейчас!
Тюлька вытер лицо рукавом.
— Потом сбегу, — всхлипнул он. — Вот Петька приедет… А потом сбегу! Сегодня…
— Четвертое.
— Сегодня не четвертое! Ты все врешь! Сегодня двадцать…
— ПЯТЬ дней осталось, — Аксён показал пятерню. — Потом они приедут.
Он даже не понял, почему он так сказал. Почему именно пять. А не два?
Пять.
Два лучше, чем пять.
Они приедут, и будет целая неделя. А потом они еще на неделю задержатся, они всегда задерживаются. Ну, иногда. В апреле. Они пойдут в лес, там есть места, в которых снег лежит до начала мая и можно встретить подснежники.
Подарит ей букет. Подснежники — самые красивые цветы. Тогда он тоже подарил ей подснежники, она положила их в книгу, а сверху поставила вазу и забыла. И цветы каким-то образом впечатались прямо в бумагу, там был какой-то роман про чересчур умных чаек…
— В прошлый раз Петька сказал, что «Сони» привезет, — сказал Тюлька. — Ну, зимой тогда. Она к телевизору подключается. Ты когда-нибудь видел «Сони»?
— Да.
— А я нет. Там разные игры есть… Можно стрелять, как из настоящего автомата. Дождусь только Петьку…
— Чугун — урод, — сказал Аксён. — С этим ничего не поделать уже…
— А она?! Она чего? За что она меня сегодня?
— Она… Она болеет.
— Она пьяница! Они с дядей Гиляем вчера три бутылки выпили, а потом меня ночью к Крыловой посылали! Я сбегу!
— Куда?
Тюлька не знал, куда бежать. Поэтому ответил неуверенно:
— В Америку… — сказал он неуверенно. — Еще в Бразилию.
— Хорошо. Я сам уже давно хочу сваливать.
— Правда?
— Угу. Так что можем вместе, ну если хочешь. В Америку, конечно, не доедем, но можно в Питер.
— А где мы там жить будем?
Тюлька успокоился.
— Найдем что-нибудь. Придумаем. Но надо подготовиться хорошенько. Так что ты готовься… К тому же надо бежать не сейчас, а летом. Летом лучше. Проще.
— Это точно, — согласился Тюлька. — Летом всего много. Грибы можно собирать… Только я сейчас домой все равно не пойду! Она опять драться будет!
Будет, подумал Аксён.
— Она меня тоже лупила, — сказал он. — А Чугуна как лупила, я до сих пор помню. Он от нее по всему дому бегал! А однажды даже на крышу забрался. Он на крыше сидит, а мамка вокруг бегает, весь разъезд смеялся.
— А теперь не смеются. — Тюлька поднял шишку, зашвырнул вверх. — Теперь не смешно уже…
— Она на самом деле больна. Это болезнь.
— Да ей просто нравится. — Тюлька швырнул еще шишку. — Нравится пить! И дяде Гиляю тоже. Они пьяницы! Мы им не нужны!
— Нужны, — возразил Аксён. — Конечно, нужны…
Не нужны, Тюлька прав, не нужны. Ни матери, ни уж тем более дяде Гиляю. Он вообще иногда думал, что матери у них нет больше. Ведь Верка уже не очень-то мать, уже совсем перевернулась. Тюлька еще маленький, ему еще надо верить. Это как солнце — в детстве человек должен жить в солнечном свете. А еще он должен верить в родителей — это все равно что солнечные витамины. Зачахнуть без них на раз-два.
— И мы им нужны, — сказал Аксён. — И они нам, так уж всегда вообще бывает.
— А Петьку мама не бьет, — сказал Тюлька. — Никогда не бьет. У него кроссовки с компрессором, а на Новый год ему «Сони» купили…
— Пойдем на Темные озера, — перебил Аксён. — А?
Тюлька вылупил глаза.
— Ну да, на Темные озера, — повторил Аксён. — На пару дней. Там тихо, поживем потихонечку.
— Там же ведьмы! — прошептал Тюлька.
— Ведьмы?
— Ну да. Все же говорят, что ведьмы там. К озерам никто и не ходит, поэтому и тихо там… Они утаскивают…
— Значит, домой?
Тюлька помотал головой:
— Не, лучше на озера. Я слышал, там мангусты водятся!
Аксён задумался. Какие еще мангусты?
— Может, лангусты? — спросил он.
— Может, и лангусты… Креветки такие большие…
— Значит, на озера. Жди здесь, я сейчас. На этом самом месте, понял?
— Понял. — Тюлька сел на мох, обхватил руками плечи.
Холодно ему. Ему всегда холодно, мерзляк Тюлька, мерзляк, это у нас у всех такое, у всех руки мерзнут, и руки, и ноги, кровь плохо ходит…
— Не сиди, простынешь. — Аксён рывком поднял Тюльку и прислонил к сосне. — Жди.
Тюлька буркнул что-то неразборчивое. А потом вслед еще крикнул про вездеход.
До дому Аксён добрался быстро. Не хотелось их видеть, ни мать, ни Гиляя, но до озера далеко и идти налегке не стоило, надо было взять хотя бы хлеба. И банку. Чай еще.
Все находились дома. Слушали музыку, из форточек вываливался заикастый рэп, видимо, дядя Гиляй и Чугун сошлись на рэпе. А матери все равно.
Аксён проверил веранду.
Хлеба не было. Даже крошек, Аксён заглянул в хлебницу, заглянул в сумку на двери. Ничего. Заходить в дом через крыльцо не хотелось, и Аксён решил осторожно влезть в окно. Их с Тюлькой комната располагалась в дальнем углу дома, так, даже не комната, отгородка, если Аксён приходил ночью, он всегда так и делал.
Приставил к стене лестницу, взобрался, обнаружил, что окно закрыто изнутри на задвижку, все равно пришлось пробираться через зал.
Бутылки стояли вдоль стены. Пустые. Мать лежала на диване, Чугун сидел на полу в углу и обнимался с Жужей, дядя Гиляй курил. Он увидел Аксёна, тут же выбрался из-за стола, подбежал, улыбаясь…
Замолчал.
Хотел что-то сказать, но на пути от стола до Аксёна забыл, что именно.
— Как самочувствие? — осведомился Аксён.
— Да… — протянул он. — Здоровье нам не помешает…
— Особенно если так жрать.
— Ты как с дядей разговариваешь? — промычала мать.
— С уважением. — Аксён попробовал обогнуть Гиляя по флангу, но тот слишком сильно раскачивался, это серьезно затрудняло маневр.
— Он нас уважает, — сообщил Чугун Жуже. — Смотри-ка ты…
— Он нас не уважает, — возразила мать. — А мы его семья, между прочим…
— Мы его семья… — Чугун чмокнул Жужжу в ухо. — Это так трогательно…
— Кровные родственники, — усугубил Гиляй. — Мы его кровные родственники…
— Сыночек называется… — прогудела мать. — Яблочко…
— Спокойно, спокойно, я ему сейчас объясню…
Гиляй попытался было приобнять Аксёна, но тот увернулся, и Гиляй проехал мимо, в стол, в сковороду с макаронами, в миску с сосисками. Сосиски опрокинулись на пол, на них тут же накинулась Жужжа, стала подбирать, в единоборство с Жужжей вступил Чугун, Жужжа цапнула его за палец, мать принялась смеяться.
— Зачем меня обрушил? — Гиляй пытался восстать из макарон, но не восстал. — Моя мать твою мать любила…
Аксён собрал со стола чайные пакетики и сахар, выудил из сухарницы все сушки и проследовал в свою комнату. Достал самодельный котелок, топорик, который на всякий случай хранил под койкой, спички, пакетики с лапшой. Шоколадные батончики из подоконничной шхеры.
Открыл шкаф.
Шкаф был заполнен пластмассовыми игрушками. Корытца, автомобильчики, герои, море непонятной разноцветной чепухи, в изобилии производимой в Китае, — Петька Семиволков завозил на лето много игрушек, и игрушки эти чрезвычайно часто ломались. А сломанные игрушки мама Петьки возвращать домой не разрешала, говорила, что и так вся квартира разным хламом завалена. И все покалеченные машинки, одноногие солдатики и полурастерянные конструкторы доставались Тюльке.
В день отъезда Петька перетаскивал в дом Тюльки две, а иногда три большие коробки. И еще недели две после отъезда Семиволковых Тюлька был счастлив. Он вырезал из старой фанеры недостающие колесики для «ситроенов», протезировал оловянных и пластиковых инвалидов, модифицировал моторчики и вставлял их в самодельные вертолеты, только никак не мог добиться, чтобы они летали.
Через три недели Тюлька начинал скучать. Играть одному становилось неинтересно, он садился перед открытым шкафом и начинал грустить. Он переставлял игрушки по полкам, классифицировал их, устраивал по местам. Снова переставлял. Затевал войны. Ну, когда левая сторона шкафа выступала против правой. Левая, кстати, всегда почему-то побеждала.
Через два месяца Тюлька привыкал. Он делил свое добро уже на несколько частей и играл с ними по очереди. Чтобы не надоедало. Играл всегда один. Аксёну играть с ним было неинтересно. Чугуну интересно, но только по пьяни. Ровесников у Тюльки на разъезде Ломы не водилось.
И вообще детей ходячего возраста.
Аксён открыл шкаф.
Вездеход стоял на самом видном месте. Тюлька работал над ним с зимы и теперь уже почти закончил. В оригинале вездеход передвигался только по очень пересеченной суше, однако Тюлька снабдил его двумя пластиковыми пол-литровыми бутылками, и теперь машина могла еще и плавать. Видимо, на озерах Тюлька собирался ее испытать.
Аксён погрузил вездеход в рюкзак. Проходить через зал не хотелось, он открыл окно и выпрыгнул во двор.
Тюлька ждал. Построил домик из еловых веточек и теперь поджигал его лазером из лупы. Солнце еще не вошло в настоящую силу, и домик только дымился.
— Помочь? — Аксён достал зажигалку.
— Не… Интересно, а если взять много лазерных указок и навести их в одну точку, там загорится?
— Вряд ли. Тогда уже давно лазерное оружие изобрели бы.
— Жаль. А может, все-таки попробовать?
— Попробуй.
— Надо в город… — вздохнул Тюлька. — У нас столько указок не купишь.
— Сходим.
— У нас ведь много времени…
— Навалом, — подтвердил Аксён. — Времени навалом. Но до вечера лучше до озер доковылять.
— Почему? — насторожился Тюлька.
— В лесу ночевать неприятно. И вообще, хватит болтать — давай шагать.
Аксён подтянул рюкзак, подобрал палку.
— От волков отбиваться, — пояснил он Тюльке.
И пошагал на север.
Север чувствовался. В школе рассказывали, как определять север, если нет компаса. Можно по солнцу, можно по звездам, по мху — он якобы на дереве с северной стороны нарастает, но Аксён в это не очень верил. Он верил в свой нос. Потому что давно заметил — стоит повернуться в северную сторону и нос начинает холодеть, а если дело зимой, то и мерзнуть. Вот и сейчас — нос начал зябнуть и повел Аксёна за собой.
Аксён шагал уверенно, подлезая под поваленные деревья и перепрыгивая через канавы, Тюлька поспешал за ним и постоянно сверялся с маленьким полуигрушечным компасом, встроенным в крышу вездехода.
— Не волнуйся, — успокаивал Аксён, — мы не заблудимся. Если идти на север, то через тысячу километров будет железная дорога и станция Котлас…
— Котлас?
— Ага, сплошной. Но на запад нам идти не придется, потому что на севере река. Если шагать вверх по течению, выйдешь к Галичу, если вниз — выйдешь к Нее, тут заблудиться нельзя. К сожалению. Вот если бы мы каким-нибудь чудом перелетели через реку, тогда шанс, конечно бы, был…
— Почему это к сожалению? — Тюлька обернулся. — Я совсем не хочу блуждаться…
— Зря. Когда ты заблудишься…
Аксён представил, как хорошо бы он заблудился. Нос перестал вдруг мерзнуть, солнце застыло в небе, и он остался бы в лесу, один, на сотни километров вокруг.
— Может, поедим? — спросил Тюлька через час.
Аксён вручил ему шоколадный батончик. Тюлька батончик съел и заявил, что не отказался бы от жареной картошки. Вместо жареной картошки Аксён дал ему сушку. А затем еще одну.
На сушках и батончике Тюлька продержался еще пять километров. После чего принялся требовать привала. Остановились у ручейка, сварили чай. Тюлька уснул после первой кружки, отвалился на бок и неожиданно громко захрапел. Наверное, от свежего воздуха.
Аксён дотянулся до ближайшей сосны, воткнул топорик рукояткой на север, чтобы потом не мучиться с направлением.
И тоже уснул.
Наверное, от свежего воздуха.
Щелк, а потом еще раз щелк — и проснулся. Тюлька сидел неподалеку и с помощью топорика изготовлял копье из старой сосны.
— Тюлькан. — Аксён сел. — Ты зачем топор вытащил?
— Копье делаю, не видишь, что ли… Вдруг медведь выскочит?
— И что?
— А я его копьем!
Тюлька изобразил, как проткнет медведя копьем.
— Прямо в глаз!
Аксён поднялся, отобрал копье.
— Медведя в глаз бесполезно, — сказал он. — Это раз. Медведя так надо. Утыкаешь толстый конец копья в землю, а острие в медведское брюхо. И держишь. И медведь под собственным весом на копье и насаживается. Главное, рожон сделать.
— Чего?
— Поперечную такую палку — чтобы медведь наткнулся и до тебя не добрался. Ясно?
— Ясно… Так мне что, палку теперь приделывать?
— Не надо. У нас медведей уже давно всех сожрали, так что можешь рожон не делать. Из какого дерева топор вытащил?
— Из того, — Тюлька махнул в пространство. — А может, из того. Тут много всяких. А если медведь все-таки выскочит?
— Я его засвищу.
— Как это?
— Так вот.
Аксён просвистел Дарта Вейдера.
— И любой медведь побежит мелкими шагами.
— С чего это он вдруг побежит? — не поверил Тюлька. — Медведь что, дурак совсем?
— А ты что думал, Эйнштейн, что ли? Конечно, дурак. И трус. А в этом свисте закодировано много чего… Его якутские шаманы придумали, чтобы злых духов отпугивать. Так что запоминай.
И Аксён просвистел Дарта Вейдера еще раз.
Тюлька тоже просвистел.
— Так куда топор воткнул, не помнишь? — спросил Аксён уже на всякий случай.
— В дерево.
— Понятно.
Аксён стал осматривать деревья. Сосны выглядели совершенно одинаково, и опознать, в какой именно торчал топор, не получалось.
Он поглядел вверх. Начало темнеть, хотя было еще довольно рано. Облачность. Небо затянуло серым и поймать солнце не удалось, и Аксён прислушался к носу.
Нос холодел, но почему-то сразу в нескольких направлениях, определить север по носу тоже не удалось. Тогда он поступил просто — закрыл глаза, понял, куда именно надо двигаться, указал топором.
Потянуло прохладой, и шагали уже веселее. Постепенно становилось все тише и тише, даже ветер и тот оборвался, неприятное ощущение. Аксён радовался, что рядом есть Тюлька. Тюлька или свистел, или болтал. Свистел он теперь только Дарта, а рассказывал исключительно про «Сони Плейстейшн-2» и про разные игры, в которые они поиграют с Петькой.
— Там можно даже летать, — рассказывал Тюлька. — Или подводной лодкой управлять…
Сначала Аксён еще вникал во все эти Тюлькины мечтания и иногда вставлял «да» или «нет» или «ни фига себе». Однако чем дальше они погружались в лес, тем меньше Аксён слушал брата. Лес изменился. Аксён знал окрестные леса довольно неплохо, такого он не встречал никогда. Елки были похожи на сосны, только кривые, березы прорастали корявыми ветвями от корня до верхушки, можжевельник походил на лианы, опутывал все и свисал неприятными косматыми мочалками, хотя свисал, наверное, все-таки не можжевельник. Но все равно зловеще, как в том фильме…
— Мы заблудились? — вдруг негромко спросил Тюлька.
— Что? — очнулся Аксён.
— Я спрашиваю: мы заблудились?
Аксён промолчал. Ему не хотелось признаться, что они на самом деле заблудились. К тому же он был уверен, что не заблудились, а просто немного сбились с пути. В конце концов, где тут блудиться? Впереди ведь река… Только вот что-то дойти до этой реки не получается…
— Значит, заблудились, — вздохнул Тюлька. — Я же говорил, что тут ведьмы…
— Дурачок ты, Тюлька, нет тут никаких ведьм, их давным-давно сожгли. А вот проклятый город есть. Пойдем, я по пути расскажу…
Они уходили, а Аксён рассказывал Тюльке свежевыдуманную историю про проклятый город, который когда-то давно построили сектанты для совершения своих пакостных обрядов. И что город этот прокляли, но не простым проклятием, а каким-то особенным, суперпроклятием. Все жители его в одну страшную ночь были поглощены стенами домов, а сам проклятый город отправился бродить по миру. Иногда он встречается на пути лесных бродяг, обычно в тревожный, вечерний час, город-обманка, город-ловушка, и все, кто оглядываются в этом городе, остаются в нем навсегда.
Тюлька повизгивал от страха и пытался шагать скорее.
Остановились. Аксён долго смотрел на бедный кусочек солнца, стараясь сориентироваться. На Темных озерах он был лишь однажды, но дорогу запомнил хорошо. Вдоль железки на восток, затем на восьмом километре налево, к северу, четыре часа — и Черная речка. А дальше вообще легко. Вдоль по берегу.
— Это точно? — в сороковой раз спросил Тюлька.
— Точно. Этот город затягивает только тех, кто оглянулся. Так что если попадешь и не оглянешься…
— А если оглянешься?
— Он за тобой будет ходить. Пока не сожрет. Так что одному в лес не стоит забираться, я слышал, что город этот видели…
— Я и так не захожу! — заверил Тюлька. — У нас леса очень опасные, я знаю! Петька рассказывал, у них осенью два пацана в лесу заблудились, три дня потом искали! А нашли вообще в другой области, за тысячу километров! Они туда вообще не могли дойти, им по семь лет было!
— И как они туда попали?
— А кто их знает? Сами они говорили, что просто шли-шли — и пришли. А у обоих волосы отросли чуть ли не до плеч! Они просто во временную дыру провалились!
Тюлька принялся рассуждать о временных дырах, о разных порталах и тому подобной чешуе, рассуждал хорошо, подробно, так что Аксён даже решил, что не стоит приносить домой найденную «Светлую Силу». С другой стороны «Силу» выкидывают часто, и формат у нее удобный, сподручно в макулатуру сдавать. Надо будет ее в лесу где-нибудь хранить. Почему «Популярную Механику» не выкидывают?
— …Попасть в будущее! — воскликнул Тюлька.
— Что?
— В будущее хорошо бы попасть.
— В какое?
— Ну, лет на пятьдесят. Через пятьдесят лет уже все изобретут, что нам надо.
— А что нам надо? — поинтересовался Аксён.
— Антигравитацию! — тут же ответил Тюлька. — Чтобы все летали!
— Зачем всем летать?
— Как зачем?! Если бы люди смогли просто так летать, то всем бы сразу стало хорошо!
Аксён усмехнулся.
— Точно! — Тюлька заволновался. — Вот ты только представь! Захотел есть — взял и полетел в Африку! Сорвал бананов! Или в Норвегию, там селедка есть!
— Все тогда в Африку и улетят.
— Ну и что! Пусть! Пусть все летают туда, куда захотят! Я когда вырасту, первым делом антигравитацию изобретать буду! Я уже придумал как, мне только инструментов не хватает!
— Каких?
— Ну, нужна такая штука, я не знаю, как она называется, она закручивает…
Тюлька завертелся, демонстрируя, как именно эта штука должна закручивать. В итоге закрутился сам и изрядно — качнулся в сторону и свалился.
— Поднимайся, изобретатель. — Аксён поймал Тюльку за шиворот. — Нам, кажется, прямо. Скоро станет совсем темно, а до озер еще пилить и пилить.
— Далеко? — Тюлька неуверенно повел плечами.
— Ну так, сто километров.
— Сто километров… — протянул Тюлька.
— А ты что, домой хочешь? — улыбнулся Аксён.
— Да нет… Просто…
— Тебе там понравится. Я там был один раз…
— С Ульянкой?
Аксён не ответил.
— И чего ты с ней все таскаешься? — поморщился Тюлька. — Она такая дура! Я никогда не женюсь!
— Много ты понимаешь…
— Хотя Ульянка, конечно, красивая. Только уши у нее дурацкие, как у Чебурашки.
Аксён вспомнил уши Ульянки. Совсем не чебурашенские, уши как уши. Не самые, конечно, компактные, но в целом ничего.
— Я бы не стал дружить с такой девочкой, — заявил Тюлька. — Вот у моей будут нормальные уши…
Тюлька пустился воображать сначала об ушах, затем о прочих достоинствах своей подруги, отметил, что она должна обязательно уметь хорошо готовить, особенно блины с начинкой. В качестве начинки может быть сыр или жареная морковка, а лучше всего курица или печенка. Тюлька переключился на разновидности начинок, а потом на разновидности блинов, потом сказал вдруг, что борщ надо варить только из кислой капусты.
И замолчал.
— Почему из кислой? — спросил Аксён.
— Из кислой вкуснее. Мама Петьки всегда из кислой варит. Мы ведь не дошли?
— Нет. Давай на ночь устраиваться.
— Может, на дерево залезем? — предложил Тюлька. — Веревкой привяжемся.
— На дереве не сон, будем на земле. Сейчас быстренько…
Аксён свалил несколько мелких сосен. Сложил костер. Специальный, по принципу муравейника. Чтобы горел медленно, проваливался в самого себя, и дров подкидывать не надо часа четыре. Правильно бы устроить нодью, но с таким топором до утра провозиться можно. Да и стучать в ночном лесу не очень-то хотелось — Аксёну всегда казалось, что на звук может кто-нибудь заглянуть.
Лешик.
Огонь разгорелся легко, Аксён уселся поудобнее на лапнике, Тюлька пристроился сбоку. Они накрылись синей полиэтиленовой пленкой, стали спать, и Аксён проспал двадцать минут.
Костер горел. Ровно, как ему было и положено. И проваливался сам в себя. Тоже ровно. Палочка за палочкой, только искры в небо.
Аксён подумал, что так оно и есть. Ну, что это очень похоже, костер вот этот. Сам горит и сам в себя же проваливается, а через три часа провалится совсем и останется пепел серый.
И вдруг вспомнил, что это не он придумал. Это она. Как раз год назад. Что все люди такие — сначала горят, потом в угли.
А он тогда посмеялся. Как-то очень умно она это сказала, раньше так не было. Раньше она только смеялась и прыгала, а теперь вот о жизни стала задумываться.
— Анти… гравитация, — сказал во сне Тюлька.
Аксён повернулся на бок, спиной к брату.
— Великаны… — прошептал Тюлька. — Великаны…
Аксён закрыл глаза, но уснуть не мог еще долго. Тюлька ворочался, тыкал в спину острыми локтями и бормотал уже неразборчивое. Аксён бережно отодвинул его в сторону.
Сидел, накапливая тепло, медленно, по рецепту первых космонавтов, прочитанному в попавшейся однажды «Технике Молодежи». Надо напрячь пальцы ног. Потом голени, так, чтобы больно стало. Потом остальные мышцы, снизу вверх, и так вплоть до головы. И резко расслабиться. Кровь внутри высвободится, забегает, и сразу станет тепло.
Он последовал космонавтскому совету, и действительно стало тепло, и он провалился в глубокую сонную яму.
Аксён почувствовал, что кто-то трясет его за ногу. Тюлька.
— Тут вода! — волновался Тюлька. — Вот послушай, Аксён, вода! Вот этим ухом послушай, вот правым!
Аксён напряг правое ухо и обнаружил, что действительно вода.
Рядом. Аксён со скрипом поднялся. Ноги были какими-то маленькими, опираться на них было больно и неудобно, здорово отходил накануне.
— Уже восемь часов, — сообщил Тюлька. — Есть охота. Давай чего-нибудь съедим, уже солнце светит вовсю…
Аксён хотел сказать, что дома Тюльку кормят совсем не по солнечным часам, а по факту наличия провианта, но Тюлька уже приплясывал от голода, гремел костями.
— Потерпи немного, я на реку погляжу, — сказал Аксён.
Он продрался через кусты. К водопаду. Это был такой маленький карманный водопад, метра полтора в высоту, над ним висела красивая двойная радуга. Тюлька выбрался из зарослей и тут же полез в воду и стал пристраиваться между радугами — загадывать желание. Получилось, и Тюлька принялся что-то шептать.
— Вылезай, а то простудишься, — сказал Аксён.
Но Тюлька не спешил, дозагадал до конца и вылез, лишь когда зубы залязгали.
— Ты будешь? — спросил он у Аксёна.
— Не.
— Давай, между радугами всегда сбывается. Загадай, чтобы Волковы приехали.
— Они и так приедут.
— Да… Приедут.
— Они, между прочим, машину хотели новую купить, — сообщил Тюлька. — Аксён, а чего речка такая?
— Какая?
— Черная. Она что, по углю течет.
— Это Черная речка, — пояснил Аксён. — Она, между прочим, как раз в Темные озера впадает, тут должно уже рядом быть. Совсем.
— Хорошо бы… Сегодня совсем ходить не хочется…
Но до Темных озер они добрались лишь к вечеру. Шагали вдоль реки и два раза утыкались в болота, обходили их, и блудились, и Тюлька ныл, что зря они потащились к этим озерам, что их явно водит, и что они никогда не выберутся, а так тут и будут, и сами станут лешими, а в конце концов угодят в тот самый город и вообще растворятся.
Когда Тюлька доставал окончательно, Аксён утихомиривал его сушками. Когда Тюлька начинал ныть, что у него все ноги стерты, Аксён брал его на закорки. Когда Тюлька начинал спрашивать, какое сегодня число, Аксён молчал. Ему не хотелось вспоминать, что сегодня уже тридцатое.
Тридцатое.
Два года назад они уезжали тридцать первого, с утра, в шесть. Ехали не домой, в Кострому, к родственникам. Он с пяти ждал. Заготовил подарок. Подставку для ручек, вырезал из чаги, полировал специально, дырки сверлил, снова полировал. Чага очень удачная получилась, в виде сердца. Вернее, не попалась, вернее, он сам выбирал. Бегал в Неходь, ползал с топором между штабелями загнивающих берез, с риском, между прочим, для жизни. Перебрал сорок чаг, но ни одна не подошла, а нужную нашел случайно, в лесу.
В форме сердца.
Коробку склеил из березовой коры, потом гвоздиком раскаленным рисунок выжег. Цветочек. Хотел тюльпан, а получилось что-то так, непонятное, с листьями. Но ей очень понравилось. Через четыре дня, уже в городе, он заглянул к Ульке домой. Подарок стоял на столе. И ручки в нем торчали, и карандаши, и даже скальпель, настоящий медицинский.
А тогда она даже почему-то заплакала. Ну, не заплакала, а так, две слезины. Аксён поцеловал ее в щеку, слезы были соленые на вкус.
В три часа остановились, и Аксён заварил бичпакеты. С сушками. А потом чай. С таком. Она тоже любила сушки крошить. И в борщ, и в лапшу, и в харчо, она даже в школу всегда таскала мешочек с этими сушками. А он ей их ломал, крепкие они были, Улька даже двумя руками не могла с ними справиться. И он тоже приучился суп так есть, с сушками.
А чай она любила простой, не зеленый, просто кипяток, и все. Кипяток, ложка меда или варенья, вот и чай…
— Все равно есть охота, — вздохнул Тюлька. — Детям надо есть каждый день яйцо, и тогда они вырастут. А я не ем яйцо, у меня рахит будет.
— Не будет, — заверил Аксён.
— Почему это?
— Был уже. — Аксён выдал Тюльке еще один шоколадный батончик.
— Дай бичпакет, а?
— Зачем?
— Погрызу. С шоколадом вкусно.
Аксён выдал. Тюлька захрустел. Откусывал, размачивал слюной, заедал шоколадом. Молчал. Аксён подумал, что надо было побольше взять бичпакетов, чтобы Тюлька не компостировал мозги.
После обеда отправились дальше, скоро Тюлька запнулся и скатился в шиповник, застрял в колючках и стал вопить и вертеться, вылез исцарапанным и в мелких острых шипах. Пришлось его раздевать и доставать колючки по одной. Тюлька орал и дрыгался, Аксён сказал, что если он будет так орать и дальше, то обязательно прибудут волки.
— А может, даже оборотни, — устрашил Аксён.
Тюлька продемонстрировал серебряный крестик.
Черная речка, петлявшая по лесу, сделалась вдруг прямой, спокойной, вода стала еще чернее, Аксёну даже показалось, что она вовсе остановилась. Он поднял шишку и бросил ее в воду, шишка отскочила от поверхности так, будто вместо воды была смола.
— Все, — сказал Аксён. — Прибыли.
— Это же река…
— Это уже не река — она не течет уже. Озеро началось.
Через полкилометра озеро стало похоже на озеро, вода разошлась, дышать стало легче. Тюлька принялся швырять в воду палки и улюлюкать, и швырял до тех пор, пока не потянул плечо.
— Почему говорят «озера»? — спросил он, поглаживая руку. — Озеро одно ведь.
— Не знаю. Просто так называют…
— А там что? — Тюлька указал пальцем. — Вон то, темное? В воде?
— Ты что, не знаешь?
— Нет…
— Ты действительно не знаешь? — Аксён изобразил удивление.
Тюлька помотал головой.
— Это очень интересное место. Вон, посмотри. На дереве.
Тюлька поглядел на дерево:
— Это крюк… какой-то…
— Багор. Тут надо тихо. Это нерпы.
— Кто? — не понял Тюлька.
— Нерпы. Такие тюлени пресноводные. Очень редкие. Они водятся только в двух местах на Земле — в озере Байкал и здесь. Но про здесь никто не знает.
— А как они попали сюда? Как динозавры, по подземным рекам, да?
Аксён зевнул.
— Не, — сказал он. — Не по рекам. Их сюда Секацкий выпустил.
— Тот, который на метеорите улетел?
— Ага. Он ведь сначала в Иркутске был в ссылке, а затем его сюда перевели. И он с собой привез несколько нерп. Выпустил сюда. Прижились.
— Они же не шевелятся…
Аксён согласно кивнул:
— Конечно, не шевелятся. В спячке. Еще весна, и они дрыхнут. Все лето запасают жир, а потом спят, спят. И не замерзают совсем. Вон видишь, багор? Сейчас подцепим одну и шашлыков нажарим.
— Шашлыков? — радостно подпрыгнул Тюлька.
— Ага. Они по вкусу совсем как свинина…
Аксён достал зажигалку, вручил Тюльке и стал раздеваться.
— Ты давай, костер разводи, а я сейчас притащу…
— Не надо! — Тюлька схватил Аксёна за руку. — Не надо! Пусть живут! Я вообще есть не хочу, честное слово, я смолы пожевал! Аксён, пусть они плавают…
— Это не тюлени, — успокоил Аксён. — Это бочки.
— Какие бочки?
— Деревянные. Давай, разводи костер, будем рыбу жарить. Посильней разводи только, я околею в этом озере…
Вода на самом деле была холодная. Аксён ойкнул, скрипнул зубами и двинул к бочке. Она плавала от берега метрах в двадцати, пришлось погрузиться в воду почти по грудь. Затем Аксён выкинул перед собой багор, подцепил бочку за край и потянул. Бочка перевернулась днищем вниз, внутри забулькало, полетели брызги ила. Аксён быстро приволок бочку к берегу, отбросил багор.
— Что там, Аксён? — пискнул любопытный Тюлька.
— Огонь разводи! — рявкнул Аксён.
Сунул руку в бочку. Пальцы наткнулись на толстую холодную спину. Спина тут же дернулась в сторону, рыбина плеснула хвостом, Аксён изловчился и прижал ее ко дну, сунул руки под жабры, резко вырвал из воды и выкинул на берег.
Карп шмякнулся на землю и принялся медленно болтать хвостом, шевелить жабрами и лупать глазами. Тюлька выкрикнул что-то восторженное.
Аксён подцепил второго, чуть покрупнее. А затем и третьего. В бочке еще шевелилась рыба, но Аксён не стал доставать, больше трех все равно не съесть. Он развернул бочку в озеро и толкнул ее посильнее. Чтобы подальше отплыла.
Тюлька воевал с карпами, они старались скатиться к воде, а Тюлька их не пускал, прикрикивал и строил страшные рожи.
— Оставь рыбу, давай костер! — крикнул Аксён.
Он отряхнулся и стал, не снимая, выжимать трусы и напрягать мышцы, чтобы не замерзнуть.
Тюлька вернулся к костру и принялся щелкать зажигалкой. Он сложил на берегу настоящий вигвам из сухих прошлогодних веток и даже успел окружить его невысокой изгородью, чтобы было похоже на стену.
Аксён накинул куртку и подошел к костру.
— Я хотел по-индейски развести… — виновато сообщил Тюлька. — В «Туристе» писали, что так костры разжигают…
— А в «Светлой Силе» их разжигают с помощью молний из пальца. — Аксён отобрал у брата зажигалку. — Нельзя всему верить. Дуй, обдирай березу.
Тюлька дернул к березе, Аксён разрушил произведение костровой архитектуры и сделал все по-нормальному, чтобы загорелось. Когда Тюлька вернулся с куском коры, огонь уже хрустел ветками, Аксён подкинул в костер бересту и завалил все дровами покрупнее. Через минуту можно было греться.
— А тут хорошо. — Тюлька поплотнее закутался в пальто и подвинулся к огню. — Так бы и жил всю жизнь…
— Это тебе кажется только, — сказал Аксён. — Так прожить тяжело. Ты бы уже через неделю завыл и сбежал. Даже на нашем разъезде лучше.
— Наш разъезд — это дыра просто. Я, когда вырасту, стану…
Тюлька принялся рассказывать, кем он станет. В этот раз он собирался в машинисты, хотел поездить, посмотреть, как там все, может быть, даже за границу.
Аксён повернулся к теплу спиной, живот всегда мерзнет гораздо меньше, слушал. Ему было, конечно же, неинтересно, он это уже сто сорок раз слышал, менялись только профессии. Но в сентябрьском номере «Прикладной Психологии» было написано, что младших надо слушать. Это создает в них уверенность в том, что они нужны. Там еще было много полезных советов, умный журнал, жаль, выкидывают редко.
Тюлька рассказывал и рассказывал, так что очень скоро Аксён перестал понимать, о чем именно идет речь, а когда между лопатками стало горячо, Аксён ойкнул и вернулся в мир.
— …Там такая селедка, что просто некоторые даже часть языка по ошибке откусывают, — сказал Тюлька.
— Где такая селедка?
— В Исландии, где еще. Там день селедки проходит каждый год, они ее глотают не жуя.
— Ты же машинистом хочешь стать?
— Ну да, — подтвердил Тюлька, — машинистом…
— Поезда в Исландию не ходят — это остров.
Тюлька нахмурился.
Аксён поднялся.
— Ладно, пора к ночи собираться, — сказал он. — День кокнули. Будем ужинать и спать, я устал, как двадцать негров.
— А я — как собака, — вставил Тюлька.
Аксён вооружился топором и направился к деревьям, надо было наломать лапника — на голой земле даже летом лучше не спать, не то что в марте. Елки были непривычные, мягкие, с запахом и круглыми шишками поверху. Аксён подумал, что это, наверное, кедр, он рос по самым глухим местам и иногда даже дарил орехи.
Других елок вокруг не наблюдалось, Аксён пожал плечами и нахлопал мягкого и душистого кедрача, рассудив, что человек — венец природы и природа должна ему служить. К тому же немного и надо.
Лапник был душистый и пружинил, как перина, Тюлька сразу принялся строить из хвои гнездо, а Аксён набрал еще кедра, уже для себя. Потом занялся ужином.
Карпы уснули, оранжево поблескивали в отблесках костра, казались отлитыми из меди. Чистить чешую Аксёну было лень, поэтому он поступил просто — выпотрошил, промыл, посолил изнутри, насадил на острые пруты и поставил с правой стороны костра, где появились первые угли. Почти сразу запахло рыбой.
— Картошки бы хорошо, — Тюлька сладко понюхал воздух, — или грибов…
— Без грибов обойдешься. — Аксён отправился еще за дровами.
Когда он вернулся, карпы были уже готовы, чешуя встопорщилась и кое-где отстала, глаза выкипели, а плавники обуглились. Тюлька смотрел на них с кошачьей жадностью и громко бурчал животом.
Аксён достал из рюкзака пластиковую миску и сгрузил в нее рыбу, Тюлька тут же накинулся на карпа и принялся разбирать голову, чмокать, обсасывать косточки. Аксён вдруг подумал, что есть ему совсем не хочется. И огонь, от него болели виски.
— Ты давай, жуй, а я схожу… Березового сока поищу…
— Рано же еще.
— Не, как раз. Надо большое полено найти, чтобы до утра… А ты давай, ешь, не стесняйся…
— Ты сюда с ней приходил? — вдруг негромко спросил Тюлька.
Аксён не ответил.
— Давай тут все-таки останемся, — предложил Тюлька. — Поживем. А что, тут хорошо, как в шалаше… Рыбы в озере полно, построим землянку. Можно будет даже…
— Завтра вернемся, — перебил Аксён.
— Ну почему?! Тут хорошо, а что дома-то делать? Давай вернемся, возьмем нужное — и опять сюда.
— Нет.
— Почему?!
Аксён не ответил, поднялся от костра и двинулся к воде. Там, справа, камень. Большой валун. Синего цвета.
А если это и есть он? Так она тогда спросила.
Кто он?
Ну, он, метеорит. Который Секацкий видел. Упал сюда, лежит, синеет. Все его ищут, а он здесь.
Тогда мы получим кучу бабок, сказал он.
Ерунда. Зачем тебе куча бабок? Бабки у каждого придурка, а свой метеорит… Пусть тут лежит.
Пусть, согласился он.
Пусть это будет нашей тайной.
Прекрасно.
Ей тогда очень захотелось иметь кусочек метеорита, и Аксён взялся добыть. Он принялся ковырять камень ножом, но тот был гладкий и скользкий, лезвие не цеплялось, проскакивало, и закончилось все увечьем — Аксён едва не отрезал себе мизинец. Метеорит же остался вполне невредим, не осталось даже царапины. Аксён попробовал разыскать трещинку, хоть самую маленькую, но камень был совершенно однородный, будто отлитый из неизвестного металла.
Похоже на нефрит. Сказала она тогда.
Похоже. Хотя как выглядит нефрит, он не знал.
Теперь у него был топор. Аксён примерился, размахнулся, ударил топором, туда, где вспучивалась большая шишка.
Камень не раскололся, оказался вязким, как гигантский кусок застывшей смолы, Аксён ударил еще раз, потом еще, потом шишка откололась и отскочила далеко в воду. Пришлось поработать еще. Аксён догадался, как надо, и стал бить не обухом, а лезвием. В результате этой атаки от камня удалось отковырять небольшой кусочек. Аксён подумал, что этот кусочек неплохо бы вставить в какую-нибудь оправу, а потом подарить ей. И сказать, что это настоящий, тот самый камень, небесный гость, приносящий счастье.
— Эй! — из темноты послышался голос Тюльки. — Вань, ты где?!
Тюльке было страшно, и Аксён вернулся к костру.
Тюлька сидел на лапнике, грел ноги, засунув их почти в огонь. На прутиках, где раньше жарилась рыба, теперь сидели Тюлькины ботинки.
— Я знаю, почему ты здесь не хочешь остаться. — Тюлька пошевелил пальцами над углями. — Знаю. Они должны приехать ведь. Волковы. И Петька тоже. А я совсем забыл. Ты думаешь, что они уже приедут?
— Ага, — улыбнулся Аксён. — Приедут.
Она первая заговорила. Про будущее.
Не про то, что потом, а про то, что скоро.
Она хотела в технологический. Хорошая профессия, легко потом работу найти. Можно поехать в Рыбинск, поступить и жить в общаге. Нормально ведь?
Нормально, соглашался он. Вон в городе на хлебозаводе технолог больше всех получает, на «ровере» гоняет. Я за то, чтобы в технологический…
Обсуждали, как поедут в Рыбинск. Как на первом курсе, конечно, придется тяжеловато, а зато на четвертом разрешают уже вместе жить. Можно собаку будет завести, а потом квартиру снять где-нибудь на окраине. А после института они уже начнут работать, и у них уже будет своя квартира. И машина. И дачу они купят. Но сюда все равно продолжат приезжать, возвращаться в места детства правильно, душа от этого улучшается.
Он был согласен. Рыбинск — хороший город.
А дача — это обязательно, те, кто привык есть со своего огорода, не смогут потом голландскую морковку, когда они были в Костроме, пробовали — дрянь. Одно хорошо — чистить не надо.
Ездить на дачу и на фитнес ходить. Ну, то есть она на фитнес, а он на бокс. Или на кикбоксинг, куда хочет, он ведь дерется хорошо. И может, это будет даже не Рыбинск, а какой-то другой город, главное, что не здесь, а подальше. Надо выбрать вместе, это очень важно.
Ульяна доставала с полки «Сто самых красивых мест России», и они выбирали.
А еще он думал. В школе дружили уже многие. Ходили под ручку, даже целовались. Девчонки менялись анкетами и шушукались про любовь. И Ульянка с ними тоже шушукалась, девчонки смеялись и смотрели на него с интересом.
Это его не очень занимало, просто хотелось понять. Что такое между ними. Они дружили уже давно, и все шло как-то само собой, легко, спокойно, он просыпался и знал, что там, в городе, за двенадцать километров от Ломов, она просыпалась тоже.
А потом он понял, что надо ей обязательно сказать. Нет, понятно, что Ульяна и так все знает, но все-таки… К тому же ему казалось, что ей хочется это услышать.
Только непонятно, как это сделать. Просто так сказать — глупо, скажешь, и слова все испортят, все станет не так. Как у остальных. С улыбочками, глупыми обжиманиями, бесконечными ссорами и примирениями. Надо сделать это по-другому, правильно. Чтобы вышло не смешно и не глупо и чтобы ничего не поменялось в их отношениях.
Надо спросить.
Только вот у кого?
Друзей у него не водилось, не хотел никто дружить с Психозом.
Мать…
Даже если бы мать была как раньше, он не стал бы ничего у нее спрашивать. А сейчас и подавно.
С братом говорить бесполезно. Даже опасно — можно легко стать посмешищем.
По-человечески он мог поговорить только с ней.
Сходить в библиотеку. Ознакомиться с историей вопроса. Но в школьной библиотеке ничего подходящего не нашлось, только про мир вокруг нас. Он отправился в городскую, но не дошел. Представил, как все это будет идиотски выглядеть, и свернул, купил себе мороженого.
Получилась трудная неделя. Все время думал. Думал и думал, однако ничего не придумывалось.
Когда Иван устал от всего этого думания, он отправился к ней. Он должен был сказать ей это сегодня. Лучше бы сейчас, вот вообще через две минуты.
То, что на дворе воскресенье и четыре часа утра, совершенно его не смущало. За два часа он добрался до города и возле вокзала купил коробку с птичьим молоком. Было еще слишком рано, и он решил побродить. От вокзала по Советской, затем на Кирова и вверх, два квартала, так, чтобы справа стала видна новая водокачка, а потом набережная, и туда, к мосту, четыреста двадцать семь шагов, это если считать от колонки.
По пути ему показалось, что коробка с суфле для такой встречи совсем не годится. Сначала подарит коробку, а потом скажет или сначала скажет, а потом уже суфле обрушит? Иван представил себе всю эту ситуацию и остановился. Выкидывать было жалко, он съел почти все, четыре конфеты кинул встречной собаке. Попил из колонки и понял, что лучше цветы. Девчонкам всегда ведь цветы дарят.
Цветами в городе торговали в одном месте, но в семь часов там еще не открылось. Он стал искать. Иногда цветы продавались старушками у загса. Сегодня нет. Иван отправился к вокзалу. Там тоже не было никого, по перрону прогуливались менты, и обобрать клумбу не удалось. А у Ленчика клумбу вообще вытоптали. Аксён пнул подвернувшийся забор и снова стал бродить. Потом вспомнил, что весна, а весной цветов нет вообще, только подснежники, но и им уже не время. Нашел одну старушку, как раз из загсово-вокзальных, она выращивала в парнике гладиолусы. Сорвал три штуки.
Гладиолусы пахли, и все время приходилось отворачиваться в сторону, чтобы запах и пыльца не лезли в нос и глаза. За двести метров до ее дома он остановился. Гладиолусы не подходили. Абсолютно. Длинные, красные, такие хорошо дарить учителям на Первое сентября. Они ему совсем не понравились. Он хотел даже отнести их обратно, но подумал, что старушка испугается. Поэтому пристроил их к столбу.
На столбе гладиолусы смотрелись красиво, но опять не так, Иван не мог долго понять, что же именно не так. Удалился на двадцать шагов и понял — это выглядело как цветы на могиле. Словно об этот столб кто-то расшибся и его родственники принесли цветы на память. Аксён подумал, что так делать неправильно — получается, вроде как этот столб метить. А если пометишь, то к нему потом обязательно притянется недоброе.
Аксён вернулся и убрал гладиолусы. Но выкидывать их тоже было жалко, и он решил поступить, как в кино — подарить первой встречной женщине. Но первой встречной никак не встречалось, только та собака, которая уже съела у него конфеты. В девять часов он забросил цветы на крышу фургона «Хлеб», этого никто не видел.
Он остался без конфет и без гладиолусов, опять с пустыми руками, идти к ней с пустыми руками он не мог. Он будет говорить ей о самом важном, а куда руки девать? Можно положить их ей на плечи, так многие делают. Можно обнять ее за шею, так тоже многие делают. Или за руку взять. Или так, прислониться к стене.
За спиной держать, а кулаки в фиги! Аксён представил: он стоит перед Ульянкой, руки за спиной и в фиги свернуты. И тут он ей говорит… Сказать — это тоже… не просто. Как сказать — из трех слов или одним? Все равно с пустыми руками глупо говорить…
Иван отправился на Советскую. Там магазин «1042 мелочи», название смешное. Купил там часы. Отличные часы, они блестели, вертелись и тикали одновременно.
Он представил, как будет стоять с часами. Сначала они (не часы) будут слушать и смотреть на блестяще-вертящееся, а потом он ей и скажет.
На улице Пионерской он вдруг понял, что часы остановились, ни звука, ни колебаний. Он достал их из пакета, потряс и постучал о колено. Часы не сдвинулись. Аксён вскрыл батарейный отсек и обнаружил, что «пальчики» протекли. Надо было заряжать заново.
Он вытряхнул батарейки на землю и отправился на поиски новых — какой смысл приносить часы, если они не тикают? Как назло, батареек не находилось. Аксён заглянул в «Промтовары», «пальчиков» не было, только «мини». Отправился дальше, до «Энергии», но в ней обнаружились лишь липкие китайские «Панасаунды». Они часы потянули, но ненадолго, на тридцать минут, после чего тоже сдохли.
Иван начал нервничать. Все получалось через ручку: часы, которые должны были стать отличным фоном для их объяснения, не шевелились. Побежал дальше. На базар, там батареек было множество. Он купил два комплекта, так, на всякий случай. Часы ожили. Он твердо свернул на Кирова. Оставалось немного, Аксён шагал, повторяя про себя заветные слова. Спешил, стараясь попасть в такт, выйдя на финишную прямую, вдруг понял, что забыл слова. Нет, он их не забыл совсем, просто слова вдруг перемешались в голове в кашу, их надо было выстроить в правильном порядке.
Пришлось остановиться. В очередной раз. Аксён сидел у забора и старался организовать слова. Это почти получилось, но тут снова заглох будильник, и снова пришлось менять батарейки, в процессе замены Аксён их, разумеется, перепутал. Разозлился и вышвырнул батарейки в канаву. Разозлился так, что прокусил губу.
Решимость между тем серьезно упрочилась, и он двинулся к дому Ульяны, намереваясь высказать ей все прямо на пороге, невзирая на личности, но тут мимо пролетел Семиволков-старший на своем вездеходе. И еще бибикнул. Причем не так бибикнул, просто, а как-то особенно, с подвохом. Аксён сразу подумал, что на крыльце ничего не получится. Там наверняка будет сидеть дядя Федор, курить папиросы и воспитывать дочь. Он ее несильно воспитывает, так, чтобы не забывала, что родители еще присутствуют. А как повоспитывает, так пойдет рубать яичницу с сухарями. А он, Аксён, не сможет так — говорить и знать, что совсем рядом ее папахен хрустит обедом…
Значит, перерыв на час.
Поглядел на часы и обнаружил полдень. Время проскочило незаметно, вильнуло в сторону дикой кошкой, растянулось, застыло, начало трескаться по краям, Аксён решил пообедать. Это даже очень полезно, ведь может случиться глупо — он ей руку на плечо, наберет воздуха и решится сказать то, что хотел сказать уже давно, а тут в животе забурчит. Громко так, с вызовом.
И все испортится. Она навсегда запомнит не то, что он сказал, а то, что он пробурчал.
Он заглянул к бабушке. Без особого настроения, но визит в столовую разорил бы его окончательно. У бабушки горели пироги, бабушка матюгалась и гремела посудой. Как он забыл про бабушку?
Он спросил: как лучше сказать? Ну, чтобы только по-человечески. Бабушка посоветовала, как. И куда. И сколько раз. Он взял несколько пирожков, но то, что посоветовала бабушка, он, конечно, не мог повторить даже в голове.
После обеда запустился дождь. Но не обычный, а какой-то дикий, с мелким острым градом. Зонтика у бабушки не нашлось, и Аксён отправился так. Его немного побило, но он это не очень заметил.
Шагал по дороге, навстречу текла вода вперемешку со снегом, Аксён собирал с сиреней лед и жевал. Снег был со вкусом недоваренных макарон, на улице Вокзальной, в канаве, торчал мотоцикл. «Днепр» с коляской, рядом под рябиной размокал человек, Аксёну стало его жалко. Нет, в любой другой день он проследовал бы мимо, даже не плюнул бы, однако тут остановился. Мужик все пытался прикурить, устраивал над сигареткой домик из ладоней и цокал оранжевой зажигалкой. Однако огня не получалось.
Аксён представил, как мужик будет маяться под дождем. В канаве со своим мотоциклом. До ночи.
Выталкивать «Днепр» оказалось не так просто, как представлялось. Мотоцикл тяжелый, а грязь скользкая, они толкали, а машина скатывалась обратно. Тогда Аксён придумал — уселся за руль и принялся газовать, мужик же подкидывал под колесо камни и ветки. Через пять минут вылетели. Благодарный мужик отсыпал Аксёну двести рублей, и Аксён добрался почти уже до самого ее дома, как вдруг посмотрел на себя. Выглядел он не очень, то есть очень не. Джинсы цвета грязи, рубашка тоже, в ботинках жижа. В таком ужасном виде идти к ней было совершенно невозможно, и Аксён снова вернулся к бабушке.
Пироги сгорели совсем. Дом был наполнен дымом и гарью, бабушка уже не материлась, сидела возле печи, вязала носок. Поглядела на Аксёна, рассмеялась. Притащила ему что-то из гардероба дедушки. Выбора не было, Аксён переоделся. И сразу сделался похож на лесоруба, только кепки не хватало.
Дождь не унимался, и он отрезал от тепличной пленки кусок и обернулся в него, как в плащ, но тут застучали зубы. Бабушка, уже тогда не отличавшаяся соколиным зрением, слухом обделена не была. Она схватила Аксёна за шиворот, растерла калганом с редькой, напоила чаем с медом и на час посадила в подушки — прогреваться. Прогрев получился на славу, Аксёну стало жарко, даже очень жарко, он рванул на улицу, но бабушка опять его опередила и всучила ватник, напомнив, что если выскочить так, то воспаление легких обеспечено.
Аксён ватник принял, в ватнике на самом деле теплее.
Простукало уже семь, когда он добрался. Ульяна сидела на крыльце, смотрела на дождь и грызла семечки. Аксён молча сел рядом. Часы вертелись и тикали под телогрейкой, рядом с сердцем. Ульяна посмотрела на него, как на ненормального. Аксён вздохнул и извлек из-под ватника часы. Набрал воздуха.
Она рассмеялась. И сказала, что ждала с утра, что им надо поговорить, она давно собиралась.
Аксён обрадовался. И набрал воздуха во второй раз.
За калиткой загавкала собака. Аксён сдулся. Беседовать с Ульяной под лай не хотелось, разговор предстоял серьезный, а собака лаяла требовательно и настойчиво. Аксён предложил подождать, когда собаке надоест, и они прождали почти двадцать минут. Собака лаяла. Она немного стала переходить на хрип, и Ульяна решила проявить милосердие — поглядеть, что там стряслось. Погода-то собачья.
Они выглянули за калитку и обнаружили псину. Ту самую, которая помогла Аксёну с «Птичьим молоком», теперь она приперлась сюда и зачем-то заявляла о себе.
Собака была вполне заурядная, но Ульяна пришла в умиление. Она затащила собаку во двор, под крышу, тут же побежала домой и принесла печенье, все внимание переключилось на животное.
Ты хотела поговорить, напомнил Аксён. Но Ульяна была уже слишком занята, она уже думала: есть ли у собаки хозяева? Может, она потерялась и безутешные владельцы уже обыскивают город в поисках любимца. Но, скорее всего, бездомная — ошейника нет и ребра торчат, значит, псинку вполне можно забрать себе. Конуру сделать легко, у отца как раз есть в мастерской доски и кусок рубероида…
Аксён слушал. Ничего не получилось. Ничего. Совсем. Он так долго собирался, и все впустую!
Он поплелся домой. В пленке, в фуфайке в грязь и дождь. Деньги оставались, и можно было добраться до Ломов на костромиче, но Аксён отправился пешком. Шагать было тяжело, и внутри что-то болело, и удивительно громко тикали часы, и дрожали руки.
Его встретил старший брат. Смеялся, тыкал пальцем в ватник, они, конечно же, подрались.
Той же ночью собака притащилась за ним, в Ломы, и стала жить. А его младший брат назвал ее Жужжа. В чью-то там честь.
Озеро двигалось в темноте, шевелилось, старалось дотронуться до ног, проверить, убедиться, что все правильно… До берега было далеко, но Аксёну все равно казалось, что вода упорно обходит их справа.
Они сидели у костра. Улька держала в углях прутик, и, когда он подгорал с кончика, выстреливала в темноту искру. В траве разгорался оранжевый фонарик, и Аксён представлял, что это эльфы зажгли огонек у своего домика. Улька стреляла еще, еще и еще, и в сухой траве выстраивалась изогнутая сказочная улица.
Аксён следил за картошкой. Это была сложная задача, — запечь картошку правильно, до рассыпчатости, но Аксён это умел. Они сидели давно, с сумерек, и Аксён не хотел, чтобы наступило утро…
Сначала он решил, что это птица, ночная тварь, сова, или заблудившийся козодой, или летучая мышь, но крик повторился, и Аксён узнал.
Тюлька.
Конечно же.
Аксён поднялся от костра, шагнул в лес, всего два шага, костер исчез, озеро исчезло, и она исчезла. Аксён шагал на голос, оглядывался и видел только ночь.
Закричали совсем уже рядом. Аксён дернулся всеми силами, стараясь прорваться сквозь муку пробуждения в собственном сне.
Он лежал в кровати. Над головой раскачивался сплетенный Тюлькой ловец снов, бусина на правом витке, отягощенная дурными снами, сползла вниз, сам Тюлька кричал на дворе.
Аксён выскочил из постели. Натянул джинсы, кеды, куртку, вылетел на воздух, оглядел пространство перед домом.
Двор. Двор как двор, как всегда. Бурьян, дрова, покрышки, ржавые бочки. Возле колодца Чугун и дядя Гиляй. Оба смотрят вниз с чрезвычайно сосредоточенными лицами.
Заметили Аксёна, и от колодца тут же отвернулись. Это внушило Аксёну неприятные подозрения, он приблизился к родственникам и спросил:
— А где Тюлька?
— Какой Тюлька? — не понял дядя Гиляй.
— Да ладно вам! Какой-какой, понятно какой…
— Ты, наверное, толкуешь о Вячеславе?
— Да, о Славке…
Аксён оглядел двор еще. Тюльки нет. Подозрения окрепли.
— Где Славик?
Давить на дядю Гиляя было бесполезно, дядя Гиляй был похож на ужа, за уши не ущучишь. Чугун тоже не мармелад, но по молодости его еще можно прищемить, не настолько прожжен.
— Чугун, где Тюлька?! — Аксён пожалел, что не вдел в штаны ремень, ремень здорово мог пригодиться, пряжка хорошая, толстая.
— Он сам, — ухмыльнулся Чугун. — А я ему за это полтинник выдам…
— Что он сам?! — Аксён подступил к Чугуну. — Что он сам?!
Откуда-то из земных недр послышался вопль. Или вой. И рядом со срубом колодца стояла авоська с пивом.
Понятно.
— Тащите вверх, уроды! — рявкнул Аксён. — Быстро!
— Кто тут урод… — начал было набычиваться Чугун.
Но дядя Гиляй его остановил.
— Иннокентий, он прав, — сказал дядя. — Мы поступили несколько необдуманно… Надо достать Вячеслава, он ведь уже давно все-таки… так сказать…
Дядя помотал головой и направился к колодцу.
— Он сам вызвался, — повторил Чугун. — Никто его не заставлял. Добровольно.
Чугун закурил.
Дядя тем временем принялся вытягивать из колодца веревку. Тянул. Аксён кинулся к нему на подмогу, но дядя уже справился сам — из сруба появился Тюлька. И сразу плюхнулся.
— Ихтиандр, блин! — расхохотался Чугун. — Леонид Леонов!
Тюлька был покрасневший. Или посиневший. Сразу понять сложно. Стоять самостоятельно он не мог, поэтому сидел. К ногам была привязана длинная веревка.
Дядя сунул под нос Тюльке фляжку.
— Рябина на коньяке, лучшее средство…
Аксён оттолкнул дядину руку и принялся сдирать с Тюльки рубашку. Рубашка прилипла и не отходила. Аксён плюнул и разорвал. Вытряхнул Тюльку из штанов.
— Я растереться предлагал. — Дядя снова предложил коньяк.
Аксён облил Тюлькины плечи, стал растирать. Тюлька хихикал и скрипел зубами.
— Внутрь ему надо, — посоветовал с крыльца Чугун. — Только связать сначала, а то буйствовать будет!
Аксён снял куртку, посадил в нее Тюльку, так, чтобы только нос наружу торчал. Остатки коньяка вылил на землю и приступил к выяснению обстоятельств.
— Что ты делал в колодце?
— Он… — зубы у Тюльки стучали. — Он сказал… Что все к-к-к… космонавты т-так… т-т-тренирруются…
— Кто? — спросил Аксён. — Который именно сказал?!
— Чу…
— Чугун, — кивнул Аксён. — Понятно…
— Я, я, — признался Чугун. — Идея была отличная, и родственник тоже поддержал…
— Сам понимаешь, Иван, — дядя Гиляй был серьезен, — электричества со вчерашнего нет, холодильник, увы, не работает. Да и холодильника, собственно, нет, ты сам знаешь. А пиво надлежит охлаждать…
— Ага, — рыканул Чугун. — Охлаждать… С вечера запустили на песочек, а сегодня я глянь, а веревочка и утекла. Сначала кошкой пытались, а она не берет…
Чугун сокрушенно развел руками.
— А тут Тюлька. И говорит: я, мол, доброволец, желаю послужить общему благу…
— Общему, значит, благу, — улыбнулся Аксён.
— Да все нормально вообще! — тут же заверил Чугун. — Там же мелко, с гарантией… Он, кстати, только одну сетку достал, а там еще есть. Тюлькан, ты готов?
Тюлька плюнул.
Ничего с этим не поделать, подумал Аксён. Ничего. Болото. Навсегда.
Он направился к Чугуну.
Они часто дрались. Аксён быстро догнал брата по росту, на полголовы отставал только. Ну и в плечах был поуже, и кулаки тоже не такие квадратные. Зато Аксён был гораздо быстрее и злее. Ему было восемь, и он почти всегда проигрывал. В десять он первый раз отправил Чугуна в нокаут, на Первое мая. С одиннадцати число побед сравнялось с числом поражений.
Они не бодались уже давно, почти с месяц. Тогда победил Аксён.
И сейчас он собирался это сделать. Потому что Чугун надоел. И нарывался. Уже давно. И активно.
— Ого! — ухмыльнулся Чугун. — Брат восстал на брата! Гражданская война! Ну давай, давай, я тебе морду пощупаю!
Чугун перепрыгнул через перила.
— Давай, брателло! — ухмыльнулся он. — Давай!
Аксён знал, что Чугун его провоцирует на нападение. Он неплохо работает на опережение, силы в руках нет, но нарваться на летящий кулак… После этого можно и не подняться. Поэтому Аксён не спешил. Он знал, что сначала Чугун начнет обзываться, пытаться накрутить его, и на этом Чугуна легко будет поймать. Потому что Чугун псих. Настоящий.
Начали кружить друг вокруг друга. Вернее, кружил Аксён, а Чугун ждал. Кулаки держал не очень высоко, чтобы удобнее хлестануть по печени. Или в торец, Аксён отлично знал все его приемы.
— Ульянка — телка классная, — начал Чугун. — Просто первоклассная! Такая сочная — ой-ой-ой!
— Ага, — согласился Аксён. — Точно так.
— Ты молодец, Аксель, — хмылился Чугун. — Молодец. Воспитывал бабу с детского садика, дружбаны ее должны тебе спасибо сказать.
Отлично, подумал Аксён. Бьет по нервным узлам он хорошо, метко. Если бы Аксён не знал его, уже бы кинулся. И сейчас Чугун уже пинал бы его с большим человеческим удовольствием.
— Я видел ее на пляже, — продолжал Чугун. — Классный бабец! Такие буфера! Такая задница! Ты бы ее лучше мне уступил, а не Владику, я бы ей показал!
— Руколовой покажи, — ответил Аксён. — Хотя ей до твоих показателей дела нет никакого!
И знающе рассмеялся.
— Чего это? — насторожился Чугун.
— Того это, — теперь промурлыкал уже Аксён. — Встретил ее недавно на станции. Она с Крыловой беседовала. Как раз о твоих показателях.
Аксён рассмеялся уже оскорбительно:
— Говорила, что показатели у тебя…
Аксён презрительно сморщился.
— Так показатели, сильно ниже среднего, — на всякий случай Аксён показал пальцами. — Они так громко смеялись.
Чугун начал краснеть.
— Вот у ее дизельщика — о-го-го…
— Не, — Чугун сплюнул. — Не, брателло, ты Ульянке на фиг.
— Руколовой? — уточнил Аксён. — Ну да, у Руколовой есть люди…
— У Ульянки Владик. Сейчас ее, наверное, обжимает…
Аксён удержался, дернулся было, но увидел, как в глазах Чугуна мелькнуло торжество, остановился.
— Владик — пацан реальный, — не сдавался Чугун. — У него отец два магазина держит…
— А у Руколовой дизельщик, — оборвал Аксён. — Просто дизельщик.
— У нее я, — клюнул Чугун.
— Ты разве дизельщик? — Аксён развивал атаку. — Не, брателло, ты на дизельщика совсем непохож, ты на лошару похож. А дизельщик — мужик реальный!
Чугун цыкнул зубом.
— Ты гонишь, брателло, — промурлыкал он. — Нет у нее никого.
— Ага, — согласился Аксён. — Дизельщик тоже так думает — что у нее никого нет.
— Что за дизельщик?
— Ну, как что? Руколова — женщина-дизель, ей нужен дизельщик. Вот у него показатели…
Чугун не выдержал. Аксён знал, что так и случится, и был готов. Перевалил вес на правую ногу, пропустил Чугуна слева, поставил подножку и добавил по затылку кулаком.
Чугун воткнулся в землю. Тюлька радостно захлопал в ладоши. Аксён шагнул к Чугуну, но тот уже перевернулся на спину и ждал нападения. Приближаться к лежачему было опасно, Чугун отлично пинался, получить в голень совсем не хотелось.
— Может, мне в «табуретку» поступить? — задумчиво сказал Аксён. — Там открыли дизельные курсы. Годика через два вполне смогу к Руколовой подкатить. На дизеле. Знаешь, такая поговорка есть — «Мы с Иваном Ильичом вкалывали на дизеле»…
Аксён сделал ложный выпад, Чугун постарался его лягнуть, в ответ Аксён пнул землю. Носок ботинка поддел песок, и тот угодил Чугуну в глаза. Все как надо. Чугун заверещал и сделался беспомощным, Аксён прыгнул и ударил его в лицо. Ногой. Не очень сильно, нос разбить, или фонарь чтобы, или и то и другое вместе.
Чугун ойкнул, скрючился, прижал к лицу ладони, из-под пальцев показалась кровь.
— Так его! — Тюлька торжествующе заверещал. — Так! Бей!
Аксён пнул еще несколько раз и отступил. Чугун помотал головой и поднялся на ноги.
— Хорошо помахалися, — поморщился он. — По-братски. Скоро Тюлькан подрастет, тоже к нам присоединится…
— Не буду я с тобой драться! — заявил Тюлька. — Сам с собой дерись!
— Он не будет с тобой драться, он тебя отравит, — ухмыльнулся Аксён.
Чугун сплюнул кровь и вытолкнул в ладонь треугольник зуба. Поглядел бешено.
— Отравлю, — подтвердил Тюлька. — Ртутью. Я уже градусники начал копить!
— Не сдохни только раньше времени, — буркнул Чугун. — Доходяга…
Он присел и стал медленно завязывать распустившийся шнурок. Бормотал что-то про братьев Карамазовых, плевался кровью, шнурок не завязывался, Чугун остановился.
— Вот урод… — разочарованно прошептал он.
— Сам урод! — крикнул издали Тюлька.
Чугун бросил шнурки и выпрямился.
— Значит, все-таки продолжим? — усмехнулся Аксён.
— Родственнички… — Чугун плюнул. — Сволочь, пиво увел. Ну, надо же…
Аксён оглянулся. Возле колодца пребывал Тюлька, авоська же с пивом растворилась. И дядя Гиляй тоже. Он припомнил, что и во время драки его видно не было, хорошее это качество — уметь вовремя раствориться. Дядя явно был специалистом.
— Это не я! — тут же заверил Тюлька. — Я не брал!
— Заткнись, баран мелкий… Я бы вас всех…
Чугун задохнулся. Он был так глубоко потрясен дядиной подлостью, что даже не выматерился.
— Так тебе и надо.
— Так и надо… Во семейка, во симпсоны, блин, жизнь удалась… Уроды, один хуже другого…
Чугун вытер руки о рубашку.
— Если бы не Верка, я бы этого Гиляя уже тридцать раз выгнал… — сказал он. — А она хнычет: «Он на папку так похож, он на папку так похож…» Тошнит просто… Чего смотрите, обезьяны?
— Сам обезьяна! — огрызнулся Тюлька. — Бабуин!
— Ага, обезьяна… А Волковы-то ваши не приехали. А уже первое апреля, поздравляю, балбесы!
Чугун показал двойной «фак» и направился к лесу, Аксён подумал искать дядю, похищение пива не должно остаться безнаказанно.
— Какое сегодня? — осторожно спросил Тюлька. — Уже апрель, что ли? Я думал, тридцать первое еще…
— Давай домой, — ответил Аксён. — Тучи какие-то, холодно. Печь затопим, кашу сварим, может…
Они вернулись в дом. Матери не было. Аксён попробовал вспомнить, была ли она вчера, но не получилось, кажется, она собиралась куда-то. А может, и не собиралась. И какой сегодня день, тоже не вспомнил, то ли март, то ли апрель, а на календарь смотреть не стал, взялся за печь.
Печь не разжигалась, Аксён промучился почти час. Распсиховался, забил дровами под завязку, даже ногами запихивал, сунул ворох «Светлой Силы», она лучше всего растапливала, но не помогла даже «Светлая Сила». Только дым.
— Жаль, «Оракула» нет, — вздохнул Тюлька. — Он как бензин горит. Или «Губернские Ведомости». Ты трубу прожги…
— Сам прожигай. — Аксён бросил спички. — Надоело… Чай пить будем. С сушками.
Они долго пили чай, Аксён замачивал в стакане сушки, а Тюлька ел сахар ложкой. Потом Аксён ушел к себе, задернул на дверях занавеску, сел за стол.
Тюлька взялся возиться с печкой, гремел дровами.
Аксён достал бумагу и стал писать письмо.
Как только сел за стол, сделалось еще холоднее, даже пар изо рта повалил. Ноги озябли, и он спрятал их в валенки, хотел перчатки еще надеть, но в перчатках не ворочались пальцы, пришлось так.
Это было очень важное письмо, главное письмо, он хотел написать его уже давно. Год назад, потом полгода, потом тогда, зимой. Потому что сказать было тяжело, не получалось совсем, он боялся, что и сейчас не получится.
Никогда не получится, как ворон каркнул. Никогда. Страшное стихотворение, а в голове вертится. И змея с календаря улыбается.
Тетрадь в клеточку, вырвал листок. Подумал, что на таком писать письмо нельзя. Ленты для кардиограмм, розовые и бесконечные. Много, еще три ящика, как-то раз, совсем давно, в поликлинике выдали зарплату за полгода натурой. Кому-то достались стулья, кому-то кровельное железо, врачи получили спиртом, матери перепала бумага.
Ленты оказались не так уж и бесполезны. Ими были оклеены стены в зале и на кухне, они прекрасно шли на растопку печи, вместо туалетной бумаги тоже использовались частенько. Ульяна у него в гостях не была ни разу — Аксён следил за этим особенно, поэтому вряд ли узнала бы бумагу.
Аксён раздышал ручку, нарисовал пару звездочек и вывел: «Привет, Ульяна!»
Как тогда, ну, когда он ей сказать собирался. Ничего не идет в голову. Чувствовать чувствуется, а как написать…
«Моя жизнь очень изменилась», — написал Аксён.
Надо написать. Как он ждал апреля. Как Тюлька ждал апреля. Как бесконечен был каждый день. Как все отодвинулось и тошнотворно замедлилось, даже и кровь, как перестал чувствоваться вкус, съежился до кислого и соленого. Как хотелось кричать, а когда не хотелось кричать, то хотелось спать, потому что каждый день был бесконечен.
«Я много думал про нашу последнюю встречу».
Тут Аксён придумал, что надо написать про ворона. Что это не в стихах ворон прилетел, а на самом деле. Прилетел, уселся нагло и смотрел, а он сам перевернуто отражался в черном глазу…
Это была отличная мысль. Аксён зачеркнул про последнюю встречу и собрался про ворона, но не успел, поскольку в дверях нарисовался Чугун, просунул сквозь занавеску голову.
Аксён отгородил написанное локтем, Чугун сказал:
— О!
— Что надо?
— О, блин, Лермонтов! — Чугун хлопнул ладонью по стене. — Чего, брателло, пишешь оперу?
Он покачивался. Даже качался. Поперек шеи тянулись две свеженькие царапины, похоже, что от ногтей. Наверное, Руколова его задушить хотела. Покачивался он, конечно, не от этих царапин, пьян просто был. Нажрался. Быстро и эффективно, умел.
— Ну как? — поинтересовался Аксён. — Застал дизельщика?
— Нет никакого дизельщика, — Чугун потрогал шею, — нагнал ты, Аксель. Да я и так знал, что ты гонишь…
— Что надо-то, убогий? — спросил Аксён. — Бабла нет, и не дам, займи у дяди.
— Бабла… — Чугун хлюпнул носом. — Да у меня у самого…
Он сунул руку в карман, выгреб кулак денег.
— Вот… — Чугун потряс. — Вот они…
— Велосипед, что ли, у Руколовой пропили? — поинтересовался Аксён.
— Тебя пропью! — Чугун злобно спрятал деньги обратно. — Я вообще не пью!
— Вали отсюда, мешаешь…
Чугун щелкнул языком.
— Ну да, ну да, мешаю… Волчихе своей строчишь?
— Вали, говорю! — Аксён стянул валенок, швырнул не глядя.
— Да… — Чугун устроился в койке Тюльки. — Сегодня отличная погода… Снег собирается. Знаешь, а у меня тоже вот была такая любовь…
Аксён оторвал от ленты кусок, свернул, спрятал в карман.
— Ее звали Юлия… — продолжал вспоминать Чугун. — Она жила там, возле элеватора…
— В пропиточной, что ли? — поинтересовался Аксён.
— Сам ты в пропиточной… У них дом там был, такой зеленый, еще раньше…
— Это тебе показалось. — Аксён понял, что продолжить письмо ему не удастся. — Я имею в виду про зеленый.
— Юля жила в таком зеленом доме, а отец у нее работал машинистом…
— Доильных установок? — уточнил Аксён.
— Каких еще доильных… Насосных…
— Дизельных, может?
— Ну хватит, а? Не надоело еще?
— Что тебе сейчас от меня надо? — раздельно спросил Аксён.
— Отец у нее был просто машинист, на тепловозе. Мы так дружили…
Чугун всхлипнул, и Аксён понял, что братец принял больше, чем обычно. Украл у Руколовой велосипед, пропил, она его за это пыталась задушить, потом помирились и вместе отметили продажу.
Так наверняка и случилось.
— Там старая дорога была. — Чугун ткнул пальцем в воздух, попал в стену, палец застрял в щели.
Хорошо так застрял — Чугун потянул, палец не выдернулся. Он принялся ворочаться, пытаясь добыть палец из бревен, — безуспешно.
— Оригинально… — сказал Аксён. — Может, за кусачками сходить? Раз — и все.
— Я тебе сам… — Чугун замолчал и замер.
— Юлю вспомнил?
— А-а! — Чугун завопил. — А-а-а!
— Юлю все-таки вспомнил? — спросил Аксён.
— Там кто-то есть! — крикнул Чугун. — Кто-то есть! Оно кусает меня за палец!
— Это Маруська. Ты, наверное, в ее гнездо попал. Ты не волнуйся, она тебе не больно палец отъест, она аккуратная…
— Я тебе отъем! — гаркнул Чугун.
— Надо маслом смазать, — посоветовал Аксён.
— Ну так смажь!
В голосе Чугуна пело страдание.
— Надо к Крыловой идти, — зевнул Аксён. — А она закрылась уже, наверное…
— Оно жрет!!!
Чугун испустил тяжелый нутряной чвак.
Аксён горестно вздохнул.
Чугун уперся головой в стену, напряг шею, оттолкнулся.
Палец освободился. Он был совершенно не объеден и вообще не поврежден. Чугун оглядел его с разных сторон и успокоился.
— Забили бы щели, — он плюнул в стену. — Живете как в берлоге…
Скептически оглядел комнату Аксёна и Тюльки.
— Скучно тут у вас… Слушай, Аксён, хочешь я тебе покажу что-то?
— Могилу Юли?
— Какая Юля? А, нет-нет… Покруче. Идем в лес.
Чугун катапультировался из койки, отряхнулся, пнул ногой стену-обидчицу.
Письмо написать все равно было теперь уже нельзя, застревание пальцем в стене испортило все настроение, в таком настроении лучше в письма не пускаться.
— Летающая тарелка, что ли?
— Не… — помотал головой Чугун. — Круче. И ближе. Интересное. Летающая тарелка за Алёшкиным болотом утонула, а тут рядом. Пятьсот метров. Пойдем, не пожалеешь, брателло.
Все равно.
Пусто. На пятьсот метров Аксён был согласен. К тому же в прошлый раз, когда Чугун вот так зазывал его в лес посмотреть интересное, удалось разжиться хорошими зимними ботинками. И даже не ворованными. Ну, не совсем ворованными, бельгийцы прислали зимнюю одежду, ее разворовала местная администрация, а Чугун со товарищи украли уже у администрации. Так что в лес стоило сходить.
К тому же все равно.
Время убить надо, ворон спугнется. А письмо потом, вечером. Может, стоит даже уйти к мосту, потом, под мостом хорошо. Объевшийся сахаром Тюлька спал под нерастопленной печкой в обнимку с Жужей.
— Ладно, пойдем.
Они выбрались из дома. Чугун держался крепко и старался шагать прямо. В сторону леса. Аксён за ним, руки в карманы. Шагов через триста дом растворился между деревьями, Чугун тормознул, почесался и двинул дальше. Аксён считал шаги и переводил их в метры. Метров было уже семьсот, однако Чугун не собирался останавливаться, перся и перся. Начался валежник, воздух запах опятами, Аксён даже стал приглядываться к влажным корням, опята он любил… Какие опята весной… Хотя бывают, дикие опята и весной случаются.
Чугун запнулся.
Он раскинул руки, упал на бок, закатился под поваленное дерево и стал там возиться.
— Ты что, опять пальцем застрял? — усмехнулся Аксён.
Чугун не ответил, ковырялся, ковырялся и, наконец, вылез сам и вытянул за собой длинный резиновый кулек.
Камера от «КамАЗа», определил Аксён. Или даже от «Беларуси».
— Значит, все-таки Юля, — сказал он. — Ты ее что, замариновал?
Чугун не ответил, он растянул проволоку на этом резиновом кульке и вытащил автомат.
Аксён сел.
Это был настоящий автомат Калашникова. «АКМ 74М», десантный вариант, Аксён видел такие в кино. Автомат был перемазан коричневой смазкой. Чугун извлек из-под дерева брезент, расстелил его на земле и принялся протирать оружие.
Аксён наблюдал. Чугун как-то изменился. Нет, он был все такой же, с дрожащими руками, с распухающим пальцем, с дебильной ухмылочкой и тяжелым дыханием, но при этом все-таки изменился. Стал серьезным и опасным. Оружие его преобразило. Аксён понимал, что это только в воображении, что Чугун такой же…
Интересно, зачем он вдруг решил его показать? Хотя Аксён давно уже перестал понимать Чугуна, от постоянной пьянки тот давно разложился мозгами. Автомат это прекрасно доказывал.
Чугун неумело разобрал оружие, разложил части на дерюге, и стал их чистить.
— Откуда?
— Оттуда, — Чугун кивнул за плечо. — Давно уже запас. Короче, один сапог продал. Помнишь, пожар у пэвэошников был? Они тут направо-налево торговали, только ленивый не вооружился… А потом сказали, что сгорело все. А мы тогда вагон как раз разобрали… Я за него…
Он похлопал по прикладу:
— Я за него две микроволновки отдал. И патроны еще взял…
Чугун отстегнул шомпол, снарядил ершиком, вставил в ствол.
— Оружие любит чистоту, — изрек он. — Тут надо осторожно…
Руки у него уже почти не дрожали.
Аксён посмотрел по сторонам. Конечно же, вокруг никого, какой дурак будет болтаться по лесу весной? Но на всякий случай он поднялся и огляделся внимательнее.
Пусто.
Чугун уже собирал автомат. Это получалось у него еще хуже, чем разбирать, но дело постепенно двигалось.
— Смотри, не сболтани кому, брат Гримм. — Чугун вернул шомпол на место, щелкнул затвором, поставил на предохранитель.
Магазин не прицепил.
— Не дурак.
— Я знаю. — Чугун вытащил из резиновой емкости железный ящичек, отстегнул замок, достал бумажную пачку.
— Зачем тебе автомат? — спросил Аксён.
— Патроны сапог тоже продал, — не услышал Чугун. — Я еще гранат хотел, но у него уже кончились, боксерам все загнал…
Чугун разорвал бумагу и просыпал патроны на брезент.
— Зачем он тебе? — повторил Аксён.
— Как зачем, брателло? — Чугун принялся закладывать патроны в магазин. — А менты если? Знаешь, менты стали настырные, дышать не дают людям, бабло только так трясут. Савельев как волк рыщет! Савельев и менты придут — а я их очередями!
Чугун изобразил, как это все будет происходить. Выглядело беспощадно. Переклинило патрон, Чугун попытался затолкнуть силой, поранился, облизал палец.
— Для чего заряжаешь-то? Стрелять будешь?
— Влегкую. — Чугун вогнал патрон. — Все, готово, тридцать штук. Пойдем?
— Ты что, серьезно?
— Конечно, серьезно. Это интересное дело, мы уже…
Чугун поморщился, с трудом поднялся на ноги, загнал брезент под елку.
— Автомат — реальное дело вообще. Для ментов, для дяди, для сволочей разных, для бульдозериста… то есть для этого, дизельщика. Пойдем, дурило, покажу.
— Куда?
— На Номжу.
— Это же близко, все услышат…
— Не услышат, не боись, братишка знает, что делает… Слушай, Аксель, а давай бензозаправку подломим, а? Я уже прикинул, как: я надену маску и войду, там все время пенсионерки работают…
Чугун икнул.
— Не колотись, дурилка, шутю, к чему мне твоя заправка, она озеровская, за нее десятчик ввалят… А сначала пулю. Пойдем, дорогуша.
Чугун закинул автомат на плечо.
До Номжи на самом деле было близко, меньше километра, но они добирались долго. Чугуна снова развезло, он цеплялся за деревья, иногда втыкался в них, два раза падал, но все равно упрямо поднимался. С каждым падением его разбирало все сильнее и сильнее, и Чугун забирал все больше в сторону. Аксён его не поправлял. Там было болото, но Аксён не поправлял.
В болото они не попали, но и реку не нашли, немножечко заблудились. В лесу, конечно, легко заблудиться, особенно если солнца нет, но Аксён не переживал. Потому что дорога. Поезд, особенно весной, слышно километра за четыре. Пойдет поезд, и сразу станет ясно, где восток, где запад, где Номжа.
— Стоп! — Чугун остановился. — Пришли, кажется… Вот тут сучочек…
Он приложился к сосне, повесил на сук автомат.
— А речка где?
Чугун осоловело обвел взглядом пространство.
— Пересохла…
Чугун икнул.
— Это все они… Ну да ладно, отрыгнется… Тут место тоже подходящее в общем-то, можно и тут…
— Что тут?
— Там, под дубом, посмотри, в яме, — велел Чугун. — Там всегда валяются…
Дуба никакого не было, была совсем непохожая на дуб сосна, но Аксён на всякий случай посмотрел. Ничего. Шишки гнилые.
— Бутылку возьми…
— Там бутылок нет.
— Да? — Чугун приблизился к Аксёну и заглянул в яму.
— Да.
— Где это мы… — Чугун огляделся. — Что за лес?
— Хвойный, — ответил Аксён.
Чугун принялся осмысливать эту информацию. Аксён подошел к автомату, потрогал его пальцем.
— Эй! — очнулся Чугун. — Осторожно там, не игрушка…
Он замолчал, потом выдохнул:
— Слушай, Аксён, а во что мы стрелять-то будем, а? Давай в тебя, а? Ты побежишь, а я по тебе… А потом наоборот… Шучу. Будем стрелять по кепке…
— По какой кепке? У нас кепок нет.
Чугун пощупал голову.
— Действительно, нет, не ленины, блин… Ладно, кепки нет… Давай, снимай футболку.
— Свою снимай, — огрызнулся Аксён.
— Как скажешь… Что же вы все такие жадные, Карамазовы? За копейку удавитесь…
Чугун сбросил куртку, стащил футболку, приладил ее к дереву.
— Хорошо… Теперь немножечко постреляем… С тридцати шагов…
Чугун вооружился и стал отсчитывать шаги. На тридцати четырех остановился. Снял «калашникова» с предохранителя, загнал патрон.
— Отойди-ка в сторону, парень, — сказал Чугун кому-то и указал рукой, куда отойти.
И стал целиться.
Долго. Футболка оранжевела, ее было отлично видно на фоне серо-синей природы, недалеко, можно доплюнуть.
Аксён ждал выстрела.
Хорошо бы взять автомат, думал он. Хорошо бы пойти в город. Что-нибудь сделать. Расстрелять этого Владика. Или Вадика. Хотя это глупо. Все глупо, нет ничего верного, лес, дорога, синева.
Что-то надо сделать.
Заорать.
Автомат просвистел. Аксён ожидал чего-то более грозного, в кино автоматы грохотали как ненормальные, гильзы звенели, из ствола вылетал огонь. Ничего похожего. Автомат именно просвистел, жестяным звонким звуком.
И еще было непохоже — автомат в руках брата пополз вверх, большая часть пуль ушла в небо, срубила толстую ветку. Сам Чугун на ногах не устоял, свалился на спину, автомат бухнулся в мох.
Аксён приблизился, ткнул Чугуна ногой, тот захрапел. Пахло порохом. Автомат дышал синеватым дымком. Аксён подцепил его за ремень и поднял. Приложил к плечу. Прицелился. Раньше он стрелял из самодельной воздушки, принцип прицеливания был такой же. Отыскал в рамке оранжевое, нажал на курок.
Автомат дернулся, но не сильно, Аксён успел посчитать — три патрона.
Футболка продолжала висеть. Аксён приблизился. Дырки были. Три штуки. Наискосок. Маленькие и аккуратные. Под футболкой они тоже нашлись, в дереве, по краям уже начинала слезить смола.
Аксён вернулся к брату.
— Люсечка, — сказал Чугун, — а поедемте в Геленджик…
Аксён прицелился.
В этот раз он стрелял очередями, короткими, по три патрона. Он почти не прицеливался, но получалось ровно, Аксён странным образом чувствовал оружие и знал, куда придутся пули.
Потом затвор щелкнул вхолостую и автомат замолчал.
Аксён нажал на курок еще несколько раз, все — патроны кончились. Он положил оружие рядом с братом.
— О, блин, отрубился… — Чугун вдруг сел. — Чего-то приснилось такое…
Чугун подтянул автомат к себе.
— У меня, кажется, эта… клаустрофобия… — он с трудом поднялся на ноги. — Летаргия то есть… Стою — и вдруг засыпаю…
Он сощурился и уставился на футболку.
— Ого… — Чугун потер глаза. — Хорошо…
Чугун проковылял до футболки и стал тыкать пальцем в дырки, считать. Сбился, содрал, наступил ногой, дернул вверх. Футболка разошлась на две части. Чугун проверил наличие патронов в магазине и опять обругал невидимого парня:
— Эй, пацанчик, сдуйся в вакуум.
И показал рукой, как именно.
Аксён подумал, что дело плохо. Если он уже видит невидимых… Такой Чугун может стать опасен. Да еще и с автоматом.
— Вот так, Аксён, — Чугун кивнул на футболку. — Вот так буду ментов крошить, если сунутся… Савельев, он на меня уже смотрит…
Чугун потряс автоматом и снова принялся снаряжать магазин — щелк-щелк-щелк.
— Учись, душара, стрелять как надо. В кочерыжку… Наколка у меня одна есть, Кржижановский… Пойдем домой… Савельев, волчара, нюхи нюхает… Хотя нет, я один пойду, чтобы не демаскировать…
Чугун отсоединил магазин, проверил, спрятал в карман. Сложил приклад и принялся прятать оружие под куртку. Не получалось, Чугун злился и вертелся, в конце концов автомат провалился куда надо.
— Аксель, — Чугун зевал, — Аксель-Аксель, собирай патроны… То есть эти, гильзы… Чтобы ничего, вдруг какой следопыт следопытить будет… Сам я не соберу…
Аксён присел на мох и стал собирать гильзы. Это было нетрудно, они блестели, а некоторые даже дымились. Выуживал их из синевы и складывал в карман. На семнадцатой штуке в голове лопнула петарда.
Серебристого цвета.
Аксён открыл глаза. Голова болела. Но не вся, а только затылок. Аксён попробовал рукой и обнаружил продолговатую шишку.
— Это я тебя прикладом, — ласково сообщил Чугун.
— Ты чего…
Но договорить Аксён не успел — Чугун упер ствол в щеку и надавил. Больно, на десне порвалась кожа.
— Думал, меня так сделать легко?! — Чугун щелкнул затвором. — Думаешь, что выбил мне зуб и все?!
Чугун надавил еще, Аксён почувствовал, что еще полмиллиметра, и зуб сломается.
— Дизельщик! — Чугун убрал ствол. — Глумиться надо мной вздумал! Щенок! Я тебе уши… отстрелю.
Аксён не шевелился. Он знал, что Чугун не выстрелит. Знал, что Чугун трус. Мог выстрелить автомат. Казалось, что у него есть душа, что он живет сам по себе…
Да и пальцы у Чугуна дрожали, могли подтолкнуть оружие к необдуманному шагу.
— Будешь нарываться, братан, — шлепну, — прошипел злобно Чугун. — И больше меня не цепляй, я тебе не сопля какая, чтобы меня цепляли. Ты понял?
— Понял.
— Это хорошо, братан. Это радует. А чтобы ты получше запомнил, я сейчас…
— А-а-а! — откуда-то, прямо из воздуха, вылетел Тюлька.
Пулей.
На самом деле пулей, с низко опущенной головой, прижатыми к груди руками, собранный и злой. Крякнул, врезался Чугуну в живот.
Автомат отлетел в сторону, Чугун сломался пополам и упал.
Тюлька тоже упал, но сразу поднялся на четвереньки.
— Проследил, щенок, — Чугун выругался, переворачиваясь. — Весь в брата…
Тюлька огляделся дикими глазами, увидел автомат, подполз к нему, с трудом поднял.
— Лежать! Лежать, собака!
— Ты чего, Тюлькан? — Чугун сел.
— Убью! — крикнул Тюлька. — Убью!
Он навел оружие на Чугуна. Забавная штука получалась, Тюлька весь трясся — то ли от страха, то ли от холода, от ярости, может. Он сам трясся, автомат же при этом оставался недвижим. Тюлька трясся как будто вокруг него. Аксён отметил странный эффект — виден в основном автомат, Тюльки было гораздо меньше. Аксён успел отметить, что правый карман пальто оторвался с мясом…
— Тюлькан! — в голосе Чугуна проскочила слеза. — Тюлькан, ты чего? Мы же в шутку!
— Убью! — прошипел Тюлька. — Убью, сволочь!
— Славка! — Чугун всхлипнул. — Славка, ты чего?! Мы же с Акселем прикалывались просто!
— Сдохнешь! Сдохнешь! Сдохнешь!
— Не надо, Славка!
— Аксель! Ты чего молчишь?! Скажи ему, что мы шутили!
Аксён поднялся на колени. Отряхнулся.
— Ребята! — всхлипнул Чугун. — Вы чего творите? Не надо…
Аксён улыбнулся.
— Мы шутили, Тюлька, — сказал он. — Дай автомат.
— Точно? — спросил Тюлька.
— Точно.
Аксён отобрал у Тюльки оружие.
— Совсем с катушек спрыгнул, — выпрямился Чугун. — На родного брата…
Аксёну даже показалось, что он протрезвел, причем здорово.
— Ну, вы даете, — Чугун приходил в себя. — Братишки… Непростые ребята… Хотел показать вам, чтобы как между своими было, чтобы никаких тайн… А вы упыри какие-то… Ненормальные. Не, с вами, видно, по-нормальному никак…
— Гадина! — Тюлька сжал кулаки. — Гадина!
— Да ну вас, — Чугун сделал обиженное лицо. — Одни тут веселитесь, я пойду…
— Иди, — сказал Аксён. — Иди. Братишка.
Чугун уходить не спешил, переминался с ноги на ногу, сопел.
— Что тебе, кривоногий? — спросил Аксён.
— Что-что, пушку отдайте. На место надо положить, не игрушки это…
— Не отдавай! — сказал Тюлька. — Не отдавай ему, теперь это наш!
Аксён протянул автомат Чугуну. Тот прищурился — не ловушка ли, потом взял.
— Пойду, — закинул на плечо. — У меня дела еще… А ты, Килька, крут. Если что, отобьешься! Сразу видно, что Аксентьев…
— Вали, давай, — Аксён хмыкнул. — Вали, надоел уже.
— Гильзы-то собери, — сказал Чугун. — Так, на всякий эмчеэсовский.
И Чугун ушел. Не покачиваясь.
— Зачем ты ему отдал? — нахмурился Тюлька. — Был бы настоящий автомат! Это здорово!
Аксён помотал головой:
— Не, Тюлька, это не здорово. Совсем не здорово. Это опасно.
— Да чего опасного-то?
Надо утопить, подумал Аксён. Надо обязательно утопить. Или перепрятать. Оружие и дурак — вещи несовместные. Перепрятать. Лес большой.
— Опасно. Оружие… Слушай, Тюлька, и так жить тошно, зачем нам еще пушка?
— Не знаю…
— А я знаю. Я вообще все знаю, у меня так случается — иногда я вдруг все знаю. Двенадцать секунд знаю все, а потом забываю. Но кое-что из этого всего знания успеваю запомнить.
— Все знаешь? — Тюлька недоверчиво прищурил левый глаз.
— Почти все.
— Тогда скажи: почему все так?
— Как?
— Так.
Тюлька сунул руки в карманы, одна рука не попала, Тюлька поглядел на нее с удивлением.
— Так бывает, — ответил Аксён.
Загнать автомат. Тысяч за десять, наверное, можно. Купить Тюльке куртку. А пальто Жужже. Не, лучше все-таки утопить. Не Жужжу.
— Ты вот что, Славик…
Аксён нащупал в кармане сигареты. Закурил.
— Ты никому не говори, ладно?
— Про что?
— Про автомат. — Аксён выдохнул дым. — Автомат ты не видел. Понятно?
— Да понятно, конечно, не дурак. Не скажу.
— Вот и хорошо…
— А дяде?
— Дяде тоже. Дяде ни в коем случае! Дядя… он как выпьет, болтает много…
— Ясно. Он вообще прикольный, свинец плавит. Уже, наверное, ведро наплавил.
— Герой.
— А мне на Темных озерах понравилось. Слушай, а давай мы туда Волковых возьмем? Петьку и Ульяну. Они приедут, и мы пойдем! У них палатка большая есть, будем в ней жить…
— Конечно, — сказал Аксён. — Я и сам об этом думал.
— Правда?!
— Ну да, много раз. Мы с Ульянкой всегда туда ходили, сейчас тоже пойдем. Все вместе. Только они должны все-таки один день отдохнуть. И в доме своем прибраться. После зимы…
— Ну да. И «Сони» надо еще подключить… Почему они не приезжают?
— Они на море поехали… Пойдем, может? Пойдем к речке?
Тюлька согласился. Они шагали к Номже, Аксён рассказывал, почему они не приехали.
Сначала ремонт. Они уже давно хотели у себя дома крышу перекрывать. Стали перекрывать и замотались — то этого нет, то того. И дядя Федор палец вывихнул. На ноге. Молоток на себя уронил — вот и опять замедление, а какие из Петьки с Улькой работники, ты и сам знаешь. А потом они на море двинули, там сейчас неспокойно. Там шторма, и самолеты постоянно задерживаются — взлетная полоса льдом покрывается. Погода нелетная. Но это ничего, раз в день полосу обязательно поливают солью — и все самолеты улетают. Так что Семиволковы скоро будут. Сначала они приземлятся в Москве, а потом будут добираться на шарьинском, а он в Ломах не останавливается. Так что они проскочат до города, и только потом уже будут возвращаться…
— Они не приедут. — Тюлька вдруг резко остановился. — Не приедут. По телику говорили, что самолетный бензин подорожал. И самолеты не летают. Они там застряли!
— Ерунда, — успокоил Аксён. — Никто не застрял. Вчера президент выступал, велел всем керосин раздать. Так что там все в порядке, самолеты вылетают, можешь не бояться. Только вот лед…
— Не слышал, что вылетают…
— Дрых весь вечер, вот и не слышал.
— Я проверю, — пообещал Тюлька. — Как только домой придем, я сразу новости погляжу. Пойдем сейчас прямо, а?
— Номжа рядом, — кивнул Аксён. — Может, посидим все-таки? У меня нога болит что-то… Да и до новостей еще два часа почти.
— Ладно, давай посидим. Только чтобы реку было видно.
Они спустились к самому берегу. Тюлька выбрал тощую березу, забрался до верхушки и, обхватив ствол руками и ногами, опустился до земли, повиснув головой вниз.
Аксён представил: березка распрямится, подкинет Тюльку в воздух и тот улетит. Далеко. Куда-нибудь к морю.
— Смотри, я на парашюте! — крикнул Тюлька и тут же свалился.
— Я вот так однажды свалился — и палец сломал. — Аксён продемонстрировал кривой мизинец. — В жизни надо быть осторожнее.
— Из такой березы можно ловушку устроить, — Тюлька указал на березку. — Я знаю, где Чугун автомат свой прячет. Там можем сделать такую петлю, он полезет — и его вверх как дрыг! Повисит, зараза!
— Да плюнь ты на него, — посоветовал Аксён и для наглядности плюнул в реку. — И не думай. Мы сами по себе вообще, пусть Чугун сам подыхает…
Аксён достал из кармана гильзы, пересчитал еще раз. Тридцать штук. Все на месте. Вода закручивалась в черные маленькие водовороты, в глубине на песке лежали ерши с фиолетовыми глазами ворона. Аксён опустил руку в воду, почувствовал холод. Разжал пальцы, и гильзы выскользнули.
— Сволочь он, — Тюлька швырнул в реку камень. — На самом деле его отравлю, у меня уже четыре градусника есть.
Полянка была обставлена со вкусом. Старый диван, несколько покрышек, приспособленных под кресла, торшер, раньше электрический, а теперь с керосиновой лампой, дырявая ширма с драконами. Отгораживаться тут, конечно, было не от кого, но, видимо, ширма сообщала дяде душевный уют. Сбоку гора распотрошенных аккумуляторов, в центре круг, выложенный кирпичом, над ним тренога с кастрюлей. Костер прогорел, свинец в кастрюле посерел, через редкие трещинки пробивался блеск.
Печки с туркой уже нет, зато рядом с костром старая чугунная ванна с мелким песком и тут же пирамидка из блестящих свинцовых брусьев.
За ванной располагался небольшой тазик с тем же песком, и костерок, на кирпичах ковшик с длинной деревянной ручкой. А еще длинная доска. Три дня назад доски не было, и Аксён заинтересовался.
На доске в линию были выстроены странные уродцы. Какие-то кособокие фигурки, как будто на город лилипутов бросили атомную бомбу, и серьезно мутировало уже первое поколение. Или на выставку актуальных художников похоже, однажды Аксён видел такое по телику, только те уродцы были еще уродливее, и тоже атомная бомба.
Аксён присел на полено и с удивлением обнаружил, что уродцы не так просты, вернее, это не простые уродцы. Тут были колченогие бэтмены, однорукие человеки-пауки, черепашки-ниндзя со слипшимися панцирями и поэтому похожие на сиамских близнецов, железные человеки и песчаные человеки, монстры тысячелетия, простые солдатики с пулеметами и базуками, тараканы, скорпионы, и серебряный серфер, и много фигурок вообще незнакомых существ, впрочем, это могло быть и обычным дефектом литья. И вообще отсутствие мастерства неожиданно придало фигуркам какую-то странную художественность, они были живыми, они будто сдвинулись, и их в момент этого движения залили жидким металлом. Аксёну понравилось.
Ульянке тоже, наверное, понравилось бы. Как-то они бродили по лесу, наткнулись на необычное дерево, когда-то его скривило ветром, потом завязало в узел, потом еще молния сверху, Аксёну тогда тоже понравилось, а Ульянка вообще просто обалдела. Она ходила вокруг этого дерева, трогала кору, фотографировала на телефон, хмыкала и хмукала, наверное, час целый вокруг вертелась, Аксён ее с трудом оттащил…
Аксён тоже хмыкнул, обнаружил на доске несколько свинцовых деревьев. А в конце тусклыми жуками сидели свинцовые автомобильчики и тяжелела мрачная свинцовая бабочка. Тюлька занимался домашней металлургией не в корыстных целях, а так, для души. Аксён даже подумал, что Тюльку волновали какие-то художественные электричества, подумал, что надо будет спросить. Но ни самого Тюльки, ни дяди Гиляя не было. Аксён решил, что они, наверное, побежали обедать, но понял, что нет, обедать не отправились — дядя Гиляй разлил бы свинец по формам, не оставил бы кипеть в котле.
Что-то случилось.
Аксён просунулся под елки, и стал медленно пробираться по тропинке к дому, и почти сразу увидел дядю Гиляя. Дядя стоял на корточках и смотрел в театральный бинокль в щель между еловыми лапами.
— Стоять, — сказал он Аксёну, не оборачиваясь.
Аксён остановился.
— Иди сюда, — поманил рукой дядя.
Аксён подошел, присел рядом. Дядя Гиляй сунул бинокль.
— Что за мент?
Аксён приложил бинокль к глазам. На крыльце дома действительно стоял человек в милицейской форме. Курил.
— Это Савельев, участковый наш, — объяснил Аксён.
— Савел… Что ему нужно?
— Не знаю… Может, Чугун что-нибудь накосячил… А вообще он всегда цепляется…
— Чугун пьяный с утра, что он мог накосячить… Хотя, может, с вечера что-нибудь… Я послал Тюльку за сигаретами, а его все нет и нет, потом гляжу — мент…
— Я же говорю, Савельев иногда заходит, работа у него такая. Он тут рядом живет, в Неходи…
— Ты мне про ментовскую работу не рассказывай, я знаком с нею! Ты иди лучше туда, разузнай. Если что…
— Что — что? — спросил Аксён.
— Ну что, то. Если мент вдруг мной заинтересуется, ты знак подашь. Вот так, пальцем… — Дядя Гиляй продемонстрировал большой палец. — Понял?
Аксён вернул бинокль и направился к дому.
Савельев почти сразу его увидел и помахал рукой. Аксён помахал в ответ.
— Привет, Иван, — Савельев отбросил окурок. — Ты почему в школу не ходишь?
— Денег нет на билеты, — ответил Аксён. — А пешком не могу, я не Ломоносов.
— Да уж где там… Денег, говоришь, нет? — Савельев сощурился. — А я про другое слышал…
Аксён пожал плечами.
— А я слышал, что вы с братьями в Монако неплохо приподнялись. Так?
— Ну, так…
Аксён не любил врать Савельеву. Савельев был все-таки человек, хорошим людям Аксён старался не врать. Ну только в крайних случаях.
— Завязывали бы с этим. Ну, ты и мелкий, Чугун, конечно, уже все, бесполезно…
— Все?
— Ага.
— А вы откуда знаете?
Савельев достал еще сигарету.
— Я не знаю, я вижу. — Он закурил. — Просто вижу. Если человек безнадежен, то это видно. По твоему старшему брату видно. А по тебе пока нет. Так что думай. Вы на Монако неплохо подняли…
— Мы не украли ничего.
— Сегодня не украли… Знаешь, Иван, все бывает когда-то в первый раз. А у многих первый раз бывает и последним. Ты неглупый, я знаю. Так что смотри сам.
— А вы зачем вообще пришли? — Аксён насупился. — Меня спасать?
— Да нет. То есть спасать не я буду. У нас обход. К вам социальный работник просто. А я сопровождаю, местечко у вас тут… сам знаешь.
Аксён не стал с ним больше разговаривать, плюнул, пнул дверь.
Социальный работник был новым. Новой. В прошлый раз приходила толстая усталая тетка, в этот раз прислали молодую, лет двадцать пять всего, и худую. Она неловко сидела на табуретке, губы кусала. Перед ней на полу сидел Тюлька, он демонстрировал социальной работнице мылоход, построенный на смену утерянному вездеходу и жужжал. Тюлька. Мылоход — кусок хозяйственного мыла с приделанным моторчиком, работающим от батареек. В теории мылоход тоже должен был передвигаться практически по любым поверхностям, однако пока передвигался только по полу. Впрочем, вполне удачно — с упорством заводного крокодила ползал по кругу, умудряясь при этом еще и хромать, хотя ног у него не было совсем.
— Здравствуйте, — Аксён вежливо поприветствовал гостью.
Сел на стул, сложил руки, некоторое время молчал, затем прогундел:
— Падет небо на землю, и станет вода кровью, и воссияет звезда полынь, и спасутся только сорок тысяч праведных. Или сорок пять?
— Не знаю… — растерялась девушка.
— Вы что, не свидетель Иеговы?
— Нет, я соцработник.
— Да что вы говорите! А по виду точь-в-точь… А у вас сестры родной в свидетелях нет?
Девушка слегка покраснела.
— Я так и знал, — сокрушенно вздохнул Аксён.
— Аксён, ты чего придуриваешься? — Тюлька остановил мылоход.
— Ладно, не буду больше. Значит, вы соцработница?
— Да. Я недавно работаю… Это мой первый обход. А где ваша мама?
— А кто ее знает, — Аксён потянулся. — Наверное, за грибами отправилась.
— Куда? Ведь весна…
— Вру, — Аксён уселся в кресло. — Вру, не за грибами. Она на парашютном заводе. Работает испытательницей. У нее вес подходящий.
Социальная работница хихикнула.
— Значит, ты Иван?
Аксён понял, что шутить с гостьей бесполезно, чувство юмора у нее присутствует.
— Иван. А вы зачем пришли?
— Проверяем состояние… — Девушка повертела руками в воздухе. — У вас ведь мама не работает? Ну, если исключить парашютный завод?
Аксён промолчал.
— Мама не работает. На что же вы живете?
— А мы… — начал было Тюлька, но Аксён пихнул его локтем.
— Подсобным хозяйством живем, — ответил Аксён. — Выращиваем черемшу, репу, капусту. Ну а потом ими и питаемся.
— Понятно… — Девушка достала блокнот, но ничего не записывала. — А в школу? Вы в школу ведь не ходите?
— Ему, — Аксён кивнул на Тюльку, — еще рано, а я уже закончил. Восемь классов.
— А девятый?
— На девятый у меня денег нет. То есть на поезд. А пешком не находишься…
— Но можно было в санаторную школу, там у них есть интернат…
— В батор? — поморщился Аксён. — Мне здоровье не позволяет, они все больные там, а у меня иммунитет ослабленный. Короче, нельзя. Любой врач вам подтвердит, у нас тут, в Ломах, ведь ни одного здорового-то нет, у нас тут цистерна с ртутью опрокинулась. Прямо рядом с нашим домом. У нас в подвале этой ртути на пять сантиметров стояло!
Соцработница с испугом поглядела под ноги.
— Да-да, а мать как раз мимо проходила, когда цистерна опрокидывалась. Она тогда Чугуна ожидала, вот он такой кривой и получился. Черномазый…
Аксён замолчал. На девятый класс у него действительно денег не было. Вообще, денег у него не было и на восьмой, однако в восьмой он еще ходил. Вернее, бегал. Выходил за два часа и бежал. Иногда по дороге, а иногда по лесу, по тропинкам. Он являлся в город рано и пробирался на вокзал, а оттуда уже шагал в школу, чтобы никто не думал, что он пешком.
Они встречались возле «Дружбы» и добирались до школы вместе. Он нес ее рюкзак…
А на девятый класс сил уже не хватило.
Хотя нет, некоторое время он еще пытался…
Что касается батора… В баторе действительно был интернат, однако Аксён туда никак не мог, и так жизнь несладкая, а если еще и в батор…
— Хватит врать, Ванька, — в зал заглянул Савельев, — человек новый к вам приехал, а вы на него накинулись. Людмила Сергеевна, вы не обращайте внимания, они все такие. Известное семейство, Аксентьевы. Отец их рыжий хрен… Мы еще маленькие с ним были, а от него житья никому уже не… Где он, не знаешь?
— Чернобылем убило, — ответил Аксён.
— Во! — Савельев указал пальцем. — Во она, аксентьевская натура! Они тут с девятнадцатого века баламутят. И все всегда одно и то же… Мать где?
— Не знаю…
— Понятно. Людмила Сергеевна, тут нечего нам делать. Вы же сами видите… Старшие уже привыкли, младший…
Савельев указал на Тюльку, дрессировавшего мылоход.
— С младшим надо что-то решать. Он у них тут погибнет.
— Я не погибну, — буркнул Тюлька.
— Старший уже… — Савельев махнул рукой. — Средний… он и так и сяк.
— Младший вовсе был дурак, — закончил Аксён. — Знаем, читали в школе.
— Я не дурак, — буркнул Тюлька.
— Вы видели, где они спят? — Савельев начал злиться. — Вы были в их комнате?
Людмила Сергеевна кивнула.
— Там же крысы у них как бультерьеры! В стенах щели! Младший с собакой из одной миски…
— Не надо врать! — вмешался Аксён. — Он не ест из одной миски…
— Не знаю, как вы. — Савельев стал спокойным. — Не знаю, я не специалист. Я бы подавал на лишение. Даже телевизор не работает!
— Он только со вчерашнего вечера не работает! — встрял Тюлька. — Аксён на него чай пролил!
— Чай пролил… — усмехнулся Савельев. — Чай… Я ему сколько раз говорил… Подавайте на лишение, ничем хорошим это не кончится!
— Но… — попыталась возразить Людмила Сергеевна.
Дверь злобно распахнулась, ударила в вешалку. В зал ворвалась мать.
— Я тебя, пень лохматый, сама всего лишу! — рявкнула она. — Я тебе сколько раз говорила, чтобы ты не приходил?!
— Успокойся, Вероника…
— Я сейчас вас всех успокою! Ты чего приволокся?! Ты зачем эту кочергу тощую припер?! Я сейчас вас…
Мать огляделась в поисках тяжелого, Тюлька спрятал мылоход за спину.
В прошлый раз, когда приходили социальные работники, мать вела себя по-другому. Равнодушно сидела на диване, лузгала семечки и слушала телевизор про экстрасенсов. А сейчас чего-то раскочегарилась.
— Я тебя, кобель драканый…
Мать могучим рывком выдрала из спинки койки железный прут. Социальный работник прикрыла голову руками, Савельев прыгнул к матери, выдернул у нее прут, зашвырнул под диван.
Тюлька ойкнул.
Савельев и мать стали ругаться, Тюлька залез между диваном и телевизором и стал что-то крутить в мылоходе, девушка-соцработник с перепуганным лицом прижалась к стене, стало уже совсем тошно, и Аксён удалился.
Дядя Гиляй волновался на карачках в ельнике.
— Ты что палец не показал?! — набросился он на Аксёна.
— Я показывал, да вы не видели… Да это не менты вообще, а соцработница…
— Это в форме которая? Что ты мне лепишь…
— В форме — это Савельев, наш участковый, он ее сопровождает, я же говорил вам. А сама она внутри…
— Савельев? Это Мишка, что ли?
Дядя Гиляй приложился к биноклю.
— Растолстел… Хорошо живет, наверное… Все менты хорошо живут… Помню, когда мы… с твоим отцом еще гуляли… А он всегда был правильный. Что там этому надо?
— Я же говорю, соцработники…
— Соцработники, братья Карамазовы, волки зеленые… Обходят неблагополучные семьи, что ли?
— Ага.
— Гуманитарную помощь привезли?
— Не…
— Жаль, иногда хорошая бывает. Что за вопли?
— Верка злится чего-то. Они вроде как Тюльку хотят отобрать, а она вроде как против.
— Зря. — Дядя Гиляй закурил. — Зря. Тюльке лучше будет. Подальше от вас.
— Почему это?
Дядя Гиляй не ответил. Отряхнул колени.
— Пойдем, кастрюлю подержишь… Хотя нет, подождем, пока эти уйдут.
Со стороны дома послышался крик, особенно громкий и яростный.
— Посмотрю, — сказал Аксён. — Вдруг убили кого…
— Посмотри-посмотри… Хотя нет, не смотри. У Мишки чутье, как у мангуста, он меня учует… Ты лучше мне помоги, будем поднимать цветную металлургию, хрен с ними.
Они вернулись на поляну. Дядя стукал аккумуляторные пластины о кирпич, выбивал лишнее, а сетки швырял в кастрюлю. Аксён возрождал костер. Скучная работа.
Появился Тюлька. Он жевал гематоген и выглядел вполне счастливо.
— Что там? — поинтересовался дядя Гиляй.
— Нормально все. Савельев решил проверить, есть ли у меня вши, а Верка его укусила.
— Как укусила? — удивился Гиляй.
— За ногу. А он ее пистолетом стукнул. Подрались они. А эта Людмила испугалась и на крыльцо выскочила, ну мне пришлось ее успокаивать. Я ей говорю: вы не волнуйтесь, мать с дядей Мишей все время дерутся, еще с детства. Они учились вместе, даже дружили. А она расплакалась вдруг…
Тюлька замолчал.
— А потом ирисок мне дала… А потом они уехали.
— Девочка верит в добро, — изрек дядя. — Это похвальное качество сейчас почти не встречается. Верка тоже. Помню, притащила пса — всего две лапы, товарняком переехало…
Дядя Гиляй замолчал.
Свинец в кастрюле начал плавиться, и дядя принялся размешивать его палкой, приговаривая:
— И душа… его из тени… в мир, где ночь царит всегда… не пробьется, не восстанет… не заплачет…
— Ну, вот вы опять, — перебил Аксён. — Опять про ворона! Это же про ворона стихотворение!
— Я ни слова не сказал ни про какого ворона, — дядя булькнул свинцом.
— Да, не сказали, но это ведь те самые стихи, я их узнал ведь! Вы тогда их вслух читали…
— Знаешь, Иван, я в жизни много разных стихов прочитал, — сказал дядя Гиляй. — Может, про ворона тоже. Но поскольку меня очень часто били по голове, у меня там все перепуталось. Такой коктейль сделался, шейк-шерри. И иногда как всплывет, так хоть о баню стучись…
— У нас баня сгнила давно, — напомнил Тюлька.
— Баня сгнила, — усмехнулся Гиляй. — Да у вас тут все сгнило! О вашу баню головой лучше не стучаться — рассыпется! Так что, Вячеслав, ты о баню не стучись, будь осторожен!
Тюлька рассмеялся. Он развел огонь в своем отдельном очаге. Потом собрал уродцев и покидал их в ковш.
— Зачем? — поинтересовался Аксён.
— Кастет сделаю, — сообщил Тюлька.
— Нельзя кастет из свинца делать, — вмешался дядя Гиляй. — Лучше из бронзы.
— Почему? — спросил Тюлька.
— Свинец мягкий — при сильном ударе он может сплющиться. И тогда пальцы защемит. Бронза тверже. Делай из бронзы.
— А где я бронзу найду? — растерялся Тюлька.
— Ну это просто. Ты в городе бывал?
— Да.
— Ленина видел?
— Это памятник, что ли?
— Ага. Тут все просто — отправляйся ночью в город с ножовкой и… Он там с кепкой или с газетой?
— С газетой, — сказал Аксён.
— Вот ты, Вячеслав, пойди ночью к Ленину и отпили у него ножовкой газету. Потом измельчи ее напильником в пыль, а эту пыль уже можно сплавить в кастет. Очень просто. Никакого свинца. Ясно?
— Ясно. — Тюлька принялся выуживать плоскогубцами бэтменов из ковша.
Конечности у них стали уже оплавляться, и уродцы сделались еще уродливее, Тюлька доставал фигурки из геенны и остужал в банке с водой.
— Когда мы были маленькие, на восьмом заводе стоял железный рабочий. — Дядя Гиляй достал сигарету, курить не стал. — Рядом с клубом. Такой, раньше везде такие стояли. С молотом. А в парке в Нельше была балерина гипсовая. Как-то раз в грозу на нее упало дерево и сломало, и балерина стала валяться. А мне ее жалко стало, красивая очень балерина…
Дядя замолчал и все-таки закурил.
— Однажды я взял эту балерину и оттащил ее к рабочему. Взял тележку и отвез на восьмой завод. И приставил. Очень красиво получилось, рабочий ее как бы кувалдой обнимал…
— А потом…
Но узнать дальнейшую судьбу гипсовой балерины и железного рабочего не получилось — на станции рявкнуло, знакомо, по-паровозному.
— Поезд… — Тюлька опрокинул котелок, монстрики просыпались на землю страшненькой кучей-малой. — Сейчас же не должно ничего…
Тюлька вскочил и кинулся к железной дороге, прямо через ельник.
Но это были не они, просто кто-то сорвал стоп-кран.
Вечером Аксён ткнул Тюльку локтем и прошептал:
— Тюлька, я тебе рассказать кое-что должен.
— Сплю я, — отозвался из-под подушки Тюлька. — И не надо мне ничего говорить, я не дурак.
— Я тебе не про то совсем хотел, я про Ленина.
— Что про Ленина?
— Ты к Ленину ни в коем случае не ходи.
— Почему?
— Памятники нельзя обижать. Если ты у него что-нибудь заберешь, он всю жизнь потом будет тебя преследовать. Начнет ночью приходить и смотреть в окно. А если кто-то забудет закрыть в доме дверь — придет и задушит. Одной рукой.
Тюлька недоверчиво хмыкнул.
— Ты про олененка слыхал?
— Нет.
— Олененок стоял в главном парке, рядом с дискотекой. Он там с самой войны стоял, его солдаты из Германии привезли. И все этого олененка любили, а дети на нем катались. А потом какая-то пьянь хулиганская его взяла и сломала. Так вот этот олененок стал являться ко всем своим обидчикам по ночам и стучать в стену копытом. Так негромко — тук-тук, тук-тук. А на следующее утро его находили мертвым, а лицо было от ужаса просто неузнаваемо. И так олененок явился ко всем, и все они умерли, кроме одного.
— А что с ним стало? — Тюлька выбрался из-под подушки.
— Он пообещал олененку, что будет каждый месяц строить по памятнику оленю.
— Это что, если отпилить кепку у памятника, придется всю жизнь ставить памятники кепкам?
— Точно. Спи давай, завтра день тяжелый будет.
— Почему это?
— Потому.
— А какой завтра день?
— Первое. Или второе. Или третье.
— Да…
Тюлька вздохнул и снова спрятался под подушку. Где-то в стене зашевелилась Маруська.
Тюлька поднялся первым. Вернее, вторым, Аксён не спал уже давно, с полшестого. Ему казалось, что его разбудил старт, все вокруг вроде бы подпрыгнуло, стены перекосились, на кухне звякнула посуда. Аксён открыл глаза. Тихо. В небе ничего не свистело, на стене еле слышно тикали ходики, в зале стонал во сне дядя Гиляй. Аксён с удовольствием отметил, что стонет дядя Гиляй мучительно, будто там, во сне, он имеет непростую беседу с десятком трудолюбивых инквизиторов. Конечно, будить Гиляя Аксён не стал, перевернулся на левый бок, закрыл ухо подушкой. Дядя исчез.
Зато появилась крыса. Большая, необычно черная и совсем незнакомая. Обычно по утрам выходила Маруська, она жила в доме уже года два и была уже практически членом семьи, примерно как Жужжа. Эта же крыса была чужая, и Аксёну стало неприятно, он подумал, что новенькая выжила Маруську и теперь заведет здесь свои разнузданные порядки. Маруська была своя, ходила всегда прилично, вдоль стены, на стол не залазила, даже если там что-то оставалось на ночь, по кухне не шастала и детишек воспитывала в строгости. А как они входили в рост, так сразу их и прогоняла к соседям, чтобы не безобразничали.
А теперь вот Маруськи не стало.
Нет, определенно, день начинался неудачно. Неудачный день и должен начинаться неудачно, ничего необычного.
Аксён постарался уснуть, не получилось, в голове вертелась эта крыса, и стенал дядя Гиляй, так целый час и промучился.
Потом проснулся Тюлька. Тюлька проснулся сразу бодрым, побежал на улицу, умываться. Бренчал умывальником весело, Аксён даже позавидовал. Он этот день ненавидел. Потому что каждый год этот день проходил совершенно одинаково.
Безобразно.
Сегодня был день рождения бабушки, и по этому поводу они ехали в город. Поздравлять. Праздновать. Веселиться.
В город Аксёну не хотелось совершенно, особенно на день рождения бабушки. Нет, бабушка относилась к нему, к Тюльке и даже к Чугуну отлично, денег подкидывала, целовала украдкой и, видимо, любила, но это как раз и было плохо. Рядом с бабушкой Аксён чувствовал себя не так. Не на месте.
Рядом с бабушкой он вспоминал, что все может быть по-другому.
В зале запищал будильник, и упыри стали подниматься.
Прошлепали шаги. Дядя Гиляй. Заглянул в комнату, промолчал, а украсть было нечего, удалился.
Прошлепал Чугун. Этот сразу на улицу. И сразу стал материться, но не на Тюльку, а по телефону.
Мать. Подошла, села рядом.
— Вань, просыпайся.
Потрогала за плечо:
— Просыпайся, поедем к бабушке.
— Ладно, — буркнул Аксён.
Мать попыталась пощекотать за пятку, но Аксён злобно дернулся. Мать отправилась на кухню и стала ругаться с дядей Гиляем по поводу газа. Что газ дорогой, и нечего на нем плавить аккумуляторы, если хочет добывать свинец, пусть дрова в лесу рубит, утром люди просыпаются, и чай не на чем согреть…
Гиляй отвечал, что газа и так уже не было, он успел одну банку только выплавить, а газ и кончился, мать возражала асимметрично, говорила, что дядя Гиляй просто конопатая сволочь и спорить с ним по вопросам газификации она не намерена. Насчет газа Аксён был согласен с дядей Гиляем, насчет дяди Гиляя Аксён был согласен с матерью.
Аксён выбрался из койки и поплелся на улицу, к умывальнику.
Умывальник был пуст, Тюлька ползал по одичавшей клубнике, выискивал между коричневых листьев засохшие прошлогодние ягоды. Аксён притащил из колодца воды, стал чистить зубы.
Из-за угла появился Чугун, рожа у него была разбита. Дядя Гиляй тоже появился, и тоже с подпорченным лицом, видимо, вечером что-то делили, оба угрюмо покачивались и общий вид имели тошнотворный.
— Дядька твой — совсем урод, — сообщил Чугун и почесался.
— Это братан твой урод, — поправил дядя Гиляй. — Как и его отец…
Чугун заметил на это, что отец, может, и урод был, но это было давно, а дядя Гиляй урод здесь и сейчас, это в сорок раз хуже.
Они стали умываться и дискутировать на тему уродства и генетической к нему предрасположенности, чистить зубы в их присутствии Аксёну не хотелось, и он решил, что сегодня это дело можно задвинуть. Вряд ли Семиволковы сегодня приедут, а на всех остальных ему было плевать, да и кто ему в зубы смотреть будет, а бабушка его и без зубов любит.
Аксён спрятал щетку между бревнами дома и пошел одеваться. По пути встретил мать. Она обрядилась в платье и выглядела дико. Но так тоже было нужно, платье подарила бабушка, когда-то давно, чуть ли не на свадьбу, чуть ли не на выпускной, и теперь мать, когда собиралась вытрясти из бабушки денег, всегда в это платье наряжалась.
Оно ей шло, розовое такое.
— Поздравишь бабушку? — спросила мать.
— Пусть Тюлька поздравляет.
— Он тоже поздравит. И я.
— И Чугун поздравит? И дядя Гиляй?
— Иди одевайся.
— В парадное?
— Пять минут.
Мать пошагала к умывальнику, беседовать с родственниками об уродстве и первородстве, Аксён двинул одеваться.
Через пять минут все были готовы, выстроились на крыльце. Последним из дома показался Тюлька. Он держал в руках коробочку, склеенную из бумажных лоскутков, подарок.
— Бабушка будет рада. — Дядя Гиляй указал мизинцем на коробочку.
Мать показала ему кулак.
Чугун идиотски расхохотался.
Аксён оглядел компанию. Помойка. Тюлька только по-человечески выглядел, остальные наоборот. Хотя некоторые попытки предприняты были: Чугун надел остроконечные туфли и даже намазал их сажей, дядя Гиляй сально зачесался, а мать украсила платье маленьким букетиком подснежников.
Эта последняя деталь Аксёну совсем не понравилась, подснежники совсем не гармонировали ни с платьем, ни с мамашей. Хотя в целом она все-таки выглядела неплохо, видно, с вечера обложила лицо огурцами, и теперь ничего, похожа.
— Чего стоим? — Чугун поглядел на телефон. — Поезд через двадцать минут. Едем к бабушке.
— Едем! — Тюлька спрыгнул на землю и дернул к станции.
Он еще кричал что-то на бегу, но Аксён не расслышал.
— Маленький, а уже урод, — сказал дядя Гиляй.
Мать стукнула его кулаком по шее.
Аксён уходил из дома последним. Закрывал дверь, из щели под фундаментом опять выставилась посторонняя крыса. Маруська пропала. День должен был закончиться плохо. Впрочем, Аксён знал это и без этой дурацкой крысы. Ни разу день рождения бабушки не заканчивался хорошо.
Когда-то у разъезда Ломы имелся вокзал. Потом он сгорел. Теперь вокзала не было, но пригородный поезд все равно останавливался. Два раза в день — один раз по пути на запад и другой раз по пути на восток. Сейчас шел на восток.
Аксён явился на вокзал последним, ничего необычного он не застал. Тюлька сидел на старой шпале в обнимку с коробкой, мать курила, Чугун курил, дядя Гиляй пытался всучить двум некстати оказавшимся на перроне незнакомым девушкам гиперножницы — стригут все, от рыбьих костей до металла. В Москве дядя Гиляй работал то ли промоутером, то ли менеджером, Аксён так точно и не понял, однако с работы дядя прихватил большой запас супертряпок, мегаламп и гиперножниц, весь этот ассортимент Гиляй с переменным успехом впаривал местному населению.
Девушки вяло сопротивлялись, но было видно, что хватит их ненадолго, меганожницы они купят и застригутся вусмерть. Они уже совсем растаяли, но дяде подгадил пригородный, недалеко от станции загудело, залязгало, и почти сразу показался он, поезд. Три вагона и старый красный локомотив, на редкость поцарапанный, причем так, будто поцарапал его не Мурзик-кастрат, а сам Годзилла.
Тюлька восторженно завизжал, запрыгал, его повело в сторону, Аксён схватил брата за шиворот и оттащил от линии, указал на заржавелый плакат — там незадачливого перебегальщика безжалостно переезжал веселый товарняк. Тюлька не особо впечатлился, он частенько пропадал на вокзале и ветхую агитацию знал отлично, пришлось Аксёну прищемить ему ухо.
Пригородный с трудом остановился. Преследуемые Гиляем девушки нырнули в первый вагон, мать угрюмо направилась в третий. В день рождения бабушки практиковалось послушание, все погрузились в третий.
Народу на четверть, в основном непонятные личности, которые всегда ездят в электричках и междугородних поездах: они жевали колбасу, пили пиво, разгадывали кроссворды и негромко матерились, всё культурно и в рамках.
До города двадцать минут. Аксён любил путешествовать до города, двадцать минут поезд летел через лес, окна открыты, вагон заполнен железнодорожным шумом, Аксён закрывал глаза и чувствовал преодоление пространства.
Однажды он собрал деньги, и они отправились в путешествие на целый день. Тогда еще, прошлым летом, может, позапрошлым. Сначала забрались в Шарью, потом вернулись до Галича, но до озера так и не добрались, и сразу обратно, в Ломы. Славный день, все получилось как нельзя лучше, светло и ветрено, кажется, среда. Точно, среда, народу мало, сволочи всякой вообще не случилось, пропутешествовали здорово. Аксён выскакивал на частых остановках, покупал хот-доги, сок и орешки, они болтали о всякой ерунде, играли в карты на щелбаны, смеялись и были счастливы. Тогда еще не предвиделось никакого Влада, Ульяна заснула, и от Мантурово до Неи ее голова лежала у него на плече…
— Смотри! Там цапли! — Тюлька ткнул Аксёна в бок. — Цапли!
Аксён выглянул в окно, но увидел только какие-то серые столбики, может, и на самом деле цапли.
— Заткнись, недоразвитый, — оторвался от телефона Чугун. — А то я сейчас из тебя самого цаплю сделаю!
Тюлька стал смотреть в окно молча, стоял на кресле, приложившись к вымытому по весне стеклу и лбом, и руками.
Дядя Гиляй нацепил на шею сумку, набрал воздуху и начал ровным механическим голосом:
— Уважаемые пассажиры! Вашему вниманию предлагается несколько уникальных товаров от ведущих фирм-производителей. Супертряпка! Стопроцентно удаляет грязь и жир! Гигроскопична! Долговечна — в два раза долговечнее обычной тряпки! Приобретая нашу новую тряпку, вы экономите, экономите и еще раз экономите! Супертряпка — выбор московских хозяек! Следите за демонстрацией!
Дядя Гиляй выхватил из сумки чумазую четвертинку сковородки и тут же ловко ее очистил супертряпкой.
— Всего за сорок рублей! Супертряпка за сорок рублей!
Аксён подумал, что дело дохлое. Во всяком случае, не в поезде «Буй — Шарья». Публика, путешествующая в подобных экспрессах, в качестве супертряпок использует старые трусы, за сорок рублей в этой местности убивают…
Дядя Гиляй продал первую тряпку. Аксён отвлекся от своих раздумий. Гиляй продал еще одну тряпку. Потом началось что-то вообще странное, дядя Гиляй продавал направо и налево, ножницы, тряпки и лампы уходили на ура, Аксён не верил глазам своим.
Чугун происходящим не интересовался, разглядывал свой телефон, давил эсэмэски, недовольно морщился.
Мать спала.
Тюлька продолжал смотреть в окно. Аксён глядел на брата и немного завидовал, Тюлька видел интересное: белых цапель в сухих камышах, дивные, цвета комариной крови лотосы на болотах, темноликих идолов, выглядывающих из леса, леших, понуро вырастающих изо мха, много еще видел, то, что видят люди в детстве, да и то только в самом раннем.
Дядя Гиляй удалился во второй вагон, где-то сбоку уже щелкали суперножницами, гудел тепловоз, Чугун яростно эсэмэсил.
Справа пролетел разваленный лесозавод.
— Там обезьяна! — воскликнул Тюлька. — Обезьяна!
Аксён стрельнул на завод, что-то на самом деле сидело там, на решетчатой ферме, существо, то ли мохнатое, то ли в телогрейке, возможно, слесарь-станочник, а может, и обезьяна. Один парень из окрестной деревни, кажется, из Сергеевки, держал в бане анаконду, она его тетку задушила. Менты хотели анаконду застрелить, но оказалось, что нельзя, оказалось, что она в Красную книгу занесена. Чугун тогда очень смеялся, говорил, что теток всяких у нас хоть отчерпывай, а анаконды редки, надо их охранять.
— Обезьяна! — сообщил Тюлька всему вагону.
— Это ты отражение свое увидел, баран, — прокомментировал Чугун.
Он отвлекся от мобильника, стал тоже смотреть в окно и ругаться на пробегающие ландшафты благословенного разъезда Монако Во. Сегодня для Чугуна дышалось не так, дома были вонючими, редкие жители тупорылыми, вокзал просто дрянью, а само Монако настоящей дырой и, по мнению Чугуна, просто служило ложной целью, выбросят сюда диверсантов, пойдут они искать в лесу ракеты, а наткнутся на Монако, да тут и сгинут.
— Речка точно такая же! — крикнул Тюлька и повернулся к Аксёну: — Как у нас, точно Номжа!
Аксён хотел ответить, что это не так, но за него сказал Чугун:
— Килька, а ты знаешь, что на свете самое одинаковое? Уроды!
Чугун принялся описывать всех уродов, каких он встречал на своем жизненном пути, Аксён подумал, что неплохо бы завести шлем. Хороший такой, мотоциклетный. Закрыться и сидеть. Звукоизоляция и забрало темное. Не видеть Чугуна, не слышать Чугуна, музыку бы какую-нибудь.
— …А еще я знал одного чувака, который умел курить ушами! — восторженно выдохнул Чугун. — У него была какая-то ненормальность в ушном канале, он вставлял в ухо «беломорину» и дымил, как паровоз! Но только одним, другим у него не получалось. А еще один человек…
Дверь вагона хлопнула, и появился дядя Гиляй. Довольный. Устроился рядом с семейством, весело подмигнул, ткнул в бок мать.
— Верка!
Мать разлепила глаза.
— Верка, давай научу тебя в вагонах торговать, а?
Мать послала. Дядя не обиделся, достал деньги.
— Лохи! Какие все-таки лохи! — веселился дядя Гиляй, подсчитывая прибыль. — Жрать нечего, а супертряпку им подавай! Все хотят жить, как в Москве!
Дядя Гиляй понюхал деньги, закрыл от удовольствия глаза.
— Вообще-то это идея… — Он спрятал деньги в карман. — Я гляжу, провинция совсем не охвачена агрессивным маркетингом, этим надо воспользоваться. Я думаю так…
— В прошлом месяце в Чухломе двух человек поймали, — перебил Аксён. — Ходили по старухам, продавали им чайники. Самые дешевые, но по полторы тысячи. Типа, не просто кипятили, но и фильтровали. Старухи глупые, все покупали. Ну, мужики этих продавцов поймали, воды в чайниках накипятили и полили немножечко.
Дядя немного сник, но потом воспрял вновь.
— Надо не по деревням торговать, а по поездам, — сказал он. — Тогда все будет в порядке. Как меня в поезде поймаешь? Особенно в пригородном? Правда, немые могут напасть, но от них мы отобьемся. А если создать сеть…
Дядя принялся рассуждать о прелестях сетевых структур, но тут поезд изволил прибыть. Резко так, Тюлька проснулся, Чугун пожелал машинисту быть перееханным собственным локомотивом.
Они выгрузились. Бабушка жила через дорогу от вокзала, долго добираться не пришлось. Аксён отметил, что бабушкин домик вылинял за зиму, краска потрескалась, и строение стало похоже на ящерицу. Скучно.
Бабушка встречала всех на крыльце, с тросточкой, с глаукомными очками, с сумкой на коленях, как всегда. Улыбалась. Издали пахло пирогами, морсом и чем-то жареным.
— Закусь есть, — довольно пробормотал Чугун. — Главное, чтобы водка у бабки нашлась, чего впустую жрать?
— Пасть бы захлопнул, — посоветовал Аксён.
— Хочешь омрачить бабушкин юбилей дракой? — ухмыльнулся Чугун.
— Прекратите! — оборвала их мать.
Аксён замолчал. Чугун тоже.
— Ну вот и семья пожаловала, — громко сказала бабушка.
— Здравствуй, ма.
— Здравствуй, Вероника.
Они неловко поцеловались.
Затем бабушка на ощупь поцеловала Аксёна, похлопала по плечу Чугуна, а Тюльку прижала к себе и не отпускала долго, сюсюкала и тискала, так что он покраснел от смущения.
Дядя Гиляй от объятий скромно увернулся, проследовал в комнату.
Остальные за ним.
Кроме семьи присутствовали еще бабушкины подружки — активистки хора ветеранов, женщины одинаковые, в синих костюмах, многие с медалями за трудовую доблесть. Сидели за столом, пристойно переглядываясь.
Стол. Салат из крабовых палочек, жареная щука, крайне деликатесный по весне свежий огурец, порезанный на прозрачные кружочки, шпроты в банках, картошка. Аксён устроился с краешку, посадил рядом Тюльку, остальные расположились кто как. Бабушка во главе стола.
Дни рождения бабушки проходили всегда по одному и тому же сценарию — обед, песни, посиделки. Перед обедом обязательно вручались подарки.
Аксён запасся подарком еще давно, чтобы не забыть. Радио. Не новый приемник с мелкими китайскими переключателями и неровными колесиками — такой он подарил в прошлом году и почти сразу понял ошибку — настройки сбивались, а сама бабушка звук наладить уже не могла, — а старый, верный трехпрограммник — воткнул в розетку и слушай.
Он его сразу бабушке и вручил. И тут же подключил, и сразу же заиграло, правда, совсем не деньрожденное — про вырождение в костромских деревнях. Но никто особого внимания не обращал.
Принялись вручать подарки и остальные. Мать подарила постельное белье, как и в прошлом году. Чугун подарил армейские валенки, видимо, с одного из разграбленных эшелонов. Тюлька клееную коробку с неизвестным содержимым.
Хор ветеранов тоже дарил — термос, носки из собачьей шерсти, шампунь, сборник народных песен и другие полезные в жизни вещи.
— Примите и от меня! — Рядом с бабушкой возник дядя Гиляй. — Лучший подарок для домашней волшебницы! Супертряпка, суперножницы и мегалампа! Экономят силы! Экономят средства! Экономят нервы!
— Спасибо!
Бабушка еще договаривала «спасибо», а дядя Гиляй уже сидел за столом и тянул к себе миску с селедкой.
— А вы кто? — Бабушка пыталась разглядеть дядю сквозь зеленые линзы.
— Это брат Василия, — ответила мать за дядю.
— Брат… — покачала головой бабушка. — А голос точь-в-точь…
— Мы близнецы, — сказал дядя. — У нас все одинаковое, нас даже мама в детстве путала. Идем, бывалочи, в баню…
— Ладно, хватит, — оборвала его мать. — Поздравили, сто лет тебе еще, мама, давайте веселиться!
— Давайте! — согласилась бабушка.
— Между первой и второй — перерывчик небольшой, — изрек Чугун и потянулся к ближайшей бутылке.
— Еще первой не было, — поправил знающий Тюлька.
Аксён ткнул его в бок и придвинул тарелку со щукой. Надо было быстро поесть — кто долго ест, тот получает салатом по глазам.
— Жуй быстрее, — посоветовал он Тюльке. — А то настроение кончится.
И они стали есть. Быстро. Бабушка смотрела и улыбалась, и Аксёну казалось, что она их видит. Поэтому он улыбался в ответ.
Остальные тоже ели. И пили. И скоро Чугун стал рассказывать, как его зовут работать на «Норильский никель», в охранное предприятие, но ему влом, он меньше, чем за стольник, не пойдет, а дядя глубокомысленно рассуждал о политической ситуации на Балканах; старушки привычно жаловались на болезни, а мать ничего не говорила, знай себе наливала.
Аксён сосредоточился на картошке, щуке и маринованных маслятах, все было вкусно, не то что дома. Вкуснее готовили только у Семиволковых.
— Я больше не могу, — прошептал сбоку Тюлька. — Лопну сейчас.
— Ешь давай, — велел Аксён. — Когда еще так получится.
— Через год.
Они поели еще и еще, Аксён начал уже соловеть, и обнаружил, что Тюльки рядом уже нет. Подружки бабушки затянули «Шел отряд по бережку, шел издалека…», красиво, однако дядя Гиляй немедленно заявил, что это махровый декаданс.
— Вы же все члены партии, — произнес он. — Люди из стали… Давайте вот это… Как там… «И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди…» Подпевайте!
И завыл под Иосифа Кобзона:
Мать хлопала в ладоши. Бабушка разговаривала в уголке с самой орденоносной старушкой, Аксён подумал, что бабушка, наверное, счастлива.
Чугун наливал соседней пенсионерке и предлагал ей вспомнить молодость и станцевать кадриль. Еще три стопки — и согласится, подумал Аксён и вышел.
Тюлька сидел на скамейке и собирал конструктор. Трансформера. Превращается в мотоцикл и обратно. Бабушка подарила. Аксён сел рядом.
— Пойдем домой, а? — предложил Тюлька.
— Бабушка обидится, нельзя.
— Не, не обидится, я у нее отпросился. Она понимает все. Мне тут надоело. А дома сейчас как раз спокойно…
— А торт?
— С собой возьмем. Бабушка нам завернула уже… Слушай, а давай к Семиволковым сходим, а?
— Сейчас?
— А что? Поезд еще не скоро, а тут недалеко.
— А ты помнишь куда?
— Ну, да, конечно, помню. Надо идти от вокзала, потом на улицу Кирова, потом…
Два квартала вверх.
— А там водокачка будет… Дальше до моста.
Четыреста двадцать семь шагов, это если считать от колонки.
— Посмотрели бы как раз, если уж в городе. Ты ведь с зимы не ходил к ней?
— Ну да… Знаешь, Тюлька, их ведь дома нет, скорее всего…
— Почему?
— Ну, если они уже не приехали, то это значит, что они к тетке отправились. На море.
— А может, они уже вернулись?
Аксён ощутил тепло под коленками.
— Они ведь вполне могли уже и вернуться?
— Могли…
— Давай тогда посмотрим!
Тюлька схватил Аксёна за палец и потащил в сторону улицы Кирова, но уже возле водокачки Аксён остановился, потому что…
Потому что остановился. И дальше Тюлька отправился один, по Кирова, сначала посередине улицы, затем сбился к забору и уже вдоль забора, озираясь и вздрагивая, потрусил дальше. Аксён остался ждать, но это было даже не ожидание, так, легкий отдых, незаметный. Мимо шагали какие-то пацаны в рабочей форме, пэтэушники следовали на практику. Они поглядывали на Аксёна хмуро и неодобрительно, видимо, узнавали. Аксён тоже узнал нескольких, тех, которых он раньше колачивал, но не испытал ни злобы, ни торжества, скорее напротив, ему приятно было видеть знакомых. Он даже кивнул им, но в ответ пэтэушники гордо отворачивались.
Тюлька не возвращался. Можно уже сходить и вернуться, и еще раз сходить и вернуться. Аксён стал думать, почему так, и ответ ему представлялся только один — Семиволковы дома. И Тюльку уже угостили мороженым, и Петька уже показал ему свои новые игрушки, а сейчас они подключили «Соньку», устроились на диване и с радостными визгами расправляются с электронными монстрами.
Аксён закурил.
Тюлька и Петька сражаются в «Сони», а Ульяна спрашивает, почему брат не пришел, а Тюлька отвечает, что брат испугался и стоит ждет, сейчас он расстреляет вон того рогатого с четырьмя руками и сбегает, позовет…
Аксён покраснел. Глупо так стоять, на самом деле могут ведь подумать, что он испугался. Или что стесняется.
Он вдруг на самом деле понял, что стесняется. Они очень давно не виделись, и она изменилась. И он тоже. Разные люди, и даже, может быть, уже немного чужие.
— Я тут, — сказал Тюлька за спиной.
Аксён повернулся.
Тюлька как Тюлька. Мрачный.
— Пацанов пэтэушных увидел — прятался, поэтому и долго, — пояснил Тюлька. — А потом обходил еще, думал, за мной побегут…
— Ну и что? — нетерпеливо перебил Аксён.
— Закрыто. Свет не горит, никого не видно.
— Я же тебе говорил…
— Они что, насовсем уехали? — опередил Тюлька.
— Да нет, я же тебе говорил. Они на море сейчас… Они приедут. Петька тебе раковину привезет.
— Какую еще раковину, у нас есть…
— Не ту, где руки моют, а ту, в которую дудят. Как в трубу.
— Да зачем мне раковина, он «Сони» хотел…
Тюлька вздохнул.
— Да будет у тебя «Сонька» твоя…
— Когда?! — подпрыгнул Тюлька.
— Потом. Заработаешь — и будет.
— Ага, — Тюлька хмыкнул, — потом… Зачем мне оно надо будет, потом. Я вырасту уже…
— Ну, «Соньку» надо заслужить…
— А почему я не заслужил? — обиженно всхлипнул Тюлька. — Петька заслужил, а я нет? Мы оба маленькие, мы еще ничего не заслужили… А у него есть…
Аксён не знал, почему.
— Давай домой, — сказал Аксён. — К бабушке то есть. Там, наверное, все уже готовы.
— Пойдем домой лучше, к нам. Я дойду, честное слово! А эти пусть тут остаются, я не хочу их тащить…
— Да ты не будешь их тащить, не волнуйся…
— Давай домой! — ныл Тюлька. — Я не хочу, как в прошлом году, чтобы…
«Я тоже не хочу!» — хотел крикнуть Аксён.
Не хочу их тащить! Пьяного Чугуна, пьяную мать…
Было бабушку жаль. Ей придется на это смотреть. Нет, конечно, она ничего не видит… хотя такое и видеть нечего, лучше не видеть. Придется их тащить.
— Если дядя Гиляй сильно напьется, можно будет его ограбить, — сказал Аксён. — У него наверняка куча бабок.
— Да он не напивается никогда, его не ограбить. Давай побежим домой…
Тюлька принялся ныть громче, но Аксён его уже не слушал, схватил его за руку и рванул вперед.
— Что это? — удивился Тюлька в районе вокзала.
— Поют, кажется… — Аксён остановился. — Точно поют.
— Я же говорил — лучше домой, мне их эти песни…
— Поздно, — сказал Аксён. — Уже поздно…
Не поздно, но бабушка была человеком.
— Пойдем.
Дядя Гиляй, развалившись на скамейке, рвал баян, орал про «в нашей деревне огни не погашены, ты мне тоску не пророчь». Хор ветеранов труда подтягивал из последних старческих сил. В конце улицы выли собаки.
— Сейчас бы их… — Тюлька скрежетнул зубами.
Мать лежала головой на столе, держалась за апельсин. Бабушка убирала посуду. Чугуна не видно.
— Ба, тебе помочь? — спросил Аксён.
— Да чего тут помогать, я уж сама привыкла.
— Ладно…
Он хотел сказать, что сейчас он ее уберет, мать то есть, но решил, что усугублять не стоит.
— Переезжайте ко мне, — предложила бабушка. — Летом. Славику в школу надо ходить. Да и тебе… Надо как-то жить.
— Надо, — согласился Аксён. — Переедем. Обязательно.
— Вот и хорошо. Я вам там собрала, не забудь…
Аксён вдруг понял. Что бабушке стыдно. Стыдно перед ними, что все так получилось. Не сейчас получилось, а вообще. И что она уже ничего исправить не может, за это ей тоже стыдно.
— Мы приедем, — сказал он, — в июне.
— Вот и хорошо.
Аксён подсел к матери, пощипал ее за руку.
— Ма, пора уже.
— Пора-пора-пора-пора… — пробормотала мать и поднялась.
Поглядела на Аксёна неузнавающим взглядом.
— Ма, поезд скоро…
— Поезд на Нансельбукен прибывает в девятнадцать часов, — выдала мать. — Все билеты проданы, юноша, и нечего так на меня смотреть!
— Пойдем…
— Пойдем. Поезд не будет ждать…
Она сделала шаг, и Аксён подхватил ее под локоть.
Бабушка загремела посудой.
— А это кто? — Мать уставилась на бабушку. — Кондуктор…
Заглянул Тюлька. Поморщился.
— Еще один кондуктор… — мать указала на Тюльку. — Я вспомнила, какой сегодня праздник — День кондуктора… А ты знаешь, как по-английски «полупроводник»? Семикондуктор! У нас «полу», а у них «семи», в четырнадцать раз лучше… Поэтому так и живем…
— Помоги, — попросил Аксён.
Тюлька пристроился под другую руку, то есть подмышку, и они повлекли мать к выходу. За спиной грохнула тарелка, но Аксён уже не стал оборачиваться.
Ни дяди, ни пенсионерок на скамейке перед домом уже не наблюдалось, но откуда-то со стороны Пионерской раздавались молодецкие посвисты и непонятные кряканья, видимо, баян совсем разодрали.
До вокзала добрались без особых приключений, Аксён один раз уронил бабушкин сверток, во второй раз уронили мать, она не сильно ушиблась, вечером асфальт мягок. Внутрь заводить не стали, решили, что на воздухе лучше.
Воздухом дышали местные. Так сначала Аксён подумал — от местных они не очень отличались. Трое парней. Лет по шестнадцать.
— Ломовские, — сказал один. — Сразу видно, будто из жопы вылезли!
— Да не, не вылезли, — сказал другой.
— Вылезли, но сейчас обратно в нее возвращаются, — возразил третий. — Пацаны, вы ведь в Ломы едете?
Аксён молчал. Это были не местные. Наверное, из Галича. Или из Буя. Местные не стали бы с ним связываться, это точно.
— В Ложопу они едут, — придумал третий.
Тюлька прошептал что-то грозное.
— А шалаву где подцепили? — продолжал первый, с длинными волосами, в майке с «КиШ» на груди. — Такую старую еще…
Он хихикнул.
— Это твоя мать шалава! — ответил Тюлька. — И еще лягушка!
Неместные расхохотались. Аксён глядел на них. Точно, незнакомые, не из восьмилетки, иначе он бы их знал. И они его. Приезжие, наверно. К бабушкам приехали. Ну, все равно городские. Не злые, сразу видно. Просто в кучку собрались, вот и развлекаются. Точно, не здешние, вон у того кроссовки вроде настоящие, такие здесь не купишь.
— Да они ее в рабство за пузырь прикупили, — фантазировал поклонник «КиШа». — Посадят на цепь в сарае, будет им трусы шить…
— А у тебя трусов вообще нету! — Тюлька показал обидчикам кулак. — И мозгов!
Ребята смеялись. Нет, не с издевкой, они так над всеми смеялись, смешно ведь.
— Держите покрепче ее, — посоветовал похожий на борца, — а то Анна Каренина получится! Ту-ту!
— Аксён, врежь им! — не утерпел Тюлька. — Давай! Врежь!
Он рванулся было к насмешникам, но вернулся сразу — оставшаяся без поддержки мать поплыла вправо и ему пришлось снова работать подпоркой.
Аксён смотрел на городских. Ждал. Когда в переносице начнет тяжело шевелиться бешенство, когда убыстрится пульс и время чуть замедлится и все станет ясным и понятным, и тогда он поднимется и поплюет на костяшки…
Но ярость не приходила. Городские смеялись, а ему не хотелось. Рвать, размазывать по заплеванному асфальту, не хотелось ломать зубы, хрустеть носами и пробивать фанеру. Он смотрел.
— Аксён, ну ты что?! — Тюлька почти уже плакал. — Дай им!
— Обделался твой брателло, — усмехнулся борец. — Ничего, дома ему мамка штанишки постирает. Если сможет.
Гы-гы-гы.
— Держи крепче, — велел Аксён Тюльке, ухватил мать под руку и повел к скамейке.
Развезло совсем, мать проседала при каждом шаге, Аксён с трудом держал равновесие, они дотащили ее до скамейки, сгрузили. Мать начала громко икать.
Городские засмеялись. Мать икала на самом деле смешно, равнодушно констатировал Аксён. Так глупо-глупо, как назло. Самому хотелось смеяться.
— Мама! — Тюлька дергал мать за руку. — Мама, ты дыхание задержи, и икота пройдет! Вот так!
Он набрал воздуха, надул щеки, выпучил глаза.
— Не надо ей дыхание задерживать! — посоветовал местный. — Это может плохо кончиться! В таком состоянии люди себя плохо контролируют…
— Заткнись, ублюдок! — выкрикнул Тюлька. — Заткнись!
Аксён старался смотреть мимо. Мимо всех их, туда, на запад. Драться не хотелось уже активно. Аксён вдруг подумал: а что, если бы тут был этот Влад? Влад ИК. Что бы он сделал? Что ему надо было бы делать?
— Послушай, ты, дрищуха мелкая, — с угрозой сказал лохматый, в кишевской майке. — Еще раз от тебя еще что услышу, я тебе…
— Ублюдок! Гадина! Все ублюдки! — Тюлька вскочил на скамейку. — Городские засранцы!
Кишовник двинулся на Тюльку.
— Не вяжись с ломовскими, Гуня, — посоветовал борец. — Потом вшей не выведешь…
— Точно, — кишовник, оттопырив губу, плюнул на асфальт, отступил. — Дерьмо какое…
— Обосрались, гады! — Тюлька прыгал на скамейке. — Обосрались!
Городские больше не смеялись. Стояли молча, как показалось Аксёну, прикидывали — влезать или из санитарно-гигиенических соображений все же воздержаться.
Мать икала. Громко.
Появился дядя Гиляй. Быстренько и воровато огляделся, милиции не заметил. Аксён подумал, что сейчас Гиляй вытащит ножик и начнет запугивать, такие, как он, отмотавшие, умеют фраеров сбивать, но дядя решил обойтись без крови. Он приблизился к молодежи и, раскручивая на пальце цепочку с еночьим черепом, спросил:
— Не знаете, который сейчас час?
Молодежь рассмеялась, а борец указал на скамейку:
— Вон у той красавицы спроси… Это не твоя жена, кстати? И дети… Вы похожи.
Дядя Гиляй с интересом поглядел на Тюльку и Аксёна. Потом спросил:
— Молодые люди, а вы знаете, что гепатит С передается воздушно-капельным путем? Я уж молчу о туберкулезе. Вот вы тут говорили про заразу, а между прочим, это не шутки…
Дядя Гиляй быстро, как очковая кобра, приблизил свое лицо к лицу борца, тот среагировал, убрался, но с опозданием. Аксён отметил, что если бы дядя Гиляй хотел сломать спортсмену лбом нос, то успешно бы это сделал.
— Сейчас я, гнида, чихну — и все, через три года печень отлетела, понял! — свирепой скороговоркой выдал дядя.
Борец шагнул назад, запнулся за бордюрный камень, потерял устойчивость и сел на землю.
Дядя свирепо повернулся к остальным. Городские шарахнулись. Борец поднялся на ноги. Он хотел, видимо, что-то сказать, даже рот раскрыл.
— Ой-ой-ой! — Дядя щелкнул зубами.
Борец махнул рукой и двинул за своими друзьями.
— Получили! — Тюлька соскочил со скамейки, подхватил камень и запустил вдогонку городским.
Не попал.
— Что-то я устал сегодня, — сообщил дядя Гиляй в пространство и уселся к матери. — Наверное, погода меняется.
Он вытряхнул из кармана тонометр, нацепил на запястье, измерил.
— Так и есть, — дядя вздохнул, — так и есть. Сто тридцать на семьдесят, куда это годится?
Аксён хотел сказать, что после дня рождения давление у дяди просто-таки космонавтское, но не сказал, в последнее время молчание нравилось ему гораздо больше.
— Тюлька, вот тебе пример, — дядя скорбно указал на себя. — Я еще молод, а здоровье уже подорвано напрочь… Как там говорится… Жестокий мир… Жестокий мир… а, нет вот как — пусть равнодушный свет доконает меня… Впрочем… — дядя Гиляй потряс черепом, — впрочем, все там будем, чаша сия никого не минует. Короче, Тюлька, береги здоровье смолоду и носи шерстяные носки.
Мать икнула особенно громко. Дядя взглянул на нее с состраданием.
Аксён подумал, что дядя, выпивший в меру, человек вполне приятный.
— Употребляй, но не злоупотребляй! — изрек дядя и быстро ткнул мать куда-то в область солнечного сплетения.
Икота прекратилась.
— Ваш папанька, царствие ему небесное, тоже через это пострадал. — Дядя промокнул глаза платочком. — Я имею в виду, через носки шерстяные, через их отсутствие. Я ему говорил: береги ноги, береги. А он ни в какую! Вот так и загнулся глупо…
Дядя всхлипнул и продолжил:
— Так что, Тюлька, носи носки. Лучше из собачьей шерсти. Жаль, что Жужжа у вас не густопсовая, ворс у нее теплый, хорошие бы носки получились…
— Внимандкл-внидлуке, пргроджн пзд Шарья-Буй прбыеват на првый путь! — объявил репродуктор.
— Эх, — дядя почесал щетину, — не дадут человеку отдохнуть. Кстати, а где ваш старший брудер Иннокентий?
Аксён пожал плечами.
— К дружкам пошел, — ответил Тюлька. — К Хмыге, наверное.
— Жаль, — дядя решил причесаться, — жаль. Придется теперь мне ее волочь. По-родственному, так сказать. У вас деньги на билеты есть?
Аксён помотал головой. Деньги у него были, но у дяди Гиляя они тоже имелись.
— Ладно уж, сироты, — дядя Гиляй сделал широкий жест расческой. — Прокачу вас, свои люди все-таки… Гляди-ка, и вправду прибывает.
— Прибывает, — выдохнула мать первое за два часа слово.
Показался локомотив. Тот же, пострадавший от Годзиллы.
— Вероника, а ну просыпайся! — Дядя принялся похлопывать ее по щекам. — Пора, красавица, проснись…
Мать мычала.
— Вероника, просыпайся, пора в поезд грузиться! — Дядя Гиляй принялся растирать матери уши. — Просыпайся, Вероника, пора!
— Ее Вера зовут, а не Вероника, — поправил Тюлька.
— Какая там к черту вера… — Гиляй извлек из своей необъятной олимпийской сумки аптечку.
Из аптечки вытряхнул склянку, отвинтил крышечку, сунул матери под нос. Резко запахло аммиаком, у Аксёна зачесалось в голове, потом в горле, потом из глаз выдавились слезы.
— Дядя!
Тюлька ткнул Аксёна в бок.
— Что — дядя?
— То! С ума сошел просто!
— Не беспокойся, Тюлька, это он так, расслабляется. Дядя Гиляй с ума не может сойти, он с него уже два раза сходил, в третий раз сходить уже не пускают…
— Еще как пускают! Вон у Руколовой отец каждую зиму сходит. В Никольское забирают…
— Будешь болтать — тебя тоже заберут, — пообещал Аксён. — Там недавно для сопливых корпус как раз открыли.
— Зачем? — осторожно спросил Тюлька.
— Много вас соплястиков с катушек соскакивает, надо же лечить. Там криотерапия…
— Это как?
— Кладут в ящик, а сверху азотом жидким заливают. Ты сразу замораживаешься в дуб. И так лежишь двое суток. А потом триста тридцать…
Тюлька исчез. Только что тут был — и вот уже нету. Аксён для интереса выглянул в окно, Тюлька, съежившись, втянув в плечи голову, медленно крался вдоль стены.
Боится Никольского, Чугун его напугал. Рассказал однажды, что прадедушка был психом, и добавил, что психозные гены всегда передаются самым младшим. Самым младшим, сказал Чугун, всегда достается наиболее тухлый набор хромосом, с таким набором далеко не уедешь, к двадцати годам — в Никольское, лечиться электричеством — а-а-а!
— Тюлька! — позвал Аксён в окно. — Что с дядькой-то?
— В парашют переоделся и в колодце топиться хочет.
— В колодце?
— Ага.
— Это он зря. Как мы его потом доставать будем?
Тюлька задумался.
— Чугуна к веревке привяжем и забросим! — хихикнул он. — А он его уцепит!
Тюлька засмеялся, видимо, представил. А потом резко замолчал и спросил:
— А какое сегодня число?
— Такое, — ответил Аксён. — Зачем спрашиваешь, если и так знаешь?
Он поглядел на календарь.
— Наверное, погода… — Тюлька вздохнул.
— Что — погода?
— Нелетчицкая. Наверное, там погода нелетчицкая. Они же оттуда самолетом, наверное, полетят…
— Это точно.
Аксён выбрался из дома, умылся. Покурил, хотя и не хотелось. Но покурил, так, непонятно для чего. Выглянул во двор.
Возле колодца раскачивалась необычная фигура. Красная. Бесформенная. Дурацкая совершенно.
— Можно лебедку сделать, — сбоку вынырнул Тюлька. — Я тут прикинул…
— Что? — не понял Аксён.
— Лебедку. Ну, если дядя все-таки утопится, то можно будет его достать лебедкой…
Тюлька пустился с увлечением рассказывать, как лучше извлечь дохлого дядю из колодца, указывая на то, что затягивать с этим не стоит — дядя может здорово распухнуть и отяжелеть, и тогда возникнут трудности. А лебедку можно снять с «газона», который валяется в лесу, петлю зацепить за ногу и смело тянуть…
Дядя Гиляй сначала не обращал внимания, затем повернулся.
— Ты что это, Вячеслав? — спросил он писклявым голосом. — Зачем меня в колодец хочешь?
Тюлька замолчал, покраснел и прыснул в сторону.
— Так вот, — усмехнулся Гиляй. — Родного… родственника в колодец. Вот поколение, воистину ничего святого…
Дядя вытер пот и стащил с головы разноцветную шапочку, и вдруг оказалось, что у дяди густая черная шевелюра почти до плеч.
— Ого… — Аксён покачал головой.
— За ночь отросли, — пояснил дядя Гиляй. — Такое со мной иногда случается…
Он вытряхнул из комбинезона жестяную коробочку, извлек из нее толстую сигариллу.
— Ну и как тебе мой кустюм? — дядя закурил. — Сидит хорошо?
— Нормально… Зачем парашют только испортили?
— Ты куда-то прыгать собирался?
— Да нет, просто. Сами же говорили, парус можно сшить…
— Это гораздо лучше любого паруса. — Гиляй подергал за ткань. — Гораздо, гораздо лучше. Едва я увидел этот парашют, как мне пришла в голову отличная мысль…
Он замолчал.
— Какая мысль? — спросил Аксён.
— Да так… Хочу…
Дядя Гиляй вдруг закрыл глаза, задрожал, загудел и достал из воздуха конфету. Протянул Аксёну. Конфета оказалась настоящей, шоколадной и вкусной.
— Из рукава достали, — скептически хмыкнул Аксён. — Так любой дурак может, даже Чугун…
— А так? — Дядя засучил рукав до локтя.
Он продемонстрировал голую руку, совершил легкое и быстрое движение и достал еще конфету, Аксён не заметил, откуда именно она появилась.
— Как это? — спросил Аксён.
— Материализация, Иван…
— Вы не ответили, зачем конфеты-то? — повторил Аксён.
— Детям — конфеты, взрослым — сигариллы, локальные пророчества и чудеса престидижитации… У вас тут тазик есть?
— Тазик? — растерялся Аксён.
— Тазик. Приличного вида, не рухлядь…
— Ну… да, наверное…
— Отлично! — Дядя хлопнул в ладоши. — Это то, что нам нужно. Не мог бы ты…
Дядя вдруг поглядел на Аксёна с интересом.
— Какое сегодня число? — спросил он.
— Не помню…
— Не помню… — Дядя вздохнул, глубокомысленно затянулся. — Твоя когда приезжает?
— Завтра.
Приятно, подумал Аксён. Приятно слышать — «твоя когда приезжает»… И еще подумал: откуда дядя знает?
— Отлично! — обрадовался дядя. — Значит, сегодня ты совершенно свободен… Короче, давай, дружок, ищи тазик и…
Дядя поглядел на солнце.
— Короче, через полчаса мы должны быть в поезде. Поторапливайся!
Аксён поторопился, почему нет, день умрет, день с плеч. Через полчаса они были в поезде.
Пригородный кидало из стороны в сторону. Лязгали двери, звякали окна, под полом то и дело что-то гукало, вагон скрипел и визжал, по нему гуляли сквозняки, по проходу каталось ведро, все как полагается. Дядя Гиляй грыз тыквенные семечки и разглядывал Аксёна. Как-то чересчур пристально, Аксён даже не выдержал и обернулся — не прилипло ли к спине чего?
— Не прилипло, — успокоил дядя. — Я просто гляжу. На отца ты похож.
— И что? Это хорошо?
— Не хорошо, не плохо. Никак. Каждый человек всегда сам по себе. Он внешне может и походить, но это неважно. Знаешь, есть такая поговорка: «Каждый умирает в одиночку». Запомни.
Аксён фыркнул.
— Не веришь?
— Нет.
— Это так. Жить могут вместе, но умирает каждый один. Это страшно, об этом лучше не думать…
Дядя поглядел в сторону купе проводника. Достал сигариллу, спрятал за воротник — красный парашют он снял, держал его в рюкзаке и ехал по-простому, в рабочей куртке. Как обычный рядовой леспромхозовец.
Только с тазиком.
И с философским настроением. Это Аксён понял еще в самом начале. Едва они устроились в вагоне, дядя взялся учить жизни. Тупо и неинтересно. Изложил концепцию личности, максимально свободной от условностей буржуазного общества: семьи, государства, карьеры. Семья — рабство. Государство — жандарм, который пьет кровь. Карьера — каторга и бессмыслица, в любой момент Землю может протаранить метеорит.
— Деньги — они везде, — разглагольствовал дядя, устроив ноги на соседнюю полку. — Надо только уметь их брать — свобода в этом. Конечно, это не миллиарды, но вольному человеку Господь не даст умереть с голоду. Птичка божия не знает ни напряга, ни труда, а все клюет по зернышку, радуется солнышку…
Дядина концепция Аксёну совершенно не понравилась, но спорить он не стал. Было видно, что сам дядя, напротив, поспорить не прочь, однако Аксён решил ему подобного удовольствия не доставлять. И просто слушал.
Дядя Гиляй быстро утомился и переключился на семечки, они, по уверениям дяди, прекрасно прочищали желудочно-кишечный тракт и нормализовывали перистальтику. Впрочем, семечки тоже занимали дядю недолго, а может, тракт у него был уже хорошо прочищен, так или иначе, дядя с семечками покончил, но к этому времени в голову ему подоспела новая порция мыслей, и он сказал:
— Я вот уже много пожил, и видел тоже много. К сожалению. Люди все разные. Знаешь, мне кажется, что человек, он не зависит от окружающих. От родителей, от друзей, даже от себя самого. Человек такой, каким он получился. Кучу раз видел, как в семье самых настоящих упырей появлялись такие отличные ребята… И наоборот тоже. Родители вроде люди, а вырастает говно просто. Кто хочет прорваться, тот прорвется, в жизни такой закон.
— Неправильно говорите, — возразил Аксён. — Совсем не так.
— Да?
— Да. Не получается так, как вы говорите. Не пробивается тот, кто должен пробиться. Вот вы поглядите на Тюльку… На Славку. Он хороший, добрый, нормальный мальчишка. А вокруг что? Вокруг Чугун. Думаете, он хорошим человеком вырастет, с Чугуном-то?
Дядя хмыкнул.
— Я знаю, вы хотите сказать, что я тоже виноват…
Гиляй принялся щелкать ногтями по столу.
— Ну да, виноват… А с чего я-то буду другим, а? Я с ними, ничуть не лучше.
— Ты сейчас, мне кажется, влюблен, — сказал вдруг дядя Гиляй.
И как-то так он это сказал, без издевки, без глума, даже с завистью какой-то, так, что Аксён не стал возражать. И ничего глупого не стал говорить.
— Это сложный период в жизни. — Дядя смотрел в окно. — Сложный. Но все это пройдет…
— Не пройдет, — упрямо возразил Аксён. — Ничего не пройдет.
— Пройдет.
Аксён отвернулся. За окном бежал лес. Поезд шел по дуге, насыпь была видна далеко вперед, яркая, похожая на лоскутное мусорное одеяло.
— Видишь ли, Иван, в этом мире есть множество законов. Ну, я не про физику говорю, ты понимаешь. Эти законы почти всегда реализуются. Не рой другому яму — сам в нее попадешь. Первая любовь не бывает счастливой. Ну и все в том же духе. Или вот — если в кино на стене висит ружье, оно обязательно выстрелит.
— При чем здесь ружье? — насторожился Аксён.
— Ружье? Нет, ружье ни при чем, ружье — это метафора такая. Это я к тому, что если некоторым событиям суждено случиться, повлиять на это никак нельзя. Они случатся. Тот, кого должны повесить, никогда не утонет. Это железно. Вот сейчас ты влюблен. А через пять лет будешь вспоминать про это с улыбкой.
— Не буду.
— Будешь. Сейчас дышать тяжело, а потом…
— Это вы так говорите, — перебил Аксён. — Вы. Вам, старым, просто хочется, чтобы у нас все как у вас было!
— Может быть, — не стал спорить дядя.
Аксён подумал, что зря он на Гиляя наехал, дядюшка, в общем-то, не такой уж и плохой. Даже интересный. И если бы не всё уже давно его окружающее, он, наверное, поговорил с дядей по-хорошему…
Поэтому Аксён решил помириться.
— Вы тогда про ворона рассказывали, — сказал он. — Помните?
— Про ворона? — Дядя наморщил лоб. — С чего бы это… Какой ворон? Валька Ворон, так он сейчас в Инте…
— Нет, про другого. Там стихи еще такие. Прилетел ворон, накаркал всякого. Мрачняга такая.
— Я стихи вообще не читаю, ты что-то путаешь, дружочек, — ответил дядя. — Вот если бы газетку какую. Тут газеток нет?
— Нет, это же пригородный.
— Жаль. Мы, кажется, уже подъезжаем? Это Неходь?
За окнами поплыли опилочные дюны.
— Пора переодеваться. — Дядя закинул за плечи рюкзак и направился в сторону туалета.
Аксён стал смотреть в окно. Необычно так. Раньше взрослые никогда с ним не разговаривали. Хотя нет, Савельев, участковый, иногда пытался, но не очень у него получалось.
Неправ только дядька. О том, что все проходит. Ничего не проходит. Ничего. Каждую секунду… Стоп! А зачем он все-таки меня с собой потащил?
Неходь осталась позади, теперь только деревья мелькали. Зачем потащил? Зачем…
Так…
Мгновенно вспотел лоб. Аксён поежился.
Он это сделал затем, чтобы я зашел к ней. Специально! К ней. От вокзала по Советской, затем на Кирова и вверх два квартала, так, чтобы справа стала видна новая водокачка, а потом Набережная и туда, к мосту, четыреста двадцать семь шагов, это если считать от колонки. Ага! Сейчас! Побегу просто! Как Жужжа! Как Бобик! С вытянутым языком! И прыгать буду! Эй, погляди на меня, я тут! Я хороший, я готов, только посмотри на меня, и я прыгну с моста, да что там с моста, я прыгну с телевышки вниз башкой, стекло буду кусать…
Появился дядя в оранжевой балдахинине. Немногочисленные пассажиры разглядывали дядю с интересом, сам Гиляй ни на кого внимания не обращал, лицо у него было нирваническое. Уселся напротив Аксёна, улыбнулся кротко, агнец просто.
— План у нас такой: к двенадцати, — дядя поглядел на часы, — к двенадцати выдвигаешься к базару. Там уже буду я. Ты меня не знаешь. Стоишь в сторонке. Потом будто случайно проходишь мимо. Я тебя останавливаю. Твоя задача — помалкивать и слушать меня. Понятно?
— Ну да…
— Я буду выглядеть… несколько нетривиально. Внимания не обращай. Все. После встречаемся в четыре часа на остановке возле поликлиники. Ясно?
— Да.
— Тогда в тамбур. До двенадцати можешь погулять.
Так и есть. До двенадцати еще полтора часа, значит, могу погулять. По Советской, затем по Кирова, вверх… Ну и так далее.
— Все равно не так все, — сказал Аксён и направился в тамбур.
Он выскочил на перрон и, не заглядывая в вокзал, двинулся в город. По улице Советской. Но на Кирова не повернул, пошагал прямо. Улица Советская заканчивалась музыкальной школой, Аксён два раза прочитал расписание занятий, после чего отправился обратно. За полтора часа он четыре с половиной раза промерил Советскую и ни разу не повернул на Кирова, даже не посмотрел в ту сторону, на пятом заходе он повернул к рынку.
По поводу субботы рынок расползся далеко за свои обычные границы. Приехало много вьетнамцев, молдаван и торговцев неопределимых национальностей, все галдели, кричали, размахивали руками, местное население с самодовольным видом болталось между, покупало мало, шопинг совершался в основном для души. Аксён погрузился в толпу и стал бродить туда-сюда, стараясь увидеть дядю. Дяди не наблюдалось.
Его не наблюдалось довольно долго, Аксён заскучал и даже испугался, что дядя попал, что, возможно, его повязала милиция.
Но тут дядя объявился.
Шагал сквозь толпу. Похожий на апельсин. На грейпфрут, красный, с оранжевыми точками. Ничего не говорил, просто шагал, руки держал перед собой, перебирал четки и блаженненько улыбался. Тазик держал под мышкой.
Перед дядей расступались, кто-то смеялся, большинству же было на это просто плевать — мало ли кого занесло, в Костроме всяких чудиков хоть волком ешь, а в Москве и подавно, тесно им там, вот и путешествуют, несут безумие в массы.
Иногда дядя останавливался и улыбался встречным, те по большей части шарахались, но некоторые смотрели с любопытством.
Интересно, зачем ему тазик?
Аксён вспомнил: в Солигаличе собралась секта, адепты которой мыли друг другу ноги в тазике, а затем ставили клизмы. Аксён даже испугался: а вдруг дядя как раз из этих? Клизматиков? Сначала конфетой угостит, затем бац — и клизму. С виду-то все нормальные, а чуть ковырнешь, такие восхищения проскакивают…
Хотя дядя, конечно, на буддиста больше похож. На этого, Саи Бабу, его в новостях часто показывают, и в «Светлой Силе» рекламируют, он тоже что-то там материализовывает. И тоже лохматый…
Но на всякий случай Аксён решил быть настороже, напустил на себя равнодушный вид и стал медленно приближаться к родственнику по синусоиде. Когда расстояние сократилось до трех метров, дядя Гиляй вдруг остановился и указал на Аксёна пальцем.
Аксён неуверенно приблизился.
Дядя электрошоково затрясся, неожиданно зазвенел и неуловимым движением карточного шулера извлек из эфира конфету. После чего с идиотской улыбкой протянул ее Аксёну.
Аксён конфету взял. Почему-то ему подумалось, что под оберткой никакой конфеты не будет, только воздух, но под «Мишкой на Севере» оказался именно «мишка», все как полагается, чуть горький и с толченым орехом.
Вкусно.
Аксён хотел попросить еще, но дядя уже прошествовал мимо, к нему подскочил посторонний парнишка, дядя зазвенел и извлек еще конфету, после чего дело пошло вообще хорошо. Весть о том, что какой-то дурачок раздает конфеты, распространилась стремительно, скоро вокруг дяди стало не протолкнуться от детей и некоторых взрослых. Дядя улыбался совсем уже идиотски, извлекал из воздуха конфеты и еще какие-то зеленые штучки. Конфеты доставались детям, зеленые предметы взрослым, приглядевшись, Аксён понял, что это маленькие пузыречки, размером с полмизинца.
Народу собралось много, все галдели и тянулись к дяде, а тот гнул свое — сорил конфетами и мизинцами. Аксён все ждал, что дядя пустится в разглагольствования о всевозможных чакрах, кундалини и прочих упанишадах, а потом предложит публике исцеление от артрита, грудной жабы, ну и, само собой, беседы с загробными жителями, и все это по прейскуранту и совсем недорого. Но дядя молчал, только колокольчиками брякал.
Аксён удивлялся. Он не очень хорошо был знаком с методикой работы пророков и провозвестников, однако полагал, что быка надо брать за рога сразу. Для чего тогда дядя приперся на базар? Не просто же так это все? Не из-за щедрот душевных Гиляй сорил косолапыми? Конфеты и пузыречки — а это наверняка были целебные конфеты и пузыречки — следует продавать, и не задешево — тогда поймут, что туфта, а подороже — тогда целебное действие проявится значительнее. Еще надо быть истеричным и болезненно-пронзительным, провозглашать Конец Света, призывать к покаянию и очищению, клеймить, обещать агнцам мятные карамельки, козлищам же непременно трясины огненные — авторы «Талисмана» и «Светлой Силы» всегда так делали. Ну и цитировать надо, лучше всего, конечно же, Библию, лучше всего, конечно же, из непонятного. Чтобы там такие слова были, как «воздел», «десница», ну и все в том же…
А дядя ломал стереотипы.
Хотя время было самое подходящее — начинать проповедовать, стенать и трястись, заодно предлагая желающим скинуться на починку крыши Храма Мудрости, покрышки Колеса Сансары, да мало ли чего надо наладить в хозяйстве мироздания, но дядя не спешил. Он вспомнил про тазик. Откуда-то появилась табуретка, дядя устроил на ней тазик… Тут Аксёна оттеснили в сторону и даже чуть-чуть развернули, а когда он увидел дядю снова, в руках у того была проволочная петля, он выписывал ею в воздухе восьмерки, приплясывал и, кажется, даже присвистывал.
Людей стало больше как-то вдруг, разом, точно каждый из толпы взял и просто удвоился, отбросил двойника. Вот только что перед ним стояла женщина с глупым лицом, и вдруг этих женщин сделалось две…
Аксёну стало интересно, он оттолкнул костлявого мужика с прыщавой шеей и протиснулся поближе. Гиляй перестал размахивать проволокой, окунул ее в тазик и вытянул на воздух громадный мыльный пузырь, размером с большой мешок. Пузырь завис над толпой, оторвался и медленно, как разноцветный прозрачный дирижабль, поплыл по воздуху. Люди выдохнули, дети засмеялись, а дядя выстрелил вслед пузырю гигантскому еще несколько пузырей, но уже меньшего размера. Пузыри мелкие догнали большой, окружили его, и стало ясно, что это не просто какие-то мыльные образования, а целая семья — большая мамка и ее глупые детишки.
А дядя Гиляй продолжал, руки его работали со скоростью шулера и с точностью хирурга, появились еще петли, маленькие, средние, многих размеров. И из тазика восстал слепленный из мелких пузырей жираф. Дядя дунул на него, и жираф поднялся в воздух и, похожий на Эйфелеву башню, стал медленно подниматься вверх.
Дядя слепил бегемота — продолговатый пузырь и четыре толстые, но короткие лапы — и отправил его вдогонку жирафу. Звери столкнулись в воздухе и рассыпались в мелкие сияющие капли.
Публика зааплодировала. Кто-то начал фотографировать, а Аксён подумал, что это зря — пузыри на снимках получались всегда ненастоящими.
Гиляй тем временем извлек из комбинезона необычное приспособление, похожее на старую машинку для стрижки, окунул в тазик, начал щелкать, за машинкой потянулся длинный пузырь. Затем еще один, затем еще — и быстро сложил из пузырей слово.
— Ура! — крикнула толпа.
Гиляй картинно раскрыл рот и добавил: «Д» вначале, «К» в конце.
Люди засмеялись.
Аксён тоже засмеялся. «Дурак» растаял в воздухе.
Дядя заметил его и снова выкрикнул что-то неразличимое и поманил Аксёна пальцем. Он послушно двинулся к дяде. Тот протянул руку, прямо через толпу, через несколько метров, рука у дяди оказалась необычно длинная.
Аксён не заметил, как оказался рядом. Дядя… Это был уже не дядя, это был клоун. Настоящий. С длинными косматыми волосами, с красным носом и выбеленным лицом, в руках обруч. Этому обручу был совсем не нужен тазик с мылом, он рождал пузыриную субстанцию самостоятельно. Клоун двинул пузырем, и Аксён оказался внутри.
Шум мгновенно стих, тончайшие мыльные стенки отрезали окружающий мир, Аксён оказался внутри переливающегося яйца. И сразу почувствовал его силу, пузырь тянул вверх, совсем как воздушный шар, Аксён оторвался от асфальта и приподнялся над головами и увидел лица детей. Взрослые тоже были, но почему-то не просматривались, тянучая равномерная масса, а дети нет.
Лица были счастливые.
Аксён не выдержал и вздохнул. Пузырь разрушился. Мир ворвался в уши глупым дребезжанием и криками, рыночным воздухом, весной.
Гиляй раскурил сигариллу, взмахнул петлей, сделал еще несколько быстрых движений и наполнил пузырь опаловым дымом. Пузырь получился размером с бильярдный шар, дядя тут же произвел еще несколько шаров такого же размера, тоже наполнил их дымом и выстроил в воздухе в треугольник.
— Бильярд! — выкрикнул кто-то.
Дядя выхватил из рукава короткий кий, ударил по шару. Шар разбил треугольник, пузыри, составляющие его, лопнули золотистыми искрами.
Этого Аксён уже понять не мог. Откуда искры?
Народ загудел одобрительно. Аксён поднялся на цыпочки и увидел, что вокруг Гиляя собралась почти половина рынка. Люди сбились плотно. Аксён почувствовал себя некомфортно и попытался сместиться к выходу, толпа не пускала.
Дядя продолжал представление, в воздухе колыхался трехголовый дракон. Большой, Аксёну подумалось, что такого нельзя слепить из пузырей, здесь технология другая. Дядя выхватил из другого рукава кривую саблю и разом жахнул ею по драконьим головам. Ящер лопнул, распался на тысячу, а они уже не лопались, переливались над рыночной площадью радужными боками, солнечные лучи расслаивались в них и разноцветными пятнами падали вниз, Аксён видел.
Это было красиво.
Очень красиво.
Самое красивое, что Аксён видел в жизни.
Жаль. Жаль, что нет Тюльки, ему просто обязательно надо это увидеть! И попросить дядю, чтобы показал это еще раз. Дома. Обязательно чтобы показал. И может быть, научил. А он потом Тюльке покажет! Вот зачем! Вот зачем дядя Гиляй потащил его с собой. Чтобы увидеть это! Это стоило того! Это…
Не придумывалось, он стал просто глядеть. Окружающие чувствовали приблизительно то же. Разинув рты, они смотрели вверх, дети подскакивали, пытаясь поймать радужные шары, взрослые смеялись, а дядя курил сигариллу и распускал кольца, жонглировал ими, сворачивал в цепи, в кольчуги, и Аксён даже подумал, что одной ловкостью рук тут не обходится, что тут явная магия, нельзя дымные кольца заставить двигаться так разумно.
Гиляй написал в воздухе дымом сизое слово «подарки» и тут же начал разбрасывать в толпу сигариллы. Из рукавов, как царевна-лягушка лебединые кости. Народ заревел, Аксёна оттеснили от дяди, он его уже толком и не видел, изредка вспыхивало только красное пятно.
А потом опять произошло непонятное. Дым. Зеленый и едкий. Его вдруг стало много, он повалил сразу и с нескольких сторон и в мгновение заполнил почти всю площадь. Кто-то завизжал, кто-то завыл про кошелек и телефон. И в другом месте тоже закричали про телефон, а потом стали звать милицию, а потом чей-то подозрительно знакомый голос завопил истерично:
— Бомба! Бомба! Бомба!
И тут же вокруг все точно взбесились. Народ ринулся в разные стороны, возникла небольшая давка. А потом большая давка. Аксёну два раза чрезвычайно больно наступили на ногу и несколько раз ткнули в ребра.
Где-то недалеко захрипели крякалки, и паника превратилась в свалку. Дым распространялся стремительно, кто-то кричал, что начался пожар, Аксёна уронили и несколько потоптали, он сжался, а потом перекатился под скамейку. Вокруг толкался народ, в воротах рынка возник затор, а другие оказались вообще перекрыты, люди метались, сталкивались, падали, по асфальту катились карамельки и пряники.
Аксён совершенно ни к месту почувствовал голод и был услышан — над головой звякнуло, и тут же оказался засыпан сэндвичами, завернутыми в полиэтиленовую пленку. Сэндвичи выглядели аппетитно, Аксён не удержался и подгреб себе четыре штуки, один съел сразу, остальные рассовал по карманам.
Удачный денек, подумал Аксён. Наверное, самый удачный за последние полгода. Весело, не знал даже, что так может случиться. Не зря в город выбрались, не зря. Теперь бы еще из города свалить…
Сирены приблизились. Народ поредел, дым тоже, видеть стало лучше. Аксён заметил, как два вьетнамца делят красное полотнище, парашют.
Ловко, ухмыльнулся Аксён. Ловко все это. Только непонятно — зачем. Зачем дядя устроил весь этот праздник духа?
Повеселиться?
Подурить?
С утра непонятно и сейчас непонятно. Неужели только из-за пузырей? Пузыри того стоили, но все же…
Появилась милиция. В противогазах. Аксён понял, что дожидаться больше нечего, выкатился под небо и дернул к выходу. Но не к главному, а к другому, там, где зоомагазин. Возле выхода дежурил наряд, Аксёна ткнули в стену и по-быстрому обыскали. Отобрали гамбургеры. Деньги оставили, дали пинка. Аксён сказал «спасибо» и отправился бродить по городу.
Поперек, вдоль, по диагонали, каждый раз оставляя Набережную справа, слева и за спиной, иногда, впрочем, она была достаточно близко. Совсем рядом с Набережной в «Кулинарии № 2» купил пирожок и сок, но до четырех оставалось все равно много. Аксён не знал, что делать, и вернулся на вокзал; когда рядом шлепали поезда, он чувствовал себя спокойнее и даже уснул.
В пятнадцать двадцать прогремело что-то особенно тяжелое, то ли трубы, то ли уголь, а может, даже и ракеты, установки железнодорожного базирования, Чугун уверял, что их вовсе не распилили.
Аксён выбрался из кресла и поспешил на место встречи, к поликлинике. Дядя Гиляй уже ждал его на остановке. Сидел нога на ногу, курил. Лицо уже было нормальное, благости никакой.
Выглядел довольно. Даже очень.
— Ну что? — спросил дядя издалека.
— Ничего, — равнодушно ответил Аксён. — Погода хорошая.
— Это точно… Послушай, Иван, тут есть где-нибудь спокойное местечко? Чтобы народу поменьше? Полтора человека примерно. Нет, лучше, чтобы вообще никого.
— Есть, — сказал Аксён. — И даже по пути. Ну, если пешком домой двинем…
— Пешком? Ну, можно и пешком…
— Тут рядом, километра два.
— Ну, сейчас пойдем. Через два притопа.
Аксён повел. Он все ждал, что дядя начнет расспрашивать: как там на улице Набережной дела, покрашены ли заборы, есть ли вода в колонках и вообще. Но дядя молчал. Тогда Аксён спросил сам:
— Дядя Гиляй, а для чего это вы все придумали?
— Что именно?
— Ну, весь этот маскарад? Непонятно совсем…
— Видишь ли… — Дядя Гиляй почесал сигариллой подбородок. — Я пообещал… В некие времена… далекие, отстоящие от наших изрядно… Давно, короче. Так вот, давно…
Дядя Гиляй с удовольствием закурил и сказал:
— Я человек не очень… скажем так, добродетельный и периодически вступаю в конфликт с нормами общепринятой морали… Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Ну да, в общих чертах…
— Догадливость — проклятье нашей семьи, — Гиляй выпустил дым через ноздри. — Жизнь — она требует равновесия… хотя бы относительного. Путем длительных экспериментов на самом себе я выяснил: каждые восемь средних злодеяний должны уравновешиваться по крайней мере двумя добрыми делами. Иначе — кирдык, все разваливается, поверь моему опыту… И вот это… ну, пузыри, сигаретки — это, типа, мое покаяние…
— А материализация?
— Материализация — всегда впечатляет, — изрек дядя Гиляй. — Неокрепшие умы трепещут, как липа на ветру… И вообще красиво. — Дядя вздохнул: — Это искусство немногих, эзотерика души…
Он взмахнул рукой, щелкнул пальцами, прямо из воздуха просыпались конфеты.
Аксён умудрился поймать все. Тот же самый «мишка» скучает на Севере.
— Цирковно-приходское училище, — прокомментировал дядя, — два курса, между прочим, вольтижер второго разряда, слесарь-дефектолог… Изгнан происками врагов…
Дядя Гиляй снова щелкнул пальцами, и чудесным и опять неуловимым образом в его руке возникла плоская бутылочка с коньяком. Аксён подумал, что дядя на самом деле мастер, возможно, даже не третьего разряда, а вполне и выше — ловко щелкает.
— Дорогой мой Ваня. — Дядя Гиляй с мясом содрал с бутылки пробку. — Дорогой мой Ваня… Всегда надо бежать скорее поезда… Искушение сильнее меня, не могу смотреть на страдания народа…
Гиляй приставился к бутылке, в четыре глотка ее осушил, после чего сказал:
— Идем дальше. Туда, в пампасы…
По пути они еще один раз останавливались, и дядя Гиляй еще раз материализовывал коньяк.
— Расширяет сосуды, полезно для релаксации. Народ так всегда делает.
Аксён ничего не сказал, с материализацией было все ясно.
Тропинка растроилась, Аксён двинул по правой. Скоро лес измельчал и сошел до невысоких, ниже человеческого роста, кустов неопределенной породы.
Аксён остановился. Дядя Гиляй тоже.
— Я что-то не пойму, — он сморщил нос, — не пойму… Это от меня воняет или вообще, Вселенная?
— Вообще. Тут отстойники городские, они и воняют.
— Вселенная тоже воняет, можешь мне поверить…
— Там не может вонять, там нет воздуха.
— Там, — дядя Гиляй указал в небо, — там есть воздух. Просто он сильно разрежен, но он есть. Молекулы летают между мирами, к нам тоже залетают. Поэтому любая собака, даже ваша Жужжа, чувствует, как воняет космос. Вот ты думаешь, почему псы воют на Луну? Они чувствуют, как она воняет. Она страшно воняет. Эта вонь… — Дядя обвел руками кусты. — А эта вонь в сто раз лучше вони Вселенной. Я тебе это как эксперт заявляю, а я уж толк знаю, какой только вони я не наслушался…
— Это отстойники.
— Отстойники?
— Ну да. Канализацию сюда свозят со всего города… Вот тут, прямо за кустами.
Гиляй почесал лохматую черную шевелюру, она слезла. Парик. В лучах заката. А вместо носа торчит лопата. Почему не снял вместе с парашютом, так было бы лучше?
— Отстойники — это то, что надо, вряд ли кто-то сюда полезет. Эти точно не полезут…
— Кто?
— Точно не понял. Судя по пиджакам, иеговисты. Боевая дружина преподобного Джонатана Кроу…
Дядя Гиляй стал вытряхивать остатки конфет и пузырьков. И того и другого было много, Гиляй собирал припасы в кучки, умудряясь при этом пересчитывать количество.
— И зачем все это было? — с недоумением спросил Аксён. — Раздали море конфет, пузырьки какие-то… Ничего людям не сказали. Что в пузырьках?
— Китайский бальзам. Просроченный, взял в Вологде почти даром.
— Для чего?
— Психология, Иван, психология. Наш народ обожает халяву. Хорошие конфеты, лекарства, кольца с загогулинами. В следующую субботу я устрою небольшое собрание для своих верных последователей, и мы вместе впадем в медитацию, выйдем в астрал… Может быть.
Дядя замолчал и уставился в заросли.
— Что? — спросил Аксён.
Дядя засуетился.
— Да не волнуйтесь, — успокоил Аксён, — не переживайте, сюда никто почти не приходит…
— Беги! — пискнул вдруг дядя.
— Куда? — не понял Аксён.
— Туда!
На лице у дяди возникло паническое выражение, Аксён не стал ждать появления боевой дружины иеговистов, нырнул в кусты. Он прополз на коленях метров пятьдесят, резко перебежал в сторону, сполз в подвернувшуюся канавку и замер.
— Ну! — заревел невидимый уже дядя. — Давай, подходи! Подходи, мордатый!
Голосов врагов слышно не было, видимо, они действовали молча.
— Беги! — крикнул дядя.
Аксён бежал до дома. Дядя Гиляй вернулся уже под утро и выглядел довольно. Подойдя к Аксёну, дядя сказал:
— Никому ни слова, понял?! Про наш поход — молчок! Если что — мы были в Шарье, там фестиваль меда. Понял?
Аксён понял.
Дядя пожал ему руку. В руке остались деньги. Пятьсот рублей. Аксён хотел спросить, за что, но подумал, что деньги он заслужил.
Он грыз спички. Всегда. Класса со второго. Может, с третьего.
Сначала скусывал и сплевывал головку, потом начинал потихоньку расщеплять деревяшку на две части, потом на четыре, потом еще пополам.
А иногда по-другому. Зажимал между верхними резцами и медленно сжевывал в мелкую древесную труху. Спички были вкусные. На самом деле ему они нравились, чуть кислые, и если хорошенько измельчить и расслюнявить, то можно понять, из чего — из сосны, из березы, а если повезло — то и из пихты.
Ей не нравилось. Улька говорила, что спички грызут исключительно одни колхозаны. Из «Коммунара», отсталые угрюмые личности. Аксён спрашивал: когда это она была в «Коммунаре»? Откуда это она знает повадки коммунаровских кавалеров? Они ссорились. Не по-настоящему.
Жевать спички вредно, утверждала она. Их пропитывают формальдегидом, или метилом, или еще какой отравой, от которой выпадают волосы и глаза все время красные. Бросай это дело.
Аксён не бросал. Тогда она стала называть его Федулом.
Федул, как дела? Федул, куда пойдем сегодня? Федул, как твой брат Кузьма?
Он продержался неделю. Неприятно, когда тебя называют Федулом при посторонних. Спички были отставлены.
Он ел акацию.
Тоже давно. Если идти от Ломов до города по дороге, то там много акации, раньше был парк, но так давно, что через него пророс уже настоящий лес. А акация осталась. Дикая, низкорослая и колючая. Когда цветет, пахнет хорошо, медом. И цветки на вкус тоже нормальные. Аксён шагал в город, по пути обрывая цветки, и, когда добирался до города, пальцы уже оранжевели. И язык. И в волосах тоже желтая пыль.
Акацию жрут одни лишь баторцы, смеялась Ульяна. Ты что, баторец?
Попробуй, отвечал он. Это ничего, нормально.
Сам лопай свою акацию, Федул. А лучше не лопай, завязывай с этим делом. И курить заодно бросай.
Курить он бросать не собирался. Только начало нравиться, а тут и бросай. Нет уж, в жизни и так мало радостей.
Она сказала, что не собирается целоваться с пепельницей, противно. Он стал чистить зубы по пять минут, и еще суперминт в день два раза, ему казалось, что помогает. А она в ответ начала курить. Такие длинные сигареты. Так нагло стала курить.
Аксён терпел. Где-то около месяца они курили вместе. Тупо так, вставали друг напротив друга и курили, глядя в глаза. Потом Улька начала кашлять. Так глубоко, по-шахтерски.
И он бросил. Она тоже. А он еще и акацию бросил. Хотя она и так уже отцвела, стручки появились.
Откуда-то взяла, что грязные ботинки — это неуважение к собеседнику. А его персональные грязные ботинки — это неуважение персонально к ней. В ботинках отражается душа, между прочим, так какой-то французский философ написал, а в твоих ботинках что может отразиться?
Ботинки действительно были грязные, денег тогда стало совсем уже мало, и до города он добирался почти всегда пешком, в любую погоду, чистить потом не хватало сил.
Ульяна же назло принялась носить белые сапожки. По улицам в галошах, по школе в сапожках. И пальто белое. И мех тоже, песец. Рядом с ней он казался чумазым.
— Может, мне еще расчесываться начать? — брякнул он сгоряча.
— Хорошая идея, — рассмеялась она.
На следующий день после школы он не пошел ее провожать, отправился в парикмахерскую и побрился налысо, так, чтобы блестело. И расчесывать было совсем нечего.
Ульянка долго смеялась, а потом подарила ему две бархотки — одну для полировки лысины, другую для полировки ботинок. А также специальный воск, выдавленный из высокогорных альпийских пчел. Иван принял подарок невозмутимо, тут же нанес воск на голову и принялся полировать. Получилось живописно, в голову теперь можно было смотреться, как в зеркало.
Но от надраивания ботинок Аксён отказался наотрез. Поскольку справедливо считал — сегодня ботинки заставит чистить, а завтра и вообще на шею сядет.
Ульяна попробовала уговаривать. Аксён не преклонничал. Тогда она поступила так. Прокралась в мальчиковую раздевалку во время урока физкультуры, выкрала его грязные ботинки, почистила их, а затем выкрасила в желтый цвет.
Мощный удар — ходить в желтых ботинках было стремновато, и весь день Аксён прожил в рваных кедах. Он понял, кто устроил ему эти желтые ботинки, но ругаться не стал. Дома он попытался оттереть ботинки ацетоном, но потерпел фиаско. На следующий день он отправился в школу в ботинках, как они были — цвета лимона. Но все равно грязные. Народ смеялся.
Тогда Ульяна устроила в классе сбор средств на чистку ботинок Ивана Аксентьева, и собрали почти семьдесят рублей, которые с торжественностью вручили Аксёну, он не отказался.
Ульяна, разумеется, победила. Она поступила просто — стала чистить ему ботинки сама. Все бежали на обед, Ульяна нет. Она доставала сумку с аксентьевской сменкой и чистила. Хватило четырех дней. Аксён сдался. И с тех пор его обувь позорно блистала позорной чистотой.
Кроме того, Аксён лишился еще нескольких незначительных безобидных привычек, как то: цыкать зубом, шевелить ушами и громко петь частушки собственного сочинения про Робинзона Крузо — и даже впоследствии часто думал: зачем он их вообще сочинял?
Труднее было с драками. В тот год Аксён сорвался. Он снова стал драться. Как раньше. Началось все случайно, с Лимонова, а дальше…
Как всегда. Все получилось как всегда!
Как-то раз Ульяна получила двойку. Это было неожиданно, но заслуженно, к физику у Аксёна не было никаких претензий. А вот Лимонов позволил себе неправильное лицо. Как многие до него. У всего класса сложились сочувствующие лица, а Лимонов злорадствовал. Причина этого осталась неизвестна, но Аксёну причины не требовалось. Лимонов был повержен в два удара. Аксён почуял кровь и в течение недели разобрался со всеми, кто посмотрел на него косо за последний год. И на нее. И за год до этого, он прекрасно помнил их всех. Каждого.
Его пытались два раза подловить со старшими товарищами, один раз они загнали его на крышу насосной станции, и совершенно зря — крыша была худая, и две трухлявые от ветров и влаги кирпичные трубы поставили Аксёну неограниченный запас снарядов, и враги бежали с большими потерями.
Второй раз его поймали на мосту, Аксён дико рассмеялся, обещая, что первого, кто приблизится ближе чем на пять метров, он выкинет в реку. А если не получится выкинуть, то он уши будет откусывать.
И подойти не решились. Аксён подумал, что неплохо бы купить боевую рогатку — чтобы расстреливать врагов издали. Жаль, что за рогаткой в Кострому нужно ехать. Или самому можно сделать, только резину негде найти…
А потом он устроил Боевую Пятницу, даже без рогатки. Он прошел улицу Любимова, от леспромхоза до Риковского моста, по пути вступая в драки со всеми, кому было от шестнадцати до двадцати. В самом конце Любимова ему повезло, попался чемпион ЦФО по кикбоксингу среди юниоров. Очнулся Иван под столбом, незнакомая старушка лила на него воду и проклинала распоясавшихся хулиганов.
О всех его победах доносили Ульяне.
Ей жаловались. Сестры тех, кого он побил. Подруги тех, кого он побил. Иногда даже родители.
Некоторое время Ульяне нравилось чувствовать себя важной и нужной. Ведь она делала доброе дело, боролась за мир. Для нее он мог даже извиниться и пожать руку тому, кто совсем недавно собирался разбить ему монтировкой коленную чашечку.
Однако скоро это стало надоедать. А потом кто-то распустил слух, что во всем виновата она. Что Аксён совсем не сорвался, что это она ему велела. Лупить всех. Потому что считает себя главной красавицей в городе, и в доказательство этого он всех и бьет.
И тогда подкараулили Ульяну. Девчонки. Поцарапали, потаскали за волосы, синяк на плечо поставили. Когда Аксён увидел этот синяк, он не стал волноваться. Он попросил назвать фамилии. Конечно же, она не назвала. Сказала, чтобы не лез, не нужна ей его помощь, он только хуже все делает, от нее уже шарахаются.
И Аксён тут же успокоился и зарыл томагавк войны. За одну секунду. И Ульяна тоже — немножечко поплакала, а потом испекла печенье. Они пили чай, хрустели овсянкой, Аксён думал, что всех вокруг можно побить. Главное помнить, что самый главный враг всегда рядом. Даже внутри. А еще он думал, что никогда раньше так сильно не думал.
Славик. Аксён осторожно расправил на колене свидетельство о рождении. Тюльку звали Славиком. Забавно, если Тюльку все время называть Тюлькой, то он рано или поздно забудет свое имя. И тогда можно будет придумать ему новое.
Энрике.
Аксён хихикнул. Энрике совсем не шло Тюльке, он совершенно не был на Энрике похож, да только кому какая разница?
Энрике Ефимович.
Аксён глядел на брата. Тюлька спал, приткнувшись к стене. По спине ползала ранняя муха. Тюлька туго дышал, вчера он весь вечер учился курить, и теперь у него болело горло. Чугун его учил. Голос у Тюльки писклявый, а он басить хочет. Сначала воду из колодца все пил, но от этого ангина, больно. Вот Чугун и посоветовал курить. Сказал, покуришь так недельку — и захрипишь. И сразу уважать начнут, скажут, ну, Тюлька, ты пацан…
Чугун любил пошутить.
И Тюлька. Имя появилось как раз из такой шутки. Притащил Чугун как-то ящик, консервы, горбуша в собственном соку, супа наварить собирался. Послал Тюльку на огород за луком, а Аксёну открывать велел, сразу пять банок, чтобы суп был пожирнее. Аксён взял нож, открыл.
Никакого лосося там не было, кидок нагрянул, вместо лосося в собственном, тюлька в томатном. Чугун был разочарован и пообещал кому-то проломить череп. Долго думал, потом сказал, что ничего, это тоже еда. С луком сварим, суп реальный получится, надо только восемь банок, а не пять, и заделать можно целое ведро.
Явился Тюлька. Чугун приказал заниматься луком Аксёну, выбежал на улицу и принялся ругаться по телефону. Аксёну тоже было с луком влом возиться, он перепоручил это дело младшему, а сам стал читать «Око», нашел вчера на насыпи. Ничего интересного в «Оке» не прочитывалось, все друг друга сглаживали, наводили порчу, темнили карму, ну, и по-другому — биоэнерготерапевтствовали. Скучно.
Через несколько минут показался Чугун и с порога заорал на Тюльку. Аксён оторвался от газеты и обнаружил, что Тюлька совсем не почистил лук, а, напротив, слопал банку тюльки и теперь сидел с томатной рожицей и ожиданием в глазах.
И вдруг Чугун заинтересовался, сунул Тюльке еще банку. Тот съел. Тогда Чугун и говорит: спорим, что он еще десять банок в одно рыло навернет. Аксён не хотел спорить с Чугуном, но тот кулак показал. Драться тоже не хотелось, на прошлой неделе они дрались уже, поэтому Аксён лучше поспорил.
Чугун схватил нож и быстренько встопоршил еще десять тюлек в томате. Расставил их на столе и заставил Тюльку есть. А того и заставлять особо не надо было, взял ложку и слопал десять банок. Всего двенадцать. Потом, правда, плохо ему было, а Чугун стал его Тюлькой дразнить. Дразнил-дразнил, да так и пристало. А он не Тюлька, он Славик.
Тюлька закашлялся. Аксён свернул свидетельство о рождении в трубочку и спрятал в жестянку из-под чая, к своему паспорту.
Хотя оставлять документы дома не стоило, в последнее время Аксён опасался пожара. Он собрался отнести банку в лес, в дупло какое, но подумал, что пожар может случиться и там, в дерево легко может ударить молния, все эти миллионы вольт сплавят жесть с бумагой, и выйдет вообще непонятно что… Поэтому пока Аксён пристроил банку на старое место, в угол, за фанеру.
На окне шевельнулся горшок. Пекинский. Горшок подпрыгнул сильнее. Тюлька повернулся и потер нос.
— Пойдем к пекинскому? — спросил он.
— Нет, сегодня не будем… Сегодня мы…
Дверь пинком отворилась, и появился Чугун. Он курил длинную дядину сигариллу и был деловит. Аксён поморщился: деловитость Чугуна практически никогда не умещалась в рамки российского законодательства.
— Поднимайтесь, лошары. — Чугун ударил кулаком в ладонь. — Есть проект. Тюлькан, просыпайся…
— Пошел ты, — отозвался Тюлька.
Чугун сунул руку в карман, достал бумажку.
— Пятьдесят евро, — сказал он. — Твоя доля. Даже больше.
И сунул деньги Тюльке.
— Сегодня получишь столько же.
— Чугун, может, ты…
— За стольник купишь себе «Соньку», — напомнил Чугун.
Тюлька тут же вылез из койки и принялся одеваться.
— Тебе бы тоже, Аксель, неплохо бы с нами. Московский городок, там много добра…
— Пусто там, не живет никто весной. И там точно сторож…
— Нету, — довольно помотал головой Чугун. — Нету там сторожа, заболел он!
— Круто! — Тюлька промазал мимо штанины. — Круто!
— Могли прислать другого сторожа, — возразил Аксён. — Он уже там может быть…
— Заткнись, баран, — усмехнулся Чугун. — Верняк плывет… Арбуз там вчера покрутился немного, говорит, эти лохи добра оставили! Трактором не вывезти. С Нового года там даже плееры есть…
— Зачем тебе плеер? — спросил Аксён.
— Да мне-то незачем, но я знаю одного человечка, он электронику берет… Арбуз пока один, он один не полезет. А вот через пару дней он с городскими соберется…
— Точно там никого? — спросил Тюлька.
И Аксён услышал в его голосе знакомое. Знакомую чугуновскую деловитость.
— Ты чего, Килька, совсем не въезжаешь? Я тебе полчаса говорю, что никого!
— Я не Килька! — рыкнул Тюлька.
— Не, ты Килька, — дразнил Чугун. — Килька она в два раза меньше, чем Тюлька…
— Я не Килька! Не Килька!
— Ну да, ты не Килька, ты Нототения! Вот с такой вот рожей глупой!
— Я не Нотокения!
Чугун заржал.
Зубы у него все-таки дрянные, подумал Аксён. Желтые. И черные в некоторых местах. Брошу курить.
— Слушай, Аксён, зачем мы его Тюлькой назвали? Надо было его Палтусом назвать. Или лучше Хеком. Хе-ек? А, Хек?
— А-а-а! — Тюлька с разбегу кинулся на Чугуна.
Толкнул в бок. Чугун устоял. Выставил перед собой руку, взял Тюльку за лоб. После чего отвесил ему тяжелый звучный щелбан.
Не так. Не так надо, подумал Аксён. Неправильно прилагает силу. Надо, чтобы сила собиралась внизу ладоней. Тогда можно опрокинуть и такого идиота, как Чугун. Я таких в его возрасте уже опрокидывал…
Тюлька попытался укусить Чугуна за палец. Не получилось.
— Сам иди в свой городок! — надулся Тюлька. — Придурок! Надоел! Спать буду!
Тюлька стал раздеваться.
— Ну, я так и знал, — хмыкнул насмешливо Чугун. — Обоссался. Хек обоссался…
— Я не обоссался! — Тюлька скрипнул зубами. — Я сам могу! Сам, без вас! Пойду в городок! Сам все достану…
— Хватит! — почти крикнул Аксён. — Задолбали! Оба. Сейчас пойдем, посмотрим, что там…
Горшок снова заплясал на подоконнике.
— Ну вот, пекинский идет, — Чугун указал на горшок. — Пора двигать. А то еще Гиляй привяжется, придется с ним делиться.
Тюлька сидел на полу.
Аксён смотрел на него.
— Ладно, собирайся, — сказал Аксён. — Прогуляемся… Все равно делать нечего.
Они шагали через лес, через рощу ровных, красивых сосен, через запах смолы, вел Чугун. Хотя Аксён и сам знал эту тропку, раньше он часто ходил по ней в московский городок за сливами, у них там сливы росли, а в некоторых садах даже абрикосы. Они, конечно, не вызревали, но все равно, это были настоящие абрикосы, как на компотных банках, а если макать в сахар, то и сладкие.
Сейчас они направлялись не за абрикосами, но Аксён не очень переживал, он был уверен, что ничего путного они не найдут, разве что пару цинковых тазов для сдачи в утиль. Ну, лампочки еще повыкручивают, жадный Чугун снимет с ворот петли и смотает цепи из колодцев.
В небе грохнуло. Тюлька кинулся к сосне, обхватил ее, закрыл глаза.
— Ты чего, Хек? — Аксён постучал пальцем по голове. — Совсем обоссался?
— Это великаны! — прошептал Тюлька. — Тише говори!
— Ык, блин, какашка! Что ты там сказал?
— Великаны! — прошептал Тюлька. — Тише разговаривайте! А то они услышат!
Чугун нахмурился.
— Великаны… — повторил Тюлька. — Они топают…
— Топают… Это тебе, Хек, кто нагнал?
Тюлька кивнул.
— Он? — Чугун указал на Аксёна. — Этот?
— Да…
— Ты этого лоха слушай больше. — Чугун плюнул. — Великаны… Это ядерные ракеты, блин. Понял, Кальмар?
— Ракеты… — Тюлька с опаской поглядел в небо.
— Ракеты, баран. Отлипай от секвойи, стоишь как дурак…
Тюлька отпустил дерево. На футболке осталась смола.
— Это ракеты. — Чугун ткнул пальцем в небо. — Они отсюда в Америку полетят. А из Америки, наоборот, к нам. Тут война атомная будет, ты, Хек, сгоришь! Будешь жареным! Как в кулинарии, блин! Видел там таких жареных хеков?
— Сволочь ты, Чугун, — прошептал Тюлька. — Сволочь настоящая…
— А ты заплачь, — посоветовал Чугун. — Ты заплачь, Нототения, великаны тебе помогут…
— Хватит болтать, — сказал Аксён. — У меня от вас уже башка взрывается…
— А что он тебе еще рассказывал? Про Бабу-ягу, про Курочку Рябу? Ты не слушай этого лоха, Тюлькан, ты меня слушай…
— Пойдем домой, Тюлька. — Аксён взял брата за руку. — Надоел он мне сегодня.
— Ладно-ладно, — Чугун поднял руки. — Молчу, как килька. Настроение просто хорошее, ничего не могу поделать. Покурить не хочешь, Тюлька? У меня хорошие, как раз для тебя…
И протянул пачку.
— Ему нельзя пока. — Аксён перехватил сигариллу.
— Мне можно! — Тюлька тоже протянул руку. — Я не маленький…
— Нельзя. Хочешь рак горла заработать? Сдохнуть?
Тюлька отступил.
Курить надо бросать, думал Аксён. Бросать. Вообще. Завтра брошу. Обязательно.
Он сунул в зубы сигариллу, щелкнул зажигалку, затянулся. Дым был сладкий и неприятный, но Аксён курил. Надо было сделать паузу. Чугун…
Чугун. Иннокентий. Забавно. Иннокентий Ефимович, имя вроде человеческое, а так…
Тоже курит, Иннокентий Ефимович. А Тюлька завидует.
— На, — Чугун кинул младшему шоколадку. — Пожуй, одноглазый.
Тюлька вцепился зубами в обертку, захрустел.
— Вот так, Славка. — Чугун пришел в хорошее настроение. — Вот так вот. Братана держись, и все будет. Жить надо красиво…
Аксён слышал это уже. Раз двадцать восемь. Даже больше. Раз в неделю. А в году их пятьдесят две, а слышал он это уже лет пять… Короче, он это слышал уже раз триста.
Про то, что не надо ушами хлопать, надо дело делать. Только лохи на заводе труды трудят, реальные ребята уже давно в темы въехали, понимают, куда надо ворочаться. Время нынче такое, карманы не растопырил — и лошок. Кто успел — тот и не сел. Народ жирно живет, а мы что, хуже? Хочешь жить — умей вертеться. Не украл — не пообедал. Жизнь любит сильных, жизнь жрет слабых. Бабло шинковать — не в поле пахать. Не будь думером — будешь с «бумером». Пацаны с бабками, мужики с тяпками. Хочешь жни, хочешь куй, все равно получишь нуль. Не мы такие, жизнь такая.
И еще много, очень много полезной, жизненной и мудрой блевотины. Голова болит. От всех них болит голова…
— А чего это рожа у тебя такая, Аксён? — прицепился Чугун. — Не одобряешь?
— Тупо ты все рассказываешь, Чугун, вот и рожа. Устал тебя слушать…
— И чего же тупого, наш умничек? Восемь классов закончил, человеком себя чувствуешь?
— Ты не то все говоришь, неправильно… Сядешь ты…
— Какой правильный! — Чугун хлопнул в ладоши. — Какой благоразумный! Да не сяду я! Только дураки садятся! Надо с мозгами все делать…
Бумк!
Земля дрогнула еще. В небе просвистело.
— Во! — Чугун указал вверх пальцем. — Я прав. И великаны подтверждают мою правоту громким пуком!
Тюлька рассмеялся.
— Потише ты! — шикнул на него Чугун. — Пришли уже почти, рядом.
Тюлька замолчал и по-взрослому насупился.
— Ну, теперь уже серьезно, без великанов.
Это было расставание № 2.
После того, когда она болела. Ну, горло когда, а потом еще почти полгода ходила в длинном красном шарфе, и он замечал ее с гораздо большего расстояния. Она даже пошутить как-то раз попробовала — поменялась шарфом с соседкой по парте, но это не прошло.
В седьмом. В седьмом Ульяна вдруг уехала. Нет, он еще с зимы знал, что она уедет, что где-то в Анапе у них померла тетка, какая-то тоже Семиволкова, осталась двухкомнатная квартира, и здешние Семиволковы должны были отправиться вступать в наследство. А заодно отдохнуть. И на море побыть, на море они никогда не отдыхали.
Но все равно это случилось вдруг. До самого расставания он не думал о том, что она уедет, не хотелось красть у себя дни. Поэтому получилось вдруг.
И на два месяца.
Но получилось на самом деле два с половиной, два восемнадцать, она приехала в пятницу, утром.
К удивлению Ивана, эти два месяца прошли для него легко. Он устроился на работу, и все эти два месяца разгружал чурбаки, колол их на поленья и складывал из этих поленьев небоскребы.
Это была весьма полезная работа, Иван укрепил плечи, укрепил спину и руки, денег хватило на пальто себе и Тюльке на обувь. И еще он приготовил сюрприз, ну, к ее приезду. В городе открыли «Неаполь», первую пиццерию, и, по рассказам, пицца там была вкусная, а соки не из пакета, а даже свежевыжатые.
Он долго придумывал, как они пойдут в «Неаполь», съедят «американу», или пиццу с грибами, или закрытую, или даже с каракатицами, говорили, что там дают даже и такие. Нет, он не собирался идти в пиццерию прямо в день приезда, нет, он хотел на следующий день, в три часа, с двенадцати до четырех там были двадцатипроцентные скидки.
Он почувствовал не то уже на платформе. Она улыбалась. И разговаривала по-другому. Новые глупые слова, которые повторялись слишком часто. Насмешливость и даже независимость. Даже музыка, она слушала теперь рэп, хотя раньше любила только диско.
Иван был растерян. Он попытался поговорить с ней и объяснить, как все это смешно, но она только хихикала и повторяла «Пипец котенку, дядя Степа».
Тогда он улыбнулся и взял ее руку в свою.
А пицца на следующий день была на самом деле вкусная, и дальше все тоже было хорошо.
Городок был обнесен свежей колючкой и кое-где даже обрыт рвом. Заборы, конечно, несерьезные, московские, так, для обозначения территории. Через такой забор даже лезть не стоит, перепрыгнуть можно. А колючку Чугун разрезал ножницами по металлу.
Вообще-то это был никакой не городок, а обычный дачный поселок. Большая часть дач принадлежала москвичам, поэтому так все и называлось. Москвичи приезжали на лето и на праздники, жарили шашлыки, стреляли фейерверками и носились по окрестностям. Летом на квадроциклах, зимой на снегоходах. Не летом и не в праздники на дачах никого, все заняты делами в Москве.
Домики разнотипные, но по большей части маленькие и разноцветные, раскрашенные ярко, москвичи любили яркое.
— Сторожа точно нет? — спросил Аксён.
— Точно… кажется. Вряд ли нового успели прислать, пока договоришься. Тюлькан!
— Чего?
— Того… Давай, двигай. Посмотри, что там такое… Если что, скажешь, что заблудился. Грибы собирал.
— Какие грибы, весна ведь…
— Да москвичи в грибах не секут, скажешь, что строчки искал…
— Ага. — Тюлька сунулся под проволоку.
— Я схожу. — Аксён поймал его за куртку.
— Но ты…
— Скажу, что ходил за сморчками.
Аксён пролез под проволоку.
Московский городок был действительно пуст. Аксён прошел с севера на юг, затем с запада на восток. Заколоченные, а иногда даже и не заколоченные дачи, перевернутые грили, пластиковые собачьи будки и сдутые бассейны, все как полагается. Ни сторожей, ни кровавых стаффтерьеров, ничего. Аксён присел на фундамент, приложился к стене.
Хорошо бы тут жить. В таком вот домике. И чтобы ничего вокруг, и людей поменьше, пустота, железная дорога по ночам шумит. Никого.
Так и жить.
Аксён закрыл глаза.
Немного. Осталось немного. Два дня. Может быть, три. Она приедет. Будут гулять по лесу. Сок березовый, может, уже пойдет, подсочки надо нарезать… Тюлька тоже, тоже ему хорошо заживется. С утра до вечера будет с Петькой пропадать, по Номже лазать, опять запруду на ручье устроят. Две недели жизни, потом лето. Апрель, май и лето. И опять. Апрель — лучший месяц. Он звучит лучше всего — АПРЕЛЬ. Солнечно, прохладно, чуть зелено. Со звуком воды. Апрель — это самое начало ожидания, все самое хорошее происходит в апреле.
И чего она с этим гадом сдружилась?
Он мог бы искалечить его с двух ударов. И даже с одного.
Аксён открыл глаза.
К черту.
Аксён поднялся с завалинки и пошагал обратно.
Тюлька и Чугун ждали у проволоки. Чугун курил, Тюлька вырезал из сосновой коры кораблик.
— Ну? — спросил Чугун. — Как там?
— Так… Вроде никого не видать, но что-то мне кажется… Не то там что-то…
— Что не то?
— Ну, не знаю. Неспокойно. Что-то там есть…
— Я скажу тебе, что там есть. — Чугун затянулся. — Трусость твоя там. Или еще что… Обгадился ты или… Или сам решил попользоваться. Короче, пойдем.
— Я тебе говорю, Чугун, там неспокойно…
Чугун отмахнулся и пролез под проволоку. Тюлька сунулся за ним, Аксён поймал его за ремень…
— Ты что? — обернулся Тюлька.
— Пусть один идет. Давай домой, ничего там нет.
— Да брось, Аксён, там много добра. Москвичи все забывают, дядя же говорил… И все бросают. А вдруг там «Сони»? Вторая, не третья, она им не нужна просто, они третью купили, а вторую оставили… А на бабки дисков себе накупишь…
— Тюлька, да дядя вообще врет…
Но Тюлька вывернулся и устремился за Чугуном.
Аксён плюнул и поспешил за ними.
Чугун шагал по городку с достоинством, осматриваясь по-хозяйски, во взгляде его читался вызов. Чугун явился не обтрясать дачи, он явился восстанавливать социальную справедливость.
Тюлька семенил рядом. Он тоже старался выглядеть по-хозяйски, старался попасть в шаг с братом, но не получалось. И еще видно было, что он боится.
Хорошо. Ну, что боится. Надо было рассказать что-нибудь про этот городок. Населить его привидениями… нет, лучше оборотнями, оборотни страшней. Московские оборотни…
Нет! Московские вампиры! Сосут кровь из всей России-матушки! Аксён вспомнил статью из «Термидора» — как раз такое. Как энергетические вампиры из Москвы каждый уик-энд отправляются в провинцию пить и без того жидкую провинциальную кровь. Но это летом, а зимой-весной они ездят просто отдохнуть — полежать в фамильных гробах, подышать могильным хладом. И что сейчас они, может, там и лежат.
— А знаешь, Тюлька, про московских вампиров… — начал Аксён.
— Нет тут никаких вампиров, и хватит слушать всякую фигню! — вмешался Чугун. — Мы уже пришли, кстати! Туда! И если услышу еще что про вампиров…
— Ладно, — согласился Аксён.
И они направились к первому по правую руку домику.
Аккуратный, чуть аккуратнее, чем остальные. Калитка открыта. Дверь — нет, издали видно тяжелый замок, блестящий.
Глупо, подумал Аксён. Такой могучий замок навешивать на такую чахлую дверь. Плюнешь — она свалится, а замок останется.
— Дверь ломать будем?! — Тюлька взбежал на крыльцо.
— Дурак! — Чугун постучал Тюльку по лбу. — Зачем дверь ломать, если в окно можно? Я зачем тебя взял, глистоид, чтобы двери ломать? Башкой твоей? Я тебя взял, чтобы ты в форточку нырял, понял?
— Чугун… — попытался возразить Аксён.
— Пасть заткни, — оборвал Чугун. — Ты, Тюлька, слушай. Влезешь внутрь, потом нам окно откроешь, вон там щеколды, понял?
— Да понял.
— Давай помогу.
Чугун подхватил Тюльку и подкинул его к форточке. Тюлька с помощью ножичка сковырнул замочек и проник внутрь.
— Окно открывай, балда, — приказал Чугун, — чего время зря теряешь?
С окном Тюлька повозился, Чугун нервничал, озирался и поторапливал. Наконец окно открылось. Чугун нетерпеливо забрался внутрь, брякнул чем-то железным. Аксён тоже залез.
Кухня была как кухня, посуда пластиковая и железная, ничего полезного. Электрический самовар. Микроволновка. Чугун критически ее оглядывал.
— Тупо брать, — сказал Аксён. — Старая…
— Дома поставлю…
— Ты сначала проводку поменяй, она утюг не держит, а ты микроволновку хочешь. К тому же ты ее не утащишь.
Чугун тут же попробовал оторвать микроволновку от стола. Получилось с трудом.
— Понятно. Поглядим, что там внутри… Тюлька, ты там?
Тюлька невнятно отозвался.
— Жрет чего-то… — с подозрением сказал Чугун. — Вот проглотище… Сейчас посмотрим…
Дом состоял из одной большой комнаты, ни коек, ни столов, ни стульев, голяк полный, видимо, дачники увезли все с собой. Посреди этой комнаты сидел Тюлька и сосредоточенно поедал варенье из трехлитровой банки. Ложкой, ложка у Тюльки была всегда в запасе. Кажется, вишневое.
— Во дурак-то… — присвистнул Чугун. — А если оно отравлено?
— Отравлено? — Тюлька оторвался от банки.
— А ты что, не слышал, что дачники травят все подряд?
— Я… — Тюлька был растерян. — Я не знал…
Он машинально облизал ложку и спрятал ее в карман.
— Что же мне теперь?
— Что-что, блевать. Два пальца в глотку…
— Погоди блевать, — Аксён сел на пол рядом с Тюлькой, — ложку дай.
— Зачем?
— Затем. У меня на языке пупырышки особые, они определяют яд…
— Правда?
Аксён кивнул. Сунул палец в банку, подцепил варенье, облизал. Вишневое. Засахаренное.
— Не, яда нет, — заключил он. — Можешь есть.
— Что-то я наелся… С собой возьму.
Тюлька поднял банку.
— Доходяга, брось банку, — велел Чугун. — Уходим, нечего тут ловить вообще, все. Бросай!
Тюлька бережно опустил варенье на пол.
— Чую, ничего с вами не получится. — Чугун постучал кулаком по стене. — Чую просто… Ладно, на выход.
Они выбрались из домика, Аксён покрепче закрыл окно, чтобы уродцы какие-нибудь не залезли.
— Теперь туда, — Чугун указал пальцем. — Вон, с красной крышей.
— Надо по краям искать, — сказал Аксён. — По краям самые лучшие участки…
— Молчи, Котовский, — отмахнулся Чугун. — Лезем в красную крышу.
Дом с красной крышей тоже не очень порадовал. Забрались легко. На кухне обнаружили целый склад консервов — крольчатина с брюссельской капустой, сделано во Франции. Чугун, имевший к консервам большое пристрастие, набил рюкзак и всучил его Аксёну. Настроение у Чугуна улучшилось, однако дальнейший грабеж разочаровал. В большой комнате нашли магнитолу и набор старых CD-дисков, в маленькой комнате раскладной стульчик, игрушечную коляску и дохлую, уже совсем мумифицированную морскую свинку в красивой клетке — то ли забыли, то ли специально забыли.
Чугун прихватил магнитолу, Аксёну поживиться было нечем, а Тюлька взял свинку. Она сохранилась удивительно хорошо, Тюлька вытащил ее, а она не развалилась, шерсть даже не прорвалась. Аксён спросил, зачем свинка. Ответил Чугун:
— Как зачем, ясно же. В кроватку станет с ней ложиться, вместо мишки. Обнимать ее, на ухо шептать…
Тюлька отвернулся. Ничего не сказал, видимо, Чугун попал.
— Не вздумай эту дохлятину к моим консервам совать, — сказал он. — А то сожрать заставлю.
Тюлька спрятал свинку под мышку.
— Хочешь как дядя Гиляй быть? — усмехнулся Чугун. — Череп из нее будешь выковыривать?
— Из тебя бы выковырять, — буркнул Тюлька.
— В очередь встань.
Они выбрались из дома.
— Вон, — Чугун указал стульчиком. — Туда.
— Хватит. — Аксён пристраивал на плечах рюкзак. — Нет тут ничего. Куда ты эту магнитолу денешь?
Чугун посмотрел на магнитолу и зашвырнул ее в огород.
— В том доме точно есть, — заверил старший брат. — Абсолютно. Там склад дохлых свинок, наш Тюлька будет доволен.
Третий дом выглядел серьезно. С фасада пребывал в стадии незаконченности кирпичный забор, сам дом тоже кирпичный, два этажа, пристроенный гараж, крыша везде черепичная. Окна прикрыты решетчатыми железными шторками. Жалюзи. Не, москвичи — они и есть москвичи, даже сюда притащили свое московство. Жалюзи. Как-то они называются…
Аксён усмехнулся и отметил в себе неприятное — жадность. Он вдруг подумал, что, наверное, там, за железными шторами, есть что-то интересное. Ценное. Что, может, действительно стоит туда залезть, что, может, там…
Стало противно.
Острое чувство, точно вляпался в харчок. Аксён испугался.
Что он похож.
Нет, он знал, что это не совсем так и он не очень похож на Чугуна и на дядю Гиляя, но…
— Стойте здесь, — распорядился Чугун и отправился в обход.
— Знаешь, почему мы здесь? — спросил Аксён, когда тот удалился.
— За добычей, — ответил Тюлька.
— За добычей… Мы зря сюда влезли, Тюлька.
— Почему зря? Вон свинка…
Тюлька потряс свинкой.
— Я тебе просто вот что сказать хочу. — Аксён старался глядеть Тюльке в глаза. — Это все тупо очень, ты просто не понимаешь… И я не понимаю…
Из-за угла дома появился Чугун.
— Потому что вы тупые лохи, вот и тупо, — заключил он. — В жизни и не понимаете, лопухи. Ладно, вам не надо понимать. Крепость…
Он кивнул на дом.
— Что-то они там хранят. Есть окошечко в подвал, но там решетка. А еще в гараже вентиляция под крышей, дыра, как раз для дистрофиков. Рядом с воротами. И лестница рядом.
Дыра была не совсем дырой, так, небольшое окошечко.
— Гараж с домом состыкуется, — поучал Чугун. — Замки в доме хорошие, а рольставни открываются изнутри. Все просто, залез — открыл. Давай.
Тюлька устроил свинку на земле и полез в окошечко. Он был ловок, пальцы тонкие и крепкие, стыки между кирпичами глубокие, Тюлька взобрался легко. Провернуться в отверстие оказалось сложнее, но Тюлька справился.
— И москвичи тоже лохи, — плюнул Чугун.
За воротами лязгнуло, и Тюлька тут же заорал.
Он орал так, как орут только дети, забыв обо всем, ничего не соображая, погрузившись в боль, только ради самого крика.
— Тюлька?! — Чугун постучал в железо. — Что там?!
Тюлька не слышал. Выл.
— Ты что, свалился?!
Он постучал еще.
— Хватит прикалываться…
Тюлька замолчал.
— Что там? — Чугун был растерян. — Что…
Аксён кинулся к воротам. Ударил плечом. Железо. Ударил еще. Бесполезно, двери не дрогнула, москвичи денег не жалели.
— Не поддается… Что с ним?
— Не знаю!!! — рявкнул Аксён.
Он закрыл глаза. Надо было что-то делать, надо было… С Тюлькой могло случиться…
— Может, через крышу? — предложил Чугун.
— Заткнись! — крикнул Аксён.
Чугун замолчал.
Аксён думал. Быстро, как только мог. Через крышу бесполезно, вряд ли хозяева такие дураки. Эти… Рольставни. Рольставни делают не для того, чтобы их открыл любой Чугун… Как еще? Как можно пробраться в дом… Вряд ли…
— Ищи лом, — велел Аксён. — Или что-то тяжелое…
Аксён двинулся вокруг.
Крепость, Чугун верно сказал, не пролезть…
— Подвал! — крикнул Чугун. — Аксён, сюда!
Аксён подбежал. Чугун указывал вниз.
— Тут тоже можно, я говорил…
Подвальное окошко было узким. Возле самой земли. Забрано решеткой. Продольной.
— Не пролезть… — выдохнул Чугун.
Аксён сбросил куртку.
— Ты что…
— Железо мягкое, ты тянешь, я лезу. Упирайся ногами! Здесь!
Чугун лег на землю, схватился за верхний прут, ногами уперся в стену. Потянул. Прут отогнулся. Сантиметров на пятнадцать. Аксён полез.
Сначала правая нога. Выбил раму, стекло пластиково хлопнулось на пол. Просунул вторую, просунулся до пупа. А что, если сейчас эта сволочь отпустит? Так и останусь тут торчать, пока не выручат. Если выручат. Вряд ли кто-то до лета сюда приедет… Будет еще одна свинка. А если с Тюлькой, то две.
Чугун держал. Пальцы побелели, рожа покраснела, зубы выставились, воняли.
Аксён пролез еще, по грудь, до подмышек, осталось самое сложное — голова. Но голова проскочила удивительно легко, ободрал уши лишь.
Повис на пальцах, ноги до пола не доставали. Темно. Свет из окошка почему-то не проходил совсем. Падать не хотелось, Аксён перевернулся к кирпичам спиной, оттолкнулся. Хлопнулся на пол. Задел что-то стеклянное, оно лопнуло, запахло рассолом. Капуста. Вытянул перед собой руки, двинулся вдоль стены. Полки с пустыми трехлитровыми банками, инструменты какие-то, зубы…
Это были явные зубы, острые неровные, двумя рядами. И сверху тоже. Рука находилась в пасти. Аксён выдернул ее наружу и осторожно потрогал пальцами то, что было вокруг пасти. Шерсть. Жесткая. Морда. Уши.
Оборотень!
Аксён шарахнулся в сторону, наткнулся на стеллаж, опрокинул. Грохнуло хорошо. И железно, и стеклянно, и еще как-то, Аксён не определил. Он нащупал какую-то палку, вскочил на ноги, выставил палку перед собой. И тут же понял, что никакой не оборотень. От оборотня должно вонять зверем, оборотень должен дышать… Да и чего ему в этом подвале делать?
— Что там у тебя?! — послышался снаружи голос Чугуна.
— Темно! — крикнул Аксён. — Зажигалку кинь!
— Сейчас…
Со стороны окошка послышалась возня, в подвале засветил огонек. Совсем рядом, почти над головой. Аксён подпрыгнул, поймал, ожегся, снова стало темно.
Сталь жгла руки, Аксён чиркнул колесиком.
Это на самом деле оказался не оборотень, чучело, голова кабана. Рядом еще несколько голов, звери, некоторые с рогами. На самом деле много банок, пустые и теперь уже битые. Какая-то охотничья рухлядь, в углу чучело собаки. Наверное, дом принадлежал охотнику. Дверь.
Аксён успел заметить дверь, зажигалка накалилась, он задул огонек и стал пробираться через тьму. Через двенадцать шагов пальцы коснулись железа и почти сразу нащупали ручку.
Открыто. Аксён усмехнулся — если бы было закрыто, ему бы пришлось в подвале подзадержаться. Питаться чучелами.
За дверью начиналась лесенка, Аксён взобрался по ней на ощупь. Следующая дверь была заперта. Заперта, но деревянная, Аксён вышиб ее со второго удара.
Оказался в коридоре. Темно, рольставни света не пропускали, Аксён опять пустил в ход зажигалку. На самом деле коридор. Несколько дверей, Аксён прикинул в голове расположение гаража, вход в конце коридора. Рядом на гвозде висел фонарь.
Огонек погас, но Аксён преспокойно добрался до нужной двери. Снял фонарь, щелкнул. Свет.
Гараж был пуст, разводы масла по бетону, возле гаражных ворот лежал Тюлька. На спине. Левая нога была зажата в капкан, но не ступней, а как-то дико, коленом. Тюлька не двигался, лежал, будто спал.
Аксён осторожно приблизился, поставил фонарь рефлектором вверх, бухнулся на колени. Крови не было. Капкан сжал колено, сдавил его, штаны разодрались, кожа собралась в синеющую гулю. Тюлька дышал.
Аксён хотел хлопнуть Тюльку по щеке, пробудить, но передумал. Капкан большой, наверное, волчий, взялся в ногу весьма неудачно. Аксён осторожно повернул брата на бок. Капкан лязгнул по бетону. Наступил на скобу, челюсти, щелкнув, разошлись. Аксён отбросил капкан в темноту.
Хлопнул Тюльку по щеке.
Тюлька открыл глаза. Аксён думал, что брат закричит, но он только сказал:
— Больно. Упал… За ногу укусило…
Болевой шок. Точно. Он должен орать, биться, ногами дрыгать, а он ничего. Одурел совсем.
— Ерунда, — хмыкнул Аксён. — Ударился — и все. Стукнулся. Сейчас пойдем…
Он зажал фонарик зубами, ручка резиновая, не пластмассовая, держать удобно, свет теперь бил перед собой, Тюльку не видно.
— Теперь не шевелись.
Аксён подсунул руки под Тюльку и поднял его.
Тюлька был легким.
Дождь не прекращался уже восемь дней. Тюлька грустил, сидя у окна, потом ему надоело, и он, обернувшись как следует целлофаном, выскочил наружу, носиться.
Вернулся с насморком. Тогда Аксён рассказал про мокрушников. В лесу, в болоте, в самом центре болота, живут мокрушники — мертвецы, которых когда-то затянула трясина, и, ожившие через шестьдесят шесть лет, они ненавидят солнце и напускают непогоду. Если дождь идет больше шести дней, то его напустили мокрушники. И они ждут — там, в глубине дремучих логов, когда кто-нибудь осмелится сунуться в их сумрачные владения.
Ну а что они делают с теми, кто осмелился, общеизвестно, судьбе их не позавидуешь. Тюлька испугался и на улицу больше не ходил, все дожди собирал из разрозненных деталей пластикового конструктора «Суперкрепость». Аксён переждал четверг, день, когда дождь лил слишком сильно, и отправился в город. Он, как и Тюлька, обернулся полиэтиленом, надел сапоги — и на восток.
Он шагал через воду и грязь, совсем не мерз, в целлофане было даже чуть жарковато. За три километра от города его подобрал лесовоз.
Город был пуст, в дождь здесь пойти некуда, улицы отданы воде, падающим листьям и влажному шороху.
Она ждала его.
Сидела на крыльце, грызла семечки. Рядом свеча в пластиковой бутылке, горела плохо, огонек дрожал и старался погаснуть.
Каждый раз, когда он приходил, она ждала его, ну, во всяком случае, так казалось Аксёну. Вот и сейчас выскочила под дождь, прошлепала по скользким доскам, остановилась, улыбаясь.
Аксёну вдруг захотелось ее поцеловать, но он удержался, вернее, постеснялся, они некоторое время глупо стояли под водой, держась за руки и глядя друг на друга. Потом Аксён услышал, как у Ульки стучат зубы, и потащил ее на крыльцо.
Они сидели на ступенях, глядя, как ручьи собираются в речки, слушая капли по крыше, молчали. Он сидел на две ступени выше, смотрел на ее шею и думал, как это здорово — вот так сидеть и смотреть.
Показался отец Ули, Семиволков-старший, дядя Федор. Уселся рядом и принялся курить и рассказывать о медведях. В последнее время в округе появились медведи, много, словно вынырнули откуда-то. Валяют овсы, пугают фермеров и рыбаков, всяко безобразничают.
Улька сказала, что это хорошо, это значит, что природа восстанавливается, несмотря ни на что. И рассказала про то, что в их классе один мальчик видел, как медведь ночью ходит по городу и пугает. Ульяна выставила босую ногу под дождь и засмеялась.
И Аксён тоже что-то рассказал, какую-то ерунду про Тюльку. И про то, как Чугуна избила зонтом его герлфренд Руколова, да так, что даже швы пришлось накладывать.
И они вместе смеялись.
А дядя Федор сказал, что быть молодым хорошо.
А потом они пили чай. Прямо на крыльце. До самой темноты. А когда из углов поползли сумерки, в огороде вдруг заквакали лягушки, и это тоже было смешно.
Он отправился домой уже после семи, Ульяна дала ему в дорогу зонтик — и они опять посмеялись.
Дождь не усиливался и не прекращался, распространялся однородным водяным туманом, укрыться от которого было невозможно. Уже за городом Аксён свернул зонтик и шагал теперь так, быстрее получалось, все равно промок, только на спине остался приятный островок сухости.
Добрался до Неходи. В ботинках хлюпало, вода концентрировалась на штанинах и стекала, теплая, но все равно неприятно. Неходь лежала в бледно-коричневой мгле, тут всегда было так, ни дождь, ни вечер в этом не были виноваты, получалось так от опилок, гималаями возвышавшимися вокруг. Когда-то в Неходи процветал деревообрабатывающий комбинат, состоящий из нескольких лесопилок и погрузочного дока, лес свозили со всей округи, разделывали и грузили в вагоны. Постепенно вокруг комбината росли опилочные горы. Их отгребали в стороны, жгли в котельной, засыпали в болота, но меньше не становилось, и со временем Неходь оказалась окружена настоящими опилочными терриконами.
Потом комбинат разорился, а опилки остались. Их все время кто-то собирался купить — то японцы, то финны, то австрийцы, но цены скряжистые капиталисты не давали, и горы продолжали гнить, наполняя воздух странными запахами и загадочным розовым сиянием. По слухам, это сияние вкупе со сладким воздухом неблагоприятно воздействовало на сознание, поэтому в Неходи жили немногие — смотритель разъезда с немногочисленной семьей, участковый Савельев с семьей обширной и старый сторож стратегического паровозного резерва — другой местной достопримечательности.
Паровозов было много, наверное, сотня. Они стояли законсервированными и ждали своего часа на запасных путях, в Тюлькином возрасте Аксён здесь частенько играл. Лазил по машинам, представлял себя машинистом. Да и Тюлька тоже сюда сбегал регулярно, он даже утверждал, что может при необходимости легко угнать любой паровоз, только ему надо сделать специальную железную клешню, поскольку дотягиваться до большинства ручек самостоятельно он еще не может.
Аксён решил залезть в паровоз. Он выбрал машину в центре и вскарабкался по лесенке. Кто-то тут уже жил — внутри имелась самодельная долгоиграющая печка, небольшой запас дров и котелок. Аксён подумал, что Савельев совсем не следит за тем, что происходит у него под носом, развел небольшой костерок и стал греть руки. Сушиться было бесполезно, Аксён и не пытался, просто грелся.
В железной банке отыскались две деревянные карамельки, Аксён сгрыз их и почувствовал себя лучше. Он устроился поудобнее, вытянул ноги и стал греть их, не снимая обуви. Сумерки за окном сгущались в розовые сливки, наблюдать за этим было здорово и уютно, Аксён задремывал, а просыпаясь, отмечал голоса и, кажется, музыку. Во всяком случае, какие-то звуки, Аксёну казалась губная гармошка.
Печка скоро все-таки прогорела, и железное пространство начало остывать, Аксён стал мерзнуть, и музыка слышалась уже более отчетливо. Гитара, не гармошка, Аксён высунулся наружу. Неподалеку в паровозе от дождя спасались туристы — под тендером валялись свернутые палатки и полуразобранные байдарки, рюкзаки, в кабине горела керосиновая лампа, будут сплавляться к Волге. Кто-то пел песню.
Вьюн над водой.
Хорошо так пел, Аксёну сразу повеситься захотелось. В конце особенно было тоскливо, ну, когда жених у ворот стоит, улыбается. Аксён и раньше эту песню слышал и всегда думал: с чего это вдруг этот жених улыбается? Неспроста ведь. Улыбается, точно какую-то гадость совершить задумал. А может, уже совершил.
После песни про неоднозначного жениха гитарист принялся бренчать развеселую туристическую, про то, что дом — это не стулья со столом, а счастье в дороге. Эта дурацкая песня сразу все испортила, Аксён не любил туристов, они были слишком жизнерадостными.
Он выбрался из паровоза в дождь и отправился домой. Оставалось, в общем-то, чуть километров, Аксён шагал по раскисшей дороге и думал, что сочинитель песни был совершенно неправ: дом — это как раз стол, стулья и стены.
— Все… — Чугун остановился. — Все, спина, не могу…
Он положил Тюльку на землю.
— Двадцать столбов осталось. — Аксён указал на номер. — Давай еще хотя бы пять.
— Не, — Чугун сел на насыпь. — Скрючит…
— Разотрешься. Руколова тебе массаж сделает.
Чугун помотал головой.
Врет, подумал Аксён. Врёт, собака, ничего у него не болит. А у Тюльки колено распухло уже хорошо. И посинело.
— Я не могу, я тебе серьезно говорю…
Чугун продемонстрировал бледную поясницу с красными прожилками. Аксёну захотелось как следует пнуть его в эту поясницу, чтоб полетел он с насыпи, кувыркаясь, калека.
— У меня грыжа ведь, ты знаешь…
Про грыжу Аксён ничего не знал.
— Мне вообще поднимать тяжелое нельзя, она может выставиться…
— Сволочь ты, ничего у тебя не выставится.
— Я тебе говорю: у меня грыжа, я тебе показать могу!
Чугун вскочил и принялся распускать ремень на брюках.
— Не хочу я смотреть на твою грыжу!
— Покажи грыжу… — пробормотал Тюлька.
Глаза у него медленно сходились к переносице и наливались красным. Тащить на руках Тюльку Аксён больше не мог. На плече… Тюлька был слишком костляв и скатывался.
— Повезу тебя на закорках, — сказал Аксён. — Слышишь меня?
— Слышу…
— Помоги, сволочь. — Аксён повернулся к Чугуну.
— Помогу, сволочь.
Чугун помог.
— Держись за шею! — велел Аксён.
— Пусть Чугун грыжу покажет…
— Да пожалуйста…
Грыжа действительно имела место. Мерзкая и бледная, и тоже в прожилках, Аксёна чуть не стошнило. Тюлька принялся хихикать и трястись.
— Держись, говорю! — Аксён ткнул локтем.
Тюлька сжал руки, Аксён пошагал по шпалам. Через два столба началась тропинка, и они с Тюлькой спустились вниз. Чугун с грыжей отстал, брел, ругаясь, что этот перенос надолго уложит его в постель, грыжа явно воспалится, понадобится операция, возможно, ему даже дадут инвалидность…
Аксён подумал, что, если такому гаду, как Чугун, дадут еще и инвалидность, это будет совсем уж несправедливо, бесплатно в пригородном ездить будет, сволочь. Поэтому он сказал:
— Теперь понятно, почему тебя Руколова к себе не пускает. Кому ты нужен, с грыжей-то?
Чугун заткнулся.
Они спустились с насыпи в лес. Тяжело. Тюлька был легкий, но неудобный. Иногда он то ли засыпал, то ли отключался и начинал сползать, Аксёну приходилось его придерживать, это все очень усложняло. Однако постепенно Аксён приноровился, пристроил Тюльку на плечах поудобнее, и шагать стало легче. Чугун стал отставать. Дышал громко, с хрипом, постанывал, всячески показывая, что ему трудно.
Сволочь. Настоящая тупая сволочь, разобраться со сволочью, но это потом.
— Пришли почти, — подал голос Тюлька, — вон то дерево я знаю…
Аксён промолчал. Плохо. Болел живот и плечи, легкие лопались, болели даже глаза, ничего, меньше километра осталось, можно дыхание даже задержать…
— Стойте… — прокаркал Чугун. — Стойте, придурки…
Аксён остановился. Пусть так, даже лучше.
— Ну? — Он пытался восстановить дыхание. — Что тебе?
— Там… дома… не болтайте… Тюлька, ты слышишь? Ты бродил по лесу и влетел в капкан. Понял?
Тюлька прохныкал что-то утвердительное. Аксён промолчал.
— Ты что молчишь? — прохрипел Чугун. — Ты меня слышишь?
Аксён сказал, что слышит, после чего рекомендовал Чугуну идти поглубже и делать покруче.
— Хуже будет, Аксён, поверь мне… — мерзким голосом сказал Чугун. — Сам знаешь, со мной чревато…
Аксён повторил, куда и что. И даже полегче чуть стало. И подумал еще: хорошо, что дом на самом краю стоит, все-таки удобно.
Он втащил Тюльку на крыльцо, пинком вышиб дверь, влетел в зал.
Мать разгадывала кроссворд, охнула. Аксён положил Тюльку на диван, сам опустился рядом.
— Этот придурок покалечился, — сообщил появившийся следом Чугун. — Ты смотри, Вер, копыто ему как разворотило.
Чугун засучил Тюльке штанину.
— В больницу надо… — выдохнула мать. — За машиной надо бежать, к Мишке…
— Никуда не надо, — негромко сказал дядя Гиляй.
Он появился из-за спины Чугуна. На лице скука.
— Да… — протянул он. — Красиво разбацано… Не, Верка, не следишь ты за своими пацанами…
— Гангрена может начаться, ты посмотри только…
Глаза у матери блестели пластмассово, говорила одно, а глаза были другие.
— Надо прорезать, — дядя Гиляй зевнул. — Часа через полтора поздно уже будет.
— Одурел совсем, — сказала мать. — Давайте машину…
Но пусто, совсем пусто, сквозь стекло.
— Заткнись лучше, — зевнул Гиляй. — Заткнись. Дура…
— Может, на самом деле лучше в больницу? — предложил Аксён.
— В больницу…
Дядя Гиляй пустился шарить по карманам.
— В больницу, говоришь… В больницу хорошо, правильно… В капкан попал, скажете. А в больнице спросят: где это Славик Аксентьев умудрился по весне влететь в капкан? Где он попал в капкан?!
Гиляй резко выбросил руку, схватил Аксёна за нижнюю губу.
Было больно, Аксён дернулся, но дядя держал хорошо, крепко.
— Где он в капкан попал? — повторил дядя.
— Гиляй, отпусти его, — сказала мать равнодушно.
Гиляй отпустил, Аксён вытерся, на лице остался табачный след от крепких дядиных пальцев.
— Я скажу, где он попал в капкан. — Гиляй закурил. — Они наверняка грабили дачи. А дачник сейчас злой, особенно столичный… Московские дачи чистили?
Аксён промолчал.
— Понятно. Они чистили московские дачи, и Слава попал в капкан. Дурачье. Вот дурачье-то! Надо было попробовать сначала палкой…
— У него кровь там в колено натекает, — перебил Аксён. — И дальше будет натекать…
— Ты что… — дядя хотел выругаться, но замолчал.
Огляделся.
— Где этот болван? Чугун где?!
Показался Чугун.
— Тащи самогон! — рявкнул дядя Гиляй.
Чугун исчез и через минуту явился с бутылкой.
— Для себя берег…
Но дядя уже выхватил посуду, выдрал пробку зубами и приступил к Тюльке.
— Славик! — улыбнулся дядя Гиляй. — Славик, сейчас будет немного больно…
Дядя щедро полил колено Тюльки самогоном. Затем он полил самогоном руки, и ножик, а потом перехватил Тюльку за ногу и воткнул лезвие ниже колена и потянул вверх. Кожа разнеслась, потекло розовое, и колено спало, и Гиляй снова полил из бутылки; Тюлька дергался и скрипел зубами.
Гиляй утек и вернулся с бинтом и шприцами, он вколол пилюльку в Тюлькино бедро, и тот растянулся, зашевелился, зевнул.
Дядя поглядел на Аксёна.
— Все хорошо, — сказал Гиляй. — Все нормально. Полчаса — и баю-бай. Через пару дней запрыгаешь как новенький. Славик, я тебе костыль вырежу, будешь как настоящий пират! Тебе нравятся пираты?
— Нравятся… И саблю еще…
— И саблю, — заверил дядя Гиляй, — какой же пират без сабли?
Тюлька сказал еще что-то, уже неразборчивое. И все, уснул.
— Завтра суп сварю, — сказала мать к чему-то.
Чугун сидел на крыльце. Курил и хлебал прямо из горлышка. Это было даже лучше.
Он не успел обернуться, Аксён ударил его кулаком. В затылок. Сильно и подло, но с Чугуном нельзя было по-другому, по-человечески Чугун не понимал.
Чугун поплыл. От удара, и от самогона, от всего. Он поднялся и, матерясь, двинулся на Аксёна. Тот не стал терять времени. Левой в печень, затем сразу правой в подбородок. Коротко и плотно. Чугун рухнул вперед, лицом на ступеньки. Попробовал подняться, но Аксён добавил еще. Так, чтобы было завтра что вспомнить. Чугун расплылся.
Затем ногой. Аккуратно, в ребра. Чтобы болело долго, а повреждений не случилось. А если бы и случилось — плевать, Аксён добавил еще.
Чугун сел.
— Я тебя прощаю, — сказал он. — Я слишком устал сегодня, не хочу драться…
Чугун дотянулся до самогона.
— Знаешь, брателло Аксель, возле железной дороги что-то происходит… необъяснимое…
На крыльце появился дядя. Отобрал у Чугуна бутылку, отхлебнул.
— Мы тоже всегда дрались, — сказал Гиляй. — С братаном. У него характер был… тоже. Иннокентий очень похож… Знаешь, Иван, с возрастом люди меняются.
Дядя налил самогона в ладонь, протер шею и добавил:
— Но не все.
Тюлька поднялся на следующий день. Дядя Гиляй снял бинт, нога выглядела уродски — синяя, в кровоподтеках. Но по краям раны уже начала нарастать молодая кожа, короста не загнила — Гиляй потыкал пальцем в кость ниже раны, удовлетворенно хмыкнул и сказал, что на Тюльке заживает все, как на жирафе. Мать выглянула из-за плеча дяди и вспомнила, что в два года Тюльке прищемили руку, да так, что слезли все ногти — и ничего, через неделю выросли новые.
Это все от экологии, заметил Чугун, экология у нас хорошая. Дядя Гиляй взглянул на него через щур, и Чугун растворился.
Мать притащила зеленку, дядя Гиляй и на нее посмотрел. Он сказал, что никакой зеленки не надо, мух сейчас нет, пусть так хромает, заживет быстрей, на воздухе-то. И вообще лучше больше ходить, для кровообращения. Тюлька тут же начал ходить, как робот, нога у него не сгибалась, все вместе — несгибающаяся нога, короткое пальто, грязная шея — все производило унылое впечатление. Нога скрипела. Громко скрипела, Аксён понимал, что скрипит совсем не нога, а половицы, но от впечатления отделаться не мог, и жить не хотелось. Туго было жить, через стену, прилагая усилия.
Потом Тюлька устроился на крыльце и разглядывал свою новую ногу с интересом. Аксён сидел рядом, молчал, смотрел в лес и совсем ни о чем не думал. Через полчаса появился Чугун, он притащил Тюльке игрушку. Непонятно откуда, вряд ли он успел бы в город смотаться, раздобыл где-то здесь. Китайские гонки. В смысле, сделанные в Китае. Автодром. Машинки маленькие, в четверть спичечного коробка, они с верещанием бегали по спирали, а внутри самого устройства шизоидно завывали китайские голоса. Тюлька включил свой адский агрегат, уставился на карусель и впал в транс. Аксён тоже впал, машинки бегали по кругу с тупым ослиным упрямством, — вверх медленно, вниз быстро, вверх медленно, вниз быстро.
Очнулся Аксён минут через пятнадцать, на крыльцо вышла мать и отключила аппарат. Тюлька поднялся и отправился к себе, лег. Аксён остался. Три дня. Возможно, четыре.
Чугун. Здоровехонек, отметил Аксён. Как новенький даже. Вчера я его неплохо разрисовал, а сегодня уже ничего — ни фонарей, ни ссадин. У Чугуна морда такая — крепкая, коричневая, шкура толстая, как у монгола, будто всю жизнь в седле провел. В Аксентьевых Чугун не пошел, смугленький. Бабушка его и сейчас Чугунком зовет. Только не Чугунок он уже.
Чугун сел рядом, закурил.
Кажется, у них еще был брат. Аксён точно не знал, с матерью бесполезно разговаривать, Чугун говорил, что брат был, но его забрали в космонавты. Бабушка как-то проговорилась, что тоже. Старший, старше, чем Чугун. Что-то с ним стало, точно неизвестно. Давно уже. Аксён иногда представлял его. Ну, самого старшего брата.
Как они бы с ним жили. Как он бы уходил с утра на работу и приходил бы вечером. Нет, даже не приходил, приезжал на мотоцикле. И они на рыбалку бы. И в Кострому. И еще куда.
Чугун закашлялся, но сигарету не бросил, затягивался в промежутках, плевался желтой слюной. Кончилось это тем, что сигарета сломалась, Чугун разочарованно вздохнул и сказал:
— Короче, Аксён, тут дело есть…
Мороз. Пар изо рта, в умывальнике вода покрылась льдом, Аксён разбил его тюбиком от пасты. Достал неровную пластинку, похрустел. Стал чистить зубы.
Чистил долго, с кровью, пока не стало больно, а на щеке с правой стороны вздулся пузырь.
Руки дрожали. Аксён с удивлением на них поглядел. Руки у него не дрожали уже давно. Он закрыл глаза и потрогал себя за нос. Получилось. И день дрожал. Не дом, не воздух, дрожал весь день. Аксён потянулся, хрустнул плечами.
Возник дядя Гиляй, втянул воздух. Звук получился как пылесосный — такой «псыыы», хищный и жадный.
— Тушенка, — сразу определил дядя Гиляй.
И, пропылесосив воздух еще, добавил:
— Говяжья. Высший сорт, его слышно… Много взяли?
— Не знаю… Я не ходил, Чугун сам. Варит…
— Отлично! — Дядя похлопал себя по брюшку. — Жрать хочу! У меня тоже — ночка была не из легких. Ты как, Иван? Перекусим?
— Не хочу…
С утра Чугун готовил. Сбегал к Крыловой, купил рожков. Много, килограммов пять. Развел во дворе костер, поставил эмалированное ведро, залил водой, вскипятил, засыпал макароны, тушенку и пачку какой-то перечной дряни. Макарон и тушенки в котелке было поровну, макарон даже меньше. Стоял, мешал палкой. Потом Чугун ел.
Так тупо ел, накладывал черпаком в миску, заливал кетчупом, майонезом и ел. Четыре миски, живот у него выпятился, пришлось распустить ремень, Чугун сделался добрым и медленным. Вечером он собирался продать пару ящиков Крыловой и теперь пребывал в хорошем настроении. Сидел в зале, слушал телик. Вскрытые банки стояли вокруг, из некоторых торчали вилки.
Пахло мясом.
— Нормально взяли, — сказал Чугун дяде. — Пять ящиков, да еще вдоль дороги валяется… Завтра пойдем собирать…
— Не боишься? — Дядя Гиляй обвел взглядом великолепие.
Чугун отмахнулся.
— А, — он плюнул в пустую банку, — дорога длинная, где разгрузили — и не найдешь… Тамга.
— Что? — не понял Гиляй.
— Пошлина, — пояснил Чугун. — Они по нашей земле ездят, вот мы и прикрепляемся… Плата, короче. Все должны платить…
— А если охрана?
— Да нет никакой охраны… Уже давно нет никакой… И вообще, расходы на разворовывание включены в стоимость продукта, это тебе каждый экспедитор скажет… Мы же по-человечески берем, не упыри…
Дядя Гиляй достал из коробки банку, с сомнением потряс, разрезал поверху ножичком, стал выковыривать желе.
— Хорошо здесь у вас жить, — дядя Гиляй щурился, — железная дорога рядом бежит, а ты только руки подставляй. Нет, раньше все не так было просто…
— Раньше всех в психушку сажали, а теперь наоборот, — заявил Чугун. — Теперь лучше, главное, с мозгами…
Он утвердительно постучал себя по голове.
— В марте Косой со своими уродцами тоже лазил, — сказал он. — Скинул восемнадцать ящиков. Притащили домой, а там ананасы рубленые.
Чугун рассмеялся.
— Ну, они сначала обрадовались, давай жрать. Целый день жрали, отравились на фиг: ананасы, оказывается, нутро разъедают, ну, если много съесть. Потом на самогон пришлось переделывать. Так что с умом надо. Я вот с умом, я по бульку могу различить, даже не по бульку…
Чугун рассказывал, как он умеет различить даже не по бульку, а по смещению внутри, что в банке — ставрида в масле, свинина тушеная, зеленый горошек или каша с говядиной. Но даже этот навык часто не требуется, Чугун может определить содержимое по первому прикосновению, по структуре жести, если, конечно, не фальшак…
Аксён поежился. В животе шевельнулся жгучий кулак. Давно его не было, и даже почти забылся, а сейчас вдруг опять…
Гадость.
— …Брателло накормит, — разглагольствовал Чугун, — брателло знает дело…
— Тюльке тушенка не помешает вообще-то, — заметил дядя Гиляй. — Ему сейчас питание усиленное нужно, кровь нужно восстановить…
Чугун согласно помотал головой и свистнул. Тюлька появился через минуту. Сначала в дверь просунулся облезлый костыль, затем перемотанная нога, затем Тюлька. Он тут же облизался и уставился на тушенку.
— Мой дорогой младший брат, — Чугун сделал приглашающий жест, — заходи, угощайся. Тебе ведь кровь нужно восстанавливать, кушай.
— Много ему не давайте, белковое отравление может случиться, — напомнил дядя Гиляй.
Тюлька быстро прихромал к столу, схватил банку, схватил вилку, принялся есть. Чугун наблюдал с ехидцей.
— Пора тебе, Тюлька, поменять родовое имя, — сказал он. — Что ты у нас все Тюлька да Тюлька, детский сад какой-то… Теперь ты у нас будешь Говядо… Говя…
— Чугун, — перебил Аксён, — хватит, пусть поест просто.
— Вот и я говорю, пусть поест… Ешь, Тюлька, ешь. Могу поспорить, больше пяти банок не съешь…
— Да я десять могу…
— Слабо тебе, хромыга…
В сердце опять погорячело. Аксён осторожно потрогал грудь ладонью, кожа была холодной. Душно, слишком много мяса вокруг.
Аксён выбрался на воздух.
Стало легче, он направился к линии, надо же было куда-то идти, не в лес же. На перроне скучала Юрьиха. Поездов в ближайшее время не ожидалось, Юрьиха заявилась то ли со скуки, то ли по инерции, стояла, обвешенная мелкой сушеной рыбой. Обычно она торговала в Монако, но сейчас, видимо, выгнали.
Ларек Крыловой тоже закрыт. Рядом бревно. Толстое, полированное, видимо, Крылова притащила его вместо скамейки. Аксён улегся. Еще один день. Протянуть до темноты. Не возвращаясь домой.
Он попробовал думать о будущем. Чем он займется через неделю или через месяц. Через неделю будет апрель, через месяц — май. В «Светлой Силе» в прошлом году писали про поезд времени. Будто ходит по всем дорогам такой поезд, что-то вроде машины времени. Садишься в него и засыпаешь. Спишь, сколько получится, и просыпаешься на нужной станции. В самом счастливом моменте своей жизни. И живешь там вовсю.
Многие этот поезд видели. Иногда он как сверхскоростная «Стрела», иногда как просто скоростная, с мытыми вагонами «Россия», иногда как обычный пригородный, чумазый и бестолковый. Билетов не надо, пускают так.
Только за один день там платишь месяцем здесь.
Нет, некоторое время он еще ходил в школу. И учился даже хорошо. И уже почти не дрался, с кем ему было драться? Было все, как раньше, встреча утром, расставание вечером, школа. Но он уже чувствовал приближение.
Иногда утром она не улыбалась при встрече, или улыбалась не так, или прятала глаза, или молчала в тех местах, где обычно смеялась.
Он понимал. Это возраст, думал он. Это надо пережить. Пройдет время, совсем немного, и появятся новые интересы. Снова будет хорошо.
Она стала ездить на соревнования. В область, а два раза даже в Москву. И когда он встречал ее на перроне…
Раньше она целовала сначала его, а потом уже отца. Теперь было наоборот. Но Новый год они встречали вместе. В Ломах. С хлопушками, с бенгальскими свечами. С настоящим шампанским.
В мае класс собрался в Евпаторию. Собирали по три тысячи на дорогу, остальное платила школа. Конечно же, у него не было трех тысяч. Он и не собирался ехать, но родительский комитет выделил средства из фонда социальной защиты малоимущих — Аксён состоял на хорошем счету, у него зеленело всего три четверки за год, на поведение закрыли глаза.
Это было не обидно, он не почувствовал себя униженным. Просто за одну колючую секунду он понял, что есть он, а есть все остальные и эти остальные никак с ним не пересекаются. Он живет на разъезде Ломы, они живут в городе. И, наверное, даже если он переедет в город и станет жить у бабушки, он останется один.
Тогда он заболел. Брат у него младший заболел, так он сказал. Что ни в какую Евпаторию он не сможет, к великому его сожалению. Все вздохнули. Все посочувствовали. Сказали, что, может быть, в следующий раз.
Он благодарил. Искренне, на самом деле искренне.
Он надеялся. Что она не поедет в Евпаторию, что она останется с ним, у нее ведь тоже младший брат, и он тоже вполне мог заболеть.
Но она сказала — очень жаль, может быть, в следующий раз.
Тогда он впервые почувствовал, что она с ними. Он возвращался домой, в этот раз не лесом, а по дороге. Навстречу летела никакая «Ветлуга», он уступил дорогу.
В мае класс съездил в Евпаторию, она вернулась загорелой и радостной. Да и дальше лето получилось. Реки, песок, лес и ветер, который даже без поездов был свежий и озорной.
В сентябре в школу он не пошел. Сначала просто забыл — календаря не нашлось, а потом не захотел. Надоело. К нему три раза приезжали, и завуч, и, конечно же, из соцзащиты. И он обещал, что вернется и все нагонит. Но не вернулся, конечно, а потом про него забыли.
Она тоже его тянула. Тормошила, кричала, что это глупо. А он только смеялся и говорил, что хочет годик отдохнуть, подумать о жизни. И каждый день провожал ее в школу и встречал обратно, три пары ботинок за год…
Остановился поезд.
Аксён встряхнулся и увидел поезд. Пригородный, «Буй — Шарья», жертва Годзиллы, три вагона. Аксён подорвался и забрался в вагон. Угрюмая проводница обилетила его за половинную сумму, и пригородный двинулся. Аксёну вдруг стало страшно, он выскочил в тамбур. Дверь болталась, скорость еще не наросла, и Аксён спрыгнул. Машинист неодобрительно свистнул, «Буй — Шарья» потащился в свой Буй. Или в Шарью.
Вернулся на станцию, побродил по перрону, снова лег на бревно. День упорно цеплялся и умирать не хотел, Аксён не знал, что делать, хотелось кричать только, но это было бесполезно, день остановился в одной точке, без дорог, без числа.
Аксён сел и вдруг заплакал.
Это получилось на самом деле вдруг, он вспомнил себя маленьким, таким, как Тюлька. Глупым, слабым, но уже не беззащитным, уже с кулаками. И дальше тоже с кулаками, и с зубами, и со лбом, и напролом.
Подумал, что, может, следовало по-другому.
Стало жалко себя, очень. Никогда так не было, он вообще себя никогда не жалел, только Тюльку, да еще раньше мать, да один раз Жужжу, когда хвост ей прищемило, а себя нет.
Себя жалеть оказалось тяжелее, настоящая работа.
Он сидел, вытирал слезы, пытался затолкнуть их обратно, но они все равно прорывались, и ничего нельзя было сделать.
Аксён плакал, сидя плакать гораздо сподручнее.
Мимо загремел поезд с красными вагонами, он тащился медленно, замедляясь перед подъемом, за окнами белели лица, Аксён увидел мальчика. Тот прилип к стеклу лбом и корчил рожи. И мальчик увидел Аксёна и перестал кривляться, лицо у него сделалось неожиданно серьезным и грустным, еще мгновение, и он бы тоже заплакал, только поезд уполз, выручил.
Аксён остался один, слезы не останавливались.
Потом он, конечно, уснул — после слез всегда хочется спать, и видел солнце над морем.
Проснулся, конечно, от гудка. Настоящего, паровозного, не от писклявой жести электровоза, а от динозаврьего рыка. Аксён дернулся и свалился с бревна.
Ничего. Пусто. На столбах вороны, значит, составов не случалось уже давно. Значит, гудело в голове. Сумерки. Над крыловским ларьком лампочка горит, спал долго.
День сдался.
Почему гудело? Почему? Аксён огляделся. Правильно — со стороны дома спешил Чугун, пробирался сквозь темноту, рожа наглая.
— Так и знал, что ты здесь, Аксель… — ухмыльнулся Чугун, приблизившись. — Куда тебе еще идти…
— Что надо?
— Крылова открыта?
— Закрыта. Что надо?
— Да так, ничего. Крылова свой бизнес чего-то не шевелит. Там дядька тебя зовет…
— Зачем?
— Тюлькан заболел.
— Отравился?! Тушенкой обожрался? Ну, Чугун…
— Да нет, не тушенкой. Нога у него. Колено распухло, надо, наверное… Ты сбегай, посмотри…
Посмотри.
Мать покачивалась у стены. Аксён встряхнул ее за плечи, но она только рассмеялась. Из комнаты выглянул дядя Гиляй. Напуганный.
— Короче, Иван, у нас тут затруднения… Славик, он, кажется, заболел…
Аксён все сразу понял. Оттолкнул дядю в сторону — и в комнату. Тюлька лежал на своей кровати. От него шел жар, от головы, Аксён ощутил это почти за метр. Тюлька до подбородка был затянут одеялом и крупно дрожал.
Аксён сдернул одеяло. Колено стало похоже на мяч. Мягкое, красное.
Сбоку возник Чугун. Аксён попробовал его вытолкать, Чугун растопырился всеми колючками — на спине, на брюхе, на шее.
— Может, его мочой растереть? — осведомился он. — Я могу пописять на тряпочку…
— Надо «Скорую» вызывать, — сказал дядя. — Кеша, дай телефон.
— У меня деньги кончились.
— Дыра… Что за дыра… Где ближайший телефон?
— В Неходи. И на сорок девятом. Сорок девятый ближе.
— Дуй! Давай! Быстро!
Пять километров. Сорок девятый был уже даже не разъездом, вокзал разобрали, осталась будка дежурного, в ней ключи, кирки, ломы и телефон.
Пять километров. Аксён одолел их за полчаса, бежал и не думал.
В будке горел свет, дежурного нет, на столе пирамида яблок и топор. Телефон работал. Аксён вызвал «Скорую», сел, съел яблоко.
Явился дежурный. В валенках и запахе железной дороги. Посмотрел, набычившись, на Аксёна, сообщил:
— Опять ведь они… Бесчинствуют.
— Инопланетяне? — поинтересовался Аксён.
— Смазчики.
— Плохо смазывают?
Дежурный уставился на топор, Аксён понял, что пора уходить. Топор прихватил с собой.
— Так им и передай, что я глаза выгрызу, — напутствовал дежурный, — так и передай… Я за рубль зеленым стану… Зеленым!
Возвращался медленно, хотелось заблудиться, провалиться, проспать восемьдесят лет. Потом загадал — если пропрыгает на одной ноге восемьдесят раз и не упадет, то она приедет.
Пропрыгал сто семнадцать на правой и девяносто восемь на левой, вспомнил, что какой-то китаец прошагал на руках почти двадцать километров, и решил тоже, хотя бы километр. Зашвырнул вперед топор, установился на руки. Но не получилось даже двадцати метров, свалился на спину.
Долго сидел, рассматривая грязные ладони. Взял топор, выбрал сосну повыше да поздоровее, хотел срубить, чтобы бухнуло, да не получилось — топор соскочил с топорища, усвистел в темноту, Аксён не стал его искать.
Домой. В Ломы то есть.
Тюльку уже увезли. На крыльце сидел Чугун. Пялился в пространство, вокруг сушки рассыпаны.
— Да сам виноват, — непонятно кому говорил Чугун. — Никто его туда не толкал, сам полез. Я ему говорил — не лезь… А, ладно. Ладно, починят его, ничего страшного. А даже если и нет…
Чугун махнул рукой, свалился.
— Ему же лучше. — Чугун выровнялся. — С одной ногой в такие годы… Это же мечта! В армейку не возьмут — жив останется, у нас тут сплошные войны… Будет матери опора!
Чугун рассмеялся.
Появился дядя. С бутербродом. Колбаса, сыр, горчица, даже веточка петрушки.
— А, Иван, — дядя взмахнул бутербродом. — А у нас все в порядке, ты не волнуйся. Славке сделали укол, в больницу забрали. Завтра операция. Ты этого дурака пьяного не слушай, все там в порядке, никакую ногу ему не отпилят, все хорошо… Дня через два сможешь навестить. Я завтра в город собираюсь, могу зайти…
Дядя впился в бутер, откусил сразу половину.
— Я в двенадцать лет с моста свалился, ногу сломал в двух местах, — через бутерброд сказал он. — А мать меня к бабке поволокла, думали, ушиб просто. Бабка меня гладит по ноге, а я ору, гладит, а я ору…
— Отпилят! — влез Чугун. — Точно отпилят, я же вижу. Не в этот раз отпилят, так в другой. Всем отпилят! Все Аксентьевы сдохнут… Ну что ты на меня так уставился, Аксель? Не надо на меня так смотреть, ты тоже там был… Ты — такой же, как я! И Тюлька такой же! Отравить он меня собирался… Щас! Да ты мне вообще не нужен, Аксель! У Тюльки нога заживет, я его с собой возьму! Не тебя! Через месяц будет такой состав — не тушенка твоя вшивая, реальное…
Чугун еще ругался и пытался даже встать для честного боя, но не получалось, валился все на бок, ползал среди сушек.
Дядя пытался его успокоить, но Чугун размахивал руками, орал и пытался пинаться.
Аксён попробовал пройти к себе. Дома воняло кислым, спиртом, какими-то медикаментами, в зале на полу валялся опрокинутый чайник. Мать лежала на диване, рука болталась на полу. Аксён не стал заглядывать в свою комнату, вышел на воздух.
Но и на воздухе воздуха было мало, на крыльце бормотал Чугун, Гиляй гремел свинцовыми болванками, грузил их в тележку, воздуха не хватало.
Он отправился на станцию. Там воздух никогда не застаивался, составы разгоняли его, приносили с собой другой, новый, далекий и чистый. Аксён прошлепал вдоль перрона, остановился возле ларька, посидел на бревне, покурил и подышал поездами. Потом тщательно затушил сигарету, запрыгнул на рельс и пошагал в сторону Неходи.
Аксён бродил вдоль забора с молотком. Забор, вернее, палисад, лежал на земле у сарая, Аксён проверял крепость и в нужных местах подколачивал. Забор давно напрашивался, года два уже, и вот Аксён решил построить. Тюлька всегда спрашивал: почему у нас нет забора, а если вдруг медведи придут? Даже строить пытался, правда, забор получился, как большинство других Тюлькиных произведений — заваливался набок уже сразу, а совсем завалился на третий день.
— Что, брателло, на забор подписался? — спросил Чугун.
Аксён промолчал.
— Ямы-то выкопал?
Хотелось размахнуться, запустить молотком, так, чтобы в лоб. Так, чтобы не поднялся уже.
— Правильно, Аксель. В тебе живет строитель. Знаешь, строители сейчас хорошо зарабатывают, будешь кирпичи где-нибудь в Балашихе складывать. Только ты ничего не заработаешь, ты ведь лошок. Лошок, что уж тут говорить…
Он сидел на крыльце с подержанным лицом, день вчера выдался не самым ромашковым, Чугун страдал вслух:
— Ни фига ты не заработаешь, лохи не зарабатывают… И забор-то толком построить не можешь… Какой забор! Это, видимо, для нашего несчастного Тюльки… Тюлька, Тюлька… Знаешь, Верка уже вовсю бухала, когда его ждала, вот он и кривой такой. Руки разные, ничего не может нормально сделать… Не, руки разные…
Чугун посмотрел на свои руки.
— Только я удачным получился, — сказал он. — Ты тоже какой-то… Знаешь, меня звали ведь в Кострому, на речфлот… А руки разные, я как вспоминаю, как он этот забор строил… Ты помнишь?
Аксён помнил.
Тюлька строил забор. Не получалось. Чугун тоже сидел тогда на крыльце. Дразнил:
— Тюлька, ты знаешь, почему у тебя забор не получается? Потому что у тебя руки разные.
— У меня не разные! — злился Тюлька. — Не разные!
— Посмотрите на него! У него руки одинаковые! Обе левые! Вот почему ничего не получается! Все понятно!
— У меня не одинаковые!
— Тогда еще понятнее. А знаешь, что от этого помогает? Крапива! Эх ты, Килька-Килька, в ухе шпилька! Хек-Пек, с печки шпек! Ай, жаль, крапива не наросла, я бы тебя, Тюлька, полечил! Не от рук, так от фурункулов! Мне кажется, у тебя фурункулы!
— У тебя самого бурункулы! — Тюлька плевал в Чугуна. — Ты сам бурункул!
Чугун смеялся. И тогда, и сейчас.
— Руки разные… А теперь еще и ноги будут разные!
Чугуну было очень весело. Так, что даже Аксён улыбнулся.
— Я же говорю — смешно! Теперь ему в Монако даже прикидываться не надо будет!
— Точно, — сказал Аксён. — Не надо будет.
Как всегда. Все как всегда. Как день назад. Месяц. Год назад. Так. Двор, колодец, забор, Чугун, Чугун, забор, колодец, двор. Жарко. Или холодно. Непонятно. И выхода нет. Разъезд Ломы, до Москвы шестьсот километров, до Японии девять тысяч. Или двенадцать. Поезда идут, а выбраться никак. Стакан. Яма. Учитесь бегать. Жил-был дядька, звали Мебиус, изобрел бездонную бутылку. Или вечную ленту, влезешь, не вылезешь.
Тюльку жалко.
— Там дома яичница, — сказал Чугун. — Пожарил по личному рецепту…
— Соплей не пожалел?
— А ты, Аксель, юморист. Да ты не злись, с Тюльканом все в порядке будет, на нем, как на блохе… Беги, жри яичницу, а то этот старый козел успеет.
— Аппетита нет.
— Как знаешь. Строй свой забор дальше, а я отдохну немного…
Чугун поднял с пола упаковку с пивом, забросил ее на крышу, залез сам. Стянул рубашку, и солнышко как специально для него выглянуло.
— Хорошо… — Чугун потянулся. — Хорошо, когда вас нет. Надоели вы мне, убогие. Один криворукий-кривоногий, другая жрет все время… А ты тоже…
Аксён собирал штакетины.
— А ты тоже — сопля… С бабой справиться не мог. Знаешь, а ты очень похож на дядю Гиляя… Уродец мелкий… Не надо хвататься за полено, брателло! Это я про Тюльку нашего!
Чугун напряг бицепс, пощупал, продолжил беседу:
— Ты же не мелкий уродец — ты крупный! Чемпион! Знаешь, Аксель, Тюлька теперь ведь всю жизнь хромать будет… И вы все сдохнете здесь, в этой дыре! А у тебя бабы так никогда и не будет…
Аксён швырнул полено. Не попал.
— Ого! — присвистнул Чугун. — Да у нас тут восстание… А я тебя хотел обрадовать…
— Ты о чем? — Аксён насторожился.
— Ну, как о чем, о том. Как говорится, радостную новость я принес тебе, идиот, а ты в меня поленом. И это вместо того, чтобы угостить брательника пивком…
— Ну?!
— Ах ты, мой дурачочек! — Чугун свесился вниз. — Пребываешь во тьме…
— Не тяни, Чугун!
— Хорошо, брателло, не тяну. Семиволковы приехали.
Аксён не расслышал. То есть не дошло сразу. То есть… не ожидал, под коленками задрожало. Улька…
Улька приехала!
Как это?
Теперь… Теперь он ей скажет. Сможет сказать, они смогут поговорить по-нормальному, объяснить, тогда зимой он повел себя как дурак, не смог ничего сделать. Теперь по-другому все. Скажет все, что придумал…
— Чего окаменел, философ! Волковы приехали, дергай целоваться!
Аксён дернул.
Ноги дернули, а он сам лишь на восьмом шагу взял их под контроль, прошагал еще немного для вида, а потом повернул к своему дому.
— Правильно, Аксён, нельзя в таком виде показываться перед дамой! — одобрил с крыши Чугун. — Похож на чебурека!
Аксён ворвался в комнату, открыл свой шкаф. Была куртка, подаренная бабушкой, и джинсы. Старые, но чистые. Белая футболка. Быстренько переоделся, заглянул в зеркало. Волосы грязные, но это ладно, он не девчонка…
Ботинки… Ботинки не чищены! Аксён выгнал из-под койки старый носок, на кухне сунул его в печку, набрал сажи, плюнул, растер сажу. Получилось черно и блестяще. Пойдет.
На всякий случай Аксён нацепил еще и черные очки, чтобы глаз было не видно, еще раз взглянул в зеркало.
Не надо суеты… Не надо…
Аксён остановился. Он не знал, что делать. Совершенно не знал. Что говорить и как себя вести. И как не выглядеть глупо. А вдруг она опять? Ну, с этим Владиком? Тогда что? Опять улыбаться? Или все-таки в морду ему, Владику? Сразу и без объяснений? Поставить все на свои места, все как раньше.
Тюлька обрадуется, подумал Аксён. Хотя, может, ему лучше и не сообщать. Разволнуется еще, сбежит из больницы… Лучше потом ему сказать. Хотя нет, пусть лучше он вообще ничего не знает. Вряд ли они приехали надолго, уже ведь апрель, уже надо в школу. Хорошо, если на пару дней.
На два дня. Мало…
Двух дней ему вполне хватит. Апрель, апрель, да здравствует апрель, единственный настоящий друг, самый лучший месяц!
Аксён хлопнул себя по щеке и твердым шагом вышел на крыльцо, половицы незнакомо скрипнули, а ноги продолжали дрожать, немножечко, но все же, так они не дрожали у него уже давно.
— Да ты совсем дурак! — заржал сверху Чугун. — Дурила! Ты что, с головой совсем не дружишь?!
Аксён не услышал.
Он выбрался на улицу и направился к Семиволковым.
Джип. Кажется, они купили новый джип. Наверняка красивый и мощный, яркий, пятно полированной краски на просторах скудного разъезда Ломы…
Не видно. Никакого джипа не видно. Ну, понятно, дядя Федор наверняка загнал машину во двор. Ну и правильно, нечего ей стоять, мало ли какой пьяный тракторист поедет. Нет, последний пьяный тракторист проезжал через Ломы во времена Наполеона, но лучше предусмотреть все.
Джипа нет.
И окна заколочены. Широкими досками. Конечно, заколочены, они ведь только приехали…
Заколоченной была и калитка. Вернее, на замке. Аксён тупо подергал замок, потом пнул ворота.
Так.
Так, значит…
Он пнул ворота сильнее и побежал обратно.
Чугун загорал на крыше, дремал, выпустив на воздух круглый белый живот и синюю грыжу. Аксён достал из колодца ведро воды, подкрался к крыше, размахнулся и плеснул вверх.
— Ах ты!!! — Чугун заорал и подкатился к краю.
— Слезай, сволочь, — сказал Аксён.
— Два раза. — Чугун выжал рубашку и стал вползать выше.
Устроился в стороне от мокрого, достал ножик, вскрыл пивную упаковку. Подцепил язычок банки клыком. Стрельнул пеной, подождал, пока сойдет. Стал пить. Выдул, смял, запустил в Аксёна.
— Ждец! — рыгнул он. — Я с тебя угораю, Аксель! Ты просто все рекорды бьешь…
Аксён слушал.
— Все же знают! Они же дом продали! Еще зимой! И уехали зимой! — Чугун хлопнул в ладоши. — Ты же сам мне про это рассказывал!
Слушал.
— Сам! И просил Тюльке не говорить, не расстраивать его! Не могу!
Чугун смеялся.
Аксён вдруг увидел. Спину Тюльки, плечи, шею, затылок, Тюлька трясся. Было тепло, а он трясся. В больничном халате, повернувшись лицом к стене, Тюлька трясся. И зубы щелкали, громко так. И еще он дышал. Тоже громко.
Или не Тюлька это был…
— Голова-то у тебя ой-ой-ой! — Чугун постучал себя по затылку. — Ты что, на самом деле думал, что она приедет?!
— Слезай, — приказал Аксён. — Слезай, Чугун, поговорим.
— Ромео разозлился! — Чугун сложил руки на груди. — Мама-анархия… Над тобой же все смеются!
— Слезай.
— Ромео, зря копытцами дрыгаешь, она тебя еще зимой ведь послала! Хахеля себе завела, ты же видел! Лошара! Ей плевать на тебя! Да даже не плевать, она тебя вообще не помнит!
Чугун вскрыл второе пиво.
— Да! — Он плеснул в Аксёна пивом. — Да! Никто никогда не придет, урод!
Чугун засмеялся. Он был счастлив, это Аксён услышал совершенно точно.
Неожиданно. Так неожиданно, что он даже не понял. Она перешла в десятый. В восьмилетке не было десятого, только девятый. Девятый, но школу все называли восьмилеткой, так было с сорок третьего, когда она тут и обустроилась. Теперь она ходила через железную дорогу, вернее, ее возил отец.
Она перешла в десятый, а он никуда не перешел.
Он и в прошлом году уже никуда не ходил, у него даже аттестата не получилось, так, только справка, девятый класс он не окончил. Из-за той истории во многом, да и не хотелось ему уже.
Он продолжал ее встречать и из новой школы, целую неделю. Добираться до города стало легче, бабушка ослепла окончательно, на велосипеде ездить уже не могла и отдала его внуку. Древний-предревний «Аист», но на ходу.
Дожидался ее возле старой продуктовой базы. Там была ржавая градирня, она покосилась, но все еще работала, сверху с шумом падала вода, разбивалась, превращалась в косые радуги, возле них он ее и дожидался. Сидел на камне, курил, чувствуя равномерно расползающийся от воды холод, берущий за шею.
Она была рада ему. Пришла дурацкая мода на портфели, она ходила с коричневым блестящим, таскать его было очень неудобно, но Аксён терпел.
Так продолжалось неделю. Потом Ульяна сказала, что это глупо — встречать ее. Гонять каждый день за кучу километров, чтобы потом проводить до дому. Тут всего-то ничего — двадцать минут не самого быстрого шага. Глупо. Зачем время тратить?
Он сказал, что не глупо и ему нравится ездить, и встречать, и тратить время, делать-то все равно нечего. Ульяна промолчала, и они пошли. Через парк, через булочную, короткой дорогой, по Советской, до дома. Она даже пригласила его к себе, ей дали фильм, что-то про дикарей. Устроились на диване, грызли тыквенные семечки и смотрели. Аксён чувствовал, что что-то не то, она редко смотрела на экран, на него не смотрела вообще, а все больше куда-то мимо, то в стену, то в потолок. Через двадцать минут он вспомнил, естественно, про одно неотложное дело. Чмокнул ее в щеку и выскочил.
Два дня он ее не встречал, на переднем колесе «Аиста» вылезли грыжи, да и вообще…
Потом не удержался, в пятницу замотал грыжи скотчем, прикатил. Просидел возле радуг больше часа, она не появилась. Наверное, кружок. По физике. Кажется, Ульяна что-то говорила про физику, подготовка к вузу, пора начинать готовиться, чтобы потом не впопыхах…
Аксёну очень не хотелось идти в ее школу. Он искурил почти пачку, во рту стало мерзко, хотя, может быть, и не из-за сигарет.
Потом отправился в десятилетку.
В школе занимались в одну смену, было уже три часа, и основная часть учащихся уже разбежалась, он оставил велосипед у входа — вряд ли кто-нибудь на него позарился бы. Спросил у вахтерши. Десятый «А», двадцать первый кабинет, на втором этаже. Поднялся наверх. Двадцать первый, напротив лестницы.
Хотел сначала постучаться, но потом подумал, что это не то. Неправильно, он ведь не к зубному.
Просто открыл дверь.
Их было несколько, девчонки, пара ребят. Нависали над ватманом, что-то стригли, клеили, тыкали пальцами и смеялись. Иван поздоровался и улыбнулся.
Все обернулись, но не поздоровался никто. Смотрели на него как-то странно, он даже оглянулся. А она покраснела. Он улыбнулся…
Девочка, сидевшая рядом с Улькой, хихикнула. Он не понял и тоже хихикнул. А потом Иван ее узнал, эту девочку. Детский сад, мальчики налево, девочки направо, тогда она, правда, была рыжая, а сейчас блондинка. Имя не помнил.
Он стоял на пороге, все пялились на него, а Улька уставилась в пол. Красная.
Девочка, которая раньше была рыженькой, хихикнула снова.
Он что-то сказал. Не туда попал, вот что. Не туда.
Иван отправился домой. Свернул к мосту. Развел костер, грел руки, дышал дымом. Хотелось драться. С кровью, мясом, до костей на кулаках. Очень. Аксён поддел пальцем цепочку, рванул. Цепочка сорвала кожу, но удержалась, Аксён рванул сильнее, серебро лопнуло, он размахнулся и швырнул подарок в реку, туда, к центральной колонне.
Ей было стыдно. Она его стеснялась.
Аксён просидел на берегу до вечера, вернулся домой. Мать и Чугун молча смотрели телевизор в зале, сильно пахло водкой. Тюлька спал.
Он тоже лег и, как ни странно, быстро уснул, а на следующий день почувствовал себя не так. Это было не беспокойство, не тревога, такого он раньше вообще никогда не испытывал.
Он уходил в лес, подальше, и сидел где-нибудь под деревом до вечера. Лес помогал, в нем не было людей, шум, и больше ничего. Сентябрь случился теплым, пустились в рост лисички, однажды он набрал целую куртку, машинально. Лисички росли почти всю осень, он забил сушеными грибами неработающий лежачий холодильник и научил Тюльку варить лисичковый суп. Остальные сдал и собрался купить билет на восток, лучше туда, к Байкалу.
Но так и не уехал, тепло закончилось, Тюлька стал болеть, и Аксён решил подождать до зимы, Семиволковы всегда приезжали на каникулы.
Он не видел ее до самого декабря, это время запомнилось только по цвету: желтый-серый-белый. Ему все время хотелось отправиться в город, зайти в гости, как раньше…
Было страшно.
В конце декабря они приехали.
Тюлька ворвался в дом и заорал, что приехали. Он врезался в печку, ожегся о дверцу, но даже не завизжал, пробежал в комнату и через секунду выскочил, прижимая к животу механический трактор. Сообщил, что родители Петьки купили настоящий джип и даже с прицепом, сейчас они начнут уборку в доме, а он будет им помогать.
Тюлька унесся, а Аксён принялся топить печку. Потом лежал у себя, смотрел телевизор, опять лежал. Когда стало темно, Тюлька вернулся. Перепачканный шоколадом и счастливый, сказал, что Петьке купили «Сони Плейстейшн», но привезут потом, а скоро они будут запускать фейерверк. Что Ульяна тоже приехала, и завтра все пойдут в лес на лыжах выбирать елку.
Аксён сказал, что елка это здорово, только чего ее выбирать, вон их сколько вокруг растет. Тюлька ответил, что елку надо выбирать правильную, фэншуйную, иначе весь новый год выдастся неудачным. Аксён не понял, а Тюлька объяснил, что Ульяна теперь специалистка по этому самому фэн-шую — это когда предметы подбираются не просто так, а в гармонии, чтобы энергия как надо растекалась.
Аксён пожелал им успехов, чтобы все как надо выбралось и все как надо растеклось. Тюлька опять убежал, Аксён остался один. Во всем доме один, Чугун уехал в Кострому, матери тоже не было, может, уехала вместе с Чугуном.
Часы тикали. Аксён лежал. Из щели в стене тянуло холодом, к ночи дом выстынет, и придется снова топить, а дров хватит хорошо если до февраля, а потом придется идти в лес с пилой и топором. Хорошо бы уйти подальше, завалить сосну или выстывшую березу, распилить, расколоть, только привезти домой не получится…
В четыре часа начало темнеть, в пять Аксён уже с трудом различал в окно забор, зато засветились звезды, в шесть часов небо взорвалось разноцветным. Фейерверк. Из соседнего огорода с визгом взлетали ракеты, они поднимались почти до звезд, лопались в вышине и медленно падали, освещая окрестности. Аксён не вытерпел и вышел на улицу.
У Семиволковых горел костер, пахло шашлыками, чуть поодаль в снегу копошились Тюлька и Петька, рядом с ними стоял дядя Федор, ее отец. Он руководил установкой фейерверка, указывал, как правильно задавать направление, и громко смеялся.
Она тоже стояла там. Возле мангала. Аксён не узнал ее, раньше она ходила все время в куртках, а теперь вот в шубке из какого-то белого пушистого меха. И шапка на голове тоже пушистая. Совсем как у взрослых. Он сразу показался себе глупым и уродским в телогрейке и хотел вернуться назад, спрятаться за угол, но было уже поздно, она уже заметила его и принялась махать руками.
Он тоже махнул в ответ и направился к ним.
Улька засмеялась и поцеловала его в ухо, а затем представила парня, это был Владик. Аксён кивнул и даже пожал ему руку. Она спросила: почему он не заходил? Аксён сказал, что был занят. А она сказала, что зря, и еще что-то там сказала глупое и ненужное, он даже не услышал, что. И не услышал, что сам сказал в ответ, кажется, пошутил, так же глупо, так же ненужно.
Они стояли у мангала, Владик молчал и поворачивал шампуры, он тоже молчал, а Ульяна болтала. Аксён никак не мог уловить, о чем она говорит, слова не цепляли смысл, слова были просто звуками, Аксён вдруг догадался, почему он ничего не понимает — потому что она говорила не с ним.
Она говорила с Владиком. Владик-то понимал, в нужных местах он кивал и позвякивал шампуром, а в важных местах мычал «мы-ы» и «угу-ур». Какая-то Рощина, она о Рощиной рассказывала, эта девица была крайне развязна и перегуляла почти со всеми из старшей параллели и даже, что совсем уж недопустимо…
Они засмеялись, Владик достал телефон и сфотографировал Ульяну. А она сфотографировала его. Шашлыки начали трещать, и Аксён на всякий случай присыпал их снегом.
Но они все-таки подгорели. Ульяна сбегала за кетчупом, и они стали есть. Петька и Тюлька бросили свой фейерверк и тоже присоединились.
Она кормила его с руки.
Владика.
Он съел три шампура.
Аксён.
Владик разделался с двумя, поглядел на телефон и сказал, что ему пора, скоро поезд.
Ульяна пошла его провожать.
Глаза. У нее изменились глаза.
Они были незнакомые. Совсем.
Не стоило тогда уходить, подумал Аксён. Ну, тогда, в школе, в двадцать первом кабинете. Когда они делали стенгазету, а бывшая рыжая девчонка засмеялась. Надо было войти и поставить все на свои места. Отлупить парней, остановить ее, сделать так, чтобы она осталась рядом, как обычно, как всегда.
Но он так не сделал. Она тогда была уже не она.
Не его.
Он вернулся домой. Все должно было быть не так. Совсем. Аксён стал топить печь. Посидел. Глядя на угли. На улице снова бахнуло, и опять завизжали Тюлька и Петька.
Из-за холода пришлось завалиться в койку прямо в фуфайке. Удобно. На улице опять загрохало. Но уже не фейерверк, стреляли из ружья. Несколько раз.
Аксён сел, и его тут же затошнило. Сильно, мясо теплой тяжелой кучей лежало в желудке. Зря все это, шашлыки. Слишком много жира. Аксён отправился в туалет, долго стоял, приложившись лбом к стенке.
В одиннадцать пришел Тюлька, принес фейерверк, сказал, что завтра попробует запустить.
Чугун матюгнулся и начал спускаться к краю. Аксён ждал.
Со стороны леса свистнули. Аксён обернулся. Дядя Гиляй. Дядя производил непонятные знаки, Аксён на всякий случай помахал ему рукой.
Дядя выскочил из кустов и, пригнувшись и нелепо отмахивая руками, побежал к дому.
— Ты чего, Гиляй, — заржал на крыше Чугун, — в партизаны записался? Партизан в нашем роду не было. Штандартенфюреров сколько угодно, а с партизанами напряг…
— Заткнись, кретин. — Дядя через три ступеньки запрыгнул на крыльцо.
— А чего заткнуться-то, все знают…
— Мусора, — простонал дядя, пытаясь отдышаться. — Сюда едут! Из города. В километре встали, колесо спустило… Миша Савельев с ними.
— Мусора… — Чугун поглядел на восток. — Может, это опять… Социальные работники?
— Ты это в Мордовии рассказывать будешь! Овчаркам! — Дядя громко постучал себя по голове. — Это за нами!
— Почему за нами… — Чугун свешивался с крыши. — Может, просто…
— Ты что? Совсем дурак?! — рявкнул Гиляй.
И нырнул в дом.
Чугун стал спускаться с крыши.
Аксён наблюдал.
Почти сразу на крыльце нарисовался дядя. Он успел переодеться и выглядел неожиданно заурядно — ни дурацкой шапочки, ни головы кролика, джинсы, кожаная куртка, кепка. Олимпийская сумка через плечо. Увидел болтавшегося на краю Чугуна, сдернул его за ноги. Чугун шмякнулся на ступени.
— Значит, так. — Дядя быстро озирался. — Значит, так, хорек. Ты ничего не знаешь. Меня не видел. Барахло… Барахло скинул?
— Нет еще… Человек должен послезавтра приехать, сейчас мобильники плохо берут…
— Ну и дурак, — ухмыльнулся дядя. — Это теперь твои проблемы. Про меня сам понимаешь — за соучастие дают гораздо больше.
— Понимаю…
— Ты… — Дядя Гиляй повернулся к Аксёну: — Ты тоже. Меня здесь не было. И матери это передайте. Все, будьте здоровы, как-нибудь встретимся.
И дядя Гиляй быстрым шагом направился к станции. Чугун с потерянным видом стоял на крыльце.
— Что ты там говорил? — спросил Аксён.
Чугун отмахнулся.
— Ты, кажется, говорил, что мы с Тюлькой дерьмо?
Аксён улыбался.
— Что ты один у нас тут такой умный, да? Что мы никому не нужны…
— Ты? — Чугун сощурился, глаз совсем не видно.
— Ты самый догадливый кретин во всей Костромской области! Тебе пора на чемпионат записываться! Жаль, что Тюльки сейчас нет, он бы оценил твою глупую рожу!
— Ты?! — уже заревел Чугун.
Прыгнул, схватил Аксёна за шею, повалил на землю. Аксён мог увернуться, но не увернулся. Они покатились по грязи, и Чугун оказался сверху, ударил в лоб, затем навалился, вдавливая локоть в горло Аксёна. Чугун жал, и дышать стало трудно, в шею начало втыкаться что-то острое, то ли гвоздь, то ли щепка, неглубоко, но больно и неприятно.
Чугун старался, лицо сползло в сторону, рот оскалился, выставились коричневые зубы, глаза слиплись, слюна по подбородку. Чугун мычал. Но давил уже не сильно, выдохся уже, и Аксён не спешил вырываться, ему вообще больше не было куда спешить.
— Чего же ты не смеешься? — прохрипел он. — Что не смеешься, Чугун? Грыжа мешает? А мне вот смешно… Очень…
— Сдал… — скрежетнул зубами Чугун. — Сдал ведь…
Аксён плюнул.
Попал.
Чугун ударил. Правым локтем. Слишком близко, Аксён успел закрыться, но удар проскочил, зубы сошлись, Аксён почувствовал, что откусил щеку, рот наполнился кровью. Аксён набрал воздуха, вывернулся влево, стряхнул Чугуна, вскочил. Скула мгновенно распухла, голова кружилась, мозг отлип от черепа и болтался теперь сам, посередине, кажется, сотрясение.
Чугун отступил. Вытерся ладонью. Лицо испуганное и растерянное, видно, что о чем-то думает, старается думать, спешит.
Очень спешит.
— Всё, Иннокентий. — Аксён выплюнул соленую жижу. — Капец тебе, брателло, смешно, да?!
Аксён опять засмеялся. Ему на самом деле было смешно.
Чугун ударил еще, справа, в синяк, Аксён наклонился, пропуская кулак, Чугун прыгнул вперед. Аксён понял, что тот собирается сделать, и стал падать вперед, но Чугун успел. Левым локтем в затылок. Получилось по касательной, иначе Аксён бы уже не поднялся. Он и так поднялся не сразу. Двор покачивался, земля шевелилась.
— Ты зря со мной время теряешь. — Аксён улыбался разбитым ртом. — Зря. Тебе бежать надо. Вслед за дядькой.
— Ну ты… — Чугун не находил слов. — Ты…
— Ага. Ну теперь давай — попляшем. Ты не в форме, Чугун, я тебя уложу. А очнешься уже в красивых стальных браслетах. Давай, крыса! Давай!
Чугун не двигался.
— Ну что, брателло, — Аксён принялся растирать горло, — что делать будешь?
Чугун вздрогнул и стал похож на курицу, движения размельчились и разложились на фазы.
— Стоять тут, — приказал он. — Стоять, сука, я с тобой…
Больно. Нехорошо, подвернул что-то внутри. Аксён добрался до кучи покрышек, сел. Голова. Или зубы. Что-то там. Боль шла сверху, казалось, что сама она расположена где-то над головой, в пространстве, а вниз тянутся лишь ее тонкие острые щупальца, как медуза… Аксён задержал дыхание, сжал зубы и вытолкнул эту медузу наружу.
Вдохнул. Хорошо. И даже почти беззаботно — впервые за последнее время он чувствовал себя беззаботно. Захотелось вдруг лимонада. Самого дешевого, грушевого, из пластиковой бутылки — чтобы шибануло в нос и глаза заслезились. Все закончится, и пойду к Крыловой, подумал Аксён. Куплю дюшес, сухарики, шоколадку, сяду на насыпь и буду есть. И на поезда глядеть, сто лет уже на поезда не глядел…
Чугун вылетел из дома. С коробками. Три коробки отборной говяжьей тушенки, вкусная, с желе, с перчиком, как только поднял. Бегом к колодцу. Топить улики, догадался Аксён. Наткнулся. На что-то, Аксёну показалось, что просто на воздух. Два ящика уронил, они железно прогрохотали, третий разорвался, банки разлетелись веером. Стратегический запас. Чугун запнулся теперь еще и за банки, и упал уже окончательно.
Телефоны. Много. Штук пять, наверное. Пара слайдеров, раскладушки, черные мужские и розовые дамские. Разные. Вылетели из Чугуна, вызывающе разлеглись.
Чугун вскочил. Огляделся. Начал собирать банки и телефоны сразу, нагреб охапку, два телефона выпрыгнули, затем просыпал остальные. Ругнулся. Бросил банки и стал собирать телефоны. Аксён думал, что телефоны отправятся по карманам, но Чугун поступил по-другому. Он рванул к колодцу. Стукнулся головой о ведро, и журавль начал раскачиваться, описывая широкую дугу, Чугун высыпал телефоны, Аксён даже услышал, как они булькают.
Вернулся за банками.
— Зря стараешься, — Аксён сощурился на солнце, — зря стараешься, Иннокентий. У нас пустые банки по всему дому разбросаны, их не успеешь утопить… А на них везде, ну просто везде твои отпечатки…
Чугун замер. Сидел на коленях, прижимал к груди банки. Сидел так почти минуту, затем вскочил и отнес банки на крыльцо. Вернулся, стал собирать снова.
— Поспешай, Иннокентий, поспешай. Только менты тоже не дураки — они в колодец водолаза запустят, просто обязательно. Потому что я им скажу!
Банки рассыпались. Чугун в ярости пнул одну ногой, получилось больно, зашипел.
— Какой удар! Ты, Иннокентий, просто Павлюченко!
Чугун бросил банки и кинулся к Аксёну с кулаками, но тот уже вскочил, уже собрался, уже ждал нападения. Драться времени не было, Чугун понял это и сдулся.
— Слушай меня, — сказал он негромко. — Все было так…
Чугун огляделся.
— Я не стану тебя слушать…
— Слушай. Тебе же лучше будет оттого, что ты меня послушаешь… Короче… Насчет тушенки… Это я один сделал. Один. Ты понял?
— Ну, да, — усмехнулся Аксён, — я понял. За банду ведь больше дают.
— Дают, дают… — Чугун достал сигареты, попробовал закурить, не получилось, пальцы тряслись. — Зачем ты все это замутил?
— Что замутил?
— Вломил меня зачем?
— Я тебя не понимаю. Ты о чем говоришь, Иннокентий?
Аксён улыбнулся.
— Ладно, потом это… Будут спрашивать — ничего не знаешь! Скажешь, братан притащил, купил по дешевке, понял?
Аксён молчал.
— Ты ничего толком не знаешь, стуканул на меня… потому что я тебя избил…
Чугун достал сигарету, сунул в зубы. Закурил.
— Так, значит… так… Телефоны… Телефоны тоже. Ты тоже ничего не знаешь…
— Страшно? — спросил Аксён с удовольствием.
— Пошел ты… Брателло.
— Чего не бежишь?
— Все равно поймают, — равнодушно зевнул Чугун. — Если уж взялись…
Чугун закурил и поднял банку, но не с тушенкой, а с пивом. Открыл.
— Тушенку мне не припаяют, — сказал он, — вояки вряд ли заявили… Телефоны я нашел в лесу. Вот и все… Так что, брателло, получу я трешник условно, да и то вряд ли! И жизни тебе не будет, я тебе обещаю! Ты вешайся, Аксель! Вешайся!
Аксён вздохнул, поглядел счастливо в небо.
— Что ты лыбишься? Ты у меня потом будешь лыбиться, стукачок! Ты у меня кровью будешь…
Аксён смотрел в небо.
— Ты лыбишься… — Чугун оборвался, закашлялся. — Так… — протянул он.
— Так, я, кажется, понимаю… Я понимаю! Ты стуканул про…
Чугун замолчал. Потому что из-за угла дома показался Савельев. Капитан. В форме, ботинки у него опять были в какой-то тине, и был Савельев этим весьма недоволен, старался протереть подошвы о землю, о колодец и даже друг о друга.
Аксён удивился, почему Савельев явился не через калитку, эта мысль застряла в голове, и следующие десять минут он думал только об этом — почему он не вошел в калитку, словно это было хоть сколько-нибудь важно. Двор, Чугун, тусклые банки вкусной тушенки с желе, журавль колодца и ведро, оно раскачивалось, брякало о сруб, рыжая грязь, весь двор в рыжей грязи, почему не через калитку?
Савельев увидел банки на крыльце и улыбнулся. Чугун тут же кинулся к нему.
— Там автомат! — Чугун ткнул пальцем в сторону леса. — Автомат! Я сам выдаю, добровольно! Нашел в лесу, давно сдать хотел! Тушенку купил у барыги! И про телефоны признаю! Чистосердечное! Ущерб весь возмещу! Телефоны тоже нашел в лесу! Брата хотел в школу собрать…
Он еще что-то кричал, висел на рукаве Савельева, Аксён уже и не слышал совсем, все думал про эту калитку. А потом вообще не думал.
Аксён оглянулся. Райсобес выкрашен в ядовито-малиновый цвет, стекла блестели поляризационной пленкой. Монументальное крыльцо, бронза, гранит, литые чугунные фонари, широкая лестница. Тюлька сидел на нижней ступени и походил на воробья.
Он был спокоен. Сидел рядом с рюкзаком, руки на коленях. Аксён помахал ему рукой, Тюлька помахал в ответ. Вроде весело. Во всяком случае, спокойно.
Вчера было не так.
Аксён купил пломбир, продавщица зажилила два рубля под предлогом отсутствия сдачи, он не стал ругаться. Мороженое холодило руки. Из-за дороги райсобес напоминал злобный малиновый череп, а лестница — язык, а Тюлька…
Аксён дождался, пока по дороге протрещит китайский скутер, и подошел к брату.
— Шоколадное? — спросил Тюлька.
— Ага. И орехи еще внутри…
— Здорово. — Тюлька взял пломбир и принялся обдирать сверху фольгу.
Аксён сел рядом.
От Тюльки пахло пластмассой, резиной и еще какой-то химией. Вчера весь день Тюлька жег игрушки. Аксён думал, что это из-за того, что он злился на Петьку и вообще на весь мир, но потом заметил, что самые любимые игрушки он собрал в рюкзак. А те, что в рюкзак не вошли, закопал, Аксён не видел, в лесу где-то. Остальное сжег.
Чтобы никому не досталось.
— Куда меня сейчас? — спросил Тюлька, облизываясь. — В Кострому?
— Угу. В центр для малолетних, поживешь месяца два-три. Там хорошо, их какие-то иностранцы спонсируют, у них даже компьютеры есть. И утром йогурт. Ногу твою посмотрят, ну так, на всякий случай.
— Нормально…
— Поживешь там, потом решат…
— В детский дом? — спросил Тюлька спокойно.
— Наверное… Не знаю точно, пока решать будут.
Тюлька выплюнул кусочек фольги.
— В детском доме тоже йогурт? — спросил он.
— Может. Говорят, там сейчас неплохо. Ну, только цепями в подвале приковывают…
Тюлька открыл рот. Тюлька был как всегда. Наивный.
— Шучу, — Аксён щелкнул его по носу. — Все там нормально, цепями только плохишей приковывают, а хорошим, наоборот, апельсины… Послушай меня, Слав, я тебе хочу сказать, ты запомни…
Тюлька кивнул.
— Ты будешь жить в этом центре… А потом, может быть, в детском доме… Ты смотри — ничего там не выкидывай. Не сбегай, ни в коем случае, понял?
Тюлька кивнул снова.
— А чего сбегать-то? — спросил он. — Не дурак. Куртку дали…
Тюлька повел плечами. Новенькая оранжевая куртка синтетически прошуршала.
— Вот и отлично, — Аксён кивнул. — И остальное тоже… Ничего. Ни красть, ни драться. Понятно?
— Да.
Тюлька перепачкался в мороженом, вытер нос рукавом.
— Понятно?
— Да понятно, понятно… — Тюлька доел мороженое. — Я не дурак вообще-то, понимаю. Как-нибудь.
Аксён исподтишка поглядел на брата. Тюлька как Тюлька.
— Я тебе напишу, — сказал Тюлька. — У нас какой адрес?
Аксён сунул Тюльке бумажку.
— Разъезд Ломы, Костромская область, улица Крутицкая, дом восемь. Потом запомнишь наизусть.
— Ага… Слушай, а там Волга есть?
— Есть.
— Купаться, наверное, можно… А цирк в Костроме есть?
— Не знаю… Есть, наверное, сейчас везде он есть…
Аксён огляделся.
Улица пуста. Полдень.
— Еще кое-что… Такие дела, Тюлька. Тут бабки, короче.
Аксён сунул Тюльке скатанные в трубочку деньги.
— Спрячешь куда-нибудь… В ботинки… Нет, лучше в ботинки не надо. Куда-нибудь. Не трать их, ну, на ерунду всякую. На крайний случай держи. В цирк вас бесплатно сводят.
Аксён почувствовал, как по локтю потекло холодное. Мороженое.
— Ты чего не ешь? — Тюлька кивнул на рожок.
— Горло болит. Может, доешь?
Тюлька кивнул. Аксён отдал ему мороженое. Рука была неприятно липкая.
— А тебе со мной нельзя? Ну хотя бы до Костромы?
— Не. Лучше не надо. Ты вообще не напрягайся особо, как мне восемнадцать будет, я тебя заберу. И уедем.
— В Кострому?
— В Новороссийск. Там море и горы рядом. Поедешь?
— Поедем. Топить печку не надо.
— Это точно… Помнишь, как на Темные озера ходили?
Тюлька кивнул.
— Я там отколол…
Аксён достал кусок синего камня. Сунул его Тюльке.
— Это что?
— Тс-сы! — Аксён огляделся. — Никому не говори! Это метеорит!
— Тот самый?
— Ну да, тот самый. А еще его называют Ждальным камнем.
— Почему?
— Он помогает ждать. Я сам проверял. Каждая секунда рядом с ним бежит на четверть короче! Так что ждать получается меньше. Очень полезная вещь. Только нельзя никому показывать — сразу уведут!
— Не дурак. — Тюлька убрал камень в карман штанов.
— Вот так и будем ждать.
— Будем. — Тюлька кивнул и взялся за мороженое.
Он съел его до конца, схрумкал шоколадное дно и спросил:
— А мама?
Аксён пожал плечами.
— Ее выпустят?
— Угу.
— Скоро?
— Да, через неделю где-то…
Грохнули тяжелые двери, Аксён обернулся. Из черепа собеса показались люди, несколько круглых дядек в строгих серых костюмах и галстуках и несколько таких же серьезных теток с дурацкими прическами. Они говорили о каких-то пособиях, выплатах и траншах, смотрели вдаль и были уверенны. Комиссия какая-то, подумал Аксён.
Тюлька не оглядывался, расправлялся со вторым пломбиром.
Комиссия проследовала мимо, отодвинулась чуть в сторону и стала единогласно курить.
Показалась Жигунова, соцработник. Или соцработница. Та самая, Людмила Сергеевна. Она мягко сошла вниз и тоже уселась на ступеньках, рядом с Тюлькой.
— Ну как настроение? — бодро спросила Жигунова.
— Хорошее, — ответил Тюлька.
— Отлично! Прокатимся до Костромы?
— Прокатимся…
— Я уже звонила в центр, они тебя ждут… — Жигунова поглядела на часы. — Автобус что-то запаздывает… Жаль, что Ивана не удалось определить…
Жигунова через Тюльку похлопала Аксёна по плечу, ладонь у нее была мягкая и тяжелая.
— Он слишком взрослый. Вообще, ребята, не унывайте… А вот и автобус.
Показался «пазик».
Тюлька поглядел на Аксёна. Тот кивнул.
Комиссия побросала окурки и принялась грузиться.
— Ну, вы говорите, а я пойду, место займу, — улыбнулась Жигунова.
Они остались одни. Аксёну захотелось, чтобы Тюлька поскорее уехал.
— Ладно, давай.
Сказал Аксён и поднялся со ступеней.
— Ну, — Тюлька тоже поднялся и закинул рюкзак. — Маму точно выпустят?
— Конечно.
— Ну да…
— Слава! — позвала из автобуса Жигунова.
Тюлька дернулся.
Когда автобус уехал, Аксён снова перешел на другую сторону, к ларьку, к тетке.
— Вы два рубля недосдали, — сказал он.
— Какие два рубля? — Тетка надула щеки.
— Два рубля за мороженое. Верните, пожалуйста, а то я скажу, что вы мне водку паленую предлагали.
Продавщица швырнула в окошечко деньги, монеты звякнули о тарелочку и покатились по асфальту, Аксён не стал их поднимать.
До поезда оставалось еще шесть часов, можно пойти пешком, но пешком не хотелось, почему-то болели ноги. Аксён пощупал и обнаружил на ступнях какие-то шишки, видимо, отходил. Надо было дожидаться поезда.
Аксён поглядел направо, поглядел налево и двинул налево. На улице Советской он наткнулся на книжный магазин, заглянул, однако ничего, кроме миксеров и стиральных машинок, не обнаружил. Но идея возникла, Аксён спросил у менеджера, но паренек не знал. Тогда Аксён начал спрашивать уже на улице, третий прохожий подсказал.
Библиотека находилась в одном здании с прокуратурой, прокуратура большая, а библиотека маленькая. Аксён никогда не заходил в настоящую библиотеку, в школе у них была маленькая комнатка, стол и стеллажи, так что Аксён немного волновался.
Но городская библиотека отличалась от школьной не очень, чуть попросторнее: компьютер, ксерокс, несколько столов с лампами и бюст бородатого и сурового Льва Толстого.
Аксён снял куртку, огляделся в поисках вешалки.
— Гардероба у нас нет. — Из-за стойки выглянула библиотекарша.
Совсем молодая, на шее плеер.
— Здравствуйте. — Аксён свернул куртку, сунул ее под мышку.
— Здравствуй, здравствуй, — улыбнулась хранительница книг. — Почитать что-нибудь хочешь?
— Да.
— Про мотоциклы, про оружие, про рыбалку? Есть городское фэнтези, про Гарри Поттера вчера вернули. Ты вообще записан?
— Куда?
— В консерваторию, куда же еще? В библиотеку.
— Не… Я из Ломов.
— И что, в Ломах люди не читают?
— Читают…
Аксён растерялся.
— Паспорт есть? — спросила библиотекарша.
— Ага.
— Отлично. Значит, Аксентьев Иван… Батькович.
— А откуда вы знаете? — удивился Аксён.
— А ты меня не узнаешь? — спросила в ответ библиотекарша.
— Нет, — признался Аксён. — Не узнаю…
— А я тебя помню, Аксентьев.
Библиотекарша улыбнулась, Аксён увидел, что она совсем девчонка, ну, лет шестнадцать. Или семнадцать.
— Я в восьмом классе училась… Или в девятом. А ты привел в школу свинью! А физкультурник ее ловил! А потом все вместе ловили!
Аксён покраснел.
— Здорово было… — вздохнула девчонка.
— Да уж…
— А я в педуху поступала, да пролетела, вот теперь до следующего года… Я Фирсова, помнишь?
— Не… Ты не обижайся, я тогда совсем о другом думал…
— Не обижаюсь. Ты как, будешь что-нибудь брать?
— Да. Я это… хотел спросить. Такие стихи вот… Я не знаю, про что там в начале и в середине, а в конце там такие слова: «Ворон каркнул: «Никогда». Ты не знаешь?
Библиотекарша Фирсова задумалась.
— Нет, я что-то не помню. Но сейчас найдем. Как ты там говоришь? Ворон-каркнул-никогда?
— Ага.
— Поищем…
Хранительница устроилась за компьютером. Запищал модем, лицо у девчонки сделалось нездешним, глаза забегали.
— Ворон каркнул никогда, ворон каркнул никогда… Это Алан Эдгар По, американский поэт…
Она поднялась из-за монитора, погрузилась в стеллажи и через минуту вернулась с небольшой синей книжкой.
— Эдгар Алан По, стихи. Будешь брать?
— Не… Сделай мне лучше копию. — Аксён кивнул на ксерокс. — Вот этого стихотворения самого, про ворона…
— Хорошо.
Фирсова открыла книжку.
— Слушай, а тут много их. Ну, переводов. Про ворона. Двенадцать штук.
— Сколько?
— Двенадцать. Разные поэты переводили.
— Тогда не надо, наверное… — Аксён представил, как потащится домой с кипой листов.
— Бери всю. — Фирсова сунула Аксёну книгу. — Почитаешь. А потом мне расскажешь. Две недели. Хватит?
— Хватит, наверное. А это… Записываться надо?
Фирсова махнула рукой. Аксён поблагодарил, взял книжку. Он побродил по городу еще немножко, сходил на восьмой завод, полюбовался на разруху и вернулся на вокзал. Внутри никого, даже бомжей, все скамейки свободны, по стенам лениво ползали очнувшиеся мухи. Аксён устроился в углу и стал читать.
Проходили поезда, бензовозы, лесовики и угольщики, дальние и ближние, фирменные и почтово-багажные, всякие, на восток и на запад, Аксён не замечал, перелистывал странички плохой бумаги. Солнце прошло через три окна и уже светило в четвертое, Аксёна потрогали за плечо.
Это был дежурный. Аксёну показалось, что тот самый, из будки. Который за рубль зеленым станет. Он спросил, что Аксён здесь делает. Аксён поглядел на вокзальные часы. Он читал почти четыре часа. Пригородный пропустил, двадцать минут назад.
— Что ты здесь делаешь? — повторил дежурный.
— Ничего.
Сумерки его застали в пяти километрах от города, он оглядывался и видел оранжевые и красные огни телевышки.
Темноту он встретил на дороге в лесу. Шагал, поеживаясь от холода, потом, чтобы разогреться, перешел на полубег. Иногда чуть ускорялся и прыгал, преодолевая воображаемые лужи, замедлялся, задерживал дыхание и снова бежал, читая в ритм с движением вслух то, что запомнилось, переделывая и перекраивая так, как ему нравилось.
— А дальше?
— Дальше?
— Ну да, дальше?
— Дальше жил. Так, нормально, как все.
— А про стихи? Ты же стихи не уважал, а «Ворон» тебе понравился?
— Ну да. Настроение такое было, как раз.
— Мне он тоже нравится. И вообще По. А ты женат?
— Не. Да я все работал, квартира, машина, знаешь, все дела, не до женитьбы как-то… А вы как?
— Отцу предложили место хорошее в Тюмени, мы туда и поехали. Но там нас обманули и ничего не дали, зарплата маленькая, а квартиру приходилось снимать. Тогда мы перекинулись в Дмитров, это под Москвой. А потом и в саму Москву. Отец там два года проработал. А потом в Белгород.
— Из Москвы?
— Ага. Отцу в Москве не нравилось, ну, да и мне тоже. А в Белгороде тихо, хорошо.
— А тут что делаешь?
— Учусь. В технологическом.
— Мясо-молоко?
— Ну да, трудовая династия.
— И давно? Ну, здесь?
— Второй курс заканчиваю.
— Да… Я тут тоже, два года… И не встречались…
— Встретились же! Это здорово! Иду по улице, гляжу, а ты навстречу! Я рассмеялась даже!
— А я нет.
— Почему?
— Не знаю. От удивления, наверное.
— А здесь хорошо…
— Ну да. Мое любимое кафе. Я тут почти каждую неделю бываю. Ну, если в командировки не надо.
— А ты где работаешь?
— А, канцтовары…
— Что?!
— Ну да, канцтовары. Маленький магазинчик, беру оптом, продаю в розницу. Ну еще игрушки, книжки…
Ульяна расхохоталась, прикусила соломинку и стала пускать пузыри.
— По-твоему, я не могу торговать канцтоварами? — Иван тоже вооружился соломинкой.
— Ну, не знаю… Я слыхала, что ты на контракт поступил, воюешь где-то…
— Не, — Иван помотал головой, — к черту… Я еще в армии решил своим чем-то заняться. Как дембельнулся, так тоже в Москве полтора года на стройке, денег скопил — и сюда. Удачно попал, знаешь.
Он тоже дунул в соломинку. Но пузырь не получился.
— Да, — улыбнулась Ульяна, — видно, что удачно, костюмчик хороший.
— Да, купил…
— Как остальные?
— Кто?
— Ну, брат твой.
— Который?
— Младший. Славик. Которого увезли?
— Славик… — Иван брякнул стаканом. — Лодырь Славик… Пытаюсь заставить его математику учить, а он в гараже сидит.
— В гараже?
— Угу. Катер строит.
— Катер?
— Ну да, яхту почти. Уже год строит, собирается до Байкала доплыть. Лодырь и троечник.
— А мама ваша? Она с вами живет?
— Нет, не с нами… А Ломы, кстати, сгорели.
— Что?
— Ломы сгорели, ты не слышала?
Ульяна покачала головой.
— Большой тогда пожар случился… А я курить бросил.
— А я начала.
Ульяна достала душистые дамские сигареты, закурила. С удовольствием.
— Ты чего… — начал Иван и тут же замолчал.
— Облегченные. — Ульяна помахала сигаретой. — Ерунда.
— Ну и как, облегчает?
— Чрезвычайно. Вот и курю. А муж сигары — вонь, хоть из дома беги. Ты сигары как?
— Не понравилось. На самом деле воняют.
— А Чугун как? С вами живет? — Ульяна выпустила дым, пахнущий зелеными яблоками.
— Чугун три года получил, условно. Тушенки на самом деле не хватились, мобильники ему припаяли, конечно.
— А автомат? Ты про автомат рассказывал?
Иван потянулся к сигаретам, но потом руку остановил.
— Там странная история случилась. Автомат они нашли, конечно, но это не автомат уже был совсем.
— Как это?
— Испорчен. Ствол залит свинцом. И внутренности тоже. А патроны вообще вареные. Так что хранение оружия Чугуну не приписали, к тому же добровольно все выдал… Потом суд учел трудное детство и всякую другую ерунду. Короче, три года условно.
— Повезло.
Иван покачал головой, усмехнулся:
— Не, не повезло.
— Почему?
— Потому что… Потому что Чугун дурак был. Нажрался от радости, пошел гулять. С Руколовой поцапался, ну и… Короче, под поезд попал. Никто не заметил, так и помер под насыпью.
— Жалко.
— Угу. Только я не хочу про это, ладно?
— Ладно. Вы так вдвоем и живете?
— Ага. Нормально живем. А вы?
— И мы нормально.
— Значит, все нормально…
Ульяна затушила сигарету. Иван взял соломинку, принялся ее грызть. Они молчали. Ивану очень хотелось посмотреть ей в глаза, но за полтора часа он так и не посмотрел. И она тоже.
А потом она спросила:
— Вань, а чего ты не зашел-то?
— Когда?
— Ну тогда, после Нового года? Сразу?
— Не знаю. Не получилось как-то. Я хотел зайти, но… не зашел.
— Почему? — Ульяна закурила снова.
— Я же говорю — не знаю. Все что-то так…
— А ты меня вспоминал?
— После Нового года?
— Ну да.
— Не. Редко очень. Я тогда на тебя обижался чего-то. Дурак был.
— А сейчас поумнел? — улыбнулась Ульяна.
— Ага, — улыбнулся Иван в ответ. — Здорово поумнел. Очень даже. А ты за ухо больше не дергаешь?
— Что?
— Ты раньше за левое ухо дергала. Каждые восемь с половиной минут. А сейчас ни разу не дернула.
— Да? Я и не замечала… Смотри-ка ты… А ты не ждал меня? — Ульяна прищурилась. — Ни капельки?
— Так, немного. Столько вместе в школу ходили… Конечно, скучал.
— Ну да, как же, помню — Иван Психоз и его подружка. От меня все шарахались!
Ульяна хихикнула.
— Ну да, — сказал Иван. — Точно… Теперь от меня не шарахаются.
— Потому что тебя тут плохо знают! А в нашем городе ты был просто легендой! Помнишь Боевую Пятницу?
Иван покраснел.
— Да, ты был гроза округи. Даже странно, что ты сейчас торгуешь скрепками.
— Так бывает, — вздохнул Иван.
Запиликало, Ульяна сунула руку в сумочку, достала телефон.
— Да? — сказала в трубку. — Да, скоро уже. Обедаю. Да, помню. Пять минут. Ладно, не злись. Все, бегу уже.
Ульяна поднялась из-за стола.
— Пора, — сказала она. — Рада была пересечься. Так неожиданно…
— А пять минут? — спросил Иван.
— Муж ждет, мы в мебельный собирались, сам понимаешь…
— Ну да. Я тоже хочу себе что-нибудь… Из плетеной соломы. Чтобы удобнее было.
— Мне тоже из соломы нравится, это красиво. Ну ладно, я побежала.
— Ага, давай.
— Еще увидимся.
— Обязательно. Пока.
— Пока.
— Слышь, Ульян, погоди…
— Время…
— Минуту. Минуту только. Спросить хочу…
— Давай, только побыстрее.
— Почему все так?
— Как?
— Ну, так вот. С нами?
Ульяна отвернулась и думала ровно минуту, после чего сказала:
— Так бывает.