Римская империя.

Декабрь 270 года — ноябрь 271 года

Рынок в Наиссе славился шерстью. На улице, ведущей к форуму, располагалось множество лавок, предлагавших жителям города шерсть в любом виде: мытую, чесаную, тонкорунную, грубую, белую и окрашенную.

Клавдия привела Елену в лавку Евтропия, торговавшую шерстяными нитями. Там в корзинах лежала пряжа блеклых цветов.

— А почему не торгуете яркой? — поинтересовалась Елена.

— Это баловство, — ответила Клавдия. — Красители нынче недешевы. Покрасить недолго, да вот только дорогие нитки покупатели брать не будут!

— Однажды постоялец нашего мансио приказал фуллонам выкрасить его полотно в красный цвет, — стала рассказывать Елена. — Я отыскала в библиотеке отца рецепт и купила красители. Конечно, в портовом городе выбор больше и цены ниже, но их можно поискать и в Наиссе.

В ответ Клавдия по-доброму улыбнулась:

— Ну, что же, попробуй, дочка.

В тот же день в сопровождении раба Оригена Елена отправилась в публичную библиотеку, здание которой возвышалось над форумом. Она бесшумно скользила в мягких кальцеях по мраморному полу вестибюля мимо бюстов великих авторов, но задержалась лишь у Эзопа, высеченного из лунского мрамора[1]. Глядя на него, с улыбкой припомнила, как отец читал его басни, голосом изображая животных.

Сердце сжалось от тоски. Здоровы ли отец и Иосиф? И что она делает в этом холодном краю, среди незнакомых людей? Где Констанций, какие тяготы он переносит?

Елена вытерла слезы и, отогнав печальные мысли, вступила в огромный зал. Ей тут же пришлось зажмуриться от яркого света, который лился откуда-то сверху. Когда она открыла глаза, то увидела многочисленные книжные шкафы, разделенные пилястрами[2]. Узкая галерея опоясывала помещение, давая доступ к свиткам на втором этаже.

Служитель проводил Елену к шкафам, где были размещены описания путешествий на греческом языке.

Преисполненная благодарности, она спросила библиотекаря:

— А на втором ярусе хранятся сочинения на латыни?

Пожилой служитель улыбнулся наивности юной читательницы:

— Наверху хранятся городские архивы.

Елена отыскала свиток Дионисия Фракийского и устроилась за столом в центре читального зала. Было холодно, однако теплая пенула ее согревала. Прокрутив свиток до нужного места, Елена переписала рецепты красителей на восковую дощечку.

Все необходимое для приготовления она отыскала в крошечной лавочке на форуме.

Скучающий торговец посетовал:

— Местные жители не оценили мой превосходный товар и предпочитают красить шерсть свеклой и сеном. Для такой благородной матроны, как вы, я сделаю скидку на корень марены[3] и белую землю[4]. Могу раскрыть секрет, который сделает красный цвет необыкновенно глубоким. — Он заговорщицки понизил голос: — Перед окраской пропитайте нити водой с добавлением оливкового масла. Вы вспомните обо мне и еще не раз придете в мою таберну![5]

Вернувшись в родительский дом Констанция, Елена с порога радостно сообщила:

— Я нашла старинные рецепты и купила двадцать мин[6] сушеной марены!

Свекровь поджала губы, не одобряя своеволие невестки.

Но Елена обняла ее, уговаривая:

— Ты столько всего знаешь, матушка. Научи меня красить нити!

Слово «матушка» само выскочило из уст Елены и растопило сердце Клавдии, она обняла невестку и пообещала:

— Завтра пойдем в красильню и опробуем твой рецепт.

Окрашивание нитей оказалось трудоемким и долгим делом. Только к Сатурналиям[7] корзина с клубками изумительного красного цвета оказалась в магазине Евтропия. Несмотря на высокую цену, пряжа была раскуплена в течение дня.

Сатурналии — праздник, который предписывал веселиться хозяевам и рабам всю неделю. Родители Констанция преподнесли Елене традиционные подарки — забавные восковые фигурки — и пригласили в храм Сатурна совершить совместное жертвоприношение. И тут ей пришлось признаться, что она христианка и чтит единого Бога.

Lawrence Alma-Tadema — Preparations for the festivities, 1866

Евтропий и Клавдия недовольно переглянулись и ушли без нее.

Когда в лабиринте рудничных туннелей во мраке и тишине Констанций осознал, что благородный легат Сервий Юлий провел его, как мальчишку, злость выбила из него остатки страха.

Но он был жив и хорошо помнил дорогу от грота до деревянного настила через провал. Если он туда доберется, то будет спасен. Констанций снял шарф, подарок отца, подрезал нить и, распустив вязание, смотал нить в клубок. Свободный конец зацепил за выступ и, разматывая клубок, осторожно двинулся вперед. Каждый тупиковый ход Констанций помечал кучкой камней, а нить возвращала его в исходную точку.

Духота вытягивала силы, лабиринт его вымотал, время исчезло. Констанций сел на землю и сделал несколько глотков из фляги. Воды осталось совсем немного.

Ощутив едва заметное движение воздуха, он встал и, нащупывая путь ногой, побрел навстречу потоку. В конце концов это спасло ему жизнь: при очередном шаге нога не нашла опоры. Констанций отшатнулся назад, присел на корточки и обследовал рукой край провала. Он бросил камень, звук падения раздался через семь ударов сердца. Внезапно его осенила мысль: помост через провал, по которому они прошли к семнадцатой штольне, убрали по приказу легата. Значит, он на правильном пути. Чтобы оказаться на свободе, надо преодолеть это препятствие.

Слева стена обрывалась в пустоту, а вот справа Констанций нащупал узкий карниз. Мысленно произнес короткую молитву: «Тебе, Иисус, вручаю свою судьбу» — и, прижавшись спиной к стене, ступил на карниз. Он сделал восемь маленьких шагов, на девятом карниз оборвался в бездну. Констанций набрал в легкие воздуха, оттолкнулся и полетел. Он жестко приземлился на другой стороне провала, ободрал колени и руки, но это уже не имело никакого значения.

Где-то впереди должны быть ступени.

Сотня осторожных шагов в темноте — и Констанций спустился на нижний уровень. Несколько минут он стоял и просто упивался сладостным воздухом, как вдруг услышал звук хлопнувшей двери и шаги. Из-за далекого поворота сочился слабый свет, который показался ему ярче солнца. Констанций дождался, пока затихнут шаги, и двинулся к боковому проходу, где слабый свет позволил увидеть нишу, в глубине которой пряталась грубо сколоченная дверь. Он толкнул ее и шагнул в темноту.

Констанций ощупью исследовал помещение, где вдоль стен тянулись полки со свитками и пачками прошитых документов. Эта находка навела его на мысль о настоящем учете, который велся в потаенной комнате в глубине рудника. Он взял наугад первый попавшийся свиток, сунул его за пазуху и вышел, прикрыв за собой дверь.

Через несколько минут, к немалому удивлению охранников, Констанций появился в гроте, сказал, что утром отстал от группы легата, показал свой мандат и потребовал коня. Было уже темно, и по всему выходило, что он блуждал в подземелье больше шести часов.

Когда Констанций достиг лагеря в Апулуме и вошел в жилище своих кавалеристов, они уставились на него, как на привидение.

— Ты жив, командир?! — декурион не скрывал своей радости. — Префект лагеря сообщил, что ты упал в пропасть, и приказал нам всем убираться.

— Еще повоюем! — пообещал Констанций.

В своей комнате он развернул похищенный свиток и понял, что это отчет о добытом золоте за весь предыдущий год. В нем были отметки об обозах, отправленных через Траянов мост, а также о перевозках через Данубий в Ратиарию, о которых государству не сообщалось. Таким образом, подозрения Констанция подтвердились. Тем же вечером он вместе с декурионом составил план дальнейших действий.

Ранним утром выздоровевший квестор выдал декуриону Констанция стопку тяжеленных липовых кодексов, и декурия[8], усиленная парой вьючных лошадок, покинула каструм Апулума. Однако направилась она не на юг, как было заявлено легату Сервию Юлию, а к золотому руднику.

У ворот форта Констанций разделил декурию на две группы: пятеро остались с лошадьми, получив наказ никого не выпускать, остальные последовали за своим командиром.

Carle Vernet (French, Bordeaux — The Triumph of Aemilius Paulus, 1789 (detail)

Констанций сунул в лицо префекту форта письмо императора, оттолкнул часового и, не обращая внимания на протесты, вошел со своими солдатами в рудничный туннель. Они добрались до тайной комнаты, где сидел пожилой квестор. При виде военных тот схватил масляную лампу и бросил ее на свитки. Констанций скинул лампу на землю, затоптал огонь и, оглушив квестора, оставил его лежать в стороне.

Люди Констанция сгребли в мешки все, что лежало на полках, и не мешкая двинулись к выходу.

У ворот Констанций рыкнул на префекта форта:

— До полудня никого не выпускать! — И скомандовал своим легионерам: — Декурия, рысью марш!

— Ты действительно думаешь, что они будут ждать до полудня? — спросил декурион, который скакал рядом.

— Конечно нет. Но немного времени мы выиграем. Доберемся до ближайшей станции в Бландиане, поменяем лошадей, и тогда догнать нас будет непросто.

Вскоре задул пронизывающий, холодный ветер, и серое небо стало ронять снежинки.

— Метель будет, — сказал декурион. — Точно знаю, я из этих мест.

Когда до ближайшего городка оставалось всего пять миль, замыкающий крикнул:

— Командир! За нами погоня!

Констанций оглянулся и увидел вдали, на изгибе дороги, цепочку всадников.

— Не меньше турмы, — оценил он и отдал команду: — В галоп!

Усталые кони прибавили скорости, и скоро промелькнул мильный столб. Осталось четыре мили, снег пошел гуще, и поднялась метель. За леденящими хлопьями казалось, что им удалось оторваться от преследователей, однако вскоре стало понятно: расстояние между ними неумолимо сокращается.

К дороге подступили холмы, поросшие лесом и, хотя деревья стояли голые, густой подлесок обещал укрытие.

— Мы сможем спрятаться в лесу, метель скроет следы! — прокричал декурион.

Констанций оценил обстановку. Силы не равны, чтобы принять бой, да и цена поражения была высока: документы не дойдут до императора, и воровство не будет наказано. Он приготовился отдать команду поворачивать в лес, как вдруг из снежной мути на них выскочила группа кавалеристов.

После секундного замешательства декурион заорал:

— Да это же наша турма! Ребята скакали в Апулум, чтобы объединиться с нами! Сальве, Бурджи и Тинко!

Обе турмы объединились и перестроились в боевой порядок, готовясь к столкновению. Констанций выехал вперед и остановился перед первой шеренгой.

Преследователи тоже остановились и выстроились в отдалении в таком же порядке.

Констанций крикнул:

— Кто старший?! Переговорим! — и медленно двинулся вперед.

От противоположной шеренги отделился всадник и шагом поехал навстречу. Сквозь снежные хлопья и надвинутый до бровей шлем трудно было различить черты лица легионера.

Всадники сблизились.

— Ты знаешь, кто я и чью волю исполняю? — не выпуская из рук мандат, Констанций дал прочесть его командиру легионеров. — А это письмо императора: с печатью и предписанием. Теперь, командир, выбирай, чей приказ тебе выполнять — легата или императора. Сам понимаешь, мы не сдадимся.

Легионер сжал губы, лицо его оставалось неподвижно, а взгляд устремился в бесконечность. Наконец он моргнул и сказал:

— Не должен я перечить воле императора. И своих людей за легата положить не хочу. Желаю тебе выполнить приказ, преторианец!

Они развернулись, и каждый поскакал к своей турме.

Хозяева и рабы отправились в храм Сатурна, и в доме не осталось людей; сделалось непривычно тихо. Елена была в своей спальне. Всего одну ночь провели они с мужем в этой комнате. Теперь ей было одиноко в незнакомом городе рядом с новыми родственниками. Душа обращалась к богу: «Иисус, дай силы моему мужу, сыну Божьему Констанцию, пройти воинские испытания с честью, сохрани ему здоровье, огради его от опасностей». Елена молилась о Констанции и, казалось, видела то, на что смотрели его глаза: занесенные снегом холмы, окованные железом ворота и суровых военных в тяжелых доспехах.

Она скучала по дому. Каждый день добавляла по строчке на узкую полоску льна — писала отцу про все интересное и новое. Когда полоска будет заполнена, Елена скатает ее в рулон и отправит военной почтой в Дрепан.

Неизвестно, как сложатся отношения с родителями Констанция после того, как они узнали, что она чтит Иисуса. Но грустить и бездельничать было не в характере Елены. Она пересмотрела все рецепты красителей и обнаружила верный способ удешевить окраску: если к корню марены добавить ржавчины, то его уйдет меньше, а цвет пряжи приобретет пурпурный оттенок.

Елена подсела к оконцу, достала абак и стала считать.

Когда родители возвратились из храма, они пригласили Елену за праздничный стол. В Сатурналии к столу садились вместе все домочадцы. Рабы с удивлением наблюдали за невесткой хозяев, которая не подняла чашу во славу Сатурна и не выплеснула вина в жертву богу. Однако после нескольких тостов на нее перестали обращать внимание, и она незаметно ускользнула в свою комнату. Ей не терпелось вернуться к расчетам, в голову пришла еще одна мысль, требовалось рассчитать затраты и прикинуть ожидаемую прибыль.

Праздничная неделя продолжалась, все отдыхали, ходили друг к другу в гости и навещали родственников. В харчевнях разрешались азартные игры, и оттуда доносились горестные вопли проигравшихся и хохот счастливчиков.

В один из вечеров Евтропий и Клавдия попросили Елену рассказать им о своей вере. Через окошки в комнату заглядывала зимняя синева, и потрескивал огонь в очаге, освещая оранжевым светом их лица. Елена рассказала об Иисусе, учившем любить ближнего и несправедливо казненном. О всемогущем Боге Отце, который простил людей, виновных в смерти сына, и воскресил Иисуса. Еще о том, что смерть тела освобождает душу для вечной жизни в царстве небесном.

С этого дня вечерние беседы стали доброй традицией. Елена открывала Септуагинту и Евангелия, сама переводила с греческого на латынь, отвечала на вопросы домашних. Конечно, ей не хватало мудрости Иосифа, но многие мысли стали понятнее для нее самой.

Неделя праздников завершилась, у очага снова уселись прядильщицы, а Елена получила право говорить о делах. Она показала свекрам свои расчеты, которые подтвердили, что покраска в красный цвет может быть выгодной.

— Мы значительно уменьшим расходы, если купим краситель оптом в Наиссе, а потом отправим Оригена в ближайший порт и закупим краситель там.

— Уж больно ты бойкая… — покачал головой Евтропий.

— Конечно, самим выращивать марену намного выгоднее, но тогда нужно сходить в библиотеку и поискать в книгах, как это делается. Давайте установим в красильне еще один котел и пробуем выкрасить шерсть в розовый и в пурпурный цвет.

— Да где же взять на все это средства?

— Я дам эти деньги из своего приданого.

Евтропий продолжал качать головой, но Клавдия быстро почуяла выгоду, и они втроем увлеченно обсудили детали. Прикинули, что запасы шерсти на исходе, но скоро весенняя стрижка, и появится возможность развернуться.

Клавдия завороженно смотрела, как пальцы Елены порхают над абаком, и это было похоже на волшебство — она вычислила будущую прибыль и назвала число.

— Даже если прибыль будет в два раза меньше, этого хватит! — воскликнул Евтропий.

А потом они закупили оптом всю марену в лавчонке на форуме.

Пересчитывая монеты, продавец радостно приговаривал:

— Я знал, почтенная матрона, что вы еще придете в мою таберну!

Вторую партию окрашенных нитей в лавке Евтропия продали быстрее, чем первую. Вскоре раб Ориген отправился в Дирахиум, крупный порт в четырехстах милях от Наисса, с приказом закупить большую партию марены и белой земли.

Клавдия и Елена подолгу колдовали в красильне, добавили в разных пропорциях ржавчину и наконец получили пурпурный цвет. Образцы, протравленные каплями оливкового масла, переливались на солнечном свете всеми оттенками фиолетового и привлекали самых придирчивых покупателей.

Joseph Coomans — Roman women, 1840-1889

К концу января запасы марены закончились, и Ориген с возом, груженным красителем, прибыл весьма вовремя. Его сопровождал купец, желавший закупить большой объем красной пряжи. У него был огромный заказ для императорской армии, и он был готов ждать, пока пряжу выкрасят.

Работы прибавилось всем, каждый человек в хозяйстве Евтропия и Клавдии был на счету. В один из таких дней, полных хлопот, к дому прискакали два кавалериста с долгожданным письмом от Констанция.

Не сдержав счастливой улыбки, Елена сломала печать и быстро пробежала глазами по строкам. Потом прочитала письмо родителям. В письме Констанций сообщал, что здоров, очень занят и ждет приезда Елены в Дробету. Он просил жену поторопиться и в скорейшем времени выехать к нему вместе с сопровождающими, которые доставили ей письмо.

Ориген спешно приготовил карруку. Елена уложила сундуки. Клавдия собрала посылку для сына (она хорошо знала, что нужно солдату — носки, шарф и туника), а также приготовила для невестки теплую одежду. Евтропий снабдил Елену провизией, которой хватило бы и для путешествия в Рим. До Дробеты было всего каких-то сто тридцать миль.

Тепло простившись со свекрами, Елена тронулась в путь. В дороге у нее было время подумать. Помимо радости от предстоящей встречи с мужем было какое-то предчувствие: неспроста он вызвал ее, да еще и выделил свиту.

На Траянов мост каррука и конники въехали ясным морозным днем. Как и Констанций, Елена пошла пешком. До этих пор она не предполагала, что река может быть настолько широкой, а мост — длиннее, чем городская улица. У берегов Данубия намерз мощный лед, но там, где течение было сильным, темная вода пробила себе дорогу. Мост был так высок, что, если идти рядом с перилами и смотреть вдоль реки, казалось, будто плывешь по воздуху.

На другом конце моста Елена неожиданно для себя попала в объятия Констанция. Он разговаривал с часовым и, когда увидел Елену, быстрым шагом направился к ней. Они обнялись, Елена прижалась лбом к его колючему подбородку, вдохнула родной запах, заглянула в любимые глаза и в который раз удивилась: за что ей такое счастье?

Констанций и Елена приняли приглашение центуриона остановиться в его доме. Остаток дня они устраивались в маленькой комнате над гостиной, в которой пылал очаг. После того как она перецеловала все его шрамы и не обнаружила новых, после ласк, рассказов и снова ласк Елена спросила:

— Почему ты послал за мной?

— Потому что люблю тебя, — Констанций смотрел на нее глазами, в которых читались восхищение, благодарность, нежность и другие прекрасные чувства, из которых слагается любовь. — А еще потому, что в твоей помощи нуждается государство.

— Не верю!

— Завтра ты все узнаешь.

Они еще немного пошептались, и Констанций уснул. Елену переполняло и не давало уснуть счастье, но в то же время в глубине души поселилась горькая мысль: если бы не государственное дело, послал бы за ней Констанций?

Утро было чудесным: ярко светило солнце и местами подтаивал снег. Каструм Дробеты был рядом с домом центуриона. Когда Констанций привел Елену в квесториум[9], квесторы с удивлением уставились на нее, подняв головы от абаков.

— Дело у нас движется медленно. Моя жена Елена призвана служить в нашей вексилляции, она хорошо умеет вести дела и расчеты. С этого дня вы все будете выполнять ее указания.

Елене выделили комнату, стол и абак. Она изучила задание императора, и Констанций показал ей хранилище, заполненное кожаными мешками со свитками, собранными со всей Дакии.

Елена потребовала списки крепостей и рудников. Для примера сама рассортировала один мешок и разложила документы по пачкам. Просуммировала, сделала предварительные записи на восковых дощечках, а итог записала в главный кодекс, предназначенный для представления императору.

После этого она выучила квесторов сортировать документы, производить расчеты и предоставлять данные для записи в кодекс. Дело пошло быстрее, уже через три дня квесторы работали самостоятельно, а Елена занялась документами золотых и серебряных рудников.

Lawrence Alma-Tadema A Roman Scribe Writing Dispatches, 1865

Разобравшись с записями, она постигла суть двойного учета. Половина добытого золота и серебра уходила из-под контроля государства.

В одну из ночей Елена сказала Констанцию:

— Эти документы стоят больше, чем золото! Наверное, трудно было их раздобыть?

— Трудно быть мужем такой проницательной жены, — ответил Констанций.

Он коротко рассказал ей о своих приключениях, опуская самые неприятные эпизоды. Но подробности Елена выведала в течение последующих ночей, приходя в ужас, обнимая и ища у него утешения.

По окончании работы Елена перелистала страницы кодекса и задумчиво призналась Констанцию:

— Я знаю, для чего императору этот кодекс. Из него Аврелиан узнает истинную стоимость добытого в Дакии золота и серебра. Я знаю ее и делаю вывод: провинция Дакия — тяжкое бремя для государства.

— Но ведь количество золота увеличивается! — возразил Констанций.

— На содержание военных частей, рудничных рабов и общественных зданий тратится в десять раз больше, чем добывается.

— А как же войны императора Траяна?! — с жаром воскликнул Констанций. — После них империя процветала!

— Траян захватил золото даков, которое копилось столетиями. В те времена рудники приносили огромную прибыль, но позднее копи истощились.

— И как, по-твоему, следует поступить Аврелиану?

— Вывести из Дакии войска, переселить жителей и укрепить границу вдоль Данубия.

Констанций усмехнулся:

— Да это все равно что руку отрубить!

— Чтобы спасти все тело, придется пойти на ампутацию.

К концу короткого месяца февраля был сформирован итоговый кодекс, и почтовый голубь вылетел в Рим с донесением. Ровно через двадцать дней император со свитой прибыл в Дробету.

Аврелиан расположился по-солдатски, в каструме, и в первый же день вызвал к себе Констанция. Прочитав отчет о хищениях, император пролистал кодекс и, задержавшись на страницах о золоте и серебре, сделал закладку.

— Квестор, который трудился над отчетом, ясно мыслит. Я бы забрал его в свою квесторию.

— Это невозможно, верховный командующий. Кодекс составляла моя жена.

Брови императора удивленно поползли вверх, а губы растянулись в усмешке:

— Хочешь сказать, что твоя жена делала выводы о состоянии Дакии?

— Да, верховный командующий. Дакия — тяжкое бремя для государства.

Услышав эти слова, Аврелиан громко расхохотался:

— Даже я не смог бы выразить мысль яснее. Где же ты нашел это сокровище?

— Отец Елены владеет постоялым двором в Дрепане, она с детства помогала ему с расчетами.

Задумавшись, император поинтересовался:

— Может быть, она и совет полезный дала?

— Так и есть, верховный командующий. Елена сказала, что из Дакии необходимо вывести войска, переселить жителей и укрепить границу вдоль Данубия.

— Ну, это уже слишком! Завтра в полдень я собираю большой совет!

Каково же было удивление Констанция, когда на совете император Аврелиан объявил, что Рим уходит из Дакии. Переселение мирных жителей на пустующие земли Мезии и Фракии он поручил Констанцию. Далее император приказал завершить укрепление границы вдоль Данубия и до конца ноября вывести из Дакии все войска.

После совета Аврелиан жестом подозвал Констанция.

— Рад назначению?

— Я бы предпочел воевать в действующей армии, — смиренно ответил тот.

— Вояк хватает. Толковых правителей мало. С таким советником, как у тебя, можно управлять империей! — Аврелиан расхохотался и хлопнул Констанция по плечу.

Кто действительно был рад назначению Констанция, так это Елена. Она кружилась вокруг него, хлопала в ладоши и пела о том, что весну, лето и осень они будут вместе, и Бог услышал ее молитвы.

Но как же быстро летело время! Уже в середине июля Констанций стоял на Траяновом мосту под палящим солнцем и наблюдал за нескончаемым потоком переселенцев, покидающих Дакию.

Теперь он командовал алой[10]. Его кавалеристы руководили движением четко и слаженно, разделив мост на четыре полосы. По трем движение шло на правый берег, а по одной — на левый. На правом берегу переселенцам указывали путь к их новым участкам земли.

По ближней полосе медленно тащилась повозка с клеткой, окруженная стражниками. Как только она приблизилась, Констанций разглядел внутри нее человека, в котором узнал Сервия Юлия, благородного легата и казнокрада. Его лицо заросло щетиной, волосы спутались, а туника стала такой грязной, что пурпурные полосы были едва различимы.

— Воды… — прохрипел заключенный.

Констанций протянул ему флягу. Сопровождавший военный покосился на знаки различия и недовольно буркнул:

— Это государственный преступник, не велено баловать.

— Куда везете? — спросил Констанций.

— В Рим, на казнь!

Сервий Юлий напился, и взгляд его прояснился.

— Это ты, проклятый провинциал! — воскликнул он. — Будь ты проклят!

Повозка-клетка поехала дальше, из нее долго еще доносились ругательства благородного патриция.

Многих усилий стоило Констанцию подобрать подходящие земли для переселенцев из Дакии. Они должны были располагаться вдоль Данубия, вблизи от общественных дорог. Армия выделила землемеров, но его кавалеристам пришлось заниматься несвойственной им работой — оформлением документов на участки. Половина подготовленных владений уже обрели хозяев, и на них зрел урожай. Констанций планировал, что все участки будут востребованы до конца ноября, ибо императорский указ гласил: первого декабря легендарный Траянов мост, простоявший сто шестьдесят пять лет, будет разрушен.

Вечерами Констанций не отказывал себе в удовольствии искупаться в Данубии — возле каструма была удобная заводь, где учили плавать новобранцев. По возвращении домой он всегда находил жену в перистиле, куда выходили двери их летней спальни. В последнее время Елена хранила загадочный вид, и Констанций пытался выяснить причину. Она же всячески уходила от ответа, расспрашивала, как прошел день, показывала прочитанные свитки.

Но однажды Елена торжественно заявила:

— Мой дорогой муж, у нас будет ребенок!

Констанцию потребовалось несколько секунд, чтобы осознать эту новость.

— Когда он родится?

— В конце февраля или в начале марта.

— Какой подарок ты преподнесла мне, любимая! — он обнял жену.

Весь вечер они строили планы и вспоминали тот благословенный день, когда повстречали друг друга.

Император Аврелиан в это время во главе своих легионов очищал территорию от воинственных племен остготов на левом берегу Данубия. Осенью римляне окружили и уничтожили их армию во главе с вождем Каннибадом. После этого войска оставили Дакию. Каструмы и форты опустели.

Ноябрь заставил деревья потерять последние листья, низкие тучи роняли капли дождя. Констанций и Елена покинули Дробету вместе с последней турмой. Движение на обреченном мосту было прекращено, доски настила сдирали и грузили на повозки, запряженные терпеливыми волами. Спустя несколько дней от моста остался лишь остов — дубовые балки в сложном переплетении арок. Разобрать прочную конструкцию не смогли, и было решено предать мост огню. Балки обильно пролили каменным маслом[11] и подожгли. Много часов пылал легендарный Траянов мост, роняя в темную воду горящие обломки конструкций.

В тот день история римской Дакии подошла к концу.

Остров Родос, Эгейское море.

Лайнер «Олимпик».

Наше время

Когда Элина, Нинель Николаевна и Лидия сошли на причал, к ним сразу подъехал полицейский фургон. Последним по трапу яхты спустился Богдан. Болгарин сообщил офицеру, что это он позвонил в полицию, и пообещал рассказать все подробности в участке.

Четверо экскурсантов вконец измотались плаваньем, которое больше походило на рысканье по волнам. Навигационное оборудование судна было устаревшим, и Богдан не смог его подключить. Путь к Родосу пролагали по солнцу и по наитию, тем не менее все закончилось благополучно. По прошествии нескольких минут после прибытия фургон повез их в полицейский участок. Проезжая по территории порта, они увидели, что «Олимпик» стоит на своем месте, и это всех успокоило.

В участке им сообщили, что капитан экскурсионного катера заявил в полицию о происшествии на острове Эзр, но сделал это лишь утром. Свое поспешное бегство из лагуны он объяснил тем, что бандиты приказали ему убираться. У них было оружие, и он не стал с ними спорить.

— Что же капитан не позвонил в полицию вчера? — с усмешкой спросил Богдан.

Греческий полицейский невозмутимо ответил:

— От пережитого страха у старика прихватило сердце. Не будем тратить время, — открыв дверь допросной, он указал рукой: — Вам сюда.

— Только мне? — уточнил Богдан.

— Женщин будут допрашивать в других помещениях.

— Нас в чем-то обвиняют? — Нинель Николаевна возмущенно смерила взглядом полицейского. — Не верю своим ушам! Вам следует навести порядок на своих территориях! Вчера во время экскурсии нас едва не убили!

— Прошу пройти в соседнюю комнату, мэм, — сказал полицейский, после чего осведомился: — Девочка ваша?

— Она моя внучка!

— Возьмите ее с собой.

Элину завели в третью комнату и оставили там ждать. Она хорошо понимала, что происходит: сначала с них снимут показания, потом их сравнят и, если факты совпадут, скорее всего, отпустят. Затем по факту убийств и нападения возбудят уголовное дело, но чем все закончится, они узнают не скоро.

— А может, и вообще не узнаем… — проговорила Элина и обернулась на звук открывшейся двери.

В допросную вошел долговязый человек в форме.

— Здравствуйте, — он заговорил на английском. — Я — следователь Гераклидис. Давайте поговорим.

Для начала офицер выспросил у Элины личные данные и, заполнив обязательные графы протокола, задал вопрос по существу:

— Расскажите, что случилось после того, как вы прибыли на остров Эзр и поднялись на скалу.

— Если в общих словах — на нас напали бандиты.

— А если не в общих? — уточнил полицейский.

— Сначала мы увидели вертолет. Он приземлился у крепостной стены, оттуда выскочил человек и напал на Богдана Апостолова.

— Вам знаком этот человек?

Чуть помедлив, Элина проронила:

— Пожалуй…

— Назовите его имя.

— Серхат. Он был нашим экскурсоводом в Херсеке.

— Вот как? — офицер удивленно хмыкнул. — Выходит, теперь он сменил профессию?

— Мы этому тоже удивились.

— Как дальше развивались события?

— Со стороны лестницы появились еще двое…

— Сообщники Серхата? — спросил офицер.

— Скорее наоборот… — невесело усмехнулась Элина.

— Пожалуйста, поясните.

— Они расстреляли Серхата из автомата.

— Та-а-ак… — полицейский записал в протокол несколько фраз. — Что было дальше?

— Эти же двое расстреляли вертолет, и он вместе с пилотом рухнул с обрыва. После этого Серхат перестрелял их из пистолета.

— Его разве не убили?

— Ранили. Но он тоже умер.

— Четыре трупа… Серьезное дело.

— Еще один раненый.

— Кто? — не сообразил полицейский.

— Богдан Стоянов. Его ударили пистолетом по голове. Он потерял много крови и какое-то время был без сознания. Так что не слишком рассчитывайте на его показания.

— Приму к сведению. Надеюсь, пожилая дама сознания не теряла?

— Нет, но они с внучкой прятались за крепостной стеной.

— Было бы хорошо, если бы она подтвердила ваши показания, — сказал офицер.

— Подтвердит. Я в этом уверена, — проговорила Элина. — Вам необходимо направить на Эзр оперативную группу.

— Она уже там. Мы направили туда полицейский катер. — Он развернул протокол и протянул ручку: — Прочтите и распишитесь.

— Да, конечно. — Элина пробежала глазами текст и расписалась. — Теперь я могу идти?

— Пока оставайтесь здесь. Должен предупредить: вам придется дать показания в процессе расследования, а потом в суде.

— Я это знаю.

Попрощавшись, офицер скрылся за дверью. Примерно через час Элину вывели из допросной и усадили в тот же фургон, где уже сидели Богдан, Нинель Николаевна и Лидия.

Профессорша прижимала к себе внучку и обеспокоенно восклицала:

— Лидочке нужно к врачу! Везите нас на «Олимпик»!

После того как четверо путешественников ступили на палубу лайнера, «Олимпик» отдал швартовы и лег на курс. Следующим пунктом прибытия значился Тель-Авив.

Нинель Николаевна с Лидией сразу направились в лазарет. Элину и Богдана еще на трапе перехватил следователь Айзак Таскиран.

Оказавшись в комнате для совещаний оперативной группы, Элина выплеснула на него свое возмущение:

— Мы оба вторые сутки на ногах! Нам нужен отдых! Богдану требуется перевязка! — Она переводила взгляд с Таскирана на его помощника Ядигара и обратно. — Вы не смеете нас задерживать!

— Успокойтесь, Элина Коган! Вы закаленный человек, вам хватит выдержки. Всего полчаса, не больше.

— С какой целью нас задержали? — спросил Богдан. Он был измучен и бледен, повязка его голове пропиталась кровью, на лице появился багровый кровоподтек.

— Вам придется рассказать, что случилось на острове, — произнеся эти слова, Таскиран перевел взгляд и в упор посмотрел на Богдана: — А вам — объяснить, почему сошли на берег без сопровождающего.

— Я лично вам ничего не должен, — вспыхнул болгарин. — Сами прозевали, сами и объясняйте. И вот что я вам скажу: хватит меня сопровождать. Если бы я захотел сбежать, я бы на корабль не вернулся.

— Предположим, что это так, — Таскиран неожиданно улыбнулся. — Неплохо вас разукрасили!

— Небось, жалеете, что не вы?

— Не говорите банальностей, — нахмурился следователь. — Невелико удовольствие.

— Прошу вас, давайте быстрее! — взмолилась Элина. — Мне нужно в душ! В конце концов, я очень хочу есть!

— Сами себя задерживаете, — Ядигар пригласил их жестом присесть. — Кто из вас будет рассказывать?

— Я! — вызвалась Элина.

Богдан жестом велел ей утихомириться.

— Рассказывать буду я.

— Ты был без сознания, — возразила она.

— Не до такой степени. Я многое слышал, а если что-нибудь пропущу, ты дополнишь.

Богдан рассказал обо всем куда лучше, чем смогла бы Элина. Он подметил такие детали, о которых она забыла, или даже те, что она упустила из виду. Например, упомянул, что Серхат назвал Элину еврейской сучкой.

Не придав этому значения тогда, теперь она удивилась:

— Как он узнал?

— Вероятно, у него есть информаторы, — предположил Таскиран.

— Где? — не сразу понял Богдан.

— Здесь, на борту корабля.

Элина недоверчиво покачала головой, но другого объяснения у нее не нашлось.

— Вопрос к Стоянову! — сказал Ядигар. — По вашему мнению, события на острове Эзр связаны лично с вами?

Немного помолчав, Богдан кивнул и выдавил из себя лишь одно слово:

— Частично…

Элина торжествующе проронила:

— Так я и знала.

— Молчите! — одернул ее Таскиран и перевел взгляд на Богдана: — А вы продолжайте.

— Это касается тех двоих, кто приплыл к острову на яхте и поднялся к замку по лестнице.

— Кто они такие?

— Имен я не знаю.

— Чего хотели? — настойчиво спросил Ядигар.

— Убить меня, — ответил Богдан.

— Кто их прислал?

— Человек, купивший виллу моей бабушки.

— Очередная шутка?! — грозно пророкотал Таскиран и вдруг закричал: — Хватит паясничать! Здесь вам не цирк!

— Я говорю серьезно. Выслушайте меня, и тогда все поймете.

— Говорите… — Айзак Таскиран с недовольным лицом откинулся в кресле и приготовился слушать.

— Два года назад умерла моя бабушка. Я, кстати, ее любил.

— Ну-ну… Продолжайте!

— По завещанию мне отошла ее вилла в Варне.

— Дорогая? — с неожиданным любопытством спросил Таскиран.

— Шесть миллионов евро.

— Ого! — присвистнул Ядигар. — Бабушка вас тоже любила.

— Старушку не трогайте… — проронил болгарин. — Она была замечательной.

— Как связана вилла бабушки с нападением?

— В начале этого года я продал ее серьезному человеку из Бухареста.

— При чем здесь это?

— В болгарском законодательстве, если вы не знаете, предусмотрена возможность продажи недвижимости с обременением.

— Вилла была в залоге? — предположил Таскиран.

— На момент договоренности — нет. Мой адвокат предоставил справку. Но такие справки в Болгарии, как бы это сказать… они скоропортящиеся.

— То есть?

— Предположим, вы взяли такую справку и предоставили покупателю. В тот же день можете заложить виллу, и долг перейдет на нового владельца.

— Вы так и сделали! Ах вы мошенник! — воскликнул Ядигар. — Теперь человек из Бухареста гоняет вас, словно зайца! Будьте уверены, за такие деньги вас рано или поздно подстрелят!

— Дело в том, что я здесь ни при чем, — Богдан тяжело вздохнул. — Виллу продавал адвокат.

— Хотите сказать, что…

— Он заложил виллу по доверенности, — сказал Богдан. — А тех двоих парней я видел в Бургасе. Они следили за мной, но мне показалось, что я от них оторвался.

Молчавшая до сих пор Элина стремительно вмешалась в разговор:

— Этот вопрос необходимо решать! Что, если румын пришлет новых киллеров?

— Надеюсь, до этого времени я с ним расплачусь. — Богдан поднял глаза и посмотрел на следователя: — Теперь вам известно, что нападение не связано с убийством на лайнере.

— Информация подлежит проверке, — вмешался Ядигар.

— Проверяйте, — устало бросил болгарин.

— И не забудьте выяснить личность Серхата! — опять вмешалась Элина. — Он в эту историю как-то не вписывается.

— Это сделают греки. Будет результат, они сообщат, — сказал Таскиран и бросил Богдану: — Вас не задерживаю.

— Я тоже могу идти? — поинтересовалась Элина.

— Вы останьтесь. Мне нужно кое-что сообщить.

Богдан взглянул на Элину, словно проверяя, стоит ли ему уходить.

Она кивнула:

— Иди.

Ядигар распахнул дверь, дождался, пока выйдет болгарин, и плотно ее закрыл.

— Слушаю, — проговорила Элина.

Таскиран подошел к столу, отыскал нужный документ, не отдавая Элине, произнес:

— Пришли результаты сравнительной экспертизы волос.

— Что там? — заинтересовалась она.

— Один волос ваш.

— И это неудивительно. Наволочка побывала на моей голове.

Таскиран швырнул документ на стол.

— Второй принадлежит неизвестному мужчине.

— Есть претенденты на вакантное место?

— Пока ни одного.

— Когда появятся, непременно мне сообщите.

Элина встала и направилась к выходу, и Ядигар предупредительно распахнул перед ней дверь.

Прежде чем подняться в свою каюту, она спустилась в лазарет. Сунулась в кабинет врача, увидела полуобнаженного мужчину и тут же закрыла дверь. Потом, поразмыслив, снова приоткрыла и заглянула в щелочку, чтобы как следует его рассмотреть.

Это был невысокий щуплый человек лет сорока пяти, стоявший спиной к двери. Элина увидела длинные с проседью волосы, которые были прибраны в хвостик, и татуированные змеями руки.

Внезапно за ее спиной прозвучал голос доктора:

— Мадемуазель Элина! Я же сказал, что вам приходить не надо.

Она захлопнула дверь и резко обернулась:

— Хотела узнать про девочку. Она сегодня к вам обращалась.

— Лидия? — врач вежливо улыбнулся. — Мы провели обследование, она совершенно здорова.

— Где она сейчас?

— Вероятно, в своей каюте с бабушкой.

Элина сделала несколько шагов в сторону лестницы, явно собираясь уйти, но потом вдруг развернулась и спросила:

— В вашем кабинете мужчина. Кто он такой?

— Пациент, — в голосе доктора прозвучало недоумение. — Член экипажа из числа ресторанного персонала.

— Имя не назовете?

— Франк Гесси…

Наткнувшись на непонимающий взгляд, она дала задний ход:

— Впрочем, это неважно… Прошу прощения за любопытство.

Когда Элина снова появилась в комнате совещаний, следователь Таскиран и его помощник были удивлены.

— Что-нибудь забыли? — предположил Ядигар.

— Я только что видела человека, внешность которого совпадает с приметами, данными Себастианом!

— Имеете в виду работника ресторана Франка Гесси? — с усмешкой уточнил Таскиран. — Он уже в разработке.

— Что вам известно? — Элина прошла к столу и села, давая понять, что ждет объяснений.

— Какая же вы напористая! — Таскиран уселся напротив и коротко перечислил: — В означенное время в Кушадасы подозреваемый имел выходной и сходил на берег. Мы сделали запросы и выяснили, что этот тип брал в прокат автомобиль.

— Себастиан его опознал?

— Не то чтобы точно. Преступника он видел со спины.

— Почему не сказали мне?

— Вы в это время воевали на острове Эзр, — съехидничал Ядигар. — Но если серьезно, мы ждем данные GPS, отчет о маршруте арендованного им автомобиля. Хотим выяснить, был ли подозреваемый в месте нападения.

— Какая-то ерунда… — Элина потрясла головой. — Я не знаю его! Ни разу раньше не видела!

— Как опытный человек, я имею в виду службу в военной прокуратуре, вы должны понимать: для того, чтобы убить человека, необязательно с ним знакомиться.

— Но я опасаюсь за свою жизнь. А что, если Франк Гесси снова нападет на меня или, например, выкинет за борт?

— Не сомневаюсь, что теперь, зная об опасности, вы сумеете постоять за себя, — сказал Таскиран и добавил: — Не забывайте запирать дверь каюты.

У входа в ресторан Элину поджидал Ердын Экинджи. Казалось, что он вот-вот упадет в обморок от чрезмерного сочувствия.

— Что с вами произошло?! Вчера мы с епископом Чезарини ужинали только вдвоем, и это было ужасно!

— А вы разве не слышали?.. — задавая вопрос, Элина намеревалась узнать, что ему известно, и только потом решить, стоит ли говорить.

— Вчера — полный вакуум. Но сегодня епископ рассказал, что на вас напали.

— Откуда он знает?

— С его-то связями? — усмехнулся Экинджи. — И вы еще спрашиваете.

Элина взяла его под руку:

— Идемте. Обсудим все за столом.

Ужин проходил практически в полном составе, не было только Лидии. Профессорша настояла, чтобы девочка поела в каюте.

— Лидочке надо отдохнуть. Речь идет не о физическом здоровье, меня больше волнует ее эмоциональное состояние. Детская психика — хрупкая, еще неизвестно, чем все это для нее обернется.

— Благодарение Господу, все вы остались живы, — сказал Теофилус Чезарини. Взглянув на Богдана, он по его лицу оценил последствия нападения: — То, что я вижу, весьма и весьма печально.

— Испытываю такие же чувства, когда смотрю на себя в зеркало, — улыбнулся болгарин.

Нинель Николаевна полезла в сумочку, висевшую на спинке стула:

— Элина, дорогая, хочу возвратить ваш оберег, — профессорша протянула его через стол. — Не знаю, как благодарить, вы спасли мою внучку.

— Рада, что помогла, — Элина привстала с места и забрала кулон.

— Знаете, я, как теперь говорят, погуглила и нашла информацию о церкви в Троицком, — продолжила Нинель Николаевна.

— Да что вы…

— Представьте себе, она восстановлена и по-прежнему называется Церковью Животворящего Креста Господня.

— Считаете, совпадение? — поинтересовалась Элина.

— В каком смысле?

— На острове Эзр мы с вами предположили, что деревянная часть кулона — это частица Животворящего Креста, который привезла из Иерусалима Святая Елена.

— Можно предположить, что святыня хранилась в ковчежце, — сказала профессорша. — Грабители выкинули содержимое, а серебряный ковчежец забрали.

— Позвольте взглянуть… — заинтересовался епископ и, получив кулон, внимательно его рассмотрел. — Вне всяких сомнений, древесине более тысячи лет, и выжженный крест наводит на определенные мысли.

— Вы, как и полагается священнослужителю, осторожны в оценках, — заметила Нинель Николаевна. — Я же, в отличие от вас, выразилась много яснее: не исключаю, что это часть Животворящего Креста.

— Не берусь об этом судить, но, думаю, это маловероятно. На территории Европы есть несколько храмов и монастырей, в которых сохраняют частицы святыни. Навскидку это Италия, Австрия, Бельгия, Германия, Кипр…

— В Черногории тоже есть, — подсказал Богдан.

— Тебе-то откуда знать, — усомнилась Элина и перевела взгляд на профессоршу: — А что же в России?

— Слышала, что частица Животворящего Креста хранится в Сретенском женском монастыре, — припомнила Нинель Николаевна. — Но будем рассуждать объективно: если собрать все существующие частицы, получится не один крест, а несколько.

— Крест Иисуса — наша победа. Христос воскрес из мертвых силой Божией, — с некоторым пафосом произнес Чезарини. — Вы же пытаетесь низвести эту тему к ничтожным истинам. Император Константин отправил мать для отыскания Животворящего Креста в Иерусалим. Царица Елена предприняла раскопки на Голгофе и милостию Божией обрела христианскую святыню.

— Это если говорить о христианской легенде, — аккуратно уточнила профессорша. — Но если внимательно прочитать исторические свидетельства, в том числе церковных историков, становится ясно, что, прежде чем послать престарелую мать в Иерусалим, император Константин поручил иерусалимскому епископу Макарию отыскать все места, связанные с Иисусом. Макарий провел изыскания и обнаружил их в горе под языческими храмами Юпитера и Венеры.

— Повторяю вам, упрямая женщина, — епископ начал сердиться, — Животворящий Крест был обретен Святой Равноапостольной царицей Еленой.

— А я и не спорю, — миролюбиво заметила Нинель Николаевна. — Но это случилось уже после того, как по приказу иерусалимского епископа разрушили языческие храмы и срыли половину Голгофы. Вот тогда, по свидетельству древних историков, Елена разглядела в горе ступени, спустилась вниз и оказалась в заброшенной каменоломне или цистерне, куда в дождливый сезон горожане запасали воду. Там она обнаружила несколько перекладин[12] от крестов. Среди них была одна, которая хорошо сохранилась. Так что никаких проверок на мертвецах она не устраивала[13].

— Вы неверно трактуете ключевые события христианства, — сдержанно проговорил епископ.

— А у нас только два пути: рассматривать более или менее реальные факты, что мне как ученому нравится больше, либо придерживаться христианской трактовки, которая ничего общего с реальностью не имеет.

— Реально то, и вы с этим не поспорите, что главной заслугой императора Константина и его матери, царицы Елены, был созыв Вселенского собора в Никее[14]. Их деятельность положила начало строительству истинно христианской империи.

Выслушав епископа, Нинель Николаевна безапелляционно заметила:

— Нет никаких сомнений, что всеми действиями Константина руководила его мать.

— В таком случае возникает вопрос, — вмешалась Элина. — Почему Святая Елена выбрала христианство? Ведь на роль государственной религии претендовал культ Юпитера или, например, Sol Invictus[15]. Любая из этих религий могла стать приоритетной.

Епископ отчетливо произнес:

— В Евангелии от Иоанна записаны слова Христа: «Видевший Меня, видел Отца». Последовав за Христом, вы придете к Богу. Последовав за иными, к кому придете? Будет ли это Бог?

— Если позволите, я изложу свою точку зрения, возможно, несколько прагматичную, — вмешалась профессорша. — Равноапостольная царица Елена, как и я, была реалисткой. Она задавала правильные вопросы и сама на них отвечала.

— Любопытно послушать… — обронил Чезарини.

— Полагаю, что вопросов, как и ответов, было всего четыре. Первый и самый главный — экономический. Христианство не требовало приношения жертв, и это нравилось людям. Они видели, что христиане, у которых бог не требует жертв, живут ничуть не хуже других.

— Так-так… Что еще?

— Второй решающий фактор — широкое распространение христианства. К тому времени треть населения Римской империи уже были христианами.

— Ну, это всего лишь статистика, которая ни о чем не свидетельствует.

— Позвольте договорить. — Нинель Николаевна строго взглянула на епископа, и тот опустил глаза.

— Прошу вас…

— Третий важный момент — кризис богов. В империи того времени распространилось неверие и безбожие, а пантеон богов разросся до невероятных размеров.

— Кажется, теперь я понимаю, — проговорила Элина. — Елена минимизировала количество культов и свела их к единообразию.

— Конечно! — подтвердила профессорша. — Так было проще держать народы в узде.

— Остался четвертый пункт, — явно скучая, напомнил Богдан.

— Да, и четвертое. Теперь это называют маркетингом. Святая Елена хорошо чувствовала конъюнктуру и учла запрос на нового бога.

— Вы, дорогая, неправильно поняли… — тихо сказал епископ.

Нинель Николаевна уточнила:

— В какой части?

— Есть притча, которая многое объясняет. Могу рассказать.

— Было бы любопытно послушать.

— Одной христианке приснился сон, в котором она пришла в лавку и увидела за прилавком ангела. «Что продаете?» — спросила женщина. «Все, что пожелаешь», — ответил ангел. И женщина попросила всего самого лучшего, о чем только может мечтать христианин: мира, любви, мудрости, счастья и свободы от страха.

— И что же ангел? — забежала вперед Элина.

— Ангел улыбнулся и ответил той женщине: «Вы, дорогая, неправильно поняли. Мы тут не фрукты продаем, а лишь семена».

— У-у-у-у, — разочарованно протянул Богдан, однако епископ продолжил:

— Получив зерно веры, мы должны его вырастить, чтобы с годами оно приносило плоды. Ну, а что касается вас, дорогая… — он взглянул на профессоршу, — я не понимаю, как можно хладнокровно препарировать догматы христианского учения и при этом оставаться православной христианкой. Вы низвели религию до уровня прислужницы власти и экономики.

— Так оно и есть, — заверила его Нинель Николаевна. — Я не следую догмам, я верю фактам и доказательствам. Я — ученый.

— Вы правы лишь в том, что дохристианские культы и религии в значительной мере имели утилитарное значение. И только христианство удовлетворило запрос человечества на духовность.

— Наука и религия не противоречат друг другу, — возразила ему профессорша. — Наука не пытается опровергнуть, что Бог сотворил небо и землю, она пытается понять, как именно это произошло.

Теофилус Чезарини неодобрительно оглядел участников трапезы и, остановив свой взгляд на Богдане, перевел разговор на то, что произошло на острове Эзр. Тот вкратце, без ненужных подробностей пересказал опасное приключение, чем в полной мере удовлетворил любопытство епископа и Ердына Экинджи.

Таким образом, к окончанию ужина страсти поостыли, и спорщики благополучно разошлись, примирившись друг с другом.

Когда Элина и Богдан покинули ресторан, им стоило немалых трудов избавиться от Ердына. Оба понимали, что им надо многое обсудить, но турок, как назло, был говорлив и весел.

Наконец, не выдержав, Богдан отвел его в сторону, сказал несколько слов, и обиженный Экинджи ушел.

— Где будем говорить? — спросила Элина.

— Пройдемся по палубе, — предложил болгарин.

Они поднялись на прогулочную палубу, и Элина спросила:

— Зачем ночью ты поднимался на скалу?

— Знал, что ты спросишь, — сказал Богдан.

— Ну, так зачем?

— Обыскать напавших. У одного в кармане нашел приемник от GPS-трекера. Они, видимо, поставили маячок на экскурсионный катер, и так нас выследили.

— Ты сказал правду Таскирану?

— Про виллу бабушки? — Богдан уверенно мотнул головой. — Абсолютную.

— А как быть с остальным?

— Не понимаю.

— О чем тебя спрашивал Серхат?

— А он спрашивал? Наверное, в этот момент я потерял сознание.

— Я повторю тебе его слова: «Где они? Куда ты их спрятал?»

— Ага… Вот, значит, что… — Шагая по палубе, Богдан смотрел под ноги, и было видно, он думает, как ответить.

— Если соврешь, я сразу пойму, — предупредила Элина.

— Да ну… — Болгарин остановился, достал из кармана вчетверо свернутый лист и протянул Элине: — Вот, смотри.

— Что это? — она развернула лист.

— Фотография старинного пергамента.

— Откуда она у тебя?

— Нашел в кармане Серхата.

— Какое отношение этот снимок имеет к тебе? — с пристрастием спросила Элина.

Богдан подошел к скамейке:

— Давай присядем, и я все тебе расскажу. — Он сел и, выдержав паузу, договорил: — Или почти все. Существуют профессиональные тайны, которые затрагивают интересы других людей, и я не вправе их разглашать.

— До тех пор, пока из-за них не начинают убивать! — проговорила Элина и жестко распорядилась: — Рассказывай!

— Эту рукопись я нашел в монастыре поблизости от сербского города Ниша[16].

— Она твоя?

— Скажем так: я выкупил ее у монахов.

— Значит, Серхат хотел забрать оригинал? Зачем?

— Рукопись датируется третьим — четвертым веком и независимо от содержания имеет большую ценность для коллекционеров или музеев.

— Судя по тому, как действовал Серхат, я бы не сказала, что он сотрудник музея.

— Ну да, — улыбнулся Богдан. — На коллекционера-любителя он тоже не тянет. Думаю, что Серхат выполнял чье-то поручение. Его снабдили фотографией, чтобы он знал, что искать.

— Тебе известно содержание рукописи?

— Текст написан на арамейском или на древнегреческом языке. Я не нанимал переводчика. Мое дело найти, продать и заработать.

— Выставлял пергамент на продажу?

— Я знаю, кто сделал эту фотографию. Месяц назад я отдавал пергамент на консервацию, он был в плохом состоянии.

— Где эта рукопись сейчас? — деловито поинтересовалась Элина.

— В надежном месте, — заверил ее Богдан.

— Чтобы понять, почему за этим пергаментом охотятся, нужно знать его содержание. И, кажется, мне известно, что нужно делать, — уверенно заключила Элина.

Открыв дверь каюты, Нинель Николаевна прижала палец к губам и прошептала:

— Пожалуйста, тише. Лидочка спит.

— Нам нужна помощь, — проговорила Элина.

— Вот еще новость…

— Можете определить, на каком языке написан этот текст? — Богдан показал снимок рукописи.

Взглянув лишь мельком, Нинель Николаевна уверенно заявила:

— Древнегреческий, это же очевидно.

— Сможете перевести? Хотя бы примерно? Ведь вы, кажется, специалист по церковнославянскому?

— Церковнославянский и древнегреческий не одно и то же, — сказала профессорша. — Но греческий язык был распространен в Киевской Руси. Церковные службы велись на двух языках, один клирос пел по-древнегречески, другой — по-церковнославянски.

— Так вы знаете древнегреческий язык или нет?

— Знаю, и очень неплохо, — сказала Нинель Николаевна.

— Нам нужен перевод! — решительно заявила Элина.

— Как скоро?

— Чем быстрее, тем лучше.

Богдан предупредил:

— Но это конфиденциально!

— Переведу, но не раньше завтрашнего утра! — профессорша забрала бумагу и захлопнула дверь.

Римская империя. 272–274 годы

Алу Констанция усилили дополнительными турмами и приписали к Наиссу. Рядом с городом подготовили место для строительства большого каструма, при котором находилось Марсово поле, пригодное для обучения конницы.

Aniello Falcone — Roman soldiers in the circus, circa 1640

Со времен путешествия в Пальмиру Констанций вынашивал мысли о том, как легкой коннице сражаться с восточными катафрактами. Он затемно выезжал в лагерь и весь короткий зимний день посвящал обучению своих аларисов[17].

Они с Еленой поселились у родителей, и это было несомненной удачей.

В конце февраля ночью Елена проснулась от ноющей боли в пояснице. Давая выспаться мужу, она тихонько лежала рядом, прислушиваясь к толчкам в животе и нарастающим схваткам.

Проснувшись утром, Констанций встретился взглядом с широко распахнутыми глазами жены и сразу все понял.

— Началось?

Елена кивнула, и он немедля привез в дом врача. Тот велел Констанцию выйти и после осмотра известил:

— Ребенок крупный, будем молиться богам и надеяться на лучшее.

Такое известие спокойствия Констанцию не прибавило. В тот день он рано закончил военные тренировки и вернулся домой до наступления темноты.

Елена ходила из угла в угол и время от времени шипела от боли. Врач и местная повивальная бабка перебрасывались специальными словами, которых Констанций не понимал. Он бережно поддержал жену и помог ей прилечь. У Елены не было сил терпеть, а у Констанция — смотреть, как она страдает.

Ночью акушерка велела отвести Елену в комнату, приготовленную для родов. Закусив до крови губу, она повисла на Констанции и с трудом прошла несколько мучительных шагов.

Врач усадил роженицу на специальное кресло. Констанция выпроводили за дверь.

Собственное бессилие придавило его тяжким грузом. Евтропий положил руку на плечо и подбодрил сына:

— Елена — здоровая и сильная женщина. Мы с твоей матерью принесли жертвы Люцине, покровительнице рожениц, и даже зашли в дом Христа[18], чтобы поставить свечу за благополучные роды.

Спокойный голос отца придал сил Констанцию. Он слышал, как за дверью закричала Елена, и через мгновенье послышался плач младенца.

К ним вышел врач:

— Хвала богам, родился мальчик!

Через несколько минут, показавшихся Констанцию вечностью, его проводили к жене, и он присел на край ее ложа.

Елена с трудом открыла глаза и прошептала:

— Сын! У нас с тобой сын!

Повитуха принесла новорожденного, и Констанций взял его на руки; это означало, что отец признал ребенка своим. Младенец орал во все горло и беспорядочно размахивал руками и ногами. Повитуха забрала у Констанция ребенка и положила его рядом с матерью. Елена приложила сына к груди.

Вскоре мать и дитя уснули. Констанций прикорнул рядом, но его отправили спать в другую комнату.

По обычаю, на девятый день после рождения сыну дали имя Константин, и в доме устроили праздник. На тренировке кавалеристы Констанция выстроились на Марсовом поле и хором прокричали: «Аве, Констанций! Аве, Константин!» После чего рождение первенца своего командира они омыли добрым вином.

Первого марта третьего года правления императора Аврелиана малолетнего правителя Пальмирского царства объявили Августом[19], а его мать Зенобия, правившая от имени сына, присвоила себе титул Августы, что было притязанием на власть и вызовом Риму.

Император Аврелиан немедленно объявил войну Пальмире.

В начале весны военные дороги Римской империи заполнились римскими войсками. Легионы и ауксилии покинули зимние лагеря и двинулись в Малую Азию. Командирам предстояло переправить пятидесятитысячную армию через Босфор, и только железная дисциплина и планирование операции позволили избежать хаоса при переправе.

Подразделению Констанция было предписано встать лагерем рядом с Дрепаном. Узнав об этом, Елена тоже засобиралась в дорогу. Ей представилась возможность встретиться с отцом и показать ему внука. Констанций поначалу отговаривал Елену, но потом согласился, и верный Ориген стал готовить карруку к отъезду.

Далее были недолгие сборы, прощание с Клавдией и Евтропием, и покатилась каррука в далекий путь. Гражданские повозки стояли на обочине дороги, пропуская войска. Ала Констанция растянулась на целую милю, догоняя Первый Иллирийский легион. За ней следовали три алы из Далмации. Римское войско приближалось к Византию, туда, где начинался Босфор.

Семья Констанция произвела на его кавалеристов благотворное действие: солдаты не орали непристойных походных песен, а исполняли исключительно героические марши.

На ночь они останавливались в лагерях, построенных уже прошедшими подразделениями. Но однажды пришлось строить лагерь заново. Участок для него выбрали ушедшие вперед военные инженеры. Он располагался на склоне пологого холма недалеко от дороги.

Карруку с Еленой и маленьким Константином установили в намеченном центре. Инженеры очертили внешние границы лагеря, который имел форму прямоугольника, и наметили две пересекающиеся в центре улицы.

Пока часть солдат возводила частокол, копала ров и строила вал, остальные разбивали палатки. На глазах удивленной Елены за пару часов вырос палаточный городок с аккуратными рядами «домов», защитными укреплениями, прочными воротами и площадью, которую окружили шатры офицеров. По окончании строительства по лагерю разнеслись запахи пищи: у каждой палатки на костре готовился ужин.

Маленький Константин хорошо переносил походную жизнь: прекрасно спал и с аппетитом ел. Спустя несколько лет родители ему рассказали: в свой первый военный поход он отправился в возрасте одного месяца.

Lawrence Alma-Tadema — An Earthly Paradise (detail)

Уже через три недели каррука въехала во двор мансио «У трех дорог». Констанций спрыгнул с коня и помог сойти на землю жене, которая держала на руках сына. Работавшие в кузнице Иосиф и Теодор бросились к ней. Встреча была неожиданной и оттого необыкновенно счастливой.

Констанцию пришлось отлучиться к своим кавалеристам, а Теодор, Елена и Константин отправились в дом, чтобы отдышаться с дороги и вдоволь наговориться. Однако долго беседа не продлилась, вновь прибывшие военные потребовали к себе хозяина мансио.

Два офицера-преторианца с непроницаемыми лицами ожидали Теодора в таверне. Один из них развернул свиток с государственной печатью и прочел вслух:

— Указ императора Аврелиана. Мансио «У трех дорог» реквизируется для нужд армии на три дня, начиная со следующего полудня. Все постояльцы должны покинуть гостиницу, обслуга и хозяин остаются.

Назавтра в полдень преторианская конница заполнила мансио и оцепила дорогу, ведущую к нему. Это могло означать лишь одно: здесь ждут высоких гостей.

Когда во двор мансио завернул небольшой отряд всадников в богатых доспехах, ворота тут же закрыли и поставили возле них стражу.

Из окна своей комнаты Елена с любопытством наблюдала за происходящим и понимала, что в мансио пожаловали командиры легионов. Значит, пригодилась ее пристройка, убранство которой она продумала до мелочей.

Lawrence Alma — Tadema — Expectation, 1868

Тем временем у Теодора голова шла кругом: такого нашествия пеших и конных постояльцев гостиница не переживала никогда. Это была серьезная проверка для терм, которые топили с утра до ночи, и для кухни, где огонь в печах не угасал ни на минуту. Дорсия и ее сын-повар превзошли самих себя, и к ночи падали от усталости.

Командиры ужинали в триклинии. Пир продолжался несколько часов, когда к Теодору пришел преторианец и сообщил, что хозяина ждут высокие гости.

Теодор вошел в помещение, рассчитанное на девять пирующих, но гостей было намного больше, и к столам приставили стулья. В самом центре возлежал крупный человек с поразительно знакомым лицом. Его профиль Теодору доводилось видеть на монетах. Он сразу понял, что сам император Аврелиан оказал ему честь своим визитом.

— Подойди ко мне поближе, гостинщик, — Аврелиан выждал, пока Теодор сделал несколько шагов, и продолжил: — Твои повара угодили мне и моим офицерам. Секретарь выдаст тебе награду.

Теодор с достоинством преклонил голову:

— Благодарю тебя, верховный командующий.

— Как ты меня узнал? — удивился император.

— Видел твой профиль на монетах.

— А почему твое лицо кажется мне знакомым? Погоди… Да ты же Теодорус Непобедимый! Вот где ты прячешься!

— Я не прячусь, я здесь живу.

Аврелиан громко расхохотался.

— Эй, Валерий! Проверь-ка, так ли непобедим гладиатор! Дайте Теодорусу меч!

С ложа поднялся рослый офицер, который, хоть и выпил, но твердо держался на ногах.

Валерий вытащил из ножен спату. Теодору подали меч.

Гости зашумели:

— Здесь мало места!

— Выходим в атриум!

Услышав крики, Елена открыла ставень и увидела, что во дворе в окружении офицеров с обнаженными мечами стояли двое. В свете факела Елена узнала в одном из бойцов отца.

На ее глазах Валерий ринулся в бой. Теодор вполне мог ткнуть противника мечом, но аккуратно ушел в сторону. Преторианец атаковал еще безрассуднее, и гостинщик толкнул его в пах ногой. Валерия отбросило назад, и он едва не упал. Теодор не стал нападать, ждал, когда противник придет в себя, потом сделал выпад, который Валерий отбил без труда. Теодор усложнил атаку, давая преторианцу возможность продемонстрировать свою технику и превосходство.

Несколько раз окружившие их офицеры замирали, а потом испускали вздохи облегчения. Теодор мастерски держал их в напряжении, Валерий же, напротив, еле дышал. На нем сказывались выпивка и плотный ужин.

В первый раз Елена видела бой на мечах. Ей было страшно за отца, тем не менее она не отводила глаз от этого опасного и завораживающего танца.

Пришло время, и Теодор завершил бой: ловко выбил меч из руки преторианца, потом уронил свой.

Все решили, что победа принадлежит Валерию.

И только император нахмурился. Он точно знал, кто победил в этом бою.

— Дайте мне меч! — крикнул Аврелиан и властно посмотрел на гостинщика. — А ты подними свой!

Вокруг стало тихо, и в следующее мгновение противники сшиблись в одновременной атаке. Их схватка была яростной и стремительной, они закружились в мелькании и звоне мечей. Теодор бился с воином, не уступавшим ему в быстроте и умении, прощупывал его оборону, искал изъяны в атаке. В конце концов сумел подставить свое предплечье, и кончик спаты Аврелиана чиркнул его по коже. Это был старинный гладиаторский трюк — рана пустяковая, но кровавая.

Елена охнула и заметалась по комнате. Бой прекратили за явным преимуществом императора. Аврелиан больше не хмурился и был вполне доволен собой. Но больше всех был рад Теодор. Военный врач выступил из ряда зрителей и быстро перевязал его рану.

— Впервые встретил бойца, равного себе! — провозгласил император.

— Для меня великая честь сразиться с тобой, Manu Ad Ferrum[20], — сказал Теодор.

Аврелиан внимательно вгляделся в его лицо:

— Твой мансио — образец порядка. Ты мог бы сделать блестящую военную и государственную карьеру.

Теодор сообразил, что император ждет от него ответа.

— Мне не нравится убивать, и я не публичный человек.

— Странно слышать такое от бывшего гладиатора!

— Что было, то прошло, — был молод и нуждался в деньгах.

Помолчав, Аврелиан заключил:

— У тебя есть дочь. Она большая умница. Думаю, это твоя заслуга. Мне нужны такие римляне.

Следующим утром Аврелиан собрал командиров кавалерийских подразделений в своем триклинии. Среди прочих выделялись смуглые бородатые офицеры из Мавритании, взамен железного доспеха они носили кожаный панцирь. Констанций тоже был там.

Император Аврелиан заговорил:

— Вокруг Дрепана я рассредоточил десять конных ауксилий, чтобы вы познакомились и обменялись опытом. Даю вам на это два дня. Послезавтра мы выступаем. Вам предстоит сражаться против тяжелой конницы.

Однако помимо совещания в Дрепане у Аврелиана было еще одно важное дело. Вечером в кабинете императора появился вигил Модест Юстус. Аврелиан сделал знак, и секретарь вышел.

Мужчины обнялись, и Аврелиан спросил:

— Как ты оказался в этом захолустье? Я искал тебя среди командиров кавалерии!

— Мне нравится это захолустье, хорошие люди и здесь встречаются.

— Например, Теодорус Непобедимый? — поинтересовался Аврелиан.

— Ты узнал его?

— И даже в паре с ним поработал — руку слегка пометил.

— Крови было много? — с ухмылкой поинтересовался вигил.

— Что?! — вознегодовал император. — Ты хочешь сказать…

— Его гладиаторские штучки. Зачем ты меня позвал?

— Меня интересует Зенобия. Рассказывай все, что знаешь.

Модест Юстус помолчал, сосредоточился и, наконец, заговорил:

— Пять лет назад меня призвал к себе император Галлиен и приказал отправиться в Пальмиру, чтобы предупредить царя царей Одената о заговоре против него.

При этих словах вигила Аврелиан усмехнулся:

— На Востоке говорят: «Старые дураки глупее молодых».

— Пришлось скакать по сто миль в день, но я опоздал, добрался до Пальмиры, когда убитого Одената уже предали огню. Во дворце царила неразбериха, заговорщики делили трон. Я потребовал отвести меня к единственной законной правительнице, вдове Одената Зенобии. Тогда ее судьба была незавидной: сыну грозила смерть, а дочерей и ее саму в лучшем случае местные купцы взяли бы младшими женами.

— Говорят, она красивая женщина, — сказал император.

— Когда я увидел Зенобию, то влюбился сразу и навсегда. Мало того, что она божественно красива и ее не сломила смерть мужа, она была готова бороться за власть. Мы разработали план, и я связался с ее отцом Забдой, который командовал катафрактами. Под его руководством катафракты окружили дворец, перебили всех заговорщиков и освободили Зенобию.

— Женщина должна была назначить преемника и сойти с трона, — назидательно заметил Аврелиан.

— И я был того же мнения, — с горечью проронил Модест Юстус. — Поэтому попросил ее стать моей женой и уехать со мной в Рим. Она дала согласие, но все же выбрала власть.

Аврелиан прервал вигила вопросом:

— Что за письмо ты получил от нее при странных обстоятельствах?

— Констанций привез его из Пальмиры. В письме было послание для тебя. Уверен, что тебе его передали.

— Теперь мне нужна твоя помощь. Модест, тебе придется поехать со мной.

— Аврелиан, поклянись, что не убьешь ее! — с жаром воскликнул вигил.

На что император ответил:

— Клясться не стану. Однако сделаю все, чтобы сохранить Зенобии жизнь.

Констанций смог улучить минуту, чтобы повидаться с семьей. Прощание было недолгим. Елена надела ему на шею медальон, серебряную рыбку, в которую вложила две пряди волос — свою и сына.

— Я буду молить за тебя Иисуса, любимый!

Он в последний раз взглянул на жену, на сына, который улыбался ему беззубой улыбкой. Обвел глазами комнату, где было все таким близким, но скоро станет далеким. Впереди его ожидала долгая военная дорога.

Римская армия маршем прошла через провинции Галатию[21], Каппадокию и споткнулась на Тиане, крепости, которая закрыла путь на побережье Киликии[22].

Император Аврелиан был в бешенстве: жители города отважились обороняться всерьез. Обозы, как всегда, отставали, а с ними отставали стенобитные машины. Осада грозила затянуться.

Он в гневе мерил шатер шагами.

— Ни одной собаки не оставлю в живых, когда возьму этот город!

В один из таких моментов к Аврелиану явился офицер из охраны:

— Верховный командующий! К лагерю пришел горожанин. Он требует, чтобы его провели к императору.

— Давай его сюда!

Охранник привел в шатер темноволосого юношу, который, пряча за гордостью страх, высоко держал голову.

— Я Геракламмон, гражданин Тианы. Мой отец — член городского совета Ипатий.

— Зачем ты пришел?

— Совет не хочет, чтобы гибли горожане и вы разрушили город. Я покажу тебе уязвимую часть крепостной стены. Но ты, император Аврелиан, поклянешься на алтаре Непобедимого Солнца, что сохранишь Тиану в неприкосновенности!

Тяжелым взглядом смерил Аврелиан незваного гостя, сжал челюсти, будто не хотел, чтобы напрасные слова сорвались с его губ.

И все же император велел установить алтарь и позвать жреца.

Этой же ночью группа легионеров тайно проникла в Тиану и открыла крепостные ворота. Войска Аврелиана вошли в город. Грабеж и насилие были запрещены под страхом смертной казни. Солдаты роптали, но им выплатили значительную сумму из городской казны.

Утром на стене тианского форума был вывешен приказ Аврелиана о казни предателя Геракламмона, сына Ипатия.

Констанций увидел приказ, когда проходил через запруженную народом площадь. Он вспомнил свой давний разговор с ткачом Ипатием и, растолкав плечами горожан, бросился в ставку императора.

К Аврелиану он ворвался с болезненным возгласом:

— Нельзя допустить казни Геракламмона! Он не предатель!

— А кто же он? — холодно спросил император.

— Полтора года назад, когда я проезжал через Тиану разведчиком, мне довелось говорить с Ипатием, отцом Геракламмона. Я убедил его в том, что империя возродится под управлением Аврелиана и Тиана не должна оказывать сопротивления своему императору! Казни меня вместе с Геракламмоном!

— Если настаиваешь, можно и казнить. — Аврелиан безразлично глядел в сторону.

Констанция выдворили из шатра. Тем не менее император продиктовал секретарю приказ тайно вывезти Геракламмона и его семью в Анкиру[23], под патронаж городского совета.

Дорога на Киликию и дальше, на Сирию, со взятием Тианы была открыта. Слухи о справедливом и милостивом императоре делали свое дело, города не оказывали сопротивления, и армия их не грабила.

Начало лета выдалось знойным. Войско Аврелиана, состоявшее из пяти тысяч единиц легкой кавалерии и тридцати тысяч отборной пехоты, приближалось к Антиохии.

Разведчики донесли, что армия Забды, мятежного отца Зенобии, занимает выгодную диспозицию и ждет Аврелиана на севере Антиохии. В ответ император предпринял обходной маневр, планируя ударить с востока. Но Забда выдвинул навстречу своих катафрактов.

На совете Аврелиан предложил хитроумный план: в начале боя, после первого фронтального столкновения, легкая конница римлян должна имитировать отступление, увлекая в погоню тяжелых катафрактов. Когда погоня максимально вымотает противника, римляне развернутся и вступят в бой, окружая противника с флангов.

И вот наступил день сражения. Конный отряд Констанция, растянувшись цепью, шел в авангарде. За ним следовали кавалеристы Далмации, с флангов — конница мавританцев.

Солнце палило нещадно. Констанцию в легком доспехе было жарко, и он отлично понимал, как чувствуют себя закованные в железо катафракты. На это и был расчет, когда несколько дней назад он изложил свою идею Аврелиану.

Вдали показалось облако пыли — это приближалась вражеская конница. Спустя минуту из серой пелены навстречу римлянам вырвались кони и верховые, целиком закованные в броню.

Сблизившись, Констанций увернулся от вражеского дротика и боковым зрением оценил, как держат удар его ребята. Кто-то из них пал, и лошадь поскакала без седока. Послышалось улюлюканье мавританцев, и мимо Констанция пролетел аркан. Всадник, что мчался навстречу, тут же слетел с коня. Констанций нанес боковой удар катафракту, но в этот момент настойчиво запела труба: «Уходим, уходим».

Римская кавалерия пустилась в бегство вдоль дороги, ведущей к городу Иммы. Бешеная скачка под злым июньским солнцем продолжалась до тех пор, пока железные катафракты не начали отставать. И тогда труба пропела: «В атаку».

Римская конница резко развернулась, зашла с обоих флангов и окружила противника. В страшной неразберихе катафракты теряли тяжелые копья, их легко вышибали из седел, они гибли под копытами своих и вражеских лошадей. Избиение продолжалось более двух часов, по истечении которых пятитысячный отряд тяжелой пальмирской конницы прекратил свое существование.

Aniello Falcone — Battle scene, between 1630 and 1665

Битва при Иммах была выиграна римлянами, Антиохия приветствовала Аврелиана, однако война продолжалась, и войска Забды ушли к Эмесе. Там основные силы тяжелой конницы и мощной пехоты готовились дать решающее сражение римлянам.

Переживший эту битву Констанций описал ее в письме к Елене:

«Мы были близки к поражению. Многие из моих товарищей нашли смерть в Сирии, и я впервые в жизни подумал, что люди обязаны бороться за власть мирно. Сирия и Пальмира — части Римской империи. Мы не должны истреблять друг друга в гражданских войнах».

Император Аврелиан рискнул — и выиграл, но тяготы сражения при Эмесе легли на плечи его легионов и поредевшей конницы. Потери пальмирцев были несоизмеримо большими, и они отступили к своему последнему оплоту — Пальмире.

Это был красивый торговый город, живущий широко и свободно. Он не имел серьезной защиты в виде замкнутых стен, и его ворота носили скорее декоративный характер.

Аврелиан окружил Пальмиру, но не предпринимал попыток штурма, а лишь исследовал ее оборону.

Во время такой разведки Модест Юстус под видом купца проник в осажденный город. Темной улочкой он прошел к неприметной двери в стене, взялся за бронзовое кольцо и ударил условным стуком, который не забыл за пять долгих лет.

Дверь сразу распахнулась, и Модест шагнул в сад. Стражник ни о чем его не спросил, повел по дорожке, обрамленной цветущим кустарником. У крытой галереи стражник остановился и пропустил вигила вперед. Модест Юстус толкнул дверь, узкий коридор привел его к лестнице. Поднявшись на второй этаж, он вошел в богато убранную комнату.

Зенобия сидела на ковре за низким столиком и читала свиток. Увидев Модеста, она легко поднялась.

— Знала, что ты придешь. Но думала, что это случится намного раньше.

— Какой же я глупец! — воскликнул он, обнимая любимую.

— Мне не спастись, но я счастлива, что перед смертью встречусь с тобой.

— Прежде Аврелиану придется убить меня!

— Мой отец подготовил побег в Парфянское царство. Следующей ночью на Евфрате нас будут ждать лодки.

— Забде не остаться в живых. Тебе придется довериться мне.

Модест Юстус задержался во дворце до утра и смог убедить Зенобию выдать то место, где ее будет ждать Забда со своим отрядом.

Аврелиан и Модест подготовили там засаду, но в последний момент отец Зенобии заподозрил предательство и решил, что его отряд покинет город другим путем. Засада оказалась напрасной, и погоня смогла настичь беглецов лишь на второй день.

Падение Пальмиры было предрешено. Царица Зенобия оказалась в полной власти Аврелиана. Ее генералы и советники были казнены, она же сама — помилована.

Giovanni Battista Tiepolo — Il trionfo di Aureliano

Зенобию провезли трофеем по главным городам бывшего Пальмирского царства. В этом скорбном путешествии ее поддерживал и сопровождал Модест Юстус.

Впоследствии им было разрешено поселиться в небольшом поместье Модеста, неподалеку от Рима.

В ноябре, завершив Пальмирскую кампанию, армия Аврелиана отправилась во Фракию воевать с племенами карпов[24]. По дороге туда Констанций сумел навестить в Дрепане свою семью.

Короткое счастье Елены длилось всего одну ночь. Утром упитанный младенец с пристальным взглядом с удовольствием сидел на руках отца, исследуя пальчиками его блестящую броню. Констанций передал сына Елене, вскочил на коня и вскоре исчез из виду.

Война была близко — через Босфор. Опасаясь осады, Елена и Теодор сделали закладку в тайник под кузней: спрятали на черный день мешочек серебра и несколько амфор с зерном, вином и оливковым маслом.

Елена получала редкие письма от Констанция. Каждый раз они приходили из разных мест: из Фракии, Галлии, Египетской Александрии. Последнее письмо пришло в октябре пятого года правления императора Аврелиана. В нем сообщалось, что Констанций ждет Елену и сына в Риме.

Эгейское море.

Лайнер «Олимпик». Наше время

На обеде Нинель Николаевна не появилась, впрочем, как и на завтраке. Лидия на вопрос о бабушке ответила, что та работает над каким-то документом.

Богдан и Элина переглянулись, наверняка понимая, о чем идет речь.

— Завтра в полдень «Олимпик» прибудет в Тель-Авив, — сказал Теофилус Чезарини. — Надеюсь, никто из вас не пропустит поездку в Иерусалим. В этом городе случилось величайшее чудо — Воскрешение Христово.

Все вежливо закивали, давая понять, что поедут в Иерусалим, и только Ердын Экинджи заговорил. Он был по обыкновению многословен, однако на этот раз выдал полезную информацию.

— Сейчас в Храме Гроба Господня идет реконструкция часовни. Состояние кувуклии[25] сильно ухудшалось, а представители конфессий никак не могли договориться. И вот наконец свершилось — начали реставрацию.

— Откуда вы это знаете? — поинтересовалась Элина.

— Мой товарищ по университету, теперь ученый, занят в реставрационных работах. Он правоверный мусульманин, но считает это великой честью.

— Значит, нас не пропустят в Храм? — забеспокоилась Лидия.

— Почему же? Насколько мне известно, доступ в часовню не прекращен.

— И это правильно, — одобрительно заметил епископ. — Гроб Господень — главная святыня христианского мира. Часовню должны посещать паломники.

Девочка удивилась:

— А мы разве паломники?

В поисках ответа на вопрос Элина порылась в телефоне и вскоре прочла:

— Паломник — богомолец, странствующий по так называемым святым местам.

— Позвольте… — строже обычного заметил епископ. — Выражение «так называемое святое место» не приемлемо, когда речь идет о Гробе Господнем.

— Определение из интернетной статьи, — пояснила Элина.

— Обычно в присутствии священника такого не говорят. Вам как воспитанному человеку следует придерживаться общепринятых правил.

— Простите… — Элина чуть стушевалась и опустила глаза.

В попытке смягчить сказанное Теофилус Чезарини продолжил:

— Надеюсь, вы понимаете, что я не мог не отреагировать на ваши слова.

— Да, конечно. Мне следовало подумать, прежде чем сказать их в вашем присутствии.

Богдан сдержанно усмехнулся:

— Бог търпи, но не спи…

— Бог терпит, но не спит, — перевела Лидия. — Я знаю, это болгарская поговорка.

Ердын Экинджи снова заговорил, привлекая к себе внимание:

— Если желаете, я могу договориться с приятелем, и он устроит нам экскурсию в подземелье Храма Гроба Господня.

— Люблю подземелья, в них страшно! — воскликнула девочка, однако турок ожидал реакции от Элины.

— Хотите? — Ердын обратился к ней.

— Отчего нет? Было бы интересно. — Элина взглянула на Богдана.

Тот лишь недоуменно пожал плечами:

— Зачем?..

После обеда, не выдержав пытки ожиданием, Богдан и Элина отправились к Нинель Николаевне с тем, чтобы узнать хотя бы часть информации.

Профессорша ничуть не удивилась и пригласила их в каюту. Внучке велела пойти в библиотеку или в бар, где продавалось мороженое. Лидия выбрала второе, при этом осталась недовольна: ей не удалось провести время рядом с Богданом.

Убедившись в том, что девочка вышла и не подслушивает, Нинель Николаевна с преувеличенной серьезностью уведомила визитеров:

— Помню, что вопрос конфиденциальный, можете не тревожиться. Когда мне стало известно содержание документа, я поняла причину ваших опасений.

— Значит, перевели? — спросила Элина.

— Полностью. Но еще не подготовила чистовой вариант. Надо перепроверить значения нескольких слов. Иногда неправильная трактовка в корне меняет контекст.

— Меня интересует общее содержание, — поспешив, вмешался Богдан.

— Я расскажу… Однако сначала сделаю важное заявление.

Элина и Богдан сосредоточились на том, что скажет профессорша.

Та приложила руку к груди и склонила голову.

— Каюсь… Не спросив вашего разрешения, я выслала одному ученому снимок печати с пергамента. — В ожидании ответной реакции, Нинель Николаевна уточнила: — Только печать, никакого текста!

— И что ваш ученый? — осторожно поинтересовалась Элина.

— Я догадывалась, но профессор Верейский подтвердил, что на пергаменте, скорее всего, личная печать Равноапостольной царицы Елены.

— Какова вероятность? — спросил Богдан.

— Скажем так: она очень высокая, но Верейскому необходимо видеть оригинал. Он есть?

Богдан молча кивнул и перевел взгляд на Элину.

Она спросила:

— Что в свитке?

— Письмо царицы Елены к сыну, императору Константину, отправленное из Иерусалима.

— О чем она пишет?

— В письме Елена рассказывает сыну о своей поездке в Иерусалим, речь идет об отыскании христианских святынь. Текст очень простой, похож на современный командировочный отчет. Учитывая тему, я бы оценила его как чрезмерно обыденное. Обретение святынь Елена описывает так же прозаично, как я в разговоре с епископом.

— Удивительно… — Элина обвела взглядом комнату и остановила взгляд на Богдане.

— Содержание письма и сама его форма серьезно подрывает устои современного христианства, — продолжила профессорша. — Это практически катастрофа для высшего духовенства. И если это письмо сделать достоянием общественности, церкви придется трактовать написанное, а это будет непросто.

— Но зачем это письмо понадобилось Серхату?

Нинель Николаевна уверенно заявила:

— Я не сомневаюсь, что многие люди или организации пойдут на крайние меры, чтобы добраться до этого пергамента, упрятать его подальше или даже уничтожить.

— Да… — протянул Богдан и обратился к профессорше: — Было бы хорошо, если бы вы дали мне номер вашего телефона.

— Зачем?

— Я перешлю фотографию второго документа.

— А был и второй? — Нинель Николаевна оживилась и продиктовала свой номер.

Элина с упреком осведомилась:

— Почему не сказал мне?

— Потом объясню… — болгарин отправил снимок и поднял глаза на профессоршу. — Получили?

— Ага… — она увеличила изображение и пробежала глазами. — Текст большой. Боюсь, за сегодняшний вечер не справиться.

— Мы подождем, — заверил ее Богдан.

— Тогда сделаем так: после ужина я сяду за перевод. Но уже сейчас могу вас уверить, судя по печати и обращению в первой строке, это еще одно письмо Елены к Константину.

Богдан и Элина могли бы задержаться, чтобы расспросить Нинель Николаевну о первом свитке, но к этому времени между ними назрело такое недопонимание, что оно ощущалось почти физически.

Свой главный вопрос Элина повторила за дверью:

— Почему не сказал мне про второй пергамент?

Богдан взял ее за руку и молча потянул к своему номеру. Однако Элина не поддалась. Она остановилась как вкопанная и громко воскликнула:

— Почему?!

— Говорить будем в каюте. Если угодно — идем.

На таких условиях Элина согласилась и быстрым шагом, не медля, направилась к каюте Богдана.

— Рассказывай! — скомандовала она, как только они вошли внутрь.

— У монахов я выкупил два пергамента, но на консервацию отдал лишь один, тот, что плохо сохранился. Об этом я уже говорил.

— Значит, содержание второго свитка преступникам неизвестно?

— Нет. Однозначно нет. Впрочем, так же, как и нам.

— Но ты мог предположить, что специалист по консервации сделает снимок и оповестит заинтересованных людей о предстоящей продаже свитка.

— На это и был расчет. Я отдал свиток реставратору и рассказал о втором еще и для того, чтобы он подыскал потенциальных клиентов. Но я не ожидал такого ажиотажа.

— Надеюсь, Нинель Николаевна быстро его переведет, и он не станет второй неразорвавшейся бомбой.

— А теперь я признаюсь тебе еще кое в чем… — виновато начал Богдан. — Наверное, следовало рассказать об этом раньше…

Элина нетерпеливо оборвала:

— Не тяни!

— Дело в том, что мы с Лукой заодно.

— В каком это смысле?

— Он — мой деловой партнер, и мы только делали вид, что незнакомы. Он вез оба пергамента для продажи. Нас не должны были видеть вместе, поскольку переговоры с покупателями были на мне.

— Зачем же ты ударил его у бара? — удивилась Элина.

— Ему досталось по делу. — Богдан упрямо боднул головой воздух. — Я просил его не светиться и по большей части сидеть в каюте. А он вошел в мой ближний круг — завел знакомство с тобой.

Элина попросила воды и, когда Богдан протянул ей стакан, серьезно предупредила:

— Теперь я задам вопрос, и не вздумай соврать. От этого будет зависеть мое доверие.

— Ко мне?

— К кому же еще…

— Ну, валяй.

— Убийство Оды Густафссон связано с этими свитками? Только честно!

— Я так не думаю. — Он покачал головой. — Нет, не думаю. Большего сказать не могу.

— Почему?

— Потому что не знаю, кто убийца, и не могу влезть в его голову.

— Тогда идем к Луке! — Элина отставила стакан и поднялась. — Я должна с ним поговорить.

— Не думаю, что это как-то поможет… Впрочем, теперь мы можем делать все что угодно.

В тот момент Элина не придала значения этой фразе, однако та содержала в себе столько смыслов, что она и предположить не могла. Сказав ей правду, Богдан, по своему обыкновению, отделался половиной, если не четвертью. Но и этого было достаточно, чтобы заставить Элину действовать.

К каюте Луки они подошли одновременно с горничной. Доброжелательно кивнув, та постучала в дверь и, не дождавшись ответа, развела руками, сожалея, что хозяина нет.

Она открыла дверь своей карточкой и вошла в каюту. Элина с Богданом отправились по коридору к лифтам, но вдруг услышали душераздирающий женский крик и бросились назад. Ворвавшись в каюту Луки, они увидели полнейший разгром: раскиданные по полу вещи, сломанный чемодан и вспоротый матрас на кровати.

Посреди этого хаоса стояла бледная горничная.

— Ужас… Ужас!

— Быстро! Зовите круизного менеджера и полицию! — крикнул Богдан.

Женщина метнулась к двери, и, как только в коридоре затихли ее шаги, Богдан бросился к письменному столу и выдернул ящик. Порывшись в нем, переметнулся к разбросанным вещам Луки, стал проверять карманы брюк и пиджаков. Наконец ему повезло, и он вытащил из кармана летнего пиджака паспорт.

Элина дождалась конца этой сцены, и только потом спросила:

— Зачем он тебе? — Она сделала шаг навстречу и протянула руку: — Дай сюда!

— Нет!

— Его надо вернуть на место.

Из коридора послышались тяжелые мужские шаги и прозвучали громкие голоса.

Богдан сунул паспорт к себе в карман.

— Молчи! Доверься мне, я все объясню.

Через мгновение в каюту вошел Таскиран, за ним — Ибрагим Ядигар и круизный менеджер.

Последний воздел руки к небу и с отчаяньем в голосе воскликнул:

— Боже правый! Когда все это закончится?!

К нему обернулся Таскиран и менторским тоном объявил:

— О том, что случилось, молчок! Нам надо спокойно добраться до Тель-Авива. Если слухи про найденный труп и разгромленную каюту дойдут до пассажиров, ни вам, ни мне житья не дадут.

— Труп? — Богдан насторожился. — Здесь не было трупа.

— Знакомы с хозяином каюты? — спросил следователь.

— Знаком.

— Тогда пройдемте на опознание. — Таскиран окинул взглядом Элину: — Вы тоже будьте у меня на глазах. Там, где вы, всегда что-то случается.

Ядигар остался в каюте с криминалистом, и тот немедленно приступил к осмотру бедлама.

Элина и Богдан в сопровождении Таскирана спустились в лифте и направились к ресторану, однако не свернули в обеденный зал, а прошли в подсобные помещения рядом с кухней.

Там, в тесной комнате на столе лежал человек, укрытый с головой простыней, из чего следовало, что перед ними мертвец.

Приблизившись к трупу, Таскиран откинул простыню и обернулся к Богдану:

— Знаете этого человека?

Богдан взглянул на мертвеца и тут же отвел глаза.

— Это Лука Тотти.

— Кем он приходится вам?

— Приятель и деловой партнер, если угодно.

— Почему путешествовали порознь? — спросил следователь.

— А по-вашему, мы должны были спать в одной постели? — с издевкой спросил Богдан.

— Зависит от того, насколько вы были близки. — Таскиран накинул простынь на труп. — Впрочем, об этом мы еще поговорим. Сдается мне, что вы морочите нам голову.

— Как он умер? — глухо спросил Богдан.

— Ему свернули шею, так же, как и вашей шведской подружке. У бедняги сломана подъязычная кость и сдвинуты позвонки. Потом его засунули в холодильник.

— Кто это сделал?

— Если бы знать. Ясно лишь одно: это сделал человек, который знал расположение подсобных помещений, имел доступ к холодильникам и которому было известно, в какой из них заглядывают реже всего.

— Франк Гесси! — вырвалось у Элины.

— Он уже арестован. Как выяснилось, именно он занимался обслуживанием кухонной техники, — сказал Таскиран и, обернувшись к вошедшему Ядигару, приказал: — Изыми записи ближайших камер наблюдения.

— В подсобках их нет. Я проверял, — мрачно ответил тот.

— Тогда изыми записи с тех камер, которые на подходе. Нам надо знать, кто входил и кто выходил за последние два дня. Подозреваю, что убитый пролежал в холодильнике не менее двух суток. Ну что же! — Таскиран обернулся к Богдану: — Теперь возьмемся за вас! Шагайте за мной! — И, переведя взгляд на Элину, добавил: — Вы тоже не отставайте.

В оперативной комнате Таскиран дождался, когда Ядигар притворил за собой дверь, и обратился одновременно к Богдану и Элине:

— Что вы оба делали в каюте Луки Тотти?

— Пришли, чтобы поговорить, — ответил Богдан.

— О чем?

— О работе.

— Он тоже был жуликом? — с ухмылкой встрял Ядигар.

Богдан высокомерно спросил:

— С чего вы это взяли?

— В большинстве цивилизованных стран черная археология вне закона. По всему выходит, что вы оба — преступники.

— То, что можно купить за деньги, не является преступлением, — твердо сказал болгарин.

— Смотря что покупать… — многозначительно обронил Таскиран. — Самое время рассказать, что именно перевозил ваш приятель.

Богдан обреченно закивал головой:

— Да-да… Я скажу.

— Ну так поторопитесь! — прикрикнул Ядигар, но осекся, когда Таскиран бросил на него осуждающий взгляд.

Решившись, болгарин заговорил:

— Лука перевозил два старых свитка.

— Старых или старинных? — уточнил Таскиран.

— Старинных, — с трудом выдавил из себя Богдан.

— Датировочку не подскажете?

— Зачем это вам?

— Хочу прикинуть их стоимость на рынке антиквариата.

— Третий — четвертый век нашей эры.

— Ого! — воскликнул Ядигар. — Как же вы так неосмотрительно?

— Что? — не понял Богдан.

— Лишились такой ценности.

— А-а-а… — протянул Богдан, не сразу сообразив, о чем идет речь. — Мы с Лукой проявили неосторожность. На днях перебросились парой фраз. По-видимому, нас заметил преступник и догадался, где надо искать пергаменты.

— Свитки похитили? — Элина тряхнула головой. — Так я и думала.

— Лука Тотти убит, каюта вывернута наизнанку, — ответил ей Таскиран. — Уверен, свитков там нет, они теперь у преступников.

— Врешь ты все! — Ядигар подскочил к Богдану и, схватив его за грудки, с силой тряхнул. — Говори, мерзавец, куда спрятал свитки.

— Назад, Ибрагим! — скомандовал Таскиран и, когда тот отошел, снова обратился к Богдану:

— А ведь вы и вправду соврали. Нехорошо…

— В чем? — осведомился Богдан.

— Ведь вам было известно, зачем прилетал тот парень, Серхат.

— Ни сном ни духом! Готов поклясться!

— Ваши клятвы недорого стоят, — с пренебрежением сказал Таскиран. — Сегодня я получил информацию. Чтоб вы знали, Серхат был членом радикальной христианской группировки «Армия Божьего Возмездия». Эта группировка приравнена к террористической.

— А я считал, что терроризм — исключительно исламское проявление, — криво усмехнулся Богдан. — Впрочем, пардон. Я вовсе не хотел никого обидеть.

— Террористические группировки растут на любой почве, — проговорила Элина. — Под любую религию можно подвести преступную базу. Даже атеисты бывают радикальными.

Таскиран не стал комментировать ни то ни другое. Немного помолчав, он вдруг спросил:

— Почему преступник не искал пергаменты в каюте у Густафссон? Убил девушку, но искать не стал.

Богдан искренне удивился:

— Вероятно, потому, что она случайная знакомая, ее ничто со мной не связывает.

— Тогда для чего убили Густафссон? — Таскиран прошелся вокруг болгарина. — Вам лучше сказать правду. Иначе мы вернемся к тому, с чего начали.

— Снова обвините в убийстве? — с иронией осведомился Богдан.

— Скоро узнаете. — Взглянув на Элину, Таскиран указал на дверь: — Вы можете идти.

— А что будет с Апостоловым? Арестуете?

— Не задавайте глупых вопросов. Вы как юрист прекрасно понимаете, что для этого недостаточно улик. — Договорив, Таскиран взял толстый том и хватил им по столу: — Черт бы побрал это дело!

Спустя полчаса Элина стояла на палубе и, перегнувшись через перила, глядела на воду. Она думала о том, что вот наступил еще один день, и случилось новое происшествие. Не просто происшествие, а убийство. Проблема заключалась в том, что при таком обилии преступлений и входящей информации не было никакой возможности на чем-то сосредоточиться. Как только Элина начинала что-нибудь понимать и делать выводы, из-под ее ног тут же выбивали точку опоры, и она попадала в неопределенность, как в невесомость.

Глубоко задумавшись, она вдруг услышала женский голос:

— Могу я к вам обратиться?

— Да-да… — Элина обернулась и увидела старую женщину в одеянии православной монашки, потом сообразила, что с ней заговорили по-русски.

— Я — сестра Анна. Вы приходили в нашу каюту два дня назад.

— Конечно же, помню.

— Вы спрашивали, а мы с сестрицей не смогли вам помочь.

— Это ничего. Я не в обиде, — улыбнулась Элина. Ей доставляло удовольствие говорить по-русски, и она была настроена поболтать. — Как ваши дела? Как вам Родос?

— Воистину благодатное место, хвала нашему Господу Иисусу Христу, — произнеся эти слова, монахиня решительно перешла к делу. Казалось, что ее лицо и ее голос переменились. Она заговорила на сугубо мирском языке. — Я бы хотела поделиться с вами наблюдением. Но дайте мне слово, что вы расскажете об этом следователю. Я видела, как вы с ним говорили.

— Все передам, — пообещала Элина и уточнила: — Это как-то относится к убийству девушки?

— А это уж вы сами решайте, — сказала сестра Анна. — Среди пассажиров «Олимпика» прошел слух, что на борту еще один труп.

— Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть.

— А мне и не надо.

— Так что вы хотели мне сообщить?

Монашенка облокотилась на поручень и стала неторопливо рассказывать:

— Позапрошлой ночью наш корабль находился в порту Родоса. Я сидела здесь, на шлюпочной палубе, в уголке. Размышляла, молилась, глядела на звездное небо.

— Так…

— Примерно около двух боковым зрением я заметила тень.

— Освещение было слабым? — предположила Элина.

— Практически выключено, — уточнила сестра Анна. — И только у входа на лестницу горел аварийный фонарь.

— Вы заметили тень… И что было дальше?

— Как только я собралась как следует приглядеться, тень юркнула за борт и пропала. Я, грешным делом, подумала: нечистый искушает, но все же подошла к тому месту и посмотрела на воду.

— И что там?

— В воде никого не было.

— Всплеск слышали? Звук падения в воду?

— Нет, ничего. Только как раз под этим местом, палубой ниже, в каюте зажегся свет и осветился балкон.

— Ага! — Элина отшатнулась от перил и попросила: — Покажите, где это место.

Они перешли на другую сторону, приблизились к борту, и сестра Анна показала:

— Вот здесь.

— А где вы сидели?

Монашенка протянула руку:

— В том углублении за лестницей.

— Если бы человек поднялся по лестнице на палубу, он мог вас увидеть?

— Вряд ли. Только если бы пошел в противоположную сторону и заглянул в нишу, где я сидела.

— Но он пошел не туда. — Элина перегнулась и посмотрела на балкон, который находился под ними. В тот же момент там появился Таскиран и закурил сигарету.

Она решительно выкрикнула:

— Господин следователь!

Он поднял голову, взглянул на нее и удивленно замер.

— Что вам надо?

— Поговорить!

— Мы только что с вами расстались. И, кстати, болгарина вашего я тоже отпустил.

— Речь не о нем. Это каюта Луки?

— Было бы странным увидеть меня в другой. Вам известно, что здесь идет осмотр места… — он вдруг замолчал и, неопределенно покрутив головой, продолжил: — Ну, в общем, вы понимаете.

— Я спускаюсь к вам!

Появившись в каюте, Элина тут же потащила следователя к двери:

— Выйдем!

Криминалист, производивший осмотр, притих, но, сообразив, что все самое интересное прошло мимо него, вернулся к работе.

— Ну, что вам еще? — недовольно произнес Таскиран, когда они вышли за дверь.

— Хотела поговорить об очевидных уликах, — начала Элина.

— Об этом мы уже говорили.

— Как думаете, почему убийца не выкинул труп Оды Густафссон за борт?

— Что за дикая мысль? — уставился на нее следователь.

— Лично я так бы и сделала. Труп за борт — концы в воду. Нет трупа — нет преступления.

— Труп Густафссон остался в каюте, и мы с этим работаем.

— А я вам скажу почему!

— Что?! — недоверчиво спросил Таскиран.

— Труп не выбросили за борт для того, чтобы в убийстве обвинили Богдана.

— Все это только ваши фантазии.

— Ну хорошо, — Элина заговорила намного спокойнее, делая паузы. — Тогда объясните мне, для чего труп Луки Тотти спрятали в холодильнике?

— А чем вам не место для сокрытия трупа? Не хуже любого другого.

— Его спрятали там, чтобы навлечь подозрения на работника ресторанной службы, обслуживающего холодильники. То есть на Франка Гесси! Все слишком очевидно! Понимаете? Чересчур очевидно! И это наводит на определенные мысли.

Таскиран поторопил ее:

— Давайте покороче. Вижу, что у вас за пазухой припрятан камушек.

Элина сделала подтверждающий знак и продолжила:

— Ко мне подошла монашка, с которой я недавно познакомилась…

— Во время несанкционированного обхода кают, — не без сарказма заметил следователь.

— Это не имеет значения, — отмахнулась Элина. — Сестра Анна рассказала, что позапрошлой ночью, примерно в два часа, она видела, как со шлюпочной палубы кто-то отправился за борт.

— Что значит «отправился»?

— Перемахнул, перелез, перепрыгнул.

— Где это было?

— Как раз над каютой Тотти.

— Вы предполагаете… — начал Таскиран, но Элина договорила сама:

— Я предполагаю, что, убив Луку Тотти и спрятав его тело в холодильнике, преступник поспешил обыскать его каюту. И чтобы не попасть в объектив видеокамер, спустился на балкон со шлюпочной палубы.

— А если бы тело обнаружили раньше? Он не успел бы обыскать каюту.

— Думаю, у преступника было достаточно времени. По крайней мере, до утра в холодильник никто бы не полез.

— У меня есть возражение, — сказал Таскиран.

— Давайте.

— Спускаться со шлюпочной палубы без веревки, спусковой рулетки или других приспособлений опасно — не за что зацепиться. Мы изучали этот вариант. В случае неудачи можно сорваться за борт.

— И я вам отвечу, — уверенно заявила Элина. — Думаю, во-первых, это был тренированный и необыкновенно ловкий человек. Во-вторых, он это проделывал уже дважды. В первый раз спустился на балкон к Оде Густафссон. Во второй — на мой собственный балкон. А это было намного сложнее, поскольку моя каюта на средней палубе.

— И к чему вас привели подобные умозаключения? — спросил Таскиран.

— К тому, что, определив примерное время проникновения во все вышеупомянутые каюты, мы сможем просмотреть записи видеокамер…

— Шлюпочной палубы?

— Да нет же… В том месте, где преступник спускался за борт, их нет, я проверила. Смотреть надо на лестнице, примыкающей к этому месту. По счастью, все три каюты располагаются рядом.

— А как быть со временем?

— С моей каютой будет сложнее всего, придется просматривать записи за всю ту ночь, которую я провела в лазарете. Что касается каюты Оды Густафссон, будем смотреть с четырех часов до шести утра. Время проникновения в каюту Тотти известно со слов сестры Анны: преступник спустился туда примерно в два часа ночи. Для верности отмотаем по полчаса вперед и назад.

— И вы уверены, что я стану терять время?

— У вас нет выбора, — уверенно заявила Элина.

— А если по лестнице пройдет несколько человек? А если пройдут десятки?

— Десятки не пройдут, все-таки ночь. Ну а если пройдут, нам останется выбрать из них того, кто присутствует на всех трех записях.

Как и предполагала Элина, Таскиран в конце концов согласился. С разрешения круизного менеджера они вдвоем заперлись в серверной и стали просматривать записи.

Начали с той ночи, когда монашенка заметила чью-то тень. За три часа, которые отсмотрели на скорости, они два раза увидели сестру Анну и двух толстых американок (эти не задержались на палубе, спустились до половины второго). Еще был нетрезвый пассажир лет пятидесяти, который ушел в час сорок пять.

Когда Таскиран поднялся с кресла, чтобы размять затекшие ноги, Элина вдруг обронила:

— Да ну…

— Что?! — он бросился к монитору.

— Смотрите!

— Этот что здесь делает?! — воскликнул следователь, увидев на экране служку епископа.

Далее выяснилось, что Себастиан поднялся по лестнице без пяти минут два и спустился в половине третьего. Однако большее удивление ожидало их позже: служка присутствовал и на двух других записях.

— Значит, в этом деле замешан Себастиан, — проговорила Элина.

— Не будем делать поспешных выводов. — Таскиран отстранился от монитора и ненадолго задумался, потом решительно заявил: — Вот что вы должны сделать! — Он взглянул на часы. — Сейчас идите на ужин, он скоро закончится. Дождитесь, пока епископ и служка уйдут. После этого сделайте все, чтобы забрать использованный бокал Себастиана быстрее, чем это сделает официант.

— Хотите снять отпечатки, — догадалась Элина.

— Бокал тут же несите в оперативную комнату. Я буду ждать вас там. Думаю, по прибытии в Тель-Авив у нас уже будут результаты дактилоскопической экспертизы и сравнительный отчет по базе. Только вот что… — Он ненадолго задумался, формулируя: — Не рассказывайте Апостолову, о чем мы здесь говорили.

— Хорошо, — пообещала Элина, и они разошлись по своим каютам, чтобы переодеться к ужину.

Явившись в ресторан с большим опозданием, Элина с ходу вклинилась в дискуссию, которую по обыкновению вели епископ и Нинель Николаевна.

— Как хорошо, что вы наконец пришли! — воскликнула профессорша. — Надеюсь, вы поддержите меня, дорогая.

— В чем? — Элина сдвинула стул, чтобы лучше видеть Себастиана. К тому времени он закончил ужин и сидел с безупречно прямой спиной, ожидая команды епископа. — В чем вас поддержать?

— Я высказала мнение, которое явилось результатом долгих раздумий. На мой взгляд, жрец или, как теперь говорят, церковнослужитель, не может быть истинно верующим человеком. В этом есть некое противоречие. Уверовав, он не сможет управлять паствой.

Элина перевела глаза на епископа, и в голову пришла сумасшедшая мысль: «А что, если епископ знает о Себастиане? А что, если они заодно?» Мысль показалась настолько абсурдной, что породила другую: «А если священник ненастоящий?»

— При всем уважении к вам… — глядя на Нинель Николаевну, Теофилус Чезарини сдержанно покачал головой. — Священник наставляет прихожанина не только во время мессы или причастия, но и в важнейшие моменты его жизни: когда он рождается, венчается, умирает. Что же это как не стремление помочь человеку, сделать его счастливее?

— Религия — важный и полезный инструмент управления людьми, и ее нужно изучать именно с этой точки зрения, — упрямо заявила профессорша.

— Вы правы только в одном: священник должен окормлять свою паству. — По напряжению, которое прозвучало в голосе епископа, нетрудно было догадаться, что его терпение на исходе. — Человеку во всем нужны рамки. В условиях безграничного выбора он теряется и начинает грешить.

Слушая Чезарини, Элина смотрела на его руки, затем на сухое, бесстрастное лицо с голубыми глазами. Она будто оценивала степень его достоверности. Себастиан за спиной епископа сидел неподвижно, однако побагровевшая шея и уши выдавали его напряжение.

— У таких, как вы, должна быть доля здорового цинизма! — произнесла Нинель Николаевна. — Для того чтобы использовать религию как орудие управления, вы должны понимать низы и верхи, а это, извините, хамелеонство.

— Прошу вас, остановитесь… — с лица епископа медленно сползала маска бесстрастия, однако Нинель Николаевна увлеченно продолжила:

— При всей моей научной антибожественной природе я человек веры и отдаю должное религии, которая на протяжении веков оттачивала навык управления массами людей и достигла блестящего результата.

Епископ вытер салфеткой губы и отшвырнул ее в сторону:

— В конце концов, это невыносимо. — Он встал из-за стола и обернулся к Себастиану: — Мы уходим.

Служка вскочил со стула и сопроводил Чезарини к выходу.

— Что же вы, дорогая? — Как ни в чем не бывало поинтересовалась Нинель Николаевна. — Даже не притронулись к рыбе? Не заболели?

— Со мной все в порядке… Впрочем, кажется, у меня болит голова. — Элина неожиданно встала и наперегонки с официантом направилась к девятнадцатому столу. Там взяла салфетку и мастерски умыкнула со стола бокал Себастиана.

Через несколько минут перешагнула порог оперативной комнаты и вручила Таскирану трофей.

— Вот!

Он опустил глаза, сделал едва уловимое движение, и на запястьях Элины защелкнулись наручники.

— Вы задержаны.

Римская империя. 274–281 годы

Рим давал триумф императору Аврелиану. Во втором часу после восхода солнца шеренга трубачей сыграла «победу». Колонны военных прошли через Карментальские ворота и двинулись по улицам города, которые украшали цветочные гирлянды и ветки лавра.

Подкованные железом солдатские калиги[26] стучали по мощеной дороге так громко, что даже приветственные крики граждан Рима не в силах были их заглушить.

Время от времени легионеры выкрикивали хвалу Юпитеру:

— Йоу, триумф! — А потом, заглушая кифаристов[27], орали непристойные песни:

Вы, мамаши, прячьте дочек, Мы шагаем мимо, Познакомим ваших девокС лысым господином!

Надсадно скрипели повозки с грудами золоченых доспехов и драгоценной утвари, которые захватили в Пальмире. Пешие легионеры несли золотые венки, врученные императору Аврелиану главами покоренных городов. Трубы продолжали трубить «победу», и шествие медленно втягивалось в Большой цирк, который также был ипподромом.

Елена, как жена боевого офицера-преторианца, занимала место в императорской ложе, правда, во втором ярусе. Сидевшая рядом с ней матрона снисходительно спросила юную провинциалку:

— Первый раз в Большом цирке?

— Да я и в Риме-то впервые, — искренне призналась Елена.

— Разве это добыча? — Матрона взглядом оценила сокровища, которые провозили мимо. — Вот в прежние времена обозы, груженные золотом и серебром, шли целых три дня!

Елену мало интересовали драгоценные металлы. Она оживилась, когда на дорожку вывели ручных зверей: изящных пантер, пардусов[28] и обезьян. Впереди процессии важно шагали страусы.

Матрона тут же прокомментировала:

— Этих зверей император привез больше двух сотен. После триумфа их раздадут знатным римлянам. Нам с мужем достались два попугая!

Отдав должное похвальбе матроны, Елена продолжала разглядывать животных: огромного тигра, которого на четырех шестах вели четверо здоровенных молодцов. За ним следовало стадо слонов — не меньше двадцати великанов. Потом провели диковинных лошадей с рогами из далеких северных лесов и косматых чудовищ, отдаленно напоминавших быков.

В завершение звериной процессии по ипподрому прогнали стадо безупречно белых быков с золочеными рогами — в жертву Юпитеру.

На опустевшее поле вышли трубачи и трижды просигналили «внимание». За ними выехали конные преторианцы и выстроились вдоль дороги по всему ипподрому. Елена попыталась распознать среди них Констанция, ей показалось, что он несет караул у императорской ложи. Она помахала рукой, и всадник слегка покачал копьем.

Матрона заметила жест Елены и осуждающе усмехнулась:

— Впервые в Риме, а уже дружка завела. Ну и бойкие нынче провинциалки!

— Это мой муж, — обидевшись, проговорила Елена. — Мы уже четыре года женаты.

Lawrence Alma-Tadema — Roman Women

«А вместе не были даже года», — с грустью подумала она.

Матрона озадачилась, а Елена уже во все глаза таращилась на ворота, через которые тянулась вереница знатных пленников.

Прозвучал голос трубы, и заиграл оркестр кифаристов. На дорожку вышли отец и сын, бывшие галльские императоры Тетрик I и Тетрик II. В некотором отдалении за ними шла Зенобия, властительница Пальмиры. Она ступала как истинная царица, прямая, будто натянутая тетива. Золотые украшения и драгоценные камни подчеркивали ее восточную красоту. От шеи тянулись цепи, которые удерживали конвойные офицеры, однако создавалось ощущение, будто это не они, а она ведет их на привязи.

Herbert Gustave Schmalz — Zenobia's Last Look on Palmyra, 1888

Зрители на трибунах встретили царицу рукоплесканиями и восхищенными возгласами:

— Аве, Зенобия!

— Аве, Пальмира!

Зенобия прижала руку к груди, потом вскинула вверх, приветствуя жителей Рима. Толпа взревела от восторга.

Воздавая должное героине, Елена крикнула вместе со всеми:

— Сальве, Зенобия!

— Ишь, гордячка! Августой стать захотела, провинциалка безродная, — вознегодовала матрона. Ее второй подбородок возмущенно затрясся.

Между тем в Большой цирк въехала золоченая колесница, запряженная четверкой белоснежных коней. Позади возницы в золотом венце стоял император. Трубачи заиграли «Аве», и толпа взревела, приветствуя Аврелиана.

— Ну, а теперь смотри! — матрона ткнула Елену в бок. — Идут знатные иноземцы!

В ту же минуту на дорожку начали выходить представители разных стран, разодетые в экзотические одежды. Перед каждым посольством служитель нес табличку с названием государства.

Когда прошли иноземцы, преторианцы построились в колонну и покинули цирк.

Елена спросила у матроны:

— Триумф закончился?

— Как бы не так! — воскликнула та. — Сейчас пойдут наши храбрые воины, которые отличились в сражениях.

Знаменосцы пронесли мимо трибун штандарты героических легионов, когорт и ауксилий. Военные шли, печатая шаг, одетые в начищенные доспехи и шлемы с плюмажем. Каждый легион выкрикивал свою кричалку, стараясь быть громче других. Но иногда, по команде, все одновременно орали во всю силу легких:

— Аве, император! Аве, Аврелиан!

От этого крика закладывало уши, и приветствие разносилось далеко за пределы Большого цирка.

После военных прошла колонна полуголых мускулистых гладиаторов. Им предстояло биться во славу Юпитера в течение последующей недели празднеств.

Aniello Falcone — Roman athletes, circa 1640

Слегка порозовев, матрона заметила:

— Говорят, Аврелиан выставил восемьсот пар гладиаторов! Цены на пот наверняка упадут!

— На что? — переспросила Елена.

— А ты разве не знаешь? — матрона перешла на шепот. — Пот гладиатора делает кожу молодой. В пятьдесят можно выглядеть юной девушкой!

— Тогда бы и гладиаторы не старились, — резонно возразила Елена. — Но ведь это не так!

В ответ на ее слова матрона поджала губы и отвернулась.

Триумфальное шествие замыкали сенаторы и консулы Рима. Они принимали участие отнюдь не по своей воле, а по приказу императора, поэтому у многих были недовольные лица.

— Куда теперь направится процессия? — поинтересовалась Елена.

Матрона поднялась со скамьи и, прежде чем уйти, сообщила:

— Шествие обогнет Палатинский холм и поднимется на Капитолий, чтобы принести жертвы Юпитеру.

В каструм Елена возвращалась по украшенным улицам Рима. Прохладное ноябрьское солнце нежно касалось ее лица.

Двери храмов были открыты, внутри курились благовония, и жрецы тянули благодарственные гимны. Из харчевен раздавались звуки веселой музыки. Нарядные горожане беззаботно прогуливались, создавая иллюзию мира и благополучия.

Boulanger, La promenade e sure la voie des tombeaux, à Pompei, 1869

Елена свернула из переулка на широкую улицу и увидела над крышами домов столб серого дыма, подсвеченный последними лучами заходящего солнца. Он возвестил о том, что церемония триумфа закончилась, и Аврелиан отбыл в свой дворец на Палатинском холме.

Предъявив часовому пропуск, Елена прошла через ворота в каструм претория. Здесь, в казармах для офицеров они с Констанцием и маленьким сыном занимали две неблагоустроенные комнаты.

Елена и Константин приехали в Рим всего несколько дней назад. Кроме кучера Оригена с ними прибыли няня и горничная. Показывая жене квартиру, Констанций был очень горд тем, какое замечательное жилье сумел получить. Елена же, привыкшая к лучшим условиям, пришла в неописуемый ужас. Она стояла посреди обшарпанной комнаты, где на сундуках сидели растерянные рабыни, и двухлетний Константин с недоверием глядел на бородатого незнакомца — своего отца. Елена ничего не сказала мужу, подняла рабынь и начала устраивать их римскую жизнь.

Констанций не видел семью два года, им приходилось заново строить свои отношения. Было много недопонимания и бытовых сложностей, однако ночи соединяли Елену и Констанция безоговорочно, и они берегли то счастье, которое создавали вместе.

В день триумфа Констанций вернулся домой с хорошими новостями: их с Еленой пригласили в амфитеатр Флавиев[29] на открытие гладиаторских игр, посвященных Юпитеру.

Елена захлопала в ладоши, однако узнав, что Констанций как офицер-преторианец будет сидеть во втором ярусе, а она — в четвертом, расстроилась.

Тем не менее на следующий день Елена рассматривала гигантский амфитеатр с высоты птичьего полета — далеко внизу сидел ее муж. Разглядеть его не получилось, хоть трибуны первых двух ярусов оставались полупустыми: туда попадали по специальным приглашениям только мужчины.

Зато на четвертом ярусе свободных мест не осталось. Мальчишка, продававший игрушечных гладиаторов, с трудом пробирался по узкому проходу.

— Смотрите, почтенные матроны: вот Фламма Сириец, Спартак, император Коммод. А вот Теодорус Непобедимый. Он — последний. Берите!

Елена протянула монету и забрала фигурку. Это был полуголый димахер[30] со свирепым грубо вырезанным лицом. Конечно же, на отца он ничем не походил.

— Про него говорят, что он никого не убивал. — Мальчишка усмехнулся: — Понятно, что это враки!

— А вот и нет! — с жаром возразила Елена.

Мальчик философски заметил:

— В бою всякое бывает. Иногда, чтобы выжить, приходится убивать.

Колизей постепенно заполнился. Арена с золотистым песком будто светилась. Все ждали появления императора. Вдруг зазвучали фанфары, потом еще и еще раз, и в огромном амфитеатре сделалось тихо.

Alma-Tadema, Lawrence — The Colosseum, 1896

Оркестр заиграл, и в императорскую ложу вошел Аврелиан. Он вскинул в приветственном жесте руку, обвел взглядом восторженные трибуны и подал знак открыть гладиаторские игры в честь всемогущего Юпитера.

Под бой барабанов из темноты тоннеля начали выходить гладиаторы. Они были в разных доспехах, но все несли в руках свои шлемы. Зрители узнавали своих любимцев, взрывались воплями и хором скандировали их имена.

Обойдя арену, гладиаторы построились в шеренги лицом к императору. Барабаны и трибуны затихли. В торжественной тишине гладиаторы хором произнесли древнюю формулу посвящения:

— Аве, Цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!

Вскоре большинство из них скрылось в тоннеле, и на арене остались восемь пар гладиаторов. Надев шлемы, они начали сражение.

Позади Елены вскрикнула женщина:

— Ты только посмотри на тех огромных красавцев! Они непрерывно атакуют, не ходят вокруг да около!

Ей вторила другая:

— А мне нравятся двое, в центре! Ах, один из них ранен! На нем кровь! Он упал!

Меч проскрежетал по забралу, и Елена инстинктивно откинула голову. Скоро один из противников ткнул другого мечом в подмышку, и бок гладиатора окрасился кровью. Раненый выронил оружие, и его рука бессильно повисла. Он поднял левую руку с вытянутым указательным пальцем, прося пощады.

Jean-Leon Gerome — Pollice Verso, 1872

Бой остановили.

Трибуны громко скандировали:

— Смерть! Смерть! Смерть!

Но император поднял кулак с прижатым большим пальцем, и раненого гладиатора увели с арены.

Бои продолжались. Вскоре упал и забился в конвульсиях боец на краю арены, второй гладиатор вонзил свой меч в грудь противника.

Елена подняла глаза к небу, но не видеть — не значит не слышать. Ее воображение рисовало такие жуткие картины, что она предпочла смотреть на арену. Трибуны то замирали, то разражались бурными криками. Она же словно оглохла и онемела. В глазах потемнело. Казалось, эта бойня никогда не закончится. Тем не менее перерыв наступил, и Елена решила, что с нее довольно.

Вернувшись в каструм, она с радостью обнаружила там Констанция, который возился с сыном.

Он спросил:

— Что же ты не осталась на битву победителей?

— Ноги моей больше не будет в этом ужасном месте! Правильно христиане говорят: подобные развлечения — богомерзкое дело! А ты почему так рано вернулся?

— Аврелиан призвал меня в ложу и сделал интересное предложение. Он хочет, чтобы ты навела порядок в строительных документах Флавиев. После пожара во дворце все свитки переместили в библиотеку. Я дал согласие. Надеюсь, ты не растерзаешь меня за это.

Елена присела рядом и задумчиво проронила:

— Думаю, у этого предложения есть тайный смысл.

— Какой? — насторожился Констанций.

— Аврелиан, как и в прошлый раз, намеревается что-то вычислить.

— Но это не все новости! Знаешь, кем стал наш скромнейший Модест Юстус? Он сенатор! И знаешь, кто у него жена?

— Зенобия, — догадалась Елена.

— Эта благородная пара пригласила нас погостить в свое загородное поместье. Поедем к ним на Сатурналии.

Праздничная неделя в честь триумфа прошла, и за Еленой явился посыльный, который проводил ее в библиотеку дворца Септимия Севера.

Это была крайняя, но самая грандиозная дворцовая постройка на Палатинском холме, поэтому Аврелиан выбрал ее в качестве своей резиденции. Библиотека располагалась тут же, вокруг небольшого перистиля.

Высокие залы были обшиты светло-зеленым мрамором. Считалось, что зеленый цвет благотворен для уставших от чтения глаз. Медальоны с барельефами знаменитых ученых из безупречно-белого мрамора украшали простенки между шкафами. Здесь Елена впервые увидела новшество — дверцы книжных шкафов со стеклянными вставками.

Библиотечный смотритель оказался благообразным толстяком неопределенного возраста.

— Дориус мое имя, почтенная матрона. Если надо, обращайся ко мне за помощью.

Он показал две комнаты с корзинами, заполненными свитками и кодексами. При этом книжные шкафы вдоль стен были пустыми.

Елена бегло просмотрела несколько свитков. В основном это были строительные чертежи. Она продолжила поиски, но вскоре поняла, что финансовых документов в корзинах было немного. При более внимательном осмотре обнаружила, что в корзинах кто-то основательно порылся.

Несколько дней ушло на то, чтобы рассортировать документы и разложить их на книжных полках. Чертежи сохранились прекрасно. Теперь Елена знала обо всех римских постройках Флавиев: термы, форум, храмы, дворцы, триумфальная арка и амфитеатр Флавиев, позднее названный Колизеем. Еще несколько храмов и театров возвели в других городах империи.

Из документов ей также стало известно, что когда-то на Палатинском холме стоял один из дворцов Нерона. Он сгорел, и его развалины засыпали землей, а поверх фундамента и развалин император Флавий Домициан выстроил свой новый дворец.

Многие документы были повреждены (выгорели первые и последние страницы), и было невозможно разобрать, к чему они относились. Вскоре Елене попался единственный хорошо сохранившийся кодекс. Это был отчет о тратах на постройку Колизея, однако суммы были смехотворно малы, и это ее озадачило.

Она развернула широкий свиток с планом амфитеатра и обратила внимание на то, что чертеж разделен на восемь пронумерованных секторов. Еще раз взглянув на титульный лист кодекса, Елена увидела на нем цифру семь и сделала вывод, что кодексов было восемь — по одному на каждый сектор. Она умножила итоговую сумму седьмого кодекса на восемь и получила внушительную сумму.

Так Елена узнала полные затраты на строительство Колизея.

К ней, как уже бывало, заглянул Дориус:

— Почтенной матроне нужна моя помощь? — спросил он, и его глаза впились в лежавшие на столе свитки.

Елена вежливо отказалась, но не потому, что помощь не требовалась, а потому, что смотритель не внушал ей доверия.

В который раз она просматривала пачки сшитых накладных на поставки кирпича, щебня, извести, пуццолана[31] и вдруг заметила одну на десять порфировых цилиндрических колонн высотой в тридцать футов.

«Надо бы сходить на форум Веспасиана и поискать там высокие порфировые колонны».

Шесть колонн нашлись сразу, как только Елена вошла на форум, еще четыре прятались во втором ряду у входа в храм Мира[32]. Так она сделала вывод, что уцелевшие документы относятся к постройкам династии Флавиев. Однако ей пришлось штудировать чертежи, чтобы найти другие зацепки в накладных.

Работа двигалась медленно. Время от времени Елена выходила из комнаты в главный зал, читала названия на корешках и вдруг за стеклянными дверцами обнаружила дворцовые архивы.

В очередной раз, когда подошел смотритель, она не отказалась от помощи:

— Дориус, покажи мне кодексы провинций.

Тот воскликнул:

— Какое совпадение! Император Аврелиан, прибыв в Рим, затребовал те же кодексы. Вот они стоят, в нескольких шкафах, собраны за восемьдесят лет, прошедших после пожара.

Елена наугад взяла первый кодекс, открыла итоговую страницу и увидела, что провинция получила от Рима больше, чем собрала налогов. Тогда она взяла еще одну книгу, а потом начала смотреть все подряд. Итог был повсюду один: провинции всегда получали намного больше, чем отдавали Риму.

Здесь было над чем подумать.

Приближались Сатурналии. Констанций объявил, что они едут в Тибур[33], в гости к Модесту и Зенобии.

— Вы с Константином и Зенобией будете отдыхать, а мы с Модестом поработаем.

— В Сатурналии работать нельзя, — усомнилась Елена.

— Аврелиан поручил мне и Модесту создать тяжелую конницу. Это важное государственное дело. Я выбрал четыре города, где будут размещаться новые каструмы. Там будут делать оружие, разводить лошадей и тренировать всадников. Нам с Модестом необходимо заручиться поддержкой сената и получить на это деньги. Тогда мне существенно повысят жалованье, у нас будет дом и загородное поместье.

— Мы покидаем Рим? — разочарованно спросила Елена.

— Это неизбежно.

— А как же моя работа в архиве?

— Ты успеешь ее завершить.

По дороге в Тибур Елена думала о том, как хорошо после пыльного Рима оказаться среди прохладных холмов Лацио. Усталые мулы втянули карруку на последний подъем, после чего повозка въехала в просторный двор поместья.

Дом Модеста походил на маленький дворец, отделанный мрамором. Елене хотелось увидеть Зенобию в домашней обстановке, и ее любопытство было удовлетворено. У открытых бронзовых дверей их встретили хозяева — Модест в тоге и прекрасная женщина с царственной осанкой, одетая в скромную столу, но подпоясанная золотым, искусно сделанным пояском.

Gustave Boulanger — A Summer Repast at the House of Lucullus, 1878 (detail)

Мужчины пожали руки. Зенобия обняла Елену, потом наклонилась к малышу Константину, и тот доверчиво вложил свою ладошку в ее руку.

В прогулках, беседах и дружеских пирушках промелькнули несколько чудных дней. Женщины подолгу рассуждали о моде на одежду и римских мастерах. Зенобия любила наряжаться и показала Елене свои драгоценности. Та восхитилась изящными вещицами, в которых был один и тот же мотив: крылатые кони.

Paolo Mei — Pompeian scene

Зенобия улыбнулась:

— Творения одного римского ювелира. Он очень молод, но, как говорят у нас на Востоке, душа у него с крыльями.

— Откуда он родом? — у Елены тревожно забилось сердце.

— Модест сказал, что юноша из Вифинии. Его ювелирная лавка на форуме Траяна популярна у римской знати. Сегодня он придет сюда с готовыми заказами и новинками. Ты сможешь что-нибудь подобрать.

Ближе к полудню Елена прогулялась по саду, который террасами спускался в долину. Было холодно, прозрачный воздух позволял разглядеть далекие дома и холмы. К вилле Модеста она вернулась с порозовевшим лицом и сияющими глазами. В портике увидела Зенобию и мужчину, в облике которого что-то показалось знакомым.

Чем ближе она подходила, тем сильнее билось ее сердце. Наконец Елена узнала: рядом с Зенобией стоял Давид. Разворот широких плеч остался все тем же, но он стал взрослее и выше. Темные волнистые волосы были уложены так, как предписывала римская мода. На нем была нарядная тога и плащ-лацерна[34], застегнутый драгоценной фибулой. Давид обернулся, и его глаза жадно впились в Елену.

Ее охватило волнение, она потупила взгляд.

Зенобия провела их в триклиний с теплым мраморным полом, и Давид разложил на столе футляры с драгоценностями. Рабыня застегнула на шее Зенобии золотое ожерелье из искусно сплетенных бутонов роз и помогла вдеть в уши серьги. И пока Зенобия с улыбкой рассматривала себя в зеркале, Елена взяла массивный браслет, на котором был выбит крылатый конь, несущий всадницу, похожую на Елену.

Она попыталась надеть браслет, но Давид сказал:

— Здесь сложная застежка, давай тебе помогу. — Он защелкнул браслет на руке Елены. Давид на секунду коснулся ее кожи, и она почувствовала, как дрожат его пальцы. — Позволь предложить тебе этот браслет в подарок?

Елена рискнула поднять глаза, и на нее нахлынули воспоминания о его горячих губах.

Она отвела взгляд и отрицательно покачала головой:

— Нет, не надо.

— Ты ничего не выбрала? — удивилась Зенобия. — А вот я отложила несколько изящных вещиц.

— Мне нравится все, трудно определиться, — ответила Елена, стараясь не смотреть на Давида.

— Теперь ты знаешь, где находится его ювелирная лавка, и сможешь себя побаловать.

Давид так и не сумел побыть с Еленой наедине. Когда он ушел, она, к своему удивлению, вместе с облегчением испытала разочарование, как будто не получила того, чего так сильно хотела.

Однако разговор с хозяйкой виллы во время прогулки увел ее мысли в другую сторону и дал повод для размышлений. В ответ на вопрос, каково быть царицей, она услышала слова:

— Я стремилась облегчить жизнь моих подданных и прекратить войны. Мне казалось, что стоит уменьшить траты, наказать ворующих чиновников, и казна наполнится, ведь налоги собирались исправно. Но казна наполнялась только тогда, когда Пальмирская армия покоряла богатые города. Так я открыла грустную истину: когда у государства нет своей армии, ему придется кормить чужую.

— Цицерон писал, что расширение границ империи приносит больше славы, чем управление ею, — проговорила Елена.

— И славы, и денег, — уточнила Зенобия. — Я пригласила во дворец знаменитых ученых и философов. Надеялась, что они научат меня управлять государством. Итог был печальным: теперь я просто мать и жена. Но могу сказать, что я счастлива.

Елена посчитала возможным высказать свои наблюдения:

— В дворцовой библиотеке я видела кодексы провинций, и везде расходы выше доходов. Думаю, что римская казна пополняется войнами.

Зенобия грустно усмехнулась:

— Грабеж — дело выгодное.

Впоследствии Елена часто мысленно возвращалась в дни знакомства с благородной царицей. Их беседа на многое открыла ей глаза, и она перебирала эти воспоминания, словно бусины драгоценного ожерелья.

В январе сенат возобновил работу, и Елена вернулась к своим архивам. Теперь документы были в порядке: аккуратно прошитые пачки накладных были снабжены итоговыми суммами, на новых титульных листах появились названия. Нескольких отчетов не хватало, но приблизительные затраты были вычислены по аналогичным строениям.

Елена перечитала «Иудейскую войну» Иосифа Флавия и, если раньше ее интересовали интриги, теперь она определяла объемы награбленного Титом Флавием в Иерусалимском храме. В процессе работы она поняла, что Аврелиан ищет остаток иудейской казны, вывезенной Титом в Рим и спрятанной где-то во дворце.

Старый дворец сгорел после того, как Тит унаследовал его от отца. В этой связи Елене пришла мысль: а что, если пожар был нужен для того, чтобы спрятать сокровища?

Она развернула на столе план дворца Домициана и задумалась, куда бы сама поместила тайное хранилище. Елена прокручивала свиток с чертежами, надеясь обнаружить подсказку.

«Надо посмотреть план фундамента засыпанного дворца Нерона».

Отыскав свиток с чертежами, она наложила планы один на другой и в этот момент заметила, что смотритель стоит в дверях и внимательно за ней наблюдает.

— Почтенная матрона, вам помочь? — он задал свой обычный вопрос.

— Спасибо, Дориус. Я не нуждаюсь в помощи.

Дни шли за днями, Елена подолгу просиживала над чертежами и знала их наизусть. Они крутились у нее в голове, когда она играла с сыном, когда разговаривала с мужем, когда спала.

Но то, что случилось впоследствии, было похоже на чудо: место для тайника ей приснилось.

Утром Елена попросила Констанция:

— Помоги мне побывать во двореце Домициана.

— Попрошу кого-нибудь из ребят, кто дежурит там завтра. За тобой придут в библиотеку и покажут покои императора, пока его нет во дворце.

— А сам ты не сможешь?

— Завтра мы с Модестом идем уговаривать очередного сенатора голосовать за увеличение расходов на развитие конницы.

Назавтра, как и обещал Констанций, за Еленой зашел огромный преторианец, и они отправились во дворец Домициана. Легионер соизмерял свои шаги с шагами Елены, но иногда забывался, и ей приходилось за ним бежать.

Во дворце Елена решила, что так ничего не разглядеть, и сказала верзиле:

— Ты стой на месте, а я буду ходить и любоваться этой красотой. Потом идем дальше.

Дело пошло на лад. В конце концов Елена привела провожатого к императорским покоям. Преторианец уселся в вестибюле, а Елена отыскала нужный переход, откуда ее не было видно, и осмелела.

Она разыскала участок мраморной стены и стала давить на края плит выше головы, однако ни одна из них не поддалась. Елена спустилась на ряд ниже, но и там не добилась успеха. Тогда она присела на корточки. В какой-то момент стена дрогнула, и узкая, похожая на дверь, часть стены стала медленно поворачиваться. В открывшемся пространстве Елена увидела идущую вниз лестницу.

В эту минуту ее окликнул преторианец.

— Ты почему так долго?!

— Уже иду! — крикнула Елена, а сама в это время искала возможность установить дверь на место. В конце концов та поддалась.

Вернувшись вечером домой, Констанций поинтересовался:

— Удовлетворила свое любопытство?

— О да! Дворец великолепен! — восхитилась Елена.

— Как продвигается работа в библиотеке?

— Она закончена, и я готова пойти на доклад к Аврелиану.

Зная способности жены, Констанций ничуть не удивился, пообещал записать ее на прием, но посоветовал сделать письменный доклад.

Елена послушалась мужа и написала отчет, в котором умолчала лишь о найденном тайнике — об этом она решила сообщить императору лично.

Закончив отчет, Елена отправилась в зал, где Дориус укладывал свитки в шкаф.

— Почтенная матрона преуспела в своих изысканиях? — с улыбкой спросил смотритель.

— Сделала все, что приказал император. Теперь прощай!

По дороге домой у нее появилась мысль, что Дориус о чем-то догадывается, но она отбросила ее, предпочитая не усложнять ситуацию.

Вернувшись в притихший каструм, Елена удивилась безлюдным улицами и тут же бросилась в штаб к Констанцию.

— Что случилось?!

— Император поднял преторий по тревоге. Голубиная почта доставила новость: в Лугдуне[35] восстание, галлы опять бунтуют. Он сегодня же выступает в Галлию.

— Ты сопровождаешь Аврелиана?

— Мы едем в Никомедию[36] сражаться с квесторами. Там производят доспехи, а рядом, в Каппадокии, есть хорошие кони. Модесту Юстусу дали деньги на конницу. По дороге проведаем родителей и навестим твоего отца.

— А как же мой доклад Аврелиану? — растерянно осведомилась Елена. — Мне нужно к императору!

— Доклад подождет, — успокоил ее Констанций. — К ноябрю я должен сформировать две алы по тысяче катафрактов, чтобы пойти войной на парфян. До этого времени в Никомедию с армией вернется Аврелиан. Он быстро справится с бунтовщиками. Вот тогда и доложишь ему о своих секретах.

Однако рассказать императору про тайник Елене не довелось. В ноябре во Фракии, не дожив до шестого года правления, Аврелиан был убит заговорщиками.

Принеся эту весть, Констанций неподвижно сидел, закрыв руками лицо. Елена молчала, не зная, что сказать и как соразмерить величину постигшей их беды.

— Какого человека погубили! — Констанций сморщился, как будто от боли. — Теперь опять последует череда ничтожнейших императоров. На парфян никто не пойдет, на Рейне поднимутся вестготы. — Он схватился за голову. — И как я буду платить своим катафрактам?! Казна пуста, впору идти к ростовщикам.

— К ростовщикам обращаться нельзя, это гибельный путь, — сказала Елена. — У нас есть сбережения. Ты можешь заплатить своим солдатам из них.

— Хорошее предложение. Тебе не жаль своих денег?

— Я не хочу, чтобы сюда, в Никомедию, пришли остготы, меоты[37] или парфяне!

Малыш Константин обнял материнские колени:

— Мы с отцом тебя защитим!

Она подхватила ребенка на руки и расцеловала.

— С такими защитниками мне ничего не страшно!

Весной племена остготов и меотов хлынули на восток по направлению к Сирии. Остановить и разбить их удалось лишь в Киликии. Между тем очередные римские правители делили между собой власть.

Империю сотрясали восстания, пока не объявился новый император Проб, соратник Аврелиана. Он отстаивал западные рубежи империи. Констанций со своими катафрактами воевал под его командованием, отражая непрерывные атаки вестготов на Рейне и Данубии.

Это были трудные годы для семьи, разделенной войной. Но судьба их вскоре вознаградила. На четвертом году правления Проба шестнадцатилетний контракт Констанция на службу в претории закончился, и его назначили президом Далмации.

Констанциусу Флавиусу Валериусу[38] в ту пору исполнился тридцать один год.

Тель-Авив, Иерусалим.

Наше время

— Что это значит? — Элина перевела взгляд с наручников на лицо Таскирана.

Тот передал бокал Себастиана криминалисту:

— Сними отпечатки и перешли в управление. Пусть прогонят по базе на соответствие.

— Я требую объяснений! — напомнила о себе Элина.

— Вы задержаны. Завтра утром, по прибытии в Тель-Авив, вас отконвоируют в Бургас.

— Зачем? — коротко осведомилась она.

Таскиран заговорил официальным, сдержанным тоном, будто зачитывал сводку происшествий:

— Элина Коган, вас разыскивает болгарская полиция. На лайнер пришла ориентировка.

— Причина? — уточнила Элина.

— Вам ли не знать… — усмехнулся следователь.

— И все же?

— Вы обнесли квартиру любовника. Воспользовались доверием, остались на ночь, а потом в его отсутствие, похитив ценности, скрылись через окно. — Таскиран зафиксировал взгляд на ее лице и спросил с нескрываемым интересом: — Как вы умудрились сбежать через окно третьего этажа?

— Связала шторы и вылезла. Что тут такого?

— Да вы, я вижу, разносторонняя личность!

Элина протянула руки:

— Освободите меня. Я все объясню.

— Ну, конечно-о-о… — саркастически протянул следователь. — Вы невиновны, а в болгарской полиции работают одни дураки. Между прочим, ваш любовник написал заявление, и вам грозит немаленький срок.

— Снимите наручники. Вы же знаете, я не убегу. Мы посреди Эгейского моря.

Чуть подумав, Айзак Таскиран достал из кармана ключ и отстегнул наручники.

— Надеюсь, я об этом не пожалею.

Элина поморщилась и потерла запястья.

— Неприятно? — осклабился следователь. — А вот я получил удовольствие. С первого дня знакомства с вами хотел это сделать.

— Раздражаю? — осведомилась Элина.

— Умная чересчур.

— Требую, чтобы вы сняли показания под протокол. Также хочу написать заявление на гражданина Болгарии Захари Пенчева.

— Что-что? — Таскиран удивленно присвистнул.

— Пенчев незаконно удерживал меня в своей квартире.

— Садитесь! — прикрикнул на нее Таскиран, сам опустился в кресло и достал из папки бланк протокола. — Заявление подождет, а вот показания снимем.

— Пишите… — Элина быстро, со знанием дела, продиктовала личные данные и поинтересовалась: — Записали?

— Да подождите вы… — огрызнулся следователь. — Не так быстро! — Закончив писать, Таскиран поднял голову и распорядился: — Можете изложить вашу версию.

— С Пенчевым я познакомилась в интернете, — начала Элина. — Мы общались около года, и он мне понравился.

— Где физически вы находились во время общения?

— Я — в Москве, а Захари — в Бургасе.

Таскиран склонился над протоколом и записал несколько строк.

— Продолжайте.

— Во время отпуска я собралась к отцу в Иерусалим. По дороге решила заехать в Бургас, чтобы увидеть Захари. Он встретил меня в аэропорту на машине и привез к себе домой, хотя изначально я планировала остановиться в гостинице, о чем вполне недвусмысленно предупредила его.

— Помедленнее… — приступив к записи, следователь не удержался от язвительного замечания: — Вы не похожи на женщину, которую можно увезти куда-то силком.

— Он уговорил меня переночевать в его квартире, пообещав утром перевезти в гостиницу. Ночью Захари повел себя не по-мужски, и я… — Элина замялась, — как бы правильнее выразиться…

— Дали ему отпор, — подсказал Таскиран.

— Точно! Только при этом разбила нос. Пенчев разозлился и ушел, заперев меня в квартире.

— И вы… — в ожидании продолжения следователь поднял голову.

— Купила через интернет билет на круиз, связала шторы и выбралась на свободу.

— Девять из десяти женщин предпочли бы вызвать полицию.

— Стало быть, я десятая, — улыбнулась Элина.

Следователь продолжил допрос:

— Из квартиры что-нибудь взяли?

— Нет, ничего. Только шторы…

— Можете это доказать?

— Обыщите мою дорожную сумку, и сами в этом убедитесь, — предложила Элина.

— И не подумаю. Чтобы доказать свою невиновность, вам нужно засвидетельствовать факт домогательства и незаконного удержания.

— У меня есть записи диктофона и видео, — Элина протянула телефон.

— Что в них? — спросил Таскиран.

— Можете посмотреть.

— Нет уж, избавьте меня от этих подробностей! Предъявите их в Бургасе. А сейчас расскажите вкратце.

— На записях угрозы, домогательства и свидетельства незаконного удержания, — сдержанно перечислила она.

— Так и запишем… Имеются видео- и аудиодоказательства… — Дописав, Таскиран поднял на Элину глаза. — Это все?

— Хочу написать заявление на Захари Пенчева. Вы — представитель власти на корабле, обязаны его принять.

Таскиран перевернул бланк допроса и потребовал:

— Подписывайте!

— Сначала напишу заявление! — упрямо повторила Элина.

— Вы гражданка Израиля? — спросил следователь.

— Да. И что из этого следует?

— Придем в Тель-Авив, там и напишете. Как говорится, в родных пенатах.

Немного поразмыслив, Элина расписалась в протоколе.

— Что будет дальше?

— Препровожу вас в каюту и до утра заблокирую дверь. Утром сдам властям в Тель-Авиве. Затем вас депортируют в Бургас, — сказал Таскиран и засунул протокол в ящик стола.

— Как глупо… — она понурила голову. — Зачем я только вам помогала.

— Идемте! — Следователь встал с кресла, прошел к выходу и распахнул дверь. — Поторапливайтесь!

Элина пожала плечиком и обронила:

— Глупо…

Таскиран поступил так, как обещал: втолкнул Элину в каюту, и круизный менеджер в его присутствии заблокировал дверной замок. После этого следователь еще раз предупредил, но теперь через дверь, что освободит ее утром по прибытии в Тель-Авив.

За последние две недели она во второй раз оказалась взаперти. Только теперь вместо розовых кустов за окном было Эгейское море. Элина вышла на балкон и позвала Богдана, однако тот не откликнулся. Промаявшись полчаса, Элина легла спать и на удивление быстро заснула.

Во сне она увидела лес — не то чтобы страшный, но темный. Вдали, над деревьями, беззвучно сверкали молнии. Когда они освещали небо, на нем проступали черные сучковатые ветки. Потом ей приснился смерч, который стремительно двигался к ней по серой земле. Спасаясь от гибельной воронки, она бросилась прочь и стала забираться вверх по склону горы…

Проснулась Элина от сильного толчка, после которого упала с кровати. Одновременно с этим почувствовала запах гари, включила свет и огляделась. Ночной светильник лежал на полу, рядом с ним валялись осколки разбитой вазы. Из вентиляционной решетки чадил дым. Сначала он шел тонкой струйкой и поднимался к потолку, потом потянулся гуще и стал опускаться.

Она молниеносно оделась и собрала сумку. Включилась громкая связь, капитан объявил о технических неполадках, заверил, что ситуация под контролем, но попросил всех пассажиров подняться на шлюпочную палубу. В эту же минуту, будто в опровержение увещеваний капитана, в каюте погас свет.

К тому времени дышать стало невозможно, и Элина, схватив сумку, ринулась к выходу. Однако торкнувшись в дверь, забарабанила по ней кулаками.

— Откройте! Я не могу выйти! Кто-нибудь! Помогите!

Она замерла и прислушалась. Из коридора доносились громкие голоса и топот ног. Потом дернулась ручка, и прозвучал встревоженный голос Богдана:

— В чем дело? Что у тебя случилось?

— Я не могу выйти! Меня запер Таскиран! — прокричала ему Элина.

— Где он сейчас?

— Я не знаю!

Молчание продлилось две или три секунды, после чего Богдан приказал:

— Быстро на балкон!

Элина сообразила, что надо делать: схватила в ванной полотенце, прижала его к лицу и бросилась на балкон. Там быстро захлопнула дверь, чтобы отсечь дым.

Богдан выглянул из-за перегородки и крикнул:

— Брось сумку!

— Ну уж нет! — она подбежала ближе. — На, возьми!

Забрав сумку, он спросил:

— Телефон, карточки, документы?

— С собой, в кармане, — отрапортовала Элина, и он тут же выбросил сумку за борт.

— Ты что?!

— Вставай на перила!

— Здесь выступ, не за что зацепиться!

— Жить хочешь — зацепишься! — прокричал Богдан и закашлялся. — Я подхвачу!

Дым уже распространился за пределы корабля, в темноте его не было видно, однако он проникал в горло и в нос.

Элина влезла на поручень, перебросила ногу за ограждение и, потеряв равновесие, в отчаянии замахала руками. Богдан схватил ее за пояс брюк в тот момент, когда она была готова свалиться в воду. Он перегнулся за борт и заорал:

— Держись!

Элина заскользила ногами по гладкой поверхности, напряглась и, преодолев последние миллиметры, дотянулась до поручня.

— Подтягивайся! — крикнул Богдан.

Она подтянулась и наконец перевалилась через ограждение. Вскочив на ноги, Элина задержала дыхание и вслед за Богданом ринулась к выходу.

Коридор был менее задымлен и освещен аварийными лампами. Никого из пассажиров там уже не было. Двигаясь к выходу, Элина потеряла равновесие и врезалась в стену.

— Судно дает крен!

Богдан громко скомандовал:

— Давай к лестнице! Надо выбираться на палубу!

На шлюпочную палубу они выбежали, когда на воду спустили большую часть шлюпок. В оставшихся двух уже сидели пассажиры и члены команды.

У лебедки стояли матросы и боцман, который руководил спуском шлюпок. Заметив их, он указал на гору спасательных жилетов:

— Быстро надевайте — и в шлюпку!

Богдан схватил жилет и натянул на Элину, второй надел на себя.

Из шлюпки раздались голоса:

— Идите к нам! Идите сюда!

Сначала в шлюпку влезла Элина, и командир велел ей сесть на корму. Богдан настоял на том, чтобы сесть рядом с ней. Почувствовав, что Элину колотит нервная дрожь, он обнял и прижал ее к себе:

— Все будет хорошо. Я тебе обещаю.

— Сумку жалко, — Элина не сдержалась и всхлипнула.

Шлюпку спустили на воду, и она отошла от лайнера на приличное расстояние. Его чернеющий, накрененный силуэт высвечивали три очага пламени, которые время от времени застилал черный дым.

Командир шлюпки объявил, что перед эвакуацией капитан «Олимпика» связался с береговыми службами Израиля и запросил у них помощь.

Лайнер ушел под воду в течение получаса. Все это время пассажиры с ужасом наблюдали за тем, как погибает это современное судно, начиненное электроникой и безупречными механизмами.

С гибелью корабля стало темно. Однако вскоре за невидимой линией горизонта, где черное небо соединялось с черной водой, замаячили огоньки. Всего за пару часов к шлюпкам подошли два буксира, пассажирский лайнер и рыболовецкое судно. Людей по штормтрапу подняли на палубы, и суда направились к берегу.

Измученные пассажиры и обслуга «Олимпика» обменивались между собой крупицами информации, которые удалось получить от круизного менеджера. Одни говорили, что пожар начался в прачечной и распространился через систему вентиляции; другие утверждали, что случился взрыв в машинном отделении. Огонь быстро разошелся по судну, оно потеряло управление и стало заполняться водой. Среди спасенных пассажиров были и члены команды, но даже они не смогли объяснить, почему не сработала суперсовременная система пожаротушения.

По счастью, пожар произошел на оживленном участке, поэтому спасательная операция завершилась так быстро. Большую часть пути до порта пассажиры буксира провели в молчании. Богдан и Элина отыскали себе местечко на бухтах тросов и, укрывшись байковым одеялом, прижались друг к другу.

Утром на удаленном причале Тель-Авивского порта, в ангаре, круизный менеджер подводил итоги спасательной операции. Вокруг царила страшная неразбериха, нервы сдавали у всех, независимо от гендерной принадлежности. Пассажиры требовали объяснений, и ему пришлось говорить о том, о чем бы он предпочел не рассказывать.

Так, стало известно, что на «Олимпике» было несколько очагов возгорания и взрыв в машинном отделении.

По этому поводу круизный менеджер выразил свое неосторожное мнение:

— Вне всякого сомнения, это был умышленный поджог и диверсия, поскольку систему пожаротушения заблаговременно повредили.

Также он сообщил, что в результате тотальной переписи всех спасенных недосчитались трех пассажиров и двух членов команды, которые, вероятно, погибли.

Менеджер зачитал список пропавших без вести.

Услышав имя Себастиана Вуйчича, Элина толкнула Богдана в бок:

— Это служка епископа!

— Да ну… — засомневался Богдан, но за его спиной прозвучал голос Таскирана:

— Это он.

Элина резко обернулась и схватила следователя за грудки:

— Из-за вас я чуть не погибла!

— Но все же остались живы. — Он вежливо отцепил ее от себя.

— Вопреки вам! Вы — преступник!

— Но-но! Следите за языком! — Таскиран взял ее за руку и потащил за собой, однако Богдан заступил дорогу:

— Оставьте ее в покое.

Не отпуская Элину, следователь зло прищурился:

— Она задержана на основании постановления. Советую не лезть в чужие дела, не то и вас арестую!

— Идет, — согласился болгарин, — берите обоих. — Он покрутил головой: — Куда идти!

— Черт бы вас всех побрал, умников. — Следователь зло сплюнул под ноги. — Идите за мной!

Втроем они проследовали в отгороженный участок ангара, где за столом сидел Ибрагим Ядигар. Он сразу все понял.

— Будем задерживать?

— На основании чего? — язвительно спросил Таскиран. — Ты забрал из оперативной комнаты документы? Ориентировку, протоколы допросов?

Помощник следователя виновато поднялся на ноги:

— Простите, патрон. Не успел.

— Тогда сиди и помалкивай! — Следователь кивнул на грязные пластиковые стулья: — Садитесь! — Переворошив лежавшие на столе бумаги, он покосился на Элину и снова заговорил: — Что касается нападения на вас в заповеднике у домика Богородицы… Франк Гесси к этому непричастен.

— Как же так? — недоверчиво проронила она.

— В порту Кушадасы Гесси в самом деле брал в аренду машину. Однако данные GPS показали, что в момент нападения он находился в восьмидесяти километрах от вас на дне рождения родственника. Его алиби на момент убийства Луки Тотти подтверждено судовым врачом и медсестрой, которая всю ночь дежурила у его постели после приступа эпилепсии.

— Иными словами, Франка Гесси подставили, — догадалась Элина.

— Видимо так. И, кстати, волос с наволочки ему не принадлежит.

Она рассеянно огляделась и снова заговорила:

— Там, в лесу, нас было трое: Франк Гесси, я и Себастиан. Но если…

— Франка Гесси там не было! — вмешался следователь.

— Значит, мы с Себастианом были вдвоем? — она сдавила пальцами виски. — Значит, это он душил и обыскивал меня, а когда возникли случайные свидетели, сделал вид, что спас меня от преступника.

— Думаю, что все так и было, — сказал Богдан.

— А вас здесь никто не спрашивал! — одернул его Таскиран.

— Следуя логике, — продолжила рассуждать Элина, — волос с наволочки мог принадлежать Себастиану. Но он не послужит доказательством его преступных деяний. Любой мало-мальски сообразительный адвокат заявит в суде, что волос упал с головы служки, когда он спасал меня. Впрочем, Себастиан погиб, и теперь это неважно…

— А вот здесь вы ошибаетесь… — загадочно обронил Таскиран и с неприязнью посмотрел на Богдана: — Попрошу вас выйти отсюда.

— Ну уж нет! Хоть убейте, останусь.

Ядигар вскочил на ноги и в ожидании посмотрел на босса.

Тот отмахнулся:

— Ладно, пусть остается. Следствие будет долгим, придется искать свитки, без Апостолова нам не обойтись. — Он прошелся взад и вперед и, остановившись, сказал: — Все не так просто, как может показаться на первый взгляд.

— Объясните, — насторожилась Элина.

— В списках спасенных пассажиров есть имя, которого нет в базе круизного менеджера.

— Безбилетник? — ухмыльнулся Богдан.

— Нет. Не совсем.

— Не говорите с нами загадками, — попросила Элина. — Как это объяснил сам пассажир?

— Мы не смогли с ним поговорить. Он испарился. — Таски-ран взял со стола распечатанную на принтере фотографию и показал: — Это снимок с причальной камеры наблюдения, где пассажиры «Олимпика» сходили с буксира.

Взглянув на фотографию, Элина воскликнула:

— Да это же Себастиан!

— Он в пиджаке и джинсах Луки, — приглядевшись, сказал Богдан.

— Как видите, служка жив. Его маскарад и последующее исчезновение определенно дают понять: Себастиан хотел, чтобы его считали погибшим. — Таскиран отложил фотографию и взял со стола другой документ. — А теперь перейдем к новостям. Этим утром пришли результаты дактилоскопической экспертизы.

— Себастиан не тот, за кого себя выдает, — предположила Элина.

— На самом деле он не Себастиан Вуйчич, а Дардан Ходжи, албанец, преступник и член радикальной христианской организации, к которой принадлежал небезызвестный экскурсовод Серхат.

— Да-а-а… — опустив голову, протянула Элина. — Теперь понятно, от кого Серхат узнал, что мы находимся на острове Эзр. Ему сообщил Себастиан.

— К тому, что сказал, могу добавить лишь то, что Дардан Ходжи — бывший цирковой акробат, а значит, тренированный, ловкий и цепкий человек.

Элина подняла глаза и посмотрела на следователя.

— Все сходится. Это он убил Луку Тотти и сунул его в холодильник, чтобы подставить Франка Гесси. Потом влез в каюту Луки и выкрал пергаменты.

— Надеюсь, вы понимаете, что обыск в ваших каютах — дело его рук. Не удивлюсь, если выяснится, что взрыв и пожар на лайнере тоже организовал Дардан, то есть Себастиан. Хотя, если подумать… — Таскиран задумчиво потер переносицу, — в таком многотрудном деле не обойтись без помощи соучастника.

— Неужели в этом замешан Теофилус Чезарини? — поинтересовалась Элина. — Он тоже ненастоящий?

— Нет! Что вы! — бурно запротестовал Таскиран. — Епископ тут ни при чем. Я опознал его по фотографиям в интернете. К тому же он говорил при мне по телефону с министром. Именно Чезарини рассказал, что служку к нему недавно прислали из удаленного монастыря. Предполагаю, в дороге настоящего монаха Себастиана убили, а его место занял Дардан Ходжи.

— Вы многое объяснили. Спасибо, — проговорила Элина. — Но мы до сих пор не знаем, кто убил Оду Густафссон.

Богдан грустно проронил:

— И, главное, зачем?..

— На этот вопрос не могу ответить, — сказал следователь и со значением добавил: — Пока.

В кармане завибрировал телефон, Элина достала его и приложила к уху:

— Слушаю… Да, я уже в Тель-Авиве. В Иерусалиме буду, скорее всего, завтра. — Она замолчала, прислушавшись, потом спросила: — Почему?.. Когда это случилось? — С каждым словом ее лицо становилось все бледнее. — Я срочно выезжаю. Сегодня буду у вас.

— Что случилось? — спросил Богдан.

— Отец… — Элина закрыла глаза и согнулась, чтобы продышаться.

— Он жив?

— Ранен…

— Как это вышло?

— На него напали. — Она резко выпрямилась и поискала глазами Таскирана. — Мне надо ехать к отцу в Иерусалим!

— Это исключено! — ответил тот.

— Прошу вас… — Элина чудом сдержала слезы.

— Вы подлежите экстрадиции в Бургас.

— Послушайте… — Богдан вплотную подступил к следователю и взялся за пуговицу кителя. — Вы сказали, что все документы утонули вместе с «Олимпиком».

— И что?! — с вызовом спросил Таскиран.

— Тогда скажите, на основании чего вы собираетесь ее экстрадировать?

— На основании повторного запроса.

— А вы его получили? — болгарин экзаменовал следователя, который сам же выдал нужную информацию.

Таскиран сообразил, о чем идет речь, и с усилием выдавил из себя:

— Нет.

— В таком случае прощайте! — Богдан взял Элину за руку и потянул к выходу.

— Мы с вами скоро увидимся! — крикнул им в след Ядигар.

Пересекая ангар, Богдан на ходу спросил:

— Расскажешь, что там случилось?

— Прошедшей ночью в дом отца ворвались бандиты.

— Взломали дверь или он сам им открыл?

— У папы маленький семейный отель. Оттуда по лестнице можно попасть в квартиру.

— Ага… Понял, — кивнул Богдан. — Они закосили под постояльцев. Что с ним сейчас? Как сильно он пострадал?

— Избит. Но в его возрасте, с его больным сердцем… — Взяв себя в руки, Элина замолчала.

У выхода из ангара им встретилась Нинель Николаевна. Она держала за руку внучку и, будто ожидая кого-то, глядела на дорогу.

Обернувшись на голоса, профессорша воскликнула:

— Ах, вот вы где! Живы! А мы с Лидочкой вас обыскались! — Она обняла Элину. — Вот ведь как бывает, бросили на «Олимпике» багаж и остались без всего. — Нинель Николаевна прижала к себе внучку и махнула рукой. — Впрочем, было бы глупо эвакуироваться с этими тряпками.

— Надеюсь, мы с вами еще увидимся, — торопливо проговорила Элина.

Нинель Николаевна подхватила тему:

— На продолжение круиза не надейтесь. Слава Богу, остались живы. В ближайшие дни все наши попутчики разъедутся по домам.

— Простите меня, пожалуйста… — Элина доверительно коснулась руки профессорши: — Мне нужно срочно в Иерусалим.

— Ну так поехали с нами. Мы с Лидочкой ожидаем такси. — Она заглянула в телефон: — Автомобиль будет здесь через пять минут.

— Вы просто спасли меня… — обессиленно проговорила Элина и вдруг покачнулась.

Богдан подхватил ее под руки и прижал к себе:

— Я поеду с тобой.

— У вас что-то случилось, дорогая? — спросила Нинель Николаевна, когда автомобиль выехал за пределы города.

— Не со мной, с отцом, — сказала Элина.

— Простите, что любопытничаю. Конечно же, вы не должны делиться со мной личным. — Руководствуясь благими намерениями, профессорша сменила острую тему на весьма обыденную: — Представьте себе, я не смогла забронировать в Иерусалиме отель. Все приличные оказались заняты.

— Вас устроит небольшой семейный отель? — предложила Элина.

— Так-так… — заинтересовавшись, Нинель Николаевна придвинулась к ней. — Где он находится?

— В Старом Городе, неподалеку от Храма.

— Да вы просто волшебница! Для нас это было бы так удобно!

— Я напишу эсэмэску. Жена отца предоставит нам отдельные комнаты.

— Отель принадлежит вашему папе? — Спросив, Нинель Николаевна тут же сделала себе замечание: — Ну что за неуемная старуха! Простите.

— Нет, ничего… Они с мачехой владеют отелем в равных долях.

Сидевший на переднем сиденье Богдан обернулся:

— Вы сделали перевод второго пергамента? У вас нет с собой ноутбука.

— Ушел на дно вместе с «Олимпиком», — вздохнула профессорша. — Каюта быстро заполнилась дымом. Спасаясь, я думала только о внучке.

Лидия тут же откликнулась:

— Зато мне будет что рассказать подругам после каникул.

— Так что там с переводами? — напомнил Богдан.

— Оба письма в моем телефоне. Он, по счастью, со мной.

— О чем идет речь во втором свитке? — к разговору подключилась Элина.

Нинель Николаевна повозилась на заднем сиденье, достала из поясной сумочки телефон и, глядя на экран, заговорила:

— Это еще одно письмо царицы Елены ее сыну Константину. Могу предположить, что оно написано раньше второго, поскольку в нем речь идет о событиях и персонах, по которым можно установить примерную датировку. В письме упоминается имя императора Галерия, он правил частью Римской империи из столицы Никомедии с триста пятого по триста одиннадцатый год.

— Что еще?

— Кроме непонятной битвы со львами и совета бежать из Ни-комедии Елена предлагает сыну забрать с собой золото, которое лежит в тайнике. Также в письме говорится о некой Священной Чаше Иисуса.

— Вот только не говорите мне, что это Священный Грааль! Таких по миру сыщется сотня. — Богдан обернулся. — И где находится этот тайник? Она написала?

Перехватив его взгляд, Элина указала глазами на водителя такси.

Богдан отмахнулся.

— Я пробовал поговорить. Он понимает только арабский.

Нинель Николаевна кивнула и продолжила:

— Мне не удалось перевести значительный фрагмент письма, в котором указано место тайника. Снимок пергамента очень темный, слов не разобрать. Однако вам не следует беспокоиться. Все прояснится, как только я увижу оригинал.

Элина взглянула на Богдана, и тот расстроенно опустил голову.

В беседе возникла пауза, однако на подъезде к Иерусалиму профессорша снова заговорила:

— Известно ли вам, что после Иудейской войны семидесятого года Иерусалим был полностью уничтожен?

— Полностью-полностью? — не отвлекаясь от телефона, спросила Лидия.

— Римляне сровняли его с землей. В том числе разрушили иудейский Храм, из которого Тит, сын императора Веспасиана, вывез в Рим пятьдесят тонн золота и серебра. Тит, кстати, тоже стал императором. На римской арке, воздвигнутой в честь победы, есть барельефы — римские воины, согбенные под тяжестью трофеев. Древние хроники утверждают, что во время триумфа сокровища Храма проносили мимо трибун в течение трех дней.

— А что стало с Иерусалимом?

— На фундаментах его зданий построили новую колонию Элия Капитолина — то, что сегодня называется Старым городом.

— Значит, от Иерусалима, что был во времена Христа, ничего не осталось? — удивилась Лидия.

— Практически ничего, и это официально признано. На Голгофе, где распяли Христа, над гробом Господним, язычники построили храмы Венеры.

Скоро въехали в город, все уставились в окна, и было уже не до разговоров. По мере приближения к Старому городу улицы сделались у́ же и многолюднее.

Наконец Элина сказала:

— Стоп! — и объяснила попутчикам: — Машина к отелю не проедет, нужно идти пешком.

Богдан пресек попытки Нинель Николаевны достать кошелек и сам расплатился с таксистом.

Попутчики свернули на узкую улочку, где все было каменным: пол, стены и перекрытия. За лавочкой антиквара Элина стукнула в синюю дверь со старинной бронзовой ручкой. Через минуту раздался недоверчивый женский голос:

— Кто там?

— Это я, Элина. Открой, пожалуйста, Бейла.

Дверь сразу же распахнулась, из нее выбежал подросток, за ним вышла женщина лет сорока.

Элина схватила мальчишку в объятья и расцеловала его.

— Мойша, братишка! — Потом обняла мачеху и представила ей друзей: — Знакомься…

— Идемте внутрь, я приготовила комнаты, — сказала Бейла и, взглянув на Элину, добавила: — Отец ждет тебя в спальне.

Элина прошла по узкому беленому коридору, поднялась на второй этаж и вошла в отцовскую комнату. Он лежал с перебинтованной головой, повернувшись спиной. Окон в комнате не было, работала вентиляция, и горел ночник. Воздух был пропитан лекарствами, что вызвало у Элины приступ удушья.

Она закашлялась, и отец обернулся:

— Я тебя ждал…

Элина присела на край постели, взяла его руку и прижала к своим губам.

— Как ты себя чувствуешь?

— Теперь лучше. Утром думал, что отдам богу душу.

— Расскажи, как все случилось?

— Они явились под утро, сказали Бейле, что нужна комната. Бейла впустила…

— Сколько их было? — уточнила Элина.

— Двое, — с усилием ответил отец.

— Тебе нужно отдохнуть. — Она поцеловала отцовскую руку и встала, чтобы уйти, но он запротестовал:

— Останься!

Элина вернулась на место, и он продолжил:

— Как только Бейла закрыла за ними дверь, они на нее напали, втащили на второй этаж и заперли в комнате Мойши…

— Требовали денег?

— Нет, не совсем…

— Что им было нужно?

— Какие-то пергаменты. Но я сказал, что никогда о них не слышал и ничем помочь не могу. Тогда эти бандиты стали выбивать из меня правду…

Элину захлестнуло чувство вины, и она заплакала.

— Прости меня, папа! Это я во всем виновата!

— Во что ты ввязалась? — Он приподнял с подушки голову. — Ты всегда была такой осторожной и законопослушной.

— Это никак не относится ко мне.

— Они весь дом перевернули вверх дном. Что за пергаменты?

— Старинные свитки.

— При чем же здесь ты? — Он посмотрел в лицо дочери и устало закрыл глаза. — Не хочешь — не говори.

— Я ни в чем не виновата, папа. Поверь мне, папа! — вырвалось у Элины.

— Я тебе верю.

— Ты запомнил их внешность?

— Утром приходили полицейские и показали фотографии. Мы с Бейлой их опознали.

— Прости, не поняла…

— Мерзавцев схватил патруль, который стоит у мечети. Ты знаешь, она здесь рядом.

Склонившись, Элина заглянула в глаза отцу и пообещала:

— Завтра я пойду в участок и все о них выясню.

— Это хорошо, что завтра… Сегодня побудь со мной. — Отец погладил ее по руке. — Вечером будем говорить, и ты все расскажешь о себе. А сейчас отдыхай с дороги. Я тоже отдохну…

Элена вышла из комнаты, прикрыла дверь и спустилась на первый этаж. Там, в коридоре, столкнулась с Нинель Николаевной и Лидочкой. Их сопровождал Мойша.

— Мы идем к Стене Плача! — отрапортовал он сестре. — Потом отправимся в Храм.

— Где Богдан? — Спросив, Элина махнула рукой: — Впрочем, идите, спрошу у Бейлы.

Мачеха указала ей комнату, куда поселила болгарина. Элина вошла без стука, схватила спящего Богдана за грудки и как следует тряхнула.

— Просыпайся, мерзавец!

— А?! — он распахнул глаза. — Что случилось?!

— Ты все наврал! Грабители искали пергаменты в доме отца!

— И что? Я их сюда не присылал… — Богдан не совсем проснулся и обескураженно захлопал глазами.

— Но они-то этого не знали! А сюда явились после того, как обыскали каюту Луки!

— Я не понимаю…

— В каюте Луки пергаментов не было! И ты это знал!

Богдан сел в постели и покаянно склонил голову.

— Ты права, их там не было.

— Где они?! — Элина ударила его кулачком по плечу. — Отвечай!

— По соображениям безопасности я велел отослать их почтой в Стамбул из почтового отделения в Сельчуке. Мы видели Луку там, если ты помнишь. — Богдан озадаченно почесал в затылке. — Но только посылка придет в Стамбул на его имя.

— Ага… Элина презрительно сузила глаза. — Вот для чего ты стащил паспорт Луки! Надеешься, что тебе все сойдет с рук?

— Даже не сомневаюсь.

Римская империя.

288–292 годы

Август Диоклетиан и его друг, талантливый военачальник и соправитель[39] Август Максимиан, въехали в Вечный город в окружении отряда телохранителей. Пятая осень правления Диоклетиана дала небольшую передышку в череде пограничных войн вдоль Рейна и Данубия. Августы приняли решение провести зиму в Риме, показаться Сенату, римлянам и увидеть столицу Империи, в которой доселе не довелось побывать ни одному ни другому[40].

Пройдя по роскошным залам дворца Септимия Севера, Августы выбрали для себя покои. Им предстояла большая работа по переустройству империи. Диоклетиан инициировал реформы в экономике и управлении, задумав подобрать для себя и Максимиана двух Цезарей. Систему четырех правителей он наименовал тетрархией, властью четырех, и через двадцать лет правления собирался отречься от власти в пользу молодых Цезарей.

Edward John Poynter — The Ides of March, 1919

Для себя Диоклетиан выбрал в Цезари своего зятя Галерия. Максимиан из многих претендентов все еще выбирал своего.

В это время Елена стояла на высокой террасе дворца наместника Далмации в Салоне. Тучи над вершинами гор на глазах расползались по небу. Солнце еще светило, когда вдалеке пророкотал гром и сверкнула молния.

Lawrence Alma-Tadema — The Ever New Horizon, 1904 (detail)

Через несколько минут хлынул дождь, и Елена укрылась во дворце.

Рабыня у входа подала ей сухую паллу и сообщила:

— Господин ждет тебя в кабинете.

Спустившись по мраморной лестнице в вестибюль, Елена вошла в высокие двери с бронзовыми львиными головами.

Констанций поднял глаза от бумаг и залюбовался женой. Ее красота, отточенная достатком и уходом, к тридцати трем годам расцвела в полной мере. Фигура сохранила девичью стройность, походка и движения были все так же грациозны.

— На улице настоящая осенняя буря!

— Да ну?!

— Тебе нужно чаще бывать на воздухе, иначе ты прирастешь к своему креслу. — Елена обогнула стол и обняла мужа. Заметив лежащий перед ним папирус с печатями Августов, с тревогой спросила: — В нем что-то важное?

Констанций не был обеспокоен, скорее наоборот — воодушевлен и доволен.

— Дождемся Константина. Новости касаются нас троих.

Послышались быстрые шаги, и в кабинет вбежал Константин. Ему исполнилось шестнадцать, он был широк в плечах и ростом догнал отца.

— Я бы выиграл поединок с Феликсом, если бы ты не позвал меня!

— Есть вещи поважнее, сын. Садись. — Констанций указал глазами на свиток: — Срок моей службы в Далмации истек. Восемь лет я занимал пост наместника Далмации, теперь Августы Диоклетиан и Максимиан вызывают меня в Рим для нового назначения.

Константин радостно вскочил: после такой ошеломительной новости ему не сиделось.

— Мы едем в Рим! Что за назначение, отец? Кем ты будешь? Я поступлю в преторий, как ты!

— Могу сказать лишь одно: пора собираться в дорогу!

Елена глядела на сына и мужа, не разделяя их радости. Ей не хотелось перемен.

— Где мы будем жить? Снова в казармах?

— Мне предложили виллу на Эсквилине[41], апартаменты возле форума Траяна или комнаты во дворце Домициана.

Услышав последний вариант, она оживилась:

— Хочу поселиться во дворце Домициана в бывших императорских покоях.

Констанций одобрительно улыбнулся и заключил:

— Думаю, что это возможно.

Спустя месяц по прибытии в Рим Констанцию предоставили выбор жилья, но он перепоручил это дело жене. В результате семейство устроилось в роскошных комнатах Домицианова дворца, вокруг прелестного перистиля.

Рабы только-только внесли сундуки, а Елена уже пробралась в вестибюль. Сгорая от нетерпения, она ждала подходящего момента, чтобы продолжить свои изыскания.

Через несколько дней такой случай представился. Поздним вечером Елена зажгла светильник, приблизилась к заветной стене и вдавила плиту. Потайная дверь повернулась, она проникла в открывшийся ход, интуитивно толкнула выступающий камень, и дверь затворилась.

Дальше пришлось спускаться по лестнице. Тихий шелест шагов эхом отражался от каменных сводов. Светильник выхватывал из темноты лишь несколько ближайших ступеней. В конце лестницы Елена оказалась под аркой, за которой сгущался мрак. Набравшись храбрости, сделала несколько шагов, как вдруг навстречу ей устремилось множество огоньков. Она замерла, но от ужаса даже закричать не смогла.

Огни тоже замерли, и Елена поняла, что это многократные отражения светильника. И когда она посветила вокруг себя, то увидела горы золотых подсвечников, чаш и драгоценных доспехов.

Lawrence Alma-Tadema The Vintage Festival, 1871 (detail)

Она медленно продвигалась вперед, разглядывая сокровища. Их количество поражало воображение.

Вдоль противоположной стены подземелья на полках стояли кожаные мешки. Каждый был завязан, опечатан и снабжен биркой с надписью на иудейском языке. Когда-то давно, на форуме в Дрепане, Елена видела похожие, но те были значительно меньше. На одном мешке лопнул шов, выпавшие из него ауреусы[42] застыли золотым водопадом.

Она с трудом приподняла мешок и по весу оценила его в один талант[43]. Потом пересчитала мешки, получила невероятное число и поняла, что это золото было не чем иным, как остатком сокровищ, захваченных Титом Флавием в Иерусалимском Храме.

На обратной дороге к лестнице огонь светильника мигнул и погас. В темноте Елена с трудом отыскала ступени. Споткнувшись о нижнюю, она облегченно вздохнула и поднялась к потайной двери.

Как только Елена вышла из подземелья и стряхнула с себя пыль, тут же решила все рассказать Констанцию. Сколько хороших дел они совершат благодаря этому золоту! Главное — прекратить войны, помочь христианским общинам, искоренить ростовщичество и построить больницы для бедных.

Констанций тем временем ждал аудиенции у великих Августов. Волнуясь, расхаживал по приемному залу, и неподвижные караульные, стоявшие у дверей кабинета, следили за ним глазами.

Наконец секретарь открыл высокую створку двери и пригласил Констанция в кабинет. Войдя туда, он остановился у входа. Обилием золота и драгоценного мрамора кабинет походил на императорский тронный зал. За массивным столом в кресле сидел Диоклетиан, перед ним лежало несколько свитков. Другой Август, огромный и могучий Максимиан, стоял, заложив руки за пояс, на котором висел меч. Оба пристально разглядывали Констанция.

Диоклетиан развернул свиток и пробежал по нему глазами:

— Прекрасный послужной список! Твоя воинская доблесть не подлежит сомнению! — он взял со стола другой. — Мой квестор утверждает, что, будучи президом Далмации, ты совершил невозможное: провинция начала приносить доход, который рос год от года. В чем причина? Жду объяснений.

— Я не беру взяток, — сказал Констанций. — А если их не берет начальник, то не берут подчиненные. Налоги в моей провинции взимали не откупщики[44], а квесторы в сопровождении легионеров. Ростовщики не брали больше процента в месяц, как положено по закону. Вот и все. Моих заслуг в этом нет.

Августы переглянулись, и Максимиан заговорил густым басом:

— Мы предлагаем тебе вступить в наш союз по укреплению империи. Даем тебе годик побыть префектом преторианцев, потом станешь Цезарем. Условие только одно: жену придется взять, какую положено.

Констанций спиной почувствовал мертвенный холод.

— У меня уже есть жена.

— Ты не понял: в жены возьмешь мою падчерицу, через пару-тройку годков девица вполне созреет. Обручиться с ней можешь сразу после того, как разведешься. Когда станем родичами, для тебя откроются все дороги.

Услышав предложение, Констанций мысленно искал выход из чудовищной ситуации. Уехать с семьей в Каппадокию? Разводить там лошадей, и чтобы о них все забыли. Но в этот момент он ощутил на себе тяжелый взгляд Максимиана.

Вновь зарокотал его бас:

— Сына твоего определим на выучку к Диоклетиану. Из твоего Константина получится славный Цезарь.

«Ах вот оно что! Жену — прочь, а сына — в заложники».

Констанций прикинул: если выдернуть меч у Максимиана, он с легкостью прикончит эту парочку людоедов. Но как вытащить жену и сына из дворца, заполненного преторианцами?

Поговаривали, что Август Максимиан не знал грамоты, но в душах людских читал хорошо. Великан положил руку на меч, и в его глазах засверкали азартные искорки.

— Ну, вот и договорились.

Из кабинета Констанций вышел опустошенный, несколько часов бродил по ночному Риму и, прежде чем отправиться к Палатинскому холму, принял неизбежное решение.

Услышав, как в спальню вошел Констанций, Елена бросилась к нему:

— Я приготовила для тебя царский подарок!

Стараясь не встречаться с женой глазами, он сделал отстраняющий жест:

— Постой, сначала скажу я. Нам нужно развестись. Это решено.

Застыв, Елена с недоумением глядела на мужа. После паузы тихо спросила:

— Кем решено?

— Мной, — твердо ответил он.

— Это предательство, — проговорила она, и Констанций немедля ушел.

Lawrence Alma-Tadema — A Silent Greeting, 1889

В первые минуты Елена ничего не почувствовала, и только потом пришла невыносимая боль, которая мучила не тело, но душу, и которая была сильнее в тысячу раз.

Спать той ночью она не ложилась, и к утру составила план действий. Первым делом Елена собралась вернуться к отцу в Дрепан. Вторым — увезти из Вечного города сына. Также решила прихватить с собой иудейского золота — ровно столько, сколько могла увезти.

Утром Елена написала письмо Констанцию, но мужем не назвала его даже мысленно. Она сообщила о намерении покинуть Рим и попросила несколько дней на сборы, упомянув о том, что забирает сына с собой.

Ответ Констанция последовал в письменной форме: она вольна задержаться, но сына он отпустить не может — это не в его власти. До Дрепана в качестве охраны ее будут сопровождать четыре преторианца.

Елена отослала рабынь, и с этого момента в ее покоях поселилась мертвая тишина.

Вечером к ней зашел расстроенный Константин.

— Отец сказал, что вы развелись. Почему?

— Иногда обстоятельства сильнее наших желаний. Вспомни, как молился Иисус: «Да минует меня чаша сия…»

— Мама, неужели ничего нельзя изменить?

— Нет, сынок, ничего… — Елена погладила Константина по голове. — Думаю, теперь мы нескоро с тобой увидимся. Я уезжаю в Дрепан.

— Я буду неподалеку. Август Диоклетиан забирает меня в Никомедию.

— Он мудрый правитель. Ты многому научишься у него.

— Но я хочу быть Августом Рима! Свободным, всемогущим и справедливым!

— Запомни, сын: у Августа свободы меньше, чем у раба. Он думает о благе государства, но им легко управляют обманом и лестью.

Накануне отъезда Елена в последний раз спустилась в сокровищницу, оставив на лестнице второй светильник, чтобы отыскать путь назад. Медленно прошла вдоль полок с сокровищами, любуясь золотыми сосудами и доспехами, украшенными сложным орнаментом, но вдруг заметила простую каменную чашу, какую видела в доме Иосифа. Она заглянула внутрь — на дне было нацарапано изображение рыбы.

Елена поставила светильник и с благоговением взяла чашу в руки. В тот же момент на нее снизошли покой и понимание того, что произошло в последнее время, и она вдруг постигла, что Констанций не предавал ее, но отныне их пути разошлись.

«Склоняюсь, господи, пред мудростью твоей», — прошептала Елена, сняла с плеча паллу и завернула в нее реликвию.

Кусок стены встал на место, когда за ее спиной послышались шаги. Она обернулась и увидела смотрителя библиотеки Дориуса. Прошло много лет, но Елена сразу его узнала.

Дориус на мгновенье растерялся, потом окинул ее цепким взглядом.

— Сальве, высокочтимая матрона Елена! Прослышал о твоем возвращении, решил о себе напомнить.

— Сальве, Дориус, — ответила она.

— Дворцовая библиотека пополнилась редкими сочинениями. Из них я узнал, что во дворце Домициана сокрыта величайшая христианская святыня — чаша Иисуса.

Дориус говорил, а его глаза как мерзкие насекомые ползали по Елене. Наконец взгляд смотрителя остановился на свертке, который она держала в руках.

— Твои волосы присыпаны пылью. Тебе следует отчитать рабов за нерадивое отношение к уборке. Сказав это, Дориус удалился, а Елена с ужасом осознала: «Он понял, что я отыскала сокровищницу».

В последний день ей удалось перетащить в свои покои несколько мешков с золотыми монетами и спрятать их в дорожные сундуки.

Настало утро, когда каррука Елены, сопровождаемая четырьмя преторианцами, отправилась в далекий Дрепан. За время пути ей предстояло многое осознать и решить, как дальше жить. Она мысленно благодарила Констанция за охрану: смотритель Дориус не выходил у нее из головы.

Давид пришел в ювелирную мастерскую раньше обычного. Ему предстояла встреча с щедрой, но капризной заказчицей Герминией, женой сенатора Фабия.

Он заранее подготовил рисунки на листах папируса, отобразив мельчайшие детали каждого украшения. Заказ Герминии был сложным, поскольку покровителем рода Фабиев считался Нептун.

Lawrence Alma-Tadema — A Roman Artist, 1874

Давид еще раз просмотрел мотивы: хоровод нереид[45], борода Нептуна, которая превращалась в волны. По ним плыли корабли и дельфины, украшенные драгоценными каменьями.

Герминия ворвалась в магазин, подобная ветру, который развевал ее паллу из легчайшего шелка.

— Ты слышал последние новости?! — спросила она Давида.

— О каких новостях говорит благородная Герминия?

— У нас новый префект претория — Констанций Флавий. В Риме его никто не знает, он выскочка-провинциал, но после такой должности становятся императорами!

— Почтенная матрона информирована лучше меня, — смиренно сказал Давид.

— И это еще не все! — продолжила Герминия. — Август Максимиан выдает за него свою приемную дочь Феодору. А ей всего-то двенадцать лет!

Услышав такую новость, Давид побледнел:

— Но разве Констанций не женат?

— Его заставили развестись. Матрона Цецилия говорила с его женой в Большом цирке во время триумфа Аврелиана и восхищалась ее красотой.

— Где же его жена сейчас?

— Говорят, уехала из Рима.

— Куда? — снова спросил Давид.

— Этого никто не знает! — воскликнула Герминия и, едва взглянув на рисунки, упорхнула как бабочка, спеша разнести эту новость по Риму.

Желая и одновременно боясь поверить в то, что поведала знатная сплетница, Давид пошел к брадобрею. Там, пока дожидался очереди, услышал разговоры о вновь назначенном префекте претория.

Горожане единодушно признавали: Констанций — фигура мутная, но купец из Далмации пропел ему дифирамбы, сказав, что Констанций честен, справедлив и не берет взяток. Последнее утверждение высмеяли, а купца приняли за платного восхвалителя.

Alma Tadema — The wine shop, 1869

Давид его поддержал:

— Я лично знал Констанция. Он благородный человек.

Однако в этот момент брадобрей накинул ему на лицо горячую салфетку, лишив возможности говорить, и обсуждение переключилось на Августа Максимиана.

— На городских форумах развесили объявления. Падчерица Августа Феодора обручилась с новым префектом претория!

— Теперь этому малому придется ползать на брюхе, чтобы доказать свою преданность. Максимиан взял префекта за горло.

Далмацкий купец возмутился:

— Констанций сумеет постоять за себя!

Давид к тому времени уже никого не слушал. Он выяснил, что Елена свободна, остальное было неважным. И пока брадобрей скоблил его подбородок, Давид мысленно решал, какие дела необходимо завершить до отъезда, а какие передать управляющему.

Через два дня Давид нанял цизиум[46] и выехал в Дрепан, надеясь догнать Елену.

В порту Брундизия[47] старший преторианец, из тех, что Констанций выделил для охраны, приблизился к Елене и тихо сказал:

— За нами следят. Проявляйте осторожность и никуда не отходите. Нам нужно держаться вместе.

Но Елена была погружена в свои мысли и не замечала, что творилось вокруг.

Верный кучер Ориген отговаривал хозяйку от путешествия по неспокойному зимнему морю, но она велела грузиться на торговое судно, идущее до Диррахия[48].

Вскоре суденышко, гонимое холодным попутным ветром, запрыгало по волнам. Очнувшись от своих горьких мыслей, Елена увидела белые барашки студеных вод. От свежего ветра, страха и окружающей красоты у нее защемило сердце. Казалось, что отныне она могла чувствовать только боль.

В конце короткого зимнего дня корабль прибыл в Диррахий, и каррука съехала по сходням в порт. Дальше пошли знакомые места. В Филиппополе Елена сделала остановку и поднялась к театру. Когда-то они с Констанцием стояли здесь и глядели на полуразрушенный город. Теперь раны затянулись, и жизнь продолжалась — внизу раскинулись виллы и фруктовые сады.

В Дрепане путь из порта до мансио был коротким. Каррука въехала во двор и остановилась возле кузницы. Елена открыла дверцу и, не дожидаясь помощи Оригена, спрыгнула на землю.

Погрузневший Иосиф тяжело поднялся со скамьи.

— Елена, дитя, ты ли это?

Елена со слезами бросилась в объятия кузнеца.

— Иосиф!

— Надолго ли ты приехала? И где Констанций? Где Константин?

— Все расскажу потом… — благоразумно проронила она и распорядилась: — Сейчас пошли за отцом.

Конюхи выпрягли мулов из карруки, забрали лошадей у преторианцев. Будучи на службе, они внимательно оглядели двор и встали возле Елены.

Через минуту к ней подбежал Теодор. Елена бросилась навстречу и спрятала лицо у него на груди — выплакаться бы сейчас, но сначала дело.

— Мне надо спрятать в тайник то, что я привезла с собой, — прошептала она отцу.

Теодор пожал руку старшему преторианцу, сказал пару слов рабу, и тот с почтением увел охранников в перистиль. Иосиф отпустил кузнецов, и двор опустел.

Поднявшись в карруку, Елена откинула крышки сундуков и показала на мешки. Приподняв один, Теодор удивленно вскинул брови.

— Да здесь не меньше таланта!

Иосиф закрыл ворота и помог Теодору опустить мешки в колодец. С необъяснимой тревогой наблюдала Елена за тем, как Теодор нажал на плиту и затащил мешки в тайник.

Услышав за воротами шум, Иосиф вышел наружу. Спустя мгновенье раздался его крик:

— Елена, беги!

Теодор одним долгим прыжком выскочил из колодца и бросился к воротам.

Снаружи послышались ругань:

— Stercus accidit![49] Вик, помоги сдвинуть этого быка, он тяжелый!

Створка ворот приоткрылась, и Елена увидела кончик меча. Через мгновенье державший его человек шагнул во двор. Теодор ловко обезоружил его и схватил за горло.

Из-за ворот прозвучал вопрос:

— Эй, Вик, ну что там?

Теодор ослабил хватку и прошептал:

— Отвечай: здесь никого нет…

— Заходите, здесь никого, — повторил разбойник и попытался высвободиться. Однако тут же обмяк, получив удар эфесом меча.

Снаружи снова заговорили, Елена узнала голос смотрителя Дориуса:

— Женщину взять живьем, остальных убейте!

Во двор вбежали двое мужчин с мечами наизготовку. Теодор шагнул к ближайшему от себя и чиркнул мечом по шее. Второй бандит получил удар точно в сердце.

Из-за ворот послышался топот конских копыт и отчаянный вопль Дориуса:

— Стойте! Куда вы?! — Он перешел на визг: — Мы же договорились! Убейте их! Я заплатил!

Несколько голосов вразнобой проорали:

— Сам убей!

— И бабу в придачу забери!

— Caccatore stultissimus![50]

Теодор перешагнул через тела разбойников и распахнул ворота. Увидев лежавшего Иосифа, бросился к другу и пережал пальцами кровоточащую рану.

Елена выбежала вслед за ним.

— Убили?!

— Беги за помощью, он еще жив!

Она отбежала, но вдруг налетела на повозку. Рядом с возницей сидел Дориус.

— Помогите! — крикнула Елена.

Дориус спрыгнул с передка, сгибом руки передавил ее горло и закинул ставшее безвольным тело в повозку. Сам перемахнул через борт и заорал:

— Гони!

Повозка, запряженная парой бодрых коней, рванула с места. Навстречу ей по дороге двигался цизиум Давида.

Заметив Елену, Давид прокричал своему вознице:

— Давай наперерез!

Тот дернул вожжи, и через мгновенье обе повозки намертво сцепились колесами. Давид выпрыгнул из двуколки, сбросил похитителя на землю и врезал ему по скуле. Вскоре на помощь подоспели преторианцы.

Давид поднял Елену на руки и понес ее к дому.

Вечером, когда она пришла в чувство и поведала отцу о перипетиях последних лет своей жизни, он, поразмыслив, сказал:

— Теперь все понятно.

— Где сейчас Дориус? — поинтересовалась Елена.

— Его вместе с сообщниками взяли под стражу вигилы. Послушай, дочь… — почувствовав неловкость, Теодор замолчал, но спустя мгновенье продолжил: — Зачем приехал Давид?

— Не знаю. В последний раз мы с ним виделись в Риме несколько лет назад.

— Прости… — Теодор поднялся на ноги и поправил на постели дочери одеяло. — Спокойной ночи.

Утром, выйдя из дома, Елена услышала мощные удары молота и направилась к кузне. У наковальни увидела Давида и залюбовалась его мускулистой фигурой, рубленым красивым лицом и шапкой вьющихся волос. Всем своим обликом он походил на лучезарного бога Аполлона.

Молот Давида указывал место для удара, и два молотобойца по очереди били по нему кувалдами. Они работали так слаженно, что не хотелось отрывать от них глаз. Наконец Давид забрал клещами раскаленную деталь и опустил ее в воду. Послышалось громкое шипение, он поднял глаза и увидел Елену.

— Сальве!

— Как чувствует себя Иосиф? — спросила она, улыбаясь.

— Счастлив, что я приехал. Для него это лучшее лекарство, — с такой же улыбкой на лице ответил Давид.

— Ты вернулся, чтобы снова стать кузнецом? А ведь в Риме тебя почитают как великого ювелира.

— Мало ли что было в Риме… Там одно время ходили слухи о загадочном квесторе, который сосчитал для Аврелиана, сколько мыши съели зерна! Не о тебе ли шла речь? Тем не менее ты тоже здесь.

Они рассмеялись, и Елена повторила вопрос:

— И все-таки зачем ты приехал в Дрепан?

Sir Lawrence Alma-Tadema — Promise of Spring, 1890

Давид посерьезнел:

— В Риме говорят про обручение Констанция и Феодоры. Теперь ты свободна.

— Мы с Констанцием заключали христианский брак. Это значит, что я никогда не буду свободна, — с ее лица сползла безмятежная улыбка. — Уезжай! Не трать на меня время!

Сказав эти слова, Елена бросилась в дом и разрыдалась, как в детстве.

Тем же вечером она завернула в паллу Священную Чашу Иисуса и вместе с отцом отправилась навестить Иосифа.

Он лежал на подушках, был бледен, однако мог говорить.

Елена поднесла реликвию к его глазам.

— Эту чашу Иосиф Аримафейский отдал в Иерусалимский Храм, но Тит Флавий ограбил сокровищницу и увез ее в Рим.

Иосиф дотронулся до шероховатой каменной поверхности.

— Какая она теплая…

— Чаша хранит память о прикосновениях Иисуса, — с благоговением проговорила Елена. — Я построю в Дрепане храм и выставлю там святыню. Пусть помогает людям!

— Не стоит спешить, Елена… — тихо сказал Иосиф. — Для начала ответь на один вопрос: сделалась твоя вера крепче после того, когда ты обрела эту чашу?

Она покачала головой:

— Нет, не стала.

— Тогда ты должна понять, что нам помогает не чаша, но вера. Мы создали общину людей, которые живут, как учил Иисус. Нужны ли этой вере храмы, чаши, статуи или золотые подсвечники?

— Думаю, нет. Но в Дрепане появится место для совместной молитвы.

— Может быть, ты права, — согласился Иосиф. — Делай как знаешь…

— Благослови, отче, — Елена поцеловала ему руку.

— Благословляю. — Иосиф чуть приподнялся. — Видела ты Давида?

— Видела, отче. Но ничего, кроме боли, от этой встречи не испытала, — через силу проговорила она.

— Я не понимаю тебя.

— Не ты ли говорил, что брак между христианами не будет расторгнут?

Немного помолчав, Иосиф уточнил:

— Когда Констанций крестился?

— Ты сам проводил этот обряд.

— Констанций был оглашенным, но так и остался язычником. Я не крестил его, но благословил ваш брак. Между христианкой и оглашенным развод допустим[51].

Елена не знала, смеяться ей или плакать. С ее глаз будто упала серая пелена, и мир снова обрел свои краски.

Спустя три года Иосиф освящал в Дрепане новую церковь. Утреннее солнце заглядывало в высокие окна за алтарем, лучи освещали росписи, повествующие о жизни Иисуса в Царстве Небесном.

Среди верующих в Храме стояли Давид и Елена, муж и жена, воплотившие в реальность замысел Церкви Святой Чаши. Главное сокровище храма — Чаша Спасителя, заключенная в бронзовый узорчатый футляр, стояла на мраморном постаменте. Неиссякающий поток страждущих вознести молитву рядом с Чашей не оскудевал, и слава о чудодейственной реликвии распространилась по всей Малой Азии.

Иерусалим, Тель-Авив, Стамбул.

Наше время

В четыре тридцать утра за окном пропел муэдзин. Отцовский дом находился в нескольких минутах ходьбы от Стены Плача и Храмовой горы, рядом с мечетью.

Проснувшись, Элина услышала говор израильских патрульных на площади у мечети. Прежде он ее раздражал, но теперь порадовал. Как бы то ни было, эти ребята задержали преступников, ворвавшихся в дом отца.

Пытаясь добрать часок, который не доспала, Элина мысленно вернулась к перипетиям вчерашнего дня. Вечером в гостиницу вернулись Нинель Николаевна, Мойша и Лидия. Элина удивилась, когда увидела, что с ними пришел Ердын Экинджи.

Нинель Николаевна все объяснила: они встретились возле Стены Плача и вместе отправились в Храм, где, как и говорил Экинджи, работал его друг-реставратор. Тот специально для них провел экскурсию. В благодарность за это Нинель Николаевна упросила Бейлу подыскать для турка свободный номер. Комната нашлась, и Ердын Экинджи поселился в гостинице.

Во время ужина он досаждал Элине ухаживаниями, из-за чего в грубой форме был послан Богданом спать.

В тот же вечер случилось еще одно знаменательное событие: Нинель Николаевна поделилась с Элиной тем, что у Мойши и Лидии возникла взаимная симпатия. Она с облегчением констатировала, что увлеченность Богданом у девочки безвозвратно прошла.

Находясь между сном и явью, Элина думала о Богдане, и в этом пограничном состоянии он казался ей милым и добрым человеком, в которого она могла бы влюбиться.

Ровно в восемь Элина поднялась, сходила в душ, нашла в шкафу свое платье, которое носила, когда жила в Иерусалиме, и вышла к завтраку в скромный ресторанчик отеля. Помимо четырех ее попутчиков там было еще несколько постояльцев: двое англичан, американец и три африканца. Для Элины и ее друзей Бейла сдвинула два обеденных стола. Таким образом, им удалось поговорить и обсудить планы на ближайшее время.

Элина и Богдан объявили, что тем же днем отправляются в Тель-Авив, чтобы улететь в Стамбул. Об этом они условились вечером, решив забрать на почте пергаменты Луки. Нинель Николаевна согласилась лететь вместе с ними, чтобы увидеть подлинник пергамента и завершить его перевод.

Ердына Экинджи не посвятили в тайные подробности, но он все равно увязался с ними, сославшись на то, что у него дом в Стамбуле.

Бейла посоветовала им не брать такси, а доехать до аэропорта Бен Гурион на автобусе, что было на порядок дешевле. По опыту совместного проживания Элина знала Бейлу как практичную женщину, которая умела экономить семейные шекели.

После завтрака Элина и Богдан отправились в полицейский участок. Там, в кабинете следователя, капитана Шауля Каради, у нее состоялся разговор, который во многом упростил ей жизнь.

— Нападение на Павла Когана? — Шауль Каради переложил с места на место папки и выбрал нужную. — Кем приходитесь пострадавшему?

— Я его дочь.

— Пожалуйста, предъявите свой документ…

Элина протянула паспорт, он заглянул в него и тут же вернул.

— Что именно вас интересует?

— Удалось выяснить личности нападавших?

Чуть подумав, следователь осведомился:

— Имеете отношение к правоохранительным органам?

— Служила в Военной прокуратуре.

— Ага… Это хорошо. — Он улыбнулся. — Значит, коллега.

— Так что вам стало о них известно? — повторила Элина.

— Оба задержанных — закоренелые преступники и, как подтвердила дактилоскопическая экспертиза, не раз отбывали срок. Но самое примечательное заключается в том, что эти двое являются адептами радикальной группировки «Армия Божьего Возмездия».

— Так я и знала! — вырвалось у Элины.

Шауль Каради внимательно ее оглядел.

— Так, может, поделитесь?

— Лучше созвонитесь с турецким следователем. Его имя — Айзак Таскиран.

— Знаете номер телефона? — взяв ручку, следователь приготовился записать.

— Нет, не знаю, но вам не составит труда найти его телефон в полицейском департаменте Яловы.

— Конечно же нет… — Шауль Каради записал имя турка, поднял глаза и пристально взглянул на Элину: — И все-таки расскажите суть дела, хотя бы в нескольких словах.

— Два убийства на круизном лайнере «Олимпик».

— Не тот ли это корабль, что шел из Бургаса в Тель-Авив и затонул позапрошлой ночью? Неужели вы приплыли на нем?

— Имела такое удовольствие… — обронила Элина и предупредила: — Когда будете говорить с Таскираном, он может рассказать кое-что, не относящееся к делу об убийствах.

— Например? — заинтересованно придвинулся следователь.

— Он скажет, что я подлежу экстрадиции в Бургас.

— На каком основании?

В ответ на этот вопрос Элине пришлось описать ситуацию в подробностях и деталях. Выслушав ее, Шауль Каради открыл в компьютере базу данных и через минуту сообщил:

— Вас в розыске нет.

— Возможно, ориентировка была направлена на «Олимпик», — предположила Элина и попросила: — Не могли бы мне дать лист бумаги?

Протянув бумагу, Шауль Каради спросил:

— Что собираетесь писать?

— Встречное заявление на Захари Панчева. Как я уже говорила, он похитил и удерживал меня в своей квартире.

— Мудрое решение в сложившейся ситуации, — одобрил следователь. — Но только в том случае, если у вас есть доказательства.

— Аудио и видеозаписи на телефоне. — Говоря, Элина выводила первые строки заявления.

— Что в них?

— Домогательства и угрозы.

— Прекрасно. — Он протянул карточку. — Файлы перешлите на этот электронный адрес. Я приобщу их к делу и свяжусь с болгарскими полицейскими.

— Тогда у меня вопрос… — Она подняла глаза. — Я смогу уехать из города?

— Имеете право свободно передвигаться, при крайней необходимости я с вами свяжусь.

Дописав заявление, Элина оставила следователю свой телефон и попросила держать ее в курсе относительно отцовского дела. На этом они простилась. Однако Элина забыла предупредить Каради, что не жаждет болгарской крови, достаточно того, чтобы Захари Пенчев не имел никаких претензий.

— Что теперь? — поинтересовался Богдан, когда они вышли из полицейского участка.

— Заберем остальных и поедем на Центральный автобусный вокзал. По дороге купим электронные билеты на самолет до Стамбула. — Элина хлопнула в ладоши. — Хорошо без багажа, не с чем возиться.

Вернувшись в гостиницу, Элина зашла к отцу попрощаться.

— Опять уезжаешь? — грустно спросил он.

— Слетаю до Стамбула и сразу обратно.

— Пообещай, что скоро вернешься…

— День-два — и я уже тут. У нас с тобой впереди много времени — целая неделя.

— Всего неделя…

— Успеем наговориться.

После обеда пятеро путешественников, включая Ердына Экинджи, отправились на автовокзал, где благополучно сели в автобус и поехали в аэропорт Бен-Гурион.

Элина собралась устроиться рядом с Нинель Николаевной, но Богдан потянул ее в конец автобуса и усадил на заднее сиденье, где они оказались одни.

— Нужно поговорить…

Элина уже знала: стоит болгарину произнести эту фразу, как случались всякие неприятности. И на этот раз предчувствие не обмануло ее. На вопрос: «Ну, что там еще?» — он ответил:

— Я должен рассказать кое-что важное.

— Господи… — пробормотала она и устало прикрыла глаза. — Мочи.

— Помнишь, мы говорили про ту ночь, когда убили Оду Густафссон? Ты сказала, что выпали полчаса между тем, как она ушла из моей каюты, и тем, когда я пришел к ней.

— И как ты это объяснишь? Что происходило в течение этого получаса?

— Сначала сидели в моей каюте вчетвером. Потом Ердын Экинджи и Агнетта ушли к нему. Мы с Одой были в спальне, когда в дверь постучали, и я открыл…

— Кто это был? — в нетерпении спросила Элина.

Чуть помедлив, Богдан выпалил, как будто сиганул в холодную воду:

— Епископ Чезарини!

— Что?! — вскрикнула Элина.

— С епископом был Себастиан, — после этих слов Богдан с облегчением выдохнул, — вот!

— Зачем они пришли? Да еще в такое позднее время.

— Чтобы объяснить, мне нужно все рассказать с самого начала…

— Час от часу не легче. Ну говори!

Богдан положил руку на свое колено и, выдержав паузу, снова заговорил:

— Дело в том, что епископ Чезарини первым обратился ко мне с предложением продать ему пергаменты. В телефонном разговоре он предложил встретиться на «Олимпике». После этого мы с Лукой распределили роли: я — переговорщик, он — хранитель свитков.

— Хреновый из него получился хранитель, — заметила Элина.

— Я сам во всем виноват. Себастиан нас увидел, когда мы говорили.

— Об этом я знаю. Рассказывай, что было раньше.

— Как понимаешь, мы с Лукой не могли купить билеты разом и с одной карты. Это могли бы отследить. Лука купил билет раньше, а вот я… — Богдан опустил голову и усмехнулся.

— Что? — поторопила Элина.

— Мне пришлось побегать от румынских товарищей. Да так, что я едва не опоздал на посадку.

— Это предыстория. Что было на борту?

— Я не знал в лицо покупателя. Это обычная практика, если речь идет о таком товаре.

— Значит, в тот первый вечер за ужином ты не знал, что твой покупатель Теофилус Чезарини?

— Нет, не знал, — Богдан покачал головой, — поэтому был удивлен, когда он явился ко мне в каюту.

— Вот почему Себастиан заклеил скотчем камеру наблюдения. Он не хотел, чтобы кто-то знал, что епископ побывал у тебя.

— Не факт… — проронил болгарин.

— О чем ты?

— Теперь-то мы знаем, что у Себастиана была другая задача. Думаю, как только епископ выкупил бы свитки, служка убил бы его и завладел пергаментами.

— То есть Чезарини пришел к тебе, не предупредив? — уточнила Элина.

— Я знал, что кто-то придет, но мне не сообщили, кто и когда. И, кстати, не факт, что я говорил по телефону с епископом.

— С чего ты это взял?

— Когда в каюте я назвал ему цену, он предупредил, что должен ее согласовать.

— С кем?

— Из его слов я понял, что с Ватиканом, — сказал Богдан. — Во всяком случае, Теофилус Чезарини дал мне понять, что выполняет некую миссию.

— Ну да… — задумчиво проронила Элина. — После того как мы узнали содержание первого свитка, стало ясно, о чем идет речь. Думаю, такому документу место в Ватиканском архиве.

Дождавшись, пока Элина закончит говорить, Богдан сообщил:

— Вчера вечером я снова говорил с Чезарини.

— Да ну…

— Он согласовал цену и готов заплатить. Завтра, если все пройдет гладко, деньги упадут на мой счет, а епископ получит свитки.

— Продашь ему оба?

— Так мы договорились.

— Но ведь он не знает содержание второго пергамента, — с тревогой уточнила Элина.

— Нет, не знает, и для него это не имеет никакого значения. — Богдан поворочался в кресле, как будто выражая свое недовольство. — Скорее бы сбыть их с рук!

— Но сначала ты позволишь Нинель Николаевне перевести недостающую часть.

— Да мне и самому интересно…

— Надеешься отыскать клад?

— А чем черт не шутит!

— Тебе лучше успокоиться, — окоротила его Элина. — Прошло столько времени, что даже указание места, где хранятся сокровища, бесполезно. Нужны точные ориентиры.

— Чем черт не шутит… — повторил Богдан, но уже с меньшим энтузиазмом.

Элина сцепила руки и сосредоточенно взглянула в окно. Солнце клонилось к горизонту, и кипарисы, стоявшие вдоль дороги, растянули длинные тени, образуя мрачную аллею.

— Давай вернемся к тому моменту, когда епископ и служка явились в твою каюту, — предложила она. — Где находилась Ода во время вашего разговора?

— Если быть точным, лежала в спальне, в постели.

— Значит, она все слышала? — Элина перевела глаза на Богдана.

— Практически все. Но потом, минут через десять, Ода ушла.

— Как это выглядело?

— Натянула платье и как была, босиком, проследовала через гостиную к выходу. Я сразу понял, что она разозлилась, но был поставлен перед фактом и не мог отложить разговор с Чезарини.

— Значит, епископ и Себастиан видели Оду… — медленно проговорила Элина. — И она их видела. Более того, она услышала разговор, который не должна была слышать.

— Постой! Ты предполагаешь… — начал Богдан, и Элина договорила:

— Думаю, что если бы Ода пересидела в спальне, то осталась бы жива.

— Выходит, ее убил Себастиан?

— Это же очевидно! Способ проникновения в каюту Оды такой же, как и в остальных случаях.

Богдан покачал головой, и его глаза увлажнились.

— Плохо… Тяжело осознавать, что ты повинен в чьей-то смерти.

— Могу успокоить лишь одним: ты не знал, чем все закончится.

— Слабое утешение… — он тяжело вздохнул. — По крайней мере, теперь ты знаешь, на что я потратил те полчаса.

— То, что ты рассказал, вполне уложилось в общую картину. Мало-помалу все встает на свои места.

По прибытии в Бен-Гурион все пятеро предпочли держаться возле друг друга, поскольку собирались лететь одним самолетом.

Подойдя к регистрационной стойке, Лидия указала глазами на регистрацию первого класса:

— Смотри-ка, бабушка, наш епископ.

Теофилус Чезарини и правда стоял там, держа в руке маленький саквояж. Невысокий, одетый в черную сутану, он что-то сдержанно выговаривал служащей. Взглянув на Нинель Николаевну, епископ почтительно преклонил голову, но, заметив позади нее Богдана и других своих сотрапезников, непроизвольно скривился.

У паспортного контроля им все же пришлось оказаться рядом друг с другом. Приветствуя епископа, Богдан заинтересованно взглянул на саквояж, и Элина сообразила, что речь идет не только о переводе на счет, но еще о наличных.

За пограничным пунктом Богдан посмотрел на Элину и, словно уловив ее мысли, пожал плечами:

— Не упускать же клиента…

Вылет получился весьма сумбурным. Пригласив пассажиров на посадку, ее вскоре отменили. Позднее все прояснилось: во время посадки один мужчина вытащил из-за пазухи «арафатку»[52]. Его вместе с женой и ребенком задержали и допрашивали до тех пор, пока кто-то из пассажиров не подтвердил: арафатку незадачливый пассажир купил по дороге в аэропорт, чтобы прикрыть ребенка, — в автобусе был неисправен кондиционер.

Таким образом, посадка была продолжена, и через сорок минут с небольшим отставанием от графика самолет вылетел в Стамбул.

Элина сидела третьей, в одном ряду с Лидией и Нинель Николаевной. Девочка до самого вылета переписывалась с Мойшей. Бабушка одобрительно кивала: новое увлечение Лидии было ей по сердцу, потому что Мойша остался в Иерусалиме и не представлял для девочки ни нравственной, ни эмоциональной угрозы.

Богдан оказался не у дел: Лидия «разлюбила» его. Но Элина неожиданно для себя увлеклась болгарином. Она сидела у прохода и время от времени поглядывала на него, сидящего рядом с Ердыном Экинджи. От такого соседства Богдан лишь выигрывал: его волосы были чернее рыжеватых волос Ердына, плечи мускулистее, а кожа более загорелой.

— В аэропорту Стамбула Лидочку заберет ее мать, — сказала профессорша. — Она едва с ума не сошла, когда узнала о пожаре на судне и нашей эвакуации.

— Любая мать отреагирует так же, — проговорила Элина.

— Вы не знаете моей дочери, — улыбнулась Нинель Николаевна. — Так она реагирует на все, что происходит вокруг нее.

— Время такое. Одни сплошные неврозы.

— Неврозы?! — Нинель Николаевна в запале развернулась к Элине. — Я родила ее, когда училась на третьем курсе. За три дня до родов сломала ногу, а через месяц узнала, что муж изменил мне с подругой. Стипендия — сорок рублей, съемная комната, в гардеробе — одно платье. И никаких неврозов!

— Тогда было другое время, — снисходительно улыбнулась Элина, — и люди были другой закалки.

— Времена всегда одинаковые! У нее все есть: прекрасный муж-дипломат, роскошная вилла, достаток, интересная работа. Такие возможности! Откуда взяться неврозам?

— Да-а-а… — протянула Элина и задумалась о своем.

На первый взгляд и у нее все было в порядке. Хорошая работа, квартира в центре Москвы. Что еще? Да, пожалуй, и все. Она даже собаку завести не могла. Кто бы с ней гулял во время командировок? От этого тотального одиночества она и ввязалась в авантюру с болгарским ухажером, которая так некрасиво закончилась.

«А, собственно, почему некрасиво? — Элина усмехнулась: — Спуск по шторам с третьего этажа был фееричным».

По прибытии в Стамбул в аэропорту их встретила мама Лидии. Она вцепилась в девочку с первых ее шагов из зоны досмотра.

— Жива! — женщина истерично зарыдала, потом отстранилась и переключилась на Нинель Николаевну: — Надо было сразу мне позвонить! Почему я должна была узнавать о пожаре от менеджера туристической компании?

— Я позвонила сразу, как только мы с Лидочкой ступили на берег, — с непоколебимым спокойствием ответила профессорша.

Женщина развернула дочь и, не увидев рюкзака, спросила:

— Где ее вещи?!

— На дне Эгейского моря, — с легкой иронией ответила Нинель Николаевна.

— Почему ты их не забрала?

— Потому что спасала твою дочь. До тряпок мне дела не было.

— Безалаберность — твоя характерная черта!

— Не забывай, что я твоя мать, — одернула ее Нинель Николаевна.

Женщина посмотрела на часы и заторопилась:

— Давайте быстрее! Вот-вот объявят посадку на Варну. Оттуда нас заберут на машине.

— Я с вами не еду, — сообщила профессорша.

— Почему? — ее дочь удивленно замерла.

— У меня остались дела в Стамбуле.

— Какие еще дела?!

— Важные. Скорее всего, прилечу завтра. Или дня через два.

Лидия уцепилась за бабушку:

— Я с тобой!

— Ты летишь со мной! — запротестовала мамаша.

— С бабушкой интересней!

— Твоя бабушка — авантюристка! Забудь!

Их расставание проходило трудно, с бурными протестами Лидии. Тем не менее мать и дочь ушли на регистрацию, когда объявили рейс на Варну.

Богдан подвел Элину и Нинель Николаевну к епископу, который ожидал поодаль и без всяких прелюдий сообщил:

— Они обо всем знают.

— Иного я и не ожидал, — сдержанно проронил Чезарини. — Вы — ненадежный человек.

— Тогда уж и я выскажусь… — Богдан побледнел от гнева. — Если бы не Элина, ваш служка разделал бы ваше преосвященство как жертвенного барана. Скажите ей за это спасибо.

— Спасибо, — священник высокомерно кивнул. — Прошу поторопиться. Где мои свитки?

— Я же сказал — в Стамбуле.

— Мы уже здесь. Так где они?

— Пергаменты будут у вас, как только мы заберем их на почте.

— Что?! — епископ побагровел. — Да как вы посмели?!

В этот момент в разговор вмешалась Нинель Николаевна:

— Возможно, я чего-то не понимаю, но обращаю ваше внимание: прежде чем вы вступите в права собственника, я переведу небольшой фрагмент из второго свитка.

— Вы перевели эти тексты?! — Теофилус Чезарини пришел в бешенство, что было на него непохоже. — В таком случае вы как никто другой должны понимать: таким документам место под замком в архиве Ватикана, дабы не смущать умы верующих.

— Мне нет дела до христианских умов, — отрезала профессорша. — Меня интересует только наука.

На этом спор и закончился, однако прекратил его Ердын Экинджи. Он как ни в чем не бывало подошел к Элине с предложением:

— Могу довезти до города, у меня здесь машина.

— Мы едем все вместе, — она обвела глазами свою компанию.

Ердын хотел было дать задний ход, но Богдан ему не позволил — взял за руку и потребовал:

— Идем в машину, по дороге скажу тебе адрес, куда нас везти.

Машина, умеренно потрепанный «фиат», за две недели пребывания на стоянке покрылась песочной пылью. Педантичный Ердын обмел его щеткой, потом намочил тряпку и стал вытирать стекло.

Богдан ее отобрал.

— Мы торопимся!

— А ну, повежливее! — Экинджи неторопливо устроился за рулем.

Богдан, Элина и Нинель Николаевна сели сзади. Последним на почетное переднее место уселся епископ. На его лице было написано недовольство. При всей своей сдержанности он не мог не показать того, что ввязался в эту историю вынужденно и не по своей воле.

К почтовому отделению они подъехали за час до его закрытия. Епископ категорически отказался выходить, предпочитая оставаться в машине, на что Ердын Экинджи не осмелился возразить.

При получении посылки Богдан вел себя самоуверенно, даже нагло. Он предъявил паспорт Луки служащей почты и улыбнулся белозубой улыбкой. Не устояв перед обаянием красавца, девушка покосилась на фотографию в паспорте и принесла посылку.

Но как только Богдан взял ее, за его спиной раздался угрожающий оклик:

— Стоять! Руки вверх!

Он обернулся и, ничуть не удивившись тому, что видит Таскирана, с ухмылкой возразил:

— Увы… Не могу.

— Почему? — полюбопытствовал Ибрагим Ядигар, который тоже был здесь.

— Посылку из рук выроню.

— Дайте сюда! — Таскиран переложил пистолет в левую руку и забрал коробку. — Что в ней? И чтоб как на духу!

— А вы разве не знаете?

— Не валяйте дурака! — Таскиран заглянул в раскрытый паспорт, который все еще лежал перед испуганной служащей, и зло процедил: — По чужому документу! — Он перевел взгляд на девушку: — А вы куда смотрели?! А?!

— Хватит! — прикрикнул Богдан. — Хватит ее отчитывать!

— Так что здесь находится? — Ядигар забрал у патрона посылку, поставил ее на стол и поманил пальцем двух пожилых служащих: — Будете понятыми!

Позаимствовав нож, он вскрыл коробку и вытащил из нее два свертка в пузырчатой упаковке.

— Что здесь?! — грозно повторил Таскиран.

— Пергаментные свитки, — сказал Богдан.

— Те, что перевозил Лука Тотти?

— Те самые.

— Значит, они не похищены?

— Как видите.

— Как свитки оказались в Стамбуле?

— Лука Тотти переслал их сюда из Сельчука.

— По вашему распоряжению?

— Да.

— Почему не рассказали об этом мне? — спросил Таскиран.

— А должен был? — язвительно осведомился Богдан. — Свитки мои. При чем же здесь вы?

— Теперь они переходят в собственность Турецкого государства, — торжественно провозгласил Ибрагим Ядигар.

— Позвольте! — энергично возразила Нинель Николаевна. — Эти тексты принадлежат всему христианскому сообществу, поскольку были написаны канонизированной христианской святой!

— Кем-кем? — уточнил Ядигар.

— Святой Равноапостольной царицей Еленой. И что немаловажно, письма адресованы ее сыну Константину, тоже святому.

— Вы трое совершили преступление, используя подложные документы. Вас отвезут в полицейский участок, а свитки реквизируют, — заключил Айзак Таскиран.

— Прошу! — взмолилась профессорша. — Позвольте мне на них взглянуть!

— Зачем это вам?

— Я не перевела фрагмент. А для меня это архиважно!

— Ага… Так вы, значит, сообщница?

— Я — ученый! — воскликнула Нинель Николаевна, и неожиданно это возымело эффект.

— Ну хорошо, — немного помолчав, сказал Таскиран. — Даю вам тридцать минут, можете поработать. Но только здесь, в нашем присутствии.

Не медля ни единой минуты, Нинель Николаевна вспорола упаковку, развернула один, а затем и второй свиток:

— Вот он!

Она достала телефон и сфотографировала текст. Потом стала разбирать слова в свитке или, увеличивая снимок до максимального разрешения, в телефоне.

Элина глядела на потемневшие, заляпанные пятнами воска пергаменты, и в ее мозгу не укладывалось, что они прошли через тысячелетия, а теперь лежат здесь, в почтовом отделении Стамбула, на столе, где заполняют квитанции. Невероятным было и то, что когда-то их касались руки Святой Елены и это она выводила на пергаменте угловатые буквы. Узнать, о чем писала Елена сыну, — вот чего хотелось Элине больше всего.

Скучающий Таскиран поглядывал на время, и когда оговоренные полчаса истекли, сделал предупреждающий знак Ибрагиму Ядигару: дадим еще несколько минут.

Этого дополнительного времени профессорше хватило с лихвой. Закончив набирать в телефоне текст, она вопросительно посмотрела на Богдана.

Однако Таскиран упредил болгарина:

— Читайте вслух и при нас!

— «Аве, Константин…» — Нинель Николаевна подняла глаза и пояснила: — То есть здравствуй.

— Давайте дальше.

Она продолжила читать:

— «В поместье пришла ужасная весть о твоей битве со львами. Насколько тяжелы твои раны? Тебе следует как можно скорее покинуть Никомедию. Двор Галерия — опасное для тебя место. Езжай в мансио и, если не застанешь Теодора, знай, где отыскать тайник. В кузнице есть воздушный колодец. На дне, в боковой кладке, увидишь большой камень. Нажми на него, и тебе откроется комната. В ней ты найдешь мешки с монетами. Возьми только часть, больше тебе не увезти. Священная Чаша Иисуса пусть остается в тайнике до лучших времен…»

На этих словах все переглянулись: Элина с Богданом и Ядигар с Таскираном.

— Правильно ли я понимаю… — заговорил следователь, но Нинель Николаевна его оборвала:

— Этого я не знаю!

— Читайте дальше! — прикрикнул Ядигар.

— Но-но! Повежливее! — так же требовательно приструнила его профессорша, после чего продолжила читать текст:

— «Там же увидишь список с именами христианских епископов западных городов и письма Давида с просьбой о помощи. Ты некрещеный, но христиане тебе помогут…»

— Место! Точное место тайника не указано?! — Богдан, как и Ядигар, потерял над собой контроль, но Элина их успокоила:

— В Дрепане, в кузнице отцовского мансио, где родилась Елена.

— Да там же площади в три гектара! Ты сама это видела! — заорал болгарин.

— Брось валять дурака! Собрался тайник искать? Да это же глупо!

Разумное замечание Элины всех отрезвило, и Нинель Николаевна смогла дочитать письмо:

— «Также сообщаю, что епископа Иосифа распяли за то, что он не отрекся от христианской веры. В пассусе[53] от входа в кузницу Теодор установил памятную стеллу с именем нашего друга. Помни и всегда рассчитывай на меня. Да пребудет с тобой Господь наш Иисус. Любящая тебя Елена».

— Невероятно! — вырвалось у Элины.

Ядигар деловито обернул пергаментные свитки пупырчатой пленкой и сложил их в коробку. После этого кивнул Таскирану:

— Надо поговорить.

Тот направился к выходу, Ядигар с коробкой в руках пошел за ним.

Когда полицейские скрылись из виду, Нинель Николаевна сказала Богдану:

— Переводы обоих свитков я скинула вам на телефон.

— Зачем они мне… — вяло отозвался болгарин. — Пергаменты конфискованы. Денег за них я все равно не получу.

Молчавшая до сих пор Элина задумчиво проговорила:

— А ведь в тексте есть за что зацепиться.

— Не понял…

— Я говорю о месте расположения тайника.

— Минуту назад ты утверждала обратное, — с упреком сказал Богдан.

Элина сделала круг по небольшому залу почтового отделения.

— Место, где располагалось мансио, нам известно… Ведь так?

— Та-а-ак, — протянула профессорша. Было видно, что этот вопрос ее интересует не меньше других.

— Логично предположить, что въезд на территорию мансио был у дороги… — продолжила Элина.

Богдан недоверчиво спросил:

— Ну, и что дальше?

— Позвольте мне… — вмешалась Нинель Николаевна. — В постоялых дворах, а значит, и в мансио, кузница, как правило, располагалась возле ворот. Ворота, соответственно, возле дороги.

— Вот видите, гипотетический круг сужается, — Элина заговорщически улыбнулась и наконец высказала свою догадку: — Но главный ориентир упомянут в конце письма.

— Вы говорите про памятный камень, дорогая? — поинтересовалась профессорша и сразу же уточнила: — В переводе с древнегреческого это слово имеет несколько значений.

— Например? — теперь заинтересовался Богдан.

— Камень, каменная плита, обелиск или стела.

— Велика ли вероятность того, что эта штука сохранилась до нашего времени?

— Такая вероятность ничтожна.

Внезапно их разговор прервал женский крик, исполненный неподдельного ужаса. Двое служащих, призванных быть понятыми, ринулись к выходу.

Элина, Богдан и Нинель Николаевна бросились за ними и в тамбуре увидели страшную картину. У входной двери в луже крови лежал Айзак Таскиран. Коробки со свитками при нем не было.

Римская империя.

303–312 годы

В конце зимы триста третьего года тысячный отряд тяжелой конницы возвращался в Никомедию. Усталые лошади шли шагом. Военный трибун[54] Константин, руководивший учениями, ехал чуть впереди. Было слышно, как кто-то из его товарищей-офицеров рассказывал:

— Считаю, что рассказы об уме лошади не имеют под собой основания. Когда я был ранен, то послал своего коня за врачом. Как вы думаете, кого он мне привел? Ветеринара!

Раздался взрыв дружного хохота.

Константин усмехнулся, шутка была старая, но ее всегда рассказывали на обратной дороге в каструм. Байки о бравом офицере, вернувшемся домой из похода, традиционно пользовались успехом.

Ближе к городу холостые офицеры стали обсуждать, как провести вечер.

— Константин, ты едешь с нами?

— Нет, ребята, я — домой.

— Везет же некоторым! Получают бесплатно то, за что простым смертным приходится платить.

Дома Константина ждала прелестная конкубина[55] Минервина, с которой у него был заключен брак в форме сожительства. Она отказала многим ради возможности быть с любимым.

Константин избегал более серьезных отношений, все знали: через два года он станет Цезарем и соправителем своего отца Констанция. А значит, ему предстоял династический брак.

Утром, понежившись в объятиях Минервины, Константин отправился на доклад во дворец Диоклетиана. В отличном настроении он вышел на Дворцовую площадь и остановился в недоумении: недавно построенное здание христианской церкви окружили преторианцы. Военные высаживали окна и разбивали колонны портика. Зеваки подбадривали разрушителей, но были и те, кто стоял со скорбными лицами.

Из церкви вышел знакомый центурион. Константин обратился к нему с вопросом:

— Что происходит?

— Видать, давно тебя не было в Никомедии! — ответил тот. — Август Диоклетиан отправил делегацию в Дельфийский оракул[56]. Не поскупился: повозка с золотом, говорят, еле доехала!

— По делу говори! — приказал Константин.

— Пифия[57] сделала предсказание, которое было истолковано так: если мы не сокрушим христиан, они сокрушат нас. Вот и крушим… Ну, а чем христиане напугали нашего Августа, то мне неведомо.

Константин мрачно глядел на то, как преторианцы грузили на повозку драгоценную утварь, выносили из церкви свитки и кидали их в кучу.

— Вроде все подобрали, — доложил молодой преторианец, и центурион скомандовал:

— Поджигай!

Пламя вспыхнуло и запрыгало по священным свиткам. Седобородый старик выхватил один, однако преторианец вышиб его из рук, а самого старика оттолкнул в сторону.

Вокруг полыхающего костра собрались люди, мужчины сжимали кулаки, женщины вытирали слезы.

Чей-то плачущий голос прорыдал:

— Отче! Прости им, ибо не ведают, что творят[58].

— Расходись! — крикнул центурион.

Солдаты наставили копья на людей, и те отступили.

На следующий день, в первый час после восхода солнца, на всех форумах Никомедии был вывешен эдикт[59], возвещавший о преследовании христиан. Прочитав его, Константин отправился к ближайшему мансио, там показал свою военную печать и потребовал лучшего скакуна.

К исходу дня он достиг Дрепана и спрыгнул со взмыленной лошади во дворе мансио «У трех дорог». Бросив поводья подоспевшему конюху, Константин побежал к дому деда. Ворвавшись в атриум, кинулся к матери.

Елена встретила сына радостным возгласом, но, вглядевшись в его лицо, заволновалась:

— Что у тебя стряслось?

— Диоклетиан объявил войну христианству. Вчера на моих глазах была разграблена церковь. Сегодня преторианцы ее доломали. На всех форумах Никомедии висят эдикты о разрушении церквей и сожжении священных книг. Собрания запретили, христиан изгоняют из армии, снимают с государственных постов.

Елена погладила сына по щеке:

— Отдохни, ты целый день был в седле. Мы тем временем подумаем, что предпринять. — В словах матери сквозило благоразумие зрелого возраста, хотя на самом деле ей не было и пятидесяти.

Сын пламенно возразил:

— Матушка! Ты и Давид слишком известные люди в городе! Уезжайте в свое поместье! Через два-три дня эдикт будет в Дрепане!

Услышав голоса, к ним вышел Теодор:

— Надо позвать Иосифа и Давида.

После ужина и терм Константин сопроводил Иосифа на вечернюю службу. Полная луна позволяла идти по улочкам Дрепана без фонаря. Вскоре их нагнали Давид и Елена.

Храм был полон, прихожане ждали епископа. Как только тот показался, все замолчали. В наступившей тишине Иосиф передал слово Константину. Тот коротко изложил суть эдикта Августа Диоклетиана.

Голос Константина перекрыл громкий ропот, но Иосиф снова заговорил:

— Мы не в силах изменить волю Августов, но уповаем на волю Господа нашего. Послужим ему сегодня в последний раз, и пусть благодать молитвы и вера пребудут с нами всегда. После службы вы должны предупредить наших братьев в соседних городах.

Христиане дружно запели грустный псалом. Голоса набирали силу, разделились на несколько протяжных мелодий и слились в единый мощный хор. Горели лампады, дрожали огоньки свечей, освещая скорбные лики святых.

Jan Styka — Saint Peter preaching the Gospel in the Catacombs

Константин застыл у колонны, очарованный красотой и мощью происходящего. Эти люди — потомки христиан, переживших гонения. Теперь им самим предназначались тяжкие испытания. Пение смолкло, и епископ стал называть имена святых мучеников. На каждое имя прихожане произносили: «Аминь».

Служба закончилась, и люди, словно бесплотные тени, медленно потянулись к выходу.

Тяжкое предчувствие заставило сжаться сердце. Константин подошел к матери:

— Обещай, что уедешь с Давидом в свое поместье. Иосифа тоже заберите с собой.

Елена хотела возразить, но, взглянув на сына, ответила:

— Обещаю. — Она с благоговением сняла с постамента Чашу Иисуса, задержала ее в руках и передала Теодору: — Спрячь в тайнике.

Священники выносили из церкви книги и свитки со священными текстами. Константин пригласил в мансио юриста, члена христианской общины, и там объяснил, что ночью необходимо составить дарственную, чтобы утром передать церковь городу. Если успеть это сделать до появления эдикта в Дрепане, прекрасная базилика будет спасена и послужит городу.

С тяжелым сердцем Константин вернулся в Никомедию. К этому времени гонения стали частью жизни столицы. Христиан брали под стражу и вели в храм Юпитера приносить жертвы. Потом объявляли отрекшимися или отправляли на казнь.

Спустя какое-то время после приезда Константина в мансио «У трех дорог» явились полсотни легионеров из местного гарнизона. В жаркий полдень, когда наступает затишье, они перекрыли ворота и выстроились по периметру двора.

Военный жрец установил треножник, клетку с голубями, лик Юпитера и бюсты Августов Диоклетиана и Максимиана.

Несколько солдат согнали работников мансио. Командир велел привести хозяина. Однако Теодор сам все понял и подошел к офицеру.

Тот объявил:

— Властям известно, что твои рабы — христиане. Пусть каждый из них отречется и принесет жертву Юпитеру.

Сам Теодор исправно приносил жертвы и платил мзду городскому главе. Вероятно, поэтому его мансио до сих пор не трогали. Но, похоже, и здесь нашелся доморощенный Иуда.

Офицер оглядел собравшихся, развернул свиток и выкрикнул несколько имен. Названные приблизились к жертвеннику. Жрец вытащил из клетки голубя и отсек ему голову. Окропил кровью стоявших у огня и возложил голубя на треножник. Запахло палеными перьями, и повалил черный дым.

Офицер вновь зачитал имена, и жрец достал еще одного голубя. После того как все присутствующие приняли кровавое окропление, жрец произнес молитву за здравие правителей, и нестройный хор повторил ее перед бюстами Августов.

Теодор беспокоился за Иосифа и надеялся, что наказание обойдет его стороной.

Но офицер объявил:

— А теперь ваш епископ Иосиф отречется от своего ложного бога. Если нет — вы увидите, что этот бог не спасет его!

Иосиф вышел из кузни, тяжело опираясь на палку, офицер и жрец ждали, когда он заговорит. Кузнец поднял голову и произнес так твердо и четко, что его услышал каждый, кто был во дворе.

— Верую в единого Бога, сына его Иисуса и Святой Дух!

— Отрекись, иначе будешь подвергнут пыткам и казни! — воскликнул жрец. — Так повелели Августы!

— Верую в Бога нашего Иисуса. Верую, он ждет меня в Царстве Небесном, — повторил кузнец.

Чуть подождав, офицер приказал:

— Распните его!

Теодор задохнулся от невозможности происходящего:

— Это варварство, офицер! Замени распятие ссылкой! — приблизившись к офицеру, он прошептал. — Я заплачу…

— Сто серебряных денариев… — так же тихо ответил тот.

Теодор снял с пояса кошель и незаметно передал офицеру.

Требуя внимания, офицер поднял руку и резко ее опустил:

— Приступайте!

Легионеры притащили две толстые доски и сколотили из них крест. Теодор кинулся к офицеру, но легионеры повисли у него на руках.

У Иосифа отобрали посох и подвели к месту казни. Когда ему прибивали руки и ноги, он смиренно молился. Его тихий голос поднимался к небу, пока легионеры выворачивали камни из мостовой двора и рыли яму. Крест поставили, и кузнец замолчал.

В тишине прозвучали возмущенные крики и рыдания женщин. Крест окружили, но легионеры выставили перед собой копья. Офицер вынул кинжал и вонзил его в сердце кузнеца. Голова Иосифа безжизненно свесилась на грудь.

— Отпустите меня… — глухо проговорил Теодор, и легионеры освободили его.

Гостинщик сделал несколько шагов и заглянул в лицо друга — оно выражало покой и безмятежность.

— Поверь, это лучше, чем пытки, — вполголоса произнес офицер. — Через час ты сможешь забрать его тело.

Война Августов с гражданами Римской империи приобретала зловещую окраску: цены росли, с рынков исчезали продукты. Однако причина гонений оставалась неясной.

Явившись к Диоклетиану с регулярным докладом, Константин решил прояснить для себя этот вопрос. Он вошел в кабинет и преклонил колено (старик любил пышные восточные ритуалы).

Своих сыновей Диоклетиан не имел, поэтому, взяв сына Цезаря Констанция на свое попечение, относился к нему по-отечески. Константин учился у лучших придворных риторов и философов, участвовал в войнах. Хорошо себя проявив, он тем самым заслужил место по правую руку Августа.

— Встань, — приказал Диоклетиан.

Константин поднялся с колена и приступил к докладу о нуждах тяжелой конницы.

Выслушав его до конца, Диоклетиан заметил:

— Вижу, что тебя заботит что-то другое. Можешь говорить, теперь удобное время.

— Божественный Диоклетиан, я не понимаю смысла гонений на христиан, — произнеся эту фразу, Константин внутренне сжался от ужаса, но все же продолжил: — Малочисленные мирные общины не стоят такого внимания. Конфискация их имущества не увеличит казну. Если государственной казне нужны поступления, преследуй ростовщиков. Пусть эти стяжатели выкупают свои жалкие жизни!

Диоклетиан удрученно склонил голову и, помолчав, сказал:

— Я полагал, что ты поймешь меня лучше других. Теперь вижу — это не так. — Август поднялся из-за стола, заложил руки за спину и прошелся по кабинету. Остановившись напротив Констанция, снова заговорил: — Добрый бог христиан сожрет римских богов подобно лису в курятнике. Он изливает любовь на всех верующих и не требует жертв. Но он делает Рим слабым! Уже через два поколения древнюю веру забудут, как и римскую доблесть. Рим стоит до тех пор, пока живы боги наших праотцов. Клянусь, я сделаю все, чтобы империя процветала!

— Христианский бог не разрушает империю. Напротив, единый Бог ее укрепит! — возразил Константин.

Диоклетиан свирепо уставился на воспитанника и с ненавистью крикнул:

— Пошел вон! И не попадайся мне на глаза!

— Да будет твоя слава вечно с тобой, мой повелитель! — Константин преклонил колено и поспешил выйти из кабинета.

По прошествии времени он часто мысленно возвращался к этому разговору, который имел далекоидущие последствия.

* * *

Первого мая триста пятого года на холме, в трех милях от Никомедии, Диоклетиан собрал военных и чиновников, занимавших высокие государственные должности. На этом же месте ровно двадцать один год назад военные легионы провозгласили его императором. Теперь болезненно исхудавший Диоклетиан объявил собравшимся о решении, которое он принял вместе с Августом Максимианом, соправителем центральной части Римской империи. Они отрекались от высших титулов и передавали власть новым Августам: Галерию и Констанцию (отцу Константина).

Большинство собравшихся ожидали, что титулы Цезарей получат Константин и Максенций, взрослые сыновья новых Августов. Но их получили ничем не примечательные офицеры, которые служили под началом Галерия.

Константин остался не у дел, однако Август Галерий держал его под неусыпным наблюдением и при каждом удобном случае омрачал жизнь.

Так, во время пира после охоты, Галерий втолкнул его в клетку с голодным леопардом. Разъяренный зверь напал на Константина, но через мгновенье забился в его руках с перерезанным горлом.

Это происшествие получило широкую огласку, обросло невероятными деталями и подробностями.

Вскоре Константин получил письмо от Елены.

«Аве, Константин! В поместье пришла ужасная весть о твоей битве со львами. Насколько тяжелы твои раны? Тебе следует как можно скорее покинуть Никомедию. Двор Галерия — опасное для тебя место. Езжай в мансио и, если не застанешь Теодора, знай, где отыскать тайник. В кузнице есть воздушный колодец. На дне, в боковой кладке, увидишь большой камень. Нажми на него, и тебе откроется комната. В ней ты найдешь мешки с монетами. Возьми только часть, больше тебе не увезти. Священная Чаша Иисуса пусть остается в тайнике до лучших времен. Там же увидишь список с именами христианских епископов западных городов и письма Давида с просьбой о помощи. Ты некрещеный, но христиане тебе помогут.

Также сообщаю, что епископа Иосифа распяли за то, что он не отрекся от христианской веры. В пассусе от входа в кузницу Теодор установил памятную стелу с именем нашего друга.

Помни и всегда рассчитывай на меня. Да пребудет с тобой Господь наш Иисус.

Любящая тебя Елена».

Смерть кузнеца Иосифа болью отозвалась в сердце Константина. Однако, прочитав про «битву со львами», он улыбнулся. Четыре кровавые борозды на плече — все, что осталось после короткой схватки с леопардом.

Мысль покинуть двор Галерия посещала Константина и раньше, но безопасное место для него было только одно — рядом с отцом. Добираться до Августа Констанция пришлось бы через территории, которыми управляли враждебные Цезари.

Константин рассматривал возможность переправиться к персам, но не мог принести римскую доблесть в жертву Сасанидам[60], не хотел воевать против тех, с кем еще недавно сражался плечом к плечу.

Письмо от отца пришло как нельзя кстати. Констанций сообщил о своей болезни и просил своего соправителя Августа Галерия отпустить сына в Галлию. Дабы искоренить дворцовые сплетни о неприятной истории с леопардом, Галерий сделал широкий жест и на официальном ужине, в присутствии гостей позволил Константину отправиться к больному Августу.

Утром, отрезвев, Галерий передумал и велел вызвать Константина, чтобы упечь его за решетку. Но выяснилось, что тот не стал откладывать отъезд и ночью покинул Никомедию. Отправленная вдогонку погоня не обнаружила следов беглеца. И тогда голубиная почта доставила во все большие города вдоль дорог в западном направлении приказ арестовать Константина. В качестве особой приметы были указаны следы звериных когтей на правом плече.

Между тем секрет маршрута Константина был прост. Как и велела матушка, он завернул в Дрепан. К мансио прибыл в предрассветное время, одновременно с тем, как отворили ворота и подвезли провизию.

Теодор заметил внука до того, как тот подъехал к воротам.

— Ты ли это, Константин?! Неожиданное время для приезда!

Подъехав, он спешился и сообщил деду:

— Я уезжаю к отцу, он болен. Не исключаю, что за мной отправлена погоня.

— Нет, так просто тебя не отпущу. Я поклялся Елене, что провожу тебя в тайничок.

У кузницы Теодор сдвинул створку ворот, зажег лампу и посветил в колодец:

— Полезай.

— Я знаю, что нужно делать. — Константин забрал у деда светильник, спустился вниз и открыл вход в тайную комнату.

Внутри он увидел сверток, напоминавший по форме чашу, еще там стояло несколько запечатанных кожаных мешков.

«Серебро матери. Возьму пару горстей, пригодятся в дороге».

Константин сломал печать и запустил руку в мешок, но серебро показалось непривычно тяжелым. Он посветил внутрь и пораженно застыл. Мешок был полон золотыми ауреусами Октавиана Августа.

«Ах, не проста моя матушка, — подумал Константин. — На эти деньги я бы смог купить лошадей и экипировать тысячи катафрактов. Да еще кормил бы их целый год».

Сверху раздался приглушенный голос Теодора:

— Мать велела взять только часть.

Наполнив свой кошель ауреусами, Константин выбрался из колодца.

Дед обнял его и повел в конюшню.

— Идем, выберешь себе пару лошадок. Тогда не придется менять их в постоялых дворах. Погоня быстро собьется со следа.

— Мне нужно спешить…

— Сначала Дорсия накормит нас завтраком. Потом отправимся в порт и подыщем тебе корабль, который пойдет в Гераклею[61]. В море отдохнешь — впереди две тысячи миль верхом.

Константину и в самом деле предстоял долгий путь через всю империю с Востока на Запад. По прибытии в Гераклею в первый же день он преодолел восемьдесят миль и ночью подъехал к воротам постоялого двора. Однако, заметив у ворот вооруженных легионеров, понял, что его разыскивают.

Тогда он обратился к местному епископу, имя которого отыскал в списке Давида. В христианской общине Константин получил приют и свежих лошадей. Тот же епископ сообщил ему имена братьев во Христе, которые живут в Филиппополе.

Достигнув Филиппополя, Констанций отыскал нужную улицу, утопавшую в яблоневых садах, и дом, возле которого стояла повозка, запряженная волами. Проехав мимо, он остановился поодаль, чтобы проверить, нет ли опасности. В тот же миг из дома вышли легионеры и закинули в повозку что-то тяжелое.

Лошадь Константина захрапела и поднялась на дыбы — запах крови был сильнее запаха яблок. Волы тронули с места и медленно потащили повозку. Когда она подъехала ближе, он увидел трупы детей и взрослых.

Легионер на ходу натянул полог и в ответ на взгляд Константина, заметил:

— Нечестивые христиане отказались отречься от веры. Слава Августам! Их казнили на месте.

Спустя месяц после побега Константин переправился через Рейн и оказался в Галлии. Еще три дня — и он обнимал отца в каструме Гезориака[62]. Со дня их последней встречи Констанций постарел и выглядел старше своих пятидесяти шести лет, однако его лицо светилось безмерной радостью.

— У меня большие планы, сын. Хочу показать тебе Британию. Завтра на рассвете выходим в море.

Когда утром флагманский корабль Августа Констанция покидал гавань Гезориака, верхушка высокой мачты с вымпелом уже освещалась солнцем. В его сопровождении шли две биремы с полным вооружением. В Британском море[63] ветер наполнил паруса, и корабли неслись по волнам со скоростью галопирующей лошади (так для себя определил Константин).

В первый же день морского путешествия с Константином приключилась морская болезнь. Он мало путешествовал морем и не терпел качки, тем не менее, преодолевая недуг, твердо стоял на мостике рядом с отцом.

— Долго ли продлится путешествие?

Отец развернул карту:

— Если ветер не сменится, через три часа достигнем Британии и пойдем вдоль берега. К полудню обогнем мыс и ближе к вечеру вместе с приливом войдем в реку Тамесис[64].

— Значит, дальше рекой? — спросил Константин. Такой маршрут его устраивал больше.

— В Дубрисе[65] высаживаться не будем. Поднимемся верх по реке до Лондиниума[66], там расположен большой каструм. — Констанций похлопал сына по плечу. — Представлю тебя легионерам как будущего главнокомандующего.

Берег Галлии медленно удалялся, а полоска по курсу превращалась в ослепительно белые скалы. Военные корабли догнали и обошли караван торговых судов. Нос флагманского корабля больше не рыскал, и качка была терпимой.

— Нравится? — поинтересовался Констанций.

Константин молча кивнул, и отец продолжил:

— С мастером Героном, который строил все мои корабли, я познакомился в Дрепане, когда Аврелиан послал меня туда за биремами. Если у корабелов есть своя муза, то она не расстается с Героном!

— Тогда ты познакомился с матерью? — спросил Константин.

Отец не ожидал такого вопроса, но все же ответил:

— Да. Влюбился с первого взгляда, и ни разу не пожалел.

— Тогда почему развелся?

Констанций повернул голову и взглянул на сына:

— Ты с юного возраста жил при дворе Диоклетиана, но так ничего и не понял. Божественные Августы Диоклетиан и Максимиан желали получить меня с потрохами! И если бы я возражал, нас всех бы убили. Меня отправили воевать в Британию, на границу империи, но вы были спасены, и это давало мне силы жить. — Немного помолчав, Констанций спросил: — Твоя мать считает меня предателем?

— Она никогда ни в чем не упрекала тебя.

— Воистину благородная женщина. — Отец отвернулся, но Констанций успел разглядеть его слезы.

К ним подошел с докладом центурион:

— Главнокомандующий! Есть подозрение, что идущее впереди судно — пиратское.

Констанций приблизился к ограждению и вгляделся в даль.

— Это «длинный»[67] корабль, но при этом имеет большую осадку и знак торговца. Полный ход! Догоняем!

Матросы поставили еще одну мачту и подняли парус. Флагманский корабль ускорился, биремы сопровождения не отставали.

Корабельный триерарх[68] скомандовал:

— Весла на воду!

Под палубой зазвучали удары барабана, гребцы налегли на весла.

Констанций приказал:

— Нужно взять их быстрее! Впереди устье реки, где легко спрятаться в рукавах.

Маневр флагмана заметили на пиратском судне и тоже опустили весла на воду. Было слышно, как отчаянно бил барабан: успеть, успеть, успеть!

Расстояние быстро сокращалось. Корабль Констанция взял правее, несколько мощных гребков вывели его вперед, он описал дугу и преградил пиратам вход в устье реки. Первая бирема сопровождения прижала их к берегу, вторая отрезала путь к отступлению.

Баллисты[69] бирем нацелились на пиратский корабль.

— Сдавайтесь! — крикнул в рупор триерарх.

Ответа не последовало, и римская баллиста выстрелила. Дротик мощно вонзился в скамью под гребцом, размозжив его икроножную мышцу. После этого пираты стали снимать свои шлемы и насаживать их на копья[70].

Два контуберния морской пехоты перебежали по веслам на захваченное судно и пленили команду пиратов. На мачте подняли вымпел Августа Констанция, который возвестил, что отныне корабль принадлежит римскому флоту.

Когда, обогнув мыс, корабль плавно лег на прежний курс и качка уменьшилась, матросы поставили под навесом стол, закрепили его на палубе и пригласили Августа с сыном отобедать.

Блюда, которые подавали Константину, были изысканны. Отец довольствовался жидкой протертой кашицей.

В ответ на удивление сына он пояснил:

— Жареное мясо теперь не для меня. Врач сказал, от походной кухни в моем желудке возникла язва. Иногда она заживает, а иногда кровоточит. Эта кашица поставит меня на ноги.

После обеда прислужники вынесли на палубу два кресла. Отец и сын расположились с удобствами, Констанций сразу всхрапнул, а Константин, убаюканный качкой, — несколько позже.

Солнце клонилось к закату. Константина разбудили проникшие под навес лучи. Он встал и огляделся: с обеих сторон реки были низкие берега, поросшие лесом. В трюме прозвучала команда, и борта ощетинились веслами.

Констанций взглянул на вымпел — ветерок едва-едва его шевелил. Под палубой вновь ударил барабан, гребцы опустили весла, и судно пустилось верх по течению.

Ближе к ночи береговая картина сменилась. При полной луне виднелись постройки и крепостная стена. Вскоре биремы сопровождения встали на рейде, а флагманский корабль причалил к понтону. С него Констанций и Константин сошли на каменный пирс.

Городские ворота Лондиниума были закрыты на ночь, однако с дозорных башен заметили вымпел Августа, и створки ворот разошлись. Правителя в сопровождении небольшого отряда морской пехоты и Константина впустили в город.

На площади за воротами их встретил небольшой богато украшенный храм Меркурия, покровителя купцов и обманщиков. Его бронзовая статуя в крылатом шлеме с кадуцеем[71] в руке венчала здание.

— Сразу видно, какого бога почитают в Лондиниуме, — сказал Константин.

— Меркурия любят не только горожане. Местные племена обожают рассказы о проделках вороватого бога, — улыбнулся Констанций. — Храм строили на деньги торговцев. А я подарил городу термы. Видишь то здание с куполом? Помыться будет нелишним.

Луна заливала город призрачным светом. Деревянные дома обрамляли узкие улочки, уходящие в темноту. Отряд свернул на широкую дорогу, ведущую к каструму — крепости внутри крепости. Короткая прогулка по городу завершилась в удобном доме, где обычно селился Август.

На следующий день Констанций представил сына местному гарнизону. Константин сразился в тренировочном бою с офицерами и показал восточные приемы, чем вызвал почтительное восхищение.

Вечером Константин вместе с отцом отправился на праздничный пир к наместнику. В сравнении со скромным жилищем Августа вилла сановника казалось дворцом. Впрочем, это не мешало приглашенным гостям с почтением относиться к правителю.

Днем позже Констанций объявил:

— Мы едем на юг, инспектировать рудники. Ты должен знать настоящую цену этой земли.

Они тронулись в путь под утро в сопровождении отряда легионеров. Нескончаемый мелкий дождь сыпался на всадников, на лес и зеленые поля вдоль дороги. Константин услышал глухие удары с интервалом в четыре удара сердца, откинул мокрый капюшон, пытаясь определить происхождение звука, и вопросительно взглянул на отца.

Тот многозначительно произнес:

— То бьется сердце Британии! Скоро ты все увидишь.

Дорога поднялась на холм, и перед ними открылась унылая, лишенная растительности равнина.

— Видишь дым вдалеке? — спросил Констанций. — Это плавильные печи. От них железные чушки свозят к водяному колесу у подножия холма. Там инженеры придумали механический молот, который поднимает вода.

Отряд шагом подъехал к кузнице. Перекрывая шум воды и работавших молотов, Констанций прокричал:

— Один молот заменяет сорок молотобойцев! Скоро здесь будет оружейная фабрика!

Шум молотов оглушал. Константин наблюдал за тем, как болванки превращаются в стальные листы. Стопка готовых лежала рядом.

Дозорные рудника бросили клич, и Констанция тут же окружили мастера, инженеры и управляющие. Они говорили с правителем почтительно, но без всякого страха.

Вечером к дождю прибавился пронизывающий холодный ветер.

Был июль, и Константина это поразило:

— Какая же погода здесь бывает зимой?

— Немного прохладнее, — сдержанно ответил Констанций.

Отряд заночевал на вилле местного богатея, в типичном римском домусе[72]: с красной черепицей, фресками, мозаичным полом и озелененным перистилем. Во внутренних помещениях был теплый пол, что оказалось вовсе не лишним.

Инспекция рудников продолжалась лето и осень. За несколько месяцев Константин изучил добычу всех известных металлов: свинца, серебра, меди, олова, золота и железа.

Когда леса поменяли краски, отец и сын вернулись в Лондиниум, где Констанций подвел итог:

— Ты видел, как рождается богатство империи. Цени инженеров, воспитывай управляющих, учись и будь осведомленным во всех областях знаний.

— Обещаю тебе, отец, — с благодарностью заверил Константин.

— Дальше наш путь ляжет на север, в Эборакум[73]. Там живет моя жена с детьми. Я познакомлю вас, и ты должен поклясться, что позаботишься о них, когда не станет меня.

— Клянусь!

— Осталось еще одно государственное дело. Нам нужно выбрать подарки для вождей племен Каледонии[74].

— За них платит казна? — с удивлением спросил Константин.

— Это дешевле, чем воевать, — ответил ему отец.

Тем же днем в резиденцию Августа приехали ювелиры и разложили на столах свой товар. Констанций выбрал несколько массивных витых торквесов[75] и добавил к ним фибулы с кельтскими рунами.

— Ты должен одарить жен и дочерей местных вождей, — сказал он сыну.

Константин остановил свой выбор на нескольких золотых ожерельях, а пока ювелиры паковали украшения в мешки и футляры, заплатил за несколько изящных вещиц, которые собирался преподнести жене и дочерям Констанция.

Небольшой конный отряд сопроводил Августа Констанция и его сына Константина в северную столицу Британии — Эборакум. Погода была прохладной, как бывает в самом конце осени или в начале зимы. Шел дождь, отец и сын спешились с лошадей и перебрались в карруку.

Константин разглядывал в окно непривычные для него леса с остатками рыжих листьев. Они были наполнены дичью: иногда из-за деревьев появлялись олени, кролики выбегали на луга и сопровождали всадников. Дорогу пересекали ручьи и реки, их было на удивление много.

Двигались быстро — Констанций торопился к семье. Ночевали в городках, выросших вокруг римских крепостей.

Дни укоротились настолько, что это заинтересовало Константина.

— На южных рубежах Римской империи такого нет!

Отец рассказал, что когда-то в его резиденции жил ученый грек. Он утверждал: если продвигаться дальше на север, то день станет еще короче. В конце концов найдется такое место, где зимой будет ночь, а летом — день.

— И где сейчас этот грек? — спросил Константин.

— Этого я не знаю. Он попросил денег на путешествие, сказал, что если все время плыть на запад, то можно вернуться в то же место, но только с другой стороны. Жалею, что не помог ему. — Констанций повеселел: — Было бы нелишним проверить!

К исходу четвертого дня они подъехали к Эборакуму, свернули на узкую дорогу, по обе стороны которой тянулись промокшие голые сады.

Всадники въехали во двор в тот момент, когда разошлись тучи и засияло солнце. Констанций первым спрыгнул с коня и вошел в теплый дом. Константин последовал за ним и увидел, как он целует трех малышей. Трое старших детей терпеливо ожидали в стороне, когда отец их обнимет.

Феодора, жена Констанция, приблизилась к мужу последней, и по ее лицу было видно, что она любима и любит.

Наутро Константин решил побродить по городу, который был построен вокруг военного каструма возле реки. Серые улочки не слишком походили на римские, а публика была с налетом провинциальности: латынь горожан не отличалась изысканностью. Но когда появлялось солнце, городок становился ярче и приобретал средиземноморские очертания.

В христианском храме, что располагался между форумом и храмом Меркурия, шла воскресная служба и слышалось пение хора. На этой части Римской империи гонения на христиан не прижились, и это было заслугой Констанция.

Константин не стал заходить в церковь, но музыка пробудила в его сердце воспоминания о матери.

После Сатурналий Август Констанций и Константин с конной сотней выступили к валу Адриана[76], откуда им предстояло двигаться еще на сто двадцать миль в северном направлении. Лишь на следующий день, к вечеру, они достигли каструма Виндоланда[77]. Здесь были просторные конюшни и свободные казармы для всадников. После продолжительного марша на холоде под дождем сухие теплые помещения казались заслуженной роскошью.

Утром Август Констанций с сыном и офицерами форта подъехали к валу Адриана. Это была мощная крепостная стена с бойницами и наблюдательными башнями.

Офицеры поднялись на стену, и префект лагеря сообщил:

— Здесь проходит граница Римского мира. Дальше простираются земли варваров.

Адрианов вал проходил по гребням холмов, спускался в низины и, не прерываясь, уходил за горизонт. Со стороны противника перед стеной был вырыт глубокий ров. Ширина стены позволяла свободно разойтись двоим пешим воинам, не задев друг друга плечами.

— Сколько же легионов строили этот вал? — спросил Константин.

Ему ответил пожилой заслуженный центурион:

— Думаю, что тысяч двадцать военных. Император Адриан привел сюда Девятый Испанский легион, потом подогнали несколько ауксилий, да еще два легиона из тех, что стояли на границе.

— Какова его высота?

— Двадцать футов, плюс глубина рва. Бывает и выше, если стена стоит над обрывом.

— Серьезная защита. Неужели всю Каледонию от Римской империи отделили?

— От моря до моря — восемьдесят миль, Виндоланда стоит посередине. Сначала строили форты, но толку не было. Кале-доны, пикты и креоны ходили нас грабить, как на рынок. Тогда Адриан решил соединить все форты и каструмы стеной.

— И это сработало?

— Конечно. Теперь смотровые башни одна от другой через полмили стоят. Раньше-то были реже. А здесь такие плотные туманы бывают: вытянешь руку — пальцев не видно. Пикты этим пользовались, через стену перебирались. Теперь это редкость.

Офицеры вернулись в каструм, и Констанций потребовал квестора, чтобы справиться о запасах зерна. Сыну объяснил, что несколько лет назад приказал построить вдоль Адрианова вала зернохранилища, чтобы продавать зерно в Каледонию.

— Дикие племена не умеют обрабатывать землю. Когда у них случаются неурожаи, мы раздаем зерно бесплатно. Зерно — наше оружие.

— Набеги варваров прекратились? — спросил Константин.

Отец ответил:

— Хвала богам, да.

Еще через день отряд Августа Констанция двигался рысью на север от Адрианова вала вглубь Каледонии. В полдень они достигли заброшенного римского форта. Рядом с ним образовался поселок из круглых хижин, сложенных из камней, позаимствованных из крепостной стены. Здесь Августа ждали вожди креонов.

На поляну вынесли низкие столы и установили их полукругом. Римлянам дали скамейки, местные сидели на траве, постелив под себя звериные шкуры. Угощение было простым, но обильным: горы жареного мяса, свежеиспеченный хлеб и кувшины с хмельным ячменным напитком. Женщины принимали участие в пиршестве наравне с мужчинами.

Констанций преподнес вождям золотые дары и произнес речь на местном диалекте, представив Константина как сына и своего наследника.

Константин передал золотые украшения женам вождей, и пир начался. Когда хмельные амфоры опустели, Констанций и вожди приступили к торгу — решался вопрос о том, сколько воинов выделят креоны для службы Риму.

Константин тем временем наблюдал за пирующими. Музыканты на лирах и флейтах заиграли веселую мелодию. Женщины встали в хоровод, мужчины образовали вокруг них кольцо. Мелодия ускорялась, танцующие двигались по кругу все быстрее. Наконец хороводы разделились на пары и закружились в бешеном темпе. Внезапно музыка смолкла, пары остановились, подняли руки и воскликнули дружное «ха!».

После этого начались забавы посерьезнее: креонские воины стали сражаться на мечах. Зрелище было опасным и завораживающим.

— Клинки тупые или заточенные? — спросил Константин.

— Здесь все настоящее, — ответил Констанций.

Варвары вызывали соперников и бились до первой крови, зрители делали ставки и подбадривали бойцов криками. К Константину приблизился юноша в надвинутой до бровей шапке и произнес фразу на местном языке.

Константин вопросительно взглянул на отца, и тот перевел:

— Это вызов на поединок.

— Я с детьми не дерусь!

Вокруг сделалось тихо, Констанций понизил голос:

— Воин взрослый, и ты не можешь ему отказать, это примут за оскорбление.

Константин вытащил меч и принял боевую стойку. Юноша выпрыгнул вперед и зашел слева, потом отскочил и снова атаковал. Он двигался ловко и не делал лишних движений. Плясун (как мысленно прозвал его Константин) оказался серьезным противником и в конце концов рассек мечом его тунику. Зрители испустили восторженный рев.

Константин осознал, что не может посрамить славу римского оружия, и, когда плясун снова пошел в атаку, резко приблизился и мечом сбил с него шапку. На плечи воина обрушился водопад рыжих волос.

— Женщина! — Константин опустил меч и склонил голову: — Признаю себя побежденным.

Для ночлега Константину предоставили круглую хижину с островерхой соломенной крышей. Не в силах уснуть, он снова и снова переживал сегодняшний поединок и ловил себя на том, что его не отпускает чувство досады.

Луна заглянула в дымоход, все звуки в поселке стихли. Но вдруг скрипнула дверь, в хижину проскользнула тонкая фигурка и приблизилась к ложу Константина. В свете луны волосы женщины-воина казались огненно-рыжими.

Она скинула тунику, влезла под одеяло и горячо прошептала Константину:

— Меня зовут Эбин…

До границы своих владений римлян провожал конный отряд молодых креонских воинов. Римские кавалеристы двигались строем «на марше». Креонская молодежь со свистом и гиканьем мчалась на низкорослых лошадках наперегонки, исчезала где-то вдали, потом возвращалась, орала песни и пугала лесной народ.

Константин искал глазами рыжеволосую Эбин, но заметил ее лишь на границе, где оба отряда кавалеристов остановились.

Направив к ней коня, Константин залюбовался веснушчатым светлокожим лицом и васильковыми глазами.

— Останься со мной…

Эбин покачала головой, и он спросил:

— Почему?

Она показала на ровные ряды римского конного отряда:

— Вы — порядок. — Затем обернулась к вольно стоящим креонским всадникам: — Мы — свобода.

Эбин что-то гортанно крикнула и пустила коня в галоп, за ней наперегонки поскакали креоны.

Римский отряд, возглавляемый Августом Констанцием, двинулся в земли каледонов. Потом были альбаны. В Эборакум они вернулись лишь в конце зимы.

Там Констанций подвел итог:

— Главное богатство северных племен — хорошие воины. Легионы в Галлии состоят наполовину из них. Британия — маленькая империя, но в ней есть все, что необходимо. Когда ты поймешь, как управлять Британией, тогда ты научишься управлять всей Римской Республикой.

После этого разговора судьба подарила Константину еще полгода общения с отцом.

В августе триста шестого года Елена получила письмо из Эборакума.

«Аве, матушка! Этой ночью на моих руках скончался отец.

Смерть была неожиданной и быстрой. Врач сказал, что в его желудке открылась язва, которая могла кровоточить весьма обильно. Последнее стало причиной кончины.

Год, проведенный с отцом, многому меня научил. Я сопровождал его в поездках по всей Британии. Он представил меня легионерам гарнизонов и сенаторам местных провинций. На Севере отец познакомил меня с вождями племен. Он был моим наставником и другом.

Сегодня легионы отца провозгласили меня Августом. Начинается новая эпоха, которую своими трудами подготовил отец. Я любил его всем сердцем.

Твой сын Константин».

Peter Paul Rubens — Constantius appoints Constantine as his successor

* * *

Спустя шесть лет каррука Елены в сопровождении четырех конных телохранителей, остановилась у Латинских ворот Вечного города. Дальше в Рим нужно было идти пешком или ехать на лектике[78].

Boulanger — Via Appia, colored, 1881

Всадники спешились, один из них открыл дверцу карруки и помог сойти на мостовую благородной матроне. Елене, поседевшей и слегка располневшей, к тому времени было без малого шестьдесят.

В сопровождении горничной Елена вошла в ворота, за которыми бурлил шумный рынок. Два телохранителя раздвигали толпу руками с раскатистым рыком «р-р-расступись». Иногда, для убедительности, добавляли пинок. Еще двое оберегали матрону сзади.

Проход под надвратной башней из светлого травертина был узким, но улица за ним — довольно широкой. Дорога привела процессию к Цирку и затем — к Палатину. Здесь, у входа в дворцовый комплекс стража почтительно склонилась перед Еленой.

Придворный, одетый в шелковую тунику и пурпурный плащ, преклонил перед ней колено:

— Благородная матрона Елена, я отведу тебя в покои. Так повелел Август Константин.

Он проводил Елену в ту часть дворца Домициана, где она проживала с Констанцием и юным Константином более двадцати лет назад.

Из гулкого вестибюля послышался голос сына:

— Матушка! Вот и ты!

Он шел навстречу ей — высокий, статный, красивый, в вышитой золотом одежде. Константин олицетворял собой успех, победу и власть. Мать и сын обнялись.

— Ты приехала одна? — удивился он. — Я предполагал, что Давид сопроводит тебя в путешествии.

— Август Галерий разрешил богослужения, и Давид стал епископом. А еще после смерти Теодора ему пришлось заниматься делами мансио. Я буду его глазами!

— Милая матушка…

— Наша община молилась за тебя, сынок, просила у Бога помощи.

— Молитвы мне помогли, — Константин с благодарностью взглянул на мать и коснулся губами ее щеки. — Идем, я все тебе расскажу.

В небольшом уютном триклинии впервые за шесть лет мать и сын наконец могли поговорить за ужином.

— В последние годы моя армия усилилась христианами, которые спасались от преследований.

— Надеюсь, ты убедился в том, что это люди особой стойкости.

— О да, матушка! Ты преподала мне великую науку.

— Я слышала, что в борьбе за власть ты сразился с Максенцием[79].

— Сражение готовилось несколько лет, но победа пришла стремительно! Перед выступлением войск я увидел знамение: крест, символ Христа, полыхал в полнеба. Многие узрели его, но я решил, что он предназначен мне и распорядился изготовить лабарум[80] с хризмой[81] и надписью: «Сим побеждай». Мы победили, и это был Божий перст!

Raphael Santis — Vaticano, Stanza Di Costantino — affresco

— В твоем дворце я видела немало архиепископов. Еще недавно их место было только в тюрьме.

— По моему приказу готовится важный документ о свободе вероисповедания, возврате церкви собственности и возмещении убытков.

— И это было бы справедливо, — с одобрением проговорила Елена. — Но где же ты возьмешь столько денег?

Услышав этот вопрос, Константин помрачнел:

— Растянем выплаты на несколько лет. Средства будем изымать из налогов.

Елена поднялась из-за стола и торжественно объявила:

— Сейчас я сделаю то, ради чего проехала половину империи.

— Ты говоришь загадками…

— Отошли рабов, возьми эту лампу и следуй за мной.

Они прошли в мраморный вестибюль. Елена остановилась и нажала рукой на камень. Часть стены повернулась, открыв лестницу.

— Помоги мне, — попросила она и стала медленно спускаться по ступеням, опираясь на руку сына.

Спустившись по лестнице, они проследовали дальше, и перед ними затрепетали тысячи огоньков.

— Что это!? — воскликнул Константин.

— Золото Флавиев.

— Как ты о нем узнала?

— Много лет назад император Аврелиан приказал мне рассчитать, все ли сокровища Иерусалимского храма были потрачены Флавиями. Изучив документы и планы, я узнала, что значительная часть сокровищ осталась, но не успела рассказать об этом Аврелиану. Теперь понимаю, что это было Божественное провидение.

— Матушка, ты сделала Риму поистине царский подарок! На эти деньги я выстрою новую прекрасную столицу на новом месте. И это будет первый христианский город. Ты — благороднейшая из женщин!

В честь знаменательного события Константин распорядился отчеканить монеты с портретом Елены и надписью Nobilissima Femina[82].

Стамбул, Херсек. Наше время

В тамбуре почтового отделения сделалось тесно от набежавших людей. За дверным стеклом на улице собрались зеваки.

— Что с ним? — Элина бросилась к Таскирану.

Богдан присел рядом и приложил пальцы к шее.

— Тихо…

Все смолкли и, кажется, престали дышать.

— Ну что? — первой не выдержала Нинель Николаевна.

— Жив. — Богдан поднялся с корточек и огляделся: — Кто-нибудь, вызовите врача и полицию!

Но именно в этот момент Айзак Таскиран приоткрыл глаза.

— Не надо… — Он обвел взглядом почтовых служащих, вытащил из кармана удостоверение и с усилием повторил: — Никакой полиции. Я в полном порядке. Это спецоперация.

Было очевидным, что Таскиран еще не совсем пришел в себя. Он сел, потрогал свой затылок и поднес к глазам окровавленные пальцы.

— Перекись и бинты — все, что мне нужно.

— Ну уж нет! Вам нужен врач! — безапелляционно заявила профессорша. — У вас большая кровопотеря, того и гляди грохнетесь в обморок!

— Вас не спрашивают! — огрызнулся следователь. — Просто перевяжите мне голову.

— Где Ядигар? Где свитки? — спросил Богдан.

— Его не найдете, — Таскиран ответил крайне расплывчато, и это давало повод для размышления.

— Выходит, это он вас так приложил? — болгарин зло рассмеялся.

— Не знаю, что на него нашло…

— Свитки у Ядигара?

— Не задавайте глупых вопросов, — проворчал следователь. — Неужели и без того не ясно?

— Как же так… — расстроилась Нинель Николаевна. — Полицейский офицер, государственный служащий. Что заставило его пойти на такое безрассудство?

— С этим разберемся. Потом… — Таскиран протянул руку Богдану и потребовал: — Помогите мне встать!

С помощью болгарина и Элины он дохромал до зала для посетителей и тяжело опустился на скамью.

Рядом с ним присела почтовая служащая и стала бестолково рыться в аптечке.

— Дайте мне! — Элина отыскала флакон с перекисью водорода и, поворошив волосы на голове Таскирана, плеснула жидкость на рану.

— А-а-а! — вскрикнул тот. — Нельзя ли поосторожнее?!

— Терпите! Сами отказались от квалифицированной помощи.

— Да вы настоящий коновал, — посетовал следователь. — Теперь сделайте перевязку.

Элина ловко наложила повязку и прежде, чем закрепить концы бинта, осведомилась:

— Не слишком туго?

— Пойдет. Завязывайте. — Таскиран постепенно осмыслил все, что случилось, и чувствовал себя немного заторможенно. Ему принесли воды, он сделал медленный и тяжелый глоток. — Спасибо.

— Вы запретили вызвать полицию. Что собираетесь делать? — Богдан держал себя в руках, но по его лицу было видно, что в любую минуту он может сорваться на крик.

Не реагируя на вопрос, Айзак Таскиран встал со скамьи и заковылял к выходу:

— Идемте на воздух…

Они вышли на улицу. Таскиран закурил сигарету и, сделав пару затяжек, признался:

— Во всем, что случилось, только моя вина.

Богдан ухмыльнулся:

— Могли бы не объяснять.

— Не ерничайте! Остроты делу не помогут, скорее наоборот, — одернула его Нинель Николаевна. — Нам необходимо все обсудить. Можете со мной не соглашаться, но я считаю, что Ядигар — сообщник служки епископа. Не мог офицер полиции решиться на преступление, не имея на то серьезных мотивов.

— Давно его знаете? — поинтересовалась Элина.

— Около года, — ответил ей Таскиран.

— Не так уж и мало. — Элина засомневалась. — Не исключаю, что, услышав про сокровища, он решил отыскать их самостоятельно.

— Перечеркнув карьеру военного, пенсию и всю свою жизнь?.. — пробормотал Таскиран.

— Тогда в чем же дело? — Богдан в упор смотрел на следователя. Тот отводил взгляд, но, когда их глаза встречались, Таски-ран принимал виноватый вид.

— Со временем разберемся. — Он затушил сигарету и бросил ее в урну. — Или нет… Будем разбираться сейчас! — Оглядевшись, Таскиран отыскал глазами припаркованную машину Ердына Экинджи и направился к ней.

Все двинулись следом.

Из автомобиля вышел епископ и, обращаясь к Таскирану, осведомился:

— Что происходит? Зачем вы здесь?

— То же самое хотел бы спросить у вас, — буркнул следователь. — Вам придется взять такси или — по обыкновению — лимузин.

— Что происходит? — тот же вопрос епископ адресовал Богдану. — Где мои свитки?

— Ну-у-у… — протянул болгарин. — Они, положим, еще не ваши.

— Договор есть договор!

— Вы деловой человек, хоть и священник.

— Отвечайте на мой вопрос!

— Свитков нет, — обрубил Богдан.

— Прохиндей! Вы проявили преступное легкомыслие! Из-за вас может разразиться вселенский скандал! Вы хоть понимаете, что натворили?!

— Ваше преосвященство… — заговорил Таскиран. — Не советую вам так горячиться. Если свитки найдутся, по закону они будут принадлежать Турецкой Республике.

Теофилус Чезарини переменился в лице:

— Кто сказал?

— Я.

— Не имеете права. Есть договоренность, и не вам ее пересматривать! — запальчиво произнес епископ, но вдруг осекся: — Свитки можно вернуть? Вы, кажется, так сказали?

— Именно это я собираюсь сделать.

— Надо же! — Богдан негодующе рассмеялся. — Они все решили! Свитки — моя собственность!

— Скажите спасибо, что я не упек вас за решетку… — заметил следователь. — Придется нам договариваться.

— Найдите свитки! — воскликнул Теофилус Чезарини и, сбавив тон, осведомился: — Где они сейчас?

— Предполагаю, их забрал мой помощник.

— Зачем вы ему позволили?

— А он у меня не спрашивал, — Таскиран болезненно сморщился и повел шеей. Потом заглянул в салон и объявил Ердыну Экинджи: — Я реквизирую ваш автомобиль, поскольку мой забрал Ядигар.

— Не имеете права! — запротестовал турок.

— Имею. У нас форс-мажор. Не зря я следил за вами от самого аэропорта.

— Пишите расписку! — мгновенно отреагировал Ердын Экинджи.

Морщась от боли, Таскиран достал из кармана блокнот и ручку, потом, опершись о капот, начал писать.

— Куда это вы собрались? — поинтересовалась Нинель Николаевна.

— Вам-то какое дело? — не отрываясь от расписки, спросил следователь.

— Ну так я скажу вам сама! — победно провозгласила профессорша. — Вы направляетесь в Херсек, чтобы поймать Ядигара! Я в этом уверена!

— Зачем же тогда спрашивать? — дописав, он протянул расписку Ердыну. Тот хотел покинуть машину, однако Таскиран приказал: — Оставайтесь на месте! Повезете меня в Херсек.

— На это я не подписывался! — турок протестующе поднял руки.

Таскиран беспомощно огляделся и, сделав над собой усилие, попросил: — Пожалуйста… Я не могу сесть за руль в таком состоянии.

— За руль сяду я! — Богдан обошел машину, вытащил Ердына Экинджи и уселся на место водителя. Настроив под себя сиденье, он посмотрел на следователя: — Садитесь!

Однако Таскирана опередила Элина. Она заскочила в салон и сноровисто потеснилась, уступая место профессорше. Нинель Николаевна не преминула этим воспользоваться и, усевшись, захлопнула дверцу.

Не мешкая ни минуты, Теофилус Чезарини сел на переднее сиденье и безапелляционно заявил:

— Я тоже поеду с вами! Это мой долг.

— Да вы что?! С ума посходили?! — Айзак Таскиран распахнул заднюю дверцу и потребовал: — Немедленно покиньте автомобиль!

— И не подумаю, — устроившись удобнее, Элина снисходительно взглянула на следователя: — Осталось одно место. Вы с нами поедете?

Ругнувшись по-турецки, Айзак Таскиран сел рядом с ней, намереваясь захлопнуть дверцу, но ему помешал Ердын Экинджи. С протестом в голосе он заявил:

— Вы не смеете ехать без меня! В конце концов, это моя машина!

— Я бы с радостью, — в ответ хохотнул Богдан. — Но мест больше нет.

— А как насчет того, что вы не подписывались? — процитировал его слова Таскиран.

— Я передумал! — Ердын Экинджи обошел машину, залез в багажник и развернул запасное сиденье. Устроившись, махнул Богдану: — Вперед!

Едва они успели выехать из Стамбула, как Нинель Николаевна заметила, что Айзак Таскиран безжизненно уронил голову на грудь.

Профессорша тут же забила тревогу:

— Он потерял сознание! Немедленно везите его в больницу!

Местечковый госпиталь они разыскали по указателям на дороге, и как только подъехали к приемному покою, Таскирана сразу же увезли на каталке. Заполнив необходимые документы, медицинская сестра велела им ждать и никуда не уезжать. Это распоряжение, по сути, было приговором. Все поняли: теперь им ни за что не догнать Ядигара.

За время, проведенное в госпитале, Теофилус Чезарини не проронил ни слова, но очень нервничал, когда ловил на себе чей-нибудь взгляд.

Доктор вышел к ним через несколько часов и сообщил, что Таскирана полностью обследовали и даже для очистки совести направили к кардиологу. Кроме раны на голове и сотрясения мозга, медики не нашли ничего серьезного. Однако ввиду большой кровопотери пациенту следует оставаться в госпитале. Всем остальным врач разрешил покинуть больницу, так что теперь они могли продолжить свое путешествие.

Ночь наступила быстро. На лесной дороге серые сумерки превратились в непроглядную тьму, подсвеченную редкими фонарями и автомобильными фарами. Богдан непрерывно чертыхался и пару раз свернул не туда. После этого машина пятилась задом или, если позволяла дорога, неуклюже разворачивалась. Так они потеряли еще два часа, которые гипотетически позволяли достичь Херсека еще до наступления рассвета.

Епископ Чезарини хранил молчание. И если ноздри его не раздувались от ярости, то возмущение происходящим он явно испытывал.

— Освободите место водителя! — не выдержал Ердын Экинджи. — Я сам поведу машину!

Богдан вгорячах воскликнул:

— Я не виноват, что здесь плохой интернет, а в автомобиле нет навигатора!

Окончательно переругавшись, Богдан и Экинджи поменялись местами. Машину дальше повел турок, а болгарин сел рядом с Элиной, на место, которое прежде занимал Айзак Таскиран.

По мосту Османгази они перебрались на противоположный берег Измитского залива и свернули влево по указателю «Херсек». Рассвет застал их на узкой улочке, с одной стороны которой были редкие домики, с другой — бетонные остовы недостроенных четырехэтажных зданий.

По мере приближения к городу появился интернет. Сверившись с навигатором, Элина сообщила, что автомобиль свернул не к городу, а на улицу Херсек, которая на самом деле вела к населенному пункту Алтынова.

Скорректировав маршрут, Ердын Экинджи выехал на трассу Девлет Йолу Устю и направил автомобиль в сторону Яловы.

На этот раз Херсек показался маленьким городом и напоминал скорее дачный поселок. Дома были разными — одни побогаче, другие победнее. Движение на улочках полностью замерло, изредка его оживляли такси или пустые экскурсионные автобусы.

Когда совсем рассвело, автомобиль съехал на каменистую площадку, куда их привозил Серхат на экскурсию. Богдан предложил разойтись по территории и обследовать каждый камень.

Однако Теофилус Чезарини с присущей ему рассудительностью произнес:

— Нам всем нужен отдых. Доверимся Господу, а не самим себе. Так мы узнаем волю Его.

Нинель Николаевна поддержала епископа, и Элина тоже с ним согласилась. Ердын тронул автомобиль и к вящему неудовольствию Богдана пересек дорогу. Преодолев несколько сот метров, он свернул к небольшой семейной гостинице и остановился перед запертыми на ночь воротами.

Все, кроме Ердына Экинджи и епископа, вылезли из машины, чтобы размять ноги.

Богдан позвонил в ворота и, выждав несколько секунд, снова нажал кнопку.

— Да что они там… Спят, что ли?

— Четыре часа утра. Это неудивительно, — сказала профессорша.

Она прошлась вдоль ворот и задержалась у каменного столба, на котором крепилась левая воротина. Подняв глаза, Нинель Николаевна вдруг застыла и встревоженно посмотрела на Элину.

Та быстро спросила:

— Что такое?

— Сюда подойдите… — чуть слышно проронила профессорша.

Их разговор уловил Богдан и подошел вместе с Элиной.

— В чем дело?

— Взгляните на верхнюю часть столба, — дрожащим голосом проговорила Нинель Николаевна.

Они подняли головы. В первых лучах солнца на столбе отчетливо была заметна резьба.

— Высечен какой-то орнамент, — сказал Богдан.

— Это надпись на древнегреческом.

— И что там написано?

— Дословно? — Нинель Николаевна запрокинула голову и прочитала: — Другу Иосифу.

— Вы предполагаете…

— Я уверена, что это стела, о которой Елена писала сыну!

Болгарин недоверчиво присмотрелся:

— Что? Реально?

— А на другом столбе что-нибудь есть? — на всякий случай поинтересовалась Элина.

— Второй сделан недавно, вероятно, в пару к античному. Это же очевидно. Кому-то пришло в голову использовать стелу как столб для ворот.

— Невероятно! — Богдан прикоснулся рукой к мраморной поверхности. — Это что же получается? Нас ввели в заблуждение? Мансио было здесь?

— Не факт. Камень могли привезти откуда угодно. Площадка, где предположительно располагалось мансио, не так далеко, на другой стороне дороги.

— Нужно расспросить об этом кого-нибудь. — Богдан закрутил головой в поисках источника информации, но в этот момент ворота отворились, на крыльцо отеля вышел хозяин.

— Любезный! — Богдан помахал рукой. — Сюда подойдите!

Мужчина прошел к воротам, обвел взглядом компанию и поклонился епископу. Потом уточнил на плохом английском:

— Желаете комнаты?

— Этот столб… — Элина прикоснулась к гладкой поверхности. — Откуда он взялся?

— Зачем это вам? — гостинщик взглянул на нее с подозрением.

— Просто интересуемся. Камень старинный, с орнаментом.

— Меня об этом уже спрашивали.

— Когда? — насторожился Богдан.

— Вчера.

— Кто?

— Двое постояльцев.

— Они еще здесь?

— Комнату сняли, но ночевать не остались.

— Что вы им рассказали? — тихо проронила Элина.

— Камень торчал из земли возле мастерской. Мой дед вырыл его, вытесал второй и повесил на них ворота.

— Где эта мастерская? — спросил Богдан.

— Идемте…

Элина, Богдан и Нинель Николаевна прошли во внутренний двор отеля, в его удаленную часть, и приблизились к постройке из грубого камня.

— Это бывшая мастерская, теперь здесь гараж.

— Давно он здесь стоит?

— Лет сто или двести.

— Покажите нам место, откуда торчал камень.

— Справа от входа.

Все сосредоточили взгляды на огромных каменных плитах, вытесанных вручную и уложенных по периметру здания.

— Дженгиз! — в окошко отеля по пояс высунулась полная женщина. — Комнаты нужны или нет?!

— Подожди! — отмахнулся гостинщик и обернулся к гостям: — Еще что-нибудь?

— Можно попасть внутрь? — поинтересовался Богдан.

— Зачем?

— Хорошо бы туда поставить нашу машину. Мало ли что… — нашелся болгарин.

— Там уже стоит машина тех постояльцев.

— Дженгиз, ты скоро?! — не унималась жена хозяина.

— Иду! — направившись к отелю, гостинщик снова спросил: — Желаете комнаты?

— Да, пожалуй.

— Свободны только четыре. Решайте, кто будет жить вдвоем.

— А что тут решать, — заметила Нинель Николаевна. — Вместе поселится молодежь — Богдан и Ердын Экинджи.

Все четверо вернулись к отелю. Ердын Экинджи тяжело выбрался из машины и направился к ним. Возможно оттого, что устал с дороги, он не стал оспаривать решение Нинель Николаевны. У остальных тоже не было возражений, и только епископ оскорбленно приподнял брови, узнав, что в комнатах нет удобств.

Разобрав ключи, все разошлись по номерам.

Заселившись, Элина взяла полотенце и отправилась в ванную: удобства и в самом деле были в конце коридора. Вернувшись, она увидела у своей двери Ердына Экинджи.

— Кажется, вы перепутали комнату, — предположила Элина.

— Нам надо поговорить, — сказал Экинджи. — Дело не терпит.

Она отомкнула дверь и впустила Ердына в комнату. Бросила на кровать полотенце и, не присаживаясь, приготовилась слушать.

— Сядем, — он присел на стул возле окна.

— Начинайте, — любезно предложила Элина.

— Наверное, вы догадываетесь, что я увязался за Таскираном и приехал сюда из-за вас.

— Не улавливаю связи…

— Ни для кого не секрет, что я в вас влюблен! — выпалил турок.

— Чего вы хотите? — холодно осведомилась она.

— Взаимности.

Элина внимательно его оглядела:

— Серьезно? — и, чуть поразмыслив, заметила: — Многого предложить не могу.

— Что вы имеете в виду? — не понял Экинджи.

— Только сочувствие.

— Надеюсь, это жестокая шутка. Любовь, какой бы она ни была, требует ответного чувства, а не чего-то иного.

— Послушайте, — Элина взглянула на часы, — мне в девять утра вставать.

— Я требую ответа! Сейчас!

— Ну хорошо, — твердо сказала она. — Вы мне не нравитесь. Так понятно?

— Более чем… — зловеще прошипел Экинджи. — Извечная насмешка любви… Женщины никогда не любят тех, кто любит их.

— Не стоит вам обобщать. — Давая понять, что не планирует откладывать сон, Элина стащила с кровати покрывало.

— Но только с ним вы не будете счастливы! — с патетикой в голосе воскликнул Ердын Экинджи.

— Чего-о-о?.. — Она медленно обернулась. — Что вы несете?

— Болгарин не сделает вас счастливой!

— Идите спать! — приказала Элина.

Этого хватило, чтобы за турком захлопнулась дверь. Однако не прошло и минуты, как в комнату дважды постучали.

Она распахнула дверь:

— Что еще?! — увидев на пороге Богдана, Элина склонила голову: — И ты туда же?

Он уточнил:

— Куда?

— Ищешь взаимности?

— Дура… — Богдан ухмыльнулся. — Быстро собирайся, пойдешь со мной.

Сообразив, о чем идет речь, Элина вышла в коридор, но Богдан втолкнул ее в комнату и первым вылез в окно. Она, не задавая вопросов, вылезла следом.

Когда они подобрались к гаражу, начал накрапывать дождь. Элина прошлась вдоль ворот и задумчиво проговорила:

— В пассусе от входа в кузницу…

— Не понял…

— То есть примерно в полутора метрах. Так было сказано в письме. Если представить, что кузнечная печь и, соответственно, труба отстояли от входа на два или три метра, можно предположить, что тайник находился на расстоянии трех-четырех метров от стелы.

— Я же говорил, площадка, куда нас привозил Серхат, — фальшивая. — Богдан дернул за скобу, и створка ворот поддалась. — Здесь открыто.

Подперев воротину тяжелым бугристым камнем, они пробрались в гараж.

— Ищи, где включается свет, — распорядился Богдан.

Элина шагнула к полке.

— Здесь есть фонарь.

— Дай сюда! — Богдан осветил стоявшую у входа машину и приличное пространство за ней, вымощенное такими же плитами, что и снаружи. — Идем туда! — Пройдя вглубь гаража, он замер и охрипшим голосом вскрикнул: — Что это?!

— Где? — Элина присела возле каменной плиты, из-под которой торчали верхние фаланги человеческих пальцев с бордовыми ногтями. В темноте они походили на нераспустившиеся бутоны цветов. — Господи… — Вскочив на ноги, она испуганно взглянула на Богдана: — Там, под плитой, человек.

Он схватился за край плиты, но даже пошевелить ее не смог, не то что сдвинуть с места. Пятно фонарного света заметалось по темному гаражу в поисках каких-нибудь инструментов. На полу они заметили реечный домкрат, а у стены — погнутый лом.

Потребовалось несколько минут, чтобы расширить щель между плитами рядом с торчащими пальцами. Но как только щель расширилась, пальцы скользнули внутрь и оттуда послышался звук упавшего тела.

— Там яма, и она глубокая, — прошептал болгарин.

Элина уточнила:

— В письме написано: «воздушный колодец».

Только с третьей попытки ей удалось ввести лапу домкрата в узкую щель под плитой. Все это время Богдан отжимал плиту ломом и, тяжело отдуваясь, спрашивал:

— Ну что там? Скоро?

— Готово!

Он передал Элине лом и, взявшись за ручку домкрата, стал поднимать плиту. Как только плита поднялась на полметра, ее край оказался у окончания подъемной лапы.

— Дальше нельзя. Сорвется, — сказал болгарин и, посветив фонарем, распорядился: — Давай подкати сюда чурку. Надо подстраховаться.

Сосновая чурка оказалась ниже проема, и Богдан чуть-чуть опустил плиту. Теперь ее с одной стороны подпирал домкрат, с другой — круглая деревяшка.

— Ну что, — он испытующе взглянул на Элину, — заглянем в яму?

Она снова уточнила:

— В воздушный колодец.

— Ну-ну… — Богдан встал на колени, сунул голову под плиту и направил туда фонарь. Через мгновенье раздался его голос: — Будешь смотреть?

Элина заглянула вниз. Под плитой была прямоугольная яма, выложенная изнутри камнями. На дне, привалившись к стене, сидел человек. Его голова была размозжена, а лицо искажено до неузнаваемости.

— Это Ядигар, — произнес Богдан. — Я узнал его по одежде.

— Его придавило плитой, когда он вылезал, — догадалась Элина. — Похоже, умереть ему помогли. Если бы он действовал один, домкрат валялся бы рядом. Кто-то намеренно вышиб его из-под плиты, захлопнув ловушку.

— Хозяин отеля сказал, что их было двое. Предполагаю, они проделали тот же маршрут, что и мы. Узнали от хозяина, откуда вырыли стелу и отправились на поиски тайника.

— При условии, что они приехали засветло, заметили надпись на столбе и кто-то из них знал древнегреческий, — дополнила версию Элина. — Послушай… Его надо вытащить и вызвать полицию.

— Не раньше, чем проверю тайник, — Богдан свесил ноги в яму и осторожно спустился вниз.

Встав на колени, Элина смотрела, как он скрылся в стене.

Через минуту болгарин вылез из тайника и разочарованно сообщил:

— Там пусто! Нет ничего, кроме огрызков высохшей кожи. Думаю, это все, что осталось от мешков, в которых хранились золотые монеты.

— А чаша?

— Ее тоже нет.

В ту же минуту Элина услышала за спиной едва различимый шорох и обернулась. Свет, сочившийся через щель в воротах, позволил разглядеть силуэт невысокого человека с топором.

Элина сразу его узнала:

— Себастиан…

— А ну, быстро вниз! — Он замахнулся топором.

— Послушай… — чуть слышно прошептала она.

— Вниз, говорю!

Не отрывая взгляда от служки, Элина сползла в яму, Богдан подхватил ее внизу и прижал к себе. Они услышали, как по полу покатилась чурка, и Себастиан мощно ударил топором по домкрату. Трехсоткилограммовая плита ухнула, встала на место, и наступила полная тишина.

— Ну вот и все. — Элина закрыла лицо руками.

— Не плачь…

Они стояли, тесно прижавшись друг к другу и к мертвому Ядигару. Тошнотворный запах крови в замкнутом пространстве казался невыносимым. Но это было не самым страшным: объем воздуха в дымоходе был ограничен и позволил бы им протянуть не более часа.

— Надо же что-то делать! — Элина отняла руки от лица и посмотрела наверх.

Богдан стиснул фонарь зубами и быстро вскарабкался наверх. Там с невероятным усилием попробовал приподнять плиту, но все было тщетно.

Выдохшись, он спустился вниз, обнял Элину и поцеловал ее в макушку.

— Ты только не бойся. Мы все равно выберемся.

— Я верю. — Она подняла лицо и поцеловала его в губы.

Прижавшись друг к другу, они испытали несколько прекрасных минут, которые не омрачила угроза гибели.

Вдруг Элина пошевелилась и ущипнула Богдана за руку.

Он почувствовал, какими холодными были ее пальцы, и прошептал:

— Тихо. Молчи.

Над их головами послышалась возня и какой-то шум. Богдан посветил фонариком наверх, и они увидели, как расширяется щель и медленно поднимается плита.

В голове Элины мелькнула страшная мысль:

«Себастиан вернулся, чтобы нас убить. Через несколько минут все будет кончено».

Однако свет фонаря выхватил из темноты испуганную физиономию Ердына Экинджи:

— Живы?

Элина в ответ заорала как сумасшедшая:

— Там Себастиан! Осторожно!

Но это не произвело на Ердына никакого впечатления, напротив, он улыбнулся:

— Вылезайте.

Богдан подсадил Элину, они выбрались наверх и увидели связанного Себастиана, который лежал на полу с разбитой головой.

— Как тебе удалось? — не находя нужных слов, спросила Элина. — Откуда ты взялся?

Себастиан шевельнулся, Ердын Экинджи поднял камень и, не сводя с него взгляда, указал на Богдана:

— Я следил за ним и вылез вслед за вами в окно…

— Подсматривал? — с презрением произнес болгарин.

— Даже если так! — Ердын кивнул на Себастиана. — Скажи спасибо, что не сгинул под плитой! И он еще недоволен…

— Спасибо! — Элина обняла своего спасителя: — Боже мой! Какой же ты молодец!

Богдан подошел к Себастиану, поддел носком ботинка его голову, чтобы увидеть лицо, затем посмотрел на Ердына:

— Толком расскажи. Как все было?

Противясь его приказу и одновременно желая высказаться, Ердын Экинджи заговорил, обращаясь к Элине:

— Я сразу понял, что болгарин отправился к тебе… то есть к вам.

— Не будем цепляться к словам, — предложила Элина. — Что было потом?

— Ну, сначала удивился: почему вы с ним не остались в комнате?

— Не твое дело! — Подступив, Богдан толкнул его всем корпусом. — Понял?!

— Ну-ну… — Элина развела их в разные стороны. — Сейчас не время для разбирательств. — Она обернулась к Ердыну: — Ты проследил за нами до гаража… Рассказывай дальше.

— Между створками была приличная щель, через нее я заметил Себастиана, который прятался за машиной.

— Но как же мы его не заметили?! — Богдан раскинул руки. — Не понимаю!

— Пусть рассказывает, — остановила его Элина.

Ердын Экинджи продолжил:

— Когда Себастиан взял топор и направился к вам, я поднял камень, подпиравший створку ворот, и подкрался к нему.

— Не побоялся, — Элина погладила его по руке.

— А что было делать? — Ердын помотал головой, как будто не веря себе. — Ударил его по голове в тот момент, когда он вышибал топором домкрат. Откуда только сила взялась! Кровища — во все стороны, гляжу: а он уже по стене сползает.

— Молодец, что связал его. Мало ли что… — Богдан сделал круг по гаражу, оглядел машину и, вернувшись к багажнику, дернул крышку.

Багажник открылся, и Элина обессиленно ахнула:

— Господи… Что это?..

В багажнике стояло два ведра, какие отыщутся в каждом гараже. Но эти были наполнены золотыми монетами. Рядом с ними лежала каменная чаша, чуть в глубине — коробка с пергаментами.

Внезапно створка ворот распахнулась, в проеме выросла фигура гостинщика.

— Стоять на месте! — скомандовал он.

Все трое инстинктивно подняли руки и замерли.

Хозяин отеля выставил перед собой карабин.

— Что вы здесь делаете?!

— Мы все объясним, — начала Элина.

— В полиции объясните, — пообещал ей гостинщик, но в ту же минуту в воротах появился еще один человек — осунувшийся и заросший седой щетиной Айзак Таскиран.

Он отодвинул плечом хозяина, и за его спиной показались несколько полицейских.

— Полиция здесь. Оружие опусти.

Гостинщик отступил, но как только представители власти вошли в гараж, двинулся следом.

Таскиран огляделся и задержал взгляд на поднятой плите:

— Значит, все-таки нашли… Ну-ну… — он перевел глаза на багажник и вскинул брови: — Ого!

— Лучше посмотрите сюда! — Богдан толкнул ногой Себастиана.

Приблизившись к служке, Таскиран присел рядом с ним на корточки:

— А вот это сюрприз! — Он оглянулся: — Живой?

— Живехонький, — уточнила Элина и тут же опустила глаза, — а вот Ядигар мертв.

— Что? — следователь насторожился. — Где Ядигар?

— Он мертв, — повторила Элина и кивнула в сторону поднятой плиты. — Лежит на дне дымохода.

Айзак Таскиран подошел к плите и посветил фонариком вниз.

— Ну что же, этого следовало ожидать.

— Как вы здесь оказались?

— Пришел в себя, вызвал наряд полиции и сразу сюда.

— А как отыскали нас?

Таскиран насмешливо проронил:

— Заметил машину Экинджи. Она стоит у отеля, с дороги ее нетрудно заметить.

Он подал знак полицейским. Один из них спустился в печную шахту, другие помогли поднять наверх искалеченное тело Ядигара.

В этот момент очнулся Себастиан и, рванувшись что было сил, попробовал освободиться от пут. Полицейские подняли его и поставили на ноги.

— Ну что? — Айзак Таскиран подошел к служке вплотную. — Недолго ты бегал.

В ответ Себастиан боднул его головой и на связанных ногах допрыгал до ворот, где его настигли полицейские.

— Тащите его в дом! — Скривившись от боли, Таскиран ощупал голову. — И проследите, чтобы не удрал. Как только освобожусь, допрошу. — Он обернулся, оглядел всех присутствующих и остановил свой взгляд на хозяине.

— Сейчас сюда приедут криминалисты и оперативная группа. Сделайте так, чтобы им никто не мешал.

Богдан подошел к багажнику и запустил руку в ведро. Взяв горсть золотых, он поднял кулак и разжал его. Монеты со звоном посыпались вниз.

— Красиво…

— По турецким законам сорок процентов стоимости этих сокровищ выплатят тем, кто их нашел, — сказал Таскиран и посмотрел на гостинщика: — Десять процентов достанется вам как владельцу земли, в которой они хранились.

Хозяин отеля вздрогнул и выронил карабин. Тот, стукнувшись об пол, выстрелил.

Те, кто был в гараже, пригнулись, однако в этот раз обошлось без жертв: выстрел пришелся в крышу.

Римская империя. 324–325 годы

Весной триста двадцать четвертого года семидесятилетняя Елена ступила на корабль, присланный сыном. Ей предстоял путь из Дрепана в Византий по еще холодному морю. Там, следуя традиции (где император, там столица), Август Константин строил Новый Рим[83]. Восточные земли Римской империи требовали неусыпного внимания императора ввиду их богатства и близости к персам.

Ettore Forti — The Embarkment of a Roman Queen, before 1897

Через несколько часов после отплытия из Дрепана корабль с вымпелом Августа пришвартовался у каменного пирса в Византийском порту. Здесь повсюду кипела работа. С грузовых кораблей сгружали бочки с известью, каменные блоки, части колонн и резных фризов. Непрерывный поток из груженых повозок исчезал из вида на вершине холма, где высился город.

С помощью слуг Елена спустилась по трапу на пирс. Ее встретил разодетый придворный в сопровождении многочисленной свиты.

— Сальве, благороднейшая Елена! Август Константин оповещен о твоем прибытии. Добро пожаловать в Новый Рим!

Опершись о любезно предложенную руку, Елена в сопровождении свиты направилась к праздничным шатрам, разбитым к ее приезду.

— Твое лицо мне кажется знакомым, — сказала она придворному.

— Рад, что ты меня вспомнила, — ответил тот. — Меня зовут Валент Аэтий. Я двенадцать лет назад встречал тебя в Риме. С тех пор император доверяет моим заботам самых важных гостей.

По мраморным ступеням они поднялись на площадку, откуда открывался вид на грандиозную стройку.

Елена обозрела громадный город и удивилась:

— Неужели все это построено всего за один год?

Валент Аэтий почтительно преклонил голову:

— Ты наблюдательна, высокочтимая Елена. Август Константин остановил свой выбор на Византии в прошлом году. — Он указал на шатер: — Не хочешь ли отдохнуть? Внутри для тебя приготовлено ложе.

— Я отдохнула на корабле, — отказалась Елена.

— Тогда отправимся навстречу Августу Константину.

Вельможа подал знак, четверо рабов подняли богато украшенную лектику, но поднести ее не успели. С лесов возводимого здания сорвалась тяжелая бадья, которую при помощи ворота поднимал наверх чумазый работник.

Валент бросился к Елене и заслонил ее собой. Бадья глухо стукнулась о землю и разлетелась на щепы. Раствор извести забрызгал все, что было вокруг.

Нарядный вышитый плащ Валента был испорчен, однако не это интересовало вельможу. Он оглядел Елену:

— Ты цела, госпожа?

— На мне нет ни царапины, — она указала на его кровоточащее ухо, поврежденное щепкой, — а вот тебе следует обработать рану.

Напуганный старшина тем временем грозил расправой работнику. Два охранника заломили бедняге руки.

— Отпустите его! — приказала Елена, и стражники отступили.

— Виновный должен понести наказание, — поклонился ей старшина.

— Пусть купит новый плащ взамен испорченного, и дело с концом.

— Зачем же наказывать его так жестоко? — вступился Валент. — Он получил бы десяток ударов палкой и благодарил богов за то, что легко отделался. А теперь ему придется платить за плащ до конца своей жизни.

— И что же делать? — растерялась Елена.

— Отмени свое распоряжение, благороднейшая из женщин.

Она подняла руку:

— Я прощаю этого человека.

Валент повернулся к стражникам:

— Вы слышали, что сказала императрица?

Стражники поклонились и в мгновение ока исчезли. Рабы подали носилки, но как только прислужницы взяли Елену под руки, вдали показались конники во главе с Константином.

Приблизившись, император спрыгнул с лошади и поспешил к Елене:

— Сальве, матушка! Наконец-то я дождался тебя!

— Сальве, сынок… — Елена запрокинула голову и взяла в ладони его лицо. — Горжусь тобой. Ты осуществил свои замыслы.

— Я прочел твое послание и скорблю о кончине Давида. — Он обнял ее за плечи и прижал к груди. — Но разве можно так убиваться?

— Прошло полгода со дня его смерти. Я смирилась.

Константин помог матушке устроиться в лектике, и процессия направилась к городу.

Пустив коня шагом, император указал рукой на высокую трибуну в лесах:

— Этот ипподром стоит со времен Септимия Севера[84]. Сейчас к нему пристраивают дополнительные ряды, возводят императорскую ложу и новый сфендон[85]. Здание облицуют мрамором и поставят статуи.

— Поистине величественное сооружение, — проговорила Елена. — Не уступает Большому цирку в Риме!

Все пространство от порта до ипподрома занимала гигантская строительная площадка. Елена вспомнила, как много лет назад отец возводил в мансио спальни для высокопоставленных гостей. Тогда ей казалось, что время и работы тянутся медленно. Теперь же время летело стремительно: год как один день.

Императорский кортеж медленно обогнул красивое здание, примыкавшее к ипподрому. С дороги было видно, как на высоте четвертого этажа каменщик выкладывал известняковые блоки, другой — ряд красных кирпичей, а трое рабов ставили опоры для сооружения арочных окон.

— Здесь будет возведен дворец для гостей с переходом в императорскую ложу на ипподроме, — сказал Константин. — Дальше располагаются три императорских дворца. Скульпторы со всей Римской империи украсят их своими шедеврами, а камнетесы готовят плиты цветного мрамора.

Елена слушала сына с материнской гордостью. В пятьдесят три года, единовластный правитель всей Римской империи, он достиг вершины человеческой деятельности, но при этом сохранил подтянутость бойца, блеск в глазах и юношескую легкость в движениях.

Lawrence Alma-Tadema — Phidias Showing the Frieze of the Parthenon to his Friends, 1868 (detail)

Наконец Константин помог матери спуститься с носилок и вывел ее на старый Адриановский форум к храму Юпитера.

— На этом месте я воздвигну христианскую церковь!

— Не стоит разрушать этот храм, — сказала Елена. — Убери языческих богов, укрась, как нравится христианам, и назови его храмом Божественной Мудрости[86].

— Сделаю так, как сказала ты. — Склонив голову, Август Константин повел ее на широкую улицу, обрамленную с обеих сторон колоннадой.

Охрана окружила их плотным кольцом. Толпа горожан раздалась в обе стороны. Было видно, чем торговали в лавках: благовония из Индии и Аравии источали благоухание, ароматические масла из Египта и косметические снадобья стояли на полках в запаянных стеклянных флаконах и золотых сосудах. Рядом продавали шелка. Невиданной красоты паллы висели под арками, напоминая крылья гигантских бабочек.

Вскоре Елена и Константин в сопровождении свиты и охранников вышли на большое, залитое солнцем пространство. Широкую площадь обрамлял двухъярусный портик.

— Здесь будет построен форум. А сегодня мы запускаем нимфеум с водой из нового акведука.

Как и все, что строилось Константином, нимфеум был грандиозен: фонтан с мраморным Посейдоном в окружении золоченых статуй.

Архитектор, загорелый кудлатый грек, махнул кому-то рукой:

— Запускай!

Послышался звук воды. Через несколько секунд слабые ручейки превратились в струи водопада, которые низверглись в чашу, а затем в круглый мраморный бассейн.

— Твой нимфеум прекрасен… — восхитилась Елена и вдруг пошатнулась.

В ее глазах потемнело. Последнее, что увидела, — свою покойную мать, которая поманила ее рукой из темноты ажурного портика:

— Я жду тебя, доченька…

Вслед за этим Елена услышала встревоженный голос:

— Матушка, очнись! Что с тобой?!

Придя в себя, она успокоила сына:

— Немного утомилась с дороги, — однако для себя поняла, что жить осталось недолго.

В течение месяца Елена отдыхала в покоях, которые отвели ей в здании городской курии. Август Константин навещал ее каждый день. В долгих беседах с матушкой он посетовал, как трудно примирить духовных отцов, показал письма из Александрии от епископов Александра и Ария. Они упрекали друг друга в ошибочном толковании основ христианской веры.

— За каждым из них стоят сотни епископов, — предупредила Елена.

— Придется собрать их вместе на Соборе в Никее, — сказал Константин. — Пусть решают, как нужно правильно верить.

— Сколько священников ты собираешься пригласить?

— Уже разослали тысячу приглашений на Востоке и восемьсот — на Западе. Однако приедут в лучшем случае сотен пять.

Елена с сомнением взглянула на сына:

— Полагаешь, что все они смогут договориться?

— Им придется это сделать. Империи нужна единая, сильная церковь, какой я представлял ее, когда бежал из Никомедии к отцу.

— Уверена, так и будет, — с гордостью за сына проговорила Елена.

В мае начался Никейский собор, участвовать в котором приехали триста восемнадцать епископов. После трех недель бесплодных споров и страстных диспутов в работу Собора вмешался Август Константин. Его призывы к согласию и единству были услышаны. К двадцать пятому июля Собор определился с Символами веры и составил важнейшие церковные документы.

Василий Суриков — Первый вселенский собор, 1876 или 1877

Пир, данный Августом для епископов, и памятные подарки, которые те увезли с собой, подтвердили, что союз христианства и власти сложился.

В Византий Константин вернулся вместе с епископом Элии Капитолины и сообщил матери, что у того есть важные новости.

— Будет интересно побеседовать с человеком из Иерусалима, — сказала Елена и напомнила сыну: — Пора вернуть городу прежнее название и разрешить селиться в нем иудеям.

Соглашаясь, Константин твердо произнес:

— Я прикажу подготовить указ.

Тем же вечером он привел почетного гостя и представил его матушке:

— Макарий, епископ Элийский, сообщит нам нечто важное.

Епископ Макарий, грузный старец с растрепанной седой бородой, почтительно поклонился:

— Сальве, благороднейшая Елена.

— Приветствую тебя, владыко, — ответила она. — Рассказывай, с чем пришел.

— Христианская община в Элии у нас небольшая. Мы понесли потери в годы гонений, но сохранили бесценные знания о месте, где расположены Голгофа и Гроб Господень.

Елена взволнованно проронила:

— Говори…

— Христиане-иудеи в течение трехсот лет тайно совершали паломничество к Гробу Иисуса. Известно, что святые места находятся под языческим храмом Венеры. — Макарий развернул свиток с начертанным планом города. — Главная улица начинается от каструма Десятого легиона…

— Что защищает этот легион так далеко от границ? — поинтересовалась Елена.

— Со времен Адриана легионерам предписывалось не впускать иудеев в город.

— Продолжай, отче…

— Главная улица города идет мимо форума, затем мимо Храма Венеры, далее через весь город на север, к Дамасским воротам. Место распятия скрыто под южной колоннадой храма Венеры, а Гроб Господень находится под его западной стеной. Чтобы отыскать святые места, нам необходимо разрушить языческий храм.

Константин сделал несколько шагов, склонился над планом и осведомился:

— Насколько точны сведения твоих иудеев?

— Среди них есть те, кто из поколения в поколение передают рассказы о том, как легионеры на Голгофе распинали их прадедов. Крестов было больше, чем олив в Гефсимании.

— Даже Август не может разрушить храм просто так, — сказал Константин. — Но я прикажу адвокатам придумать, как это сделать.

Вскоре вопрос был решен. В августе Епископ Макарий вернулся в Элию Капитолину с купчей, в которой подтверждалось, что частное лицо Флавий Валерий Аврелий Константин[87] приобрел в Элии Капитолине участок со стоящим на нем храмом Венеры. Право распоряжаться своей собственностью он передал епископу Макарию. По прибытии епископ немедля начал раскопки.

Елена решила ехать в Иерусалим вслед за Макарием, но Константин остановил ее:

— Летняя жара не лучшее время для путешествий. Подожди, пока в Иерусалиме снесут храм Венеры и сроют грунт. Когда Макарий найдет Голгофу, он тут же отправит сюда курьера.

В октябре, не дождавшись благоприятных вестей, Елена приняла решение ехать в Иерусалим, чтобы самой принять участие в раскопках. Сопровождать матушку Август Константин поручил благородному Валенту Аэтию. Когда тот пришел к Елене со списком необходимых в дороге слуг и вещей, она воскликнула:

— Если мы возьмем с собой всех, то когда первые повозки въедут в Иерусалим, последние все еще будут здесь.

Елена отправилась в дорогу в старой доброй карруке, взяв с собой лишь чтицу и горничную. Но врач, повар, парикмахер и охранники из личной гвардии Августа Константина составили длинный поезд, который двигался очень медленно. Тем не менее Валент превзошел самого себя, сделав путешествие удобным и необременительным. В дороге Елена отдыхала во дворцах наместников или на виллах богатых горожан.

Последняя остановка перед Иерусалимом случилась в Кесарии, во дворце наместника Палестины, выстроенном Иродом Великим на морском рифе. Спальню Елены наполнили запахи моря, по сводчатому потолку мерцали блики от волн. Дни стояли теплые, осеннее солнце прогрело воду настолько, что Елена отважилась поплавать. Ей казалось, что дворец обладал душой, свободной, как ветер с моря. Она читала об Ироде у Иосифа Флавия и не понимала, как такой жестокий тиран мог создать подобную красоту.

Ранним утром караван из пяти повозок и двадцати охранников покинул Кесарию. Валент Аэтий принял решение ехать вдоль берега моря. По его расчетам к вечеру они должны были достичь Иерусалима. До города оставалось всего сорок миль.

Ettore Forti — Arrival of Caesar, late 19th century

Дорога вскоре свернула к холмам, едва заметным на горизонте. Облака превратились в черные тучи, воздух сделался тяжелым и влажным. Мелкий дождь со временем превратился в такой ливень, что мулы и лошади медленно брели в потоке воды.

Внезапно каррука дернулась. Выглянув в окно, Елена заметила, что окружающий пейзаж изменился: за пеленой непрерывного ливня высились холмы, поросшие скудной растительностью, вдоль дороги по камням текла мутная вода.

У моста караван остановился, мулы уперлись и стали пятиться, не желая идти вперед.

Валент Аэтий поднялся в стременах и громко крикнул:

— Сель идет! Поднимайтесь на холм!

Одновременно с его призывом послышался низкий звук, похожий на рычание огромного зверя. Мулы, оскальзываясь на мокрой земле, изо всех сил тянули повозки вверх по склону. Однако, съехав с дороги, каррука накренилась и застряла. Елена сидела, вцепившись в подлокотники, слушала нарастающий рев и словно завороженная наблюдала за тем, как на нее катится гигантский поток грязи, в котором вращаются камни и обломки деревьев.

В карруку сунулся Валент, сгреб Елену и в несколько прыжков перетащил на безопасное место, где уже собрались повозки и люди.

Грязевой поток с оглушительным ревом заполнил ложе реки и дорогу, подхватил карруку, опрокинул ее и с огромной скоростью потащил за собой. Среди обломков камней мелькнули бьющиеся мулы, стволы деревьев и зазевавшийся погонщик с широко раскрытым от ужаса ртом.

Валент Аэтий укрыл Елену своим плащом. Заметив, что она дрожит, вытащил флягу и заставил сделать несколько глотков. Крепкое вино быстро подействовало: дрожь прошла, и Елена ощутила смертельную усталость. Устроившись в повозке прислужниц, она провалилась в глубокий сон.

Утро подарило путникам яркое солнце, прозрачный воздух и глубокую синеву неба. Река превратилась в ручей, который, виновато бормоча, прокладывал новое русло.

Мужчины спустились вниз и, по щиколотку в грязи, начали расчищать дорогу. К полудню караван продолжил свой путь в Иерусалим.

Северные Дамасские ворота путники увидели еще издали. Массивные, украшенные барельефами и статуей императора Адриана, они выполняли функцию триумфальных ворот, ибо крепостных стен у города не было.

Над каждой из трех арок на камне было высечено название города: «Элия Капитолина». За воротами простиралась полукруглая площадь, в центре которой возвышалась колонна со статуей Адриана в образе бога Гелиоса.

От площади начиналась широкая улица, которую обрамляли портики с нарядными лавками. Караван проследовал по ней до богатого римского дома, возле которого Елену встречали местные богачи, глава города и епископ Макарий. По его лицу Елена поняла, что есть хорошие новости.

Уже на следующий день носилки Елены в сопровождении верного Валента и епископа Макария проследовали к лестнице, которая когда-то вела к языческому храму Венеры. Теперь от него остался только северный портик.

Процессия поднялась по лестнице. Перед Еленой открылся засыпанный щебнем фундамент храма, по которому сновали рабочие.

Макарий вышел вперед и стукнул посохом по земле.

— Мы сломали храм непристойной Венеры. Адриан сознательно выстроил его на святом месте, чтобы искоренить память о Господе. Но как невозможно убить Иисуса, так нельзя искоренить память о нем.

— Что это? — Елена указала на выступающую из-под щебня скалу.

— Это Голгофа, место казни Христа. На ней сохранились углубления для крестов, а рядом проходит трещина, которая образовалась в день смерти Иисуса. — Епископ указал на рабочих, которые перевозили тачками щебень. — Сейчас мы ищем гробницу Господа, она располагается к западу от Голгофы.

Елена заметила, что в отдалении стоят седобородые старцы, одетые по местному обычаю.

— Это местные христиане-иудеи, они указали нам святые места. — Макарий одобрительно кивнул, и те двинулись навстречу, кланяясь и держа ладони открытыми.

Старцы подходили к Елене по очереди и произносили одну и ту же фразу на арамейском языке.

Макарий перевел ее содержание:

— Иудеи благодарят мать Великого Константина, который позволил им молиться единому Богу Христу на родной земле.

В ответ Елена благосклонно склонила голову. Старцам это явно понравилось.

Зима в Иерусалиме выдалась на редкость холодной и дождливой. Елена терпеливо ожидала известий в своих покоях.

Весной запыхавшийся посланник принес долгожданные вести. Макарий сообщил, что щебень вывезен и обнаружена древняя каменоломня. Елена села в лектику и в сопровождении Валента Аэтия отправилась к месту раскопок. По приезде увидела, что теперь Голгофа значительно возвышалась над уровнем земли.

У остатков северного портика она заглянула в котлован.

Макарий придержал ее под руку.

— Под фундаментом храма открылась каменоломня, склоны которой хранят следы добычи каменных блоков. Ее забросили еще до рождения Христа. Со временем сюда проложили дорогу, и место стали использовать как городское кладбище, а скалу Голгофу сделали местом казни.

— Гробницу Иисуса нашли? — с волнением в голосе осведомилась Елена.

Епископ сопроводил ее к дальнему краю портика.

— После того как мы разобрали фундамент западной части храма, под ним открылся вход в гробницу.

Они подошли ближе и увидели, как из гробницы вышел христианин-иудей и поднялся к ним по деревянным мосткам.

— Я уверен, это гробница Господа нашего Иисуса! Однако ее нужно проверить солнцем.

Елена пожелала немедленно осмотреть святыню, но Макарий и Валент уговорили ее подождать утра и первых лучей солнца.

В ту ночь Елена не спала ни минуты. Еще затемно она и ее свита прибыли к гробнице и там все с волнением ожидали восхода солнца. День обещал быть ясным.

Когда первые солнечные лучи скользнули по склону и осветили небольшую погребальную камеру с узкой скамьей, Елена опустилась на колени перед каменным ложем и положила на него ладони. Она ощутила знакомое тепло, любовь и покой.

«Меня ждут», — подумала Елена, и ей опять привиделась мать, которая поманила ее рукой и растворилась, будто в тумане.

Выйдя из гробницы, Елена обвела взглядом ожидавших ее христиан. Ведомая божественным провидением, она провозгласила:

— Господь наш Иисус воскрес в этом месте!

Рабочие, охранники, епископ и сопровождавшие императрицу вельможи громко возликовали и, повторяя слова Елены, бросились обниматься.

Обращаясь к ней, епископ Макарий торжественно произнес:

— Прошу твоего содействия в постройке на этом месте храма Гроба Господня!

Однако в этот момент к ним направились уже знакомые иудеи. Заметив их, Елена сделала знак рукой, и они приблизились.

Вперед выступил дряхлый старец.

— Благороднейшая Елена! Просим разрешения продолжить раскопки.

— Зачем? — удивилась она.

— На этом месте Флавии распинали плененных иудейских юношей. Мы до сих пор не знаем их имена. Под храмовой лестницей находится свалка, туда после казни бросали титло[88].

Бронников Фёдор Андреевич — Проклятое поле — место казни в древнем Риме. Распятые рабы, 1878.

Недовольный Макарий сдвинул брови:

— Не слушай их, благородная Елена! Раскопки замедлят строительство храма Гроба Господня.

Елена подумала и осторожно, подбирая слова, ответила иудеям:

— Мы продолжим раскопки.

— Но христиане хотят скорее поклониться свидетельствам смерти и воскрешения Господа Иисуса Христа! — возразил епископ Макарий.

— Триста лет мы не имели этих свидетельств и верили в Иисуса. Церковь — не только здание, но прежде всего люди. Для христиан главное — вера, — заключила Елена.

Через несколько дней храмовую лестницу разобрали, под ней сняли грунт и обнаружили скальную поверхность, но признаков свалки не было.

На место работ пригласили Елену, чтобы она приняла решение об окончании работ. Пройдясь по участку, та набрела на выемку, засыпанную мелкими камнями, и велела копать там.

Все, кто был на раскопках, увидели, как в яме обозначилась ступенька, за ней — другая. Вскоре рабочие раскопали каменную лестницу, ведущую в подземелье. Это была вторая каменоломня, верхний слой которой состоял из обычного строительного мусора, но когда его сгребли и подняли наверх, внизу открылся завал из разномастных стволов и досок. Их объединяло только одно — длина примерно в семь футов.

Рабочие захотели разобрать доски на дрова, но Елена заметила на одной из них вырезанные латинские буквы, которые сложились в слова: «Иоанн бар Ханун»[89]. Она склонилась над куском дерева и прочла надпись на греческом: «Левий бар Захарий».

Страшное прозрение посетило Елену: это были перекладины крестов, на которых распинали иудейских мятежников. Нехватка досок заставила римлян использовать подручные средства и обходиться без титл — писать имена казненных на перекладинах.

Иудеи, помогавшие рабочим в раскопках, подтвердили ее догадку и рассказали, что руки пленников привязывали к перекладине, чтобы исключить побег, и гнали на место казни к врытым в землю столбам.

Елена приказала разложить перекладины на площадке возле бывшего храма, чтобы иудеи могли найти на них имя родственников.

В течение ближайших дней весть разнеслась по Иерусалиму и его окрестностям. К горе потянулись люди. Тот, кто находил имя предка, уносил с собой скорбный сувенир, иные уходили с пустыми руками. Количество перекладин быстро уменьшилось.

Все это время Елена продолжала раскопки. В своих поисках она руководствовалась религиозными чувствами и божественным провидением. Рассудком понимала, что слой мусора времен Иисусовой казни, располагается ниже. Но дни шли за днями, из каменоломни извлекали горы черепков и всевозможных отходов. Елена с грустью смотрела на тачки с мусором, которые опрокидывали в повозку, и укрепляла веру молитвой.

В один из дней среди черепков нашли кусок почерневшего дерева. Елена вместе с Валентом немедленно спустилась в каменоломню. В углу, под нависающей скалой, они обнаружили другие куски дерева. Рабочие стали рыть в глубину и вскоре извлекли на свет несколько массивных досок. Их подняли наверх и стали рассматривать.

На концах, где многократно забивались и вытаскивались гвозди, доски были сильно повреждены или обломаны. Под слоем грязи они казались покойниками, завернутыми в черные саваны.

— Сколько горя и боли видело это дерево… — с горечью прошептала Елена.

В эту минуту, разделяя ее печаль, стал накрапывать дождь, и Валент Аэтий сопроводил Елену до портика.

Вспыхнула молния, раздался мощный раскат грома, после которого дождь превратился в ливень. Елена не отводила взгляда от перекладин, потоки воды смыли с них грязь, но они по-прежнему оставались темными. И лишь одна доска посветлела.

Дождь еще барабанил по лужам, когда из-за туч показалось солнце. Елена приблизилась к той самой светлой перекладине, которая, казалось, испускала сияние. Капельки дождя на ней сверкали сотнями радуг, а следы от гвоздей походили на затянувшиеся раны.

Елена приложила к поверхности ладонь — дерево излучало тепло. Закрыв глаза, она поняла: то, к чему прикасалась рука Господа, наполнилось его сутью.

Открыв глаза, Елена выпрямилась во весь рост. Все, кто стояли рядом, наблюдали за ней с благоговением и почтением.

— Каждый из вас может прикоснуться к святыне, — с дрожью в голосе проговорила Елена. — Бог есть, и Он — Иисус Христос.

Вечером она продиктовала чтице письмо для Константина.

«Аве, Константин. Мой царственный сын, мне посчастливилось видеть обретение Гробницы Господа нашего Иисуса. В этом несомненная заслуга епископа Макария. Расскажу о том, что сделала я. В заброшенной каменоломне нашли перекладины с именами мятежников времен Иудейской войны. Эта находка навела меня на мысль, что в нижних слоях лежат перекладины казненных раньше. Вскоре на поверхность подняли семь перекладин, среди которых я приметила одну и огласила ее Крестом Господним. Свершенный мною подлог ничуть не умалил моей веры. Ей не нужны доказательства. Рядом со мной были христиане, их вера нуждалась в материальной опоре, и они ее получили. Часть креста останется на месте обретения и будет сохраняться в храме Гроба Господня. Другую часть мы привезем в Новый Рим для Божьего покровительства. Оставшейся малой толикой поделимся с другими христианскими храмами.

Исполнив свой долг, я возвращаюсь. Твоя мать Елена».

На обратном пути в Византий Елена хранила безмятежность, и судьба ей благоволила. Добравшись до Дрепана, она решила переночевать в своем мансио, чтобы набраться силы для последнего перехода.

Herbert Gustave Schmalz — The Return from Calvary, circa 1890

Но утром, едва заметив Валента Аэтия, она распорядилась:

— Ты можешь ехать дальше один. Я освобождаю тебя от обязанностей.

— А как же ты, благородная Елена? — спросил вельможа.

— Я остаюсь здесь.

— Но что я скажу Августу?

— Передашь ему от меня письмо и посылку. В посылке бесценный дар — часть Господнего Креста для Нового Рима.

Прощаясь, Валент Аэтий поклонился:

— В тебе я обрел матушку, благороднейшая Елена! Мне не довелось узнать свою мать, я был младенцем, когда она умерла.

— И ты стал мне сыном, любезный Валент, — сказав так, Елена повернулась и медленно побрела по двору.

Войдя в перистиль, она присела на скамью. Вокруг цвели молодые деревья, струи нимфеума рассыпались на тысячи брызг. Целая вечность прошла с тех пор, когда Елена стояла у фонтана в надежде встретить Констанция.

Какими юными и прекрасными они были! Как пылали их чувства!

Она давно запретила себе вспоминать о Констанции, но сейчас заново пережила их первую встречу. Однажды, взглянув в его глаза, Елена сразу поняла, что этот мужчина предназначен ей, а она — ему.

Воспоминания были яркими, как драгоценности из шкатулки. Елена с любовью перебирала их, забыв о прошедшей жизни, о бесконечной дороге и о том, что ей уже семьдесят лет.

Тяжело поднявшись со скамьи, она вернулась во двор, миновала дом кузнеца, прошла мимо конюшни, откуда выводили лошадей (утреннее время, постояльцам пора в дорогу).

Осталось только одно место, с которым ей следовало попрощаться. Елена остановилась у мраморной стелы с посвящением: «Другу Иосифу» — и, склонив голову, прочла поминальную молитву.

Медленно, отдыхая на каждой ступеньке, она поднялась в свою комнату. Там открыла сундучок с материнским наследством и достала бронзовый гребень с солнечным диском. Краем паллы очистила копоть и приладила к седым волосам.

Достала бронзовое зеркальце, заглянула в него, но увидела не себя, а молодого Констанция в золотых доспехах, за ним — отца и мать, юного Давида, Иосифа, Модеста Юстуса рядом с Зенобией и много других людей, которые, улыбаясь, встречали ее в Царствии Небесном.

П осле обеда Айзак Таскиран закончил допрос Себастиана, и того увезли в участок. После снятия показаний в гостиной отеля собрались все, кроме епископа Чезарини.

Таскиран передвинул Чашу и свитки от края стола к его середине и обвел взглядом присутствующих:

— Не стану пускаться в долгие объяснения. Допрос не дал достаточной информации, многое предстоит выяснить. Ядигар и Себастиан оказались в отеле раньше вас и всю ночь провели в поисках тайника.

— Себастиан знает древнегреческий? — спросила Нинель Николаевна.

— Да, и владеет им хорошо, — ответил следователь. — Они с Ядигаром приехали засветло. Видимо, поэтому им удалось прочитать надпись на стеле.

— Это он убил Ядигара? — спросила Элина.

— Думаю, все было так… — Айзак Таскиран встал и прошелся по комнате. — Когда Ядигар передал из дымохода сокровища Себастиану, тот, чтобы избавиться от подельника, обрушил на него плиту.

— Это было уже под утро, — сказал Богдан. — Перед тем как появились мы с Элиной. Поэтому он не успел уехать и спрятался за машиной.

— Себастиан мог бы похоронить и нас под этой плитой, если бы не Ердын. — Элина с благодарностью взглянула на турка.

Тот гордо выпрямил спину:

— Пришлось приложить его камнем. Надеюсь, я не перестарался.

Последняя фраза была адресована Таскирану, и тот ответил:

— Об этом не беспокойтесь.

— А ведь я была права, когда предположила, что Ядигар — пособник Себастиана, — вновь заговорила Нинель Николаевна. — Не удивлюсь, если выяснится, что ваш помощник состоял в той же радикальной христианской группировке, что и служка Теофилуса Чезарини.

— Речь идет об Армии Божьего Возмездия? — с лестницы послышался голос епископа, и вскоре он сам появился в гостиной. — Это крайне опасная шайка псевдохристиан, которая сеет по миру смерть и насилие. Адепты Армии Божьего Возмездия считают, что учение Иисуса было извращено Церковью. Они собирались опубликовать текст рукописи и сделать его всеобщим достоянием. — Заметив на столе пергаментные свитки, Теофилус Чезарини бросился к ним. — Хвала Господу! Они здесь!

Айзак Таскиран преградил дорогу:

— И принадлежат Турецкой Республике.

— Вы не понимаете… — епископ попытался возразить, но вдруг поежился, будто от холода. Заметив в дверях гостинщика, он попросил: — Любезный, затопите камин. Сегодня из-за дождя ужасная сырость.

Хозяин притащил несколько поленьев и развел в камине огонь. Теофилус Чезарини встал поближе к теплу и протянул руки. Потом обернулся к следователю:

— Расскажете, что здесь произошло?

— Себастиан пойман. Мой помощник Ядигар мертв, — сдержанно сообщил следователь.

Епископ приблизился к столу и поинтересовался:

— Позволите? — Взяв оба свитка, он продолжил: — В отличие от Армии Божьего Возмездия у католической церкви противоположные цели. Высшее духовенство Ватикана считает, что эти рукописи не должны смущать умы верующих.

Шагнув к камину, епископ молниеносно швырнул оба свитка в огонь. Безумная выходка шокировала всех присутствующих и лишила их дара речи.

Первым опомнился Таскиран. Он бросился к камину, схватил кочергу и стал неуклюже вытаскивать полыхающие свитки. На металлический фартук ему удалось выкинуть лишь обгоревшие трубки, которые на глазах рассыпались.

— Что вы сделали?! — он гневно посмотрел на епископа.

Тот спокойно ответил:

— То, что должен.

— Вы за это ответите! — пригрозил следователь.

— Перед Богом — возможно, — воздел руки к небу епископ.

— Ваше преосвященство! — в комнату заглянул хозяин отеля. — За вами прислали лимузин.

Теофилус Чезарини расплылся в умиротворенной улыбке.

— Ну, что же… Моя миссия выполнена.

— Имейте в виду! — воскликнул Таскиран. — Чаша Иисуса вам не достанется! Это собственность Турецкой Республики!

— Всего лишь кусок камня, — сказал епископ. — Христианская религия — нечто большее. Ей не нужны материальные подтверждения. Неважно, в какой стране останется Чаша Иисуса. Главное, чтобы вокруг нее собрались верующие христиане. А они уже собрались.

После этих слов Теофилус Чезарини вышел из комнаты.

Взглянув на сгоревшие свитки, Богдан весело проронил:

— Бог дал, Бог и взял.

Нинель Николаевна поднялась с дивана, где сидела все это время, и обратилась к своим попутчикам:

— Ну, что же, меня ждет такси. Я улетаю в Бургас. Спасибо за все! Благодаря вам я пережила незабываемые приключения. — Она перевела взгляд на Богдана: — Поедете со мной в аэропорт? Вы еще успеете заказать билет.

— Я еду в Иерусалим. — Богдан посмотрел на Элину. — Ну, а потом, возможно, мы улетим в Москву.

Элина взяла его за руку и улыбнулась:

— Или в Варну.

Лунский (лунийский, каррарский) мрамор — добывается в Северной Тоскане и считается одним из ценнейших сортов мрамора.

Пилястра — четырехгранная полуколонна, одной гранью вделанная в стену.

Марена — растение, в корнях которого содержится краситель крапового цвета.

Белая земля — квасцы.

Таберна — магазин, лавка.

Мина = 436,6 г.

Сатурналии — ежегодные празднества в честь Сатурна, проводились после уборки урожая, с 17 по 23 декабря.

Декурия — отряд численностью 10 человек.

Квесториум — помещение в каструме для офицера снабжения.

Ала — конное подразделение римской армии, состояло из десяти или более турм.

Каменное масло — нефть.

Есть мнение, что Иисус нес на себе только перекладину креста. Римляне сооружали кресты для распятия так, что на самом верху вертикального столба делали выемку, куда вставляли перекладину с пригвожденной к ней жертвой.

По легенде, для проверки подлинного Животворящего Креста его возложили на мертвого, и тот воскрес.

Первый Никейский собор (325 г.) — первый Вселенский собор в истории христианства. Именно тогда Святая Троица была принята как символ веры.

Sol Invictus — «непобедимое солнце» (лат.) — римский культ Солнца, введенный в III веке императором Аврелианом.

Ниш — в прошлом древнеримский город Наисс.

Аларис — всадник, служащий в але, конном подразделении.

Дом Христа — христианский храм.

Август — священный, божественный титул верховного правителя в Римской империи.

Manu Ad Ferrum (лат.) — буквально: Рука на мече, прозвище императора Аврелиана.

Галатия — римская провинция, которая располагалась на территории Малой Азии (современная Турция).

Киликия — римская провинция, которая располагалась на территории юго-восточного побережья современной Турции.

Анкира — современная Анкара, столица Турецкой Республики.

Карпы — фракийское племя из области Восточного Прикарпатья.

Кувуклия — небольшая купольная часовня в центре Ротонды Храма Воскресения Христова.

Калиги — у римлян солдатская обувь, полусапоги, прикрывавшие голени до половины.

Кифарист — музыкант, игравший на кифаре — одной из разновидностей лиры.

Пардус — упоминаемое в летописях древнее животное, которое отождествляют с барсом или рысью. Пардусов использовали в качестве охотничьих кошек.

Амфитеатр Флавиев — цирк для гладиаторских боев, известный как Колизей. Построен династией Флавиев: отцом — Веспасианом (69–79 гг.), сыновьями — Титом (79–81 гг.) и Домицианом (81–96 гг.).

Димахер — редкий тип гладиатора, «двоесабельник». Римляне считали димахеров самыми опасными бойцами.

Пуццолан — пылевидный строительный материал, смесь вулканического пепла, пемзы и туфа.

Храм Мира, известный также как Форум Веспасиана, — центр общественной жизни Древнего Рима. Построен в 71–75 гг. в честь победы в Первой Иудейской войне (66–73 гг.).

Тибур — современный город Тиволи, в двадцати километрах от Рима.

Плащ-лацерна — парадный плащ для холодного времени года.

Лугдун — современный Лион.

Никомедия — столица Востока Римской империи во время правления императора Диоклетиана.

Меоты — племена, селившиеся на берегах Меотийского озера (Азовского моря).

Полное имя римского императора Констанция Хлора.

Диоклетиан получил единоличную власть и не разделял ее с Сенатом. У него появилось множество военных задач в разных частях империи. Будучи не в состоянии решить их в одиночку, Диоклетиан ввел тетрархию. Тетрархия — власть четырех: двух Августов и двух младших соправителей Цезарей.

Большую часть времени римские императоры проводили в сражениях на границах империи.

Эсквилин — один из семи холмов Рима, в III веке — пригород.

Ауреус — древнеримская золотая монета.

Талант — мера веса, равная 26,2 кг.

Откупщики — частные лица, наделенные государством правом собирать налоги.

Нереида — нимфа, живущая в море.

Цизиум — легкая двухколесная повозка с двумя сиденьями, подвешенными на ремнях. Запрягалась двумя лошадьми. Предназначалась для быстрого перемещения.

Брундизий — древнеримский порт на италийском берегу Адриатического моря. Современный итальянский город Бриндизи.

Диррахий — древнеримский порт на Балканском побережье Адриатического моря. Современный албанский город Дуррес.

Stercus accidit! (лат.) — Вот дерьмо!

Caccatore stultissimus (лат.) — тупой засранец.

В III веке н. э. действительно такие браки и разводы допускались. Позже христианские законы ужесточились.

Арафатка — куфия, клетчатый мужской головной платок, популярный в арабских странах.

Пассус (passus) (лат.) — римская мера длины, буквально: пара шагов, 1,48 м.

Военный трибун — командная должность в составе легиона в древнеримском войске.

Конкубина — незамужняя женщина низшего сословия, находившаяся в сожительстве с мужчиной.

Дельфийский оракул — оракул при храме Аполлона в Дельфах, одно из главных прорицалищ в эллинском мире.

Пифия — главная жрица Дельфийского оракула.

Слова Иисуса Христа на кресте.

Эдикт — указ, нормативный акт.

Сасаниды — династия персидских правителей (шахиншахов).

Гераклея — порт на европейском берегу Мраморного моря, расстояние до Дрепана по морю около 180 миль.

Гезориак — порт в Галлии на берегу Ла-Манша. Современный Булоньсюр-Мер.

Британское море — так римляне называли Ла-Манш.

Тамесис — древнеримское название реки Темзы.

Дубрис — современный Дувр, порт в Британии.

Лондиниум — древнеримское название Лондона.

«Длинный» корабль — на жаргоне моряков означает военный.

Триерарх — капитан судна.

Баллиста — стреломет, огромный арбалет для дротиков.

Насадить шлем на копье — принятый в те времена знак признания поражения.

Кадуцей — жезл, обвитый двумя обращенными друг на друга змеями, часто с крыльями на навершии жезла.

Домус — дом-особняк, в котором живет одна семья.

Эборакум — современный Йорк.

Каледония — современная Шотландия.

Торквес — кельтская разновидность шейной гривны.

Адрианов вал — стена, перегородившая остров Великобританию, чтобы защитить от набегов местных племен. Выстроена по приказу императора Адриана в 122–128 гг. Является прообразом Стены в цикле романов «Песнь Льда и Огня» Джорджа Мартина.

Виндоланда — древнеримский укрепленный вспомогательный форт на севере Англии вблизи вала Адриана.

Лектика — носилки для передвижения в городе, их могли нести до восьми рабов.

Максенций — сын Августа Максимиана, захвативший власть в Италии.

Лабарум — знамя, которое несли перед императором.

Хризма — монограмма имени Христа, которая состоит из двух греческих букв «X» и «P», скрещенных между собой.

Nobilissima Femina — буквально: «благороднейшая женщина». Благороднейшая дама, титул.

Новый Рим — впоследствии Константинополь.

Септимий Север — римский император 193–211 гг.

Сфендон — закругление с трибунами на ипподроме.

Спустя два века на этом месте будет выстроен знаменитый собор Айя-София (взамен сгоревшего, основанного при Константине).

Флавий Валерий Аврелий Константин — полное имя императора Константина.

Титло — табличка с именем и указанием правонарушения, за которое человек приговаривался к смерти.

Иоанн, сын Хануна.