Большая Сестра по-настоящему выходит из себя, если что-то мешает ее хозяйству работать точно и четко, как хорошо отлаженный механизм. Малейший сбой, непорядок или что-то в этом роде превращают ее в белый тугой комок ярости с натянутой улыбкой. Она прохаживается по отделению все с той же кукольной улыбкой, втиснутой между носом и подбородком, с тем же спокойствием, исходящим из глаз, но внутри она напряжена, как стальная струна. Я это знаю и ощущаю. И не капли не расслабится, пока источник нарушения не устранят или, как она называет, «не приведут в соответствие с окружающей обстановкой».

Под ее руководством внутренний мир отделения почти полностью соответствует окружающей обстановке. Дело, однако, в том, что она не может все время находиться в отделении. Часть времени она вынуждена проводить во внешнем мире. Поэтому она не оставляет мысли и его, мир внешний, привести в соответствие. Тот факт, что она работает рядом с такими же, как сама, — их я называю Комбинатом, то есть огромной организацией, которая стремится привести в соответствие внешний мир, в какое уже приведен мир внутренний, — тот факт превратил ее в настоящего ветерана этого дела. Давным-давно, когда я только поступил сюда из внешнего мира, Большая Сестра уже Бог знает сколько лет отдала делу приведения в соответствие.

Я замечаю, как с годами она становится все более опытной. Практика укрепила ее и придала ей уверенности, и теперь она обладает реальной властью, которая распространяется вокруг по тончайшим проводкам, невидимым для всех, кроме меня. Я наблюдаю, как она сидит в центре этой паутины проводов и, словно внимательный робот, следит за состоянием сети с механической сноровкой насекомого, она знает, куда каждую секунду идет тот или иной проводок и какой ток направить, чтобы получить нужный результат. До того как армия послала меня в Германию, я был помощником электрика в учебном лагере, к тому же в колледже изучал целый год электронику, поэтому знаю, как можно сделать все эти штучки.

Сидя в центре этих проводов, она мечтает о мире порядка и четкого функционирования деталей, как в карманных часах со стеклянной задней крышкой; ей нужно, чтобы порядок никогда не нарушался, а все пациенты внутреннего мира превратились в послушных ее лучу хроников в колясках, у которых в каждой штанине по катетеру, соединенному с канализационным стоком под полом.

Год за годом она подбирала себе идеальный штат: врачи всех возрастов и мастей являлись перед ней со своими идеями о том, как управлять отделением, у иных даже хватало характера отстаивать эти идеи, и каждого из них она изо дня в день пронзала своим ледяным взглядом, пока в странном ознобе они не отступали. «Уверяю вас, я не знаю, в чем дело, — объясняли они заведующему по кадрам, — но, с тех пор как я работаю в отделении с этой женщиной, мне кажется, что в моих жилах течет аммиак. У меня постоянная дрожь, мои дети отказываются сидеть у меня на коленях, а жена не хочет спать со мной. Я настаиваю на переводе — неврологический бункер, алкоцистерна, педиатрия, мне все равно!»

И так у нее год за годом. Врачи держатся кто три недели, кто три месяца. Наконец она останавливается на человечке с большим широким лбом, мясистыми щеками и сжатой на уровне глаз головой, как будто раньше он носил слишком узкие очки, причем так долго, что они сдавили его лицо посередине, поэтому теперь он цепляет очки шнурком за пуговицу на воротнике; они болтаются на багровой переносице его маленького носа и всегда сползают то в одну, то в другую сторону, и он должен наклонять голову при разговоре, чтобы они сидели ровно. Вот этот доктор ей подходит.

Своих трех дневных санитаров она подбирала еще дольше, проверив и забраковав тысячи. Они проходили перед ней длинной вереницей черных, толстоносых масок, с первого взгляда ненавидящих ее и ее кукольную белизну. Примерно с месяц она присматривалась к ним, оценивая их ненависть, затем спроваживала, потому что мало ненавидели. Когда наконец она нашла тех нужных трех, причем по одному, не сразу, а в течение нескольких лет, встраивая их в свои планы и сеть, она была точно уверена: они ненавидят так, что справятся.

Первого она добыла спустя пять лет, как я прибыл в отделение, — скрученный жилистый карлик цвета мокрого асфальта. Его мать изнасиловали в Джорджии, а отец в это время находился рядом, привязанный постромками плуга к раскаленной печи, и кровь стекала по его ногам в ботинки. Мальчику было пять лет, он мог только одним глазом наблюдать через дверную щель чулана и с тех пор ни на дюйм не вырос. Теперь его тонкие серые веки далеко свисают из-под бровей, и кажется, будто на переносице сидит летучая мышь. Он приподнимает их чуть-чуть каждый раз, когда в отделении появляется кто-то новый; смотрит из-под них украдкой, изучает новичка с головы до ног и кивнет лишь один раз, как будто да, он уже окончательно убедился в том, в чем и так уверен. Выйдя первый раз на работу, он принес носок, набитый дробью, чтобы приструнивать пациентов, но она ему объяснила, что теперь так не делают, велела оставить эту колотушку дома и обучила собственной методике: не показывать свою ненависть, быть спокойным и ждать, ждать своего момента, маленькой слабинки, но уж потом набрасывать удавку и тянуть, не отпускать. Таким образом ты приструнишь их. Так она учила.

Остальные черные появились через два года с разницей в месяц, причем один был похож на другого настолько, что мне кажется, будто она заказала копию с того, который пришел раньше. Оба — высокие, резкие и костлявые, на лицах высечено выражение, которое никогда не меняется, — как кремниевые наконечники стрел. Взгляд пронзает. Если провести рукой по волосам, наверное, сдерешь кожу с ладони.

Все такие черные, как телефон. Чем они чернее, тем больше времени будут заниматься мытьем, уборкой и поддержанием порядка в отделении — это она усвоила по большому числу их предшественников. Действительно, форма у них просто белоснежная. Белая, холодная и жесткая, как у нее.

У всех троих накрахмаленные белые брюки, белые рубашки с металлическими застежками сбоку и такие же белые туфли, отполированные, как лед, причем благодаря красной каучуковой подошве они передвигаются всегда бесшумно, как мыши, возникая в различных местах отделения всякий раз, когда больной решил уединиться или шепотом сообщить другому что-либо по секрету. Не успел пациент забиться в уголок, как вдруг пискнула мышь-подошва, и по щеке — изморозь. Он поворачивается — на фоне стены парит холодная каменная маска. Видно только черное лицо. Без тела. Стены такие же белые, как их форма, чистые и отполированные, будто дверца холодильника. Лишь черное лицо и руки, парящие на фоне стены, словно призрак.

Годы тренировок дают о себе знать — троица все точнее настраивается на частоту Большой Сестры. Один за другим они в состоянии отключаться от проводов и работать по лучу. Она больше не отдает устных приказов и не оставляет письменных распоряжений, которые могут попасть в руки приходящим сюда женам или учительнице. Это уже не нужно. Связь идет на волне ненависти высокого напряжения: она еще не успела приказать, а они уже выполняют.

После того как штат подобран, отделение начинает функционировать четко, как часы вахтенного. Все, что люди думают, говорят, рассчитано несколько месяцев назад на основе пометок, сделанных сестрой в течение дня. Они отпечатываются и загружаются в вычислительную машину, которая, я слышу, гудит за стальной дверью в дальней части медсестринского поста. Затем машина выдает перфокарту — приказ по части, или ПЧ. В начале каждого дня карта ПЧ с соответствующей датой вставляется в прорезь стальной двери, и в стенах возникает шум: шесть тридцать — в спальне зажигается свет, черные выталкивают острых с кроватей и отправляют работать: натирать пол, высыпать пепельницы, заделывать царапины на стене в том месте, где накануне закоротился один старикан, а затем рухнул в ужасном дыму и запахе жженой резины; колясочники опускают на пол безжизненные колоды ног — ждут, словно сидячие статуи, когда кто-нибудь подкатит им кресла. Овощи мочатся в постели — тотчас включается электрошок со звонком, овощи шлепаются на кафель, там черные обмывают их из шланга и одевают в чистое зеленое.

Шесть сорок пять. Зажужжали бритвы — острые выстраиваются у зеркалов в алфавитном порядке: А, Б, В, Г, Д… Затем очередь ходоков вроде меня, потом привозят колясочников. Последние — овощи, три старика с желтой плесенью на обвисшей коже подбородков. Их бреют в своих легких креслах в дневной комнате, кожаный ремень на лбу придерживает голову, чтобы не болталась под бритвой.

В отдельные дни, чаще по понедельникам, я прячусь и стараюсь увильнуть от распорядка. В другие дни мне кажется, что хитрее встать на место между «А» и «Б» алфавита и двигаться по маршруту со всеми остальными, не поднимая ног: мощные магниты в полу управляют людьми в отделении, как марионетками…

Семь часов. Открывается столовая, порядок очереди меняется: колясочники, ходоки, острые берут подносы, кукурузные хлопья, яйца с беконом, тост, а сегодня утром — консервированный персик на обрывке зеленого салата. Некоторые острые подают подносы колясочникам. Это хроники с отказавшими ногами, они едят самостоятельно. Овощей кормят. У них от шеи и ниже ничего не шевелится, да и выше — мало что. Черные вталкивают их, когда все усядутся, оставляют на колясках у стены и несут им одинаковые подносы с грязноватого вида пищей и диетлистками, на которых написано: «Механически измельченное.» То есть яйца, ветчина, тост, бекон — каждый кусочек машинка из нержавеющей стали пережевала раз тридцать. Хорошо представляю, как она поднимает свои суставчатые губы, словно шланг пылесоса, и плюхает на тарелку прожеванный комок, как коровий блин.

Черные набивают беззубые розовые рты овощей быстрее, чем те могут глотать, и «механически измельченная» ползет у них по подбородку-пуговке и дальше, на зеленое. Черные проклинают овощей, раздвигают им рты, ворочая ложкой так, будто вырезают гнилую сердцевину яблока: «Этот старый пердун Бластик рассыпается прямо на глазах. Не понимаю, он ест пюре бекона или куски своего языка…»

Семь тридцать. Обратно в дневную комнату. Большая Сестра смотрит сквозь свои специальные стекла, всегда такие чистые, что кажется, будто их нет, кивает, тянется к своему календарю, отрывает листок — на один день ближе к цели. Нажимает кнопку пуска: бабах! — будто где-то ударили в лист железа. Всем занять места. Острым — сесть на своей стороне комнаты и ждать, пока принесут карты и «монополию». Хроникам — на другой стороне ждать головоломки из коробки Красного Креста. Эллису — идти на свое место к стене, поднять руки, чтобы вставили гвозди, и писать по ноге. Питу — качать головой, как кукла. Скэнлону — начать работать своими узловатыми руками на столе, делая воображаемую бомбу, чтобы взорвать воображаемый мир. Хардингу — начать говорить, размахивая руками-голубями, потом спрятать их под мышки — взрослые не должны так махать своими красивыми руками. Сефелту — стонать и жаловаться, что болят зубы и выпадают волосы. Всем вдохнуть, выдохнуть — строго по порядку. Все сердца бьются с частотой согласно карте ПЧ. Звук точно совмещенных деталей в едином механизме.

Как рассказ в картинках, где плоские, очерченные черным фигурки дергаются в ходе какой-то дурацкой истории, которая могла бы быть смешной, если бы не живые люди вместо нарисованных фигур.

Семь сорок пять. Черные движутся вдоль цепи хроников и тем, кто сидит спокойно, прикрепляют клейкой лентой катетеры. Это использованные презервативы с отрезанными концами, которые крепятся резиновой лентой к трубкам, проходящим под штаниной к пластиковому мешку с надписью: «ОДНОРАЗОВЫЙ. ПОВТОРНОМУ ИСПОЛЬЗОВАНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ.» В мои обязанности входит промывать презервативы в конце каждого дня. Крепят их пластырем к волосам, вечером снимают. От этого у старых катетерных хроников волосы отсутствуют, как у малышей…

Восемь часов. Стены гудят на полную катушку. Репродуктор в потолке голосом Большой Сестры объявляет: «Прием лекарств». Мы оглядываемся на стеклянный ящик, но ее там нет. Более того, она в десяти футах от микрофона, учит одну из сестричек, как аккуратно и в правильном порядке разложить таблетки на подносе. У стеклянной двери выстраиваются в очередь острые: А-Б-В-Г-Д, затем хроники и колясочники (овощам дадут позже, в ложке, смешанное с яблочным пюре). Двигаясь друг за другом, получаем капсулу в бумажном стаканчике, бросаем ее в рот, сестричка наливает в стакан воды — запить капсулу. В редком случае какой-нибудь дурак может спросить, что именно он глотает.

— Минутку, милочка, что это за две красненькие капсулы рядом с витамином?

Я его знаю. Это высокий, вечно ворчащий острый, уже известный как смутьян.

— Всего лишь таблетки, мистер Тейбер, вам полезно. Ну, быстренько глотайте.

— Бог ты мой, я сам вижу, что таблетки. Какие именно?

— Просто глотайте и все, мистер Тейбер. Ну, ради меня, а? — Бросает быстрый взгляд на Большую Сестру — как та отреагирует на ее кокетничание — и опять смотрит на острого. Тот все еще не желает принимать нечто ему неизвестное, даже ради нее.

— Мисс, я не люблю скандалов. Но и не хочу глотать то, о чем не имею представления. Почем я знаю, может, это те самые хитрые таблетки, которые делают тебя не тем, кто ты есть?

— Не волнуйтесь, мистер Тейбер…

— Волноваться? Да ради Бога, я лишь хочу знать…

Но тихо подходит Большая Сестра, смыкает свои пальцы на его руке, парализуя ее до самого плеча.

— Все в порядке, мисс Флинн, — говорит она. — Если мистер Тейбер решил вести себя как ребенок, то с ним и следует так обращаться. Мы пытались быть внимательными и обходительными. Очевидно, это неправильно. Враждебность — вот чем нас благодарят. Можете идти, мистер Тейбер, если не желаете принимать лекарство в таблетках.

— Я только хотел знать…

— Можете идти.

Он уходит ворча, когда она отпускает его руку, и все утро моет уборную, недоумевая по поводу этих капсул. Однажды я сам улизнул с одной такой красненькой под языком, сделав вид, что проглотил ее, а потом в чулане для швабр разломал и рассмотрел.

За какой-то момент, прежде чем она превратилась в белую пыль, я увидел, что это миниатюрный электронный элемент вроде тех, с которыми я был связан в корпусе радиолокационного обнаружения, когда служил в армии: микроскопические проводки, сетки, транзисторы; при контакте с воздухом она должна разлагаться.

Восемь двадцать. Выносят карты и головоломки.

Восемь двадцать пять. Какой-нибудь острый вспоминает, что имел привычку наблюдать за своей сестрой в ванной; трое его соседей по столу бросаются, сбивая друг друга с ног, записать это в журнале.

Восемь тридцать. Дверь отделения открывается, проносятся рысью два техника, от которых пахнет вином. Техники всегда двигаются быстрым шагом или рысью: их всегда так сильно клонит вперед, что они вынуждены переходить на рысь, чтобы не упасть. Их постоянно клонит вперед, и они всегда пахнут так, будто стерилизуют свои инструменты в вине. Проносятся в лабораторию и хлопают дверью, а я продолжаю мести рядом и различаю голоса сквозь яростное зззт-зззт-зззт стали по точильному камню.

— Ну что у нас сегодня в эту чертову рань?

— Одной любопытной варваре нужно вставить внутренний прерыватель любознательности. Она говорит, срочная работа, но я даже не уверен, есть ли у нас такая штуковина на складе.

— Свяжемся с ИБМ, пусть пришлют один. Сейчас проверю у снабженцев…

— Прихвати заодно бутылочку этой чистой пшеничной: чувствую, пока не подлечусь, не смогу установить простейшей детали. A-а, черт с ним, все равно лучше, чем работать в гараже…

Говорят они быстро и неестественно, как в мультиках. Я удаляюсь со шваброй, чтобы не застали подслушивающим.

Двое черных хватают Тейбера в уборной и волокут в матрацную. Одному он въехал по щиколотке. Ревет как бык. Такой беспомощный в их руках, будто стянут черными обручами.

Они швыряют его лицом на матрац. Один садится на голову, другой разрывает брюки сзади и тянет вниз — в обрамлении разорванного салатно-зеленого появляется персиковый зад Тейбера. Он, задыхаясь, посылает проклятия в матрац, а сидящий на его голове черный приговаривает: «Так, миста Тейба, хорошо…» Намазывая вазелин на длинную иглу, к матрацной приближается медсестра, закрывает за собой дверь на несколько секунд, затем сразу выходит, вытирая шприц куском штанов Тейбера. Банку с вазелином оставила в комнате. Прежде чем черный успевает закрыть за ней дверь, вижу, как второй, сидя на голове Тейбера, бумажной салфеткой вытирает с него пот. Они остаются там долго; наконец дверь открывается, они несут Тейбера через коридор в лабораторию. Теперь его зеленое содрано полностью и он завернут во влажную простыню…

Девять часов. Молодые больничные врачи, все коротко остриженные и с кожаными локтями, расспрашивают острых, чем те занимались, когда были мальчиками. Большой Сестре эта молодежь кажется подозрительной, и те пятьдесят минут, что они здесь находятся, — тяжелое испытание для нее. Пока они здесь, ритм работы нарушается. Она хмурится и делает пометки, чтобы проверить личные дела молодых людей: нет ли каких нарушений дорожных правил и тому подобное.

Девять пятьдесят. Врачи уходят, машина вновь продолжает ровно гудеть. Медсестра наблюдает за дневной комнатой из своего стеклянного ящика, картина перед ней снова приобретает железную четкость очертаний — ровное, упорядоченное движение мультфильма.

На каталке вывозят Тейбера.

— Пришлось сделать еще один укол, когда он начал приходить в себя после пункции, — сообщает ей техник. — Как вы думаете, может, раз уж мы за него взялись, заберем его в Главный корпус и попробуем попилить на ЭШТ, и сэконал сэкономим?

— Отличная мысль. И хорошо бы потом отправить его на энцефалограф проверить голову: вдруг потребуется работа на мозге?

Техники несутся рысью, толкая впереди коляску с больным, словно человечки из мультиков или марионетки, механические марионетки из кукольных спектаклей о Панче и Джуди, в которых считается смешным, когда куклу избивает дьявол или проглатывает вместе с головой улыбающийся крокодил…

Десять часов. Приносят почту. Иногда конверт надорван..

Десять тридцать. Является тип из службы по связям с общественностью в сопровождении дамского клуба. Всплескивает руками у двери:

— Привет, ребята. Не пугайтесь, не пугайтесь… оглянитесь вокруг, девушки… как чисто, светло! Это мисс Вредчет. Я выбрал это отделение, потому что это ее отделение. Она, девушки, точно как мать. Не в смысле возраста, ну, вы меня понимаете.

Воротник рубашки у Связей с общественностью настолько тесен, что, когда он смеется, лицо его распухает, а смеется он — не знаю над чем — почти все время тонким быстрым смехом, как будто хочет остановиться, но не может. Лицо распухает, багровеет, не лицо, а шар с нарисованными чертами. Волос нет не только на лице, но и на голове почти чисто; кажется, что он их когда-то приклеил, но они сползли ему за манжеты, в карман рубашки, за воротник. Вот почему, наверное, у него такой тугой воротничок — чтобы волосы туда больше не сыпались.

Может, поэтому он так много смеется — они все равно туда попадают.

Он водит экскурсии для серьезных женщин в ярких пиджаках клуба, которые кивают головами, когда он подчеркивает, как все изменилось за последние годы. Он показывает телевизор, большие кожаные кресла, гигиеничные фонтанчики для питья; потом они все идут пить кофе на медсестринский пост. Иногда он бывает один, стоит посреди дневной комнаты и всплескивает руками (слышно, что они влажные), всплеснет два-три раза, пока они не слипнутся, держит их, будто молится, под одним из своих подбородков и вдруг начинает кружиться. Кружится, кружится посреди комнаты, дико и безумно глядит на телевизор, новые картины на стенах, на гигиеничный фонтанчик для питья. И смеется.

То, что он видит, кажется ему настолько смешным, что он никогда не делится об этом с нами. А мне смешно, что он кружится и кружится, будто кукла-неваляшка: наклонишь ее, но утяжеленное дно сразу возвращает ее назад, она снова вертится. И никогда я не видел, чтобы он смотрел людям в глаза…

Десять сорок, сорок пять, пятьдесят. Больные курсируют туда-сюда на ЭТ, ТТ или ФТ, в какие-то подозрительные комнатушки, где стены никогда не бывают одного размера, как и полы на одном уровне. Механизмы, шум которых слышен вокруг, работают устойчиво на полных оборотах.

Отделение гудит, будто текстильная фабрика, — я знаю, я слышал однажды, когда наша футбольная команда играла со средней школой в Калифорнии. Тот спортивный сезон оказался удачным, и наши спонсоры так возгордились и увлеклись, что отправили нас в Калифорнию на матч с местной школьной командой. В городе нам нужно было побывать на каком-нибудь предприятии. Наш тренер любил доказывать, что спорт развивает не только мускулатуру; так, например, путешествуя, человек накапливает определенные знания, поэтому в каждой поездке перед игрой он загонял команду на молокозавод, свеклоферму или консервный завод. В Калифорнии это была текстильная фабрика. Когда нас туда повели, большинство наших не стали утруждать себя тщательным осмотром, глянули кое-что и вернулись в автобус коротать время за какой-нибудь игрой на чемоданах, а я остался стоять в уголке, чтобы не мешать негритянкам, снующим в проходах между станками. Фабрика и все это гудение, грохот, стрекочущие машины и люди, дергающиеся в каком-то жутком общем ритме, нагнали на меня странную дремоту. Поэтому я остался, а еще потому, что вспомнил, как мужчины из нашего племени в самые последние дни покидали деревню. Они шли на строительство плотины работать на камнедробилке — бешеный ритм, загипнотизированные однообразием люди…

Мне хотелось уйти с командой, но я не мог.

Только наступила зима, и я все еще был в куртке, которую получил за победу в чемпионате, — красно-зеленая, с кожаными рукавами и вышитым на спине футбольным мячом. На эту куртку засматривались многие негритянки, и я снял ее. Но они продолжали смотреть. Я тогда вообще-то был намного внушительней.

Одна девушка оставила свой станок, огляделась по сторонам — нет ли поблизости мастера — и подошла ко мне. Спросила, будем ли мы играть сегодня вечером, и рассказала, что ее брат — центральный защитник в калифорнийской команде. Поговорили о футболе, о том о сем, и вдруг ее лицо мне показалось каким-то нечетким, будто в тумане. Это из-за хлопковой пыли, которая висела в воздухе.

Я сказал ей об этом. А еще о том, что представил, как вижу ее лицо в утреннем тумане во время охоты на уток. Она закатила глаза, прыснула в кулак и спросила: «Чего это ради ты хотел бы побыть со мной в этой темноте?» Я ответил, что она могла бы смотреть за моим ружьем, и другие девушки тоже покатились со смеху. Я и сам посмеялся с ними. Мы продолжали болтать и хихикать, как вдруг она схватила меня за запястья и впилась в них пальцами. Черты ее лица неожиданно стали ясными и четкими, и я понял, что она чего-то страшно боится.

— Увези, — прошептала она, — увези меня с собой, большой. С этой фабрики, из этого города, из этой жизни. Забери меня в какое-нибудь… утиное местечко. Куда-нибудь забери. Ну, большой?

Ее красивое шоколадное лицо сияло передо мной. Я разинул рот и не знал, что ответить. Несколько секунд мы стояли, сцепившись, но вот тон фабричного шума изменился, и ее потащило от меня, словно какие-то невидимые цепи держали ее крепко и тянули назад. Ногти ее царапнули по моим рукам, и, как только ее оторвало от меня, темное лицо ее вновь начало расплываться в этом хлопковом тумане, становясь мягким и текучим, как тающий шоколад. Она засмеялась, резко повернулась, взлетела цветастая красная юбка, открыв на миг желтую ногу. Подмигнув мне через плечо, девушка бегом вернулась к машине, где груда ткани, переполняя стол, стекала на пол; схватила ее и легко, как перышко, кинулась в проход между машинами, чтобы сбросить тюк в приемный желоб, и пропала за углом.

Крутятся, вертятся веретена, мелькают челноки, бьют нитью в воздухе катушки, снуют девушки в цветастых юбках меж серо-стальных машин и побеленных стен — единый жуткий механизм, связанный и пронизанный насквозь белыми линиями. Все это засело во мне и время от времени вспоминается, когда я думаю о нашем отделении.

Да. Я даже знаю, что именно навевает мне эти воспоминания. Наше отделение тоже фабрика в Комбинате, и цель ее — исправлять ошибки, которые допустила жизнь: школа, церковь и т. д. Вот для чего больница. Когда же готовое изделие возвращается в общество, хорошо отлаженное, как новое, иногда даже лучше нового, сердце Большой Сестры переполняется радостью. То, что вначале поступило испорченным и разнородным, теперь превратилось в хорошо функционирующий, отрегулированный элемент — гордость всей команды и восхищение. Смотрите, как он скользит, передвигаясь с напаянной улыбкой, приспосабливается к жизни небольшого приятного городка, где на улице как раз роют траншею под водопровод. Ему это доставляет радость. Наконец-то он приведен в соответствие с окружением…

«Удивительно, как изменился Максвелл Тейбер после больницы: немного похудел, небольшие синяки вокруг глаз, но — знаете? — это совсем другой человек. Ей-Богу, современная американская наука…»

И свет в окне его полуподвального жилья каждый день горит далеко за полночь, потому что элементы замедленной реакции, установленные техниками, обеспечили его пальцам прекрасную сноровку; он склоняется над одурманенным телом жены, над двумя дочками четырех и шести лет и соседом, с которым по понедельникам играет в кегли, — приводит их в соответствие, как привели его. Так это распространяется.

Когда наконец через заданное число лет механизм останавливается, город выказывает ему свою любовь: газета помещает фотографию, как в прошлом году в День уборки кладбищ он помогал бойскаутам, жена получает письмо от директора школы о том, каким вдохновляющим примером для молодежи был Максвелл Уилсон Тейбер. Даже бальзамировщики — эти два плута и рвача — потрясены случившимся.

— Слышь, старик Макс Тейбер хороший был мужик. Может, возьмем этот дорогой, за тридцать, и наценку с жены брать не будем? А, пропади оно пропадом, сделаем за наш счет!

Такой удачный случай радует сердце Большой Сестры — он свидетельствует о ее высоком мастерстве и мастерстве Комбината в целом. Таким изделием довольны все.

Однако вновь поступивший совсем другое дело. Даже если он примерный поступивший, над ним придется поработать, чтобы он втянулся в повседневную жизнь; кроме того, никто не может с уверенностью сказать, что когда-нибудь не появится такой, который вдруг почувствует себя достаточно свободным, чтобы начать разрушать все направо и налево, переворачивать все вверх ногами, и будет представлять серьезную угрозу для отделения. А я уже объяснял, что, когда режим работы нарушается, Большая Сестра по-настоящему выходит из себя.

Перед полуднем они вновь что-то химичат с туманной машиной, но запускают ее не на полную мощность: туман такой, что, если посильнее напрячься, можно кое-что видеть. Когда-нибудь перестану напрягаться и контролировать себя, потеряюсь в тумане, как некоторые наши хроники, но пока мне интересен этот новенький: любопытна его реакция на собрание группы.

Без десяти час туман рассеивается, и черные приказывают острым расчистить место для собрания. Те начинают носить столы из дневной комнаты через коридор в ванную — освобождают помещение, словно, как сказал Макмерфи, решили чуток потанцевать.

Большая Сестра ведет наблюдение из своего окна. За целых три часа она даже не сдвинулась с места, чтобы пообедать. Но вот дневную комнату освободили от столов, и в час дня из своего кабинета, ниже по коридору, выходит доктор, кивает сестре, проходя мимо поста, и садится на первый стул слева от двери. Вслед за ним садятся больные, затем появляются сестрички и врачи. Все уселись. Большая Сестра встает со своего места за окном, подходит к той самой стальной панели с приборами и кнопками, что в дальней части медсестринского поста, включает что-то вроде автопилота: управление должно продолжаться и в ее отсутствие, и берет курс на дневную комнату с вахтенным журналом и корзиной записей.

Она провела здесь полдня, но ее форма ничуть не примята: так накрахмалена, что даже не гнется, а просто с треском ломается в местах суставов, как заледеневший парус, когда его убирают.

Она садится на первый стул справа от двери.

Старик Пит Банчини тотчас поднимается, качает из стороны в сторону головой и хриплым голосом тянет:

— Как я устал. У-ф-ф. Боже, как страшно я устал…

Так он делает всегда, когда в отделении появляется кто-то новый, кто мог бы его выслушать.

Большая Сестра на Пита не смотрит, просматривает свои бумаги в корзине.

— Кто-нибудь, сядьте рядом с мистером Банчини, — говорит она, — мы не можем начать собрание.

Встает Билли Биббит. Пит повернулся в сторону Макмерфи и качает головой, словно фонарь на железнодорожном переезде. Он тридцать лет провел на железной дороге, полностью износился, но рефлекс срабатывает четко.

— Я уста-а-а-л, — тянет он в сторону Макмерфи.

— Успокойся, Пит, — говорит Билли и кладет веснушчатую руку ему на колено.

— …страшно устал…

— Знаю, Пит, — похлопывает костлявое колено Билли, и Пит втягивает голову, понимая, что сегодня никто не собирается прислушиваться к его жалобам.

Сестра снимает с руки часы, сверив с настенными, заводит их, кладет в корзину циферблатом вверх и берет из корзины папку.

— Итак. Будем начинать собрание?

Обводит взглядом присутствующих — не вздумается ли еще кому-нибудь прервать ее — уверенная улыбка на лице, которое торжественно вращается над воротником, но никто не смотрит ей в глаза, все заняты поиском у себя заусениц. Кроме Макмерфи. Он выбрал кресло в углу, раскинулся в нем, как в своем собственном, и наблюдает за каждым ее движением. На его рыжей голове все та же шапочка, будто он гонщик-мотоциклист. На коленях — колода карт, которую он снимает одной рукой, а затем громким хлопком в полной тишине складывает. Бегающий взгляд медсестры на секунду задерживается на нем. Все утро он играл в покер, и, хоть игра шла не на деньги, она подозревает, что он не из тех, кто удовлетворится существующим в отделении правилом ставить только на спички. Колода с шелестом вновь распадается, соединяется и вдруг исчезает в одной из его больших ладоней.

Сестра бросает взгляд на часы, достает листок из папки, изучает его, кладет обратно, берет вахтенный журнал. У стены закашлялся Эллис; она ждет, пока он перестанет.

— Итак, продолжим. На собрании в пятницу… речь шла о мистере Хардинге и его трудностях… с молодой женой. Он сообщил нам, что Господь Бог наделил его жену чрезвычайно большой грудью и это его беспокоило, так как многие мужчины обращали на нее внимание. — Сестра листает журнал, открывая его в местах, где торчат маленькие закладки. — Согласно записям различных пациентов нам стало известно, что мистер Хардинг часто говорил, что «она дает прекрасный повод этим ублюдкам, чтобы пялиться». От него также слышали, что он сам мог давать ей основание искать сексуального удовлетворения на стороне. Цитирую: «Моя ласковая, но необразованная жена считает, что слова и жесты, от которых не отдает грубой силой и жестокостью, свидетельствуют о хлипкой интеллигентности».

Дальше Сестра читает про себя, затем и вовсе закрывает журнал.

— Он также заявлял, что огромная грудь его жены иногда вызывает у него чувство неполноценности. Итак, желает ли кто-нибудь коснуться этого предмета?

Хардинг закрывает глаза, все молчат. Макмерфи оглядывается на других, ожидая, ответит ли кто-нибудь сестре, потом поднимает руку и щелкает пальцами, как школьник на уроке. Сестра кивает ему.

— Да, мистер… э-э… Макмерри.

— Коснуться чего?

— Что? Коснуться?

— Как я понимаю, вы спрашиваете, не хотел ли кто-нибудь коснуться…

—. Коснуться темы, мистер Макмерри, проблемы мистера Хардинга с его женой.

— A-а. Я думал коснуться… еще кое-чего.

— Итак, что бы вы…

И вдруг замолкает, растерявшись на сотую долю секунды. Кое-кто из острых прячет ухмылку, Макмерфи потягивается, зевает и подмигивает Хардингу. Но сестра с прежним самообладанием опускает вахтенный журнал в корзину, извлекает другую папку и начинает читать:

— Макмерри Рэндл Патрик. Переведен властями штата из пендлтонской исправительной фермы для постановки диагноза и возможного лечения. Тридцать пять лет. Женат не был. Крест «За боевое отличие» в Корее — возглавил побег из лагеря военнопленных. Изгнан со службы за недостойное поведение — неповиновение. Дальше… ряд уличных стычек, драки в барах, неоднократные аресты за нарушение порядка, нахождение в пьяном виде, оскорбление действием, неоднократное участие в азартных играх и изнасилование…

— Что? Изнасилование? — встрепенулся доктор.

— …изнасилование девочки…

— Ха! Им не удалось пришить мне это дело! — восклицает Макмерфи, обращаясь к доктору. — Малышка не захотела давать показания.

— …девочки пятнадцати лет…

— Сказала, что ей семнадцать, док, и очень хотела.

— Судебная экспертиза и осмотр подтвердили факт сношения, неоднократного проникновения, как записано в протоколе…

— Так хотела, что я, честно говоря, начал было наглухо зашивать свои брюки.

— Отказ от дачи показаний, несмотря на результаты экспертизы. Похоже на запугивание. Сразу после суда подсудимый уехал из города.

— Еще бы! Я вынужден был уехать. Док, вы только послушайте, — он наклоняется, упираясь локтем в колено, и, понизив голос, через всю комнату обращается к доктору: — К тому времени когда ей стукнуло бы законные шестнадцать, эта резвая малышка успела бы меня сжечь и размочалить. Докатилась до того, что подножкой валила меня на пол.

Сестра закрывает папку и протягивает доктору.

— Это наш новый поступивший, доктор Спайви, — говорит так, будто в эту желтую бумагу вложила человека и теперь передает его для осмотра. — Я собиралась чуть позже ознакомить вас с его личным делом, но, так как, по-видимому, он все же пытается проявить свой характер, мы можем покончить с этим делом прямо сейчас.

Потянув за шнурок, доктор вылавливает очки из кармана пиджака, прилаживает на нос. Они сбились немного вправо, но он наклоняет голову влево и выравнивает их. Он листает папку, чуть-чуть улыбаясь: как и нас, его развеселила эта манера новичка громко и нагло возражать, но он также сдерживается, чтобы не рассмеяться. Закончив листать, он закрывает папку и прячет очки в карман. Смотрит в противоположный конец комнаты, где, подавшись в его сторону, сидит Макмерфи.

— У вас, как я понял, не было других случаев, связанных с психиатрией, мистер Макмерри?

— Макмерфи, док.

— Да? Но мне показалось… сестра назвала…

Он снова открывает папку, вылавливает очки, с минуту просматривает дело, закрывает и возвращает очки в карман.

— Да, верно. Макмерфи. Прошу прощения.

— Все в порядке, док. Это мадам ошиблась, с нее началось. Мне встречались люди, склонные к этому. Например, мой дядя по фамилии Халлахан гулял когда-то с женщиной, которая, кокетничая, говорила, будто не может правильно запомнить его фамилию, называла его Хулиган, чтобы подразнить. Тянулось это несколько месяцев, пока он ее не отучил. И навсегда.

— Как же он ее отучил? — интересуется доктор.

Макмерфи ухмыляется, трет нос большим пальцем.

— Ха, не скажу. Видите ли, держу метод дяди Халлахана в большом секрете, вдруг когда-нибудь самому пригодится.

Говорит он это и смотрит на сестру. Она улыбается в ответ, он переводит взгляд на доктора.

— Так что вы там спрашивали насчет других случаев, док?

— Да-да, я хотел узнать, были ли у вас до этого случаи общения с психиатрами. Может быть, вас обследовали, может, вы находились на лечении в других учреждениях?

— Ну, если учитывать тюряги штатов и округов…

— Психиатрические учреждения.

— A-а. В этих — нет. Еще не был. Но я в самом деле ненормальный, док. Клянусь. В моем деле как раз… дайте-ка я покажу. По-моему, доктор на ферме…

Он вскакивает, прячет колоду карт в карман пиджака, идет через всю комнату и, стоя у доктора за спиной, листает папку, лежащую у того на коленях.

— Кажется, он что-то писал, дальше, где-то в конце…

— Вот как? Я не заметил. Одну минуту. — Доктор опять выуживает очки, надевает и смотрит туда, куда тычет Макмерфи.

— Как раз здесь, док. Сестра пропустила это место, когда резюмировала мое дело. Здесь написано: «У мистера Макмерфи наблюдались неоднократные, — я хочу, док, чтобы вы меня поняли правильно, — неоднократные эмоциональные взрывы, которые свидетельствуют о возможной психопатии». Он объяснил, что «психопат» — это когда много дерется и трах… прошу прощения у дам… то есть я, как он выразился, переусердствую в своих сексуальных связях. Доктор, это действительно серьезно?

Он спрашивает, и на его широком загорелом лице работяги появляется такая детская тревога и озабоченность, что доктор ничего не может с собой поделать и наклоняет голову, чтобы спрятать смешок куда-то в воротник, очки его сваливаются с носа и падают точно в карман. Теперь улыбаются все острые и даже некоторые хроники.

— Вот это чрезмерное усердие, док, оно вас когда-нибудь беспокоило?

Доктор вытирает глаза.

— Нет, мистер Макмерфи, должен признаться, никогда. Интересно, однако, что доктор исправительной фермы сделал следующую приписку: «Не следует исключать вероятности симуляции психоза, чтобы избежать участия в тяжелых работах на ферме». — Он посмотрел на Макмерфи. — Что это такое, мистер Макмерфи?

— Доктор, — он встает во весь свой рост, морщит лоб и разводит руки в сторону: мол, вот я какой и скрывать мне нечего, но разве я похож на нормального человека?

Доктор так старается не засмеяться, что не в состоянии ответить. Макмерфи резко поворачивается и спрашивает то же самое у Большой Сестры: «Похож?»

Она не отвечает, встает, забирает у доктора папку и кладет обратно в корзину под часы. Снова садится.

— Вероятно, доктор, вам следует ознакомить мистера Макмерри с правилами проведения наших собраний?

— Мадам, — прерывает Макмерфи, — вы слышали мой рассказ про дядю Халлахана и женщину, которая коверкала его фамилию?

Долго и пристально она смотрит на него без улыбки. Свою улыбку она научилась превращать во что угодно, лишь бы воздействовать на человека, но суть от этого не меняется — то же выражение, точно рассчитанное, механическое, служащее ее целям. Наконец она произносит:

— Прошу прощения, Мак-мер-фи. — И поворачивается к доктору: — Объясните, пожалуйста…

Доктор складывает руки и откидывается назад.

— Раз уж мы подошли к этой теме, то, конечно, следует объяснить полную теорию нашего терапевтического общества. Хотя обычно я приберегаю это на потом. Да, хорошая идея, мисс Вредчет, прекрасная идея.

— Конечно, доктор, и теорию тоже, но я имела в виду правило, что в ходе собрания пациенты должны сидеть.

— Да. Конечно. А затем объясню теорию. Мистер Макмерфи, одно из главных наших правил гласит: в ходе собрания пациенты должны сидеть. Видите ли, именно таким образом удобнее поддерживать порядок.

— Нет вопросов, док. Я встал, только чтобы показать то место в моем деле.

Он возвращается к своему креслу, еще раз с наслаждением потягивается, садится и какое-то время устраивается, как собака на отдых. Усевшись поудобнее, он выжидательно смотрит на доктора.

— Значит так, теория… — начинает доктор и, довольный, делает глубокий вдох.

— На… жену! — объявляет Ракли.

Макмерфи, прикрывая рот рукой, скрипучим шепотом обращается к Ракли через всю комнату:

— Чью жену?

При этом Мартини резко вскидывает голову и смотрит, выпучив глаза.

— Да, — повторяет он, — чью жену? A-а, эту? Да, вижу ее. Да-а.

— Многое я бы дал, чтобы иметь такое же зрение, — говорит Макмерфи и после этого молчит до конца собрания. Просто сидит, наблюдает, все запоминает и ничего не упускает из виду. Доктор распространяется о своей теории до тех пор, пока Большая Сестра наконец не вмешивается: велит ему заканчивать, чтобы перейти к Хардингу, и до конца собрания они говорят на эту тему.

Несколько раз в ходе собрания Макмерфи подается вперед из своего кресла, словно хочет что-то сказать, но передумывает и снова откидывается на спинку. Выражение лица его становится озабоченным. Он начинает понимать, что здесь происходит что-то не то. Он пока не может определить, что именно. Например, никто не смеется. Когда он спросил у Ракли: «Чью жену?», то думал, уж точно засмеются, но никто даже на улыбнулся. Воздух слишком плотный и сжатый, чтобы можно было смеяться. Какое-то странное место, где мужчины не могут расслабиться и хохотнуть и отступают перед этой улыбчивой мамашей с мучнистого цвета лицом, оранжевой помадой и огромными сиськами. Пожалуй, следует чуток подождать, присмотреться к новому месту и хорошенько во всем разобраться. Как там, у картежников, говорится: сначала толком осмотрись, а уж потом за стол садись.

После того как Макмерфи перестал заступаться за нас, среди некоторых острых пошли разговоры о том, что он все еще старается перехитрить Большую Сестру, мол, услышал, что она думает отправить его в буйное, и решил на некоторое время подчиняться всем требованиям, чтобы не дать ей повода. Другие считают, что он ждет, когда она расслабится, чтобы потом огорошить ее чем-нибудь новым, более диким и необыкновенным. Они собираются группами, обсуждают и строят предположения.

Но я-то знаю, в чем дело. Я ведь слышал его разговор со спасателем. Он всего лишь осторожничает. Так осторожничал папа, когда понял, что не сможет справиться с этой кучкой людей из города, которые хотят построить плотину. Для них это деньги и рабочие места, и так можно избавиться от жителей деревни: пусть это племя индейцев-рыбаков забирает свою вонь и двести тысяч долларов, которые им дает правительство, и убирается куда-нибудь со всем этим. Папа поступил мудро, когда подписал бумаги: начнешь упрямиться — ничего не выиграешь. Все равно правительство добьется своего, раньше или позже, а так племя получит хорошие деньги. Это было сделано правильно. Макмерфи тоже так поступал. Я это понял. Он решил не лезть на рожон, потому что это был единственный хитрый ход, а не по каким-либо другим причинам, которые придумывали острые. Он не говорил об этом, но я-то знал и сказал себе, что он ведет себя умно. Я говорил себе снова и снова: это безопасно. Все равно что спрятаться. Это очень умно, никто не сможет возразить. Я одобряю то, что он делает.

Вдруг однажды утром всем острым тоже стало ясно, они поняли истинные мотивы его поведения, а все, что они придумывали раньше, было лишь самообманом. Он никому не рассказывал о разговоре со спасателем, но они уже все знают. Я думаю, это сестра передала их разговор ночью по проволочной сети в полу спальни, потому что они все сразу узнали об этом. Я вижу это по тому, как они смотрят на Макмерфи утром, когда он появляется в дневной комнате. Смотрят не так, будто рассержены или расстроены, — они, как и я, понимают, что выбраться отсюда можно, только если вести себя, как хочет Большая Сестра, — они это понимают, но все равно смотрят так, словно хотят, чтобы все было иначе.

Чесвик тоже это понял и не таил обиду на Макмерфи за то, что тот не пошел напролом и не захотел поднимать шума из-за сигарет. Он вернулся из буйного как раз в тот день, когда сестра передала информацию по всем койкам, и лично сказал Макмерфи, что понимает, почему тот так действовал, это действительно самая умная вещь, если разобраться, и если бы он раньше подумал о том, что Мак находится в заключении, то никогда бы не подставил его. Чесвик все это объяснял Макмерфи по дороге в бассейн, но, как только мы пришли туда, заявил, что тем не менее ему очень хотелось бы «ну хоть что-нибудь сделать», и прыгнул в воду. Его пальцы каким-то образом застряли в сливной решетке на дне бассейна, и, как ни старались спасатель, Макмерфи и двое черных отцепить его, пока они нашли отвертку, сняли решетку и подняли Чесвика наверх, все еще сжимавшего решетку своими синюшными пальцами, он уже был утопленником.

Стоим в очереди за обедом, вдруг вижу: где-то впереди в воздух взвивается поднос — зеленое пластиковое облако проливается дождем из молока, гороха и овощного супа. Трясущийся, на одной ноге Сефелт вываливается из очереди и, воздев руки кверху, падает навзничь; тело его изгибается дугой, и искаженное лицо с вывернутыми белками проносится со мной рядом. Головой он ударяется о кафель, — кажется, будто камни столкнулись под водой, весь он выгибается дугой, словно дрожащий, шатающийся мостик. Фредриксон и Скэнлон бросаются ему на помощь, но большой черный отталкивает их, выхватывает из заднего кармана плоскую деревяшку, обмотанную изолентой с бурыми пятнами, с усилием раскрывает Сефелту рот и всовывает ее между зубами; я слышу, как деревяшка крошится, и у себя во рту чувствую щепки.

Судороги Сефелта постепенно сходят на нет; вскоре появляется Большая Сестра, становится над ним, и он тает, обмякает, превращаясь в серую лужу на полу.

Она складывает руки перед собой, словно держит свечку, и смотрит сверху на то, что от него осталось и теперь вытекает из-под брюк и рубашки.

— Мистер Сефелт? — спрашивает она у черного.

— Он самый… — мычит тот, стараясь выдернуть свою деревяшку. — Миста Сефел.

— И мистер Сефелт еще утверждал, что не нуждается в лекарствах!

Она кивает, отступает на шаг от того, что приближается к ее белым туфлям. Затем поднимает голову, обводит взглядом обступивших их острых, снова кивает и повторяет:

— …совсем не нуждается в лекарствах.

На лице у нее одновременно и улыбка, и жалость, и терпение, и отвращение — заученное выражение.

Макмерфи ничего подобного еще не видел.

— Что это с ним? — спрашивает он.

— Мистер Сефелт — эпилептик, — говорит она, не сводя глаз с лужи и не глядя на Макмерфи. — Это значит, в любое время с ним могут случаться подобные припадки, если он не будет выполнять предписаний медиков. Но он решил, что умнее всех, и перестал принимать лекарства. Мы его предупреждали: это может произойти. И тем не менее он продолжал вести себя глупо.

Насупившийся вперед выходит Фредриксон. У него крепкое телосложение, всегда бледное лицо, светлые волосы, светлые густые брови и вытянутый подбородок, ведет он себя в отделении уверенно и даже нахально, как когда-то вел Чесвик: любит поорать, прочитать мораль, отругать кого-нибудь из медсестер, угрожает, что уйдет из этой вонючей больницы! Но они никогда не останавливают его, а когда он успокаивается, спрашивают: «Вы закончили, мистер Фредриксон? Можно оформлять вам выписку?» Затем на дежурном посту держат пари, сколько пройдет времени, когда он виновато постучится в стекло и попросит прощения, мол, как насчет того, чтобы забыть все им сказанное сгоряча и на денек-другой запрятать подальше эти бланки, о'кей?

Фредриксон подходит к сестре и грозит ей кулаком.

— Ах, вот как? Значит, так? Вы собираетесь распять старину Сефа, как будто он сделал это назло, так?

Она успокаивающе берет его за руку, и кулак разжимается.

— Все нормально, Брюс. С твоим другом все будет в порядке. Очевидно, он не принимал дилантин. Просто не знаю, что он с ним делает!

Знает, и не хуже других: Сефелт не глотает капсулы, а держит их во рту и потом отдает Фредриксону. Он не хочет их принимать из-за «губительного побочного воздействия», как он выражается, а Фредриксон хочет принимать двойную дозу, потому что до смерти боится припадка. Обо всем этом сестра знает, это ясно по ее голосу, но по ее виду — сочувствующему и доброму — можно подумать, что она никогда и не слыхала о чем-либо подобном.

— Да-а, — говорит Фредриксон, но уже потерял пыл и не может продолжить атаку, — и все-таки не надо делать вид, будто все так просто: принимать или не принимать лекарство. Вы же знаете, Сефа волнует, как он выглядит и что женщины считают его уродливым, и вы знаете, что он думает про дилантин…

— Я знаю, — говорит она и снова трогает его за руку. — Он думает, от дилантина лысеют. Бедный старик.

— Он не так стар!

— Знаю, Брюс. Но почему вы так расстраиваетесь? Почему защищаете его? Никак не пойму, что за отношения у вас с вашим другом?

— Черт, ладно! — говорит он и прячет кулаки в карманы.

Сестра нагибается, обмахивает пол и, стоя на коленях, начинает месить Сефелта, чтобы придать ему какую-нибудь форму. Затем велит черному остаться с бедным стариком, а она, мол, пришлет каталку, чтобы отвезти беднягу в спальню. И пусть спит до вечера. Поднявшись, она похлопывает Фредриксона по руке, тот ворчит:

— Да, знаете ли, я тоже вынужден принимать дилантин. Поэтому я понимаю Сефа. То есть я хочу сказать, почему я… ну, в общем…

— Я понимаю, Брюс, сколько испытаний выпало на вашу долю. Конечно, лучше что угодно, но только не это? Вы согласны со мной?

Фредриксон смотрит, куда она показывает. Сефелт наполовину принял нормальную форму, дышит хрипло, мокро и тяжело, разбухает на каждый вздох и опадает на выдох. Сбоку на голове, в том месте, где он ударился, растет шишка, на губах и деревяшке красная пена, белки глаз возвращаются на место. Руки намертво прижаты к бокам ладонями вверх, пальцы рывками сжимаются и разжимаются. Точно так дергаются люди в Шоковой мастерской, привязанные к столу-кресту, и из их ладоней тянется вверх струйка дыма от электротока. Сефелт и Фредриксон никогда еще не попадали в Шоковую мастерскую. В этом нет нужды. Они сделаны так, чтобы генерировать собственное напряжение и накапливать его в позвоночнике, а если начинают вести себя неправильно, его включают с пункта дистанционного управления, что на стальной двери в дежурном посту, и в самый разгар веселья или в конце какой-нибудь сальной шуточки они вдруг цепенеют, точно в поясницу ударил разряд. И все лечение! Никакой необходимости гонять их в мастерскую.

Сестра встряхивает руку Фредриксона, словно тот заснул, и повторяет:

— Вы согласны, что, даже учитывая вредное действие лекарства, оно все-таки лучше, чем это?

Фредриксон, вытаращив глаза, смотрит на пол, его брови при этом поднимаются, словно он впервые увидел себя со стороны. Сестра улыбается, похлопывает его по плечу и направляется к двери, бросает на острых нервный взгляд — стыдит за то, что собрались и глазеют на такое; когда она выходит, Фредриксон ежится и пытается улыбнуться.

— И за что я взъелся на старушку?.. Ничего она не сделала и повода никакого не дала, а я чего-то взорвался… Не понимаю…

Он и не ждет ответа; просто до него никак не дойдет, чего это он вдруг разошелся. Он снова ежится и отходит в сторону. Макмерфи идет за ним и тихо спрашивает, какое лекарство они принимают.

— Дилантин, Макмерфи, противосудорожное, если тебе так хочется знать.

— Оно что, не помогает?

— Почему же, хорошо помогает… если принимать.

— Тогда что это за возня: принимать — не принимать?

— Смотри, если такой любопытный. Вот из-за чего возня. — Фредриксон берет большим и указательным пальцем за нижнюю губу и оттягивает ее вниз: обнажаются розовые бескровные десны, висящие клочьями вдоль длинных белых зубов. — Дефны, — говорит он, оттягивая губу. — От дилантина дефны гниют. А в фрифадке шкрипишь жубами…

С пола доносится шум. Они поворачиваются к Сефелту и смотрят, как он стонет и хрипит, пока черный вытаскивает свою обмотанную изолентой деревяшку вместе с двумя зубами.

Скэнлон забирает поднос и отходит со словами:

— Не жизнь, а ад. Принимаешь — плохо, не принимаешь — все равно обречен. Обложили человека со всех сторон, так я скажу.

— Да-а, я тебя понимаю, — говорит Макмерфи и смотрит на расправляющееся лицо Сефелта. А у самого появляется такое же измученно-озадаченное выражение, что и у лица на полу.

Трудно сказать, что там за поломка произошла с механизмом, но они его только наладили. Возвращается четкая, строго выверенная последовательность действий: шесть тридцать — подъем, семь — в столовую, восемь — выносят головоломки для хроников и карты для острых… Вижу, как белые руки Большой Сестры плавают над пультом дежурного поста.

Иногда меня берут с острыми, а иногда и нет. Один раз меня взяли с ними в библиотеку, и я пошел в технический отдел. Стою там, разглядываю корешки. Эти книги по электронике я помню еще с того года, когда учился в колледже; помню, что внутри схемы, уравнения, теории — твердые, надежные, безопасные вещи.

Хочу посмотреть одну книгу, но боюсь. Боюсь сделать лишнее движение. Такое чувство, будто плаваю в пыльном желтом воздухе библиотеки, где-то между полом и потолком. Стопки книг качаются надо мной зигзагами, как сумасшедшие, бегут под разными наклонами друг к другу. Одна полка немного накренилась влево, другая — вправо. Некоторые полки клонятся прямо надо мной, и я не понимаю, почему книги не падают. Они уходят выше и выше, насколько хватает глаз, шаткие стеллажи сбиты гвоздями, стянуты перекладинами по два и по четыре, подперты шестами, прислонены к стремянкам — и все вокруг меня. Если вытащу хоть одну книгу, только Богу известно, что произойдет.

Слышу, кто-то входит, это один наш черный привел жену Хардинга. Беседуют и улыбаются друг другу, когда входят. Хардинг читает книгу, черный обращается к нему:

— Дейл, смотрите, кто пришел к вам в гости. Я сказал, что сейчас не время для посещений, но она все-таки уговорила провести ее сюда.

Оставив ее рядом с Хардингом, он уходит и таинственно шепчет:

— Так не забудьте, слышите?

Она посылает черному воздушный поцелуй, потом поворачивается к Хардингу, выдвинув бедра вперед.

— Привет, Дейл.

— Дорогая, — произносит он, но не делает ни шагу в ее сторону. Оглядывается и видит, что все наблюдают.

Она одного с ним роста, в туфлях на высоком каблуке и с черной сумочкой, которую держит как книгу. Ногти у нее красные — прямо как капли крови на сумочке из блестящей черной фирменной кожи.

— Эй, Мак, — зовет Хардинг Макмерфи, который в другом конце комнаты рассматривает комиксы. — Если ты на время прервешь свои литературные изыскания, я представлю тебя своей супруге и Немезиде. Я мог бы сказать банальнее: «своей лучшей половине», но, полагаю, это будет явным намеком на наше равенство, не правда ли?

Он пытается рассмеяться, его два изящных пальца цвета слоновой кости ныряют в карман рубашки, шарят там и выдергивают из пачки последнюю сигарету. Она дрожит, когда Хардинг подносит ее к губам. Ни он, ни жена еще не приблизились друг к другу.

Макмерфи поднимается с кресла, сдергивает кепку и подходит к ним. Жена Хардинга смотрит на него, подняв бровь, и улыбается.

— Добрый день, миссис Хардинг, — говорит Макмерфи.

Она улыбается еще приветливее и кокетливо заявляет:

— Терпеть не могу «миссис Хардинг». Мак, почему бы вам не называть меня Вера?

Все трое садятся на диван, где сидел Хардинг, и он рассказывает жене о Макмерфи, о том, как Макмерфи довел Большую Сестру, а она улыбается и говорит, что это нисколько ее не удивляет. Рассказывая, Хардинг все больше воодушевляется и забывает о своих руках, которые ткут в воздухе ясную и видимую картину, вытанцовывают сцену за сценой под мелодию его голоса, как две красивые балерины в белом. Руки его могут быть чем угодно. Но вот он закончил рассказ, замечает, что жена и Макмерфи наблюдают за его руками, прячет их между коленями и смеется, а жена говорит:

— Дейл, когда ты научишься смеяться, а не пищать как мышь?

То же самое говорил ему раньше и Макмерфи, но как-то иначе: слова Макмерфи успокоили Хардинга, а ее слова заставили его еще больше нервничать.

Она просит сигарету, и пальцы Хардинга снова шарят в кармане, но он пуст.

— У нас норма, — говорит он и сводит вперед свои тонкие плечи, словно пытается спрятать наполовину выкуренную сигарету, — по одной пачке в день. Это не оставляет возможности для рыцарства, моя драгоценная Вера.

— О, Дейл, у тебя, как всегда, с гулькин нос, разве не так?

Он хитро смотрит на нее, улыбается, глаза лихорадочно блестят.

— Мы говорим в переносном смысле или ведем речь о конкретных в данный момент сигаретах? Хотя не важно, ты знаешь ответ на этот вопрос, какой бы смысл ты в него ни вложила.

— Я говорила без никакого двойного смысла, сказала, что есть, Дейл.

— Без какого-либо двойного смысла, милая. Такое отрицание в литературном языке недопустимо. Макмерфи, речь Веры по безграмотности вполне может конкурировать с вашей. Послушай, дорогая, ты должна понять, что между словами «никакой» и «какой-либо»…

— Ладно, кончай, Дейл! Пускай будет и то, и другое, как тебе лучше нравится. Я имела в виду, что тебе всегда ничего не хватает, и точка!

— Всегда чего-нибудь не хватает, моя умница.

Секунду она зло смотрит на Хардинга, потом поворачивается к Макмерфи, сидящему рядом.

— А вы, Мак? Для вас это тоже проблема — предложить женщине сигарету?

Пачка лежит у него на коленях. Он смотрит на пачку выразительным взглядом и говорит:

— Ну уж нет! Я всегда при сигаретах. Я ведь охотник. Стреляю курево при любой возможности, потому и пачка у меня держится дольше, чем у Хардинга. Он курит только свои. Так что шансов остаться без сигарет у него больше.

— Не стоит извиняться за чужие недостатки, друг мой. Это не соответствует вашему характеру и не может служить дополнением моему.

— Вот уж точно, — соглашается она. — Тебе остается лишь зажечь мне спичку.

И она так низко наклоняется к его спичке, что даже из другого конца комнаты я вижу, что у нее под блузкой.

Она начинает рассказывать о друзьях Хардинга и о том, как они ей надоели: все ходят и спрашивают Хардинга.

— Вы должны знать этот тип, Мак, — говорит она. — Такие надменные молодые люди с длинными, красиво расчесанными волосами и так изящно взмахивают своими вялыми ручками.

Хардинг интересуется, может быть, они заходят не только к нему, и она говорит, что те, кто ходит к ней, машут не вялыми ручками.

Неожиданно она встает и говорит, что ей нужно идти. Берет руку Макмерфи со словами, что будет рада еще раз с ним встретиться, и уходит из библиотеки. Макмерфи не может вымолвить ни слова. Услышав стук ее высоких каблуков, все снова поднимают голову и провожают ее взглядом по коридору, пока она не скрывается за поворотом.

— Ну, что скажете? — спрашивает Хардинг.

Макмерфи вздрагивает.

— Персы у нее — полный отвал, — это все, что он может сказать. — Больше, чем у старушки Вредчет.

— Я имел в виду не в физическом смысле, друг мой, а что вы…

— Черт побери, Хардинг! — неожиданно Макмерфи переходит на крик. — Ну не знаю я, что сказать! Чего ты хочешь от меня? Я что, брачная контора? Одно знаю точно: ни у кого нет права считать себя самым великим, но, похоже, все только и заняты тем, что всю жизнь кого-нибудь душат. Чего ты от меня хочешь: чтобы пожалел тебя, сказал, что она настоящая стерва? Но и ты вел себя с ней не как с королевой. Хватит, хрен с тобой и с твоими «что скажете?»! У меня и так забот полон рот, а ты еще свои вешаешь. Так что отвали!

Он обводит яростным взглядом всех пациентов в библиотеке.

— И вы все! Хватит ко мне приставать, черт бы вас всех побрал!

Снова напяливает кепку на голову и идет через всю комнату к своим комиксам.

Острые пораскрывали рты, смотрят друг на друга. А на них зачем кричит? Никто к нему не пристает. Никто ни о чем не просит с тех пор, как все поняли, что он старается вести себя смирно и не увеличивать срок заключения. И потом, их поразило то, как он накинулся на Хардинга, и не поймут, почему он схватил со стула книгу, сел и держит ее перед самым лицом, — то ли чтобы люди не смотрели на него, то ли чтобы самому на них не смотреть.

Вечером, за ужином, он извиняется перед Хардингом, мол, сам не знает, почему так завелся в библиотеке. Хардинг говорит, что, может, из-за его жены: она часто заводит людей. Макмерфи сидит, уставился в свой кофе, и продолжает:

— Даже не знаю. Я ведь познакомился с ней только сегодня. И, понятное дело, не из-за нее у меня плохие сны всю эту паршивую неделю.

— Как же, мистер Макмерфи, — восклицает Хардинг голосом молодого ординатора, который приходит на собрания, — вы просто обязаны рассказать нам об этих снах. Э-э, погодите, я возьму ручку и блокнот. — Хардинг хорохорится, чтобы снять неловкость после извинений Макмерфи. Берет салфетку, ложку и делает вид, будто собирается записывать. — Итак. Что именно вы видели в этих… э-э… снах?

Макмерфи даже не улыбнулся.

— Не знаю. Одни лишь лица, мне кажется… Только лица.

Со следующего дня Макмерфи начал записывать всех, кто хочет отправиться с ним и может внести десять долларов на аренду катера, а сестра стала регулярно приносить вырезки из газет, где рассказывалось о кораблекрушениях и неожиданных бурях на побережье. Макмерфи высмеивал ее и ее вырезки, говорил, что обе его тетки провели большую часть своей жизни, качаясь на волнах из одного порта в другой то с одним, то с другим моряком, и обе гарантировали, что путешествие пройдет как по маслу и нечего беспокоиться. Но сестра лучше знала своих больных. Вырезки напугали их больше, чем Макмерфи мог предположить. Он думал: все сразу бросятся записываться, а ему еще пришлось их уговаривать и уламывать, чтобы собрать нужное количество и оплатить катер. И все-таки за день до поездки ему не хватало двух человек.

У меня не было денег, но мысль записаться не давала мне покоя. И чем больше я слышал о рыбалке и о том, что пойдут за лососем, тем сильнее мне хотелось ехать. Я понимал: это глупо, записаться — значит объявить всем, что я не глухой. А раз я слышал все разговоры о катере и рыбалке, значит, слышал и то, что говорилось вокруг меня по секрету все десять лет. Если же Большая Сестра узнает об этом и поймет, что я слышал, как замышлялись их постоянные интриги и предательство, когда слышать не должен был никто, она замучает меня электропилой и сделает все, чтобы наверняка я оглох и онемел. Очень хотелось ехать, и, думая об этом, я слегка улыбался в душе: я должен оставаться глухим, если хочу слышать и дальше.

Ночью, накануне рыбалки, я лежал в постели и размышлял обо всем этом: о том, как я стал глухим, о том, почему столько лет не показывал виду, что слышу все разговоры, и смогу ли когда-нибудь вести себя иначе. Но одно знаю точно: не по своей воле я прикинулся глухим, люди первыми стали относиться ко мне так, будто меня нет и я просто не могу что-либо слышать, видеть или говорить.

Причем началось это не тогда, когда я попал в больницу, люди намного раньше начали вести себя так, словно я не способен слышать и говорить. Так в армии ко мне относились те, у кого было больше нашивок. Они считали, что так и следует обращаться с людьми вроде меня. В начальной школе тоже мне говорили, что я не слушаю, и сами перестали слушать то, что говорил я. И теперь, лежа в постели, я пытаюсь вспомнить, когда впервые это заметил. Кажется, это случилось, когда мы жили в деревне на берегу Колумбии. Было лето…

…Мне около десяти лет, я рядом с хижиной посыпаю солью лососей, чтобы потом развесить на сушилках за домом; вдруг вижу, как с шоссе сворачивает машина, едет, громыхая, через канавы и полынь, и волочит за собой хвост красной пыли, такой плотной, словно проносится железнодорожный состав.

Вижу, как машина подъезжает к холму, останавливается неподалеку от нашего двора, а пыль продолжает двигаться, набегает на машину сзади, разлетается во все стороны и наконец оседает на растущей рядом полыни и мыльном корне, и от этого они становятся похожими на красные, дымящиеся обломки крушения. Машина не двигается, пока пыль оседает, и тускло блестит под солнцем. Знаю, что это не туристы с фотоаппаратами: те так близко к деревне не подъезжают. Если хотят купить рыбу, покупают ее рядом с шоссе, в деревню заезжать бояться, — наверное, думают, мы по-прежнему скальпируем людей и сжигаем их на столбе. Они не знают, что некоторые из нашего племени адвокаты в Портленде, и если бы я им об этом сказал, то, вероятно, не поверили бы. Кстати, один мой дядя стал настоящим адвокатом, чтобы только доказать им, — так говорит папа, хотя больше всего он предпочел бы бить острогой лосося осенью. Папа говорит, если не будешь осторожным, люди так или иначе заставят делать тебя то, что им хочется, или сделают тебя упрямым как мул, и будешь из вредности делать все наоборот.

Двери машины открываются одновременно, выходят трое: двое впереди, один сзади. Они взбираются по склону к нашей деревне, и я вижу, что первые двое — мужчины в синих костюмах, а за ними старая седая женщина, одетая во что-то твердое и тяжелое, похожее на броню. Пока выбрались из полыни на наш голый двор, запыхались и вспотели.

Первый останавливается, оглядывает деревню. Он невысокий, кругленький, на голове белая шляпа. Качает головой, глядя на стоящие в беспорядке шаткие решетки для вяленья рыбы, подержанные машины, курятники, мотоциклы и собак.

— Вы когда-нибудь в своей жизни видели такое? Видели, а? Клянусь, ну хоть когда-нибудь?

Снимает шляпу, платком промокает голову, больше похожую на красный резиновый мяч, делает это осторожно, словно боится не то за платок, не то за клочок своих потных сбившихся волос.

— Можете вы себе представить, чтобы люди хотели так жить? Скажите, Джон, можете? — говорит громко — не привык к реву водопада.

Джон стоит рядом и подтягивает свои густые седые усы к самому носу, чтобы не слышать запаха лососины, которую я обрабатываю. Он потный до самой шеи и щек, и спина синего костюма у него пропотела насквозь. Он делает пометки в блокноте, и все время ходит кругами, бросая взгляды на нашу хижину, садик, красные, зеленые, желтые выходные мамины платья, которые сушатся позади на веревке; все кружит, пока не опишет полный круг и не возвратится ко мне, затем смотрит на меня, будто видит впервые, а я всего лишь в двух ярдах от него. Он наклоняется ко мне, щурится, снова поднимает усы к носу, словно запах идет не от рыбы, а от меня.

— Как вы думаете, где его родители? — спрашивает Джон. — В доме? Или у водопада? Раз уж мы здесь, могли бы обговорить это с ним.

— Лично я не собираюсь заходить в эту лачугу, — заявляет толстый.

— В этой лачуге, Брикенридж, — говорит Джон сквозь усы, — живет вождь, человек, к которому мы приехали, чтобы решить вопросы. Благородный вождь этого народа.

— Решать вопросы? Нет уж, увольте, это не моя работа. Мне платят, чтобы я оценивал, а не братался.

Его слова вызвали смех у Джона.

— Да, это верно. Но кто-то же должен сообщить им о планах правительства.

— Если они еще не знают, то очень скоро узнают.

— Разве сложно зайти и переговорить?

— В эту лачугу? Готов поспорить, что она вся кишит ядовитыми пауками. Говорят, в стенах таких хижин обитает и соответствующая цивилизация. Боже милостивый, ну и жара. Бьюсь о заклад, там внутри как в настоящей печи. Смотрите, смотрите, как пережарился этот маленький Гайавата. Ха! С одной стороны даже подгорел!

Он смеется, промокает голову, но, когда женщина смотрит на него, замолкает. Откашливается, сплевывает в пыль, подходит и садится на качели, которые папа сделал для меня на можжевеловом дереве, сидит, чуть раскачиваясь, обмахивается своей шляпой.

Чем больше я размышляю над тем, что он сказал, тем сильнее меня это бесит. Они с Джоном продолжают говорить о нашем доме, о деревне, об имуществе, об их стоимости, и я вдруг начинаю думать, что они, наверное, не догадываются, что я говорю по-английски. Они, по-видимому, с Востока, где люди знают об индейцах только из фильмов. Представляю, как им будет стыдно, когда они узнают, что я понимаю, о чем они говорят.

Жду, пока они еще поговорят о жаре и о доме, потом встаю и, стараясь использовать все свои школьные знания, говорю толстому, что наш обложенный дерном дом гораздо прохладней, чем любой дом в городе, намного прохладней! «Я знаю точно, в нем прохладней, чем в школе, в которую я хожу, и даже чем в кинотеатре в Даллзе, на котором буквами-сосульками написано: „Здесь прохладно!“.»

Дальше я собираюсь им сказать, что, если они зайдут в дом, я сбегаю за папой к водопаду, как вдруг по выражению их лиц замечаю: они меня вообще не слышат. И не видят. Толстый раскачивается, смотрит вдаль поверх лавы, где мужчины заняли места на мостках у водопада и отсюда кажутся среди тумана из мягких брызг бесформенными фигурками в шерстяных рубашках. Видно, как время от времени кто-нибудь стремительно выбрасывает вперед руку, делает выпад, словно фехтовальщик, потом передает свою пятнадцатифунтовую острогу кому-то на мостках над ним, чтобы вытащить из воды бьющегося лосося. Толстый наблюдает за стоящими под пятидесятифунтовым водяным слоем, хлопает глазами и кряхтит всякий раз, когда кто-нибудь из них наносит удар острогой.

Остальные двое — Джон и женщина — просто стоят. Никто из троих, похоже, не слышал ни единого моего слова, они даже смотрят мимо меня, словно меня и вовсе нет.

У меня странное чувство, будто солнце ярче осветило всех троих. Поселок выглядит как обычно: куры возятся в траве на крышах хижин, кузнечики скачут с куста на куст, мухи черным облаком поднимаются над рыбой, когда ребятишки ветками полыни сгоняют их, — все так же, как в любой другой летний день. Вот только солнце светит ярче на этих трех пришельцев, и я вдруг вижу… швы в местах соединений. Я даже чувствую, как аппарат у них внутри берет мои слова, пытается приладить их так и сяк, приспособить то в одном месте, то в другом, когда же оказывается, что для этих слов не находится соответствующего места, аппарат выбрасывает их, будто я ничего и не говорил.

Пока так происходит, все трое стоят без движений. Даже качели застыли в одном положении, пригвожденные солнцем, вместе с окаменевшим толстяком, этой резиновой куклой. Тут просыпается папина цесарка, которая забралась в кусты можжевельника, видит чужих, начинает, как собака, лаять на них, и колдовство проходит.

Толстяк вскрикивает, спрыгивает с качелей, бочком отодвигается в пыль, заслонил глаза от солнца: старается разглядеть, кто это там в можжевельнике поднял такой шум. Увидел, что это всего лишь пестрая курица, плюет в землю и надевает шляпу.

— Я лично считаю, — говорит он, — что, сколько бы мы ни предложили за этот… метрополис, этого будет вполне достаточно.

— Может быть. И все же я думаю, мы должны попытаться переговорить с вождем…

Сделав звенящий шаг вперед, старуха перебивает его.

— Нет, — сказала она. Это ее первые слова. Она повторяет: — Нет, — и я сразу вспоминаю Большую Сестру. Приподняла брови, окидывает все взглядом. Глаза ее прыгают, как цифры в кассовом аппарате. Она смотрит на мамины платья, аккуратно развешенные на веревке, и кивает головой. — Нет. Сегодня с вождем мы говорить не будем. Пока. Я согласна с Брикенриджем… но по другим соображениям. Помните, в нашем досье говорилось, что его жена не индианка, а белая? Белая женщина из города. Фамилия ее Бромден. Это он взял себе ее фамилию, а не наоборот. Поэтому, я думаю, если мы сейчас уедем, вернемся в город и, конечно, пустим среди жителей слух о планах правительства, чтобы они поняли, какие преимущества им даст строительство гидроэлектростанции и озера вместо кучки хижин у водопада, а потом отпечатаем наши предложения… и по почте отправим жене — по ошибке, понимаете? — я уверена, это значительно облегчит решение нашей задачи.

Она переводит взгляд туда, где наши стоят на древних, шатких, извивающихся мостках, которые сотни лет росли вверх и ветвились среди скал водопада.

— Если же сейчас встретиться с мужем и без подготовки обратиться к нему с каким-либо предложением, мы рискуем нарваться на неслыханное упрямство, свойственное всем навахо, и, возможно, невообразимую любовь к родным местам.

Мне хочется сказать им, что он не навахо, но разве они услышат. Им же все равно, из какого он племени.

Женщина улыбается и кивает обоим мужчинам: каждому улыбка и кивок, глазами дает знак следовать за собой и прямая, как палка, направляется обратно к машине, рассказывая беззаботным молодым голосом:

— Как подчеркивал наш преподаватель социологии, в каждой ситуации обычно присутствует такая личность, силу и влияние которой никогда нельзя недооценивать.

Они возвращаются к машине и уезжают, а я стою и думаю: заметили они меня или нет.

Поэтому в том, что затем произошло в душевой, я считаю себя виновным больше, чем кого бы то ни было. И искупить свою вину я мог только таким поступком, в котором не было места мыслям об осторожности, собственной безопасности или наказании, а только мысли о том, что и как нужно сделать.

Когда мы вышли из уборной, появились черные и стали собирать всех рыболовов, чтобы отвести на специальный душ. Черный коротышка ходил вдоль плинтуса и, просунув свою черную корявую и холодную, как ломик, руку, отдирал от стены прислонившихся к ней пациентов. Он сказал, что Большая Сестра назвала эту процедуру гигиенической дезинфекцией. Учитывая, в какой компании мы находились, нам необходимо пройти обработку, а то еще разнесем какую-нибудь гадость по всей больнице.

Мы выстроились голяком у кафельной стенки, и один из черных стал обходить нас по очереди с черным пластмассовым тюбиком в руках, из которого выдавливал вонючую мазь, густую и липкую, как белок сырого яйца. Так, сначала в волосы, отлично, поворот, наклон и — раздвинь попку!

Пациенты пытались выразить свое возмущение в шутках, кривлянье, несли всякую чушь и старались не смотреть друг на друга и на черные, как грифельная доска, маски — настоящие лица-негативы из кошмарного сна, — которые плыли вдоль шеренги с тюбиками, целясь вниз своими мягкими кошмарными ружейными стволами. Над черными подшучивали: «Эй, Вашингтон, а остальные шестнадцать часов как вы развлекаетесь?» «Эй, Уильямс, можешь сказать, что я ел на завтрак?»

Все смеялись. Черные сжимали зубы и не отвечали: раньше такого не было, пока не появился этот рыжий черт.

Когда Фредриксон раздвинул ягодицы, раздался такой звук, что я подумал, черного коротышку сейчас собьет с ног.

— Чу! — сказал Хардинг, приставив ладонь к уху. — Нежный голос ангела.

Все гоготали, смеялись, подшучивали друг над другом, но вот черный подошел к следующему пациенту, и в душевой наступила мертвая тишина. Следующим был Джордж. И за эту секунду, когда успели смолкнуть смех, шутки и жалобы, когда находившийся рядом с Джорджем Фредриксон выпрямлялся и оборачивался, а большой черный собирался попросить Джорджа наклониться, чтобы выдавить на волосы вонючую мазь, — в этот самый момент мы все ясно представили, что сейчас произойдет и почему, и как мы ошибались в отношении Макмерфи.

Джордж никогда не пользовался мылом в душе. Он даже никогда не брал полотенце из чужих рук. И черные из вечерней смены (в их обязанности входило сопровождать нас в душ по вторникам и четвергам) не трогали его, потому что понимали: себе будет дороже. Так оно и шло до сих пор. Все черные это знали. Но теперь все знали — даже Джордж, который отклонялся всем телом назад, мотал головой и закрывался большими, похожими на дубовые листья руками, — что этот черный с переломленным носом и прокисшими внутренностями, а также два его приятеля, поджидавшие сзади, вряд ли упустят такую возможность.

— Э-э-э, наклони-ка сюда голову, Джордж…

Пациенты уже поглядывали на Макмерфи, который стоял от Джорджа через несколько человек.

— Ну, давай же, Джордж…

Мартини и Сефелт замерли под душем. И было слышно, как короткими глотками заглатывает воздух и мыльную воду сливное отверстие у их ног. Джордж бросил быстрый взгляд на него, словно оно живое и разговаривает с ним. Он посмотрел, как оно булькает и давится. Снова глянул на тюбик в черной руке перед собой — из маленького отверстия в верней части тюбика по чугунным костяшкам кулака медленно ползет слизь. Черный поднес тюбик на несколько дюймов вперед, Джордж отклонился назад еще дальше, мотая головой.

— Нет… этой дряни не надо.

— Ты обязан сделать это, Мойдодыр, — сказал черный почти извиняющимся тоном. — Обязан. Нельзя же допустить, чтобы повсюду ползали вошки. А вдруг они уже на целый дюйм проникли в тебя!

— Нет!

— Э-э, Джордж, ты просто без понятия. Эти вошки, они очень маленькие, не больше булавочной головки. Знаешь, что они делают? Цепляются за волос и висят, сверлят в тебя.

— Нет вошек!

— Э-э, послушай, Джордж, что я тебе скажу: мне довелось видеть, как эти вошки…

— Хватит, Вашингтон, — произнес Макмерфи.

Шрам на носу у черного на месте перелома был как неоновый изгиб. Черный знал, кто к нему обратился, но не обернулся, и о том, что он все-таки услышал, мы догадались по тому, как он прекратил говорить и длинным серым пальцем медленно провел по шраму, который заработал в баскетбольном матче. Секунду он потирал нос, потом сунул свою корявую черную руку к лицу Джорджа и зашевелил пальцами.

— Джордж, видишь, краб? Вот он, видишь? Ты ведь знаешь, как выглядит краб? А вошки как крабы. Это уж точно, ты подцепил их на этом рыболовном катере. Но мы не позволим, Джордж, чтобы вошки всверливались в тебя?

— Нет вошек! — крикнул Джордж. — Нет! — Он выпрямился, и теперь стали видны его глаза.

Черный отступил. Двое других засмеялись над ним.

— Что-то случилось, Вашингтон? — спросил большой. — Что-то мешает проведению про-це-ду-ры?

Он снова подошел ближе.

— Джордж, говорю тебе, нагнись! Либо ты нагнешься и я нанесу мазь… либо дотронусь до тебя своей рукой! — Он снова поднял ее, рука была большая и черная, как болото. — Буду водить этой черной! грязной! вонючей! рукой по всему телу!

— Не надо рукой! — сказал Джордж и занес кулак над головой, как будто собирался размозжить черный череп на кусочки, чтобы по полу разлетелись шестеренки, гайки и болты. Но тут черный сунул тюбик в пупок Джорджа и нажал. Джордж согнулся пополам, с шумом вдохнув воздух. Черный выдавил порцию в тонкие белые волосы и растер ладонью, вымазав мазью всю голову Джорджа. Джордж обхватил себя руками вокруг живота и закричал: — Нет! Нет!

— А теперь повернись, Джордж…

— Послушай, хватит, приятель.

Тон, каким это было сказано, заставил черного повернуться. Я видел, как он улыбался, оглядывая голого Макмерфи — ни кепки, ни ботинок, ни карманов, куда можно было бы засунуть пальцы. Черный с ухмылкой мерил его взглядом.

— Макмерфи, — сказал он, качая головой. — Я уже начал было думать, что у нас никогда до этого не дойдет.

— Ты черная свинья, — сказал Макмерфи скорее усталым, нежели злым голосом.

Черный ничего не ответил. Макмерфи повысил голос:

— Паршивая морда!

Черный покачал головой, хихикнул и посмотрел в сторону своих приятелей.

— Как вы думаете, чего мистер Макмерфи добивается? Наверное, хочет, чтобы я первым начал? Хи-хи-хи. Неужто он не знает, что нас научили спокойно сносить подобные оскорбления от сумасшедших?

— Сосун ниггер! Вашингтон, ты…

Вашингтон отвернулся от него и снова принялся за Джорджа, который все еще стоял согнувшись и ловил ртом воздух. Черный схватил его за руку и развернул лицом к стене.

— Хорошо, Джордж, а теперь раздвинь попку.

— Не-е-ет!

— Вашингтон, — Макмерфи глубоко вздохнул, направился к черному и оттолкнул его от Джорджа. — Вашингтон, хватит, хватит…

Все почувствовали в голосе Макмерфи беспомощность и отчаяние загнанного в угол человека.

— Макмерфи, ты вынуждаешь меня защищаться. Разве не вынуждает?

Двое других утвердительно кивнули.

Тогда он аккуратно положил тюбик на скамейку рядом с Джорджем, затем повернулся, одновременно размахиваясь, и неожиданно саданул Макмерфи в челюсть. Макмерфи чуть не упал. Он зашатался, сделал шаг назад и откинулся на голую шеренгу, которая приняла его, как мячик, и вновь отбросила к улыбающейся грифельной доске. Удар пришелся в шею, и Макмерфи наконец примирился с мыслью, что все-таки это началось, значит, не остается ничего другого, как действовать. Он перехватил метнувшуюся к нему как черная змея руку и, удерживая черного за запястье, тряс головой, чтобы прояснилось в глазах.

Секунду они так качались, пыхтя, как пыхтело сливное отверстие, но вот Макмерфи оттолкнул черного, пригнулся, сдвинул плечи вперед, чтобы защитить подбородок, прикрыл кулаками голову и начал обходить черного кругом.

На месте ровной молчаливой шеренги голых людей возникло орущее кольцо, конечности и тела переплелись, превратились в канаты живого ринга.

Черные руки наносили удары в опущенную рыжую голову и бычью шею, высекая кровь с бровей и щек. Черный ускользал, танцуя. Он был выше ростом, руки длиннее толстых рыжих ручищ Макмерфи, удары быстрее и резче, он мог обрабатывать плечи и голову Макмерфи издали. Макмерфи по-прежнему наступал на черного тяжелым, твердым шагом, лицо опустил, защищая с боков двумя татуированными кулаками, глаза прищурил; наконец прижал черного к кольцу голых людей и ударил кулаком точно в центр белой накрахмаленной груди. На грифельном лице появилась трещина, из нее высунулся язык цвета клубничного мороженого и облизнул губы. Черный нырнул, ушел от танковой атаки Макмерфи, успел еще пару раз смазать, но тот же кулак вновь нанес ему мощный удар. На этот раз рот открылся шире — красное пятно боли.

На голове и плечах Макмерфи тоже появились красные следы, но, похоже, это его совсем не беспокоило. Он все наступал, на десять ударов отвечая одним. Так они и кружили по душевой, пока черный наконец не начал задыхаться, пошатываясь и думая лишь о том, как уберечься от этих мощных рыжих кулаков. Пациенты вопили, чтобы Макмерфи уложил его. Но Макмерфи действовал не спеша.

От удара в плечо черного отбросило в сторону, и он метнул взгляд-молнию на своих дружков:

— Уильямс… Уоррен… черт бы вас побрал!

Другой большой черный раздвинул толпу, обхватил Макмерфи сзади. Макмерфи стряхнул его, как стряхивает бык обезьяну, но тот снова набросился сзади.

Поэтому я приподнял его и откинул под душ. Внутри него были одни радиолампы, и весил он не больше десяти-пятнадцати фунтов.

Черный коротышка крутанул головой по сторонам, повернулся и бросился к двери. Пока я наблюдал за ним, тот второй вышел из душа и взял меня борцовским захватом: сзади просунул свои руки под моими, а кисти сцепил в замок за моей шеей, и мне пришлось спиной вбежать в душ, чтобы шмякнуть его о кафель. Я лежал в воде, наблюдал, как Макмерфи продолжает выбивать ребра Вашингтону, черный подо мной начал кусать меня за шею, тогда я отпустил захват. Он затих, и крахмал вымывался из его формы, стекая в захлебывающийся сток.

Когда черный коротышка вбежал обратно с ремнями, наручниками и простынями в сопровождении четырех санитаров из буйного, все уже одевались, жали нам с Макмерфи руки, говорили, что так им и надо, какая сногсшибательная была драка и какая великолепная, внушительная победа. Они продолжали так говорить, подбадривая нас и поднимая дух, — хорошая драка, отличная победа! — а в это время Большая Сестра помогала санитарам из буйного надевать на нас мягкие кожаные наручники.

Наверху, в буйном, постоянный грохот машинного отделения: тюремная фабрика штампует автомобильные номера. «Ди-док», «ди-док» — на столе для пинг-понга отмеряют время. Люди снуют по своим личным взлетно-посадочным полосам: до стены, затем крен, разворот, назад к другой стене, снова крен, разворот и опять по кругу — быстрыми короткими шагами протаптывают пересекающиеся дорожки в полу, на лицах устойчивое выражение жажды от долгого сидения в клетке. Паленый запах от людей, испуганных до безумия и вышедших из-под контроля, а по углам и под столом для пинг-понга припали к земле и скрежещут зубами твари — доктора с сестрами их не видят, санитары не могут убить дезинфекцией. Когда дверь в отделение открылась, я сразу учуял этот запах паленого и услышал скрежет зубов.

Санитары ввели нас, и у самой двери мы столкнулись с высоким костлявым стариком, он был подвешен на проводе, привинченном между лопаток. Оглядел нас желтыми чешуйчатыми глазами и покачал головой.

— Я умываю руки от всех этих дел, — сказал он одному из цветных санитаров, и провод утащил его дальше по коридору.

Мы шли за ним в дневную комнату. Макмерфи остановился в дверях, расставил ноги, отвел голову назад, чтобы все рассмотреть, хотел подцепить большими пальцами карманы, но мешали наручники.

— Ну и кино, — процедил он сквозь зубы.

Я кивнул. Все это мне уже было знакомо.

Пару человек, курсировавших по комнате, остановились посмотреть на нас; снова притащился костлявый старик, умывающий руки от всех этих дел. Поначалу никто не обратил на нас внимания. Санитары ушли на пост, а мы остались стоять посередине комнаты. Глаз у Макмерфи заплыл, от этого он постоянно подмигивал, губы опухли, я видел, как трудно ему улыбаться. Он поднял руки в наручниках, окинул взглядом всю эту шумную суету и сделал глубокий вдох.

— Фамилия моя Макмерфи, приятели, — заговорил он, медленно растягивая слова, как ковбой в фильме, — и хотел бы я знать, кто из вас, дятлов, заправляет покером в этом заведении?

Пинг-понговые часы быстро затикали на полу и смолкли.

— Играть в очко стреноженным мне будет трудновато, но все-таки уверяю вас, что в покере я маг.

Он зевнул, двинул плечом, согнулся, прочистил горло и плюнул в урну в пяти футах от него, там что-то звякнуло, он снова выпрямился, улыбнулся и языком лизнул кровоточащую дыру на месте зуба.

— Попали в передрягу внизу. Нам с Вождем пришлось кое-что выяснить у двух грязных макак.

Грохот штамповки к этому моменту прекратился, народ уставился на нас. Макмерфи притягивал все взоры, как зазывала на ярмарке. Рядом с ним я тоже привлекал внимание, люди смотрели на меня, и я считал нужным выпрямиться во весь рост. Сделать это оказалось не просто: заболела спина, — наверное, ушибся, когда падал в душе с повисшим на мне черным, — но я не подал виду. Один из зрителей — тощий, косматый, с черными волосами — подошел ко мне с протянутой рукой, будто рассчитывал, что я ему что-нибудь дам. Я попытался не обращаться на него внимания, но, куда бы я ни повернулся, он оказывался передо мной и, словно ребенок, вытягивал свою пустую ладошку.

Какое-то время Макмерфи еще рассказывал о драке, а спина у меня болела все больше: так долго я просидел, скрючившись в своем кресле в углу, что совсем не мог стоять выпрямившись. Поэтому я обрадовался, когда пришла маленькая медсестра-японка и увела нас на дежурный пост, где можно было присесть и отдохнуть.

Она спросила, успокоились ли мы, чтобы снять с нас наручники, Макмерфи кивнул. Он тяжело опустился в кресло, свесил голову, зажал локти между коленями и выглядел совершенно измученным. И я не сразу понял, что ему так же тяжело находиться в выпрямленном состоянии, как и мне.

Сестра — маленький короткий пустячок, соструганный до предела, как сказал о ней позже Макмерфи, — сняла наши наручники, дала Макмерфи сигарету, а мне жевательную резинку. Надо же, помнит, что я жевал резинку. А я ее совсем не помню. Макмерфи курил, сестра обмакивала в банку с мазью свою розовую ручку с пальчиками-свечами, которые ставят на дни рождения, и обрабатывала его ссадины, дергаясь всякий раз, когда он дергался от боли, и при этом извинялась. Затем взяла его кисть обеими руками, повернула и смазала суставы.

— С кем это вы? — спросила она, глядя на суставы. — С Вашингтоном или Уорреном?

Макмерфи глянул на нее и ответил ухмыляясь:

— С Вашингтоном. Уорреном занимался Вождь.

Она отпустила его руку, повернулась ко мне, и я смог разглядеть нежные, как у птиц, косточки на ее лице.

— У вас есть ушибы?

Я отрицательно покачал головой.

— А что с Уорреном и Уильямсом?

Макмерфи сказал, что в следующий раз она их увидит, скорее всего, в гипсовых украшениях. Она кивнула и опустила глаза.

— Что-то не похоже на ее отделение. Вернее, похоже, но не совсем. Военные медсестры пытаются превратить больницу в военный госпиталь. Они сами не очень нормальные. Иногда я думаю, что всех незамужних медсестер, как только им исполняется тридцать пять, следует увольнять.

— По крайней мере, всех незамужних военных медсестер, — добавил Макмерфи. Он спросил, как долго мы сможем иметь удовольствие пользоваться ее гостеприимством.

— Боюсь, что недолго.

— Боитесь, что недолго? — переспросил Макмерфи.

— Да. Иногда я предпочла бы держать людей здесь и не отправлять обратно, но она старше меня по должности. Нет, вероятно, вы здесь долго не пробудете… Я имею в виду… такие, как вы.

Все кровати в буйном расстроенные до неприличия: то слишком натянутые, то провисшие до пола. Нам дали кровати по соседству. Простыней меня не перевязали, но все же оставили тусклый свет рядом с кроватью.

Среди ночи кто-то завопил:

— Индеец, я вхожу в штопор! Смотри меня, смотри!

Я открыл глаза и прямо перед собой увидел светящиеся длинные желтые зубы. Это был тот самый тип с голодным взглядом.

— Индеец, я вхожу в штопор! Пожалуйста, смотри меня!

Санитары подхватили его сзади и поволокли из спальни, а он все смеялся и кричал: «Я вхожу в штопор, индеец!» Потом просто смеялся. Все время, пока его тащили по коридору, он повторял эти слова и смеялся, наконец в спальне стало тихо, и я услышал другого: «Что ж… я умываю руки от всех этих дел».

— Вождь, к тебе тут дружок приходил, — прошептал Макмерфи, повернулся и снова заснул.

А я больше не смог уснуть и все видел эти желтые зубы, голодное лицо, просившее: «Смотри меня! Смотри меня!» А потом, когда я все-таки уснул, оно просило без слов. Это лицо — желтая, изголодавшаяся нужда — надвигалось на меня из темноты, хотело чего-то… просило. Я удивлялся, как Макмерфи может спать в окружении сотни таких лиц или двух сотен, а может, и тысячи.

В буйном пациентов будили сиреной, не как у нас, где только включали свет. Звук этот напоминал гигантскую точилку для карандашей, затачивающую что-то ужасное. Когда мы его услышали, разом подскочили в своих кроватях и уже снова собрались было лечь, как вдруг динамик сообщил, что нас двоих вызывают на дежурный пост. Я поднялся с постели с негнущейся спиной и мог лишь чуть-чуть наклоняться. По тому, как скорчился Макмерфи, я понял, что и он стал за ночь таким же.

— Интересно, что они там приготовили для нас, Вождь? — спросил он. — Сапожок? Дыбу? Неплохо бы что-нибудь, не требующее усилий, а то я как разбитое корыто.

Я успокоил его, сказал, что это не потребует усилий, но больше ничего не говорил, потому что сам не был уверен. На дежурном посту медсестра, уже другая, спросила: «Мистер Макмерфи и мистер Бромден?» и каждому вручила по маленькому бумажному стаканчику.

Я заглянул в свой — там были знакомые красные капсулы.

Тонкий звон возник у меня в голове и никак не прекращается.

— Постойте, — говорит Макмерфи. — Это что, нокаутирующие таблетки?

Сестра кивает и поворачивает голову, проверить, есть ли кто сзади. Там двое со щипцами для льда, наклонились вперед, локтем чувствуют друг друга.

Макмерфи возвращает стаканчик.

— Нет, мэм. Не хочу завязывать глаза. Хотя от сигареты не откажусь.

Я тоже возвращаю свой стаканчик, тогда она говорит, что должна позвонить по телефону, но, прежде чем мы успеваем что-нибудь сказать, она выскальзывает в стеклянную дверь рядом и уже разговаривает по телефону.

— Извини, Вождь, что втянул тебя в это дело, — говорит Макмерфи.

Я его почти не слышу из-за шума и свиста телефонных проводов в стенах. Чувствую, как летит на меня лавина испуганных мыслей.

Мы сидим в дневной комнате, вокруг те же лица. В дверях появляется сама Большая Сестра, по бокам и на шаг сзади наши большие черные. Пытаюсь спрятаться в кресле, но поздно. Слишком много людей смотрят на меня, липкими глазами держат и не дают двигаться.

— Доброе утро, — говорит она. Та же знакомая улыбка.

Макмерфи отвечает «доброе утро», а я молчу, хотя она и мне громко говорит «доброе утро». Смотрю на черных: у одного пластырь на носу и рука на перевязи, серая кисть висит, как утонувший паук, другой ходит так, будто все ребра у него в гипсе. Оба с ухмылкой на губах. При их состоянии могли бы и не выходить на работу, но не хотят упустить такое. Я ухмыляюсь им в ответ, чтоб тоже знали.

Большая Сестра говорит Макмерфи мягким и терпеливым голосом, как безответственно он себя вел, по-детски, вспылил, как маленький мальчик, — неужели не стыдно? Он отвечает, что нет, и просит продолжать.

Она рассказывает, как вчера, на специальном собрании группы, пациенты нашего отделения согласились с мнением медперсонала, что ему будет полезна шоковая терапия — если он не признает своих ошибок. То есть ему лишь надо признать, что он был не прав, подтвердить, продемонстрировать готовность к контакту, тогда лечение отменят.

Кольцо из лиц ждет, наблюдает. Сестра повторяет, что все зависит только от него.

— Точно? — спрашивает он. — У вас с собой бумага, которую я могу подписать?

— Нет, но если вы считаете необхо…

— Раз уж вы затронули этот вопрос, может, стоит кое-что добавить, например, участие в заговоре свергнуть правительство, а еще мое мнение по поводу того, что жизнь в вашем отделении — самая приятная штука по эту сторону от Гавайев, ну, и всякую другую чушь.

— Мне кажется, что это…

— А потом, когда я все подпишу, вы принесете мне одеяло и пачку сигарет от Красного Креста. Ого! Китайским коммунистам следовало бы у вас поучиться.

— Рэндл, мы пытаемся помочь вам.

Но он уже встал и, почесывая живот, пошел мимо нее и попятившихся черных к карточным столам.

— О'кей, так-так, где тут покерный стол, ребята?

Сестра с минуту смотрит ему вслед, потом идет на дежурный пост звонить.

Двое цветных и белый санитар с курчавыми светлыми волосами сопровождают нас в Главный корпус. По дороге Макмерфи беседует с белым, будто мы на прогулке.

Трава под толстым слоем инея, и оба цветных выпускают клубы пара, как паровозы. Солнце, раздвинув облака, поджигает иней — земля искрится. Воробьи, нахохлившись от холода, ищут среди искр зерна. Мы идем напрямик по хрустящей траве, мимо сусликовых нор, где я видел собаку. Холодные искры. Иней глубоко в норах.

Чувствую его в своем желудке.

Приходим к той двери, за ней гудение, как в растревоженном улье. Перед нами двое, шатаются от красных капсул. Один зашелся как младенец:

— Это мой крест, Господи, благодарю тебя, только это у меня и осталось, Господи, благодарю тебя…

Второй в очереди тоже твердит свое:

— Взять мяч, взять мяч.

Это спасатель из бассейна. Он тихо плачет.

Я не буду плакать и кричать — со мной рядом Макмерфи.

Техник просит нас снять туфли. Макмерфи интересуется, как насчет брюк? Может, тоже разрежут? А головы обреют? Но техник отвечает: мол, много хочешь.

Металлическая дверь глядит своими глазами-заклепками.

Дверь открывается, всасывает первого. Спасатель даже не шелохнулся. Черный пульт в комнате посылает луч, похожий на неоновый дым, который захватывает его лоб со следами от клемм и втаскивает внутрь, как собаку на поводке. Луч трижды крутит его на месте, на лице ужас, он мычит: «Бей раз, бей два, бей три!» — и дверь закрывается.

Слышу, как в комнате с него снимают лоб, словно крышку люка, лязг и путаница заклинивших шестерен.

Дым распахивает дверь, выезжает каталка с первым, он водит по мне глазами, как граблями. То самое лицо. Каталка въезжает обратно и вывозит спасателя. Слышу, как болельщики скандируют его имя.

Техник объявляет:

— Следующая группа.

Пол холодный, в инее, хрустит. Вверху завыл свет — длинная ледяная белая трубка. Чувствую запах графитовой смазки, словно в гараже. Чувствую кислый запах страха. Вверху одно окно, маленькое, там видны нахохлившиеся воробьи, сидят на проводе, как коричневые бусинки. Голову от холода спрятали в перья. Что-то включается и гонит ветер по моим полым костям, выше и выше.

— Воздушная тревога! Воздушная тревога!

— Перестань орать, Вождь…

— Воздушная тревога!

— Спокойней, Вождь. Я пойду первым. Мой толстый череп им не удастся прошибить. А если не выйдет со мной, то и с тобой тоже.

Сам взбирается на стол, разводит руки в стороны точно по тени. Поворот переключателя — зажимы щелкают, прижимают его запястья и лодыжки к тени. Чья-то рука снимает с него часы, которые он выиграл у Скэнлона, бросает рядом с пультом, они раскрываются, шестеренки, колесики, длинная раскрутившаяся спираль пружины прыгают на боковую стенку пульта и прилипают к ней.

Похоже, он совсем не боится, все время улыбается мне.

Ему нанесли графитовую мазь на виски.

— Что это? — спрашивает он.

— Проводящее вещество, — отвечает техник.

— Помазание проводящим веществом. А терновый венец наденете?

Втирают мазь. Он поет им, и у них дрожат руки.

— Найди мне крем из ди-иких трав…

Надевают что-то вроде наушников, на покрытых графитом висках — венец из серебряных шипов. Чтобы не пел, дают ему прикусить кусок резинового шланга.

— Волшебный нежный ла-а-но-лин!

Крутят какие-то регуляторы, машина начинает дрожать, две руки берут по паяльнику и склоняются над ним. Он подмигивает мне, что-то говорит, но мешает во рту шланг, слова неразборчивы, что-то рассказывает, а паяльники приближаются к серебру на висках… мелькают яркие дуги, тело его напрягается, выгибается мостом, на столе лишь запястья и щиколотки, но через сжатый зубами черный резиновый шланг слышно нечто вроде «О-го!», и весь он покрывается инеем из искр.

За окном воробьи, дымясь, падают с провода.

Его выкатывают на каталке, он еще дергается, лицо заиндевело от инея. Коррозия. Аккумуляторная кислота. Техник поворачивается ко мне.

— Осторожней с этой дубиной. Я его знаю. Держи его!

О силе воли не может быть и речи.

— Держи его! Черт! Теперь будем работать только с теми, кто принял сэконал.

Зажимы впиваются в мои запястья и щиколотки.

В графитовой мази железные опилки, царапают виски.

Он что-то сказал мне, когда подмигивал. Рассказывал что-то.

Надо мной кто-то наклоняется, подводит два паяльника к кольцу на голове.

Машина выгибает меня.

Воздушная тревога.

Когда с горы спускался, на пулю нарвался. Там враг стоит и там стоит. Смотри прямо в дуло — и будешь убит, убит, убит.

Мы вышли из полосы тростника у самой железной дороги. Прикладываю ухо к рельсу, он обжигает щеку.

— Ничего ни с той, ни с этой стороны, — говорю я, — на сотню миль ничего…

— Хм, — говорит папа.

— Мы же так всегда бизонов слушали: воткнешь нож в землю, возьмешься зубами за рукоятку — стадо слышно далеко, так?

— Хм, — снова говорит он, но ему смешно.

С другой стороны железной дороги полоска соломы с прошлой зимы. Собака говорит, что под ней мыши.

— В какую сторону пойдем, сынок?

— Пойдем через дорогу, так говорит собака.

— Что-то собака рядом не идет?

— Пойдет. Там птицы, вот что она говорит.

— А отец говорит, лучше охотиться вдоль насыпи.

— Лучше через пути у соломы, говорит мне собака.

Переходим железнодорожные пути — вдруг люди начинают вовсю палить по фазанам вдоль дороги. Похоже, наша собака забежала слишком далеко вперед и спугнула всех птиц с соломы.

Собака поймала трех мышей.

…человек, человек, человек, человек… Широкоплечий, высокий и мигает, как звезда.

Надо же, опять эти муравьи, вот сейчас я им задам, кусаются, черти. Помнишь, раз мы нашли таких муравьев, они были на вкус как укроп в маринаде? А? Ты сказал, что не укроп, а я говорил, укроп. А твоя мама, когда это услышала, дала мне взбучку: учишь ребенка есть букашек!

Х-м. Хороший индейский мальчик должен уметь выжить, питаясь чем угодно, если оно его не съест первым.

Мы не индейцы. Мы цивилизованные, и не забывай об этом.

Ты сказал мне, папа, чтобы я, когда ты умрешь, прикрепил тебя к небу.

Мамина фамилия была Бромден. И сейчас она Бромден. Папа сказал, что он родился только с именем, вписался в него, как теленок в развернутое одеяло, когда корова телится стоя. Ти А Миллатуна, Самая Высокая Сосна На Горе, и я самый большой индеец в штате Орегон, а может, даже в Калифорнии и Айдахо. Родился прямо на имя.

Ей-Богу, ты самый большой глупец, если думаешь, что истинная христианка возьмет имя Ти А Миллатуна. Ты родился с этим именем, ну и хорошо, и я родилась с именем Бромден. Мэри Луиза Бромден.

Папа говорит, что, когда мы переедем в город, с этим именем нам будет намного легче получить социальные гарантии.

Мужик гонится за кем-то с клепальным молотком, ох и всадит ему, если догонит. Снова вижу вспышки молний, разноцветный фейерверк.

Дзинь-дзинь-дзинь, дрожит рука, прячьтесь все от рыбака… раз, два, три, четыре, пять, тетка ловит кур опять… в небе гуси пролетают, мы сейчас их сосчитаем… первый полетел на юг, а второй вернулся в дом, третий сделал плавный круг над кукушкиным гнездом… тингл-тингл-тэнглтон, гусь летит — выходишь вон…

Так приговаривала моя старенькая бабушка. Мы часами играли в эту игру, сидя рядом с вяленой рыбой и отгоняя мух. Игра называлась «Тингл-тингл-тэнглтон». Я сидел с растопыренными пальцами, и бабушка на каждый слог отсчитывала один мой палец.

Дзинь-дзинь-дзинь (три пальца)… тетка ловит кур опять (двадцать три); с каждым слогом она ритмично касается моих пальцев своей черной, похожей на краба рукой, все мои ногти обращены к ней, как маленькие лица, и каждый хочет, чтобы именно его выбрал гусь.

Я люблю игру и люблю бабушку. Не люблю тетку, которая ловит кур. Не люблю. А вот гуся, что летит над кукушкиным гнездом, люблю. Люблю его и люблю бабушку. В морщинках у нее пыль.

В следующий раз я видел ее уже мертвой, на тротуаре в самом центре Даллза; труп обступили цветастые рубашки — индейцы, скотоводы, сельскохозяйственные рабочие. Отвезли ее на городское кладбище, засыпали глаза красной глиной.

Помню знойное предгрозовое послеобеденное время, когда дикие кролики забегали под колеса дизельных грузовиков.

После подписания контракта у Джо Рыба-в-Бочке было уже двадцать тысяч долларов и три «кадиллака». Но ни на одном из них он не умел ездить.

Вижу игральную кость.

Вижу ее изнутри, сам я на дне кубика. Я груз, заставляю кубик ложиться единицей вверх. Всегда единицей и всегда вверх. Они сработали так, чтобы выбрасывалась только единица, а я груз; меня окружают шесть бугров, как шесть белых подушек, — это шестерка на противоположной стороне кубика, она всегда внизу. А другая кость как сработана? Держу пари, тоже на единицу. Глаза змеи. Он играет в кости с шулерами, а я груз.

Посторонись, бросаю. Эх, дамочка, в карманах пусто, а так хочется новые парадные туфли. Получай. Вот это да-а!

Неудача.

Промок насквозь. Лежу в луже.

Глаза змеи. Снова его пробросили. Вижу над собой единицу. Не может никак выиграть своими шулерскими костями в маленькой улочке за продовольственным магазином в Портленде.

Улочка — это тоннель, здесь холодно, потому что солнце заходит. Можно я… проведаю бабушку? Пожалуйста, мама.

Что он сказал, когда подмигивал?

Первый полетел на юг, а второй вернулся в дом.

Не стой у меня на пути.

Черт тебя побери, сестра, не стой у меня на пути пути ПУТИ!

Мне метать. Э-э. Черт. Неудача. Глаза змеи.

Учительница сказала, у тебя умная голова, сынок, кем-нибудь вырастешь…

Кем, папа? Ткать ковры, как дядя Б. и П. Волк? Плести корзины? Или стану еще одним пьяницей-индейцем?

Послушай, механик, ты индеец?

Совершенно верно.

Должен признаться, ты отлично знаешь язык.

Да.

Хорошо… на три доллара обыкновенного бензина.

У них бы поубавилось спеси, если бы узнали, что происходит между мной и луной. Не обычный индеец, черт…

Тот, кто — не помню, откуда это? — шагает не в ногу, слышит другой барабан.

Снова глаза змеи. Э-э, парень, да эти кости не двигаются.

После похорон бабушки папа, я и дядя Бегущий и Прыгающий Волк откопали ее. Мама не пошла с нами, ни о чем таком она никогда раньше не слышала. Повесить труп на дереве! Любому дурно станет. За осквернение могилы дядя Б. и П. Волк и папа отсидели двадцать дней в вытрезвителе тюрьмы в Даллзе, играя в карты.

Но это же наша мать, черт побери!

Не имеет значения, ребята. Вам не надо было ее трогать. Не знаю, когда вы, чертовы индейцы, это поймете. А теперь скажите, где она? Лучше признайтесь сами.

Пошел ты, бледнолицый, сказал дядя Б. и П. Волк, делая самокрутку. Я не скажу.

Высоко-высоко в горах, в своей постели на высокой сосне, чертит старой рукой вместе с ветром, считает облака под старую считалку:…в небе гуси пролетают…

Что же ты сказал мне, когда подмигнул?

Играет оркестр. Смотри — небо, сегодня Четвертое июля.

Игральные кости остановились.

Снова они добрались до меня с этой машиной… интересно…

Что же он сказал?

…интересно, как Макмерфи удалось сделать меня снова большим?

Он сказал: «Взять мяч».

Они там, снаружи. Черные в белой форме мочатся под дверь на меня, потом придут и свалят на меня, будто я промочил все шесть подушек, на которых лежу. Шестерка. Мне казалось, комната — это игральная кость. Единица, глаз змеи вверху, круг, белый свет в потолке… так вот что я видел… в маленькой комнате-кубике… наверное, уже темно. Сколько часов я находился в отключке? Немного туманит, но я не утону в нем, не спрячусь. Нет… уже никогда…

Я стою, поднялся медленно, чувствую, как между лопатками онемело. Белые подушки на полу изолятора промокли насквозь, когда я находился без сознания. Я пока не мог вспомнить всего, но протер глаза ладонями и начал стараться, чтобы в голове прояснилось. Я очень старался. Еще никогда я сам не пытался выбраться.

Пьяной походкой я потащился к маленькому, как в курятнике, круглому, забранному проволокой окошку в двери и постучал по нему костяшками пальцев. Увидел, как по коридору ко мне с подносом идет санитар, и понял: на этот раз я их победил.

Бывали периоды, когда после шоковой терапии я недели две ходил в полубессознательном состоянии, жил в какой-то туманной и неясной дымке, похожей на неровную границу сна, — такой серый промежуток между светом и тенью, явью и сном, жизнью и смертью, когда ты понимаешь, что уже вышел из обморочного состояния, но еще не знаешь, какой сейчас день, кто ты на самом деле и вообще есть ли смысл приходить в себя, — по две недели. Если просыпаться не хочется, незачем, можно продлить это состояние и еще долго и бесцельно болтаться в туманной пелене, но, когда надо, я это понял, выбраться можно очень скоро, если только постараться. И я постарался: пришел в себя меньше чем за день — быстрее мне еще не удавалось.

Когда туман в моей голове рассеялся, я чувствовал себя так, как водолаз после долгого и глубокого погружения, мне казалось, будто лет сто я пробыл под водой и только сейчас наконец вынырнул. Это был последний мой электрошок.

А Макмерфи в течение недели получил еще три сеанса. Каждый раз, когда он приходил в себя и уже был способен подмигивать, являлась мисс Вредчет с доктором и снова пытала его: произошли ли какие-нибудь с ним изменения, готов ли он обсудить свое поведение на собрании и не думает ли снова вернуться в отделение. В такие моменты он весь преображался, зная, что народ из буйного, все до единого, смотрят в его сторону и ждут, и говорил сестре: как жаль, что у него только одна жизнь, которую он приносит в жертву ради своей страны, и пусть она поцелует его в розовый зад, но корабль он не оставит. Да!

Он поднимался со стула, раскланивался перед улыбающимися зрителями, а сестра уводила доктора на дежурный пост, чтобы позвонить в Главный корпус за разрешением на еще один сеанс.

Как-то раз, когда она повернулась уходить, он ущипнул ее через форму за одно место так, что ее лицо стало цвета его волос. Если бы не доктор, который стоял рядом и с трудом прятал улыбку, она бы влепила Макмерфи пощечину.

Я пытался уговорить его, чтобы он уступил сестре, главное — избежать электрошока, но он только смеялся, мол, они лишь бесплатно заряжают его аккумулятор, больше ничего, говорил, что, когда выберется отсюда, первая женщина, которая подберет рыжего Макмерфи, психа в десять тысяч ватт, сразу же засветится и замигает, как игральный автомат, и расплатится серебряными долларами. «Нет, я не боюсь их хилого зарядного устройства».

Он уверял, что ему не больно. Даже не принимал капсул. Но каждый раз, когда громкоговоритель объявлял, что ему следует воздержаться от завтрака и приготовиться к посещению Главного корпуса, он бледнел, на скулах начинали ходить желваки, лицо становилось худым и испуганным — точно таким я видел его в ветровом стекле, когда мы ехали с рыбалки.

В конце недели меня вернули из буйного в наше отделение. Многое я хотел ему сказать перед уходом, но он еще не пришел в себя после очередного электрошока, сидел и наблюдал за пинг-понгом, так что казалось: глаза его привязаны к шарику. Цветной санитар с санитаром-блондином отвели меня вниз, впустили в наше отделение, заперли за мной дверь, и я подумал, как здесь ужасно тихо после буйного. Я пошел в дневную комнату и, сам не знаю почему, остановился в дверях; все головы повернулись ко мне — на всех лицах такое выражение, какого я никогда раньше не видел. Лица их светились так, будто они смотрели на переливающуюся яркими огнями передвижную ярмарку.

— Дорогие друзья! — торжественно объявил Хардинг. — Перед вами дикарь, который сломал руку черному! Вот, смотрите!

Я улыбнулся им. Наконец я понял, что должен был чувствовать Макмерфи, с первого дня и до последнего, в окружении этих кричащих на него лиц.

Они обступили меня и просили рассказать обо всем, что случилось: как он держал себя там? Что делал? Правда ли, ходят слухи, что каждый день его обрабатывают электрошоком, а с него как с гуся вода, и он заключает пари с техниками на то, сколько сумеет держать глаза открытыми после включения.

Я все рассказал, и — надо же! — никого не удивило, что я вдруг заговорил, что человек, которого они считали глухонемым черт знает с каких времен и никогда не слышали от него ни слова, теперь разговаривает и слушает, как любой из них. Я сказал, что все истории — правда, и даже подбросил кое-что от себя. Они так хохотали над его ответами сестре, что два овоща даже заулыбались и фыркнули под своими мокрыми простынями, будто тоже что-то поняли.

Когда в следующий раз на собрании группы сестра подняла вопрос о пациенте Макмерфи, мол, по непонятным причинам он совсем не реагирует на ЭШТ и, чтобы установить с ним контакт, могут потребоваться более радикальные меры, Хардинг сказал:

— Конечно, мисс Вредчет, вполне верятно, что это так… Однако до нас дошли слухи, как проходили ваши встречи с Макмерфи там, наверху, и, судя по всему, он не испытывал никаких трудностей в установлении контакта с вами.

Все в комнате засмеялись; это ее совсем сбило с толку, и она заговорила о другом.

Ей стало ясно: пока Макмерфи наверху и пациенты не видят, как она его обрабатывает, он вырастает все больше и больше, превращаясь почти в легенду. Трудно представить себе человека слабым, если он находится вне вашего поля зрения. Это она поняла и решила вернуть Макмерфи в отделение. Пусть пациенты сами увидят, что он так же уязвим, как и любой другой. Он перестанет выглядеть героем, когда изо дня в день будет сидеть в дневной комнате апатичный и невменяемый после очередного электрошока.

Пациенты предвидели это, а также и то, что здесь, в отделении, на глазах у всех, она начнет подвергать его электрошоку с такой скоростью, что он не будет успевать приходить в себя. Поэтому Хардинг, Скэнлон, Фредриксон и я обсудили это и решили убедить его, что для всех будет лучше, если он сбежит из отделения. К субботе, когда его привели обратно в отделение, — он вошел в дневную комнату танцующей походкой, как боксер на ринг, сцепив руки над головой и сообщая, что чемпион вернулся, — план у нас уже был разработан. Дождемся, пока стемнеет, подожжем матрац, а когда прибудут пожарные, толпа вынесет его за дверь. План показался нам отличным, мы были уверены: Макмерфи не откажется.

Но мы не подумали, что именно в этот день он собирался тайно провести в отделение Кэнди, ту самую девушку, к Билли.

Макмерфи вернулся назад в отделение около десяти утра.

— Весь в моче и уксусе, приятели. У меня проверили и прочистили свечи, теперь искрюсь, как катушка зажигания в модели Т. Когда-нибудь пробовали подсвечивать такими катушками тыквенные маски? Взззззз! Хорошо можно подшутить!

И отправился гулять по всему отделению, большой, как никогда. Опрокинул ведро с грязной водой под дверью в дежурный пост, шлепнул кусок масла на носок белой замшевой туфли черного коротышки, причем черный этого не заметил, и весь обед давился от смеха, пока масло таяло и туфля черного приобретала цвет, который Хардинг описал как «желтый, наводящий на неприличные мысли». Каждый раз, когда Макмерфи оказывался рядом с медсестрой-практиканткой, та взвизгивала и, почесывая бок, устремлялась от него подальше.

Мы рассказали ему, какой разработали план его побега, но он сказал, что спешить не надо, и напомнил о свидании Билли.

— Мы же не можем допустить, чтобы парнишка Билли расстроился, не так ли, приятели? Не сейчас же, когда он решил поставить на кон свою девственность. Если нам все удастся, получится неплохая вечеринка. Назовем ее моей прощальной вечеринкой.

В эти выходные должна была дежурить Большая Сестра: не хотела прозевать его возвращение. И она решила, что нам непременно нужно собраться и кое-что обсудить. На собрании она опять начала разговор о более радикальных мерах и настаивала, чтобы доктор прислушался к этому «прежде, чем будет слишком поздно, и пациенту уже ничем не поможешь». Но Макмерфи так вертелся, подмигивал, зевал и громко рыгал в течение всего ее выступления, что в конце концов она смолкла, после чего он окончательно уморил доктора и пациентов, заявив, что согласен с каждым ее словом.

— Знаете, док, может, сестра и права. Посмотрите, ведь никакой пользы от этой пары жалких вольт. Может, если напряжение удвоить, начну принимать восьмой канал, как Мартини; так надоело лежать в постели и бредить по четвертому одними новостями и погодой.

Сестра прокашлялась и попыталась снова взять собрание в свои руки.

— Я не имела в виду очередную порцию шока, мистер Макмерфи.

— Простите, не понял.

— Я имела в виду… операцию. Совершенно простую, уверяю вас. У нас уже есть положительный опыт в проведении таких операций, когда удавалось ликвидировать агрессивные наклонности у некоторых враждебно настроенных больных…

— Враждебно настроенных? Мэм, я же дружелюбен, как щенок. Уже вторую неделю не вытряхиваю душу из санитаров. Нет никаких причин, чтобы резать меня сейчас, разве не так?

Она одарила его улыбкой, в которой можно было прочитать сочувствие.

— Рэндл, резать ничего не…

— И кроме того, — продолжал он, — какой толк отрезать их, если у меня еще одна пара в тумбочке.

— Еще одна… пара?

— Док, одно большое, как бейсбольный мяч.

— Мистер Макмерфи! — Ее улыбка лопнула, как стекло, когда она поняла, что над ней издеваются.

— А второе, док, можно считать вполне нормальным.

Он продолжал в таком же духе до самого отбоя. В отделении царило праздничное, ярмарочное настроение, все шепотом обсуждали возможность погулять, если девушка принесет выпивку. Каждому хотелось поймать взгляд Билли, при этом улыбнуться и подмигнуть ему. А когда мы стали в очередь за лекарством, Макмерфи подошел к маленькой медсестре с распятием и родимым пятном и попросил парочку витаминов. Она удивилась, сказала, что не видит причины для отказа, и дала ему несколько таблеток размером с птичье яйцо. Он положил их в карман.

— Разве вы не собираетесь их принимать? — спросила она.

— Я? Конечно, нет. Мне витамины ни к чему. Это для Билли. Кажется, в последнее время он что-то зачах, — наверное, кровь застоялась.

— Тогда… почему же вы не отдадите их Билли?

— Отдам, крошка, отдам, но я думал, ночью они ему больше понадобятся, — и направился в спальню, обняв Билли за покрасневшую шею, подмигнув Хардингу и ткнув меня в бок своим большим пальцем, а сестра так и осталась стоять с широко открытыми глазами, и вода из графина лилась ей на ногу.

Нужно знать, что собой представлял Билли. Хотя на лице у него имелись морщины, а в волосах седина, напоминал он мальчишку: конопатый, с неровными зубами и оттопыренными ушами, каких часто рисуют на календарях босыми, они обычно волочат на кукане рыбешек и насвистывают себе под нос что-нибудь веселенькое. На самом деле он был совсем другим. Когда он стоял рядом с остальными, удивительно, но оказывалось, что он ничуть не меньше других, а если приглядеться, то и уши у него были нормальные, и зубы, и никаких веснушек, да и вообще ему было за тридцать.

Однажды я слышал, как он назвал свой возраст, по правде говоря, я это подслушал. Он разговаривал со своей матерью. Она работала в регистратуре, такая плотная, хорошо сложенная дама, которая каждые несколько месяцев меняла цвет своих волос с белого на голубой, потом на черный и снова на белый; говорили, что она и Большая Сестра — соседки и большие приятельницы. Всякий раз, когда мы куда-нибудь шли через вестибюль, Билли приходилось останавливаться и наклонять свою пунцовую щеку над стойкой, чтобы она могла запечатлеть на ней поцелуй. Нам было так же неловко, как и ему, поэтому никто, даже Макмерфи, над ним не подтрунивал.

Однажды днем, уже и не помню когда, нас вели на прогулку, и мы задержались в вестибюле: ждали, пока один наш черный звонил по телефону своему букмекеру. Мы расположились кто в вестибюле на больших пластиковых диванах, кто на полуденном солнце снаружи, и мать Билли, воспользовавшись случаем, оставила свою работу, вышла из-за стойки, взяла сына за руку и села с ним на траву неподалеку от меня. Она сидела прямо, плотно обтянутая на сгибах, вытянув вперед короткие ноги в чулках цвета копченой колбасы, а Билли лег рядом, положив голову ей на колени, и она щекотала его ухо одуванчиком. Билли говорил о том, что нужно было бы жениться и поступить в колледж. Мать щекотала его одуванчиком и смеялась над такой глупостью.

— Милый, у тебя еще масса времени. Вся жизнь впереди.

— Мама, мне т-т-тридцать лет!

Она засмеялась и пощекотала ему ухо одуванчиком.

— Милый, неужели я похожа на мать такого взрослого мужчины?

Она посмотрела на него, наморщив нос, приоткрыла губы, чмокнула, и я подумал, что она вообще не похожа на мать. Я тоже не верил, что ему уже тридцать, и только позже, как-то подобравшись к нему поближе, увидел дату его рождения у него на браслете.

В полночь, когда сменились Дживер, еще один черный и медсестра, а на дежурство заступил цветной старик Теркл, Макмерфи и Билли поднялись и, как я подумал, начали принимать витамины. Я встал с постели, надел халат и направился в дневную комнату, где они разговаривали с мистером Терклом. Из спальни пришли также Хардинг, Скэнлон, Сефелт и еще несколько человек.

Макмерфи объяснял мистеру Терклу, что тот должен делать, когда придет девушка, вернее, напоминал, потому что, по всей видимости, они уже обговорили все заранее, еще несколько недель назад. Макмерфи сказал, что девушку нужно впустить через окно, потому что вести через вестибюль рискованно: можно напороться на ночного дежурного. Потом надо отпереть изолятор. Такой замечательный шалашик для влюбленных. Очень укромное местечко. («А-х, Макм-мерфи», — все пытался вставить Билли). И не включать свет. Чтобы дежурный ничего не увидел. Двери спальни прикрыть, чтобы не разбудить этих болтунов-хроников. И сохранять тишину, не надо их беспокоить.

— Ну хватит, М-М-Мак, — сказал Билли.

Мистер Теркл кивал, дергал головой и вообще, похоже, засыпал. Когда Макмерфи сказал: «По-моему, мы уже все обговорили», мистер Теркл ответил:

— Нет… не совсем.

Сидит так, улыбается, в белой форме, лысая желтая голова плавает на конце шеи, как шарик на палочке.

— Да ладно тебе, Теркл. Внакладе не останешься. Она должна привезти пару бутылок.

— Уже ближе к делу, — сказал мистер Теркл.

Голова у него моталась и дергалась. Можно было подумать, что он изо всех сил держится, как бы не заснуть. Поговаривали, днем он работал в другом месте, на ипподроме.

Макмерфи повернулся к Билли.

— Билли, мальчик, кажется, Теркл хочет отхватить кусок побольше. Сколько ты дашь за то, чтобы потерять свою девственность?

Прежде чем Билли смог что-то ответить, мистер Теркл отрицательно замахал головой:

— Не это, не деньги. У вашей сладенькой при себе ведь не только бутылка? Сами-то вы поделитесь не только бутылкой? — И с ухмылкой оглядел всех.

Билли чуть не лопнул, заикаясь в попытке проговорить, что только не Кэнди, только не его девушку! Макмерфи отвел его в сторону и сказал, чтобы он не беспокоился за целомудрие своей девушки: к тому времени, когда Билли управится, этот черный старик Теркл будет настолько пьяным и сонным, что не сможет и морковку сунуть в корыто.

Девушка снова опаздывала. Мы сидели в дневной комнате в халатах, слушали, как Макмерфи и мистер Теркл рассказывают армейские истории, покуривая по очереди сигарету мистера Теркла; курили они как-то странно: затягивались и не выпускали дым, пока глаза у них на лоб не вылазили. Хардинг спросил, что за сорт сигарет, у которых такой возбуждающий запах, и мистер Теркл ответил своим тонким задыхающимся голосом:

— Нормальная сигарета. Хи-хи. Дать дернуть?

Билли все больше и больше нервничал, боялся, что она не придет, и в тоже время боялся, что придет. Все спрашивал нас, почему мы не идем спать, а сидим здесь, в холоде и темноте, как собаки, ожидающие объедков со стола, а мы только усмехались ему. Никто из нас не собирался ложиться, никакого холода не было, а было приятно расслабиться в полумраке и слушать, как травят байки Макмерфи и мистер Теркл. Спать никому не хотелось, и никто, казалось, даже не беспокоился, что сейчас уже больше двух ночи, а девушки все нет. Теркл высказал предположение, что она задерживается, наверное, потому что в отделении темно и ей не видно, куда идти. Макмерфи воскликнул, что так оно и есть, и они вдвоем начали бегать по коридорам, включать везде свет, уже готовы были включить в спальне мощные потолочные лампы, которые применялись для побудки, но Хардинг сказал, что это разбудит остальных, тогда придется с ними делиться. Они согласились и вместо этого включили свет в кабинете доктора.

Как только отделение осветилось и в нем стало видно как днем, в окно постучали. Макмерфи подбежал к окну, прижался к нему лицом и прикрыл ладонями глаза от света. Потом с улыбкой повернулся к нам.

— Сама красота в ночи, — сказал он. Взял Билли за руку и потащил к окну. — Открывай, Теркл. Выпускаем на нее этого бешеного жеребца.

— Слушай, Макм-м-мерфи, подожди. — Билли упирался как мул.

— Билли, мальчик, хватит, «Ма-ма-мерфи». Теперь уже поздно отступать. Прорвешься. Вот что я тебе скажу: ставлю свои пять долларов на то, что ты ее здорово отдерешь, ну? Теркл, открывай окно.

В темноте стояли две девушки — Кэнди и еще одна, та, что не пришла на рыбалку.

— Блеск, — одобрительно сказал Теркл, помогая им влезть в окно. — На всех хватит.

Мы бросились помогать, девушкам пришлось задрать свои узкие юбки до бедер, чтобы перемахнуть через подоконник.

— Чертов Макмерфи, — воскликнула Кэнди и так дико бросилась ему на шею, что едва не разбила бутылки, которые держала за горлышко в каждой руке. Ее прилично покачивало, волосы выпадали из прически, которую она соорудила на макушке. Я подумал, что ей больше шло, когда они были закручены на затылке, как тогда, на рыбалке. Бутылкой она показала на вторую девушку, которая в этот момент влезала в окно.

— Сэнди тоже приехала. Взяла и ушла от этого маньяка из Бивертона. Жуть, правда?

Девушка перешагнула через подоконник, поцеловала Макмерфи и сказала:

— Привет, Мак. Извини, что тогда не приехала. Но с этим покончено. Я уже по горло сыта этими шуточками: белая мышь в наволочке, черви в креме, лягушки в лифчике. — Она мотнула головой и помахала ладонью перед собой, как будто стирала из памяти своего бывшего мужа, любителя животных. — Боже, натуральный маньяк!

На обеих девушках были юбки, свитера, нейлоновые чулки, обе были босые, краснощекие, и обе хихикали.

— Пришлось спрашивать дорогу, — объяснила Кэнди, — во всех встречных барах.

Сэнди осматривалась, широко раскрыв глаза.

— Ого, Кэнди, девочка, куда это мы попали? Это не сон? Неужели мы в сумасшедшем доме? Вот это да!

Она была крупнее Кэнди и лет на пять старше, свои каштановые волосы собрала в модный узел на затылке, но они падали прядями на упитанные, здорового цвета щеки, и она больше походила на пастушку, которая выдает себя за светскую даму. Ее плечи, грудь и бедра были слишком широкими, а улыбка слишком открытой и бесхитростной, чтобы можно было назвать ее красавицей, но она была привлекательной, выглядела здоровой и одним пальцем за кольцо держала бутыль с галлоном красного вина, которая, как сумка, качалась у нее сбоку.

— Кэнди, ну почему, почему, почему именно с нами постоянно что-нибудь такое происходит? — Она еще раз повернулась кругом и остановилась, расставив босые ноги и хихикая.

— А наяву ничего не происходит, — торжественно сказал Хардинг. — Вы в своих фантазиях, которыми грезите, когда лежите без сна ночью, а потом боитесь рассказать психиатру. На самом деле вас здесь нет. И вино это нереально, и вообще ничего этого не существует. Но теперь пойдемте отсюда.

— Привет, Билли, — сказала Кэнди.

— Вот это ягодка! — присвистнул Теркл.

— Я принесла тебе подарок, — Кэнди неловко протянула Билли бутылку.

— Это все грезы! — заявил Хардинг.

— Батюшки! — воскликнула девушка по имени Сэнди. — Куда мы попали?

— Тссс, — прошипел Скэнлон и, сердито нахмурившись, оглянулся. — Перестаньте кричать, а то разбудите тех хануриков.

— В чем дело, жадина? — хихикнула Сэнди и снова закружилась, осматриваясь. — Боишься, на всех не хватит?

— Сэнди, чертовка, я так и знал, что притащишь этот дешевый портвейн.

— Ого! — Сэнди прекратила крутиться и посмотрела на меня. — Глянь-ка на этого, Кэнди! Настоящий Голиаф.

— Блеск! — сказал мистер Теркл и запер сетку.

— Вот это да! — не могла успокоиться Сэнди.

Все мы сбились в кучу посреди дневной комнаты и, чувствуя себя неловко, толкались, говорили всякую ерунду, не знали, что делать, потому что никогда не оказывались в такой ситуации; неизвестно, сколько бы еще продолжалась эта взволнованная неловкая болтовня, хихиканье, топтание, если бы вдруг не раздался звук поворачивающегося в замке ключа, после чего распахнулась дверь в отделение. Все вздрогнули, словно сработала сигнализация.

— Боже мой! — запричитал мистер Теркл и схватился руками за лысую голову. — Это дежурная, идет гнать меня из больницы под черный зад.

Мы бросились в уборную, выключили свет и, стоя в темноте, слушали дыхание друг друга. Дежурная ходила по отделению и громким, почти испуганным шепотом звала мистера Теркла. Она не решалась повысить голос, но мы чувствовали, в каком она недоумении.

— Мистер Тер-кл? Мис-тер Теркл?

— Где он делся, черт бы его побрал? — прошептал Макмерфи. — Почему не отзывается?

— Не волнуйся, — говорит Скэнлон. — В унитазы она заглядывать не будет.

— Но почему он не отзывается? Может, слишком надышался травки и ловит кайф?

— О чем ты говоришь? — раздался голос мистера Теркла где-то рядом, из темноты уборной. — Какой кайф от маленькой самокрутки.

— Боже, Теркл, что ты здесь делаешь? — Макмерфи старался говорить строго и в то же время еле удерживался от смеха. — Дуй отсюда и узнай, в чем там дело. Что она подумает, если не найдет тебя?

— Нам конец, — сказал Хардинг и сел. — Аллах, будь милосерден.

Теркл открыл дверь, выскользнул из уборной и встретил дежурную в коридоре. Она пришла узнать, почему везде горит свет. Что за необходимость включать все светильники в отделении? Теркл сказал, что не все светильники включены, например, в спальне и уборной выключены. Она заявила, что это не предлог, не должно быть столько света; зачем вообще горит весь этот свет? Теркл не нашелся, что ответить, и во время этой паузы я услышал, как в темноте из рук в руки передают бутылку. Там, в коридоре, дежурная вновь обратилась к Терклу с вопросом, он сказал, что занимался уборкой, драил, так сказать. Тогда она хочет знать, почему именно в уборной, в том месте, где в соответствии со своими обязанностями он обязан производить уборку, свет как раз выключен? Пока мы ждали его ответа, бутылка еще раз пошла по кругу. Дошла до меня, и я приложился к ней, чувствуя, что мне это необходимо. Даже здесь было слышно, как Теркл в коридоре глотает слюну, мекает и бекает, пытаясь что-то сказать.

— Она его доконает, — прошипел Макмерфи. — Надо идти ему на помощь.

Позади меня кто-то спустил воду, дверь открылась, и яркий свет в коридоре выхватил фигуру Хардинга, выходящего из уборной и одновременно подтягивающего пижамные брюки. Я услышал, как дежурная охнула, а Хардинг начал извиняться, мол, не заметил ее, так было темно.

— Но ведь совсем не темно.

— Я имел в виду в уборной. Я всегда выключаю свет для лучшего испражнения. Это все из-за зеркал. Понимаете, когда свет включен, кажется, что зеркала сидят и решают, какое вынести мне наказание, если у меня получится не так, как надо.

— Но санитар Теркл сказал, что убирал там…

— И очень хорошо справился с этой работой, должен признать, если учесть трудности, вызванные темнотой. Желаете убедиться в этом?

Хардинг чуть-чуть приоткрыл дверь, на кафельный пол уборной упала полоска света. Я лишь заметил, как попятилась дежурная, говоря, что вынуждена отказаться от его предложения, ей необходимо продолжать обход. Слышно было, как она ключом открыла входную дверь и исчезла из отделения. Хардинг крикнул ей вслед, чтобы она поскорее приходила еще раз, и все ринулись из туалета, начали жать ему руку, хлопать по спине за то, что он так здорово все уладил.

Мы стояли в коридоре, вино снова пошло по кругу, и Сефелт заявил, что выпил бы водки, если бы ее можно было чем-то разбавить. Он спросил у Теркла, есть ли что-нибудь подходящее в отделении, тот ответил, что ничего, кроме воды, и Фредриксон вспомнил про микстуру от кашля.

— Мне время от времени немного дают из той бутыли в полгаллона, что в аптечной комнате. На вкус она неплохая. Теркл, у тебя есть ключ от той комнаты?

Теркл сказал, что ночью ключ от аптеки только у дежурной, тогда Макмерфи уговорил его, чтобы мы попытались открыть замок без ключа. Теркл ухмыльнулся и лениво кивнул. Пока Макмерфи колдовал над замком, работая скрепками, девушки и все остальные носились по дежурному посту, открывали папки и читали досье.

— Гляньте-ка, — воскликнул Скэнлон, помахивая одной из папок. — Собрали почти все. У них здесь даже мой табель успеваемости за первый класс. Да-а, оценки неважные, ну просто неважные.

Билли вместе с Кэнди просматривал свое досье. Она отступила и смерила его удивленным взглядом.

— Это действительно так, Билли? Психическое то и извращенное это? Не похоже, чтобы у тебя такое было.

Сэнди выдвинула ящик с запасным инвентарем и с подозрением спрашивала, зачем медсестрам все эти грелки, целый миллион, а Хардинг сидел на столе Большой Сестры, смотрел на всех и качал головой.

Макмерфи и Теркл открыли дверь аптеки и притащили из холодильника бутыль густой жидкости вишневого цвета. Макмерфи наклонил бутыль так, чтобы свет падал на этикетку, и прочитал:

— Ароматические и красящие вещества, лимонная кислота. Семьдесят процентов нейтральных веществ, — должно быть, вода, двадцать процентов спирта — отлично! Десять процентов кодеина. Осторожно, наркотическое средство может вызвать привыкание.

Он отвинтил пробку и, закрыв глаза, попробовал жидкость на вкус. Провел языком по зубам, сделал еще глоток, снова почитал этикетку.

— Ну что ж, — произнес он и щелкнул зубами, как будто только что наточил их, — если мы этим чуток разбавим водку, мне кажется, будет в самый раз. Теркл, приятель, как у нас обстоят дела с кубиками льда?

Смешанная в бумажных медицинских стаканчиках с водкой и портвейном микстура по вкусу напоминала детский напиток, но имела убойную силу кактусовой настойки, которую раньше можно было достать в Даллзе, — прохладная, горло не дерет, но жгучая и бешеная в желудке. Мы выключили свет в дневной комнате, развалились в креслах и потягивали спиртное. Первые пару стаканчиков пропустили, как будто принимали лекарство: пили вдумчиво, маленькими глотками, поглядывая друг на друга — не умрет ли кто. Макмерфи и Теркл попеременно пили и курили сигареты Теркла, снова начали посмеиваться, теперь уже обсуждая, что было бы, если бы маленькая медсестра не сменилась в полночь, а осталась с нами.

— Я бы все время боялся, — сказал Теркл, — что она отстегает меня этим большим крестом на цепочке. Вот была бы ситуация, а?

— А я бы все время думал, — говорит Макмерфи, — вот получаю удовольствие, а она вдруг протянет руку с термометром мне за спину и измерит температуру!

Все чуть не лопнули от смеха. Хардинг перестал смеяться и продолжил:

— Или того хуже, — говорит он. — Ляжет с тобой с ужасно сосредоточенным видом и вдруг — ой, мамочка, ой, не могу! — сообщит, какой у тебя пульс!

— Ой, не надо… ой, не могу…

— Или еще хуже. Лежа так, начнет вычислять твой пульс и температуру одновременно — без приборов!

— Ой, не могу, пожалуйста, не надо…

От смеха все катались по кушеткам и креслам, задыхались и плакали. Девушки так нахохотались, что сумели подняться на ноги только со второй или третьей попытки.

— Мне нужно… звякнуть, — сообщила та, что побольше, и пошла, хихикая и пошатываясь, к уборной, но попала в спальню; мы зашикали друг на друга, прижимая палец к губам, и ждали. Вскоре она взвизгнула, затем раздался рев старого полковника Маттерсона:

— Подушка — это… лошадь! — И он понесся за ней из спальни прямо в своей коляске.

Сефелт отвез полковника обратно в спальню и лично повел девушку к уборной, сообщив, что вообще-то уборная только для мужчин, но, пока она не выйдет, он будет стоять у двери, охранять ее покой и защищать от незваных гостей, черт возьми. Она торжественно поблагодарила его, пожала руку, и они отдали друг другу честь. Не успела она скрыться за дверью, как из спальни вновь выкатился полковник, и Сефелт теперь был занят тем, что удерживал его подальше от уборной. Когда девушка выходила оттуда, Сефелт ногой отражал атаки коляски, а мы придвинулись к месту боевых действий и криками подбадривали то одного, то другого. Девушка помогла Сефелту снова уложить полковника в постель, а потом они вдвоем в коридоре вальсировали под музыку, которой никто не слышал.

Хардинг пил, наблюдал за всем и качал головой.

— Ведь на самом деле всего этого нет. Это совместное произведение Кафки, Марка Твена и Мартини.

Макмерфи и Теркл забеспокоились, что все-таки слишком много света, пошли по коридору, выключая все, что светилось, вплоть до маленьких ночничков на высоте колена, и вскоре все утонуло в кромешной тьме. Теркл вынес фонарики, и мы играли в салки в инвалидных колясках, которые притащили из складского помещения; веселились вовсю, как вдруг услышали припадочный крик Сефелта и бросились на помощь. Он растянулся на полу рядом с большой девушкой Сэнди и дергался в конвульсиях. Она отряхивала юбку, глядя на него.

— Мне такого еще не приходилось видеть, — произнесла она тихо и благоговейно.

Фредриксон присел на колени рядом с Сефелтом, всунул ему бумажник между зубами, чтобы не прикусил язык, а потом помог застегнуть пуговицы на брюках.

— С тобой все в порядке, Сеф? Сеф?

Сефелт не открыл глаз, но поднял ослабевшую руку и вытащил бумажник изо рта. Губы его, покрытые слюной, вытянулись в улыбке.

— Все в порядке, — сказал он. — Только дайте мне лекарство и можете быть свободными.

— Тебе правда нужно лекарство, Сеф?

— Лекарство.

— Лекарство! — бросил Фредриксон через плечо, все еще не вставая с колен.

— Лекарство, — повторил Хардинг и нетвердой походкой направился с фонариком в аптечную комнату.

Сэнди посмотрела ему вслед остекленевшим взглядом. Она сидела рядом с Сефелтом и гладила его по голове, изумлению ее не было предела.

— Может, и мне что-нибудь захвати, — пьяным голосом крикнула она Хардингу. — Никогда ничего такого даже близко я не испытывала.

В коридоре раздался звон стекла, и вскоре Хардинг вернулся с двумя горстями таблеток. Он посыпал ими Сефелта и девушку так, словно бросил первый ком земли в их могилу.

— Боже милосердный, — возвел Хардинг глаза к потолку, — прими в свои объятия двух бедных грешников и приоткрой дверь для нас остальных, ибо являешься ты свидетелем конца, полного, неотвратимого, фантастического конца. Сейчас я понял, что происходит. Это последний наш пир. Мы обречены и должны собрать все свое мужество, чтобы смело встретить неминуемую гибель. На рассвете нас всех расстреляют. Сто кубиков каждому. Мисс Вредчет выстроит нас у стенки, и мы увидим ужасное и ненасытное дуло дробовика, в который она зарядит милтаун! таразин! либриум! стелазин! Махнет саблей и… бабах! Накачают всех транквилизаторами до полного одурения.

Он прислонился к стене, обвис и сполз на пол, таблетки высыпались из его рук и запрыгали во все стороны — красные, зеленые, оранжевые букашки.

— Аминь, — произнес он, закрывая глаза.

Девушка на полу пригладила юбку на длинных натруженных ногах, посмотрела на Сефелта, который все еще дергался, улыбаясь, в конвульсиях рядом с ней под лучами фонариков, и сказала:

— Никогда ничего подобного в жизни не видела.