Завоевание Спарты и других областей античной Греции Римской империей положило конец эпохе существования спартиатов и их тайных отрядов криптиев. Напротив, оккупация римлянами населенной евреями Палестины дала толчок к появлению там повстанцев — «зелотов» (от греч. — ревнители), а затем и их террористического крыла — «сикариев» (от лат. — кинжальщики), память о которых сохранил для истории один из крупнейших античных хронистов, автор «Записок об Иудейской войне» Иосиф Флавий.

Первые очаги подпольного сопротивления римским властям и их порядкам возникли в Палестине сразу после того, как после смерти царя Ирода Великого в 6 году н. э. она потеряла остатки независимости. Тогда двумя из ее четырех исторических областей, Иудеей и Самарией, стали править римские наместники-прокураторы. Это спровоцировало по всей стране резкий подъем национального движения, вдохновляемого еврейскими религиозными фундаменталистами — фарисеями и опиравшегося на радикальную партию зелотов. Такое название закрепилось за ними уже во II веке до н. э., когда главным идейным противником «ревнителей» была еще не имперская идеология Рима, а влияние культуры греков-эллинов, также считавшейся у иудеев «гнусным язычеством». Сами зелоты предпочитали именовать себя еврейским словом «каннаимами», имевшими то же значение — ревнители.

По свидетельству Иосифа Флавия, «приверженцы секты зелотов во всем примыкают к учению фарисеев. У них замечается ничем не сдерживаемая любовь к свободе. Единственным руководителем и владыкою своим они считают Господа Бога, отказываясь видеть в священнослужителях посредников между Ним и простыми смертными. Идти на смерть они считают за ничто, равно как презирают смерть друзей и родственников, лишь бы не признавать над собой главенства человека. Никакое убийство их не удерживало от того, чтобы отстоять принципы свободы»[4].

Первое крупное выступление зелотов против римлян и их добровольных и невольных пособников из числа обитателей Палестины произошло уже в 12 году н. э., когда римский наместник-прокуратор Колоний устроил там перепись, чтобы установить размер дани, которой следовало облагать местных жителей. В ответ тогдашний лидер зелотов, уроженец исторической области Галилея Иуда Гавлонит поднял восстание. По мнению Иуды, Израиль вообще не должен был признавать никакой земной власти, только Бог был вправе царствовать над ним. «Народ, — писал потом Флавий, — с восторгом внимал речам зелотов». Гавлонита открыто поддержала группа фарисеев во главе с раввином Цадоком. Собрав под свое начало многочисленные отряды крестьян-ополченцев, Гавлонит взбунтовал Иерусалим, учинив резню «габаев» — еврейских мытарей-налоговиков, собиравших имперский налог для Рима. Но хорошо обученная полумиллионная армия Римской империи быстро и жестоко подавила восстание Иуды. Сам он пал в сражении, однако в живых остались его сыновья, верные зелотскому духу.

Подспудное влияние «ревнителей» продолжало расти тем сильнее, чем больше давило Палестину бремя римской оккупации. Римские прокураторы, главной задачей которых был сбор и отправка в метрополию ежегодной дани, взимали с покоренной страны поистине грабительские налоги, оставляя себе все собранное сверх установленной суммы. Дабы обезопасить себя от религиозного возмущения правоверных иудеев, римляне присвоили себе право назначать первосвященников Израиля, представлявших евреев перед Богом во время храмовой службы, из числа коллаборационистов. В кишевших римскими шпионами городах Палестины народ до поры безмолвствовал, опасаясь новых репрессий. «Многие граждане, частью открыто, частью тайно, были уведены в крепость Гирканион и там замучены, — отмечал Иосиф Флавий. — Повсюду в городах находились шпионы, которые подстерегали всякие сходки». Но в 20—30-х годах н. э. все больше разорившихся крестьян, ремесленников, торговцев покидало города и с оружием в руках пополняло отряды зелотов, развернувших в Галилее, а затем и в других областях Палестины партизанскую войну против римлян и их сторонников.

«Шайки зелотов держали под контролем караванные пути, нападая вначале только на греков и римлян. Однако вскоре они перестали щадить и еврейские караваны, считая, что заниматься торговлей в дни угнетения и бедствий могут одни предатели и вероотступники, — писал о зелотах проримски настроенный современник. — Если до зелотов доходили слухи, что какой-нибудь еврейский землевладелец или еврей-помещик благорасположен к римлянам, они нападали на его дом и вырезали всех до одного обитателей. Без кровопролития не проходило и дня» [4].

К 30-м годам н. э. движение зелотов распространилось настолько, что, согласно Евангелиям, один из его участников даже вошел в число первых двенадцати апостолов — учеников Иисуса Христа. Звали его Симон Зилот (Зелот), причем Евангелия от Марка и Матфея упоминали его прозвище Кананит, представлявшее собой искаженное слово «каннаим», т. е. «ревнитель». После казни и воскресения Спасителя апостол Симон Зилот отправился проповедовать христианство в Вавилонию и Персию, где и принял мученическую смерть — палачи сначала распяли его на кресте, а затем еще живого расчленили пилой. После этого апостол Симон сделался святым покровителем лесорубов. Уже эти детали жизни и смерти Зилота свидетельствуют о его бесстрашии и стойкости духа.

Этих качеств хватало и былым товарищам Симона по борьбе, которые, в отличие от Зилота, проповедовавшего непротивление злу насилием, с прежней яростью сражались против римлян и тех земляков-иудеев, которых считали сторонниками Рима. К началу 40-х годов н. э. вслед за сельской Палестиной волнения охватили и ее города, где тогда появились самые радикальные из зелотов — сикарии. Это имя было присвоено ими как символ их любимого оружия — легко скрываемых под одеждой коротких мечей и кинжалов, объединенных общим названием «сика». Согласно Иосифу Флавию, излюбленным методом борьбы сикариев был индивидуальный политический террор. Чаще всего они атаковали свои жертвы средь бела дня, когда улицы и площади Иерусалима были заполнены толпами людей и нельзя было понять, кто из них мог нанести соседу роковой удар, приблизившись к нему вплотную.

Эти внезапные и незаметные со стороны убийства чаще совершались по базарным дням, а вскоре стали обычным «приложением» к политической жизни Иерусалима: «Когда Синедрион (древнееврейский парламент с ограниченными полномочиями — М. Т.) хотел одобрить какой-либо законодательный или политический акт, он созывал на одну из больших площадей до пятнадцати-двадцати тысяч человек. Вскоре сикарии начали тайком проникать на эти собрания: спрятав ножи под одеждой, они высматривали свои жертвы — не только тех, в ком они видели пособников римлян, но и тех, кто при голосовании мог оказаться противниками самих сикариев. Всякий раз, когда толпа расходилась, на площади оставалось лежать несколько трупов»[4].

Примечательно, что «врагами номер один» для сикариев, в отличие от породивших их зелотов, изначально являлись не римские поработители, а сотрудничавшие с ними представители еврейской родовой и священнической аристократии. Ради возможности уничтожать их, попутно прибрав к рукам имущество «предателей», сикарии были готовы идти даже на контакты и компромиссы с оккупантами. К примеру, правивший в Иудее в 52–60 годы прокуратор Антоний Феликс фактически «сдал» сикариям тогдашнего еврейского первосвященника Ионафана: «Первосвященник Ионафан содействовал назначению Феликса прокуратором, вследствие чего он был ненавистен сикариям. С другой стороны, Феликс начал тяготиться Ионафаном, неоднократно укорявшим его за жестокие и несправедливые действия, и хотел от него освободиться. С этой целью прокуратор вошел в соглашение с сикариями, которые, хотя и были врагами Феликса, тем не менее, предоставили свои услуги в его распоряжение для убийства одинаково ненавистного им первосвященника». В итоге Ионафан был заколот средь бела дня на Храмовой горе. Его убийц, разумеется, не нашли, да особо и не искали до тех пор, пока алчный, сладострастный и нерешительный Феликс не окончил свою службу в Палестине в 60 году.

Его преемником в должности прокуратора Иудеи стал человек совсем другого склада — волевой, жестокий и честолюбивый Порций Фестус. «Когда Фестус прибыл в Иудею, он нашел страну, бедствующую от разбойников, которые предавали грабежу и пожарам все селения, — писал Иосиф Флавий. — Эти разбойники носили название сика-риев. Их расплодилось тогда очень много… Они смешивались во время праздников с народною толпою, отовсюду стекавшуюся в город для отправления своих религиозных обязанностей, и без труда резали тех, кого желали. Нередко они появлялись в полном вооружении во враждебных им деревнях, грабили и сжигали их»[5].

Всего за два года Фестусу удалось покончить с крупнейшим «полевым командиром» зелотов и виднейшим из союзников сикариев Элеазаром, действовавшим в окрестностях Иерусалима более 20 лет. Подчиненные Фестусу легионеры захватили Элеазара и отправили его в Рим. В самом Иерусалиме было арестовано несколько десятков вожаков сикариев, причастных к убийству Ионафана. Их оставшиеся на свободе товарищи тщетно пытались запугать Фестуса, зарезав одного из его слуг-вольноотпущенников прямо у ворот дворца прокуратора. Однако в 62 году в разгар своей деятельности по умиротворению Иудеи прокуратор Фестус внезапно скончался — по одной из версий, от яда, подмешанного ему в вино тайным агентом зелотов.

В отличие от Фестуса, следующий прокуратор Альбин стал прямо-таки подарком для столичных зелотов и сикариев. Для начала он выпустил из тюрем за солидный выкуп большинство их арестованных товарищей, которых не успел распять Фестус. Правда, тогдашний первосвященник Иерусалима Элеазар (не путать с лидером зелотов!) поначалу воспротивился освобождению десятка сикариев, лично причастных к убийству его предшественника Ионафана. Тогда собратья узников похитили личного секретаря Элеазара, которого обменяли затем на «иерусалимскую десятку», что стало едва ли не первым случаем намеренного захвата заложника в истории международного терроризма.

Затем сикарии договорились с Альбином, имевшим в подчинении едва ли не единственную тогда реальную военно-полицейскую силу Палестины — римских легионеров, о том, что те оставят радикалов в покое в обмен на их ежемесячные денежные подношения прокуратору. Впрочем, Альбин обложил новыми налогами практически все население Палестины, еще более осложнив ситуацию в провинции: «В то время к шайкам сикариев, насчитывавших до 50 тысяч человек, начали присоединяться еще около 20 тысяч идумеев, живших к югу от Мертвого моря. Идумеи люто ненавидели евреев-фарисеев с их городами, плодородными землями, кораблями и синагогами».

Роковую роль в дальнейших событиях сыграл последний до Иудейской войны римский прокуратор Гессий Флор, исполнявший свою должность с 64 года н. э.: «Флор хвастливо выставлял свои преступления напоказ народу, позволял себе всякого рода разбои и насилия и вел себя так, будто его прислали в качестве палача для казни осужденных. В своей жестокости он был беспощаден, в своей наглости — бесстыден. Целые округа обезлюдели вследствие его алчности, ибо народ бежал от него, как от зачумленного, в другие провинции»[5].

Чашу терпения евреев переполнило известие о намерении Флора забрать себе за недоимки серебряную утварь иерусалимского Храма. Возмущенные горожане, наиболее активную часть которых составили все те же сикарии и зелоты, в 66 году перебили малочисленный по сравнению с ними римский гарнизон и захватили власть в столице. Тогда же сикарии Галилеи, руководимые Менахемом Бен-Йегудой — сыном вождя антиримского восстания 12 года Иуды Гавлонита, осадили отряд римлян, охранявших крепость Массаду (Мацаду) на западном побережье Мертвого моря. После ее непродолжительной обороны римляне сдались на милость победителей, но были перебиты ими до последнего человека. Массада стала главным оплотом сикариев — и оставалась им до самого конца восстания.

Получив от чудом сбежавшего из Иерусалима Гессия Флора известия о мятеже, охватившем всю Палестину, римский легат-наместник Сирии Цес-тий Галл лично возглавил карательную экспедицию. Руководимый Галлом XII легион двинулся к Иерусалиму, сжигая на своем пути все еврейские селения и уничтожая их жителей. Когда Галлу не удалось с ходу взять столицу штурмом, он начал правильную осаду, подтянув к стенам Иерусалима стенобитные и камнеметные машины. Однако собравшиеся в городе крестьяне из окрестных деревень под предводительством вождя тамошних партизан-зелотов Элеазара бен-Симона предприняли против римлян ряд удачных ночных атак. Потеряв многих солдат, Цестий Галл был вынужден снять осаду и отступил, преследуемый зелотами. После этого восстание охватило всю Иудею, Самарию, Галилею и часть Трансиордании.

После победы над Цестием Галлом на Храмовой горе в Иерусалиме было созвано народное собрание. Перед ним стояла задача избрания национального правительства, призванного возглавить борьбу евреев против римлян. Однако в результате выборов к власти пришли не радикалы, отличившиеся в боях против Цестия Галла, а представители умеренных кругов, склонявшиеся к примирению с римлянами на условиях снижения податей и уменьшения давления Рима на повседневную жизнь Палестины: «Выборы оказались весьма неблагоприятными для зелотов, несмотря на то, что они после победы над Цестием и изгнания римлян получили решительное преобладание как в столице, так и в провинции. Элеазар бен-Симон, победитель Цестия, был совершенно обойден на выборах; еще более могущественный в то время вожак зелотов Элеазар бен-Анания, чтобы удалить его из Иерусалима, получил начальство над второстепенной провинцией Идумеей. На самые же ответственные посты в Иерусалиме и Галилее были возведены римские друзья, которые раньше скрывались от преследования зелотов»[5].

В верховное правительство вошли первосвященник Анания бен-Ханан, которого библейские сказания именуют главным судьей и инициатором казни апостола Павла, и возглавивший Синедрион раввин Симон бен-Гамлиель. В свою очередь, они стали назначать руководителями в другие районы страны знатных людей с умеренными взглядами, что пришлось не по душе радикалам — сикариям и зелотам. Особую неприязнь к новым властям проявлял некий Симон бар-Гиора, также известный под прозвищем Абба Сикара — «Отец сикариев».

Сплотив вокруг себя иерусалимских «кинжальщиков», бар-Гиора начал конфисковать имущество столичных богачей, убивая тех из них, кто пытался сопротивляться. Когда первосвященник Анания послал против Аббы Сикары войска, тот со сподвижниками укрылся в крепости Массада у идейного собрата Менахема бен-Йегуды. Правда, вскоре сам Менахем отправился в Иерусалим, чтобы потребовать у Анании и бен-Гамлиеля более подходившей ему должности в центральном правительстве. Но едва бен-Йегуда по приезде в столицу собрался помолиться в Святой Храм, как по дороге туда его, к удовольствию того же первосвященника Анании, зарезал неизвестный сикарий. Или убийца, прикинувшийся сикарием…

Тем временем римский император Нерон отправил на борьбу с восстанием в Палестине опытного полководца, 57-летнего Тита Флавия Веспасиана. В его распоряжение были переданы три легиона, два десятка вспомогательных когорт, отдельные конные отряды и армии союзных Риму царей — всего 80 тысяч пехотинцев и всадников, что составило около половины всех тогдашних войск Римской империи. К концу 68 года Веспасиан планомерно подавил восстание в Галилее, служившей главным источником людских ресурсов повстанцев. Однако покончить с мятежом в Иерусалиме Веспасиану помешало известие о низложении императора Нерона, заставившее полководца приостановить военные действия и отправиться в Рим для участия в утверждении там новой власти.

Действия Веспасиана привели к тому, что к началу 69 года в Иерусалиме собралось много беженцев и бойцов из Галилеи и Иудеи, присоединившихся к вновь усилившейся радикальной партии сикариев и зелотов. Крайние круги, руководимые вожаком столичных зелотов и победителем легата Цестия Элеазаром бен-Симоном, обвинили правительство в неудачном ведении боевых действий и, как это часто бывает в дни революций, в сотрудничестве с врагами.

Как и в эпизоде с Симоном бар-Гиором, первосвященник Анания решил нанести своим идейным противникам упреждающий удар, призвав народ Иерусалима к борьбе против зелотов. Те были оттеснены на Храмовую гору и забаррикадировались в Храме, приготовившись к уличным боям. В это время Анании предложил свои услуги посредника в переговорах с «бунтовщиками» вождь союзного сикариям племени идумеев с юга Иудеи — некий Иоханан Гисхальский. На самом деле этот честолюбец и заклятый ненавистник римлян вел за спиной старого политикана Анании свою игру.

Подтянув к городу своих бойцов и убедив осажденных в Храме зелотов в том, что верховное правительство намерено сдать Иерусалим римлянам в обмен на выторгованное себе помилование, Иоханан во главе коалиции радикалов внезапно обрушился на «силы порядка» под началом Анании. Пошедшие за Иохананом сикарии сожгли дворец первосвященника. Тот пытался спрятаться от них в водосточной трубе, но был найден и убит. Во вспыхнувшей затем резне погибло более 12 тысяч сторонников «умеренного» правительства, а власть в Иерусалиме перешла к соперничавшим друг с другом радикалам Элеазару бен-Симону и Иохана-ну Гисхальскому. Однако личные разногласия этих вождей не помешали подчиненным им сикариям сжечь городской архив со всеми расписками иерусалимских должников, а затем разграбить и раздать всем желающим зерно с городских складов.

Немногие уцелевшие местные аристократы, рассчитывая, по пословице, «вышибить клин клином», упросили вернуться в Иерусалим Симона бар-Гиору, который вел в тот момент успешные партизанские действия против римлян на юге страны. Ночные вылазки и внезапные нападения на небольшие вражеские отряды сделали его очень популярным среди еврейского народа. Однако возвращение Симона лишь спровоцировало в столице вспышку гражданской войны между тремя группами радикалов. В итоге бар-Гиора захватил верхнюю и нижнюю части Иерусалима, Иоханан и его отряды укрепились в районе Храмовой горы, а внутренняя часть Святого Храма попала под контроль людей бен-Симона.

Тем временем римский полководец Веспасиан сам был избран в Риме императором, а его сын Тит отправился в Иудею добивать повстанцев. Больше пяти месяцев он осаждал Иерусалим, где в то время продолжали кипеть усобицы. Конец им положил лишь удачный штурм Храма сторонниками Иоханана Гисхальского, уничтожившего-таки группировку Элеазара бен-Симона. Под грохот римских таранов две оставшиеся партии радикалов наконец объединили свои усилия для защиты города от внешнего врага. Но внутренний кризис был преодолен ими слишком поздно. Летом 70 года легионеры Тита захватили один за другим все районы Иерусалима, сравняли город с землей и практически полностью уничтожили его население, насчитывавшее накануне осады вместе с пришлыми беженцами, по разным оценкам, от 600 тысяч до 1,1 млн человек.

После падения Иерусалима в Иудее продолжали обороняться три крепости: Геродион, Махор и Массада. Геродион продержался недолго и вскоре пал. В Махоре вспыхнула борьба между частью населения, готовой сдать крепость римлянам, и пришлыми сикариями, желавшими воевать до последней капли крови. В итоге в 72 году горожане сдали Махор римлянам. А сикарии геройски пробились сквозь ряды вступивших в крепость врагов и бежали в Массаду, остававшуюся последней твердыней повстанцев.

Крепость Массада занимала исключительно удобное положение. Еще во времена царя Ирода Великого на площадке размером 650 на 300 метров на вершине одинокой 440-метровой скалы на восточной окраине Иудейской пустыни был воздвигнут целый комплекс укреплений и дворцовых сооружений загородной царской резиденции. Сложенная из белого камня крепостная стена длиной в 1300 и высотой в 7–8 метров была укреплена 37 башнями, каждая из которых достигала 30-метровой высоты. За этими стенами был возведен дворец, напоминавший роскошные римские виллы, а также храм и ряд вспомогательных построек.

Жилые помещения для гарнизона Массады были пристроены к внутренней стороне крепостной стены. Вся незастроенная часть крепости была отведена под плодородные поля, которые предполагалось использовать для посевов на случай осады. Подземные водопроводы и вырубленные в скале цистерны и водоемы обеспечивали Массаде непрерывное водоснабжение. Обширные складские помещения хранили запасы продовольствия и оружия на десять тысяч человек, а также железа, меди и олова. Не случайно подробно описавший Массаду Иосиф Флавий так отозвался о ней: «Эта крепость-скала укреплена небом и людьми против любого врага, который может начать войну».

После убийства в Иерусалиме Менахема бен-Йегуды, отбившего Массаду у римлян, командование крепостью принял его племянник Элизер бен-Яир. После падения Иерусалима к нему присоединились немногие бежавшие оттуда сикариги зелоты. В 72 году, через 3 года после того, как сын римского императора Тит захватил Иepycaлим и разрушил Храм, войска римлян под руководством прокуратора Флавия Сильвы попытались захватить крепость. Они прибегли к длительной осаде, надеясь, что осажденные сдадутся, не выдержав голода и жажды. Силы Сильвы насчитывали от 10 до 15 тысяч воинов, в то время как в Массаде находилось всего 967 человек — мужчин женщин и детей.

Осада продолжалась несколько месяцев, за которые римляне возвели насыпь на западном склоне скалы, вкатили туда таран и пробили западную стену крепости. Однако осажденные зелоты соорудили позади каменной стены вторую, земляную ограду с деревянными подпорками. Тогда римлян обложили восточную стену Массады хворостом и подожгли ее. От жара огня камень дал трещину, и римские легионеры, подтянув к стене таран, стали готовиться к решающему штурму. И в этот трагический час еврейские защитники крепости, понимавшие, что бежать из нее невозможно, решили добровольно уйти из жизни, но не попасть в плен врагам.

Элизер бен-Яир произнес тогда свою, ставшую затем знаменитой, речь: «Лучше принять наказание не от руки смертельных врагов — римлян, а от самого Бога, ибо Божья десница милостивее рук врагов. Пусть наши жены умрут не опозоренными, а наши дети — не изведавшими рабства. Вслед за тем мы и друг другу сослужим благородную службу, тогда нашим почетным саваном будет наша сохраненная свобода. Но прежде мы истребим все наши сокровища и всю крепость. Я знаю хорошо: римляне будут огорчены, когда они не овладеют нами и увидят себя обманутыми в надеждах на добычу. Только съестные припасы мы оставим в целости, ибо это будет свидетельствовать после нашей смерти, что не голод нас принудил, но что мы, как и решились с самого начала, предпочли смерть рабству».

Описание последовавших событий составило одну из самых впечатляющих частей книги Иосифа Флавия: «…И тогда они выбрали по жребию десять человек, которые должны были убить всех остальных. Каждый лег на землю около своей жены и детей, обняв их и подставив горло тем, кто был выбран для совершения этого грустного деяния. И когда эти десять без колебания убили всех, они бросили жребий между собой и тот, кому выпал жребий, должен был убить оставшихся девять, и после этого убить себя…

Так умерли они все, веря, что не осталось ни одной живой души, которой придется терпеть насмешки римлян. Римляне, ожидавшие, что утром им придется сражаться, не увидели ни одного своего врага, только ужасная пустота вокруг, все охвачено огнем и полная тишина. Они не понимали, что произошло. Трудно было поверить, что такое возможно, но им не оставалось ничего другого, как удивиться мужеству такого решения, непоколебимому презрению у смерти…». Это произошло в первый день Песаха 73 года н. э. Из всех обитателей Массады уцелела одна старуха, спрятавшаяся в канале подземного водопровода. Она-то и рассказала потрясенным римлянам об этом трагическом дне повстанцев-сикариев, имя которых навсегда осталось в истории. А руины их последней твердыни, крепости Массада, почти две тысячи лет спустя были включены в список «Объектов мирового наследия» ЮНЕСКО.

Следует отметить, что и в новейшей истории государства Израиль оставили след радикальные еврейские группировки, практикующие насилие вслед за «сикариями» древнего мира. Речь идет прежде всего об организациях, деятельность которых связывают с именем раввина Меира Кахане. Этот потомок нескольких поколений еврейских священнослужителей родился в нью-йоркском районе Бруклин в 1932 году. Окончив религиозную иудаистскую школу-иешиву, Кахане в 27 лет сделался раввином одной из городских общин Нью-Йорка. Вскоре стал еще и редактором авторитетнейшего еврейского еженедельника «Джуиш пресс» («Jewish Pres»). В этой должности Кахане получил доступ к информации о положении евреев во многих странах мира, в том числе и о нарушениях их прав.

Будучи пламенным сионистом в изначальном смысле этого слова, обозначающем сторонников «алии» — возвращения евреев всего мира в Израиль, Кахане основал в Нью-Йорке в 1968 году Лигу защиты евреев. Это организация ставила своей целью силовое сопротивление волне антисемитизма, нараставшей тогда в самих Штатах, а также борьбу за свободу эмиграции евреев из Советского Союза. Поначалу деятельность Лиги сводилась к добровольной охране районов, где жили ортодоксальные евреи Нью-Йорка и других крупных многонациональных городов Америки. Однако вскоре Лига заявила о себе громкими насильственными акциями, нацеленными на «принуждение советских властей к разрешению выезда евреев СССР в Израиль». Их мишенями становились советские загранучреждения в Нью-Йорке, их персонал, а также сотрудничавшие с ними американцы.

Самым печально известным деянием Лиги стал взрыв дымовой шашки, подложенной 26 января 1972 года двумя агентами «Лиги» в офис знаменитого концертного импресарио Сола (Соломона) Юрока. Этот выходец из России считался главным организатором культурного обмена между СССР и США в 1960—70-х годах, за что и был «наказан» Лигой. Сам 84-летний Юрок и двенадцать его коллег, находившиеся в офисе в момент подрыва шашки, заложенной в пластиковый чемодан-кейс, были травмированы осколками детонировавшего взрывателя «дымовой бомбы», а 27-летняя секретарша, еврейка Айрис Конес погибла, задохнувшись в дыму.

В те дни Меир Кахане находился в Израиле. Позже он заявил, что активисты Лиги без его ведома самовольно устроили взрыв в офисе Юрока. Попутно вскрылось, что один из исполнителей акции, специалист по взрывчатым устройствам Шелдон Сигал был осведомителем ФБР. Которое если и знало о готовившемся акте террора, то почему-то не воспрепятствовали ему. Так или иначе, расследование по делу о взрыве в офисе Юрока было спущено на тормозах, а Кахане так откликнулся в американской прессе на этот теракт: «Я уверен, что те, кто изготовил взрывчатое устройство, не имели ни малейшего намерения принести ущерб еврею или любому другому сотруднику фирмы. Однако еврейский народ был в состоянии войны с Советским Союзом за свободу советских евреев, и, как это не трагично, иногда на войне бывают невинные жертвы».

В 1971 году Кахане с женой и четырьмя детьми совершил «алию», т. е. переехал на жительство в Израиль, где создал Лигу защиты евреев в Эрец-Исраэль, преобразованную затем в движение «Ках», названное по фамилии его создателя (а еще слово «ках» также переводится с иврита как «только так!»). Кахане так декларировал в израильских СМИ задачи своего детища: «Арабы — это бомба замедленного действия! Наша конечная цель — изгнать арабов из земли Израильской… Мы хотим, чтобы правительство сделало их жизнь невыносимой… Если это не поможет, мы намерены призвать правительство организовать еврейскую террористическую группу, которая бомбами и гранатами будет убивать арабов. Территориальные уступки арабам неприемлемы. Израильский контроль над Иерусалимом, особенно над Храмовой горой, не подлежит обсуждению. Храмовая гора является величайшей иудейской святыней и наличие там арабской мечети Аль-Акса оскверняет ее. Поэтому ее надо уничтожить».

В 1973 году движение «Ках» было официально зарегистрировано и впервые участвовало в выборах в Кнессет — парламент Израиля, получив 13 тысяч голосов. Однако тогда их не хватило для преодоления «проходного барьера», так что Кахане пришлось продолжать свою деятельность непарламентскими методами. Так, в 1975 году он развернул активную деятельность по изгнанию арабского населения из города Хеврон на Западном берегу реки Иордан. В 1980 году Кахане получил шесть месяцев тюрьмы за попытку взорвать мечеть Аль-Акса на Храмовой горе в Иерусалиме. А всего с 1970 по 1980 год Кахане арестовывали в США, а затем в Израиле по обвинению в противоправной деятельности 62 раза!

Вероятно, эти и подобные действия Кахане и его собратьев по движению «Ках» послужили его неплохой рекламой для израильских избирателей с определенными политическими пристрастиями — так, что на парламентских выборах 1984 года «Ках» собрал уже 26 тысяч голосов, а Меир Кахане стал членом Кнессета. Тогда же он заявил, что не будет поддерживать ни одно правительство, не стремящееся к полному изгнанию всех арабов с израильской земли. Правда, в 1988 году «Ках» уже не смог участвовать в выборах, так как исправленный тогда закон о выборах ввел запрет на регистрацию партий, подстрекающих к расизму, под который и подпало движение Кахане.

Жизненный путь Меира Кахане оборвался 5 ноября 1990 года в его родном Нью-Йорке, куда он приехал для чтения лекций для местной еврейской диаспоры в отеле «Мариотт». В перерыве между выступлениями раббе к нему внезапно подошел молодой араб с пистолетом в руке и открыл огонь. Одна из его пуль пробила шею Кахане, который умер через несколько минут. Убийцу удалось задержать — им оказался некий эмигрант из Египта Эль-Саид Носайр, живший в соседнем с Нью-Йорком штате Нью-Джерси. В ходе следствия в его доме было обнаружено 47 ящиков документов, главным образом на арабском языке, которые полиция сочла «религиозными материалами», не имеющими отношения к делу. Суд, приговоривший Носайра к пожизненному заключению, пришел к выводу, что тот действовал в одиночку, и даже не рассматривал вопрос о возможности заговора.

Лишь в 1993 году, после взрывов в подземных помещениях комплекса Всемирного торгового центра (ВТЦ) в Нью-Йорке следователи вспомнили о пылившихся на складе вещественных доказательств бумагах Носайра. Среди них обнаружили инструкции по организации убийств и захватов самолетов, а также химические формулы для изготовления бомб. Тогда вскрылось и то, что Носайр был одним из подручных воинственного египетского шейха Омара Абдель Рахмана, причастного к убийству президента Египта Анвара Садата и к первым взрывам в ВТЦ. Арест шейха и его сподвижников помешал им осуществить в Нью-Йорке целую серию взрывов автомобильных туннелей Линкольна и Холланд, а также здания штаб-квартиры ООН. Правда, два небоскреба-близнеца, составлявшие наземную часть нью-йоркского Всемирного торгового центра, который так и не смогли подорвать снизу люди шейха Омара, были уничтожены двумя самолетными таранами восемь лет спустя, И сентября 2001 года…

Созданное Меиром Кахане в Израиле движение «Ках» после гибели основателя разделилось на две столь же радикальные группировки: «Кахане Кай» (на иврите — «Кахане жив!») под руководством старшего сына Кахане Беньямина и собственно «Ках», возглавляемое ближайшими сподвижниками покойного раввина Барухом Марзелем и Йосси Даяном. Обоим движениям было отказано в участии в выборах в 1992 году, так как суд признал их преемниками изначального «Каха». Тем не менее они продолжили свою деятельность даже после того, как выразили одобрение взрывам, прозвучавшим на мясном «мусульманском» рынке в Старом городе Иерусалима в ноябре 1992 года, а генеральный прокурор Израиля обвинил их в подстрекательстве к терроризму и инициировал судебное разбирательство.

Так, «Ках» и «Кахане Хай» приняли на себя ответственность за ряд вооруженных нападений на палестинцев на Западном берегу реки Иордан в 1993 году, когда «неизвестные террористы» убили четырех и ранили еще двоих арабов. В марте 1994 года преемники Кахане развернули общественную кампанию в поддержку кровавой бойни, учиненной израильтянином-одиночкой Барухом Гольдштейном 25 февраля 1994 года. В тот день он зашел в мечеть Аль-Ибрахими в Хевроне, когда там молились арабы-палестинцы, и открыл по ним огонь из автомата, убив 29 и рантг 150 человек. Расстрелявшего все патроны Гольдштейна до смерти забили уцелевшие мусульманы. «Ках» и «Кахане Кай» объявили его «праведным мучеником», после чего в марте 1994 года эти организации были признаны террористическими согласно израильскому «Закону о терроризме» от 1948 года. Но и этот вердикт не пресек их деятельность.

В 1998 году Беньямин Кахане, как некогда его отец, был осужден на полгода отсидки в тюрьме по обвинениям в нападениях на палестинцев, в организации противозаконных демонстраций и в подстрекательствах к насилию. Пока он отбывал наказание, имея тем самым отменное алиби, неизвестные экстремисты совершили в октябре — ноябре 1998 года шесть нападений на жителей арабских кварталов Иерусалима, нанеся им тяжелые ножевые ранения. Седьмой жертвой стал 41-летний отец шестерых детей Осама Муса Натче, скончавшийся от полученных ран 2 декабря 1998 года. Местная полиция подозревала, что эта кровавая серия в классических традициях сикариев была исполнена боевиками «Каха» и «Кахане Хай» — и даже задержала одного из них, но вскоре вынуждена была отпустить его из-за нехватки улик.

Освободившись из тюрьмы, Беньямин Кахане продолжил свою деятельность во главе организации «Кахане Кай», получающей солидные финансовые пожертвования от евреев самого Израиля, а также из США и других стран Запада. Активисты «Каха» в большинстве своем состояли и в «Кахане Кай». Обе эти организации поддерживали контакты и с другими радикальными группировками Израиля, постоянно грозящими насилием как палестинцам, так и «чрезмерно либеральным» к ним израильским политикам и чиновникам — «Бригадами Шальхевет-Зар», «Комитетом по безопасности на дорогах», «Полицией Иудеи». А также с хорошо законспирированной группой под названием… «Сикарии», которая в 1990 году заявила о своей ответственности за минирование машины супруги тогдашнего премьер-министра Израиля Шимона Переса. Тогда же сикарии послали письма с угрозами расправы четверым депутатам Кнессета, которых радикалы сочли «пропалестински настроенными».

Жизнь Беньямина Зеева Кахане оборвалась 31 декабря 2000 года в окрестностях израильского поселения Офра на Западном берегу реки Иордан. Микроавтобус Кахане, где также находились его жена Талия и дети, был обстрелян из засады на шоссе несколькими автоматчиками. Биньямин и Талия погибли на месте, дети были ранены. Почти сразу же ответственность за эту акцию взяла на себя палестинская группировка «Мученики Аль-Аксы» (имеется в виду та самая мечеть на Храмовой горе в Иерусалиме, которую так и не удалось взорвать ни старшему, ни младшему из Кахане).

Всего за месяц после расстрела семьи Кахане спецслужбы Израиля захватили шестерых палестинских боевиков, подозреваемых в этом теракте и в убийствах еще пятерых израильтян. Примечательно, что все террористы оказались членами элитного спецподразделения сил безопасности Палестины — «Отряда-17», подчиненного лично Ясиру Арафату. В августе 2001 года прицельно пущенной израильской ракетой «земля-земля» в окрестностях еврейского поселения Псагот был смертельно ранен последний из участников убийства Беньямина Кахане и его жены — 22-летний Муганада Абу Ха-лявия из того же «Отряда-17».

Едва известие о гибели младшего Кахане дошло до США, как агенты ФБР 5 января 2001 года устроили обыск в Еврейском центре в Нью-Йорке, конфисковав там 84 коробки с материалами о деятельности различных еврейских группировок. Эти действия объяснялись «наличием у ФБР подозрений о том, что Еврейский центр занимался сбором средств для террористических организаций «Ках» и «Кахане Кай», активность которых после убийства Беньямина Кахане могла резко возрасти». Эти подозрения, не подкрепленные, однако, какими-либо доказательствами, тогда же публично опроверг директор Еврейского центра Майкл Гузофски, возглавлявший филиал «Кахане Кай» в США до ее официального запрета в 1994 году.

Тем не менее история деятельности Лиги защиты евреев после отъезда ее основателя Кахане в Израиль свидетельствует о том, что и в его отсутствие «горячие еврейские головы» в Штатах не уступали в радикализме своим израильским единомышленникам и не утратили боевых традиций, заложенных еще сикариями древнего мира. Ниже приведен краткий перечень наиболее громких акций, совершенных единомышленниками Кахане в США за последние тридцать лет.

9 мая 1972 года десять активистов Лиги защиты евреев (ЛЗЕ) ворвались в австрийское консульство в Вашингтоне и избили посла Австрии в США Карла Грубера, а также швейцара здания.

24 мая 1972 года, в дни визита тогдашнего президента США Ричарда Никсона в Москву, четыре человека, двое из которых официально являлись членами ЛЗЕ, были арестованы при попытке проникнуть в здание Постпредства СССР при ООН в Нью-Йорке и заложить там бомбу Все они были приговорены к тюремному заключению на срок от одного до трех лет.

9 марта 1976 года была взорвана бомба в здании на Пятой авеню Нью-Йорка, где размещались офисы представительств «Аэрофлота» и «Чешских авиалиний». От взрыва никто не пострадал, но офису был нанесен существенный ущерб. Двумя неделями позже, 26 марта, незадолго до намеченного взрыва бомбу с часовым механизмом удалось обезвредить в здании советско-американской торговой компании «Амторг». В обоих случаях ответственность за покушения приняло на себя некое «Еврейское движение вооруженного сопротивления», считавшееся нелегальной группой в составе ЛЗЕ.

25 января 1981 года в Сан-Франциско была взорвана бомба у здания «Иранского банка Медли», получившего значительные повреждения. После теракта неизвестный мужчина позвонил в местное бюро агентства новостей «Юнайтед Пресс» и заявил: «Взрыв был устроен ЛЗЕ в знак протеста против преследований 50-тысячной еврейской общины Ирана, ставшей заложницей исламского режима Хомейни». Тогдашний руководитель отделения ЛЗЕ в Калифорнии Эрл Кругель, о котором еще будет сказано ниже, решительно отверг причастность Лиги к теракту.

6 июля 1982 года в Нью-Йорке перед зданиями консульств Франции и Ливана были обнаружены две невзорвавшиеся бомбы. Ответственность за эту демонстрацию силы принял на себя анонимный активист ЛЗЕ, позвонивший в полицию. Официальные представители Лиги отвергли ее причастность к акции, но заявили, что «мысленно ей аплодируют».

15 августа 1985 года в городе Патерсон штата Нью-Джерси был взорван дом натурализованного гражданина США, ветерана карательных подразделений войск СС, 61-летнего черкеса Керима Собзо-кова. Хозяин дома скончался в тот же день в больнице от многочисленных ран. 11 октября 1985 года такой же бомбой был подорван офис арабо-американского комитета борьбы против дискриминации в Лос-Анжелосе. Жертвой взрыва стал директор регионального бюро Комитета Алекс Оде, еще семь человек были ранены. В обоих случаях ответственность за взрывы приняли на себя анонимные «активисты ЛЗЕ», а ее официальные представители отмежевались от терактов, добавив однако: «Оде получил то, чего заслуживал»[6].

Согласно статистике ФБР и ЦРУ США, объединенной в общую несекретную базу данных «Международный терроризм: атрибуты террористической деятельности» (ITERATE), за время существования Лиги с 1968 по 1985 год она подозревалась к причастности к' 50 терактам — в том числе к 40 с применением взрывчатки. Тем не менее правоохранительные органы США всерьез взялись за экстремистское крыло Лиги лишь в конце 1980-х годов.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения американских блюстителей закона, стало ЧП в нью-йоркском концертном зале «Метрополитен Опера» 2 сентября 1986 года. В тот день активисты ЛЗЕ взорвали газовую гранату на церемонии открытия в США гастролей всемирно известного танцевального ансамбля Игоря Моисеева — полиции пришлось эвакуировать из зала 4 тысячи человек. Двадцать зрителей, включая тогдашнего поела СССР в США Юрия Дубинина, получили отравление газом разной степени тяжести и были вынуждены обратиться за медицинской помощью.

В течение 1987 года полиции Нью-Йорка при содействии ФБР удалось задержать троих активистов Лиги, причастных к ЧП в «Метрополитен Опера» и, по меньшей мере, еще к пяти взрывам, совершенным в штате Нью-Йорк с 1984 года. Тогда на скамью подсудимых попали глава отделения ЛЗЕ штата Нью-Йорк Виктор Ванкьер, Мюррей Янг и Шарон Кац. Еще один их подельник Джей Коэн покончил с собой при аресте 6 сентября 1987 года. Ванкьер по совокупности его деяний был приговорен в октябре 1987 года к десяти годам тюрьмы, главный бомбист ЛЗЕ Янг получил пять лет, а Кац, бросивший гранату в «Метрополитен Опера», отделался всего шестью месяцами домашнего ареста и штрафом в 5 тысяч долларов.

Следствие по делу Ванкьера и других подследственных дало правосудию зацепки и по делу о взрыве 1985 года в Лос-Анжелосе, унесшем жизнь Алекса Оде. В СМИ появились сообщения, что авторами этого теракта были трое уроженцев США и активистов Лиги Кейт Фукс, Энди Грин и Роберт Маннинг. Причем последний из них подозревался в организации еще трех взрывов. Но так как троица подозреваемых загодя переехала на жительство из Штатов в Израиль, который, как известно, не выдает своих граждан правосудию в другие страны мира, следствие по их делу было приостановлено на неопределенный срок.

11 декабря 2001 года, незадолго до рождественских праздников, Америку облетело сообщение об аресте двух первых лиц Лиги — 55-летнего Ирвинга Дэвида Рубина и 58-летнего Эрла Лесли Кругеля. Они были задержаны в доме Кругеля в Лос-Анжелосе в тот момент, когда туда было доставлено 2,5 килограмма взрывчатки для сборки самодельных бомб. О замыслах Рубина и Кругеля властям стало известно от некоего информатора-осведомителя ФБР, к которому руководители ЛЗЕ обратились в октябре 2001 года с просьбой «изготовить для них несколько бомб». С этого момента за ними была установлена постоянная слежка, все их контакты фиксировались.

За два последующих месяца властям удалось узнать мотивы, а также цели, избранные экстремистами для терактов. «Мы должны показать, что мы существуем», — заявил Рубин на одном из совещаний Лиги. Как сообщил местным СМИ федеральный прокурор Джон Гордон, лично участвовавший в аресте руководителей Лиги, они намеревались взорвать главную лос-анжелосскую мечеть «Короля Фахда», на строительство которой королевская семья Саудовской Аравии пожертвовала 8 млн долларов, а также еще одну мечеть в калифорнийском городе Калвер-Сити, здание Мусульманского совета Лос-Анжелоса по связям с общественностью и офис члена Палаты представителей Конгресса США от республиканской партии Даррелла Иссы — этнического араба, внука выходцев из Ливана. В ходе слежки за Ирвингом Рубином агентам ФБР удалось получить и косвенные доказательства его причастности к убийству Алекса Оде в 1985 году. «Нам необходимо избежать человеческих жертв в ходе акций. А то со времен ликвидации Оде ФБР не дает нам покоя», — заявил лидер Лиги в одной из бесед с соратниками.

На время следствия оба подозреваемых в террористической деятельности были помещены в лос-анжелосскую тюрьму «Метрополитен». Несмотря на строгий тамошний режим содержания, 4 ноября 2002 года Рубин ухитрился совершить там самоубийство, перерезав горло лезвием безопасной (!) бритвы — и умер девять дней спустя. Все усилия реаниматоров по спасению его жизни оказались тщетными. Вероятно, гибель подельника сильно потрясла Эрла Кругеля, который вскоре через адвоката заключил с американским правосудием обычную для Штатов сделку. Еще до суда ветеран ВМС США Кругель, работавший на момент ареста зубным техником, согласился с выдвинутыми против него обвинениями в обмен на смягчение будущего приговора — от «светившего» ему после 11 сентября 2001 года пожизненного заключения до «вилки» от 10 до 20 лет лишения свободы.

Узнав об этой договоренности, несостоявшаяся жертва террористов конгрессмен Даррелл Исса дал примечательный комментарий: «Признание бомбиста ЛЗЕ Эрла Кругеля демонстрирует еще одну победу в войне с террором. Американцы отвергают экстремистов, прибегающих к насилию — идет ли речь о самих Штатах, либо о загранице». В дни, когда были сказаны эти слова, до начала военной операции в Ираке оставалось всего полгода. И чуть больший срок — до очередного кризиса в палестино-израильских отношениях, вспыхнувшего летом 2003 года и давшего толчок к активизации действий как арабских, так и еврейских радикальных группировок…

Понятие «киллер», обозначающее профессионального наемного убийцу, укоренилось в американском наречии английского языка в 1920-х годах — в разгар действия в США «сухого закона» и вызванных им войн между тамошними группировками гангстеров, получавших огромные прибыли от подпольной торговли спиртным. К нам в Россию и в русский язык этот термин, как и именуемая этим словом кровавая уголовная специальность, пришли в начале 1990-х годов. Между тем, во многих европейских языках еще со Средних веков бытовало другое слово, которым называли умелых и жестоких убийц. И это слово было «ассасин».

Именно такое прозвание получили у пришедших на Восток в XII веке европейцев-крестоносцев члены тайной секты мусульманских фанатиков и убийц, которые сами с гордостью именовали себя «федаи» (араб. букв. — человек, жертвующий собой во имя веры). А верили они лишь руководителям и духовным лидерам своей всемогущей организации, которая наводила ужас на средневековых правителей от Каспия до Атлантики, от Египта до Скандинавии. И еще при жизни почитали как пророка ее основателя Хасана ибн Саббаха, вошедшего в историю под прозвищем «Старец Горы», ставшим потом наследственным титулом всех предводителей ассасинов.

Их первый глава родился примерно в 1033 году в персидской провинции Хорасан в семье араба, исповедывавшего ислам шиитского толка. Если мусульмане-сунниты (от араб, «сунна» — обычай, законность) считали и считают законными духовными наследниками пророка Магомета (Мухаммеда, Мохаммеда) носителей высшей светской власти в арабском мире — халифов, вне зависимости от их династического происхождения («халиф» как раз и переводится с арабского языка как «наместник, заместитель»), то шииты (от слова «шийа» — группа, союз приверженцев) признавали и признают единственным преемником Магомета его зятя и двоюродного брата Али. По вере шиитов, прямые потомки Али и должны господствовать над миром ислама как его духовные вожди — имамы. Правда, к XI веку влияние шиитов на арабском Востоке заметно пошатнулось после того, как укрепившиеся там турки-сельджуки разгромили главную ударную силу этого духовного течения — тайный орден исмаилитов, члены которого славились жесточайшим единомыслием и считали насилие лучшим средством зашиты идеалов шиизма.

Исмаилитам удалось уберечь от разгрома лишь несколько своих духовных школ в Египте, где с конца IX века правила поддерживаемая ими династия Фатимидов — потомков брака Али с дочерью пророка Магомета Фатимой. Юных воспитанников своих школ исмаилиты обучали не только исламскому богословию, риторике и каллиграфии, но и прививали им умение повелевать низшими и подчиняться высшим, завоевывать доверие сильных и знатных, дабы обращать их на благо учению шиитов. В одну из таких школ и попал юный Хасан ибн Саббах по рекомендации исмаилитской общины его родного города Рей, крупнейшего тогда торгового центра Персии. Тамошние шииты разглядели в юноше незаурядный ум и энергию и отправили его на учебу в Каир в исмаилитскую школу «Дойяль Доат» — «Дом мудрости», учрежденную главой столичной шиитской общины имамом Му-вафигом.

В стенах «Дома мудрости» юноша Хасан подружился с двумя сверстниками, одного из которых звали Омар Хайям, другого — Низам аль-Мульк. Завершая учебу, три товарища поклялись, что тот из них, кто первым преуспеет в жизни, поможет остальным. Первым из друзей карьеру сделал упорный и хитрый сын крстьянина Низам аль-Мульк, уехавший из Каира в Исфахан на службу при дворе правившего Персией с 1063 года турецкого султана Альп-Арслана. Благодаря своим способностям аль-Мульк к началу 1070-х годов дослужился до поста визиря — первого министра султана. Памятуя о клятве юных лет, Низам выхлопотал тогда Омару Хайяму персональный пенсион, на который тот безбедно жил вдали от придворной суеты в родном городке Нишапур и сочинял стихи-рубаи, обессмертившие в веках его имя.

Низам аль-Мульк пытался было отыскать ибн Саббаха, чтобы помочь и ему. Но к тому времени Хасан оказался замешан в одну из бесконечных интриг, раздиравших верхушку исмаилитов Каира, и был вынужден скрыться из Египта от бывших братьев по вере. После нескольких лет скитаний по Востоку ибн Саббах в середине 1070-х годов сам объявился в тогдашней столице Персии Исфахане, где в то время правил уже новый султан Мелик-шах — сын погибшего в бою Альп-Арслана. По протекции аль-Мулька, сохранившего при Мелик-шахе свой пост визиря, ибн Саббах был назначен главой дворцовой канцелярии султана. Но будущий Старец Горы уже тогда был слишком властолюбив, чтобы довольствоваться скромным постом. Он решил «подсидеть» старого друга и благодетеля.

Позднее аль-Мульк писал в своих воспоминаниях: «В самых лестных выражениях я рекомендовал Хасана султану, и он стал министром. Но, как и его отец, Хасан оказался лжецом и корыстолюбцем. С удивительным лицемерием он выдавал себя за человека набожного, что никак не соответствовало истине. Вскоре он полностью околдовал султана…»[7].

Однако ибн Саббах недооценил способности своего соученика, прошедшего в «Доме мудрости» ту же школу интриг и обмана. В 1078 году Мелик-шах пожелал получить полный отчет о всех доходах, расходах, податях и налогах, которые существовали в его империи, простиравшейся от границ Китая до Босфора. Визирь Низам аль-Мульк попросил на эту работу год, а Хасан вызвался справиться с ней за сорок дней. Его успех наверняка повлек бы отставку аль-Мулька и назначение новым визирем Хасана ибн Саббаха. Но лукавый аль-Мульк нанес другу юности упреждающий удар. Его люди подменили некоторые листы отчета Хасана, подложив вместо них пергамент, на которым искусно подделанным почерком ибн Саббаха была написана полная чушь вроде: «…В казну его величества от северных провинций поступило за прошлый год пятнадцать лягушачьих лап…»[7].

Разгневанный султан уволил Хасана со службы, не пожелав слушать его оправданий. В те дни ибн Саббах нашел временный приют в доме единоверца-исмаилита, исфаханского торговца Абу аль-Фазаля. Он не раз восклицал в присутствии хозяина, увековечившего эти слова для истории: «Если бы у меня было всего лишь два верных помощника, я бы свалил и этого турка Мелика, и крестьянина аль-Мулька!» А однажды Хасан сказал Абу, что у него созрел план мести, — и ушел, чтобы воплотить его в жизнь.

Следующие 12 лет Хасан ибн Саббах странствовал по всему Востоку, надолго останавливаясь в Египте, Сирии и Палестине. Повсюду он искал и находил арабов, бывших сторонниками некогда единой и мощной секты исмаилитов, преследумой и оскорбляемой турками-сельджуками, и сеял в их души зерна ненависти: «Турки не из детей Адамовых происходят, а некоторые называют их злыми духами — джиннами». Программу Хасана дополняла его собственная идеология, основанная на идеях исмаилитов: «Цель религии — правильный путь к познанию Бога. Познание Бога разумом и личным размышлением невозможно. Познание Бога возможно лишь через поучения имама — единственного духовного наследника пророка Мухаммеда. Но до поры имам скрывается от врагов веры так, что даже имя его нельзя назвать. Он известен лишь мне, Хасану ибн Саббаху, избранному, чтобы нести слово имама в мир и претворять его в дело. Те, кто последует за мной, спасутся. Всем прочим уготован ад. И «неверным» иудеям, и христианам, и тем из мусульман, кто в греховном самомнении своем тщетно пытается постичь ислам разумом» [7].

Программа Хасана была настолько проста, что ее могли понять даже неграмотные крестьяне, на которых, в первую очередь, она и была рассчитана. Учение ибн Саббаха избавляло его последователей от необходимости самим думать и принимать решения. Оно утверждало, что лишь вождь знает абсолютную и окончательную истину, облекало эту истину в темные завесы тайны и, наконец, обещало сторонникам ибн Саббаха не только безоговорочное спасение души после смерти, но и доступ в рай еще при жизни — в обмен на их абсолютную преданность и послушание.

Такие обещания Хасан давал немногим избранным им исмаилитам. Когда ему удавалось заполучить по-настоящему преданного ученика, он поручал тому искать и объединять новых сторонников. Их группы становились «питомниками» для фанатиков — «посвященных», из которых потом и выросла секретная армия ибн Саббаха. Помимо безусловного подчинения вождю и строжайшей конспирации, эти ячейки подчинялись правилу, которому ибн Саббах научился еще в каирской школе «Дом мудрости»: те из «посвященных», кто преуспевал в миру, обязаны были тайно помогать своим собратьям.

Благодаря этому принципу к началу 1090-х годов сторонники Хасана заняли высокие посты в ряде областей Персии, формально подчиненных султану Мелик-шаху. Особенно много их оказалось на севере империи в провинции Дейлем… Летом 1090 года скромно одетый ибн Саббах явился к «вали» — наместнику Дейлема Али Махди и попросил его продать за три тысячи золотых монет «участок земли, который можно будет покрыть шкурой быка». Махди принял Хасана за сумасшедшего и, смеясь, поспешил подписать договор. Наместник перестал смеяться, когда у него на глазах люди ибн Саббаха разрезали шкуру быка на тончайшие ремешки, связали их воедино и окружили ими склон горы, на которой высилась крепость Аламут (от араб, «алаух амут» — «орлиное гнездо»).

Махди пытался опротестовать эту сделку в суде, но местные судьи — «кадии» были тайными сторонниками Хасана и подтвердили его правоту. Так ибн Саббах сделался хозяином горной крепости и получил прозвище Старец Горы. Случилось это в августе 1090 года, всего за пять лет до события, ставшего судьбоносным для всего католического Запада и мусульманского Востока. В ноябре 1095 года на всецерковном съезде-соборе, собравшемся во французском городе Клермон, Папа Римский Урбан II призвал христиан отправиться в крестовый поход — отбивать у «неверных», т. е. мусульман, Иерусалим и Гроб Господень, а заодно и богатые земли Ближнего Востока.

…На новоселье в Аламуте Хасан собрал несколько десятков учеников в возрасте от 12 до 20 лет. Он встретил их обильным застольем, подмешав в их еду и питье навевающий дрему гашиш. Слуги Хасана вынесли спавших юношей из замка в соседнюю горную долину, куда вел лишь один потайной проход через крепость. Когда юноши проснулись, их взорам предстало великолепное зрелище. Они оказались в садах, изобиловавших цветами и фруктами. Их окружали очаровательные девушки, которые пели, играли, завлекали гостей изысканными ласками, угощали учеников старца роскошными яствами и винами. А те, опьяненные роскошью, всерьез верили, что на самом деле живыми попали в магометанский рай, дорогу в который обещал им открыть учитель.

Через несколько дней юношей вновь усыпили и вернули в Аламут. После их повторного пробуждения Хасан объявил, что все они после смерти смогут вернуться для вечного блаженства в тот райский сад, где уже побывали. Услышав эти обещания, некоторые ученики ибн Саббаха поспешили покончить жизнь самоубийством. Тогда Хасан уточнил оставшимся в живых: «Ворота рая откроются лишь тем, кто умрет на моей службе». А чтобы скрасить бренное земное существование своих питомцев, ожидавших кончины как милости, Старец Горы продолжал щедро потчевать их гашишем, притуплявшим их волю, страх и чувствительность к боли.

Так появились первые федаи, слепые и бесстрашные орудия Хасана. Повинуясь воле Старца Горы, они готовы были настигать и разить его врагов, где бы те ни находились, и какая бы участь ни ждала после этого их самих. Федаев также называли «гашишинами» (араб. — курящие гашиши) или, чуть позже, на западный манер — «ассасинами», за их пристрастие к этому наркотику. По иронии судьбы, у арабов слово «ассас» изначально значило «попечитель, защитник». Но это слово вряд ли было применимо к тем, о ком современники писали: «Презирая усталость, опасности и пытки, ассасины с радостью отдавали свою жизнь, когда их великий хозяин требовал от них защиты или выполнения смертельно опасного задания. Как только жертва была выбрана, правоверный, одетый в белую тунику, подпоясанную красным поясом — цвета невинности и крови — отправлялся на задание… Его кинжал почти всегда попадал в цель» [8].

Получив известие о захвате Хасаном крепости Аламут, его друг юности и заклятый враг визирь Низам аль-Мульк послал войско, чтобы выбить ассасинов из замка, от борьбы за который уклонился наместник Али Махди. Но первый штурм Аламута отрядами сельджуков был отбит защитниками крепости, после чего тайные помощники ибн Саббаха, именовавшиеся «рафики» (перс. — друзья) и имевшие, в отличие от боевиков-федаев более высокий ранг в тайной иерархии ассасинов, попросту подкупили командиров войск султана Мелик-шаха. Вскоре те, ссылаясь на нехватку припасов, сняли осаду Аламута.

Год спустя, в 1091 году сам султан Мелик-шах послал к Аламуту сильный отряд, приказав его командиру не возвращаться в столицу до тех пор, пока тот «не вырвет с корнем ростки заразы». Войска шаха подошли к Аламуту в марте, когда на полях только начинались работы. Разоренная предыдущим нашествием Аламутская долина была опустошена, в самой крепости не хватало продовольствия, а обороняло ее всего 70 человек. И все же они продержались в осаде три месяца — как писал летописец, «ели так, чтобы не умереть с голоду, и бились с нападавшими».

Когда Хасан ибн Саббах понял, что не сможет удержать крепость, он послал одного из федаев за подмогой в центр провинции Дейлем — город Казвин, Под покровом ночи доброволец спустился по веревке с крепостной стены, миновал вражеские посты и выбрался из долины. Он вернулся к Аламуту на следующую ночь во главе отряда в 300 человек. Молча, без единого крика они атаковали спавший лагерь противника, на который с другой стороны обрушились вышедшие из Аламу-та федаи. Это был даже не бой, а резня, из которой удалось спастись бегством лишь немногим сельджукам.

После этого военного поражения проницательный визирь аль-Мульк решил ударить по насаждаемой рафиками агентуре ассасинов в крупных городах Персии. Первым из центров «зачистки» стал город Савэ, где агентам Хасана удалось было обратить в свою веру тамошнего «раиса» — градоначальника. Но затем тот испугался и выдал людям аль-Мулька всех известных ему местных ассасинов. Избежать ареста удалось лишь одному из них — плотнику по имени Тахир. Улучив момент, он зарезал предателя, но тут же был схвачен и предан страшной казни — с него живого содрали кожу. Но и на эшафоте Тахир не запросил у палачей пощады и умер, восхваляя Старца Горы.

По приказу аль-Мулька пойманных в Савэ единоверцев Тахира заживо сожгли. Но месть уцелевших ассасинов не заставила себя ждать. «Убийство сего шайтана аль-Мулька возвестит блаженство», — объявил Хасан с балкона своего дворца в Аламуте. И тогда, гласит одна из хроник, «человек по имени Аррани положил руку на сердце, изъявив готовность…». 18 октября 1092 года визирь аль-Мульк отправился на молитву в одну из столичных мечетей Багдада. На выходе его ожидали десять человек с кинжалами. Они смяли стражу визиря, и руководивший нападавшими Аррани убил его ударом в сердце. Сам он был зарублен на месте опомнившимися стражниками, но его товарищам удалось скрыться из Исфахана. В Аламуте их встречали с поистине царскими почестями. Что касается Аррани, то Хасан ибн Саббах повелел выгравировать имя этого «святого творца мести» рядом с ненавистным именем сраженного им аль-Мулька на мраморной доске, которую повесили над крепостными воротами Аламута. До конца жизни Хасана на этой «доске почета» появилось еще полсотни имен султанов, мулл, градоначальников… и их убийц.

Потеря первого министра лишь ожесточила Мелик-шаха против ассасинов, которые в том же 1092 году хитростью и насилием захватили несколько горных крепостей в провинции Кухистан в Западной Персии. Султан Мелик-шах послал туда одну свою армию под командованием Кизыл Сарыга, а другое, еще большее войско отправил на штурм Аламута. Его предводителем султан назначил Ахмеда, старшего сына аль-Мулька, поклявшегося отомстить ибн Саббаху за смерть отца. Но едва обе армии вышли из Багдада, как их нагнали гонцы с вестями о внезапной кончине самого султана, пережившего визиря всего на несколько месяцев. Как оказалось, Мелик-шаха отравил его личный повар — тайный агент Старца Горы. Вспыхнувшие в Исфахане свары претендовавших на престол наследников султана Мелик-шаха вынудили полководцев отложить месть Хасану и вернуть войска в столицу.

Поначалу власть в Исфахане удалось захватить младшей из вдов султана, Таркан-хатун. Подкупив военачальников, она добилась провозглашения верховным правителем государства своего четырехлетнего сына Махмуда. Однако против нее выступил сын Мелик-шаха от другого брака — Беркярук, которого поддержали сторонники покойного визиря Низама аль-Мулька. Беркярук ушел в Рей, где был объявлен султаном. В истории Сельджукской империи впервые появилось два соправителя: Махмуд в Исфахане и Беркярук в Рее. Имена обоих братьев были отчеканены на монетах. Однако мирное двоевластие длилось недолго. В 1094 году Беркярук разгромил армию еще одного претендента на престол — Тутуша, младшего брата покойного Мелик-шаха, бывшего тогда властителем Сирии и части Палестины. А затем Беркярук взял верх в военном столкновении со сторонниками малолетнего Махмуда и сделался единовластным верховным правителем Сельджукской империи.

Тем временем, пока в Персии бушевали династические войны, Хасан ибн Саббах спешил укреплять свое могущество. «Утвердившись в Аламуте, Хасан напряг все силы, чтобы покорить смежные с ним округа, — писал персидский летописец. — Он овладел ими путем обмана своими проповедями. Что до тех мест, где не были обмануты его речами, он завладевал ими убийствами, войной и кровопролитием»[8].

Так, до конца 1090-х годов ибн Саббах занял замок Ламасар в соседней с Аламутом долине. Сначала он послал туда проповедников — «деев», убеждавших местных крестьян принять веру исмаилитов. На это согласились немногие, но их вполне хватило, чтобы составить списки непокорных соседей и помочь боевикам-федаям, прибывшим из Аламута в Ламасарскую долину с карательной экспедицией, перебить «неверных» со всеми их семьями.

После этого Аламут сделался личной резиденцией Старца Горы, а главным центром подготовки ассасинов стал замок Ламасар. Его комендантом-«саидом» Хасан назначил своего ближайшего помощника — молчаливого коренастого крестьянского сына Кийя Бозорг Умида. За высокими стенами Ламасара Умид устроил еще более прекрасные сады, чем в Аламуте. Чаше всего туда попадали усыпленные гашишем здоровые и сильные, но неграмотные юноши из местного племени диких горцев-дейлемитов. Как и в Аламуте, в садах Ламасара их ждал роскошный прием. Знаменитый итальянский путешественник Марко Поло, побывавший в тех местах в 1271 году, т. е. почти через двести лет, так упомянул в своих записях: «В очаровательной долине Мулеба, в местности, именуемой теперь Сегистан, по приказу Старца Горы был разбит роскошный сад, где росли все дивные плоды и благовонные кусты, какие только можно было сыскать. В разных уголках парка виднелись дворцы самой разнообразной архитектуры, украшенные золотом, картинами и богатыми шелковистыми коврами. Тут и там били родники, из которых текли подаваемые по невидимым трубам вино, молоко, мед и чистая вода.

Каждого, кто попадал в это благословенное место, встречали очаровательные девушки, обученные искусно петь, танцевать, играть на музыкальных инструментах, а главное — им не было равных в кокетстве и искусстве обольщения. Одетые в драгоценные наряды, они целый день забавлялись и резвились в саду и увитых зеленью беседках. Их охранницы наблюдали за ними из потайных мест: им было запрещено показываться на людях.

Но зачем же было создано все это великолепие? Дело в том, что пророк Магомет обещал тем, кто повинуется его законам, радости рая и чувственные удовольствия в обществе очаровательных гурий. Хасан же внушал своим последователям, что он тоже пророк и ровня Магомету, раз у него есть власть впустить заслуживших его милость в рай еще при жизни. А чтобы никто из посторонних не мог найти вход в его райский сад, Хасан построил неприступную крепость, через которую, воспользовавшись потайным ходом, только и можно было попасть в эту чудесную долину»[8].

В отличие от Аламута, в садах Ламасара могли единовременно наслаждаться «райской жизнью» уже не одиночные федаи, а группы в 10–20 юношей. После пробуждения в крепости они проходили у Бозорг Умида и других наставников полный курс боевой подготовки, учась убивать кинжалом, мечом, удавкой и ядом, принимать в целях маскировки обличье купцов и нищих, музыкантов и священнослужителей.

Освоив эту сложную науку, сопровождавшуюся регулярным приемом гашиша, новоявленные федаи удостаивались чести видеть самого Старца Горы в его резиденции в Аламуте. Облачившись в белые одежды, опоясавшись красными поясами, ассасины представали перед Хасаном ибн Сабба-хом. И лицезрели загодя приготовленную для них поражавшую воображение церемонию, подробно описанную в труде «Искусство лжи» исламского хрониста Абдель-Рахмана Дамасского: «Предводитель ассасинов приказал вырыть в своем зале для аудиенций глубокую и узкую яму. По его выбору какой-нибудь из старших учеников забирался туда так, чтобы была видна одна голова. Вокруг его шеи размещали круглое медное блюдо из скрепленных между собой половинок с отверстием в центре. На это блюдо наливали немного крови, так, что казалось, что на нем лежит свежеотруб-ленная голова’.

После этого в зал вводили ассасинов-новичков. Хасан обращался к голове с требованием рассказать собравшимся о том, что она видела в загробном мире. И «мертвая плоть» открывала глаза и на все лады принималась расписывать прелести рая. Когда рассказ заканчивался, Старец Горы гордо сообщал обманутым, что только ради них он на время оживил мертвеца, дабы они узнали от него об уготованной им загробной жизни. А когда потрясенные новички удалялись из зала, несчастному обманщику тут же на самом деле отрубали голову и вешали ее на общее обозрение, дабы никто не мог усомниться в могуществе и правдивости Хасана» [8].

Для поднятия боевого духа попавших в Аламут федаев Бозорг Умид нередко устраивал их схватки на ножах перед самим Старцем Горы. Участвовавшие в них ассасины дрались насмерть: ведь проигравшему было обещано прямое попадание в небесный рай, а победителю — несколько дней блаженства в земном райском саду в Аламуте или в Ламасаре. Туда же, по традиции, отправлялись федаи-смертники перед уходом на задание, ожидание которого могло растянуться на месяцы и годы. Покинув свою базу, ассасины, следуя данным им предписаниям, вели внешне ничем не примечательную жизнь, занимались ремеслом, торговлей или даже нанимались на службу к какому-нибудь светскому владыке — до того момента, пока получали из Аламута тайный приказ о действиях.

Так было в один из дней 1095 года, когда султан Беркярук отдал приказ о новом военном походе на Аламут. Но на следующее утро султан, личные покои которого круглосуточно охраняла вроде бы преданная ему стража, нашел у своего изголовья в спальне кинжал ассасина с приколотым к нему посланием ибн Саббаха: «То, что положено возле твоей головы, может быть воткнуто в твое сердце». Беркярук был талантливым полководцем и гордым человеком и публично так и не признал утрату своей власти над Аламутом и Лама-саром. Но он отменил задуманный было поход против Старца Горы и вынужден был терпеливо наблюдать за тем, как ассасины своим золотом и сталью клинков подчиняли себе все новые и новые районы Персии.

Благодаря раз и навсегда принятому решению не враждовать с ассасинами, султан Беркярук умер своею смертью, в отличие от многих своих вельмож, которые неизбежно проигрывали схватки с не боявшимися смерти, но умело маскировавшимися убийцами. Так, старший сын Низама аль-Мулька Ахмед, ставший визирем при Беркья-руке, был убит в 1105 году, младший, Факр аль-Мульк — в 1111 году. А всего в промежутке между 1091 и 1121 годами, федаи, посланные Хасаном ибн Саббахом, только в Персии убили семерых эмиров (военачальников сельджуков), пятерых вали (наместников областей), пятерых раисов (градоначальников), пятерых муфтиев (священнослужителей) и пятерых кадиев (судей).

Тогда же ассасины предприняли первую попытку установить свою власть в большом городе (им мог стать Исфахан), где у Старца Горы хватало тайных сторонников-исмаилитов. Их тайным руководителем, носящим высокое в иерархии ассасинов имя «рафика», т. е. «друга» самого Хасана, был внешне правоверный мусульманин, почтенный торговец холстами Абд аль-Малик ибн Атташ. В Исфахане помнили, что некогда его отцу, связанному с исмаилитами, пришлось спешно скрыться из города — тогда аль-Малик публично отрекся от родителя и проклял его, как еретика.

На самом деле аль-Малик был истовым продолжателем дела отца, что и доказал, захватив соседствовавшую с Исфаханом крепость Шахриз, где в связи со смутными временами находился мощный арсенал и куда был вывезен гарем султана Беркя-рука. Внешне крепость казалось неприступной, но у нее было свое уязвимое место — в гарнизоне Шахриза служило немало выходцев из горного племени дейлемитов, бывшего основным «кадровым резервом» для ассасинов. Многие воины гарнизона имели среди родни бойцов-федаев, прошедших подготовку в Аламуте и Ламасаре.

Зачастивший в Шахриз со своим товаром Абд аль-Малик вскоре обзавелся в замке надежными тайными помощниками. Через некоторое время купец за солидную взятку получил через подкупленного им раиса — градоначальника Исфахана фирман — указ султана о своем назначении новым комендантом Шахриза. В одну далеко не прекрасную для сельджуков ночь охранявшие крепость сподвижники аль-Малика открыли ее ворота прибывшему из Аламута отряду федаев, вместе с которыми перерезали немногочисленных воинов гарнизона, сохранявших верность султану и превратили Шахриз в новую твердыню ассасинов.

Захватив в крепости большие запасы оружия, Абд аль-Малик тайком переправил его в Исфахан в тюках со своими товарами и скрытно раздал исмаилитам города, численность которых доходила до 30 тысяч человек. По замыслу купца, они должны были развернуть в Исфахане уже не индивидуальный, а беспорядочный массовый террор, посеяв в городе панику и облегчив замену власти султана на тайное правление Старца Горы. С тех пор Исфахан не знал покоя — средь бела дня на его улицах загадочные убийцы внезапно смертельно поражали кинжалами ни в чем не повинных обывателей. Другие горожане исчезали без следа, становясь жертвами простого до гениальности приема.

С утра до вечера по улицам Исфахана сновала чета безобидных с виду старичков — некий Алави Мадани и его жена, считавшиеся лучшими агентами аль-Малика. Притворяясь слепцами, старики подходили к намеченной жертве. Ею мог быть муфтий-шиит, чиновник или просто состоятельный человек с деньгами. Они просили его помочь им добраться до дому. Прохожий, как правило, соглашался. Но едва он помогал мнимым слепцам переступить порог их дома, как на него кидались сидевшие в засаде исмаилиты. Заколов или задушив свою жертву, они раздевали труп догола, отрубали для отчетности указательный палец его левой руки и кидали тело в специально выкопанный колодец на заднем дворе.

По разным источникам, всего за полгода от рук исмаилитов-ассасинов в Исфахане погибло до тысячи человек. Но преступная деятельность Мадани и его жены обнаружилась случайно благодаря их соседке, услышавшей за оградой дома «слепца» глухие стоны недобитого убийцами человека. Перепуганная женщина побежала на ближайший базар и привела оттуда людей, обнаруживших в доме Мадани останки нескольких десятков жертв. Сами «слепцы» и дежурившие в тот день в их доме палачи были тут же сожжены на костре, а на следующий день в Исфахане начались погромы. Толпы разъяренных горожан шли от дома к дому, где по их предположениям могли скрываться агенты ибн Саббаха — и убивали всех находившихся там людей, не разбираясь в их причастности к исмаилитам. В те дни в Исфахане погибло более 20 тысяч человек, в том числе практичски все участники тамошней тайной организации ассасинов.

Сам ее предводитель Абд аль-Малик успел скрыться в замке Шахриз. Там он узнал, что напуганный размахом беспорядков султан Беркярук назначил новым правителем Исфахана своего младшего брата, 25-летнего Мухаммеда. Этот молодой и честолюбивый полководец поклялся отбить Шахриз у ассасинов и разделаться с самим аль-Маликом. Эмиссар Старца Горы понял, что, в отличие от прежнего правителя Исфахана, подкупить Мухаммеда ему не удастся. Аль-Малик не решился послать для убийства Мухаммеда группу федаев с кинжалами — нового правителя охраняла надежная стража, среди которой не было агентов ассаси-нов. Но после нескольких дней напряженных размышлений хитрый купец аль-Малик придумал коварный план.

По приказу аль-Малика его доверенные люди пробрались в Исфахан и встретились с давно продавшимся ассасинам раисом (градоначальником), с помощью которого аль-Малик некогда получил назначение комендантом Шахриза. Под угрозой разоблачения перед новым правителем, раис согласился помочь ассасинам убить Мухаммеда. За тысячу динаров он подкупил местного брадобрея, который не только брил Мухаммеда, но и часто делал ему кровопускания от тучности. Цирюльник твердо обещал градоначальнику в следующий раз пустить эмиру кровь отравленным ланцетом.

Но этот блестящий план провалился, так как о нем узнало слишком много людей. Слуга раи-са, тайно водивший к нему в дом брадобрея, рассказал о заключенной ими сделке своей молодой жене, а та проболталась своему любовнику, служившему в канцелярии Мухаммеда. Надеясь на щедрую милость правителя, тот донес Мухаммеду о готовившемся покушении. Когда в назначенный час брадобрей пришел к султану, тот велел сделать кровопускание отравленным ланцетом самому цирюльнику, и чтобы при этой процедуре присутствовал раис. После разоблачения градоначальника повесили на городской стене Исфахана. А еще через день Мухаммед лично повел отряд своей гвардии на штурм крепости Шахриз.

В обозе войска султана под особой охраной находился один из курьеров аль-Малика, взятый в доме казненного раиса. Мухаммед обещал ему жизнь, свободу и деньги в обмен на то, что гонец укажет на ведущий в Шахриз подземный ход. Этот договор исполнили обе стороны — предатель дела исмаилитов был освобожден и отправился восвояси, а воины Мухаммеда прорвались в замок потайным ходом и в яростной схватке уничтожили почти всех его защитников-исмаилитов. Жена коменданта аль-Малика покончила с собой, бросившись с крепостной стены, а сам купец был схвачен, отвезен в Исфахан и предан публичной казни — с него живого содрали кожу. Столь же жестокое поражение было нанесено исмаилитам в области Бай-хак, визирь которой по имени Ахмад ибн Фадл объявил в 1112 году «священную войну против еретиков». Под ударами посланных им сельджукских войск пали бывшие оплотами ассасинов крепости Туршиз и Фарз. Их защитники были перебиты, а предводитель Хасан ибн Самин покончил жизнь самоубийством.

Однако эти неудачи не пошатнули стремления сидевшего в Аламуте Старца Горы распространить свое влияние на всю Азию. Вслед за Персией эмиссары Хасана ибн Саббаха появились в приморских областях Сирии и Палестины, правители которых, формально подчиняясь султанам из турецкой династии Сельджукидов, стремились к большей самостоятельности от них, в то же время постоянно воевали друг с другом за пограничные крепости и контроль за торговыми путями. Люди Старца Горы предложили свою помощь султану Ридвану — одному из таких полузависимых от Багдада вельмож, правившему в сирийском городе Халеб (Алеппо). В обмен на переданные ассасинам приморские крепости Апомею и Бениас, те пообещали Ридвану покончить с враждующими с ним соседями.

Уже через несколько недель после заключения этого соглашения трое мужчин в белых одеждах с красными кушаками закололи в мечети князя соседнего города Химс прямо во время богослужения. Затем последовали убийства князя Мераги, халифа Аалифа, так как гибель каждого из них лишь укрепляла власть Ридвана и стоявших за ним феда-ев. Одной из самых известных акций исмаилитов стало уничтожение князя Мосула Аксункура. Однажды тот молился в мечети в окружении восьми странствующих монахов-дервишей. Его охрана не заподозрила, что под лохмотьями монахов могли быть спрятаны кинжалы. Внезапно дервиши атаковали князя. Аксункур обладал отменной реакцией — он успел выхватить саблю и зарубил троих из подосланных убийц. Но остальные пятеро расправились с ним…

В начале XII века ассасины впервые столкнулись с европейцами — рыцарями-крестоносцами, завоевавшими Иерусалим в 1099 году и основавшими на отвоеванных у мусульман берегах Средиземноморья Иерусалимское королевство и несколько христианских княжеств. Однако Ближний Восток и в те времена не отличался устойчивостью политических коалиций. Возглавлявшие крестоносцев европейские правители не только воевали с мусульманскими владыками, но и соперничали друг с другом за право повелевать своим разношерстным воинством, за владение отбитыми у «неверных» замками и землями, за благорасположение римских пап — неизменных духовных наставников крестоносцев. Вскоре участники этих свар стали, по примеру их мусульманских соседей и врагов, обращаться за помощью к ассасинам как к надежным наемным убийцам, чтобы их руками расправиться со своими же братьями по оружию. Но об этом речь пойдет ниже.

К концу жизни ибн Саббаха созданная им организация ассасинов стояла на вершине своего могущества. Старцу Горы безоговорочно подчинялась тайная армия убийц численностью от 40 до 70 тысяч человек. Ассасины владели десятками крепостей в Персии, на землях нынешнего Ливана, Сирии, Египта… Но в тени величия этого тайного общества уже таился его грядущий крах. И начался он еще при жизни ибн Саббаха, когда его ближайшие сподвижники сцепились в смертельной борьбе за право унаследовать всю полноту власти Старца Горы. С одной стороны, на нее претендовали два родных сына ибн Саббаха — Устад и Мухаммед. С другой — уже не раз упомянутый выше главный наставник федаев Кийя Бозорг Умид и советник Старца по военным и административным делам Абу-Ал и.

В этой схватке за власть старые соратники Хасана победили его детей. Ибн Саббах, не покидавший Аламут в течение 34 лет, на исходе жизни был подвержен болезненной подозрительности. Когда Бозорг Умид и Абу-Ал и донесли Старцу Горы, что его сыновья плетут против него заговор, он распорядился казнить обоих отпрысков. Формальным поводом к убийству Устада послужило то, что он послал федаев убить «дея» — главу духовной миссии исмаилитов в Кугистане, которого сам ибн Саббах якобы собирался приблизить к себе. Мухаммед же поплатился за свое пристрастие к запрещенному для правоверных мусульман вину — хотя в интересах дела и для соблюдения тайны ибн Саббах позволял рядовым федаям, маскировавшимся под христиан, и пить вино, и есть «нечистую» свинину…

Хасан ибн Саббах ненадолго пережил казненных им сыновей. 23 мая 1124 года он скончался в возрасте 90 лет, успев передать управление ассасина-ми коллегии из четырех человек, старшими из которых назначил Бозорга Умида и Абу-Ал и. Но уже через год Абу-Али внезапно умер при обстоятельствах, наводящих на мысль об отравлении. Следом за ним таинственная смерть настигла двух младших членов «четверки». Единовластным повелителем ассасинов остался Кийя Бозорг Умид, железной рукой правивший ими 14 лет до своей кончины в 1138 году. По приказу Бозорг Умида ассасины убили правившего Египтом халифа Амр ибн Му-стали из династии Фатимидов (в 1129 году), в 1138 году — формального правителя Дамаска и вассала турков-сельджуков халифа Мустаршида из династии Аббасидов, а затем и его сына Рашида, когда тот в мае 1138 года, за несколько месяцев до кончины Бозорг Умида, выступил в военный поход против ассасинов Ламасара.

Правление Бозорг Умида было отмечено и расправой над жившим в Багдаде знаменитым исламским богословом и философом Абу-ль Махасином, осмелившимся на критику самих идей учения покойного Хасана ибн Саббаха. По приказу нового Старца Горы федаи выкрали ученого прямо из его дома и доставили прямиком в Аламут, где после недолгого судилища его заживо сожгли на глазах двух тысяч ликовавших ассасинов.

Незадолго до кончины Бозорг Умид назначил своим преемником родного сына Мухаммеда. Тот, как и его отец, был опытным политиком и умелым организатором, однако, в отличие от основателя общества Хасана ибн Саббаха не имел такой поразительной харизмы, абсолютного и неоспоримого духовного авторитета. Чем дальше, тем больше дело первого Старца Горы держалось лишь на дисциплине рядовых исполнителей-федаев, а кровь жертв ассасинов все чаще лилась там, где прежде всего звенели золотые монеты…

Так, деньги стали главной причиной гибели в 1105 году первого из убитых федаями европейцев графа Раймунда Триполийского. Незадолго до того предводитель действовавших в Сирии ассасинов по имени Синан, также носивший почетный титул «шейх аль-Джебель», т. е. «Повелитель Горы», послал своих людей совершить очередное политическое убийство одного из местных арабских правителей по заказу союзника федаев — правившго Халебом (Алеппо) султана Ризвана. Выполнив свою миссию, убийцы попытались найти убежище от настигавшей их погони во владениях крестоносцев, где правил граф Раймунд. Но тот распорядился повесить федаев. Вскоре другой посланец Синана убил самого Раймунда Триполийского и сам был тут же зарублен крестоносцами. Позднее пославший смертника шейх потребовал от европейцев платить ассасинам регулярную дань, пригрозив им, в случае отказа, новыми покушениями — и гордые крестоносцы вынуждены были согласиться!

«Сирийский филиал» общества ассасинов, руководимый преемниками Синана, скончавшегося в 1153 году, уже в 1160-х годах получил практически полную независимость от Аламута в разгар кризиса власти, охватившего верхушку ассасинов. Еще с 1150-х годов на особую роль в руководстве организацией претендовал Хасан — сын ее тогдашнего лидера Мухаммеда и внук Бозорг Умида. Талантливый оратор, он дерзнул оспорить учение самого Хасана ибн Саббаха, согласно которому глава ассасинов являлся лишь посредником между простыми членами общества и имамом — скрытым наместником Аллаха на земле.

Еще при жизни своего отца Хасан сам пытался провозгласить себя имамом при восторженной поддержке молодого поколения федаев, проживавших в Аламуте. Но его отец Мухаммед и другие «ветераны движения» усмотрели в речах Хасана опасную ересь и впервые выступили против своих же собратьев-ассасинов с оружием в руках. 250 наиболее горячих сторонников Хасана были казнены, а сам он заточен в крепости Аламута. Однако в 1162 году Мухаммед внезапно умер в Ламасаре — по одной из версий, он был отравлен друзьями его сына, который тотчас занял место отца. Два года спустя, 8 августа 1164 года в присутствии специально созванных в Аламут леев, рафиков и федаев со всех концов тайной империи ассасинов, ее молодой вождь Хасан объявил себя прямым потомком имама, с которым мать Хасана якобы изменила своему законному мужу Мухаммеду.

Заявление Хасана внесло немалую сумятицу в ряды ассасинов, хотя на время и укрепило престиж их вожака. Но уж в начале 1166 года Хасана убил брат его жены, который, согласно записям персидских хронистов, «не смог терпеть распространения постыдного заблуждения». Еще несколько месяцев Аламут и Ламасар потрясали внутренние усобицы ассасинов, в завершение которых новым главой общества был утвержден 19-летний Мухаммед, сын лже-имама Хасана.

Верхушка ассасинов считала этого юношу временным и компромиссным правителем, однако Мухаммед проявил себя достойным наследником своего деда и прадеда. Едва получив власть в Аламуте, он распорядился казнить убийцу своего отца, а затем, для политического равновесия, и всех ближних сторонников покойного родителя. Отказавшись от формального правления асса-синами Сирии и Египта, которые в действительности давно уже подчинялись лишь своим прямым начальникам — преемникам шейха аль-Джебеля, Мухаммед укрепил контроль за крепостями ассасинов в самой Персии. Все эти меры помогли Мухаммеду удерживать власть в течение 44-х лет, пока этого дряхлеющего правителя не отравил его сын и преемник Хасан III в 1210 году.

Именно к периоду правления Мухаммеда 11 относится эпизод, служащий примером того, какую мрачную, но и весомую репутацию имели ассаси-ны в ту эпоху. Один из выдающихся исламских мыслителей, живший тогда в Багдаде имам Рази, весьма скептически отозвался о богословских способностях исмаилитов-ассасинов. Неведомыми, но стремительными путями этот отзыв дошел до Аламута, чей обитатель Мухаммед II предложил имаму Рази выбор между быстрой смертью от кинжала и ежегодной пенсией в несколько сотен золотых монет. После чего острота критичных выступлений богослова резко сгладилась, а его материальное положение заметно улучшилось. Когда же один из учеников Рази спросил старого мудреца, почему он так быстро поменял свое мнение об ассасинах, тот ответил: «Потому что их аргументы слишком остры и бьют точно в цель!»

С середины XII века ассасины наиболее активно проявляли себя уже не в Персии, а в Сирии, Египте и Ливане, где принадлежавшие им замки соседствовали с владениями крестоносцев и территориями, контролируемыми главным противником европейских рыцарей — султаном Саллах ад-Дином (он же Саладин). В 1171 году он низложил последнего из правивших Египтом представителей династии Фатимидов — халифа Адыла, что поначалу вызвало раздражение у местных ассасинов. Дважды к Саладину подсылали убийц-«федаев», но сам султан был разумен и осторожен, а его охрана неподкупна. Оба раза покушавшихся на султана федаев и их духовных вдохновителей-деев ловили и казнили после жестоких пыток.

С формального одобрения сидевшего в Аламуте главы общества ассасинов Мухаммеда в 1172 году несколько послов из числа рафиков предложили тогдашнему правителю Иерусалимского королевства Амальрику заключить военный союз против Саладина. Получив от ассасинов щедрые дары, король склонился было принять это предложение. Но тут вмешались представители духовно-рыцарского ордена тамплиеров, усмотревшие в таком союзе опасность чрезмерного усиления ассасинов как соперников самих тамплиеров за политическое влияние на Ближнем Востоке. Подкараулив ободренных послов на выезде из Иерусалима, тамплиеры перебили их всех. «Тамплиеры могли позволить себе поступить так, — писал средневековый летописец. — В отличие от европейских правителей, их магистрам не грозили кинжалы фанатиков-убийц. Ассасины знали, что в случае убийства своего магистра тамплиеры тут же изберут на его место другого, быть может, еще более опасного для федаев». Сохранились упоминания, что, начиная с 1152 года сами ассасины платили тамплиерам ежегодную дань в 2000 золотых монет-безантов как своего рода оплату за безопасность.

Так или иначе, после неудачной попытки установить союз против Саладина с европейцами, ассасины были вынуждены заключить перемирие с султаном, который как раз в 1174 году присоединил к подвластному ему Египту еще и Сирию. По распространенной у историков версии, именно Саладин заказал и проплатил ассасинам убийство одного из руководителей крестоносцев, немецкого маркграфа Конрада Монферратского. Этот вспыльчивый и надменный повелитель небольшого Тирского княжества в отвоеванной у «неверных» Палестине был не только непримиримым врагом Саладина, но и имел весьма натянутые отношения со своими союзниками по крестовому походу, включая знаменитого британского короля Ричарда Львиное Сердце.

Вместе с тем, марграф Конрад, как это часто бывает с неуравновешенными людьми, был весьма религиозен и охотно покровительствовал мусульманам, решившим перейти в христианство. Поэтому когда в 1191 году к Конраду с просьбой об убежище обратились двое мирных персидских купцов — новообращенных католиков, правитель Тира приютил их в своих владениях. Конрад не знал, что под личинами торговцев таились два лучших боевика ассасинов. Почти год они усердно изображали честных христиан, пока не получили приказ действовать.

Убийцы приблизились к Конраду 28 апреля 1192 года в тот момент, когда тот усердно молился в церкви — и вонзили в него свои кинжалы. Потом один из нападавших спрятался в притворе храма, а другой остался на месте преступления и был зарублен подбежавшими стражами. Охранники Конрада определили, что их хозяин был еще жив. Тогда к нему приблизился второй нападавший, который нанес маркграфу еще один, смертельный удар. Злодей умер во время изощренной пытки, не издав ни единого звука. Правда, крестоносцам удалось добиться признания от хозяина дома, где весь год до покушения жили убийцы. Этот тайный агент ассасинов поведал, что передал федаям-исполнителям полученный от связника приказ убить Монферратского. А себе оставил большие деньги, причитавшиеся в награду за голову князя. Следствие, проведенное крестоносцами «по горячим следам», подозревало, что заказчиками убийства, совершенного ассасинами, мог быть как султан Саладин, так и Ричард Львиное Сердце. Но прямых доказательств в пользу той или иной версии так и не было найдено.

Столь же загадочные обстоятельства сопровождали и другие удачные и неудачные покушения, исполнителями которых были федаи, мишенями — европейские государи, а заказчики так и остались неизвестны. Одно из первых таких упоминаний относится к 1158 году, когда в военном лагере императора Фридриха I Барбароссы, осаждавшего Милан, был случайно пойман некий араб, пытавшийся убить императора. Среди крестоносцев долго ходил слух, что Ричард Львиное Сердце «заказал» повелевавшему тогда ассасинами Сирии Рашид ад-Дину убийство короля Франции Филиппа II Августа, постоянно конфликтовавшего с Ричардом во время крестового похода. И лишь отъезд последнего из Сирии на родину в августе 1192 года спас французского монарха от почти неизбежной гибели.

Известно также, что германский император Фридрих I Барбаросса заплатил ассасинам 80 тысяч золотых монет — динариев. То ли как выкуп за свою безопасность, как утверждали потом сами ассасины, то ли в уплату тех услуг особого рода, на которых специализировались федаи. А преемник Барбароссы император Фридрих II был даже отлучен от церкви Папой римским Иннокентием II за то, что Фридрих якобы нанял ассасинов убить герцога Баварского. Сам Фридрих II обвинял в покушении на свою жизнь с помощью тех же ассасинов эрцгерцога австрийского.

В 1194 году один из приближенных короля Франции Филиппа II Августа граф Анри де Шампань посетил крепость Масияф — резиденцию тогдашнего главы ассасинов Сирии, Ливана и Египта, добавившего к наследственному титулу «шейха аль-Джебель» — Повелителя Горы, не менее почетное прозвание «Дай-эль-Кебир» (Великий Миссионер). Гостеприимно встретив гостя, хозяин замка пригласил его прогуляться по крепости. Каждую из башен замка охраняло по двое часовых в белых одеждах с алыми кушаками. «Эти люди, — сказал Дай-эль-Кебир, — более послушны мне, чем ваши христианские подданные своим господам».

Шейх сделал едва уловимый знак рукой — и по его сигналу оба часовых на ближайшей башне бросились вниз с многометровой высоты, разбившись насмерть. Еще один знак — и вторая пара федаев поразила себя кинжалами в сердце. А их вожак хладнокровно заметил: «Скажите лишь слово — и по моему знаку любой из моих людей последует их примеру…» Рассказ потрясенного графа о его встрече с аль-Джебелем попал в мемуары графа де Шампане, став потом обязательным эпизодом любой книги об ассасинах.

В 1213 году жертвой федаев пал молодой правитель Триполи граф Раймунд, заколотый в разгар богослужения в церкви Святой Марии в городе Тортозе. Мотивы убийства остались для потомков туманными. Отец убитого, Боэмунд, граф Антиохийский двинулся мстить, осадив ал-Хаваби, один из важнейших замков ассасинов. Тогдашний глава сирийских ассасинов шейх ал-Джабаль, не имея сил отразить атаку крестоносцев, воззвал о помощи к наследственному союзнику — правившему Халебом (Алеппо) эмиру аз-Захиру, чей предок султан Ризван был одним из первых и самых щедрых клиентов федаев. Эмир не только послал на выручку ассасинам свои войска, но и упросил помочь им своего старшего союзника — правившего тогда всей южной Сирией принца ал-Муаззама. Под напором превосходящих сил арабов Боэмунду пришлось снять осаду с замка ал-Хаваби и отступить.

Последним громким успехом ассасинов стали события 1250 года, когда сирийские федаи потребовали выплаты дани у прибывшего на Святую Землю французского короля Людовика IX, еще при жизни получившего за свое благочестие прозвище «Святой». Свои претензии ассасины мотивировали так: «Мы ежегодно получаем деньги от германского императора, египетского султана, венгерского короля и многих других государей, которым хорошо известно, от кого зависит их жизнь». Тогда Людовик вынужден был подчиниться им…

К этому же времени относится история, произошедшая при дворе тогдашнего шаха Персии Фа-ризма. Его визирю — первому министру довелось принять официального посла Старца Горы из Ала-мута. На пышном пиру в его честь перебравший вина посол похвастался визирю, что при дворе шаха Фваризма тогда было немало скрытых исма-илитов. Визирь упросил посла назвать их имена, дав ему свой платок в залог того, что «открывшимся» ассасинам не причинят зла. Посол согласился, взмахнул рукой — и тотчас из толпы придворных отделилось пять человек. Один из них, индус, спокойно сказал оцепеневшему от страха визирю: «В любой из дней я обязан был убить Вас, не боясь уготованной мне кары. Я не сделал этого до сих пор лишь потому, что не получил приказа от начальников».

Визирь умолял своего гостя о пощаде и клялся, что не будет преследовать выдавших себя федаев… Но об этом происшествии узнал сам шах Фаризм и повелел казнить всех пятерых скрытых ассасинов: «Пятеро слуг были брошены в костер, но и сгорая заживо, они славили судьбу за то, что их сочли достойными принять муки во славу великого Старца Горы»[9]. А через несколько дней после расправы над ними шах нашел в своих личных покоях записку от Старца Горы с требованием переслать в Аламут выкуп в десять тысяч золотых монет за каждого из умерщвленной пятерки. И шаху пришлось это исполнить.

Однако к 1250-м годам организацию ассасинов в Персии вконец ослабили внутренние распри. Носивший тогда титул Старца Горы Мохаммед III Ала-ад-Дин — сын отцеубийцы Хасана III, правившего с 1210 по 1221 год, был убит в 1255 году в замке Ширкут по наущению своего сына и наследника Рукнад-дина Хуршаха. Тогда же Хуршах, едва сделавшись новым Старцем Горы, велел приближенным заколоть убийцу, а его семью приказал публично сжечь на площади. Но, обезопасив себя от внутренних врагов, Хуршах не смог противостоять внешним врагам, имевшим невиданную на арабском Востоке силу и жестокость. Это были монголы, прошедшие по Персии в 1256 году «огнем и мечом».

В отличие от прежних властителей Персии сельджуков, монголы не боялись подполья ассасинов, которого при них просто не существовало. Ассасины уже не могли опереться на сеть своих тайных агентов в городах и деревнях, которые были стерты завоевателями с лица земли вместе со всеми их обитателями. И умение федаев внедряться во вражеский стан, терпеливо подбираясь к его повелителям на расстояние удара кинжала, при монголах стало бесполезным. Искусный ассасин еще мог убедить новых завоевателей Азии в своей преданности им, но он не вправе был претендовать на более высокое положение, чем место рядового воина, крайне далекое от монгольских ханов, приближавших к себе лишь кровных родных-степняков…

В конце 1256 года многотысячное войско под командованием Хулагу-хана, одного из любимых полководцев Батыя, осадило бывшую до того неприступной крепость Аламут, где укрылся Старец Горы Рукнад-дин Хуршах. Осада крепости длилась несколько недель — все это время монголы непрерывно обстреливали ее из камнеметных машин, закидывали горшками с горящей нефтью и нечистотами. Наконец, 15 декабря 1256 года Старец Горы сам открыл ворота Аламута, сдавшись на милость победителям. Войска Хулагу-хана грабили крепость три дня, а затем сожгли и разрушили все ее постройки, какие только смогли. (В октябре 2000 года иранские археологи начали раскопки руин Аламута, уточнив его точное расположение и размеры. Как оказалось, фортификационные сооружения крепости были расположены на вершине горы высотой в 2160 м над уровнем моря и имели общую площадь в 3,5 тыс. кв. м.).

Перебив большинство рядовых защитников Аламута, монголы с уважением отнеслись к их предводителю. Рукнад-дин Хуршах был отправлен в монгольскую столицу Каракорум, причем Хулагу-хан даже распорядился дать в жены Старцу Горы монгольскую девушку. Однако когда Хуршах под усиленным конвоем монголов был доставлен в Каракорум, правивший там великий хан Мэнке, получивший после кончины Батыя в 1255 году всю полноту власти, приказал на всякий случай казнить главу незнакомой ему секты. Вместе с Хуршахом было уничтожено большинство членов его семьи — так что в Персии не осталось никого, кто был бы вправе претендовать на лидерство над немногими оставшимися там ассасинами-исмаилитами. Лишившись всякой опоры на родине, большинство уцелевших членов организации переселилось в Индию. Многие историки считают, что именно ассасины, используя свои тайные знаки и умение убивать, создали в Индии общество «тугов» («душителей»), просуществовавшее до середины XIX века (истории тугов посвящен следующий очерк этой книги — «Слуги черной богини Кали»).

После падения Аламута и казни последнего персидского Старца Горы, регионом деятельности ассасинов остались Ливан, Сирия и Египет. Но страсть к обогащению любой ценой, охватившее их тогдашних вожаков, сыграло с организацией злую шутку. Когда в феврале 1271 года султан Египта Бейбарс осадил принадлежавший тогда тамплиерам-храмовникам замок «Крак де Шевалье», в его лагере были пойманы так и не добравшиеся до султана двое ассасинов-убийц из замка ал-Уллайка, якобы нанятых для ликвидации Бейбарса союзным тамплиерам графом Триполитанским. Чудом уцелевший султан сделал вид, что покушавшиеся на него федаи действовали на свой страх и риск, не известив о готовившемся ими покушении тогдашнего главу исмаилитов Ливана и Сирии Наджм ад Дина. И даже призвал ад-Дина, как верного союзника, присоединиться с отрядом федаев к осаде замка.

22 марта 1271 года после жестокого обстрела из катапульт воины Бейбарса взяли внешнюю стену «и заняли позицию, из которой султан мог пускать стрелы во врага». Еще через девять дней ожесточенных схваток мусульмане пробили брешь в стене замка. Но тамплиеры укрылись во внутренней башне-донжоне и продолжали свою безнадежную борьбу. Лишь еще через две недели, 7 апреля, после недолгих переговоров тамплиеры вышли из башни и «были препровождены в свою землю». Над донжоном замка Крак де Шевалье, получившего новое арабское название Хисн ал-Акрад, взвилось зеленое знамя ислама…

В те победные дни султан Бейбарс вел себя так, как будто у него не было никаких претензий к союзному вожаку ассасинов Наджм ад-Дину. Более того, годом позже Бейбарс обратился к нему за помощью, попросив того за щедрую плату устранить предводителя отряда английских крестоносцев, 33-летнего принца Эдуарда Плантагенета, который как раз остановился со своей дружиной в Палестине после похода в Тунис. 16 июня 1272 года один из боевиков Наджм ад-Дина проник в английский лагерь и пытался напасть на принца, но был схвачен и, как водится, казнен. Принц Эдуард поспешил отбыть в Европу, где после смерти родителя, Генриха III Плантагенета, короновался на царство и благополучно правил Англией до самой смерти в 1307 году. Султан же Бейбарс, раздраженный как двуличием египетских ассасинов, так и неэффективностью их действий, в следующем 1273 году отнял у федаев все их крепости, разрешив им действовать лишь в качестве религиозной организации.

В 1276 году Бейбарс совершил свой последний удачный военный поход, разбив войска монголов, уже подходивших к границам его султаната в Абу-лустанских горах. 19 июня 1277 года он был отравлен в Дамаске и умер в тот же день. Убили ли его сами монголы, либо подкупленные ими ассасины, сами желавшие сквитаться с султаном — для историков так и осталось неизвестным… Кончина Бейбарса знаменовала собой и прекращение сколько-нибудь значимой деятельности грозной организации ассасинов — при том, что породившее ее религиозное течение исмаилитов сохранилось.

В XVIII веке исмаилизм как одно из направлений шиизма был признан тогдашним шахом Ирана, присвоившим правителю города Кермана Абуль-Хасану титул «Ага-хана», т. е. законного духовного лидера исмаилитов. Тогда же английский консул в сирийском городе Алеппо отметил в одном из своих докладов в Лондон: «Некоторые авторы считают, что ассасины были полностью истреблены татарами в XIII веке… Но я, так долго проживший в этом аду, позволю себе утверждать, что их потомки по-прежнему живут в окружающих нас горах и нет такого варварского, жестокого и отвратительного поступка, который бы не совершили, не задумываясь, эти проклятые убийцы…»! 10].

В 1810 году уже французский консул все в том же Алеппо сообщал своему министру иностранных дел Талейрану в Париж: «Предводитель исмаилитов-ассасинов шах Халлилула, называющий себя потомком четвертого Великого Магистра Аламута, живет в небольшой деревушке Кехке между Исфаханом и Тегераном, окруженный приверженцами, почитающими его и повинующимися ему, как богу. Его поклонники дерутся за право сохранить остриженные им ногти, вода, в которой он мылся, становится святой. Утверждают, что он может творить чудеса…»! 10].

В XIX веке потомки Ага-хана переселились из Персии в колонизированную англичанами Индию, где династия имамов стала династией британских военных. На стороне англичан они участвовали в нескольких афганских кампаниях, командуя подразделениями туземной кавалерии, за что получили от британской королевы Виктории наследный титул принцев. При этом им удалось сохранить и древние привилегии. Так, в 1866 году тогдашний Ага-хан обратился в британский колониальный суд Бомбея с жалобой на членов местной индийской касты, которые перестали платить причитавшуюся ему ежегодную дань — огромную в то время сумму в 10 тысяч фунтов стерлингов. Суд установил, что в XIV веке члены этой касты действительно были приняты в движение исмаилитов, наследственным предводителем которых был истец. По приговору судьи сэра Джозефа Арнольда платежи были возобновлены.

Нынешним, 49-м по счету имамом исмаилитов является принц Карим Ага-хан IV Садретдин, унаследовавший все эти титулы от деда в 1957 году. Этот глава некогда грозной секты известен в мире как миллиардер-меценат и борец за экологию, один из основателей Всемирного фонда дикой природы. Автору этих строк не раз доводилось видеть Ага-хана в его европейской штаб-квартире в Женеве, где еще дед нынешнго имама был в 1930-х годах почетным председателем Лиги наций, а сам Садретдин руководил в 1967–1977 годах Верховным комиссариатом ООН по делам беженцев. Именно Карим Ага-хан координировал гуманитарную и экономическую помощь Афганистану после вывода оттуда советских войск в 1989 году.

В 1990-х годах, в разгар гражданской войны в Таджикистане принц Ага-хан IV оказал из своего личного благотворительного фонда большую гуманитарную помощь жителям таджикской автономной области Горный Бадахшан, в которой проживает много исмаилитов. И где тогда же, в 1990-х годах пытался найти себе помощников достойный последователь Хасана ибн Саббаха в деле терроризма Джумабай Хаджиев, больше известный под кличкой «Джума Намангани», о котором речь пойдет чуть ниже.

Если род Ага-ханов и религиозное течение исмаилитов благополучно дожили до наших дней, утратив былой радикализм и готовность умирать и убивать под лозунгами шиизма, то с социальным явлением, именуемым на Ближнем Востоке «фе-даи» или «федаины», дело обстоит совсем иначе. Этот термин в XX веке вновь укоренился в исламском мире для обозначения людей с оружием в руках, готовых отдать за «святое дело» жизнь. И не только свою.

Еще в начале XX века в Иране федаинами называли некоторых бесстрашных участников народного ополчения в революции 1907–1911 годов. После Второй мировой войны это имя перешло к членам террористической религиозно-политической организации «Федаяне эслам», устраивавшим покушения на жизнь политических и общественных деятелей Ирана и Среднего Востока. Эта организация, основанная иранским муллой Навва-бом Сафави, распущена в 1949 году, но подобные ей нелегальные группировки существуют в Ливане и Иране по сей день. И сегодня их членов изредка называют ассасинами, как и боевиков-смертников из радикальных палестинских группировок «Хизбалла» и «Исламский джихад», инструкторы которых готовят юных собратьев к самоубийственным терактам, используя методики Хасана ибн Саббаха.

В конце 1990-х гг., когда кошмаром для израильтян стали «живые бомбы» — взрывающие себя вместе со случайными прохожими одиночные террористы-смертники с «поясами шахидов», в западные СМИ просочилась информация о «летних школах» «Исламского джихада» по подготовке подобных фанатиков. Инструкторы, которые сами отнюдь не спешат расстаться с бренным земным существованием, вовлекают туда 12—15-летних пацанов из многодетных, небогатых и не сильно образованных палестинских семей. И учат их взрывать себя и окружающих людей на улицах и площадях городов Израиля. Наставники обещают подросткам: «После смерти за родину каждого героя у райских врат встретят по 70 юных дев». Не исключено, что подобные методы применяются при подготовке смертников в Чечне.

Еще одним продолжателем традиций, заложенных Старцем Горы Хасаном ибн Саббахом, оказался недавний правитель Ирака Саддам Хусейн. В 1995 году он создал вне действовавшей тогда структуры иракских спецслужб напрямую подчинявшийся ему тайный орден — спецслужбу «Феда-ины Саддама». Их главной задачей было негласное уничтожение личных врагов диктатора, подавление восстаний и устранение в Ираке всяческого инакомыслия. Первым начальником ордена стал сын диктатора Удей. Но осенью 1996 года, когда до Саддама дошли слухи, что его наследник распоряжается федаинами втайне даже от отца, правитель в воспитательных целях на время передал руководство ими второму сыну Кусаю. Правда, потом вернул их под начало Удея.

Общая численность «Федаинов Саддама» составляла от 18 до 40 тысяч молодых людей, разделенных на отряды по три тысячи бойцов. Все они принадлежали к суннитской ветви мусульманства, наиболее лояльной режиму Саддама — в том числе, и по сравнению с шиитами. Американские СМИ со ссылкой на иракского журналиста Айль Абдель Амира, которому удалось избежать репрессий на родине, лишь скрывшись в Иорданию, сообщали, что «зачастую в организацию федаинов принимали преступников в обмен на их немедленное помилование. Программы их тренировок включали тактику боев в городе, различные методы проведения диверсий и даже терактов-самоубийств. Помимо полного гособеспечения, бойцы этой элитной структуры получали в месяц по 100 долларов при тогдашней средней иракской зарплате в 20 долларов».

Именно «Федаинам Саддама» приписывают наибольшее количество потерь, которые понесли и до сих пор несут в Ираке войска западной коалиции. Еще в разгар военного этапа операции по свержению режима Хусейна американцы и британцы столкнулись с обманной сдачей в плен неких иракских подразделений, солдаты которых (а на самом деле, переодетые в общевойсковую униформу «Федаины Саддама») выходили под белым флагом навстречу расслабившимся американцам и внезапно нападали на них. После падения Багдада, ухода Саддама в подполье и гибели его сыновей Кусая и Удея, федаины охотятся за одиночными машинами и патрулями коалиционных сил, переодеваясь в гражданскую одежду. Именно подпольной сети федаинов приписывают организацию в послевоенном Ираке 2003 года многих терактов.

Приемы, с помощью которых некогда вербовал себе фанатичных сторонников-исполнителей Хасан ибн Саддах, применял на территории стран СНГ сын узбекского колхозника Джумабай Хаджиев, ставший в бурные постсоветские времена крупным исламским полевым командиром по прозвищу Джума Намангани.

Будущий предводитель исламистов-террористов появился на свет 12 июня 1969 года в семье простых дехкан Ахмаджона и Моряхон Хаджиевых, живших в селе Ходжа Наманганской области тогда еще советского Узбекистана. Окончив ПТУ № 28 города Намангана, Джумабай Хаджиев был призван на срочную службу в воздушно-десантные войска. Окончив «учебку», в 1988 году он успел повоевать в Афганистане в составе «ограниченного контингента» советских войск. После увольнения в запас в 1989 году Хаджиев вернулся в Ферганскую долину, где попал под влияние стремительно набиравших там политический авторитет местных религиозных активистов. В конце 1989 года Джумабай стал учеником одного из наиболее авторитетных богословов среднеазиатского региона Абдували Мирзаева (шейха Абдували кори Андид — жани).

Увы, знакомство Джумабая Хаджиева с идеями ислама воодушевило его не на культурно-просветительную либо благотворительную деятельность, а на участие в создании радикальной фундаменталистской группировки «Товба» («Покаяние»), целью которого было объявлено создание в Ферганской долине исламского государства, живущего по законам шариата. Стремясь к реализации этих планов, в 1991 году Хаджиев установил тесные отношения с таджикскими единомышленниками — радикальными активистами Партии исламского возрождения Таджикистана (ПИВТ).

После того, как правоохранительные органы родного Узбекистана объявили Джумабая в розыск отнюдь не за религиозные убеждения, а за ряд совершенных им «именем Аллаха» уголовных преступлений, включая разбойные нападения, грабежи и заказные убийства, Хаджиев вместе с тридцатью последователями бежал в 1992 году в Курган-Тюбинскую область на западе Таджикистана. Оттуда при содействии таджикских исламистов он выехал на территорию Афганистана, где попал в тренировочный лагерь таджикской оппозиции в северной провинции Кундуз. В дальнейшем Хаджиев прошел профессиональную диверсионную подготовку на тренировочной базе исламистской организации «Джамаат-е ислами» в провинции Тахар, где привлек к себе особое внимание инструкторов пакистанской межведомственной разведки ПСИ.

С подачи эмиссаров ПСИ в 1993 году Ходжиев прошел в специальных лагерях «Бадр-2» и «Мирам-шах» еще один курс спецподготовки для командною звена боевых группировок исламистских организаций. Обогатившись новыми навыками, летом 1993 года он открыл в Каратегинской долине на севере Таджикистана собственный лагерь по подготовке боевиков исламской оппозиции Узбекистана на средства ИСИ и таких исламистских организаций. как «Братья-мусульмане», «Исламская партия освобождения», саудовский фонд «Ибрахим аль-Барахим». Тогда же группировка узбекских исламистов под командованием Ходжиева приняла активное участие в гражданской войне на стороне Объединенной таджикской оппозиции (ОТО), действуя в Таджикабадском районе на севере Таджикистана, в Ясманском ущелье Джиргатальского района, а также в Гармском районе.

С началом в Таджикистане процесса национального примирения Ходжиев, получивший к тому времени кличку «Намангани» в честь родной для него Наманганской области, вновь перебрался в Афганистан, откуда в 1996 году выехал в Саудовскую Аравию, где учился в религиозном центре для иностранных студентов, подконтрольном саудовской Службе общей разведки. В 1997 году Хаджиев-Намангани вновь появился в Таджикистане уже как Главнокомандующий вооруженных сил Исламского движения Узбекистана (ИДУ). В своем новом качестве он развернул на высокогорной памирской базе спецподготовки в Тавиль-даринском районе Таджикистана, недалеко от границ Кыргызстана, еще один лагерь по подготовке боевиков ИДУ.

Именно там Намангани по примеру Хасана ибн Саббаха и Кийя Бозорг Умида создал свой персональный «рай», доступ куда был открыт его моджахедам еще при жизни. Будущие шахиды-смертники и «мученики Ислама» получали от доверенных людей Джумы усыпляющую порцию наркотика. Затем их переносили в специально оборудованную пещеру, где даже зимой хватало фруктов, вина, а главное, любвеобильных «гурий». Для малограмотных, наивных, затюканных жизнью ваххабитов, которым в базовом лагере были уготованы колоссальные физические нагрузки, жесткий прессинг инструкторов, массированное «промывание мозгов» со стороны идеологов ИДУ, дарованные им еда, выпивка, гашиш и проститутки всерьез казались «райскими блаженствами».

Пробудившись через несколько дней на базе, многие боевики всерьез полагали, что они ненадолго побывали на небесах в награду за их усердие на грешной земле. Они верили, что испытанные ими радости будут дарованы им после смерти во имя идеалов ислама. Именно такие «оловянные солдатики» составили основу отрядов ИДУ, которые в целях дестабилизации обстановки в Центральной Азии в 1999 году вторглись на территорию Узбекистана, а в 2000 году — в Баткенский район Киргизии. Но, получив отпор от силовых структур Узбекистана и Киргизии, весной 2000 года отряды Намангани бежали в соседний Афганистан, обосновавшись в провинции Кундуз. К этому времени общая численность группировки Джумы составляла порядка 8 тысяч человек, включая пакистанских и арабских наемников и около 300 чеченских боевиков.

Сам Джума Намангани к 2000 году считался мастером партизанской войны и диверсионных операций. Он получал большие доходы от своего активного участия в региональной наркоторговле, тесно взаимодействуя с исламистским движением «Талибан». Кроме того, он занимался контрабандой золота и драгоценных камней, сотрудничая в данной сфере с представителями Ахмад-шаха Масуда. В политическом плане Джума входил в ближайшее окружение Усамы бен-Ладена и вместе с ним воевал против войск Северного альянса. До середины 2001 года Джуме и Усаме сопутствовал успех, но после убийства агентами «Талибана» Ахмада Шах Масуда и обретения Северным альянсом союзников не только в России, но и на Западе, участь Джумы была предрешена.

19 ноября 2001 года один из лидеров Северного альянса генерал Абдурашид Дустум официально сообщил о том, что Джума Намангани был убит в боях за город Кундуз на севере Афганистана. Появившиеся позже слухи о том, что Джума, якобы, жив и продолжает борьбу, так и не получили никаких реальных подтверждений. Этому последователю Старца Горы, как и множеству его предшественников, была уготована насильственная смерть, которую, однако, вряд ли можно назвать безвременной. Но подобный исход едва ли остановит других претендентов на абсолютную и тайную власть, ядовитые зерна которой были посеяны Хасаном ибн Саббахом еще в XI веке — и приносят свои смертельные плоды и сейчас, в XXI столетии…

Организация под названием «Фемгерихт» была создана в средневековой Германии, чтобы вершить суровый и тайный суд во имя справедливости. Но с течением времени она превратилась в сборище корыстных и алчных убийц по найму. Три столетия спустя нацистские «ревнители немецкого духа» попытались возродить ее обычаи, чтобы скрытно творить бессудные расправы над теми противниками гитлеровского режима, известность и достойная репутация которых не позволяли подвергать их прямым репрессиям от имени «третьего рейха».

Повелитель средневековой Европы Карл Великий, чья держава — Священная Римская империя включала земли нынешних Франции, Германии и Италии, еще в VIII веке издал указ об-учреждении местных судов — «фрайгерихтов», призванных карать разбойников, грабителей и бунтовщиков. Участь подсудимых, представавших перед Фрайгерихтом, определял председатель суда — фрайграф.

При Карле Великом и его ближайших потомках фрайгерихты вполне справлялись со своими задачами, осуществляя действенное правосудие. Но феодальная раздробленность, охватившая средневековую Европу, постепенно превратила фрайге-рихты в декоративные судебные органы. Сверху их полномочия ограничивали местные феодалы — князья и бароны, вынуждавшие фрайграфов принять тот или иной приговор. А влияние самих «фрайгерихтов» на жителей областей, где действовали такие суды, было невелико из-за отсутствия у них реальных инструментов исполнения своих полномочий. Так, фрайгерихты имели право судить лишь тех преступников, которые сами соглашались предстать перед правосудием. Но если же подозреваемые даже в серьезных преступлениях уклонялись от явки во Фрайгерихт, то суд не был в состоянии принудить их к этому, в отличие от местного землевладельца-феодала, который мог задержать на своей земле любого лиходея (или же простить того за выкуп).

Но в конце XII века в охваченной беспорядками провинции Вестфалия на западе Германии появилась небывалая прежде форма судопроизводства — тайные суды, именуемые «фемгерихтами», или просто «феме». Скорее всего, это название происходило от немецких слов «Verne» — осуждение и «Gericht» — суд, однако позднейшие исследователи усматривали его корни в латинском языке, где «фама» обозначала молву и в то же время репутацию, либо даже в арабском, начальные знания которого попали в Германию после походов в Палестину немецких крестоносцев, где «фехм» значило «мудрость».

Считается, что юридической основой для создания фемгерихтов послужил подписанный в 1180 году указ императора Священной Римской империи, чьи границы пролегали тогда по землям нынешней Германии и Австрии, о предоставлении его вассалу, архиепископу Кельна и правителю Вестфалии, так называемого «блатбана» — права казнить и миловать любого от имени самого императора на вверенных ему землях. И, самое главное, кельнский архиепископ получил право выбирать себе помощников, необходимых для осуществления такого правосудия.

Именно тогда и стала формироваться структура фемгерихтов, чье судопроизводство отличалось от фрайгерихтов своей жестокостью, эффективностью и окружавшей эти суды тайной. Все эти качества обеспечивали заседатели фемгерихтов, именовавшиеся «шоппены» или «шеффены» и подчинявшиеся председателю суда, называемому «гауг-рафом», пожизненно назначаемому тайным распоряжением местного князя или епископа. В свою очередь, правитель той или иной местности уполно-мачивался назначать гауграфов от самого императора, приобретая тем самым в иерархии «феме» титул «штулгера» — главного судьи, тогда как шеффены (заседатели) и низовые служители суда «феме» — «фройботтены» (посланники) избирались из числа местных жителей уже с одобрения гауграфа.

Шеффенам, уже состоявшим на службе «феме», предписывалось тайно изучать своих соседей, определяя тех, кто мог бы стать их собратьями. Затем такой кандидат, а ими становились совершеннолетние мужчины христианского вероисповедания и законопослушного поведения, получал особую «повестку» для явки на суд. Неведомая рука втыкала в дверь его жилища кинжал с рукоятью, украшенной загадочным сочетанием букв SSGG. К кинжалу прилагалась написанное на куске пергамента или просто на двери нацарапывалось мелом сообщение о том, когда и куда должен явиться испытуемый.

В отличие от официальных судов — фрайгерихтов, тайные заседания «феме» изначально происходили под покровом ночной темноты на лесных опушках вдали от городов и больших дорог. Лица всех участников этих судилищ, кроме испытуемых кандидатов, скрывали темные капюшоны. По сигналу гауграфа, также именуемого «Господином Трибунала», новичка, называемого в этот момент церемонии «невеждой», ставили на колени под горящим факелом. За спиной у него становились двое-трое полноправных членов «феме» — обычно это были хорошие знакомые испытуемого по его повседневной жизни — и приносили клятву следующего содержания: «Мы клянемся, что этот невежда, представший перед священным трибуналом «фемгерихт», никогда не практиковал и не насаждал ересь, был предан императору и истинной вере, не нарушал данных им клятв и не занимался колдовством или маги-ей»[9].

Затем наступал черед дрожавшего от страха новичка. Стоя на коленях с непокрытой головой, он был обязан рассказать гауграфу всю историю своей жизни. По молчаливому кивку Господина Трибунала испытуемому протягивали обнаженный меч и веревочную петлю, свитую из волокон ивы. Касаясь их большим и указательным пальцами правой руки, новичок принимал Великую клятву: «Клянусь с этого дня помогать, поддерживать и прятать членов Общества Святой Феме от жены и от ребенка, от отца и от матери, от сестры и от брата, от огня и от ветра, от всего, над чем светит солнце и на что. льет дождь, от всего, что находится между небом и землей. Я клянусь представлять этому свободному суду, от которого полностью завишу, все, что найду в тайной юрисдикции императора, то, что увижу сам или узнаю от верного человека, все, что требует исправления и наказания, все, что ускользнуло от Феме, чтобы виновного судили или — по решению суда — помиловали. Наконец, я клянусь всегда действовать подобным образом и не сворачивать с этого пути ни ради любви или страха, ни ради золота, серебра или драгоценных камней. Я торжественно заявляю, что буду помогать святому суду и отправлению им правосудия всеми силами и этот долг я буду исполнять лишь из любви к справедливости. Клянусь, наконец, всегда почитать этот свободный суд и служить ему твердо и неуклонно, с Божьей помощью и помощью Святого Евангелия»[9].

Приняв эту клятву, испытуемый становился низовым служителем «феме» — фройботтеном, в чьи обязанности входило обеспечивать явку на суд фемгерихта истцов и ответчиков, охранять тайные заседания от чужих глаз. А главное — приводить в исполнение выносимые судами «феме» смертные приговоры. Если фройботтен успешно справлялся со своими обязанностями, то со временем он мог быть повышен в ранге до полноправного шеффена, которого также называли «виссенде», что по-немецки значит «знающий». В отличие от фройботтенов, шеффены имели право участвовать в фемгерихтах как судебные заседатели при гауграфе, а также озвучивать обвинения от имени «феме» в адрес того или иного подсудимого. Как правило, на округу с населением от двух до пяти тысяч человек приходилось семь-десять шеффенов и пятьдесят-шестьдесят фройботтенов.

Каждый служитель «феме», будь то фройботтен или шеффен, был обязан извещать свой фемгерихт о любом человеке, заподозренном им в проступках, подпадавших под юрисдикцию «феме». Так, согласно документу, принятому фемгерихтом города Аренсбурга в 1490 году, преследованию такого суда подлежал «тот, кто практиковал или насаждал еретичество, кто отошел от истинной веры и впал в язычество, стал клятвопреступником, занимался колдовством и магией или вступил в сговор с дьяволом и, наконец, тот, кто открыл тайны «Святой Феме».

Помимо преступлений против веры, суды «феме» судили и карали обвиняемых в таких преступлениях, как «умышленные осквернения церквей и кладбищ, кражи, изнасилования, государственные измены, разбои, тиранство, тайные или открытые убийства, бродяжничество и святотатство». Подозреваемые в этих деяниях также становились известны фемгерихтам благодаря добровольным доносчикам — «феменотам» из числа местных жителей, формально не считавшимися членами «фем», но служившие им за страх и на совесть.

Люди, заподозренные судами «феме» в каких-либо из перечисленных выше преступлений, получали такие же повестки, что и новобранцы «невежды». В дверные косяки их жилищ также вонзался кинжал с таинственными буквами SSGG. Оставивший этот страшный знак фрой-боттен должен был подтвердить перед гауграфом исполнение поручения о вызове обвиняемого на суд «феме», представив Господину Трибунала три кусочка дерева, вырезанные из двери жилища истца. Согласно обычаю, подозреваемый должен был явиться на суд «феме» через шесть недель и три дня после получения рокового извещения. Если же подсудимый сам был фройботтеном или же шеффеном, то для него отсрочка составляла уже девять недель и три дня. Считалось, что этого времени ему было вполне достаточно, чтобы очистить душу покаянием и молитвами, а также разобраться с мирскими делами — к примеру, вернуть числившиеся за ним долги.

Если подсудимый не решался предстать перед судом «феме», то разбирательство происходило в его отсутствие. В отличие от светских судов фрайгерихтов, фемгерихты не затрудняли себя сбором доказательств вины или же невиновности ответчика. Согласно их правилам, для вынесения обвинительного приговора было достаточно, чтобы один из шеффенов выступал с обвинением в адрес подсудимого и с его словами соглашались еще шестеро полноправных присяжных заседателей («знающих»), которые сами могли и не знать обвиняемого, но были на суде по его делу.

В свою очередь, обвиняемый имел право привести на суд «феме» тридцать своих друзей или же добровольных защитников. Считалось, что именно такое количество свидетелей защиты перевешивает заявления, озвученные семью представителями обвинения. Испытывая естественный страх перед фемгерихтом, как сам обвиняемый, так и его защитники, не скрывавшие, в отличие от шеффенов и гауграфа своих лиц, почти никогда не отказывались от личного присутствия на суде «феме». И не только из-за внушаемого им страха, но и веры в справедливость фемгерихта, независимой от местной знати. Не случайно в изложенной выше Великой клятве был упомянут император. Устроители фемгерихтов считали, что их суды стоят по своему значению сразу после монарха, независимо от существовавшей тогда светской и духовной иерархии.

…Заслушав выступления представителей обвинения и защиты, гауграф оглашал приговор, сидя за столом, на котором лежали символы «феме» — обнаженный меч и петля, сплетенная из прутьев ивы. В случае, если подсудимого признавали невиновным, он мог идти восвояси, поклявшись на священных предметах «феме» хранить в тайне все увиденное и услышанное им под страхом смерти. Если же вина подсудимого считалась доказанной, то, в зависимости от ее тяжести, фемгерихт мог приговорить ответчика к штрафу, к изгнанию из общины либо к смерти. В последнем случае осужденного объявляли «фембаром», то есть, подлежавшим наказанию со стороны «феме». В отношении его вступал в силу принцип, зашифрованный в таинственных буквах «SSGG», служивших сокращениями от слов «Strick Stein Gras Grun» («Петля и камень в зеленой траве»)… Если приговоренный присутствовал на суде, его незамедлительно вешали в соответствии с правилом «феме»: «Еретик лишается мира, и права, и вольностей, шея его отдается веревке, труп — птицам, душа — Господу Богу, если Он пожелает принять ее; да станет его жена вдовою, а дети пусть будут сиротами…» Под ногами повешенного обязательно оставляли воткнутый в землю кинжал с аббревиатурой «SSGG» как символ того, что казнь была осуществлена в соответствии с законами «феме».

Если же приговоренный фемгерихтом к смерти отсутствовал на судебном заседании, где решилась его участь, либо даже пускался в бега, то с этого момента любой служитель «феме» был обязан, встретив осужденного, повесить его на первом же дереве, заколоть кинжалом либо предать смерти любым иным способом. В этом «святом и богоугодном деле» добровольный палач был вправе рассчитывать на помощь всех прочих «братьев», даже если те относились к фемгерихтам, действовавшим в других округах. Таким образом, в отличие от светских судов — фрайгерихтов, приговоры фемге-рихтов со временем получили силу далеко за пределами судебных округов, где были впервые вынесены.

С конца XIV века любой фройботтен или шеф-фен, принадлежавший к той или иной «феме», мог обратиться к единомышленникам по всей территории Священной Римской империи, дабы совершить правосудие, то есть найти, задержать и казнить беглеца, скрывающегося от какого-либо из фемгерихтов. Юридической основой таких порядков был указ императора Венчеслауса от 1382 года, распространявший юрисдикцию судов «феме» на всю территорию Священной Римской империи. Практически они поддерживались благодаря единой для всех «феме» системе тайных знаков и символов, самым известным из которых была одна из разновидностей свастики — восьмиконечная звезда, из центра которой расходилось восемь лучей, загнутых на концах в крюки.

Для взаимного опознания служители «феме» из разных округов существовала особая система паролей. Так, попадая за общий стол, незнакомые друг другу шеффены и фройботтены как бы невзначай клали после еды вилки так, чтобы острия их зубцов обращались к центру стола. Увидев этот знак, закончив трапезу и помолившись, один из «братьев» подходил к еще незнакомому собрату, клал свою правую руку на его левое плечо и говорил: «Приветствую тебя, друг, во всех начинаниях». Ответом служил такой же жест, сопровождавшийся фразой: «Счастье да сопутствует тебе везде, где есть свободные шеффены». Наконец, окончательно удостовериться в личности собрата помогал единый для всех служителей «феме» тайный девиз: «Reinir dor Feweri» — «Очищенный огнем».

Вслед за Вестфалией, где фемгерихты утвердились к 1311 году, суды «феме» распространились практически по всей Германии. Так, во Франкфурте они появились в 1386 году, в Кельне — в 1387-м, в Любеке — в 1389-м. Тогда же полномочия шеф-фенов были существенно расширены. В случае, если трое шеффенов застигали преступника на месте совершенного им преступления, либо если эта троица располагала непререкаемыми (с их точки зрения) уликами против подозреваемого, то они имели право тут же казнить его — без отсрочки или приговора фемгерихта, ограничиваясь лишь последующим оповещением гауграфа об исполненном приговоре.

Именно это вновь приобретенное право открыло для шеффенов путь к злоупотреблениям. Поскольку имущество лиц, казненных «феме», подлежало обязательной конфискации в пользу фемгерихтов с последующей выплатой из него вознаграждений шеффенам и доносчикам-феменотам, то мишенью для корыстолюбивых «братьев» мог стать именно по причине своего достатка любой мало-мальски зажиточный обыватель. Но и в этом случае алчность «виссенде» поначалу сдерживали как минимум два обстоятельства.

Во-первых, как уже упоминалось выше, все шеффены сами подпадали под юрисдикцию фем-герихтов, дававших им не только расширенные права, но и обязанности. Так, если на суд «феме» не являлся подозреваемый, то заочно его могли и осудить, и оправдать, хотя последнее случалось реже. Для шеффена неявка на суд фемгерихта сама по себе считалась тяжелейшим преступлением и неизбежно каралась смертью. Такая же участь ждала «брата», выдавшего свою принадлежность к «феме» постороннему человеку. Подлежал смерти и тот шеффен, который пытался вымогать у постороннего деньги, шантажируя его угрозой обвинения перед гауграфом.

Во-вторых, изначально жестокость фемгерих-тов в какой-то степени уравновешивалась их ограниченной компетенцией. Так, эти тайные суды не имели права преследовать явных язычников, иудеев и цыган, «недостойных принадлежать к солидному и уважаемому обществу». Фемгерихты также считали, что не имеют права судить дворян и священнослужителей в силу их высокого статуса, а также женщин и детей моложе 12 лет.

Однако эти жестокие, но по-своему рациональные правила, по которым изначально действовали фемгерихты, с годами все больше и больше смягчались. Так, если изначально денежные средства, необходимые для нормальной деятельности судов «феме», поступали в их казну лишь в виде штрафов либо имущества тех подсудимых, которых тот или иной суд приговорил к смерти, то с XIV века гауграфы уже охотно принимали немалые пожертвования от германских дворян и епископов. С того же времени часть сверхдоходов «феме» уже шла на оплату услуг тайных доносчиков-феменотов, которые прежде трудились бескорыстно, на идейной основе. Опять-таки, если поначалу преследование и поимка людей, приговоренных «феме» к смерти, но пытавшихся спастись бегством, считались делом чести любого шеффена и не заслуживали какой-то особой награды, то уже в XIV веке гауграфы щедро платили «братьям», выискивавшим и казнившим беглецов.

Изменения в деятельности фемгерихтов отразились и на внешней стороне их обычаев. Чем дальше по времени, тем чаще эти суды собирались не в лесных чащобах, а в городах, входивших в зону их деятельности. Вот как описывает старинная хроника заседание фемгерихта в городе Брауншвейг в Нижней Саксонии: «…Фемено-ты, тайные доносчики, следили за всеми жителями города и доносили фемгерихту на тех, кто почему-либо казался им подозрительным. Если из их докладов следовало, что дело требует разбирательства, в городе назначалось заседание «Трибунала Святой Фемы». В полночь шеффены, пришедшие из различных уголков города и предместий, собирались в условленном месте и перекрывали все подходы к нему. На рассвете жители города узнавали, что грядет заседание суда. Это означало, что все они должны были собраться в назначенном месте.

Когда колокол звонил три раза, собравшиеся выходили из Брауншвейга через ворота Святого Петра в городской стене и следовали за шеффена-ми до места, называемого «ров Фем». Там они разделялись: гауграф и шеффены, бывшие членами суда, рассаживались между рвом и городскими воротами, а горожане — с другой стороны рва. В их толпе шныряли феменоты, подслушивая разговоры жителей города, а затем передавали полученные сведения — если в них был хоть намек на какое-либо правонарушение — специальному служащему, который облекал их слова в надлежащую форму и представлял фемгерихту.

Затем следовало рассмотрение дел. Если сумма ущерба не превышала четырех шиллингов, дело исключалось из рассмотрения. Обворованные представали перед судом первыми. У них спрашивали имя вора. Если они его не знали, то должны были поклясться всеми святыми, что говорят правду. Если жертва указывала на кого-нибудь, подсудимый — если это было его первое обвинение — мог оправдаться, принеся клятву в невиновности. Если на человека указывали во второй раз, он должен был привести шесть человек, готовых вместе с ним принять клятву. Затем он должен был вымыть руки и пройти испытание каленым железом: девять раз взяться за раскаленный докрасна железный прут. Если ожогов не оставалось, невиновность обвиняемого считалась установленной…»[9].

Если после касания раскаленного железа испытуемый получал ожог, то его дальнейшая участь, как правило, была печальной — ведь, в дополнение к краже, его признавали виновным еще и в клятвопреступлении перед фемгерихтом, что каралось уже смертной казнью. Поэтому сметливые люди, будучи обвиненными в воровстве, независимо от их реальной вины охотно сознавались «фем-герихтам» в краже, каялись, возвращали истцам понесенный теми ущерб, даже если и не были причастны к воровству, и, наконец, платили «феме» положенный штраф. А в итоге, наверное, полагали, что еще дешево отделались. Теоретически осужденный одним из местных фемгерихтов имел право после вынесения приговора подать апелляцию в Главный капитул Тайного трибунала Императорской палаты, заседавший в Дортмунде. Но, как уже было показано выше, зачастую хитрая процедура фемгерихта превращала мнимого вора еще и в «клятвопреступника», смертный приговор в отношении которого тут же приводился в исполнение. Разумеется, после этого любая апелляция уже теряла смысл.

Чем больше формальных прав получали фемге-рихты, тем меньше они скрывали свою деятельность. Так, в Нойкирхене суд «феме» в XV веке собирался во дворе городского собора, в Дортмунде — на рыночной площади под липой (бывшей достопримечательностью города до 1909 года, когда ее срубили при строительстве вокзала). Тайна, изначально окружавшая деятельность фемгерихтов, постепенно отмирала и в том, что касалось протоколов этих судов. Вопреки утверждениям некоторых исторических романистов позднейших времен, о которых будет упомянуто ниже, начиная с XV века бумаги фемгерихтов хранились в доступных для посетителей архивах тех городов, где действовали эти суды, благодаря чему они дошли до современных историков — как, например, собрания бумаг фемгерихта в вестфальских городах Гер-тфорт и Сеет.

Тогда же, в XV’ веке фемгерихты утратили былой авторитет «инструмента высшей справедливости». По едкому замечанию одного из авторов той эпохи, «те, кто вешал людей, едва могли считаться достойными быть свинопасами. Достаточно было бросить взгляд на их собственную жизнь, чтобы понять, что они сами не заслуживают ничего, кроме виселицы!». Но чем ниже падала репутация «феме», тем больше росли их амбиции. Если правивший Германией в начале XV века император Сигизмунд был назван служителями Тайного капитула в Дортмунде «истинным и совершенным шеф-феном», то один из его преемников, император Фридрих в 1470 году уже получил вызов на суд фемгерихта в качестве свидетеля, а в случае неявки его угрожали объявить «непокорным». Хотя Фридрих и не повиновался, ему пришлось снести это оскорбление. А вот его преемники, напуганные чрезмерным размахом деятельности фемгерихтов, пытавшихся утвердиться также и на граничащих с Германией землях Голландии, Лотарингии, Австрии и Швейцарии, пытались урезать их самовластие. Правители Германии начала XVI века уже торговали привилегиями, освобождавшими отдельных частных лиц и целые города из-под юрисдикции «феме».

Те области, где фемгерихты сохранили свою силу, особенно Эльзас и Дортмунд, приобрели печальную известность как регионы, где взяточничество укоренилось в самих судах «феме», чьи приговоры о казни или помиловании все меньше зависели от реальной вины подсудимых, и все больше — от суммы выкупа, который те могли внести за свою жизнь. Ярким, но печальным примером такого рода стала судьба жившего в конце XV века в городе Мюнстер богатого бюргера по имени Керстеан Керкеринк, который был обвинен местным фемгерихтом в… супружеской неверности. Поскольку такой проступок вообще не подлежал юрисдикции тайного суда, Керкеринк решительно отклонил намеки знакомых ему шеффенов на возможность замять его дело за энную сумму золотых монет. Тогда служители «феме» схватили его среди ночи без всякого предварительного предупреждения и отвели на пустырь для суда, который должен был состояться там на рассвете. Кер-керинк потребовал адвоката, в чем ему было категорически отказано. После краткого допроса фем-герихт приговорил его к смертной казни через повешение.

Несчастный обыватель просил отложить казнь всего на сутки, чтобы дать ему возможность уладить мирские дела и примириться с Богом. Тем временем слухи о пленении Керкеринка разнеслись по всему Мюнстеру, и горожане поспешили к месту суда, но были остановлены цепью охранников в темных капюшонах. Гауграф разрешил пленнику исповедаться перед присутствовавшим на суде местным священником — единственным из участников трагедии, кто не скрывал свое лицо. После чего, в знак «милосердия к раскаявшемуся грешнику», Керкеринка не стали предавать позорной смерти через повешение. Вместо этого палач отрубил ему голову длинным обоюдоострым мечом, на лезвии которого, по традиции того времени, была выбита надпись: «Всякий раз, опускаясь, я возношу к небесам человеческую душу». После чего служители «феме» разошлись, оцепление было снято, и взорам мюн-стерцев предстало лишь обезглавленное тело их земляка.

Совсем другой была участь герцога Ульриха Вюртембергского, правившего своим герцогством в начале XVI века. Он ухитрился совершить преступление от имени «феме», был уличен в нем, но так и остался безнаказанным. Узнав о том, что один из его приближенных, некто Ганс Хуттен, оказывал слишком много внимания супруге Ульриха, герцогине Сабине, и даже вовсю хвастал подаренным ею перстнем, герцог при первом удобном случае подловил Хуттена в лесу в разгар охоты, заколол его шпагой, а затем, для большей надежности, повесил на дереве. Когда родня Хут-тена подала на герцога Ульриха жалобу в императорский суд, убийца заявил, что казнил Ганса по приговору местного суда «феме», как злокозненного еретика. В итоге истина обнаружилась, но к тому времени ярость родных Хуттена поутихла, и герцог убедил их отозвать жалобу, пригрозив в противном случае натравить на истцов все тот же местный фемгерихт. Разумеется, семья Хуттена предпочла принять от Ульриха денежный выкуп — как и местный суд «феме», простивший за деньги властителю Вюртемберга произвол, совершенный им от имени фемгерихта.

Сильный удар фемгерихт как судебный институт получил в XVI веке с началом эпохи Реформации, пошатнувшей авторитет всей католической церкви и ее «силовых структур». По мере того как в Западной Европе, включая Германию, вновь укреплялась королевская власть и связанные с нею светские суды, обычаи «феме» все чаще входили в противоречие с ними. Практика внесудебных преследований постепенно прекращалась, фемге-рихты сворачивали свою деятельность, оставляя свои протоколы на хранении в архивах германских княжеств и герцогств. Правда, эти бумаги наглухо запечатывались в конверты с грозной надписью: «Ты не имеешь права читать это, если ты не судья «феме»!»

Считается, что последний тайный суд «феме» состоялся в Вестфалии в 1568 году, однако практика назначения местных гауграфов как исторический обычай-курьез сохранилась до 1811 года, когда ее отменил особым указом тогдашний правитель завоеванной французами Вестфалии Жером Бонапарт — родной брат императора Франции Наполеона Бонапарта. Последний гау-граф Вестфалии умер в глубокой старости в 1835 году — в разгар эпохи романтизма, охватившего все области европейской литературы и искусства и щедро черпавшего вдохновение и сюжеты из средневековых легенд о фемгерихтах. Среди живописавших их многочисленных авторов можно вспомнить Гете с его поэмой «Гец фон Берлихинген», Вальтера Скотта с его романом «Анна Гиерштейнская или Дева Тумана», а также продолжившего эту традицию в музыке композитора Рихарда Вагнера. Вот лишь один из примеров таких мрачно-романтических фантазий, имевших мало общего с реалиями небогатой на выдумки, в том числе и технические, практики средневековых фемгерихтов.

«Говорят, что одно из подземелий, специально предназначенных для проведения ритуалов и тайных трибуналов «феме», находилось под Баденским замком. Людей, которые должны были предстать перед этим ужасным судом, спускали в подземелье в огромной корзине. Так же они поднимались обратно — если, конечно, им посчастливилось оправдаться. Таким образом, они не могли, даже если бы пожелали, найти потом место, где побывали. Судьи же проникали внутрь через длинный темный коридор, дверью в который служила плита размером с могильный камень, поворачивавшаяся на невидимых шарнирах. Эта дверь была подогнана так ловко, что ее невозможно было отличить от соседних плит. Вход открывался только снаружи с помощью потайной пружины. Коридор вел в зал, стены которого украшали крючья, наручники, клещи и другие орудия пыток. Слева была еще одна дверь, за которой находился зал ужасной «железной девы», о которой речь пойдет ниже.

Пройдя через анфиладу комнат, судьи оказывались в зале заседаний трибунала — высоком и просторном, квадратной формы, с обтянутыми черной материей стенами. В углу на возвышении находился алтарь, в нише стояло распятие. Здесь было кресло верховного судьи. Заседатели — «шеффены» сидели на деревянных скамьях, поставленных вдоль стен.

Если суд приговаривал обвиняемого к смерти, то жертва, якобы для очищения совести должна была пройти в соседний зал и поцеловать гигантскую статую «железной девы». Когда осужденный приближался к ней на расстояние вытянутой руки, в основании статуи распахивались две створки, открывая внутреннюю часть, усеянную острыми лезвиями. Таким же образом были оборудованы и створки, на каждой из которых на высоте человеческого роста было укреплено по пике, более длинной, чем остальные. Когда створки закрывались, подчиняясь действию секретного механизма, эти две пики прокалывали несчастному глаза, а в его тело вонзались десятки других острых лезвий. Примерно через полминуты под статуей распахивался специальный люк и полуживая жертва проваливалась в нижний подвал.

В подземелье приговоренного ожидали еще более страшные мучения. Под люком одна под другой находились три пары больших деревянных цилиндров, усеянных ножами. Между двумя верхними цилиндрами едва мог пробраться человек, следующие парные цилиндры находились все ближе и ближе друг к другу. Под этим ужасным аппаратом зияла дыра, через которую был слышен шум водного потока. Механизм, открывавший люк под статуей, одновременно приводил в действие цилиндры, начинавшие вращаться.

Таким образом, уже ослепленная и израненная жертва через люк падала на верхнюю пару цилиндров. Затем изуродованное тело попадало на вторую пару, где ножи пронзали человека насквозь, и, наконец, третья пара цилиндров изрубала жертву на мелкие куски, которые падали в подземный поток и уносились им, не оставляя ни малейшего следа совершенной жестокой казни»[13].

Комментируя эти фантазии, следует отметить, что средневековые суды «феме» практически никогда не применяли пытки — если не считать упомянутого выше «испытания железом». Выше также было отмечено, что сам факт казни того или иного приговоренного к смерти фемгерихтом никогда не скрывался от местных обывателей, как и тело казненного — в острастку и назидание потенциальным нарушителям законов и обычаев «феме». Наконец, первое документальное упоминание о пресловутой «железной (или бронзовой) деве» как об инструменте жестоких казней, датировано лишь 1515 годом, когда эпоха фемгерихтов была на исходе.

Считается, что эта «железная дева» впервые была применена в городе Нюрнберг (отсюда ее второе название — «нюрнбергская дева») для публичной казни некоего фальшивомонетчика. Будучи насажен на железные шипы, ввинченные во внутренние створки «статуи», этот несчастный умирал внутри «девы» еще два дня. Согласно легенде, «нюрнбергская дева» применялась для казней до конца XVIII века, затем была передана в городской музей и «погибла» там при бомбардировке Нюрнберга американской авиацией в 1944 году. Что касается других ее экземпляров, выставленных в музеях чешского города Брно и крепости Мдина на острове Мальта, то они представляют собой «новодел», созданный для привлечения туристов, и имеют столь же малое отношение к «феме», как и современная «металлическая» рок-группа «Iron Maiden», что в переводе с английского как раз и значит «железная дева».

Память о неумолимых тайных и страшных судах «феме» стала востребована и в XX веке. Но уже не людьми искусства, а политическими радикалами, охотно прибегавшими к насилию. После военного поражения Германии в Первой мировой войне и свержения монархии императорской фамилии Гогенцоллернов в возникшей на ее месте в 1918 году Веймарской республике быстро окрепли и проявили себя две силы, одинаково враждебные друг другу и установившейся в Германии «буржуазной демократии». С одной стороны, это были боевые красные отряды «спартаковцев», немецких большевиков, поднимавших целые восстания в Берлине, Баварии и Гамбурге, где в 1919 году на короткое время даже установилась Советская власть. Но их выступления были жестоко подавлены не столько рейхсвером, сокращенной по составу и численности армией Веймарской республики, сколько отрядами «фрейкоров».

Фрейкорами именовались вооруженные добровольческие отряды ультраправых сил, сформированные из бывших фронтовиков, боровшиеся и против «красных», и против «веймарских порядков» и при этом не останавливавшиеся перед политическими убийствами. Считается, что в 1919–1922 годах по всей Германии действовало свыше двухсот фрейкоров, руководящие органы которых называли себя «тайными политическими судами «феме». Именно следуя их решениям, боевики одного из фрейкоров убили в январе 1919 года во время волнений в Берлине лидеров немецких коммунистов Карла Либкнехта и Розу Люксембург.

Подробности этого преступления были преданы детальной огласке почти через 80 лет, когда немецкий журнал «Штерн» опубликовал воспоминания главного организатора убийств Карла и Розы — капитана Валдемара Пабста, скончавшегося в ФРГ в глубокой старости в 1970 году По его завещанию, через 25 лет после его кончины наследники обнародовали его мемуары. Правда, еще в разгар Второй мировой войны, в 1942 году имя Пабста было упомянуто в публикации с характерным заголовком «Убийцы „Феме"» в издававшемся на Кубе журнале «Богемия» («Bohemia»).

Как следует из записок Пабста, он действительно организовал убийства Либкнехта и Люксембург по решению Берлинского суда «феме» — и с ведома и одобрения тогдашнего военного министра Веймарской республики социал-демократа Густава Носке, сыгравшего в этом деле роль главного судьи — «штулгера». «Мы захватили Либкнехта и Люксембург 15 января и привезли их в нашу штаб-квартиру в берлинском отеле «Эден», — вспоминал Пабст. — Оттуда я связался по телефону с самим Носке, который велел нам предпринять против них необходимые меры. Тогда мы вместе с полковником Вайсом-Вогтыма и лейтенантом флота Германом Сушоном вывели Либкнехта из отеля и посадили в машину, сказав ему, что отвезем его в тюрьму «Моабит». На самом деле мы приехали в пустынный парк «Тиргартен», где убили Либкнехта двумя выстрелами и отвезли труп назад в отель «Эден», изобразив дело так, что Либкнехт пытался бежать, но был застрелен. Затем настал черед Розы Люксембург. Она была убита ударом свинцовой дубинки по голове прямо в комнате отеля, ее труп вывезли за город и бросили в канал». Либкнехт был похоронен вместе с другими жертвами беспорядков 31 января 1919 года. Тело Розы было обнаружено, с трудом опознано и предано земле лишь в июне, через полгода после убийства, за которое никто так и не был наказан.

Помимо Пабста и компании, достойными наследниками кровавых судов «феме» в Берлине проявили себя другого фрейкора — «бригады Эрхардта», названной так в честь ее лидера, отставного морского офицера и фанатичного националиста Германа Эрхардта и созданной им из бывших военных моряков в северных приморских районов Германии. В том же 1919 году «бригада Эрхардта» подавила еще одно выступление «красных» рабочих Берлина, уничтожив в общей сложности более 1200 человек.

В Мюнхене сторонники и последователи Эрхардта объединились во фрейкор «Организация Консул», также известный под сокращенным названием «О.К.». Если «бригада Эрхардта» была расформирована в мае 1920 года по подозрению к причастности к провалившемуся в Берлине так называемому капповскому путчу уже правых радикалов, то «О.К.» все это время росла и крепла, объединив к 1921 году уже 16 тысяч бойцов. В марте 1921 года в городе Дюссельдорф на тайном заседании руководства «Консула», обставленном в стиле средневековых судов «феме», было принято решение о переходе организации к террористическим действиям и намечены жертвы.

6 августа 1921 года боевики «Консула» — барон Манфред фон Киллигер и Иоганн Ульрих Клинч по личному приказу Эрхардта убили вице-канцлера Германии, одного из лидеров католической партии Маттиаса Эрцбергера, считавшегося одним из авторов «предательского мирного соглашения 1918 года». 24 июня 1922 года два других боевика «О.К.» — 24-летний Эрвин Керн и его товарищ Фишер в центре Берлина средь бела дня ранили выстрелами из пистолетов и добили брошенной гранатой главу МИД Германии Вальтера Ратенау — того самого, который в апреле 1922 года подписал от имени Германии большой экономический договор с СССР.

Керну и Фишеру удалось скрыться с места преступления, но берлинская полиция сумела арестовать нескольких их единомышленников — ветеранов «бригады Эрхардта». Среди них в сети полиции попал бывший морской офицер Тилессен, участвовавший в подготовке убийства Эрцбергера и неудачного покушения на первого канцлера Веймарской республики Филиппа Шейдемана. При обыске полицейские обнаружили в его бумагах не только документы «Организации Консул», но и протоколы заседаний секты «Святой Ефимии» — самого секретного из руководящих органов «О.К.», среди «служителей» которого упоминались убийцы Вальтера Ратенау — Керн и Фишер. Правосудию так и не удалось взять их живыми. В ночь с 17 на 18 июля 1922 года оба боевика, застигнутые полицейскими в деревушке Саалек в горах Тюрингии, совершили самоубийство, застрелившись по очереди из одного и того же пистолета.

В отсутствие главных обвиняемых начатый было в Берлине процесс над 26 активными членами «О.К.», подозреваемыми в причастности к убийству Ратенау, увенчался очень мягкими приговорами. Деятельность секты «Святая Феме» там не рассматривалась вообще, несмотря на то, что в период между перемирием 1918 года и днем убийства Ратенау в июне 1922 года дотошные немецкие полицейские зарегистрировали 354 случая убийств по политическим мотивам, ко многим из которых были причастны посланцы возрожденных судов «феме».

Об активности «феме» в начале 1920-х годов упоминается в протоколе допроса бывшего коменданта концлагеря «Освенцим» Рудольфа Хесса, выступившего в апреле 1946 года на международном Нюрнбергском судебном процессе над главными нацистскими военными преступниками в качестве свидетеля:

— Чем вы занимались после войны?

— Вступил во фрейкор лейтенанта Россбаха, где состоял с 1919 по 1921 годы и подавлял выступления коммунистов в Прибалтике и Верхней Силезии. Затем я учился на агронома в Силезии и Мекленбурге до 1923 года, когда был арестован за участие в убийстве по приговору «феме».

— Кто был убит?

— Школьный учитель Вальтер Кадов, выдавший французам Альберта Шлагетера. Тот активно боролся против французских оккупантов в Рурской области, за что был казнен ими в 1923 году. Предатель Кадов одно время был членом фрейкора «Россбах», затем внезапно исчез из Силезии и объявился в Мекленбурге, где пытался убедить железнодорожников не препятствовать французам вывозить из Германии оборудование в счет военных репараций.

— Кто принял решение об убийстве Кадова?

— Все мы, участники фрейкора «Россбах», кто жил тогда в Мекленбурге. Мы собрались в местечке Пранц и вынесли приговор. Собранием руководил я»[14].

К показаниям Хесса следует добавить, что вместе с ним в убийстве Кадова 31 марта 1923 года участвовал будущий личный секретарь Гитлера и второй человек в руководстве НСДАП Мартин Борман. Состоявшийся над ними суд в мае 1924 года признал убийство Кадова «непреднамеренным», но приговорил Хесса как главного из убийц к пожизненному заключению, а Бормана как «пособника» к И месяцам тюрьмы. Однако Хесс был освобожден по амнистии уже в 1928 году, вступил в СС в 1930 году, служил в охране концлагерей Дахау, Заксенхаузен и Освенцим с 1934 по 1945 годы. Он был повешен в апреле 1947 года как военный преступник в том же Освенциме по приговору Высшего народного суда Польши.

К середине 1920-х годов многие активисты фем-герихтов, включая и тайных убийц вроде Хесса, уже состояли на службе в штурмовых отрядах Гитлера — в СА, а затем в СС. После прихода фюрера к власти в 1933 году люди из его ближайшего окружения — тот же Борман и Гиммлер, убедили Гитлера в необходимости создания, в дополнение к мощной машине государственного террора, особого внесудебного органа для расправы над людьми, чей авторитет и положение в рейхе затрудняли применение к ним узаконенных видов репрессий. Так, в Третьем рейхе в дополнение к охранным отрядам СС, тайной государственной полиции гестапо и СД — службе безопасности нацистской партии НСДАП, возник так называемый Верховный партийный трибунал.

Боевое крещение этого нового аналога судов «феме» состоялось в «Ночь длинных ножей» 30 июня 1934 года, когда по всей Германии было арестовано и вскоре уничтожено свыше трех тысяч руководителей штурмовых отрядов СА, представлявших угрозу единоличной власти Гитлера. Так, 2 июля 1934 года глава Верховного партийного трибунала, бывший участник фрейкора «Баден» и, что также важно, тесть Мартина Бормана Вальтер Бух по личному распоряжению фюрера участвовал в расстреле вождя СА Эрнста Рема.

За последующие дни после этой расправы по приказу Гитлера и с санкции Буха без всякого суда и следствия были убиты бывший военный министр Веймарской республики генерал-полковник Курт фон Шлейхер и его адъютант генерал-майор Фридрих фон Бредов. Эти видные представители немецкого офицерского. корпуса вполне разделяли идеи национал-социализма, но, на свою беду, были слишком близки именно к руководству СА. А главное, они слишком много знали о финансовых махинациях НСДАП в ходе увенчавшейся победой Гитлера избирательной кампании 1933 года. Именно Шлейхер был одним из распорядителей «черной кассы» национал-социалистов, пополняемой крупнейшими германскими промышленниками. Если бы Шлейхер предал эти сведения огласке, они всерьез пошатнули бы позиции Гитлера и, соответственно, сыграли бы на пользу Рему. Поэтому генерал был расстрелян в собственном доме вместе с женой — подобно тем несчастным средневековым германцам, которых казнили за разглашение тайн Святой Феме.

Близость к вождю при отсутствии абсолютной преданности ему погубила в июле 1934 года и Грегора Штрассера, который в середине 1920-х годов считался «вторым человеком в партии» после самого Гитлера. Официальной причиной его смерти было названо «самоубийство», как и в случае с убитым 30 июня 1934 года лидером объединения католиков и замминистра в министерстве путей сообщения Германии доктором Эрихом Клаузе-нером.

За последующие 11 лет, которые история отпустила Третьему рейху, при загадочных обстоятельствах, наводящих на мысль о причастности нацистских «фемгерихтов» образца XX века, погибло еще несколько видных государственных, военных и партийных деятелей гитлеровской Германии. Так, бывший до 1938 года главнокомандующий всеми сухопутными силами вермахта генерал-полковник Вернер фон Фрич, подвергавший резкой критике вмешательство Гитлера в руководство армией, погиб 22 сентября 1939 года при оккупации Польши «от случайного выстрела в спину». Другой критик чрезмерного влияния фюрера на военные дела, один из руководителей Люфтваффе (ВВС рейха) генерал-полковник авиации Эрнст Удет, самый результативный ас Первой мировой войны, имевший на счету 62 сбитых самолета, якобы застрелился в Берлине 15 ноября 1941 года.

К череде загадочных смертей, приписываемых «феме», дополняется внезапная кончина статс-секретаря МВД и главы «Имперского ведомства спорта», главного устроителя Берлинской олимпиады 1936 года, графа Ганса фон Чаммера унд Остена, скоропостижно скончавшегося в возрасте 46 лет в марте 1943 года после беседы все с тем же Вальтером Бухом. В том же месяце при столь же загадочных обстоятельствах в одной из клиник Мадрида скончался немецкий посол в Испании, 59-летний Ганс фон Мольтке — кадровый дипломат и правнук знаменитого германского полководца XIX века. По настоянию вдовы Мольтке испанские врачи сделали вскрытие, показавшее смерть от отравления, но официальной причиной кончины Мольтке в Германии был назван «перитонит от запущенного аппендицита». Примечательно, что накануне смерти Мольтке общался с так и оставшимися неизвестными приезжими из Берлина, а его вдова наотрез отказалась вернуться в фашистскую Германию.

Отравление стало возможной причиной смерти царя союзной Гитлеру Болгарии — 49-летнего Бориса I, внезапно скончавшегося 28 августа 1943 года. Всего за неделю до смерти Борис был вызван в Германию для личной встречи с Гитлером, крайне встревоженным известиями о тайных переговорах Джорджа Ирли — личного посланника президента США Рузвельта с болгарскими дипломатами в нейтральной Турции. Якобы в ходе этих переговоров болгары сообщили американцам о намерении Бориса I полностью эвакуировать войска из оккупированных районов Греции и впредь придерживаться полного нейтралитета. Неизвестно, удалось ли Борису оправдаться перед Гитлером — но его брат принц Кирилл, объявленный после смерти Бориса регентом при 6-летнем наследнике престола Симеоне (с 2001 года Симеон Саксен-Кобург-Готский является премьер-министром Республики Болгария), заявил в 1945 году накануне начала Нюрнбергского военного процесса над нацистскими преступниками, что его брат был отравлен эсэсовцами, намеренно подсунувшими ему неисправную кислородную маску при полете на высотном транспортном самолете из Берлина в Софию.

Точно известно, что яд стал причиной смерти одного из лучших полководцев Третьего рейха генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля. 17 июля 1944 года Роммель, командовавший тогда немецкими войсками во Франции, был тяжело ранен при бомбежке в разгар высадки союзников в Нормандии и эвакуирован в Германию. Три дня спустя в ставке Гитлера «Волчье логово» в Восточной Пруссии заговорщики из немецкого генералитета устроили неудачное покушение на фюрера, который уцелел при взрыве мины, заложенной в штабном здании. Следствие по делу о заговоре, начатое ведомством Гиммлера, выявило причастность к заговорщикам «героя рейха» Роммеля. Но даже его арест мог бы вызвать недовольство у многих боевых генералов, считавших Роммеля своим кумиром и учителем.

Поэтому 14 октября 1944 года Роммеля, поправлявшегося после ранения в своем доме в Ульме, посетил генерал пехоты Вильгельм Бургдорф, занимавший весьма скромный пост замначальника Управления кадров Верховного командования сухопутных войск (ОКХ). С собой он привез ампулу с ядом и два предложения на выбор Роммеля — либо тот кончает самоубийством, либо предстает как подсудимый перед верховным трибуналом по государственным преступлениям — Народной судебной палатой, которая наверняка вынесет ему смертный приговор. Вопреки ожиданиям Бургдорфа, Роммель предпочел выйти на суд. И лишь когда ему пригрозили, что в этом случае будет репрессирована вся его семья, фельдмаршал принял яд. Официальной причиной его смерти было объявлено «кровоизлияние в мозг». Вот как вспоминал об этом несколько десятилетий спустя сын фельдмаршала, обер-бургомистр немецкого города Штутгарт Манфред Роммель:

«Утром того дня отец сказал, что вероятно, уже сегодня его не будет в живых. Когда за ним пришли, он попросил дать ему десять минут на прощание с семьей. Ему это позволили. Он сказал мне, что его обвиняют в заговоре против Гитлера и в списках заговорщиков он якобы являлся кандидатом на пост премьер-министра. Но я думаю, что даже если бы ему предложили какой-то пост в новом правительстве, он вряд ли согласился бы.

Моя мать настаивала на том, чтобы до прихода союзников я никому не рассказывал об этом разговоре. Люди, забиравшие отца, сказали нам, что будет телефонный звонок из госпиталя — с сообщением о его смерти «в результате кровоизлияния в мозг». Дальше все происходило очень быстро. Мы вышли на улицу, где нас ожидала машина. Дом был оцеплен подразделением службы безопасности СД. Отца увезли. И через двадцать минут нам позвонили..»[15].

Роммель был похоронен с пышными государственными почестями. Что касается Бургдорфа, то после своей миссии он был назначен шеф-адъютантом вермахта при фюрере и оставался в его бункере под берлинской Имперской канцелярией вместе с Мартином Борманом до самого самоубийства Гитлера 30 апреля 1945 года. После чего Бургдорф исчез, как и друживший с ним Борман. Но если экспертиза 1998 года показала с большой долей вероятности, что Борман погиб 2 мая 1945 года при попытке прорваться из Берлина на Запад, то, в отличие от приписываемых ему останков, тело Бургдорфа, якобы покончившего жизнь самоубийством в том же бункере Рейхсканцелярии, так никогда и не было найдено.

Тесть Бормана, председатель Высшего партийного суда Вальтер Бух — один из самых осведомленных о деятельности нацистских «фемгерихтов» чинов Третьего рейха, был арестован в 1945 году союзниками, приговорен всего к пяти годам заключения, но почему-то покончил жизнь самоубийством незадолго до полагавшегося ему освобождения из американского лагеря в ноябре 1949 года. И унес с собой в могилу все подробности деятельности «феме» в Германии XX века.

В конце XV века, когда деятельность секретных судов «феме» в Германии прошла уже пик своей активности и клонилась к закату, на другом конце Европы, в Испании, возникло еще одно тайное общество — «Гардуна», присвоившее себе право судить и карать еретиков. Как и фемгерихты, на первом этапе своей деятельности оно кроваво, но ревностно служило королевской власти и господствовавшей в Испании католической церкви. Однако с течением лет «Гардуна» превратилась в откровенно преступную организацию, главной целью которой стала нажива. После разгрома «Гардуны» на исторической родине некоторые ее главари бежали в Италию, основав в Неаполе и по сей день злодействующую там преступную структуру под названием «Каморра».

Возникновение «Гардуны» относится к эпохе правления испанского короля Фердинанда II Арагонского (1452–1516) и его супруги Изабеллы Кастильской (1451–1504). Эта венценосная чета славилась своей ревностной, доходившей до фанатизма католической верой, и столь же яростной ненавистью к арабам, покорившим весь Пиренейский полуостров еще в 711–718 годах. Однако с XI века испанцы-католики принялись вытеснять арабских завоевателей-мусульман с захваченных ими земель. Этот процесс, получивший название «реконкиста» (от исп. reconquistar — отвоевывать), привел к тому, что в середине XIII века под управлением мавров осталась лишь одна небольшая область на юге Испании — Гранадский эмират. Однако и в областях, где была восстановлена власть испанских католических правителей, жившие там мусульмане-мавры до поры сохраняли немалое влияние в хозяйственной и культурной жизни.

Следует отметить, что именно мавры и примкнувшие к ним евреи принесли в Испанию богатейшую культуру и знания, накопленные к тому времени учеными арабского мира. Созданные ими в IX–XI веках университеты в Кордове, Севилье, Толедо стали ведущими центрами тогдашней европейской философии, астрономии, математики, медицины. На испанской почве расцвел арабский стиль архитектуры, вошедший в мировую историю под именем «мавританского». Укоренившиеся на Пиренеях пришельцы торговали едва ли не со всей Европой, с Северной Африкой, не говоря уже о родном для них арабском Востоке, что опять-таки благотворно влияло на испанскую экономику и развитие ремесел.

Однако после того как при Фердинанде и Изабелле в 1492 году испанцы покорили Гранаду — последний оплот мусульман на Пиренейском полуострове, победители решили вслед за арабским правлением полностью покончить и с арабским влиянием в Европе, а заодно и прибрать к рукам собственность живших в Испании арабов. Самым удобным предлогом для этого стала борьба за идеалы католической веры. Вслед за духовно-рыцарскими орденами «Калатрава», «Алькантара», «Авис-ский орден», сыгравшими важную роль на военном этапе Реконкисты в XI–XIII веках, в Испании в 1480 году была учреждена Святая Инквизиция, начавшая прицельные преследования еретиков — все тех же арабов и евреев. Деятельность инквизиции во многом облегчили принятые указы об изгнании из Испании евреев (1492 г.), и мавров, не принявших христианства (1502 г.).

На рубеже XVI века большинство испанских приверженцев мусульманства и иудаизма были убиты либо бежали из страны. Однако часть мавров и евреев предпочла принять христианство и остаться в Испании. Все они состояли на подозрении у инквизиторов, считавших, что большинство новообращенных католиков, именовавшихся «марранами» или же «морисками» (от исп. того — мавр), сохранили тайную приверженность их исконной вере. Но до поры даже инквизиторы не имели законных возможностей для преследования богатых христиан арабского и еврейского происхождения.

Именно в этот исторический момент в Испании и возникла «Гардуна». Ее целью было объявлено уничтожение всех религий, кроме католической, а основным методом — убийство всех тайных и явных приверженцев ересей. Это общество стало неофициальным, но крайне действенным орудием испанской Святой Инквизиции, служители которой создали легенду о древнем происхождении «Гардуны» и оказываемом ей заступничестве небес.

Согласно этой легенде, нашествие мавров на Испанию в VIII веке было Божьей карой за грехи нетвердых тогда в своей вере испанских католиков. Однако лучшие из них уже в первых битвах с арабами продемонстрировали такую доблесть, что удостоились особого покровительства Богоматери Кордовской — наиболее чтимого в Испании воплощения Святой Девы. Богоматерь якобы явилась некоему святому отшельнику Аполлинарио, жившему в VIII веке в диких лесах Сьерра-Морены, и велела ему поднимать всех верных испанских католиков на борьбу с чужеземцами. Католическим воинам было обещано спасение их душ на небесах, а также право на все земли и золото, отбитые у неверных.

Святая Дева будто бы лично вручила Аполли-нарио пуговицу с одежды Иисуса Христа, которая должна была защитить ее нового владельца от рук язычников. Вдохновленный отшельник создал движение «Святая Гардуна», получившее от небесной власти «мандат» на войну против еретиков любыми способами. Отличительным признаком бойцов «Гардуны» с тех пор стали дополнительные пуговицы, нашитые в особых местах на их одежду. Другим общим тайным знаком членов «Гардуны» стал их особый приветственный жест — касание большим пальцем правой руки левой ноздри своего носа. За которым обычно звучал излюбленный ими пароль: «Муэрто а лос марра-ньос!» («Смерть свиньям!»), обыгрывавший созвучие испанских слов «марранос», т. е. «марраны» и «марраньос» — свиньи.

На самом деле, ядро «Гардуны» сформировалось во второй половине XV века на основе полурегу-лярных вооруженных отрядов горожан Севильи, Кордовы и других центров торговли и ремесел, соседствовавших и конкурировавших с Гранадой, бывшей главным оплотом мавров, а затем и «мар-ранов». Именно ее христианские соседи и главные экономические соперники оказались самими жестокими врагами еретиков, а их отряды — прибежищем городских подонков, бандитов и воров, которым во имя веры позволялось убивать мавров и иудеев и грабить их имущество.

После формальной победы над «неверными» в 1492 году алчность, пыл и боевой опыт предшественников «Гардуны» грозили обратиться уже против богатых испанцев из числа «честных католиков». Но окрепшая к тому времени Святая Инквизиция перехватила тогда инициативу, сплотив полувоенные-полубандитские шайки в единую организацию с особым уставом, жесткой иерархией, железной дисциплиной и штаб-квартирой в Севилье. Благодаря сохранившимся там документам историки смогли восстановить примерную структуру и принципы деятельности «Гардуны».

Как и многие тайные общества, «Гардуна» имела несколько степеней членства. Низшими из них считались «чиватос» или же «козы» — новички в организации, бывшие помощниками и пособниками ее старших членов. Одни из них нанимались слугами в дома зажиточных испанцев, подозреваемых в тайных ересях, собирая точные сведения не только о религиозных воззрениях своих хозяев, но и об их денежных делах, тайниках с ценностями и т. п. Другие «чиватос» в повседневной жизни трудились извозчиками и крючниками, а в «Гардуне» отвечали за вывоз и вынос добра из домов ее жертв. Третьи, в честь которых этот разряд и получил название «коз», занимались нищенством или были уличными музыкантами, что давало им возможность, не вызывая подозрений, следить за обстановкой вокруг домов жертв «Гардуны» во время ее акций, т. е. краж и грабежей, нередко сопровождаемых убийствами. Сигналом, который подавали «чиватос» в случае опасности, обычно был звук, подражавший блеянию козы.

Помимо «чиватос», выслеживанием тайных еретиков-«марранов» занимались состоявшие на службе «Гардуны» девицы легкого поведения, именуемые «кобертерас» — «личины». Наиболее красивые и ловкие из них, которые звались «сирены», не промышляли на улицах или в притонах, а вели жизнь дорогих содержанок-куртизанок. Помимо сбора информации для «Гардуны», они нередко оказывали интимные услуги ее командирам и покровительствовавшим им служителям Святой Инквизиции.

Ценными поставщиками информации и наводчиками «Гардуны» также были так называемые «фа-целлес» — «кузнечные меха» — почтенные старики и старухи, известные своей внешней набожностью завсегдатаи церквей и, в то же время, собиратели городских новостей, слухов и сплетен. Их статус и возраст открывал им доступ к таким сведениям, которые не всегда могли получить те же «чиватос» и «кобертерас». К тому же «фацеллес», не возбуждая сторонних подозрений, были наиболее надежными курьерами между руководителями «Гардуны» и служителями Святой Инквизиции.

Второй, более высокий разряд служителей «Гардуны» составляли ее, выражаясь современным языком, боевики. Главной ударной силой общества при нападениях на дома, загородные усадьбы, торговые караваны и т. п. являлись «флореадо-рес» — «атлеты», физически сильные и жестокие работники ножа и топора. Часто их набирали из числа бывших каторжников. Ступенью выше стояли «понтеадорес» — забияки-бретеры из бедных дворян, мастера владения шпагой и парным к ней кинжалом-дагой, составлявшими главное оружие испанских поединщиков. По приказу «Гардуны» «понтеадорес» готовы были вызвать на дуэль, чтобы убить в якобы честном бою любого явного или мнимого врага организации. Их навыки, подкрепленные постоянной практикой, оставляли их противникам очень мало шансов. Наконец, командирами тактических групп «флореадоресов» и «пон-теадоресов» делались наиболее заслуженные из них, получавшие наименование «гуапос» — начальники.

Общее руководство региональными организациями «Гардуны» и планирование операций осуществляли представители ее высшего звена — духовные наставники-«маджистри», обычно являвшиеся и финансовыми распорядителями региональных структур; возглавлявшие местные отделения «Гардуны» «капатаз» — «начальники» и, наконец, верховный руководитель организации, носивший титул «Мэра Хермано» — Великого Магистра и имевший, как уже упоминалось, штаб-квартиру в Севилье.

В свою очередь, единственным руководителем Великого Магистра был Верховный Инквизитор — глава всей Святой Инквизиции Испании. Именно он лично давал главе «Гардуны» деликатные поручения, в исполнении которых было заинтересовано испанское духовенство и стоявший над ним и за ним король. По традиции «Гардуна» передавала инквизиции половину доходов от своей тайной деятельности, получая в обмен разнообразную информацию, полное отпущение грехов перед Богом и защиту от местных властей, если их чересчур рьяные представители пытались бороться с исполнителями воли «Гардуны», как с обычными преступниками. К тому же поощряемые инквизицией католические священники стремились всячески укреплять авторитет «Гардуны» в народе, распространяя легенды о ее всесилии и неуловимости.

В испанских архивах сохранились подробные отчеты о деятельности «Гардуны» в период с 1520 по 1667 год, составленные ее администраторами — «маджистри» для сведения «Мэра Хермано». Из этих бумаг стало известно, что за полтораста лет инквизиция доверила «Гардуне» исполнение порядка двух тысяч тайных поручений, треть которых составили заказные убийства, еще треть — похищения людей за выкуп и на продажу в рабство тем же «неверным» — арабам Северной Африки. Среди похищенных «Гардуной» было немало женщин, иногда становившихся невольными наложницами руководителей инквизиции и покровительствовавших ей приближенных королей Испании. Последнюю треть деяний «Гардуны», совершаемых по приказам Святой Инквизиции, представляли лжесвидетельства, подделки банковских документов и завещаний и, наконец, банальные кражи. За исполнение всех этих поручений инквизиторы заплатили «Святой Гардуне» порядка 200 тысяч золотых монет.

Следует подчеркнуть, что участники «Гардуны» совершали все вышеназванные преступления не только по приказам инквизиторов, но и по собственной инициативе. Чем дальше, тем больше оказаться жертвой «Гардуны» рисковал любой мало-мальски зажиточный испанец, не принадлежавший к благородному дворянскому сословию, даже если в его жилах не было и примеси арабской или еврейской крови, а в голове — ни малейшего следа «ереси». Определенной гарантией безопасности от посягательств со стороны «Гардуны» для обывателей могла быть лишь помощь этой организации в качестве ее тайных агентов, либо предоставление «Гардуне» платных заказов на совершение тех же наемных убийств, похищений, грабежей и т. п.

Как правило, клиенты «Гардуны» передавали руководителям ее местных организаций аванс в половину от оговоренной суммы, который тут же перечислялся покровительнице «Гардуны» — «Святой Инквизиции». Вторая часть гонорара уплачивалась заказчикам после исполнения задания и делилась на три части. Одна шла в Севилью в штаб-квартиру «Гардуны» для передачи в ее общую казну, вторая распределялась среди участников акции, а третья употреблялась на текущие расходы местной организации, основным из которых был подкуп должностных лиц — судей, прокуроров, начальников тюрем и других чиновников. Именно эти средства позволяли «капатаз» вызволять из тюрем подчиненных, попадавших туда за действия, не санкционированные Святой Инквизицией. С другой стороны, те немногие отступники, которые из страха готовы были раскрыть светскому правосудию известные им тайны «Гардуны», обычно не доживали до суда. Насильственная смерть настигала их даже в одиночных тюремных камерах.

Тайное могущество «Гардуны», влияние которой распространилось на всю Испанию, а затем и на покоренные испанцами в начале XVI века области южной Италии — Неаполь и Сицилию, стало убывать с конца того же XVI столетия. Истощавшие испанскую казну затяжные войны, огромные расходы на административный аппарат, застой ремесел и торговли внутри страны, извлекавшей основные прибыли из заморских колоний — все это подрывало благополучие имущих слоев испанского общества. Особенно горожан, которые не принадлежали к дворянам-землевладельцам и в силу своего «неблагородного» происхождения были наиболее уязвимы для «Гардуны».

Большой урон экономике южных провинций Испании, где возникла и была традиционно сильна «Гардуна», нанесло и изгнание оттуда в Северную Африку в 1609–1610 годах всех крещеных мавров-«морисков». Тогда как попытки чрезмерно рьяных «гуапос» — вожаков отдельных групп «Гардуны» обогатиться за счет дворянского сословия, среди которого не было, да и не могло быть ни евреев, ни мавров, вызывали жесткое неприятие все более усиливавшейся королевской власти, главной опорой которой было именно дворянство.

Началом конца «Гардуны» в Испании стало царствование короля Карла III (1759–1788), при котором в стране был проведен ряд реформ в духе «просвещенного абсолютизма». Из страны были изгнаны иезуиты — члены созданного еще в 1540 году католического Ордена Иисуса, поставлявшего основные кадры для инквизиции. В испанском обществе впервые после изгнания арабов получили распространение идеи религиозной веротерпимости, подпитывавшиеся философией французского Просвещения. Все это ослабляло позиции «Гардуны», терявшей былой авторитет «святого объединения убежденных борцов за чистоту католической веры».

Окончательный удар «Гардуне» был нанесен в эпоху буржуазных революций, охвативших Испанию с 1808 года. Принятый в 1811 году испанским парламентом («кортесами») декрет об уничтожении инквизиции лишил «Святую Гардуну» исконных защитников, низведя ее организации на уровень простых шаек воров, убийц и вымогателей, которые были уже не просто не нужны, но и прямо враждебны испанской буржуазии, торгово-промышленному сословию, стремившемуся взять реальную власть в стране с опорой на регулярную армию.

Именно армия развернула к началу 1820-х годов борьбу с группами «Гардуны» на местах, с жалобами на которые все чаще обращались к властям вполне добропорядочные и христолюбивые испанцы. Основной удар был нанесен по войску «Святого братства» — отрядам «флореадорес» и «понте — адорес», которых власти искореняли наравне с обычными разбойничьими шайками. Все чаще в руки правосудия вслед за «гуапос» попадали командиры «Гардуны» более высокого ранга — «маджис-трис» и «капитаз». Бывало, что еще недавно получавшие от них деньги судьи и градоправители давали приказы о расстреле таких руководителей без суда и следствия, боясь их признаний об именах заказчиков и покровителей.

Наконец, в 1821 году в Севилье был арестован тогдашний Великий Магистр «Гардуны» Франциско Кортино и 16 его ближайших сообщников. Найденные в доме Кортино архивы «Гардуны», пополнявшиеся с начала XVI века, подтвердили тесные связи этой организации со Святой Инквизицией, длившиеся по меньшей мере до XVII столетия. Эти же бумаги стали основанием для судебного процесса над Кортино и его приспешниками, которые были публично повешены 25 ноября 1822 года на рыночной площади в Севилье.

По официальной версии, казнь Кортино ознаменовала конец деятельности «Гардуны» в Испании. Однако некоторые ее традиции перешли по наследству к тайным организациям новейшего времени, действовавшим на Пиренеях уже в XX веке. Так, в разгар Гражданской войны 1936–1938 годов элитные воинские части фашистов, развязавших мятеж против Испанской республики, нередко шли в бой под девизом «Помни о Святой Мадонне Кордовской!», то есть о небесной покровительнице «Гардуны», упоминание которой призвано было подчеркнуть «богоугодный характер» сторонников Франко и врагов «безбожных социалистов и коммунистов».

Старинный пароль «Гардуны»: «Муэрто а лос марраньос!» («Смерть свиньям!») сделался опознавательным знаком тайной нацистской организации ОДЕССА (ODESSA — Organisation der chemaligen SS-Angehorigen — Организация помощи бывшим военнослужащим СС), действовавшей в гитлеровской Германии и союзной ей франкистской Испании еще с конца 1944 года. Задачей ОДЕССы была тайная переброска функционеров СС и правившей партии Третьего рейха НСДАП из проигрывавшей войну Германии в формально нейтральные страны Латинской Америки — Аргентину, Чили, Парагвай, где в то время у власти стояли военные режимы, симпатизировавшие нацистам. Но, в отличие от германского рейха, католическая церковь в этих странах имела весомый авторитет — именно как сила, противостоявшая «красным безбожникам». Не случайно около 1949 года сразу в нескольких латиноамериканских государствах были учреждены формально добровольные, но поддерживаемые местными властями и церковью дружины «добрых католиков», получившие название «Гардуна» и принявшие активное участие в подавлении социальных возмущений 1940—1950-х годов.

Сама Испания стала прибежищем для гитлеровских преступников с 1950-х годов, когда руководство западных держав — былых союзниц СССР во Второй мировой войне — постепенно свернуло шедшие в первые послевоенные годы активные розыски беглых нацистов. Многие из них под собственными фамилиями обосновались в Испании, где прочно держался военный режим генерала Франко. Так, еще с 1952 года в Мадриде поселился «главный диверсант Третьего рейха», оберштурмбанфюрер (подполковник) СС Отто Скорцени, фактически отпущенный восвояси из американского лагеря военнопленных в Дармштадте 27 июля 1948 года. Именно Скорцени принял самое активное участие в деятельности в Испании как подпольной организации «ОДЕССА», так и вполне легально учрежденного в 1952 году в Западной Германии объединения ХИАГ (HIAG — Hilfsorganisation auf Gegen-seitigkeit der Waffen-SS — Организация помощи бывшим солдатам войск СС).

Вслед за недобитками из «черного ордена СС» в Испанию в конце 1950-х годов устремились на жительство темные личности из окружения бывшего кубинского диктатора Батисты, свергнутого тогда революцией Фиделя Кастро. С начала 1960-х годов во франкистской Испании обрели убежище и активисты французской радикально-военизированной правоэкстремистской группировки ОАС (OAS — Organisation de l`Аrmeе Secrete — Организация секретной армии), боровшейся за сохранение Алжира как колонии Франции.

С 1958 по 1963 годы участники ОАС, костяк которой составили профессиональные военные из частей французских колониальных войск в Алжире, организовали там и во Франции несколько тысяч терактов против сторонников предоставления Алжиру независимости. Боевики ОАС тринадцать раз покушались на президента Французской Республики Шарля де Голля. Но в итоге Алжир получил-таки независимость в 1962 году, а структуры ОАС частично самораспустились, частично были разгромлены французской полицией и спецслужбами.

Активисты ОАС с немалым подпольным стажем вслед за ветеранами кубинской охранки времен Батисты оказались востребованы в Испании в начале 1970-х годов. Именно тогда Отто Скорцени вместе со скрывавшимся после войны в Аргентине и на Ближнем Востоке, а в 1971 году обосновавшимся в испанской курортной местности Албу-фейра Герхардом Хартмутом фон Шубертом — ближайшим сподвижником «главного идеолога Рейха» Йозефа Геббельса, основали организацию «Паладин». Она предназначалась для внезаконной насильственной борьбы как с нараставшим в Испании левым движением, так и с террористической организацией баскских сепаратистов ЭТА («Эускади та Аскатасуна» — «Страна Басков и свобода»).

Именно «Паладину» приписывают ряд громких терактов, совершенных в Испании в 1970-х годах. «Паладина» подозревали в убийстве президента футбольного клуба Малаги Антонио Родригеса Лопеса, считавшегося одним из главных спонсоров ЭТА, в проведении серии из 30 взрывов в административных учреждениях Мадрида в июле 1976 года, в расстреле 24 января 1977 года четырех адвокатов-социалистов и секретаря в юридической конторе на столичной улице Аточа… Однако демократические реформы в Испании, начавшиеся после кончины диктатора Франко в 1975 году, вынудили испанские власти добиться формального прекращения деятельности «Паладина».

На смену этой организации, считавшейся духовной наследницей «Гардуны», бессудно расправлявшейся над противниками власти и церкви в средневековой Испании, пришли испанские «эскадроны смерти». В секретных документах испанских спецслужб их официально именовали Grupo Antiterrorista de Liberation — Антитеррористические группы освобождения (АГО). Руководство МВД Испании создало их в начале 1980-х годов для внесудебных ликвидаций боевиков правого крыла ЭТА, развернувших с начала 1970-х годов свою террористическую деятельность по всей Испании. За последние 30 лет жертвами ЭТА пали больше тысячи человек, включая испанского премьер-министра адмирала Каррера Бланко, убитого баскскими террористами в 1973 году.

Руководители спецслужб уже демократизировавшейся Испании начала 1980-х годов не имели законных способов для борьбы с экстремистами из ЭТА, скрывавшимися в сопредельных странах — Португалии, Италии и особенно во Франции, на территории которой живет до 30 процентов басков. И тогда в Мадриде было принято решение о ликвидации закордонной сети ЭТА руками агентов АГО, вербуемых в уголовном мире и ультраправых организациях, унаследовавших традиции «Паладина». Но вышло так, что агенты АГО, получив покровителей в испанских спецслужбах, принялись использовать свои «особые полномочия» для своекорыстной и откровенно преступной деятельности.

В июле 1988 года в результате охватившего Испанию правительственного кризиса, вызванного разоблачениями деятельности АГО, за решетку попали не только боевики-ликвидаторы «Антитер-рористической группы», но и опекавшие их чиновники МВД Испании. Начатое тогда следствие установило, что за время существования АГО с 1983 по 1987 годы ее агенты во Франции и Португалии совершили там как минимум шесть покушений, жертвами которых стали 27 человек. В том числе 7 человек, не имевших никакого отношения к ЭТА, но уничтоженных боевиками АГО то ли по ошибке, то ли в их собственных корыстных интересах. Ведь, как уже говорилось, в АГО, как некогда в «Гардуну», вовлекались откровенные уголовники, например, такие, как известный в Испании банковский грабитель, специалист по устройству подкопов под хранилища ценностей Луис Кааманьо.

Летом 1988 года Кааманьо был задержан в Лиссабоне при попытке устроить побег из столичной тюрьмы «Монсанту» по прорытому им подземному ходу для арестанта по имени Жан-Филипп Лабад — известного французского террориста и, по совместительству, «гуапас» — руководителя одной из боевой групп АГО. Сам Лабад был арестован после того, как нанял в Португалии и послал во Францию четырех португальцев, поручив им уничтожить нескольких политических руководителей ЭТА. Однако наемники, имевшие высокую квалификацию телохранителей (двое из них на момент ареста официально числились… охранниками посольства США в Лиссабоне), провалили порученное им задание, попавшись в руки французам, по запросу которых в Португалии и был задержан Лабад, а затем и пытавшийся освободить его Кааманьо.

Впрочем, следует отметить, что после задержания прибывших из Испании агентов-ликвидаторов АГО французские спецслужбы наконец-то пошли навстречу испанским коллегам, перестав игнорировать деятельность обосновавшихся во Франции эмиссаров ЭТА. В том же 1987 году во Франции было задержано 92 баскских активиста. 55 из них позднее были переданы судебным властям Испании, разыскивавшим скрывавшихся во Франции басков за причастность к терактам на их исторической родине.

Летом 1991 года в Мадриде прошел судебный процесс по делу покровителей АГО в испанских государственных ведомствах. Главными обвиняемыми на суде оказались бывшие высокопоставленные чины МВД Испании Хосе Амедо и Мигель Домингес, непосредственно контактировавшие с Лабадом и другими исполнителями. Тогда они приняли на себя всю вину за преступления, совершенные их «протеже», выгородив выступавшего на суде в качестве свидетеля отставного министра внутренних дел Испании Хосе Бариононуэво. Правда, он вынужден был признать наличие в своем ведомстве в 1980-х годах неких тайных фондов, из которых МВД оплачивало кровавые акции АГО, подобно испанской Святой Инквизиции, некогда платившей «Гардуне».

Но в итоге экс-министр отделался легким испугом, а вот оба его бывших подчиненных были приговорены по совокупности их грехов, как организаторы политических убийств и других преступлений, к 108 годам лишения свободы. Так, суд признал, что Амедо и Домингес были причастны к убийству двух 20-летних баскских пареньков Хосе Игнасио Сабала и Хосе Антонио Ласа, которые симпатизировали идеологии ЭТА, но не имели никакого отношения к ее террористической деятельности. С ведома Амедо и Домингеса подручные террориста Лабада захватили несчастных юношей на французской стороне границы с Испанией, долго и страшно пытали их, дознаваясь о местонахождении боевиков ЭТА, а затем прикончили их выстрелами в затылок и закопали в лесу, присыпав тела известью…

Скандал вокруг осужденных Амедо и Домингеса вспыхнул с новой силой в 1994 году, когда они, уже отбывая наказание, обратились с жалобой в испанский парламент. Якобы еще до суда им обещали уплатить по 800 тысяч долларов единовременно, а также установить их женам пожизненные «пенсии» в размере 3 тысяч долларов в месяц. В обмен оба полицейских должны были хранить на суде молчание о том, кто именно из высших руководителей страны отдавал указания для АГО. Однако после приговора узникам, выполнившим свою часть соглашения, недодали обещанных им денег. И тут они уже не смогли молчать, недвусмысленно намекнув на причастность к деятельности АГО как бывшего главы МВД Бариононуэво, так и самого премьер-министра Испании, лидера партии социалистов Фелипе Гонсалеса.

Разоблачения Амедо и Домингеса вызвали в Испании новый парламентский кризис, следствием которого стала отставка правительства социалистов Гонсалеса, правивших в Испании с 1981 года. Однако все попытки знаменитого испанского борца с коррупцией и злоупотреблениями в верхних эшелонах власти следственного судьи Балтазара Гарсона привлечь Гонсалеса к ответственности за покровительство деятельности АГО так ни к чему и не привели.

И все же главной преемницей и наследницей традиций «Гардуны» считают не названные выше политико-террористические группировки из испаноязычных государств, но одну из наиболее крупных и известных преступных организаций Италии, именуемую «Каморра» (исп. саmorrа — драка, ссора). Историки датируют ее зарождение XVI веком, когда Неаполь в составе Королевства обеих Сици-лий перешел под правление испанской короны. Расцвет «Каморры» как тайного преступного сообщества относят к 1820—30-м годам. К тому времени «Гардуна» в Испании свернула свою деятельность, а ее уцелевшие руководители вынуждены были либо уйти в подполье, либо покинуть страну. По всей видимости, часть их обосновалась именно в Неаполе, где еще со времен Средневековья существует и имеет самую скверную репутацию так называемый Испанский квартал — район, граничащий с главной торговой улицей города Виа Толедо.

Надо отметить, что задолго до «Каморры» в различных исторических областях Италии, раздробленной тогда еще на отдельные суверенные владения, действовал ряд организаций, практиковавших террор и насилие. Вот что писал о них автор созданного в начале XX века фундаментального труда о тайных обществах Чарльз Уильям Гекерторн: «В 1185 году при бракосочетании принцессы Констанции, дочери короля Сицилии Рожера с будущим императором Германии Генрихом VII, было случайно открыто существование нечестивой секты, называвшей себя «Мстителями» и в своих ночных собраниях объявлявшей всякое преступление законным, если оно совершалось под предлогом общественного блага. Король Рожер приказал провести строжайшее следствие, в результате чего начальник «Мстителей» Аринульфо ди Понте-Корво был арестован и приговорен к виселице с некоторыми из самых виновных своих помощников. Менее виновные были заклеймены железом.

В начале XIX века в народе бытовало мнение, что тайное общество «Мстителей» еще не прекратилось в Сицилии и других местах, где известно под новым именем «Беати Паоли» («Блаженный Павел»). Его членов было особенно много в Палермо — и Иосиф Аматоре, повешенный 17 декабря 1704 года, был один из них. Джиролама Ам-мирата, финансовый контролер, также принадлежал к этому обществу и подвергся смерти 27 апреля 1725 года. Многие погибли если не по приговору суда, то от кинжалов своих сообщников. Знаменитый Вито Витуццо из Палермо был последним из негодяев, составлявших общество «Беати Паоли». Он избежал виселицы лишь потому, что отстал от дурной жизни и целые дни проводил в церкви»! 16].

В одном ряду с упомянутыми Гекерторном «Мстителями» и «Беати Паоли», существовавшими на юге Италии, можно упомянуть и действовавших с XIV по XVIII век на севере Апеннинского полуострова так называемых «бравое» — наемных убийц на службе Венецианской республики. Как и «Гардуна» с «Каморрой», бравое имели свою иерархию и внутренние правила, регламентировавшие, к примеру, «размер минимальной оплаты» их «труда». Излюбленным орудием бравое считался длинный и тонкий стилет, хотя, при надобности, они могли пользоваться и удавкой. Исполняя порученные им «заказы», бравое обычно прятали оружие под темными плащами, а свои лица — под белыми полумасками, вообще популярными в Венеции с ее знаменитыми карнавалами. Как и в случае с «Гардуной», исчезновение тайной корпорации этих убийц по найму было вызвано изменениями социально-политического устройства Венецианской республики, с которыми сошла на нет и былая нужда в бравое.

Что до «Мстителей» и «Беати Паоли», то, несомненно, их деятельность имела много общего и была напрямую связана с печально знаменитой сицилийской мафией, впервые упомянутой в хрониках IX века н. э. В отличие от них, утвердившаяся в Неаполе «Каморра» изначально имела ряд присущих только ей особенностей. Та же мафия (она же «Коза Ностра», что переводится с итальянского как «Наше дело») или, скажем, «Ндрагетга», действующая с начала XX века в итальянской провинции Калабрия, исторически сформировалась в бедных аграрных регионах Италии и «решала вопросы», связанные прежде всего с земельными отношениями. Тогда как «Каморра» появилась в крупном торгово-портовом городе и паразитировала на его нелегальных, а зачастую и на легальных промыслах.

Так, еще в начале XIX века каморристы облагали данью притоны Неаполя, местных контрабандистов, грабили путешественников, насильно навязывали свои услуги «охранников» приезжим купцам. При этом в «Каморре», как некогда в «Гардуне», существовала своя внутренняя иерархия. На ее нижней ступени стояли кандидаты на вступление в общество, именовавшиеся «Пичийото ди Граппо». Обычно они могли претендовать на прием в «Каморру» лишь после года добровольного служения ей в качестве агентов. Разумеется, кандидат был обязан быть «добрым католиком». Что до его лояльности к австрийской династии Бурбонов, правивших Королевством обеих Сицилий, куда с 1504 по 1860 годы с небольшими перерывами входил сам Неаполь и окружавшая его историческая область Кампания, то от претендента не требовалось быть поклонником, либо, напротив, противником Бурбонов.

В назначенную ночь кандидата приглашали на заседание «первичной ячейки» «Каморры», состоявшей из двух-трех десятков человек и возглавляемой председателем — «Викарио» (их также именовали «капорежиме» — правители). Вместе с секретарем и казначеем ячейки председатель садился за стол, на котором были загодя разложены кинжал, пистолет, стакан с отравленным вином и ланцет хирурга. Этим ланцетом он вскрывал вену на правой руке кандидата, который брал ею со стола стакан с ядом, подносил его к губам и, не прихлебывая из него, произносил страшную «клятву верности». Подразумевалось, что в случае ее нарушения любое вино, выпитое клятвопреступником, станет для него смертоносным ядом. После того, как претендент заканчивал клятву, «Викарио» брал со стола пистолет и выстрелом из него разбивал стакан с отравой, а затем вручал новичку кинжал, делавшийся не просто его личным оружием, но и знаком принадлежности к рангу «джионкамоти» или же «новичков».

Следующая, более высокая ступень членства в «Каморре» именовалась «пичиетти» и была открыта лишь для тех участников организации, которые пробыли в «новичках» от 3 до 6 лет и совершили по приказу руководителей хотя бы одно убийство. Достигнув возраста 35–40 лет, они обычно переходили в самый почтенный разряд «камористи» — хранителей традиций организации, воспитателей ее молодого пополнения. Именно из них избирались руководящие кадры «Каморры» — те же председатели, казначеи и секретари. Верховным управляющим органом «Каморры» был нерегулярно собиравшийся Великий Совет. В промежутке между его заседаниями всю полноту власти в организации имел Великий Мастер. Это наименование «крестного отца» преступной структуры было позаимствовано «Каморрой» у монашеских орденов, как бы подчеркивая особую ее приверженность католической вере.

Считается, что первый серьезный удар по «Каморре» был нанесен австрийскими властями Неаполя при подавлении национальной революции, вспыхнувшей там в 1820–1821 годах. Ее главной движущей силой являлись отряды-«венты» революционеров-карбонариев, объединявшие по всей области Кампания в общей сложности до 300 тысяч человек. Неудивительно, что интересы карбонариев и каморристов нередко пересекались. К примеру, когда речь шла о контрабандном ввозе в Неаполь оружия для революционного подполья. Поэтому провалы идейных борцов за независимость порою влекли за собой аресты сотрудничавших с ними по коммерческим соображениям «деловых людей» из «Каморры». Однако двум этим категориям арестованных австрийцами неаполитанцев была уготована разная участь. Первых ждали долгие годы тюрем и каторги, тогда как тогдашнему Великому Совету «Каморры» удалось в 1822 году выторговать у властей прощение для арестованных собратьев-каморристов в обмен на данное австрийцам обещание впредь помогать им.

До освобождения Неаполя из-под власти Бурбонов в 1860 году именно «Каморра» играла в городе и его окрестностях роль своего рода «эскадрона смерти», действуя там, где формальные законы ограничивали тяжесть ударов австрийской полиции по местной оппозиции. Почти четыре десятилетия убийцы-«пичиетти» творили бессудные расправы над таившимися от властей карбонариями. Начальники их группировок вымогали деньги у зажиточных неаполитанцев, подозреваемых в симпатиях к революционерам, угрожая донести властям об их настроениях, если жертвы отказывались платить. Именно в ту эпоху «Каморра» представляла собой организацию, о которой через сто лет упомянул в своей обвинительной речи на процессе «троцкистско-бухаринского блока» в 1937 году тогдашний генеральный прокурор СССР А. Я. Вышинский, имевший еще дореволюционное университетское образование: «…Перед нами на скамье подсудимых — в буквальном смысле слова шайка бандитов, грабителей, подделывателей документов, диверсантов, шпиков, убийц! С этой шайкой может сравниться лишь каморра, объединявшая итальянских вельмож, босяков и уголовных бандитов…»[17].

Неудивительно, что уже в 1862 году, всего через два года после присоединения Неаполя и Королевства обеих Сицилий к объединенному Итальянскому королевству, новые городские власти Неаполя, среди которых хватало патриотов, пострадавших от «Каморры» при прежнем режиме, всерьез ополчились на нее. Тогда были арестованы и осуждены не одни ее киллеры, но и ряд главарей. С того времени «Каморра» уже не претендовала на особую политическую роль и на долю в прибылях крупного неаполитанского бизнеса, переключившись на контрабанду спиртного и табака, «покровительство» игорным притонам и борделям Неаполя, рэкет мелких торговцев, рыбаков, извозчиков.

Подробное представление о деятельности «Каморры» конца XIX века дают воспоминания посещавшего тогда Неаполь писателя из России М. А. Осоргина: «Каморра имеет своих сановников, свои уставы, свое ученичество, свои испытания, свои степени дворянства, Ее закон — право сильного, ее конечная цель — эксплуатация слабого сильным; собрания каморристов происходят на галерах, в игорных домах, в казармах, в дурных местах, их место действия — везде. Каморристы не имеют им одним свойственного костюма: они встречаются в лохмотьях среди улиц, их также видишь изящно одетыми на публичных гуляниях.

Это общество делится на два больших отделения: внутренние и иностранные дела. Путешественники, багажи, дилижансы, железные дороги, пароходы, отели и т. д. принадлежат ко второму отделению, первые разветвляются до бесконечности, смотря по сущности работы. К одному из этих разветвлений относится то высокое искусство воровать, которое не имеет себе подобного в свете, что очень хорошо знают иностранцы. Вор, прослушавший курс в Неаполе, может быть всюду принят; он может, способом только ему свойственным, сделать платок, часы, портмоне и т. д. Это не вор, это почти артист, любящий искусство для искусства.

Другому разветвлению предоставлены азартные игры. Члены его считаются артистами в подменивании игральных карт — они умеют отлично обыгрывать игрока или заплатить ему фальшивыми деньгами. Они встречаются большей частью в кафе-ресторанах, у биллиарда, хорошо одетые, причесанные, услужливые, с улыбкой на губах и всегда полными карманами.

Каморристы, занимающиеся воровством, поистине бесчисленны. Но как бы их ни было много, им все-таки нужна помощь этой толпы хромых, кривых, прокаженных, слепых, более или менее действительных, нищенствующих днем и спящих ночью на открытом воздухе по улицам Неаполя. Нищие попрошайки «лаццарони», которых ошибочно считают трудящимися для себя, в самом деле только помогают каморристам, от которых получают плату. Для всевозможных случайностей у них есть свой условный крик: когда они слышат мерный шаг патруля, они мяучат; если они вздыхают, значит, идут два обхода; если идет один человек, они кричат по-петушиному; они чихают, если прохожий — бедняк, и читают громко молитву «Аве Мария», если заметят того, кого ждут.

Контрабанда составляет еще одно из разветвлений каморры, даже из самых значительных, которые находятся в наилучших отношениях с таможенными чиновниками. Наконец, есть такие каморристы, которые спекулируют кредитными письмами. Другие укрывают краденое, делают фальшивые ключи, берут в месяц сто процентов, ловко овладевают контрактами, вмешиваются в продажи, тяжбы, в сделки под предлогом своих услуг, но, в сущности, чтобы всем воспользоваться.

Те из каморристов, которые ведают иностранными делами, пребывают большей частью на станциях железных дорог или в гавани. Они всегда безукоризненно одеты, предлагают свои услуги даром и с такой приветливой улыбкой, что мы поневоле их принимаем. В конце же всегда чего-нибудь не достает в туалете дам или из вещей мужчины»! 18].

Примечательное упоминание о неаполитанских нравах и обычаях конца XIX века содержит переписка великого русского композитора П. И. Чайковского с его верным другом и покровительницей баронессой Н. Ф. фон Мекк, датированная 1882 годом, когда Чайковский жил в Неаполе, а его меценатка фон Мекк в Риме. 5 марта 1882 года Петр Ильич писал Надежде Филаретовне: «Дорогой, милый друг! Со мной случилась одна из тех неприятностей, которые никакими средствами, никакой тактикой, основанной на опытности, предотвратить нельзя в такой стране, как Италия вообще и в Неаполе в особенности. После недельного пребывания на вилле Postiglione я спросил счет, и мне принесли нечто, изумившее и возмутившее меня до крайности. Я очень обстоятельно и подробно условился с хозяином насчет того, что нам нужно и сколько нужно за это платить. Представьте, что этого уговора, к сожалению, не написанного на бумаге, как будто и не бывало. Счет был вдвое больше той цены, на которую мы согласились. Разумеется, я заплатил, ибо совершенно бесполезно было доказывать мошеннику, что он поступил бесчестно, и спорить о десятках франков мне с ним не хотелось.

Но на другой же день, т. е. вчера, мы переехали в город, в Hotel Metropole. Мне очень жаль виллы Postiglione. Хотя она была на расстоянии часа ходьбы от центра города, и это представляло большое неудобство, но зато ничего лучшего нельзя было представить себе в отношении положения, тишины, простора! Тем не менее, я рад, что выбрался из этого вертепа разбойников, где, в довершение всех неприятностей, хозяин и его помощник наговорили мне дерзостей на прощанье. Еще никогда ничего подобного со мной не случалось, и я был бы страшно расстроен, если б не сказочная красота Неаполя, моря, Везувия…»[19].

Ответ баронессы гласил: «Как мне жаль, мой милый друг, что Вам пришлось лишиться пребывания в Postiglione. Но какие мошенники эти итальянцы: в Неаполе они все каморристы, так что нечего было посылать министра внутренних дел уничтожать каморру в Неаполе и мафию в Палермо; надо весь Неаполь и Палермо смести с лица земли…»[19].

Итальянские уголовные хроники отмечали массированные кампании против «Каморры», предпринятые властями в 1873, 1877, 1885, 191 1-м годах. Каждый раз под арест, а затем на скамью подсудимых попадали не одни рядовые члены, но и главари организации, которая, тем не менее, вновь и вновь восстанавливала свое влияние, подобно ящерице, отращивающей новый хвост взамен оторванного.

Благополучно пережив Первую мировую войну, «Каморра», как и другие преступные организации Италии, практически прекратила свою деятельность с середины 1920-х годов, когда у власти в стране упрочился фашистский режим дуче — Бенито Муссолини. «Полигоном» борьбы диктатора с организованной преступностью стала Сицилия, префектом-губернатором которой в октябре 1925 года Муссолини назначил своего эмиссара Чезаре Мори, получившего практически неограниченные полномочия.

Еще до отъезда на Сицилию Мори удалось выманить в Рим якобы для «личной аудиенции у дуче» и арестовать там одного из крестных отцов сицилийской мафии, и, по совместительству, мэра коммуны Пиана-де-Грей Чиччо Куччио Касция. Затем новый «хозяин Сицилии» отправился к месту своей службы в столицу острова Палермо в сопровождении команды лучших сотрудников действовавшего в МВД Италии с 1919 года «Отдела общих и тайных дел», а также агентов формально подотчетной МВД с 1926 года службы безопасности фашистской партии ОВРА (OVRA — Opera Vigilanza repressione antifascismo — «Институт надзора и подавления антифашистского движения»).

Взаимный контроль и недоверие двух силовых структур, попавших в подчинение к Мори, стали гарантией их невосприимчивости к угрозам и подкупу со стороны рядовых мафиози Сицилии. Для борьбы с ними Мори получил личное разрешение Муссолини на «применение внесудебных методов». На практике это означало, что агенты «антимафии» пытали задержанных электротоком, не давали спать, жестоко избивали их, а иногда расстреливали одного-двух боевиков мафии при задержании, дабы сразу сломать и заставить разговориться их товарищей. По одному подозрению в укрывательстве мафиози целые семьи сицилийцев отправлялись в концлагеря на Липарских островах.

Эти жестокие методы Чезаре Мори вынудили многих мафиози Сицилии впервые за тысячу лет существования их преступной организации нарушить пресловутую «Омерту» — «закон молчания», нарушение которого обычно каралось смертью от дробового заряда, пущенного в предателя из крупнокалиберного обреза сицилийских пастухов — «лупары». Людям Мори удалось арестовать двоих главарей мафии — дона Вито и дона Кало, отвечавших за связь «Почтенного сообщества», как именуют организацию сами мафиози, с «крышей» в ближнем окружении Муссолини в Риме.

Но именно этот успех Чезаре Мори обусловил его почетную отставку и отзыв с Сицилии в октябре 1929 года. «Команда Мори» распалась, чрезмерно разговорчивый со следствием престарелый дон Кало умер в карцере тюрьмы Палермо, а более стойкий дон Вито был отпущен на свободу «за недостатком улик» новым префектом. Остальные вожаки мафии, включая печально знаменитого дона Вито Дженовезе, бежали в США, где действовавший с 1919 по 1933 год «сухой закон» открывал им широкие возможности обогащения. То же самое происходило, хотя и не в столь крупных масштабах, с неаполитанской «Каморрой». Так что к началу Второй мировой войны в 1939 году итальянцы сами всерьез заявляли о «конце организованной преступности», которая, как показывает не только история Италии, всегда проигрывает в соперничестве с тоталитарным государством, принимающем на себя ее законы и обычаи.

Тем не менее, «Каморра», как и «Коза Ностра», возродилась на исторической родине уже к концу 1940-х годов, когда в Италию и особенно в ее портовые города хлынули инвестиции из Америки, а демократизация политической системы страны повлекла за собой заметное «смягчение» борьбы государства против преступности. Именно тогда в Неаполе сформировалась организация, получившая название «Новой Каморры» и сохраняющая до настоящего времени ряд характерных лишь для нее черт.

В отличие от той же «Козы Ностры» и «Ндра-гетты», «Каморра» уже давно не является единой структурой с вертикальной системой управления, а представляет собой совокупность 5–6 конкурирующих друг с другом кланов, состоящих из 120–130 групп, объединяющих 6500–8000 активных членов и соперничающих за влияние и прибыли по всей окружающей Неаполь области Кампания. Постоянные междоусобные войны внутри «Каморры» ведут к частым потерям не только в рядах ее боевиков, но и в командном составе, бреши в котором заполняются их ближайшими родственниками. Среди них (и это является исключительной особенностью «Каморры»!) важную и нередко руководящую роль играют женщины. Не случайно в списке «20 самых опасных уголовных преступников мира», составленном международной полицейской организацией «Интерпол» в конце 1990-х годов, значились сразу две неаполитанки — Розетта Кутоло и Кармела Джулиано.

Розетта Кутоло приходится родной сестрой Рафаэле Кутоло, приговоренному в 1989 году по совокупности своих грехов к семи срокам пожизненного заключения! Отправившись в тюрьму, он передал бразды правления «семьей», насчитывавшей тогда сотню боевиков, Розетте. Уже вскоре за свое хладнокровие и решительность она получила прозвище «Ледяные глаза». Именно ей приписывали организацию похищения члена итальянского парламента Киро Кирилья, которое наделало в свое время много шума. Но доказать причастность Розетты к этой акции так и не удалось. До сих пор Розетта живет на свободе в семейном замке из 140 комнат вместе с невесткой — второй супругой брата Иммаколатой Иаконой.

Рафаэле Куттоло женился на Иммаколате в 1983 году после того, как его жена и сын от первого брака пали жертвами покушений, организованных против самого Рафаэле. Летом 2000 года бессрочный узник Куттоло решился вновь обзавестись потомством. Но поскольку жесточайший режим содержания в тюрьме не позволяет ему иметь свиданий даже с супругой, он был вынужден прибегнуть к технологии искусственного оплодотворения, передав на волю для Иммаколаты специальный контейнер со спермой. Правда, для этого ка-морристу пришлось сначала получить персональное дозволение католического архиепископа Неаполя, что иллюстрирует характерные именно для «Каморры» традиционно трепетные взаимоотношения с католической церковью.

Сверстница Розетты Кутоло Кармена Джулиано унаследовала власть над своим семейным кланом от пожизненно засевшего в тюрьму мужа, Луиджи Джулиано, после того, как в декабре 2000 года в тюрьму попала предыдущая атаманша клана, сестра Луиджи 44-летняя Эрминия Джулиано, прозванная «Селестой». До конца 1990-х годов в их семье царили сугубо «патриархальные» порядки. Но после того как была последовательно арестована и осуждена вся мужская половина фамилии Джулиано, братья Джильельмо, Кармино по прозвищу «Лев» и «Малютка» Луиджи (он же «Король»), управление кланом перешло в нежные, но твердые женские руки. Именно под руководством Эрминии Джулиано ее семья выстояла в междоусобной войне с кланом Кутоло, стоившей обеим враждующим сторонам нескольких сотен бойцов, павших на разборках 1990-х годов.

Ордер на арест Эрминии Джулиано был выписан прокуратурой Неаполя в начале 2000 года, но почти год ей удавалось скрываться от правосудия. И все же ее подвела общая для всех итальянцев любовь к семье. В католическое Рождество накануне 2001 года отряд полицейского спецназа Неаполя учинил внезапный ночной рейд на квартиру дочери «Селесты». Обыскав все помещения, спецназовцы обнаружили небольшой тайник, примыкавший к кухне. Раздвижная дверь, через которую в него можно было проникнуть, была заставлена посудным шкафом. В этом тайнике и пряталась «Королева Клана», арест которой министр внутренних дел Италии Энцо Бьянко назвал «отличным рождественским подарком для жителей Неаполя».

Но «свято место» не долго оставалось пусто. Руководство преступным сообществом Джулиано, также именуемым «Братство чести», в начале 2001 года приняла, как уже говорилась выше, супруга Луиджи — Джулиано Кармела. В отличие от свояченницы Эрминии, Кармела Джулиано не таится от правосудия, проживая с детьми и внуками в особняке в центре Неаполя и изображая особу, посвятившую себя одним лишь хлопотам по дому. Однако полиция считает, что именно она стоит за многими преступлениями, совершаемыми в городе.

Косвенно это подтверждает и недавнее интервью, данное корреспонденту лондонской газеты «Санди телеграф» самой Кармелой. В разговоре с журналистом она заявила: «…Некогда мой муж занимался не совсем праведными делами, но теперь Луиджи стал совсем другим человеком, истовым католиком, готовым в любой момент держать ответ перед Богом». А раз ни Луиджи Джулиано, ни другие его родственники-зеки не имеют сейчас желания и, главное, возможности, грешить посредством руководства «семейным предприятием», которое, тем не менее, продолжает свою деятельность, то метод исключения делает наиболее вероятной подозреваемой в этих грехах именно Кармелу Джулиано.

Забавная деталь — «Король» Луиджи Джулиано является не только «добрым католиком», но и страстным футбольным болельщиком, в друзьях которого ходил сам Диего Марадона! А еще Джулиано выказал себя неплохим певцом-любителем. Незадолго до ареста он даже записал в студии песню, исполненную им дуэтом с одной из звезд итальянской «попсы» Джиджи д’Алессио. В 2001 году, уже после суда над «Королем», против 35-летнего певца Джиджи было заведено отдельное уголовное дело по его обвинению в связях с «Каморрой». Однако, поскольку д’Алессио пел дуэтом не с одним Джулиано, но и с нынешним (на момент написания этих строк) премьер-министром Италии Сильвио Берлускони, поп-кумир в итоге отделался легким испугом. Как и его старший и гораздо более известный коллега из США — знаменитый эстрадный певец Фрэнк Синатра, которого в 1960-х годах также подозревали в связях с итало-американскими гангстерами из «Коза Ностры», но так и не подвергли никаким наказаниям.

Нынешние подозрения полиции отравляют жизнь, но не грозят лишением свободы как «соломенной вдове» Кармеле Джулиано, так и Пунетте Мареска — вдове главаря еще одной неаполитанской «семьи» Паскалоне Нолла. Собственноручно расстреляв в упор в центре Неаполя убийцу своего мужа, Мареска продолжила дело усопшего супруга. Ее примеру следует и другая «черная вдова» Анна Манца, ныне проживающая под круглосуточной охраной людей «Каморры» на своей вилле под Неаполем, оцениваемой в полтора миллиона долларов. Гораздо меньше повезло неаполитанке Терезе Девиато. После внезапной смерти мужа Антонио она не только с успехом продолжила налаженный им рэкет, но сумела вместе с подручными, в числе которых было несколько ее сестер, взять 13 банков! Лишь при попытке ограбления четырнадцатого ее удалось схватить и засадить в тюрьму. После двух с лишним лет пребывания на нелегальном положении туда же (т. е. на нары) отправилась 50-летняя Мария Личчарди, арестованная в июне 2001 года в пригороде Неаполя Мелито. До того она успешно заменяла на посту «Caporegime» двух своих ранее осужденных братьев.

Кроме арестов, «крестные матери» «Каморры» не застрахованы и от пуль соперниц. Разразившаяся в феврале 1998 года «война» между «семьями» Контини и Мадзарелла всего за десять дней сократила эти группировки на десять человек. Среди них оказались три женщины и 14-летний подросток, сраженный во время перестрелки… у ворот неаполитанской тюрьмы «Поджореале», где содержатся члены обеих преступных «фамилий». Вспыхнувшее в мае 2002 года на шоссе под Неаполем ночное сражение между пассажирами автомобилей, принадлежавших «семьям» Кава и Грациано, унесло жизни трех женщин из этих враждебных кланов. Еще две пассажирки гангстерских лимузинов были ранены.

Однако все приведенные выше примеры отнюдь не значат, что «Каморра» феминизировалась до того, что мужчины окончательно уступили все командные высоты в организации слабому полу. До последнего времени на свободе и у власти в «Каморре» оставалось несколько лидеров, твердо, по-мужски правивших ею в 1980—90-х годах. Именно в минувшие двадцать лет были заложены основы новых направлений деятельности «Каморры», которой она продолжает заниматься и в наступившем XXI веке.

В этой связи не могу не удержаться от соблазна процитировать «Правду» — главную газету бывшего СССР. Ее номер от 1 марта 1982 года содержит любопытную заметку: «РИМ. 28. (Соб. корр. «Правды»). В это утро в Неаполе остались закрытыми двери продовольственных, мясных, булочных, других магазинов, кафе, баров в знак протеста против гнета «каморры» — так называется местная мафия. «Каморра» облагает практически всех торговцев «налогом на спокойствие». Речь идет о постоянном вымогательстве. Строптивые подвергаются немедленной расправе. Аппетиты «каморры» все время растут. Только за одну неделю зарегистрировано 54 случая вымогательств. А сколько еще человек не решилось заявить, опасаясь расправы».

На самом деле, упомянутый. случай из популярной тогда рубрики «Их нравы» отразил самую черную низовую работу «Каморры», осуществляемую ее новобранцами — «рикаттори» (мелкие вымогатели). Тогда как руководство организации уже тогда, в начале 1980-х годов всерьез стремилось поднять ее деятельность на новый уровень. Это относится, прежде всего, к арестованному и осужденному в 1992 году Альфиери Кармино. Именно ему приписывают попытку перестроить организацию по сицилийской мафиозной схеме, превратив ее в жестко структурированное и дисциплинированное сообщество.

По разным причинам Кармино не удалось реализовать эту мечту. Однако он сумел придать деятельности «Каморры» международный размах, наладив партнерство с той же сицилийской мафией по контрабанде сигарет, наркотиков и оружия. Примечательно, что покупателями последней, весьма специфичной категории товара вскоре стали не одни действующие в Европе преступные группировки, но и террористические организации. Во второй половине 1990-х годов их смычка приняла такой тесный характер, что вызвала беспокойство даже у ведущих западных спецслужб. Так, немецкая разведка БНД летом 1998 года предала огласке специальный доклад о продвижении «Каморры» на восток.

По оценкам немецких разведчиков, в отличие от обосновавшихся в Центральной и Восточной Европе (ЦВЕ) группировок организованной преступности из Албании и бывшего СССР, эмиссары «Каморры» проявляют меньше интереса к практикуемым в тех же Германии, Чехии и Польше вымогательствам, торговле наркотиками и оружием, игорному бизнесу и заказным убийствам, хотя не гнушаются и ими. Для неаполитанских каморристов регион ЦВЕ служит прежде всего зоной «отмывания» теневых доходов. Наибольшая часть средств «Каморры» перетекает в Польшу, где пока не отлажен контроль за финансовыми операциями, но строго соблюдается тайна вкладов. По данным информаторов БНД, «грязные» деньги «Каморры» вкладываются в недвижимость, рестораны и пиццерии в районе Варшавы, Познани, Вроцлава и на побережье Балтики.

Что касается способов извлечения нелегальных прибылей «Каморры», то на исторической родине в Неаполе она с присущей ей гибкостью все чаще внедряется в систему государственных заказов. Особенно строительных подрядов, получаемых ка-морристами благодаря их тесным связям с политическими структурами в Кампании и даже в Риме. Наиболее доходным из нелегальных международных бизнесов «Каморры» с 1990-х годов является бартерная деятельность на ее… прародине в Испании. От уже упомянутой в этом очерке организации испанских басков ЭТА каморристы получают крупные партии наркотиков, расплачиваясь за них излюбленным оружием террористов — гранатометами и взрывчаткой.

Участником этих «бартерных операций» был арестованный в Неаполе каморрист Рафаэлле Спи-нелла, согласившийся дать признательные показания в обмен на снисхождение суда к его собственным грехам. По словам Спинеллы, руководитель одного из кланов «Каморры», 70-летний Феличе Бонетти в начале 1999 года лично встречался с двумя руководителями «службы тылового обеспечения ЭТА» — матерыми баскскими террористами Хосе Мигелем Арриета Лопесом и Грасией Морсилло Торресом. В обмен на несколько десятков килограммов кокаина и героина Бонетти обещал снабжать «этаррас», как именуют себя активисты ЭТА, оружием, получаемым «Каморрой» из Пакистана через Чехию.

Признания Рафаэлле Спинелла подорвали созданную «этаррас» репутацию ЭТА как организации, которая сама не имеет ничего общего с наркотиками и даже воюет с их сбытчиками — «торговцами смертью» на территориях, населенных басками. Как оказалось, ряд совершенных «этаррас» громких убийств — к примеру, ликвидация связанного с наркодилерами бывшего футболиста Хосе Антонио Сантамарии в 1993 году — на деле являлись устранениями конкурентов по прибыльному бизнесу.

Показания Спинеллы вынудили испанских и итальянских правоохранителей форсировать совместные действия против тандема баскских террористов и каморристов Неаполя. В 2000 году «Caporegime» Феличе Бонетти был арестован в Мадриде и выдан Италии, где отбывает сейчас пожизненное заключение в тюрьме усиленного режима «Секондильяно». Его партнер Лопес, в свою очередь, был задержан в Мексике и передан испанцам, тогда как его напарница Грасия Торрес до сих пор числится в розыске, оставаясь на нелегальном положении с 1996 года.

Почти одновременно с Бонетти итальянское правосудие пресекло деятельность еще нескольких видных каморристов, подозреваемых в связях с ЭТА. В ноябре 2000 года в деревне Монтефорте Ирпино, расположенной к востоку от Неаполя, был арестован живший там в уединении на съемной вилле 46-летний «священник Чиро Канале», оказавшийся в действительности одним из активнейших членов «Каморры» Сальваторе Джулиано, племянником отбывающих пожизненное заключение трех братьев Джулиано, возглавлявших одноименный клан. Широкомасштабная операция против торговцев «живым товаром», проведенная полицейскими сразу четырех областей Италии — Лацио, Кампании, Ломбардии и Умбрии в апреле 2001 года, увенчалась арестом одного из кураторов этого бизнеса «Каморры» 27-летнего Луиджи Кук-каро.

Наконец, в мае 2001 года сотрудники подразделения по борьбе с организованной преступностью Неаполя арестовали 60-летнего босса «Каморры» Анжело Нуволетти, находившегося в розыске с 1995 года. До последнего времени именно Нуволетти отвечал за связи «Каморры» как с сицилианской «Коза Нострой», так и с околоправительственны-ми кругами в Риме. Считается, что именно он отдал в сентябре 1985 года приказ об убийстве журналиста газеты «Ил Матино» Джанкарло Сиани, проводившего независимое расследование связей тогдашнего итальянского правительства с мафией и застреленного в Неаполе возле своего дома.

Возможно, именно серия арестов лидеров «Каморры» вынудила их остающихся на свободе собратьев искать новых партнеров не только в Европе, но и за ее пределами. Так, уже в январе 2003 года итальянская полиция задержала в Неаполе группу из 28 нелегально въехавших в страну пакистанцев, подозреваемых в принадлежности к одной из исламистских террористических группировок. Во время обыска у них изъяли большое количество взрывчатки, а также географические карты юга Италии и документацию на арабском языке. Итальянские спецслужбы предполагают, что несостоявшиеся террористы планировали устроить несколько взрывов в городе Баньоли, где расположена штаб-квартира Южноевропейского командования НАТО. Примечательно, что пакистанцы были захвачены в старой части Неаполя, которую как раз и контролирует «Каморра». Весьма вероятно, что арабы смогли осесть там именно при содействии неаполитанских криминальных авторитетов, уже отладивших нелегальный канал ввоза оружия из Пакистана в Европу. А если так, то выходит, что «Каморра» — преемница «Гардуны», созданной для борьбы с «неверными арабами-мусульманами» — ради собственных прибылей становится сегодня их союзницей…

Для этого очерка я не смог найти лучшего начала, чем цитата из исторического романа, созданного прекрасным писателем, ощутившим в спокойно-застойной России 1970-х годов тяжесть великих вечных проблем российского бытия, одинаково близких отечеству 1870-х и 2000-х годов. Итак, Юрий Трифонов, «Нетерпение»: «К концу семидесятых годов (XIX века. — М. Т.) современникам казалось вполне очевидным, что Россия больна. Спорили лишь о том: какова болезнь и чем ее лечить? Категорические советы, пророчества и проклятья раздавались в стране и за границей, на полутайных собраниях, в многошумных газетах, модных журналах, в кинжальных подпольных листках. Одни находили причину темной российской хвори в оскудении национального духа, другие — в ослаблении державной власти, третьи, наоборот, в чрезмерном ее усилении, одни видели заразу в домашних ворах, иные в поляках, третьи в бироновщине, от которой Россия за сто лет не могла отделаться…

Да что же происходило? Вроде бы все шло чередом: росли города, бурно раскидывались во все стороны железные дороги, дельцы нагребали состояния, крестьяне бунтовали, помещики пили чай на верандах, писатели выпускали романы, и все же с этой страной творилось неладное, какая-то язва точила ее. Всю Россию томило разочарование. Разочарованы были в реформах, разочарованы в балканской войне, власть разочаровалась в своих силах, народолюбцы разочаровались в народе. Появилось много людей, уставших жить. <…>

Понять, что происходит, современникам не удавалось: не замечая причин, они со страхом и изумлением наблюдали следствия. Лишь десятилетия спустя эта пора душевной смуты, разочарования и всобшего недовольства будет определена как назревание революционной ситуации. А начиналось все это порядочно давно. Еще в те, наверное, времена, когда никому и в голову не могло прийти, что что-либо начинается. В 1866 году… в царя, освободителя и реформатора, стрелял злоумышленник..»[20].

4 апреля 1866 года в Санкт-Петербурге в царя Александра II, гулявшего с небольшой охраной вдоль ограды Летнего сада, стрелял из револьвера террорист-одиночка. Он промахнулся, был тут же схвачен и нещадно бит уличной толпой, вступившейся за «царя-батюшку». На первом допросе стрелок назвался «крестьянином Александром Петровым», однако вскоре стало известно его настоящее имя — дворянин Дмитрий Каракозов. Следствие, предпринятое начальником царской тайной полиции, «III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии», графом Петром Андреевичем Шуваловым, назначенным на эту должность сразу после неудачного покушения Каракозова, установило связь стрелка с тайным кружком «Ад» студентов Московского университета. Возглавлял кружок Николай Ишутин — двоюродный брат Каракозова. 3 сентября 1866 года Каракозов был повешен на Смоленском поле в Санкт-Петербурге. Ишутина, которого суд счел устроителем покушения, приговорили к пожизненному заключению в Шлиссельбургской крепости, где он вскоре сошел с ума. Остальных членов кружка отправили на каторгу в Сибирь.

В мае 1867 года Александр II с большой свитой прибыл в Париж, куда император Франции Наполеон III пригласил тогда всех монархов Европы на открытие Всемирной выставки. 25 мая кортеж двух императоров ехал через Булонский лес, когда неизвестный выстрелил по их карете из пистолета, целясь в Александра II. Пуля попала в голову лошади шталмейстера французского двора, на мгновение прикрывшей линию огня. Схваченный стрелок оказался 20-летним эмигрантом из принадлежавшего тогда Российской империи Царства Польского, механиком Антоном Березовским. Он решил в одиночку убить Александра II в отместку за подавление российскими войсками в 1863 году восстания поляков за независимость и единство Польши. Французский суд приговорил Березовского к пожизненной каторге, от которой его освободила лишь Парижская коммуна 1871 года.

Существует легенда, что после выстрела Березовского Александр II обратился к некоей парижской гадалке, напророчившей ему: «Ваше Величество, Вы переживете семь покушений!». Два из которых тогда уже состоялись.

2 апреля 1879 года в царя, опять-таки гулявшего с небольшой свитой по Дворцовой площади, трижды стрелял еще один террорист-одиночка. При задержании он ранил вахмистра царской охраны и принял бывший при нем яд. Однако врачам удалось спасти его жизнь, а полиции, как и в случае с Каракозовым, установить личность стрелка. Им оказался 33-летний недоучившийся студент, учитель земской школы городка Торопец Тверской губернии Александр Соловьев. Его судили, приговорили к смерти и повесили 28 мая 1879 года. В промежутке между арестом и казнью Соловьева, 5 апреля Александр II подписал указ о введении по всей Европейской России «исключительных мер охраны общественной безопасности». Царским указом вся эта территория разделялась на шесть временных генерал-губернаторств, начальники которых получили права своею властью сажать в тюрьму любого обывателя, заподозренного к причастности к революционному подполью.

Однако «исключительные меры» не смогли предотвратить создание летом 1879 года революционной организации «Народная Воля», исповедовавшей тактику терроризма и избравшей главной мишенью царя Александра II. Поначалу численность террористов не превышала тридцати человек. Но у них была решимость, военные и технические познания, а главное, об их замыслах не было известно III Отделению, не имевшему тогда для этого сил и средств. После того как руководитель III Отделения, генерал-адъютант Н. В. Мезенцев 4 августа 1878 года был смертельно ранен на Михайловской площади Санкт-Петербурга ударом кинжала террориста, отставного армейского поручика, 27-летнего Сергея Кравчинского (Степняка), которому удалось скрыться за границу, сменивший покойного на посту шефа жандармов генерал Н. Д. Селиверстов докладывал царю: «Агентов-сыщиков и вообще агентов в России невозможно найти…»

Действительно, тогда правоохранительным органам России впервые противостояли не кружки говорунов, а профессиональные революционеры-практики, имевшие к концу 1870-х годов как стаж подпольной работы, так и боевой опыт русско-турецкой войны. Такие лидеры «Народной воли» как Андрей Желябов, Лев Тихомиров, Александр Михайлов были просто талантливее их противников из III Отделения и Отдельного корпуса жандармов. Потребовалось время, чтобы в спецслужбах Российской империи появились профессиональные специалисты по борьбе с терроризмом. Но до этого народовольцы успели убить Александра II.

Действуя с размахом, «Народная воля» в самом начале «царской охоты» решила покончить с императором при помощи новомодного динамита, взорвав царский поезд, возвращавшийся осенью 1879 года из крымской резиденции Ливадии в Санкт-Петербург через Москву. Одна из групп террористов взялась совершить подкоп и установить мину под путями на 14-й версте Одесской железной дороги, вторая — под рельсовым полотном вблизи городка Александровска Екатеринославской губернии (с 1921 года — город Запорожье, областной центр Украины), а третья — в Москве, за Рогожской заставой вблизи станции «Москва-Курская».

Первой группой руководил народоволец Михаил Фроленко, уже пять лет живший на нелегальном положении и разыскиваемый полицией за попытку ограбления казначейства в Херсоне, что не помешало ему по подложным документам устроиться путевым обходчиком на ту самую 14-ю версту Одесской железной дороги. Вторую, александровскую группу возглавлял «купец Тимофей Черемисов», он же лидер «Народной воли» Андрей Желябов. Во главе третьей, московской группы стояли «саратовский мещанин Сухоруков с супругой Марьей Семеновной», а в действительности — народовольцы Лев Гартман и Софья Перовская.

Той осенью 1879 года работа одесской группы прошла впустую — царский поезд ушел из Симферополя в Петербург, минуя Одессу. Но он не мог объехать Александровск, куда прибыл 18 ноября. Однако мина, заложенная там народовольцами, так и не сработала. Московской группе повезло больше. Вечером 19 ноября 1879 года она подорвала зарядом, заложенным в подкоп под дорогой, царский состав, приближавшийся к «Москве-Курской». Но это оказался поезд со свитой, случайно пущенный в нарушение протокола впереди именного императорского эшелона. Благодаря тому же милосердному случаю бомба с зарядом в сотню килограммов динамита сработала под четвертым, товарным вагоном состава с фруктами для царского стола. И хотя сильный взрыв сбросил с рельсов восемь вагонов «свитского поезда», никто из его пассажиров серьезно не пострадал.

Три подряд неудачи не обескуражили народовольцев, быстро составивших новый план покушения. Осенью 1879 года лидер сотрудничавшего с «Народной волей» «Северного союза русских рабочих», 24-летний столяр-краснодеревщик Степан Халтурин устроился на работу в хозяйственную часть Зимнего дворца по своей специальности, но под именем «крестьянина Степана Батышкова». Вскоре мастер высшей квалификации Халтурин стал получать самые тонкие заказы на ремонт мебели в личных царских покоях. Изучив планировку и систему охраны Зимнего дворца, Халтурин предложил взорвать царя, заложив мощную бомбу двумя этажами ниже царской столовой — в подвале, где была служебная квартира самого Халтурина и его коллег-столяров. Несмотря на жесткий режим дворцовой охраны, к февралю 1880 года Степану удалось пронести во дворец 50 кг динамита, что составило половину заряда, необходимого для взрыва.

Но именно в тот момент был арестован человек, снабжавший Халтурина взрывчаткой — агент Исполнительного комитета «Народной воли» Александр Квятковский. При обыске у него нашли план Зимнего дворца с крестом, помечавшим царскую столовую. Встревоженная дворцовая охрана учинила повальные проверки обслуги, столяров решили перевести в другое помещение… и Халтурин решил рискнуть. Взрыв динамитного заряда раздался в 6 часов 20 минут вечера 5 февраля 1880 года, когда в столовой должен был идти парадный царский обед в честь приехавшего в Россию немецкого принца, выборного короля Болгарии Александра Гессенского.

Пробив потолочное перекрытие, взрывная волна из подвала разнесла караульное помещение на первом этаже, где в тот день дежурил наряд лейб-гвардии Финляндского пехотного полка. Этажом выше, в царской столовой паркетный пол поднялся бугром, а стены дали трещины, но устояли. Из-под обломков на месте взрыва спасатели-добровольцы извлекли 11 трупов солдат Финляндского полка. Еще 56 гвардейцев и дворцовых служащих были ранены. Но царь и его семья и в тот день не пострадали, задержавшись в приемных покоях в ожидании принца Гессенского.

Скрывшийся Халтурин оставался на свободе до 1882 года, когда он убил военного прокурора Одессы Синельникова, был схвачен, осужден и повешен. Даже после его казни власти не сразу узнали о причастности Халтурина к взрыву в Зимнем дворце, давшему толчок ко многим значимым событиям. В первые дни после взрыва всю столицу Российской империи охватила паника. По Санкт-Петербургу поползли слухи, что 19 февраля 1880 года, в день 25-летия царствования Александра II, совпавший с годовщиной отмены крепостного права, произойдут новые взрывы в разных частях города. Многие семьи на время покидали столицу, оставшиеся делились друг с другом россказнями о готовящемся подкопе под Зимний дворец, о грядущем взрыве на императорской яхте «Ливадия». Докатываясь до Лондона, Берлина и Парижа, эти слухи сбивали курс русских акций на европейских биржах. Отечественная промышленность и торговля несли убытки, клиенты российских банков переводили капиталы за границу.

Взрыв в Зимнем дворце повлек перемены и в верхах власти. 9 февраля царским указом была образована получившая исключительные полномочия «Верховная распорядительная комиссия по охране государственного порядка и общественного спокойствия» во главе с видным полководцем русско-турецкой войны, энергичным генерал-губернатором Харьковской губернии графом Михаилом Тариеловичем Лорис-Меликовым. Но всего через две недели, 20 февраля 55-летний граф едва не пал жертвой покушения террориста-одиночки, подкараулившего генерал-губернатора у его особняка на Морской улице. Однако неопытный стрелок дал три подряд промаха из револьвера, был сбит с ног ударом графского кулака и скручен охраной Меликова. Стрелявший оказался 23-летним конторским письмоводителем Ипполитом Млодецким. Он был связан с «Народной волей», но покушался на Лорис-Меликова без ведома организации. Млодецкий был судим военно-полевым судом в день покушения 20 февраля и назавтра повешен.

А весною 1880 года в Санкт-Петербурге впервые дала знать о себе еще одна тайная организация, призванная, в отличие от «Народной воли», охранять жизнь царя от новых покушений. Однако подробности ее деятельности стали известны лишь много позднее октября 1917 года благодаря архивным разысканиям историка и писателя Юрия Владимировича Давыдова.

…22 мая 1880 года в Зимнем дворце после долгой мучительной болезни на 57-м году жизни скончалась законная супруга Александра II, российская императрица Мария Александровна, урожденная немецкая принцесса из княжества Гессен-Дармштадт Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария. В тот же день любовница императора и мать четверых его внебрачных детей, 33-летняя княжна Екатерина Михайловна Долгорукая получила первое из серии анонимных писем, которые через 80 с лишним лет обнаружил в личных царских архивах Юрий Давыдов: «Письма, лежащие перед нами, внешне красивы. Голубоватая бумага; в левом верхнем углу монограмма, увенчанная короной… Никаких помарок на всех тридцати страницах. На двух из них — увесистые печати красного сургуча. На печатях отчетливы лавровый венок, звезда с лучами, крест, похожий на орденский, и надписи: «Т.А.С.Л.», «БОГ И ЦАРЬ», «1879», «СПБ. ОТДЕЛЕНИЕ». Первое письмо датировано 18 мая 1880 года, последнее — 17 декабря».

Возникновение «Т.А.С.Л.» безымянный корреспондент княгини Долгорукой объяснял «безмятежной дремотой остающегося безоружным, лишенного сопротивления общества», тогда как «адский мир нигилистов, революционеров, социалистов, коммунистов раздавался вширь и бурлил на всю Россию». «В эту годину кризиса, — повествовал анонимный автор, — тринадцать человек не впали в общую одурь и решили спасти того, кто слишком хорош для народа, не знающего признательности (т. е. царя-реформатора Александра II — М. Г.). Мы объединились против выродков рода человеческого. Мы поклялись, что никто и никогда не узнает наших имен. Мы торжественно обязались трудиться, не покладая рук, дабы парализовать и уничтожить Зло, образовать священный круг, ограждающий Его Величество, и умереть с Его Величеством, если Ему суждено погибнуть.

12 августа 1879 года мы основали Лигу, род ассоциации, управляемой тайно и неизвестной полиции, которой, впрочем, и без того многое остается неизвестным. Название нашей Лиги — «Тайная антисоциалистическая лига» (Т.А.С.Л.). Наш девиз — «Бог и Царь», наш герб — звезда с семью лучами и крестом в центре. Ныне нас насчитывается около двухсот агентов и число их непрерывно растет во всех уголках России. При желании вы могли бы составить представление, хоть и смутное, о нашей Лиге, вспомнив об обществе франкмасонов и других подобных обществах и ассоциациях с их девизами и гербами.

Сила ничего не может поделать с неуловимыми. Лига не прибегает к силе, но, тем не менее, споспешествует падению социалистов. Осторожность, с которой мы работаем, иногда мешает полиции задерживать лица, достойные виселицы. Мы предпочитаем действовать медленно, но верно. Поэтому Лига не присваивает себе права жизни и смерти, придерживаясь законов, установленных Его Величеством. Однако у нас есть «Черный Кабинет», предназначенный для криминальных дел. И все ж подчеркиваю: мы хотим творить добро, не марая рук в крови»[21].

В одном из следующих писем их автор, подписывавшийся «Великий Лигер Б.М.Л.», но, вероятно, лично известный княгине Екатерине Долгорукой, имевшей огромное влияние на царя, так описал ритуалы «Т.А.С.Л.»: «Общие собрания Лиги бывают довольно часто и обходятся без церемоний. Но большие ассамблеи устраиваются дважды в год. Вот как они происходят.

Великий лигер, два высших лигера и младшие лигеры, деятельные члены, депутаты, секретари канцелярий, агенты собираются в большой зале собраний, где служится молебен. После молебна исполняются различные церемонии, каковые происходят в молчании, и лица у всех закрыты, ибо, по законам Лиги, никто не должен знать, кто именно его непосредственный начальник, дабы избежать уколов самолюбия и предупредить измены. Именно здесь я имел честь сообщить ассамблее милостивейшее слово Его Величества. (Отсюда нетрудно заключить, что письма, посланные княгине Долгорукой, были читаны Александром II и что деятельность Лиги, неизвестная официальной полиции, одобрялась царем). Под конец, по обычаю, лигеры проследовали в полуосвещенный «Черный кабинет» и двери были закрыты. Все, что решается в «Черном кабинете», неотменимо — скорее Нева потечет в Ладогу, чем не исполнится в назначенный час приказ, здесь данный… Вот, мадам, пример наших церемоний, которые напоминают церемонии обществ, известных в истории и которые не могут быть иными в Лиге, члены которой связаны клятвой»[21].

В отличие от пышных, хотя, быть может, и вымышленных автором письма ритуалов «Тайной антисоциалистической лиги», ни один исторический источник не запечатлел каких-либо следов ее реальной деятельности. Так, корреспондент княгини Долгорукой упоминал в одном из писем: «Отмечу, мадам, что четверть наших агентов находится среди революционеров». В следующем послании говорилось: «Лигеры избавили императора от беды, захватив многих личностей и, в частности, двух руководителей русских социалистов…». Между тем, полностью рассекреченные после 1917 года бумаги III Отделения перечисляли всю «внутреннюю агентуру», т. е. провокаторов, связанных в разное время с «Народной волей», а также обстоятельства задержания официальной полицией всех ее активных участников, число которых никогда не превышало 30 человек. Но ни в одном из этих документов не содержалось и намека на причастность пресловутой Лиги к разгрому «Народной воли».

Возможно, для придания своей организации большего авторитета в глазах княгини Долгорукой, а через нее и во мнении Александра II, автор писем намеренно разбавлял их высокопарно-риторичный стиль конкретикой, известной «лигерам», в силу их служебного положения, от полицейских чиновников, охотившихся за народовольцами. Иначе нельзя объяснить, к примеру, упоминания в письме за май 1880 года «возникшего у революционеров нового плана злодеяния — бросить бомбу в Его Величество по дороге на развод караулов в Михайловском манеже, квартиры на пути к которому заняты революционерами». Между тем, еще в конце 1879 года Исполнительный комитет «Народной воли», как вспоминала потом его активная участница Вера Фигнер, «составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц Петербурга, по которым наиболее часто совершался проезд императора; из лавки предполагалось провести мину для взрыва…»[21].

Тогда же первые слухи об этих планах дошли и до III Отделения, в отчетах которого сохранились строки: «Достойно внимания, что анархисты с давних пор обратили внимание на Малую Садовую улицу. Это видно из того обстоятельства, что еще в декабре 1879 года из-за границы были получены сведения, что в этой части города изготовлялись мины». Вероятнее всего, что руководство Лиги получало, хотя и с опозданием и искажениями, информацию от кого-либо из высших чинов III Отделения, уже тогда обменивавшегося данными с полицейскими ведомствами европейских держав, где укрывались революционные эмигранты из России.

Утечкой из полицейского ведомства можно объяснить и происхождение другой «тайной новости», открытой Великим Лигером княжне Долгорукой в майском письме 1880 года: «…Еще в декабре нам телеграфировали, что русские социалисты состоят в переписке с американскими. Недавно в Санкт-Петербург прямо из Америки прибыл снаряд в ящиках с ярлыком фирмы швейных машин. Ящики хранились в петербургском магазине, и никто не подозревал об их содержимом. Об этом сообщили санкт-петербургскому лигеру агенты 133 и 134. Проработав всю ночь, наши люди изъяли ящики с частями снаряда»[21].

На самом деле народовольцы не имели никаких конспиративных связей с Северной Америкой и не получали оттуда взрывчатку. До своего ареста в октябре 1879 года динамит для «Народной воли» привозил из Швейцарии агент организации Арон Зунделевич, а после его случайного провала техники организации Степан Ширяев и Николай Кибальчич делали бомбы из подручных материалов. К слову, гениальный инженер Кибальчич в кустарных условиях изготовлял лучшую по качеству взрывчатку, нежели «отец динамита», знаменитый шведский химик Альфред Нобель. А вот ирландские фении, именно в начале 1880-х годов устроившие серию взрывов в крупных городах Великобритании, получали динамит как раз из Штатов! Возможно, III Отделение узнало об этом от коллег из британского Скотленд-Ярда. Затем эта информация с некоторыми искажениями могла попасть к Великому Лигеру, а уже от него — княжне Екатерине Долгорукой.

Получается, что Тайная антисоциалистическая лига в 1879–1880 годах приписывала себе мнимые заслуги в борьбе с революционным подпольем, которую на деле вела лишь тайная царская полиция. Но кому и зачем это было нужно?

Ответ дают события лета все того же 1880 года. 6 июля, всего через полтора месяца после кончины супруги Александр II тайно обвенчался в Царскосельском дворце с Екатериной Долгорукой. В тот же день тайным царским указом она получила наследственный титул «Светлейшей Княгини Юрьевской». Однако даже морганатический брак с императором не избавил «Екатерину Третью», как именовали Долгорукую придворные остряки, от множества недоброжелателей, главным из которых был законный наследник престола, любимый сын покойной императрицы Марии Александровны царевич Александр Александрович.

Спартанский воин. Древнегреческая статуэтка 5 века до н. э.

Статуэтка спартанского воина, парная к предыдущей

Современный вид развалин древнего спартанского храма Артемиды Орфии — покровительницы криптиев

Расстрелянная в упор из палестинской засады машина Беньямина Кахане — сына и преемника неистового раввина Мейра Кахане

Действовавшие группами индийские душители-туги не щадили ни конного, ни пешего странника

Рисунки, изображающие некоторые из тайных жестов, принятых среди тугов

Легендарная «Железная дева» из Нюрнберга. По легенде, она была излюбленным пыточным орудием у тайных судов «феме»

Одна из немногих сохранившихся печатей судов «феме», скреплявших их секретные протоколы

Крючковатый восьмиконечный крест один из символов «феме», весьма похожий на пресловутую нацистскую свастику

Неаполитанские каморристы 1950-х гг. собрались на поминки по павшему собрату

Массовая демонстрация против «каморры» в Неаполе начала 1980-х

Роберт Эммет, ирландский поэт и подпольщик, вожак восстания 1803 года

«Угольный король» штата Пенсильвания и главный противник «Молли Маг-вайерс» Франклин Гоуэн. До сих пор неизвестно, покончил ли он с собой или был убит из мести уцелевшими членами «Молли»

Объявление британской полиции о розыске «Питера Пейнтера» — вожака банды эмигрантов из Латвии, тесно связанных с ирландскими сепаратистами-радикалами

Люди «Питера Пейнтера», осажденные в доме № 100 на лондонской Сидней-стрит, предпочли погибнуть в огне пожара, но не сдаться правосудию

Генерал-кавалерист армии рабовладельческого Юга Натаниэль Форрест стал в 1867 году первым «Великим Магом» «Невидимой Империи Ку-Клус-Клана»

31 мая 1921 года «Ку-клус-клан» учинил негритянский погром с поджогами в городке Талса, штат Оклахома. За три дня погромов в Талсе было разрушено около 1400 зданий в «черных кварталах» и погибло до 300 их обитателей

Активистка движения за расовое равноправие в США, счастливая жена и мать пяти детей Виола Луиззо с супругом. Трое «Клановцев» расстреляли ее в марте 1965 года

Один из основоположников движения черных радикалов США Малькольм Икс незадолго до его гибели в феврале 1965 года

Духовные наследники Малькольма Икса — члены негритянского движения «Черные Пантеры» требуют освобождения их лидера Хью Ньютона, арестованного в октябре 1967 года по обвинению в убийстве белого полицейского

Слепой имам шейх Омар Рахман.

Его сподвижники застрелили вожака еврейских радикалов раввина Меира Кахане и устроили взрыв в Международном торговом центре Нью-Йорка в 1995 году

В разное время участники крестовых походов из Европы были и врагами, и союзниками таинственной секты убийц-ассасинов

Репродукция аллегорической картины Тициана «Испания спешит на помощь религии». На самом деле католическая вера укреплялась в Испании оружием убийц из «Гардуны»

Здание Ирландского парламента в Дублине. Под его сводами побывало немало бывших боевиков фениев и будущих лидеров ИРА

Революционер С. В. Степняк-Кравчинский — убийца шефа жандармов Мезенцева. В 1895 году при загадочных обстоятельствах погиб под колесами лондонской электрички

Идеолог анархизма князь Петр Кропоткин не был террористом. Но знакомство с французскими анархистами-подрывниками стоило ему четырех лет заключения в тюрьме Клерво под Лионом

Вид тюрьмы Клерво. Рисунок П. А. Кропоткина

Портрет Александра II. Созданная в его окружении «Тайная антисоциалистическая лига» не смогла уберечь царя от бомбы народовольцев

Коронация Александра Ш. При нем на смену «Тайной Лиге» пришла столь же секретная «Священная Дружина»

С. Ю. Витте. Политическая карьера будущего премьер-министра Российской империи началась с идеи создания тайного общества по борьбе с террористами их же методами

Внезапную и загадочную смерть полководца М. Д. Скобелева до сих пор приписывают агентам «Священной Дружины»

Не жаловали Долгорукую-Юрьевскую и органы, призванные беречь царскую семью и всю монархию от покусителей-революционеров. В III Отделении хорошо помнили, как его начальник граф Петр Андреевич Шувалов, умный и энергичный полицейский чиновник, хорошо знакомый с правоохранительной системой ведущих держав Европы, в 1874 году обещал «положить конец влиянию на Государя дерзкой девчонки Долгорукой», которая, используя близость с царем, получала крупные взятки от российских «железнодорожных королей» К. Ф. фон Мекка, С. С. Полякова и Г.Г. Гинцбурга, уговорив царя дать им концессии на постройку новых железных дорог. Но после тяжелого разговора с Александром II, Шувалов, пытавшийся «открыть императору глаза на Долгорукую», уехал в почетную ссылку послом в Лондон. Тогда же, в 1874 году в отставку пришлось уйти и протестовавшему против вмешательства Долгорукой в железнодорожные дела министру путей сообщения графу А. П. Бобринскому.

В обстановке придворных интриг Екатерина Долгорукая-Юрьевская искала новых союзников — и, как свидетельствуют обращенные к ней письма, обрела их в членах Лиги. Среди них, по словам Великого Лигера, было двое великих князей и минимум один сослуживец графа Лорис-Меликова по Верховной распорядительной комиссии. «На собрании Лиги много говорилось о Лорисе, однако предложение о его привлечении было отвергнуто. Хотя среди нас есть и его близкие друзья и один член Верховной распорядительной комиссии, мы не относим графа к числу людей, которых следует называть железными, из коих и состоит наша Лига», — гласило одно из писем Великого Лигера к Долгорукой-Юрьевской.

Возможно, уловив веяния времени, Лига больше стремилась не к борьбе с революционерами, а к взаимной поддержке с новой супругой императора в период стремительно создаваемых и обрушае-мых придворных карьер конца царствования Александра II. В пользу этой версии говорит и подписанный императором 9 августа 1880 года указ о прекращении деятельности III Отделения и «выполнившей свою ближайшую задачу Верховной Распорядительной Комиссии». Все их функции передавались Министерству внутренних дел, руководить которым был назначен Лорис-Меликов. Это царское решение укрепило позиции самого Меликова и его сторонников-«лигеров» из окружения Светлейшей Княгини Юрьевской. Среди них стоит особо выделить начальника Главной императорской квартиры генерал-адъютанта Александра Михайловича Рылеева. По своему статусу он был неподотчетен бывшему III Отделению и уцелевшему Отдельному корпусу жандармов, соперничая с их руководством за близость к совместно охраняемой ими высочайшей особе. Лично преданный Александру II Рылеев был свидетелем на тайной царской свадьбе с Екатериной Долгорукой. Именно он, по вполне правдоподобной версии, являлся одним из основателей и руководителей Тайной антисоциалистической лиги.

Среди других видных членов Лиги историки называли двух братьев «Екатерины Третьей» — князей Долгоруких. Один из них был женат на некоей Софье Шебеко, сестра которой, незамужняя Варвара Шебеко, состояла при Юрьевской личным секретарем и посредником в общении с руководством Лиги. Не случайно в одном из писем Великого Лигера к Юрьевской говорилось: «Мадам! Я имел честь получить Ваш любезный ответ, переданный через мадемуазель Шебеко и нашего коллегу, облаченного полной доверенностью Лиги…» Старший брат сестер Шебеко, Николай Игнатьевич, с 1861 по 1871 год служил в штабе Отдельного корпуса жандармов, а в 1887 году возглавил корпус. В эпоху деятельности Лиги с 1879 по 1881 год Н. И. Шебеко служил по Министерству внутренних дел. Сохранив связи в тайной полиции, Шебеко вполне мог поставлять оттуда Лиге новости о революционном движении и борьбе с ним.

К вожакам Лиги причисляли и великого князя Владимира Александровича — третьего сына Александра II после Николая, умершего молодым от чахотки, и цесаревича Александра — будущего Александра III. В августе 1880 года 33-летний ветеран русско-турецкой войны Владимир Александрович волею отца-императора был назначен командующим Гвардейским корпусом, т. е. практически всеми воинскими частями Санкт-Петербурга. Его значение для Лиги, как и для созданной позже другой тайной организации «Священная дружина» было тогда огромным.

Косвенное упоминание об участниках Лиги содержат мемуары графа Сергея Дмитриевича Шереметева, состоявшего с 1868 года адъютантом при цесаревиче Александре Александровиче — будущем Александре III. В самом начале 1881 года к нему обратился П. П. Голенищев-Кутузов с предложением «вступить в таинственную охрану, требовавшую особой присяги и безусловного повиновения неизвестному и невидимому вождю». «Нелепость эта, — писал Шереметев, — перешла в новое царствование и даже оживилась легкомыслием тогдашней золотой молодежи и ее авторитетов. Многих заманила эта деятельность, имевшая спортивный характер…. Даже люди очень хорошие и вполне надежные увлеклись этой затеей: появились таинственные изумрудные перстни, обозначавшие особое положение в этой дружине. Весьма скоро появились не видимые вдохновенным организаторам и неизбежные злоупотребления, стали вербовать людей, давая им понять, что таково было желание государя… Решительным противником этой затеи явился Победоносцев…»[22].

Пока Лига вербовала новых членов, интриговала в пользу великой княгини Екатерины Долгорукой-Юрьевской и собирала для нее сведения, поступавшие из III Отделения, а затем и из пришедшего на смену ему Департамента государственной полиции Министерства внутренних дел (МВД) Российской империи, созданного в августе 1880 года, революционеры из «Народной воли» не теряли времени. Весной 1880 года Андрей Желябов с помощником — молодым народовольцем из рабочих Макаром Тетеркой заложил четыре заряда общей мощностью в 100 килограммов динамита под Каменным мостом через Екатерининский канал в Санкт-Петербурге — на одном из обычных маршрутов царского экипажа ог Царскосельского вокзала к Зимнему мосту. Но засада на царя тогда не удалась из-за разнобоя в действиях подрывников. Заложенную ими взрывчатку в герметичной таре, сохранившую боевые качества после года пребывания под водой, извлекли из-под моста гвардейские саперы уже весной 1881 года после казни Желябова и автора взрывных устройств Николая Кибальчича.

С января 1881 года народовольцы приступили к реализации нового плана, о котором еще годом раньше были наслышаны III Отделение и Лига. Агент «Народной воли» Юрий Богданович с документами на имя «купца Евдокима Кобозева» арендовал якобы под склад сыров подвал на Малой Садовой улице, по которой проходил обычный царский маршрут от Зимнего дворца к Михайловскому манежу. На самом деле из этого подвала был начат еще один подкоп — «минная галерея», куда предполагалось заложить заряд для взрыва царского экипажа. Но для исполнения этого замысла времени народовольцам уже не хватило.

27 февраля 1881 года на явочной квартире «Народной воли», проваленной предавшим организацию ее агентом Иваном Окладским, был арестован главный устроитель подкопа на Малой Садовой Андрей Желябов. После его провала из лидеров Исполнительного комитета «Народной воли» на свободе оставалась одна 28-летняя Софья Львовна Перовская. Дочь графа и бывшего губернатора Санкт-Петербурга, в 17 лет порвавшая с семьей и навсегда ушедшая «в народ» из отчего дома. Любимая женщина Андрея Желябова и революционерка железной силы воли, о которой сам не слишком-то сентиментальный убийца шефа жандармов Мезенцева Сергей Степняк-Кравчинский однажды сказал: «…Эта женщина способна за малейший промах довести товарища’ по партии до самоубийства».

Именно Софья Перовская всего за два дня придумала и претворила в жизнь план покушения на царя, не удававшегося ее единомышленникам-мужчинам в течение полутора лет. Сохранив как запасной вариант идею подрыва заряда под Малой Садовой улицей, на экстренной встрече уцелевших оз арестов боевиков «Народной воли» вечером 28 февраля 1881 года Перовская убедила собратьев-народовольцев сделать главным оружием цареубийства метательные бомбы. Проработав всю ночь на 1 марта, пиротехник «Народной воли» Николай Кибальчич собрал 4 снаряда — жестяные коробки, содержавшие по 1,5–2 килограмма бризантного (дробящего) взрывного вещества нитроглицерина. В ту же ночь Кибальчич изготовил и заложил в подкоп под Малой Садовой мину с 40-килограммо-вым зарядом динамита и электровзрывателем, питаемым током от гальванической батареи.

…Около трех часов дня 1 марта после утреннего парада в Манеже и визита на чашку чая в Михайловский дворец к своей кузине, великой княгине Екатерине Михайловне, Александр II велел ехать в Зимний дворец. Обычный конвой его кареты, обшитой защищавшими от пуль и осколков листами железа, в тот день состоял из шести верховых казаков лейб-гвардии Терского эскадрона и двух саней с чинами дворцовой охраны. Весь этот кортеж тронулся от главного подъезда Михайловского дворца (ныне Русский музей) по Инженерной улице до набережной Екатерининского канала, где повернул направо к Конюшенной площади. Вряд ли кто-нибудь из царского эскорта заметил стоявшую на противоположном берегу канала в створе Инженерной улицы невысокую фигуру Перовской, несколько раз махнувшей платком, сигналя бомбистам о приближении экипажа императора.

Карета Александра II проехала по набережной пару сотен метров, когда стоявший у перил канала юноша метнул вслед экипажу узелок с бомбой. Ее взрыв разнес задок кареты, смертельно ранил конвойного казака Малеичева и шедшего по набережной разносчика — 14-летнего подростка Николая Захарова. Контуженый, но не раненый император выбрался из обломков кареты и несколько минут наблюдал за тем, как его уцелевшие охранники и случайные прохожие вязали и лупили бомбометателя — 19-летнего студента Петербургского горного института Тимофея Рысакова. Из-за возни вокруг бомбиста никто не обратил внимание на человека в черном пальто, подбежавшего к царю и швырнувшего бомбу под ноги ему и себе.

Второй взрыв сбил с ног всех очевидцев трагедии. Когда дым рассеялся, император лежал, привалившись к решетке набережной в луже крови, хлеставшей из его разорванных ног. Рядом лежал окровавленный бомбист. Несмотря на страшные раны, царь был в сознании и прошептал подбежавшим людям: «Отвезите во дворец… я хочу умереть там». В те минуты на набережной не оказалось ни одного сведущего в медицине человека, способного оказать императору первую помощь. Александр II получил ее лишь спустя полчаса, когда его довезли до Зимнего. Но несмотря на усилия врачей во главе с лейб-медиком царской семьи, великим русским терапевтом С. П. Боткиным, 63-летний Александр Николаевич Романов, император Александр II, скончался 1 марта 1881 года в 15 часов 35 минут.

Кроме царя, два перво мартовских взрыва ранили 26 и убили четырех человек, включая одного из бомбистов, сразившего императора ценою собственной жизни. Его личность была установлена по показаниям второго бомбиста, юного Николая Рысакова, сломавшегося под напором принявшего к расследованию дело цареубийц товарища (заместителя) прокурора судебной палаты Санкт-Петербурга Антона Францевича Добржинского. Убийцей царя, скончавшимся от ран через 8 часов после взрыва в придворном госпитале, оказался поляк, студент Технологического института Игнатий Гри-невицкий.

Надеясь избежать виселицы, Рысаков рассказал Добржинскому все, что знал об остававшихся на свободе боевиках «Народной воли» и их тайных убежищах в Санкт-Петербурге. Следуя его показаниям, в ночь на 3 марта полиция задержала в доме № 5 по Тележной улице хранительницу склада динамита «Народной воли» Геею Гельфман. Бывший там же боевик-бомбист Николай Саблин застрелился при аресте. В засаду, оставленную в квартире Гельфман, поутру 3 марта попал зашедший на Тележную еще один бомбист — рабочий Тимофей Михайлов. 10 марта хозяйка лавки, где Перовская закупала провизию, случайно увидела ее на Невском проспекте — и указала на террористку тут же взявшим ее сыщикам. 17 марта у библиотеки-читальни, бывшей местом встреч народовольцев, был арестован Николай Кибальчич.

Все задержанные по горячим следам участники удавшегося — восьмого по счету! — покушения на Александра II вместе с 30-летним Андреем Желябовым, добровольно признавшимся в организации цареубийства, предстали перед Особым присутствием Правительствующего Сената — высшего судебного органа Российской империи. Прозаседав с 26 по 29 марта 1881 года, Особое присутствие приговорило всех шестерых подсудимых — Желябова, Перовскую, Кибальчича, Михайлова, Рысакова и Геею Гельфман — к смертной казни через повешение. Беременная Гельфман получила отсрочку исполнения приговора. В тюрьме она родила девочку, тут же переданную в сиротский приют, и умерла от послеродовых осложнений в лазарете 1 февраля 1882 года. Все ее товарищи были повешены на Семеновском плацу Санкт-Петербурга утром 3 апреля 1881 года.

Убийство царя Александра II оказалось главным успехом «Народной воли», но и ускорило ее разгром. После 1 марта 1881 года с арены истории сошла и Тайная антисоциалистическая лига, не сумевшая защитить царя от убийц. 2 марта 1881 года в Зимнем дворце прошла церемония интронизации (вступления на престол) 36-летнего цесаревича Александра Николаевича — впредь Александра III. 8 марта молодой царь на совещании важнейших сановников Российской империи в Зимнем дворце четко заявил о своем нежелании любых реформ, подрывавших устои самодержавия, вроде созыва совещательного органа при монархе — Земского собрания, которое накануне гибели хотел, но так и не успел учредить Александр II.

12 марта 1881 года в доме № 21 по набережной реки Фонтанки, где жил тогда адъютант вероятного главы Антисоциалистической лиги великого князя Владимира Александровича полковник лейб-гвардии Гусарского полка граф Павел Петрович Шувалов, собралось несколько приближенных нового царя. Там они решили создать особую организацию, призванную оберегать, независимо от дворцовой стражи и МВД, «священную особу молодого императора и сам принцип самодержавия, поколебленный дерзостными цареубийцами». Новое общество получило название «Священной дружины».

Как многие тайные общества разных стран и эпох, «Дружина» вела и явную, и теневую деятельность. К гласным функциям «Дружины» относилась, как указывал сохранившийся отчет о ее работе, «охрана священной особы Государя Императора и членов Августейшего семейства путем привлечения к этому делу, в качестве добровольцев, масс местных обывателей…» Для этого в тот же день, что и сама «Дружина», 12 марта 1881 года при градоначальнике Санкт-Петербурга был учрежден «Временный совет для организации при особе Его Величества охранной стражи».

Возглавил «Совет» 43-летний генерал-лейтенант кавалерии, граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков, личный друг Александра III еще с 1861 года, когда он был назначен адъютантом при будущем царе. Именно Воронцов-Дашков, имевший за плечами опыт войны на Кавказе, в Туркестане и Болгарии, в марте 1881 года сделался начальником личной охраны нового императора и тогда же стал одним из руководителей, или, как они сами себя именовали, «первых старших членов» «Священной дружины».

Боевое крещение «дружинников» состоялось 15 марта, в день погребения в императорской усыпальнице Петропавловской крепости «Царя-Мученика», как стали именовать Александра II после его действительно мученической кончины. В тот день Воронцов-Дашков, получивший в «Дружине» кличку «Набольший», Павел Шувалов, прозванный на британский манер «Бобби Шувалов» за свое увлечение всем английским, и прочие «первые старшие члены» «Дружины», о которых речь пойдет впереди, вместе с рядовыми городовыми и конными жандармами вели наблюдение за всеми домами, мимо которых двигалась из Зимнего дворца в Петропавловскую крепость и обратно траурная процессия — и где могли подкарауливать Александра III еще не пойманные революционеры. Эта охранная деятельность «дружинников» продолжалась все дни траурных церемоний, в которых, согласно вековой традиции, участвовал новый царь.

27 марта 1881 года, по окончании печальных ритуалов, Воронцов-Дашков совместно с царским воспитателем и новым главным идеологом самодержавной Российской империи — 53-летним правоведом Константином Петровичем Победоносцевым, возглавлявшим с апреля 1880 года имперское ведомство по делам религий — Священный Синод, убедил Александра III переехать с семьей из Зимнего дворца в надежно охраняемую загородную резиденцию в Гатчину. Обезопасив коронованного друга от новых покушений, Воронцов-Дашков сосредоточился на второй, тайной стороне деятельности «Дружины», концепцию которой предложил мало кому известный инженер-железнодорожник в скромном чине титулярного советника, равном армейскому штабс-капитану, 31-летний Сергей Витте.

Узнав об убийстве Александра II, Витте, служивший в Киеве в управлении Юго-Западных железных дорог, уже в начале марта 1881 года написал письмо новому царю. В этом послании, как вспоминал 30 лет спустя сам Витте, уже побывавший премьер-министром в царствование Николая II, «чувство преобладало над разумом». Витте предложил бороться с анархистами их же оружием: «Нужно составить такое сообщество из людей безусловно порядочных, которые всякий раз, когда со стороны анархистов делается покушение или подготовка к покушению на государя, отвечали бы в отношении анархистов тем же самым, т. е. так же предательски и изменнически их убивали бы». «Я писал, — вспоминал Витте, — что это есть единственное средство борьбы с ними, и думал, что это отвадило бы многих от постоянной охоты на наших государей»[23]. Это письмо Витте передал брату своей матери, известному военному писателю и публицисту той эпохи, генерал-майору Р. А. Фадееву, который, в свою очередь, ознакомил с письмом графа Воронцова-Дашкова, тут же предложившего Витте принять участие в создании «Дружины» как организации по борьбе с революционным движением. Воодушевленный Сергей Юльевич Витте той же весной 1881 года выехал в Париж, чтобы организовать убийство живших там в эмиграции деятелей российского революционного движения Льва Гартмана и Петра Кропоткина при содействии… наемных французских убийц-бретеров. Те должны были вызвать намеченных «дружинниками» жертв на дуэль и убить.

Отсутствие в тот момент обоих революционеров в Париже сорвало кровожадный замысел Витте. Зато ему удалось свести знакомство с отставным чиновником российского МВД, 37-летним Петром Васильевичем Корвин-Круковским. Во Франции столбовой дворянин Корвин-Круковский обосновался в 1875 году после того, как против воли семьи скоропостижно женился на гастролировавшей в России французской актрисе Стелле Колас. Однако его семейная жизнь быстро дала трещину, парижские занятия литературными переводами и сочинительством не приносили желаемого дохода. И Корвин-Круковский с радостью откликнулся на предложение Витте стать платным заграничным агентом «Священной дружины» и следить за российской революционной эмиграцией.

Стоит заметить, что до начала 1880-х годов в европейских центрах российской политэмиграции не было сколько-нибудь эффективной агентуры отечественных спецслужб. Нечасто ездившие за рубеж сотрудники III Отделения не могли обеспечить Санкт-Петербург сведениями о планах скрывавшихся за рубежом революционеров. А вот «Священной дружине», не стесненной рамками штатных расписаний и финансовых смет, эта задача поначалу казалась по силам.

Историкам известны минимум двое щедрых спонсоров «Дружины». Одним из них был наследник богатейшего рода уральских заводчиков, князь Павел Павлович Демидов. Он унаследовал многомиллионное состояние от отца, скончавшегося в 1840 году, когда юному Павлуше был всего лишь год. Пройдя курс наук в университетах Санкт-Петербурга и Парижа, Демидов-младший недолго состоял на дипломатической службе при российских посольствах в Париже и Вене, а в 1870-х годах после кончины любимой жены уехал из Европы на жительство в Киев, где посвятил себя местному городскому управлению.

Несмотря на большие траты Демидова на благотворительность и развитие фамильных заводов в Перми и Нижнем Тагиле, его отношения с окружением Александра II не сложились. А вот Александр III с подачи того же Воронцова-Дашкова в том же 1881 году дал Демидову почетную должность в департаменте МВД, ведавшим «богоугодными», т. е. благотворительными заведениями. В свою очередь Демидов не только вступил в «Священную дружину», но и пожертвовал ей 50 тысяч рублей.

Немалые деньги «дружинники» получили и от потомка другой известной в России деловой династии — банкира Горация Евзелевича Гинцбурга (1833–1909). Внук витебского раввина и сын виноторговца, бесперебойно поставлявшего фронтовые «сто грамм» защитникам осажденного Севастополя в Крымскую войну 1854–1855 годов, владелец крупнейшего в России банковского дома и крупный благотворитель, равнявшийся по своему чину действительного статского советника армейскому генерал-майору, Гораций Гинцбург 17 мая 1881 года получил через того же Воронцова-Дашкова личную аудиенцию у Александра III в Гатчине. Царь заверил Гинцбурга как представителя российских евреев-предпринимателей, что приложит все усилия к предотвращению еврейских погромов, угроза которых возникла в Российской империи после убийства Александра II «Народной волей», где было немало евреев.

В ответ Гинцбург, не жалевший средств на «поддержание дружбы» с высшими царскими сановниками, стал участником и финансистом «Священной дружины». Своими деньгами ей помогали и другие люди, трезво считавшие «Дружину» орудием новой «придворной партии», объединившейся вокруг молодого императора и оттеснившей от рычагов реального влияния в государстве ряд важных особ предыдущего царствования. Например, ту же тайную супругу Александра II великую княгиню Екатерину Долгорукую-Юрьевскую, которую новый царь и его супруга Мария Федоровна прямо-таки на дух не переносили. Вскоре после гибели «Царя-Мученика» Долгорукая с детьми навсегда покинула Россию, обосновавшись на Французской Ривьере.

Уже цитированный отчет о деятельности «Священной дружины», составленный Воронцовым-Дашковым для Александра III в конце 1882 года, гласил: «Первые месяцы существования общество почти исключительно было занято организационными работами (выработка устава, привлечение членов общества, группировка их по специальностям и т. д.). Делами руководил Совет из первых старших членов (С.П.С.) через особое делопроизводство» [24]. В июне 1881 года, когда был распущен учрежденный при «Дружине» в марте «Временный совет для охранной стражи Его Величества», ему на смену уже как постоянный орган «Дружины» возникла так называемая «Добровольная охрана». Воронцов-Дашков так писал о ней:

«Добровольная охрана имела специальную цель — наружную охрану священной особы Государя Императора и членов Августейшего семейства путем привлечения к этому делу, в качестве добровольцев, масс местных обывателей. Для содействия наружной охране общество выставляло уличную (панельную) стражу из своих членов, добровольцев и оплачиваемых стражников. При проезде Его Величества по району постоянной деятельности охраны все дома и строения, расположенные по пути Высочайшего следования, были специально оберегаемы.

Добровольная охрана постоянно действовала в городах: С.-Петербурге и Москве, в местах пригородной резиденции их императорских величеств и по линиям железных дорог Николаевской, С.-Петербург-Варшавской, Балтийской и Царскосельской. Кроме того, летучий отряд из оплачиваемых стражников Добровольной охраны постоянно находился в Царском Селе. В провинции охраной учреждено было несколько местных комитетов (в Нижнем Новгороде, Харькове, Киеве, Земле Войска Донского и др.). Всем этим учреждениям выданы были инструкции, обусловливающие круг их деятельности. В охране постоянных добровольцев состояло 14 672 человека» [24].

К лету 1881 года во главе ряда министерств империи, деятельность которых так или иначе пересекалась с интересами «Священной дружины», встали сподвижники Александра III, полностью разделявшие стремление молодого царя сохранять незыблемость основ самодержавия, отказавшись от любых либеральных реформ. Вместо графа Лорис-Меликова, подавшего в отставку 30 апреля, новым главой МВД стал 49-летний кадровый дипломат, граф Николай Павлович Игнатьев, слывший одним из «первых старших членов» «Священной дружины». А ее руководитель, граф И. И. Воронцов-Дашков 17 августа 1881 года сделался министром императорского двора, т. е. главным должностным лицом, отвечавшим за безопасность царской семьи.

Эти назначения еще больше способствовали росту рядов и авторитета «Дружины». Вот как писал об этом полтора года спустя в отчете царю Воронцов-Дашков: «В октябре 1881 года закончился организационный период жизни общества, принявшего следующее устройство:

1. Во главе общества остался Совет первых старших его членов (С.П.С.).

2. Всею деятельностью управлял центральный комитет (Ц.К.), членов которого назначал С.П.С. Комитету подчинялись все учреждения общества.

3. Исполнительная деятельность лежала на двух коллегиальных учреждениях: организационном комитете (О.К.), ведавшем общественной деятельностью и личным составом, и исполнительном комитете (И.К.), направлявшем службу подчиненных обществу разведывательных органов. В состав комитетов входили попечители, руководившие отдельными организациями. В них также принимали постоянное участие как члены: в центральном комитете — товарищ министра внутренних дел, в исполнительном комитете — С.-Петербургский обер-полицмейстер.

В начале декабря 1881 г. состоялось распоряжение о приостановлении дальнейшего развития личного состава общества: предполагалось произвести органическую реформу, придав ему полуофициальный характер. Реформа произведена не была, и учреждение осталось, до своего закрытия, без увеличения личного состава. Всех членов в обществе было 729»[24].

Кроме уже упомянутых персон, в «Священную дружину» входили такие видные сановники Российской империи, как московский генерал-губернатор в 1865–1891 годах, князь Владимир Андреевич Долгоруков, командир штаба войск Петербургского военного округа, граф Павел Андреевич Шувалов — брат бывшего шефа жандармов Петра Шувалова, замминистра внутренних дел и командир корпуса жандармов, генерал-лейтенант Петр Васильевич Ор-жевский, генерал-майор князь А. П. Щербатов и многие другие очень важные персоны.

Как и в прежней Тайной антисоциалистической лиге, члены «Священной дружины» именовались по номерам, причем «первые старшие члены», для большей секретности, получали по два разных номера. Тот же Воронцов-Дашков значился в списках «Дружины» под № 6 и 106. В отличие от Лиги, Дружина не прибегала к каким-либо особым ритуалам, маскарадам ее членов на собраниях и т. п. Обычным местом встреч «дружинников» были уже упомянутый особняк «Бобби» Шувалова на набережной Фонтанки, а также столичный яхт-клуб, одним из учредителей которого был Шувалов.

К осени 1881 года, когда «Дружина» окрепла финансово и оганизационно, ее руководство занялось созданием, в довесок к явной «Добровольной охране», негласной «Внутренней охраны или сыскной агентурной деятельности». Вот что писал о ней Воронцов-Дашков: «Опыт первых же месяцев указал, что деятельность наружной охраны крайне затрудняется без сведений из той среды, из которой можно ожидать преступных предприятий…

Поэтому общество, желая добросовестно исполнить принятую на себя священную обязанность, не останавливалось перед образованием, из оплачиваемых лиц, нескольких секретно-агентурных организаций. Каждая из них была под руководством одного из членов общества, которому присваивалось название попечителя. Всех попечительств было 4 (местности Петербургская и Московская, заграничная и железнодорожная).

Все агентурные организации были тесно друг с другом объединены в исполнительном комитете, где, в свою очередь, устанавливалась связь с государственной полицией. В центральном комитете присутствовал с осени 1882 года при докладах товарищ министра внутренних дел.

Деятельность внутренней охраны была направлена к проникновению в самую глубь социальнореволюционной партии для выяснения личного состава ее деятелей и их преступной работы. Общий порядок, общий тип деятельности был установлен следующий:

Старались разными путями добыть людей, которые или вращались в революционной среде, или через имеющиеся знакомства могли туда проникнуть. Эти люди (секретные агенты) сообщали в агентуры все, что делалось в этих кружках. Сведения эти проверялись и дополнялись с помощью секретных справок и наблюдений, которые производили наружные агенты (филеры). Агентурная организация строго отделяла секретных агентов от наружных, проверяя действия одних с помощью других. Не входя в подробности, можно сказать, что общество старалось обеспечить успех дела тайной его обстановки и хорошим выбором секретных агентов. Искусство руководителя заключалось в умении избрать хорошего внутреннего сообщи-теля и в направлении его деятельности, чтобы он не обнаружился, а приобретал все большее доверие в революционной среде. Драгоценным секретным агентом считался тот, который, оставаясь преданным обществу и его целям, добивался положения выдающегося деятеля революционной партии. Это положение давало ему возможность знать многое, что делается в революционных сферах.

За некоторое время секретно-агентурные сведения не только познакомили членов общества с частью личного состава революционной партии, но и выяснили характер самого революционного движения с его опасными и слабыми сторонами…»[24].

Архивные документы Департамента полиции МВД Российской империи свидетельствуют, что «Священная дружина», в отличие от склонной к фантазиям «Антисоциалистической лиги», действительно имела успехи в слежке за русской революционной эмиграцией. Более того, именно «Дружина», не стесненная формальными рамками закона, фактически создала ту заграничную агентуру, которая после роспуска «Дружины» в 1883 году стала важной частью государственной тайной полиции России.

Кроме уже упомянутого русского парижанина П. В. Корвин-Круковского, привлеченного к работе на «Дружину» весною 1881 года, в деятельность парижского филиала «Дружины» тогда же включился французский полицейский чиновник Клеман Фабр де Лагранж. Этот ветеран политического сыска и провокаций привлек к платному сотрудничеству с «Дружиной» четырех инспекторов префектуры (полицейского управления) Парижа, ведавших наружным наблюдением — Барлэ, Риана, Росси и Бинта. Последний из них, Анри (Генрих) Бинта сотрудничал с заграничной агентурой «Дружины», а затем и с Министерством внутренних дел Российской империи в течение 32 лет! Для прикрытия своей деятельности, нарушавшей законы Французской республики, Бинта создал подставное «частное сыскное бюро», где трудились как отставные, так и действующие французские сыщики.

Помимо людей Лагранжа, руководившего парижскими филерами «Дружины» до лета 1882 года, а затем получившего отставку по старости, на «Дружину» в 1881–1882 годах во Франции работало несколько выходцев из России, набранных активным «дружинником», дипломатом, историком и публицистом Сергеем Спиридоновичем Татищевым (1846–1906). Приехав во Францию якобы для «изучения рабочего вопроса», Татищев тайно встречался в Париже с премьер-министром Французской республики Леоном Гамбеттой, обещавшим помочь «Дружине» в борьбе с революционной эмиграцией.

Вероятно, Татищев же привлек в «Дружину» даму российского высшего света, имевшую весомую репутацию и связи в парижском обществе 1880-х годов — Юлиану (французы звали ее Юсти-ной) Дмитриевну Глинку (1844–1918). Ее отец, Дмитрий Глинка, был крупным сановником, философом, дипломатом, и слыл при дворе «записным консерватором», как и его братья — поэт-мистик Федор и публицист-прозаик Сергей. Дмитрий Глинка был дружен с Победоносцевым, по его рекомендации одно время преподавал русскую словесность великим князьям Николаю (будущий Николай II) и Михаилу Александровичам.

Сама Юлиана-Юстина Дмитриевна вполне разделяла воззрения родни. В юности она была фрейлиной цесаревны Марии Федоровны, супруги будущего Александра III, с детства дружила с видным потом «дружинником» — командиром Отдельного корпуса жандармов П. В. Оржевским, так что приход Глинки в ряды «парижского отдела» «Дружины» был предопределен.

К лету 1882 года парижский филиал собрал подробные сведения о живших во Франции лидерах российской революционной эмиграции — Петре Кропоткине, Петре Лаврове, Льве Тихомирове, Льве Гартмане. Однако к тому времени «дружинники» отказались от прежней идеи подсылать к революционерам наемных убийц. Как позже писал дипломат и «дружинник» Ю. С. Карцев, служивший тогда при посольстве в Париже: «Поначалу «дружинники» не находили объекта деятельности и не знали, с чего начать: некоторые предлагали поехать в Париж, вызвать на дуэль или убить издателя газеты «Intransigeant» — «Непримиримый» Анри Рошфора, к которому еще в 1880 году обращалась «Народная воля». Но деятели «Дружины» больше помышляли о чинах и придворных отличиях: взять на себя деяние кровавое они бы не решились…»[25].

Летом 1882 года руководителей «Дружины» озарила новая идея — бороться с революционерами силой не оружия, а прессы. Воронцов-Дашков так писал об этом: «…Ввиду преобладания в русском революционном движении террористической партии, общество признало недостаточной деятельность своих разведывательных, секретно-агентурных органов, направляемых рутинно-полицейским способом: если даже допустить, что этим путем удалось бы охватить большую часть опасного революционного движения (что на практике едва ли исполнимо), то все-таки на его характер это не повлияло бы.

Для активного воздействия на крайние революционные фракции, общество открыло три печатных органа, действующие в разных революционных группах, питающих народовольческую (террористическую) партию. Совокупное действие этих органов было рассчитано так, чтобы дискредитировать в революционных сферах народовольческое (террористическое) учение; породить сомнения и споры в его практической применимости; завести искусственные ссоры между членами партии и вообще всячески стараться произвести расколы в личном его составе. Кроме того, с помощью этих орудий надеялись расширить сведения о революционном движении и проникнуть в высшие его слои, недоступные для простого полицейского сыска.

Деятельность трех органов печати распределялась следующим образом. В эмиграционных сферах были два подпольных органа: «Вольное Слово» и «Правда». «Вольное Слово» должно было поднять флаг умеренно-революционного движения, дав нужную аргументацию всем колеблющимся в народовольческой партии силам для естественного их отделения от партии. Газета «Правда» действовала в противоположном направлении. Она утрировала народовольческую программу, доводила ее до очевидной нелепости даже для политически отуманенных лиц. Первоначально она увлекла даже народовольческих авторитетов, а затем с величайшим скандалом провалилась вместе со своими покровителями.

Между «Вольным Словом» и «Правдой» была установлена ожесточенная полемика. Наконец, в либеральных политических сферах действовал легальный орган «Московский Телеграф», который должен был провалить политическо-либеральное движение, столкнув его с экономическим движением…»[24].

Местом издания «Вольного слова» и «Правды» стала Женева — второй после Парижа центр российской эмиграции 1880-х годов. С августа 1882 по февраль 1883 года редактор «Правды» и агент «Священной дружины» И. Н. Климов выпустил 20 номеров «ультрареволюционной» газеты, полемизировавшей с выходившим в той же Женеве на деньги той же «Дружины» «умеренным» изданием «Вольное слово», редактированным «дружинником» Аркадием Мальшинским.

Помимо пропагандистской составляющей, выпуск этих двух газет способствовал большему внедрению агентов «Дружины» в общество политэмигрантов. В отчете Воронцова-Дашкова об этом говорилось так: «Имелось в виду привлечь к участию в газете возможно большее число эмигрантов и таким образом приобрести их доверие, получая из первых рук сведения о всех их предположениях и замыслах». Как свидетельствовал редактор выходившей в той же Женеве действительно оппозиционной газеты «Общее дело» М. Элпидин: «Климов удил своих сотрудников там, где голод и нужда были на пороге. Конечно, когда предлагают работать за очень высокий гонорар, да еще не вмешиваются цензурировать статьи, никому в голову не придет задать вопрос: кто сей Климов?..»[26].

В Париже с газетами работал П. В. Корвин-Круковский, известный в «Дружине» как «брат № 729 — человек умный, образованный и крайне энергичный». Сменив в сентябре 1882 года на посту шефа французского отделения «Дружины» престарелого полицейского де Лагранжа, Корвин-Круковский организовал публикацию серии написанных им негативных статей о «русских нигилистах» в таких популярных консервативных изданиях Франции, как газеты «Фигаро» и «Голуаз». Он же выступил одним из устроителей состоявшихся в конце 1882 года в Париже тайных переговоров прибывших из Санкт-Петербурга эмиссаров «Священной дружины» с остававшимися на свободе народовольцами.

Воспоминания об этих переговорах составил один из немногих уцелевших членов Исполнительного комитета «Народной воли» Лев Александрович Тихомиров: «В ноябре 1882 года я получил известие, что в Париж едет для свидания со мной литератор Николай Яковлевич Николадзе, имеющий важные предложения исполнительному комитету со стороны влиятельных правительственных лиц.

…Дело состояло в следующем. После цареубийства 1 марта образовалась так называемая «Священная дружина», поставившая своей задачей борьбу с террористами для охраны безопасности Императора. Среди лиц этой дружины явилась мысль, нельзя ли добиться от исполнительного комитета прекращения террористических действий хотя бы до коронации ценой каких-либо уступок со стороны правительства. Этим был озабочен в особенности граф Воронцов-Дашков, который через посредство некоего Бороздина разыскал Николадзе как человека, способного разыскать деятелей исполнительного комитета и войти с ними в соответственные переговоры.

Воронцов-Дашков и его единомышленники предлагали вопрос: ценой каких уступок правительства исполнительный комитет может обещать не производить террористических действий? Имя Ни-коладзе очень меня заинтриговало. Еще раньше, до моего приезда за границу, какие-то политические аферисты, может быть, с примесью шпионства, связанные, кажется, с Добровольной охраной, тогда возникшей, приезжали к Лаврову с аналогичными предложениями, но это была явная пустопо-рожность. В настоящем же случае дело получало иной вид.

Я до тех пор не знал лично Николадзе. Но он пользовался крупной репутацией в русском радикальном мире. Грузин по племени, он обладал пылким южным темпераментом, но вместе с тем был очень умен, с университетским образованием и прошел такую житейскую школу, которая могла научить побольше, чем университет. Имея очень яркие радикальные убеждения, он подвергался и политическим преследованиям, был эмигрантом, издавал за границей газету, завел обширные знакомства с французскими радикалами.

…Я отправился в Париж немедленно по получении известия о приезде Николадзе. Это было около половины декабря 1882 года. На меня он произвел очень хорошее впечатление. Ум и энергия его обнаружились сразу. О своих доверителях Николадзе не распространялся. Ему, вероятно, не хотелось говорить, что он связался со «Священной дружиной», да и говорить об этом было излишне, потому что раз произносилось имя Воронцова-Дашкова, то само собою понятно было, что в дело замешана «Священная дружина». Само собою подразумевалось, что Воронцов-Дашков не мог вступить в переговоры без ведома и согласия Императора.

…Выяснилось, что высшие сферы считают исполнительный комитет таинственной грозной силой, справиться с которой они потеряли надежду. Воронцов ставил вопрос: нельзя ли получить от комитета обязательства прекратить террор, хотя бы до коронации, на каких-либо исполнимых условиях? Но что же можно предложить комитету за эту уступку? Об этом Николадзе и должен был переговорить с народовольческим центром. В разговоре с Воронцовым правительственные уступки могли быть намечены только примерно. В этих переговорах мы с Николадзе остановились на следующих пунктах:

1) общая политическая амнистия;

2) свобода печати, мирной социалистической пропаганды, свобода обществ;

3) расширение земского и городского самоуправления.

Этой ценой исполнительный комитет должен был дать обязательство не производить террористических покушений до и во время коронации. Мы с Николадзе несколько раз переговаривались об этих условиях, переделывали их, дополняли. Я, конечно, говорил ему, что мне необходимо перетолковать с товарищами, но в действительности мне не с кем было и толковать… Я твердо решил приложить все усилия, чтобы уговорить русский жалкий центр Веры Фигнер принять предлагаемые условия. Нам прямо валился с неба подарок. От чего мы должны отказаться? От террора, на который все равно не было сил. А взамен этой фиктивной уступки мы получали ряд реальных ценностей, и каких!

В конце концов мы столковались с Николадзе на вышепомеченных условиях. Он извещал Воронцова о ходе переговоров, но делал ли это лично или через Бороздина — не знаю. Оба мы были чрезвычайно довольны и вместе мечтали о будущем, которому оказали такую услугу своими переговорами. Мы с Николадзе с каждым днем сдружались, оба веселые и довольные.

Но только наши прекрасные дни оказались очень непродолжительны. Однажды прихожу я к Николадзе и застаю его мрачным и встревоженным. Он сообщил, что произошло нечто непонятное и, очевидно, очень скверное. Какой-то единомышленник извещал его из России: «Прекрати переговоры и немедленно возвращайся, иначе угрожают большие неприятности». Оба мы ломали голову, что может означать такой переворот, но мне только месяца через два пришлось узнать печальную разгадку тайны. Разгадка же тайны состояла в предательстве нашего товарища Сергея Де-гаева. Арестованный 20 декабря 1882 года, он вступил в переговоры с жандармским подполковником Судейкиным, сделался его единомышленником и выдал ему всех и вся, раскрыв подробно все жалкое положение партии. Выпущенный под видом побега, он стал главой партии, оставаясь агентом охранной полиции, которая посредством него держала в руках все злополучное народовольчество.

Правительство боялось комитета и потому готово было идти на уступки. Но вот глаза его раскрылись, и оно увидело, на краю какой колоссальной глупости оно чуть-чуть не очутилось. Моментально ударили отбой, и Николадзе мог легко попасть под подозрение, что он дурачил правительство и сознательно вовлекал его в такую невыгодную сделку» [27].

Итак, переговоры «Священной дружины» с «Народной волей» не дали результатов. А вот Департамент полиции достиг больших успехов в разгроме революционного подполья. 20 декабря 1882 года в Одессе была арестована типография «Народной воли», а вместе с ней и Сергей Дегаев. Вступив в сговор с жандармом Судейкиным, Дегаев выдал ему Военную организацию «Народной воли» и помог задержать Веру Фигнер 10 февраля 1883 года.

Тогда же, в январе 1883 года один из лидеров российской политэмиграции князь П. А. Кропоткин был приговорен судом французского города Лиона к пяти годам тюрьмы. Французская юстиция сочла Кропоткина духовным вдохновителем и организатором группы анархистов «Черная банда», которая весь 1882 год терроризировала грабежами и поджогами окрестности Лиона. Банда была разгромлена после того, как один из ее участников, некий Сивост, 23 октября 1882 года бросил бомбу в зал ресторана при лионском театре «Белькур», где, по его мнению, «собирались одни буржуазные свиньи». Сивосту отрубили голову на гильотине, его подельщики-бое вики отправились на каторгу в Кайенну в Гвиане, прозванную «сухой гильотиной». Кропоткина же, обвинения против которого были явно натянуты, досрочно освободили в начале 1886 года благодаря хлопотам всемирно знаменитого писателя Виктора Гюго и других деятелей французской культуры.

Таким образом, к концу 1882 года революционное движение, противником которого числила себя «Священная дружина», было почти полностью подавлено российской тайной полицией. А сама «Дружина», в деятельности которой все более преобладали корыстно-авантюристичные мотивы, приобрела самую скверную репутацию в российском общественном мнении. По признанию С. Ю. Витте, «в «Дружину», как и в любую другую создаваемую сверху организацию, направилась всякая дрянь, которая на этом желала сделать карьеру». Первый историк «Народной воли» В. Я. Богучарский вспоминал в начале XX века: «Контингент агентов «Дружины» вербуется из гвардейских офицеров, золотой молодежи, отличившихся приказчиков и пр. Приглашения вступить в «Дружину» за подписью Воронцова-Дашкова рассылаются в большом количстве и очень многих ставят в безвыходное положение». Любопытное упоминание о «Дружине» содержит запись из дневника ее участника В. Н. Смельского, датированная еще ноябрем 1881 года: «На днях прочел в берлинской газете о том, что члены нашей «Дружины», получая громадные деньги, тратят их на проституток и выпивку…» [28].

Не удивительно, что к концу 1882 года «Дружина» сделалась мишенью для критиков и слева и справа. Так, великий сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин в очерках «Письма к тетушке», публиковавшихся в самом читаемом тогда в России журнале «Отечественные записки», саркастически именовал «Дружину» «Обществом взволнованных лоботрясов». А обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев 23 ноября 1882 года отправил Александру III примечательное письмо: «Нельзя дальше терпеть государственного обмана… На деньги Вашего Величества совершаются такие дела, которые можно приписать или злодейскому умыслу, или крайнему безумию. Озираясь вокруг, я убеждаюсь все больше и больше, что как бы ни была велика опасность Вашему Величеству от заговорщиков, еще сильнее опасность от «Дружины». Во главе «Дружины» стоят безумцы, которым дана власть повелевать, производить аресты, требовать насильственных мер. Так продолжаться не может… Официальные государственные деятели в недоумении останавливаются и спрашивают себя, где же, наконец, власть? Я знаю, что вследствие этих выходок отношения между правительством «Дружины» и законным Вашим правительством до того обострились, что вскоре законные представители власти признают свое положение в государстве невозможным»[23].

26 ноября 1882 года Александр III повелел передать все дела «Священной дружины» Департаменту полиции. Официально «Дружина» прекратила существование с 1 января 1883 года. Роспуск «Дружины» коснулся судеб ее руководителей. Граф Павел Шувалов, он же «Бобби», после неприятного объяснения с великой княгиней Марией Павловной, попросившей его «перестать подвергаться нареканиям в шпионстве», вынужден был уйти из адъютантов ее мужа великого князя Владимира Александровича. Правда, уже через два месяца Шувалов сделался царским флигель-адъютантом. Свое недовольство чрезмерным самовластием «Дружины» Александр III высказал и И. И. Воронцову-Дашкову.

Однако прекращение существования организации не означало свертывания тайной деятельности ее участников. В мае 1883 года заграничная агентура «Дружины» была официально передана Департаменту полиции, использовавшему ее для наблюдения за деятельностью политических эмигрантов. Бывший активист заграничного отдела «Дружины» П. В. Корвин-Круковский был назначен в июне 1883 года первым заведующим созданной тогда заграничной агентуры, куда вошли его подручные «дружинники» — Юлиана Глинка, редактор мнимо-революционной газеты «Правда» Климов, а также купеческие сыновья Гордон и Гурин.

Именно «дружинник» Гурин вместе с французским сыщиком на российской службе Анри Бинта и с кадровым чиновником МВД Российской империи Петром Ивановичем Рачковским, назначенным летом 1884 года вместо Корвин-Круковского новым заведующим заграничной агентурой, в ноябре 1886 года учинил полный разгром типографии «Народной воли» в Женеве. После того как Рач-ковский при посредничестве Бинта убедился, что полиция кантона Женева не имела законных оснований для прекращения работы типографии, началась откровенная уголовщина.

Агент Рачковского, живший в Женеве Гурин, нанял за 300 франков местного взломщика, некоего Мориса Шевалье. В ночь с 20 на 21 ноября 1886 года Шевалье взломал дверь здания типографии, внутрь которой проникли Гурин, Бинта и специально прибывшие в Женеву из Парижа Рач-ковский и его агенты Милевский и Ландезен. Усердные налетчики разбили и выбросили в Женевское озеро несколько десятков пудов свинцовых типографских литер, разбросали по чистеньким улицам города еще не сброшюрованные экземпляры «Вестника Народной воли» и сочинений Герцена, а в довершение подожгли типографию и ее склад готовой продукции. На следующий день Рачковский через «прикормленные» им французские газеты озвучил дезинформацию о том, что типографию в Женеве якобы уничтожили… рассорившиеся между собой народовольцы. В итоге их деятельность в Швейцарии была парализована, Рачковский тайным царским указом получил орден и повышение в чине, а все его помощники — денежные премии.

Следует отметить, что разгром типографии «Народной воли» в Женеве был одной из немногих достоверно подтвержденных «острых акций» политической полиции Российской империи за рубежом. Кроме нее, людей Рачковского подозревали, но так и не смогли уличить в загадочной гибели народовольца, террориста и писателя С. М. Степняка-Кравчинского — убийцы шефа жандармов Мезенцева. С конца 1880-х годов он жил в эмиграции в Лондоне, где основал «Общество друзей русской свободы» и «Фонд русской прессы», деятельность которых доставляла немало беспокойства тогдашним российским властям. 23 декабря 1895 года труп 44-летнего Степняка был найден на рельсах железной дороги на одной из лондонских станций. Сам ли он попал под поезд, или же кто-то «помог» ему, так и осталось тайной.

Поначалу загадочной выглядела и трагедия, разыгравшаяся в ноябре 1906 года на борту парохода «Олаф», совершавшего регулярные рейсы из шведской столицы Стокгольм в Лондон через Бельгию. Во время его стоянки в порту Антверпена в одной из кают обнаружили трупы всех четырех ее пассажиров. Следствие установило, что они получили смертельное отравление парами сероводорода, источник которого тогда обнаружить не удалось. И только в январе 1907 года в русской эмигрантской прессе появилась версия, что загадочная гибель пассажиров «Олафа» была связана с личностью одного из них — эсера-террориста Якова (Ян-келя) Черняка.

Черняк бежал из России в Швецию еще в конце 1906 года после налета-экспрориации на транспорт с 600 тысяч рублей казенных денег, перевозимых 14 октября 1906 года из портовой таможни Санкт-Петербурга в губернское казначейство на Екатерининском канале. В тот день 12 эсеров-максималистов с бомбами и пистолетами напали на две пролетки с деньгами, охраняемые семью конными жандармами. В завязавшейся схватке был убит один и ранено шестеро случайных прохожих. Восемь налетчиков были пойманы на месте, а четверо, включая главарей группы Пумпянского и Черняка, скрылись за границу с 368 тысячами захваченных рублей. В 1907 году Пумпянский был арестован финской полицией и выдан в Россию как уголовный преступник. Черняк отсиделся в Швеции, а потом решил перебраться в Англию, да так и не доплыл до нее.

Разгадку гибели Черняка и троих его случайных попутчиков содержит найденное в архивах Российской империи после 1917 года письмо министра внутренних дел П. А. Столыпина министру юстиции И. Г. Щегловитову от 31 января 1907 года: «…Имею честь уведомить Вас, что обвинявшийся в ограблении портового казначея 14 октября 1906 года мещанин Янкель Черняк был отравлен на пароходе, на котором он ехал в Лондон, агентом охранного отделения, коему было поручено наблюдение за Черняком, посредством мелинитового снаряда. Ныне агент Андрей Викторов возвратился в пределы Российской империи. Ходатайствую о награждении его званием потомственного почетного гражданина и о единовременной выдаче ему трех тысяч рублей»[29]. Это ходатайство было утверждено.

Но ни следователям XIX века, ни исследователям-историкам минувшего XX и наступившего XXI столетия так и не удалось точно определить причины гибели двух великих людей России — полководца Михаила Дмитриевича Скобелева и композитора Петра Ильича Чайковского. Сразу после их внезапных смертей в российском общественном мнении появились до сих пор так никем до конца и не опровергнутые, хотя и не доказанные версии о том, что со Скобелевым и Чайковским расправилась «Священная дружина». На взгляд пишущего эти строки, такие предположения имеют право на существование именно как версии, основанные на достоверных исторических фактах, коими были особенно богаты последние годы жизни «белого генерала», героя русско-турецкой войны Михаила Скобелева.

Известие об убийстве народовольцами Александра II застало Скобелева в разгар Ахалтекинской экспедиции в Туркестан, где генерал добился вхождения в состав Российской империи воинственных туркменских племен. За этот поход Скобелев получил высокий полководческий орден Святого Георгия 2-й степени и чин генерала от инфантерии, равный нынешнему генералу армии. Но по возвращении в Санкт-Петербург в мае 1881 года самый знаменитый полководец и народный кумир России был весьма холодно принят и новым императором Александром III, и лидером «Священной дружины» графом И. И. Воронцовым-Дашковым, назначенным министром двора вместо покровителя и дальнего родственника Скобелева, графа А. В. Адлер-берга.

Раздраженный таким отношением правителей России, Скобелев уехал в отпуск в Европу. В июне 1881 года, накануне отъезда, он присутствовал на дружеском обеде в его честь на квартире генерала Д. П. Дохтурова в Санкт-Петербурге. Кроме хозяина, там собрались высокопоставленные военные из ближнего окружения Александра III, считавшиеся «Первыми старшими членами «Священной дружины» — все тот же Воронцов-Дашков, начальник личной царской охраны, генерал-майор П. А. Черевин, генерал-майор князь А. П. Щербатов.

Друживший с генералом Дохтуровым барон Н. Е. Врангель (отец известного белогвардейского генерала времен Гражданской войны) записал для своих мемуаров рассказ Дохтурова о пресловутом обеде: «…Присутствовавшие не могли обойти молчанием военные способности Александра III, отзывы о нем были не особенно лестными. Сошлись на той мысли, что самодержавие роет себе могилу. Пожалуй, резче всего это суждение звучало в устах Скобелева.

— Пусть себе толкуют! — сказал он Дохтурову, когда гости разошлись. — Слыхали уже эту песнь! А все-таки в конце концов вся их лавочка полетит вверх тормашками.

— Полетят, полетят, — ответил Дохтуров, — но радоваться этому едва ли приходится. Что мы с тобой полетим с ними, еще полбеды, а того и смотри, Россия полетит…

— Вздор, — прервал Скобелев, — династии меняются или исчезают, а нации бессмертны…»[30].

За границей Скобелев встретился в немецком городе Кельн с отставным «либеральным диктатором» М. Т. Лорис-Меликовым, в дневнике которого сохранилась запись о беседе с генералом: «Скобелев встретил меня на вокзале с напускной скромностью, окруженный какими-то неизвестными. Когда мы остались в вагоне вдвоем, он стал волноваться, негодовать:

— При встрече царь даже не предложил мне сесть! Знаете что: дальше так идти нельзя… Я пойду на все. Я не сдам командования моим 4-м армейским корпусом — а там все млеют, смотря на меня, и пойдут за мной всюду. Я готов на всякие жертвы…

Скобелев горячился, плакал и развивал свои крайне неопределенные планы очень долго. Таков он был в июле 1881 года. Это мог быть роковой человек для России — умный, хитрый и отважный до безумия, но совершенно без убеждений, не в меру подверженный лишь собственным эмоциям и амбициям..»[31].

«Эмоции и амбиции» Скобелева ярко проявились и по возвращении на родину. Приехав в Санкт-Петербург в декабре 1881 года, генерал не смог найти места в перворазрядной гостинице, где обычно останавливался. Узнав, что все номера были заняты гвардейскими офицерами, служившими под началом великого князя Владимира Александровича, Скобелев не удержался от язвительного замечания:

— Ах, опять эти господа дружинники!

Уже через несколько дней Скобелев был вызван для дачи объяснений к военному министру П. В. Ванновскому, заявившему «белому генералу»:

— Вы осмелились задеть честь истинных патриотов.

— Мне противно, — ответил Скобелев, — что, единожды дав присягу, офицеры-дружинники сами решают, кто друг, а кто враг. Если у нас существует надзор жандармов, то нужно ли офицерам создавать свою охрану для сбережения престола? Если бы я имел хоть одного офицера в своем корпусе, который бы состоял членом тайного общества, я тотчас удалил бы его со службы. Мы все приняли присягу на верность Государю, и потому нет надобности вступать в тайное общество, в охрану…»[32].

О содержании этого разговора Скобелев незадолго до смерти якобы рассказал своему другу Василию Ивановичу Немировичу-Данченко, процитировавшему этот рассказ в своих воспоминаниях. Независимо от него о скандале в гостинице и последовавшей беседе Скобелева с Ванновским написал в своем дневнике и уже упоминавшийся выше «дружинник» В. Н. Смельский.

12 января 1883 года в Санкт-Петербурге в модном ресторане Бореля был дан обед в честь годовщины взятия войсками Скобелева крупнейшей туркменской крепости Геок-Тепе. Сам триумфатор выступил на обеде с программной политической речью, содержавшей острую критику как тогдашней внутренней, так и внешней политики России: «…Прискорбная рознь существует между известной частью общества, так называемой нашей интеллигенцией, и русским народом. Всякий раз, когда Державный Хозяин русской земли обращается к своему народу, народ оказывается на высоте своего призвания и исторических потребностей. Если в трудные минуты кто-либо банкрутится перед царем, то это, конечно, та же интеллигенция. Сила не может быть вне народа и сама интеллигенция есть сила только в неразрывной связи с народом.

В то время, когда мы здесь радостно собрались, на берегах Адриатического моря наших единоплеменников-сербов, отстаивающих свою веру, именуют разбойниками и поступают с ними, как с таковыми! Там, в родной нам славянской земле немецко-мадъярские винтовки направлены в единоверные нам груди… Сердце болезненно щемит. Но великим утешением для нас — вера и сила исторического призвания России…»[33].

Речь Скобелева вызвала широкий отклик в обществе и недовольство Австро-Венгерской империи, власти которой усмотрели в словах «белого генерала» вмешательство в ее внутренние дела. Выступлением Скобелева был разгневан и Александр III, расценивший слова генерала как подрыв своего авторитета самодержца, единовластно определяющего внешнюю политику Российской империи. Скобелеву предложили вновь отправиться в заграничный отпуск подальше от Санкт-Петербурга. Но и в Европе неугомонный Скобелев не прекращал общественно-политической деятельности, выходившей за рамки поведения обычного генерала.

Так, вскоре по приезде в Париж, 17 февраля 1882 года Скобелев принял в своей квартире на улице Пентьери группу студентов-славян из Сорбонны и произнес им речь, опубликованную на следующий день в газете «Ля Франс»: «…Россия не всегда на высоте своих патриотических обязанностей вообще и славянского влияния в частности, потому что как во внутренних, так и во внешних делах она в зависимости от иностранного влияния. Чужестранец проник повсюду, во всем его рука… Мы настолько подчинены и парализованы его бесконечным, гибельным влиянием, что если когда-нибудь освободимся от него, то не иначе, как с оружием в руках. Если вы хотите, чтобы я назвал этого врага, столь опасного для России и славян, я назову его. Это — Германия… Борьба между славянами и тевтонами неизбежна. Она даже очень близка. Она будет длинна, кровава, ужасна, но я верю, что она завершится победой славян»[33].

20 февраля Скобелев встретился в Париже со своим давним другом Леоном Гамбеттой, лидером партии республиканцев, незадолго до того ушедшим в отставку с поста премьер-министра Франции. А еще Гамбетта был одним из руководителей масонской ложи «Великий Восток», имевшей большое влияние и при дворе в Санкт-Петербурге. По свидетельству помощницы Гамбетты Жюльетты Адам, присутствовавшей при беседе своего шефа и Скобелева, те долго обсуждали возможность заключения стратегического российско-французского союза, направленного прежде всего против усиливавшейся Германской империи. А на прощание Гамбетта, хорошо осведомленый по своим масонским каналам о ситуации в Санкт-Петербурге, предупредил Скобелева:

— Вам следует остерегаться «Священной дружины». Вас возносят слишком высоко, а деспоты не выносят, если рядом с ними возвышается кто-то еще, любимый и признанный народом…

В Париже Скобелев искал встречи и с руководителем революционной эмиграции П.Л. Лавровым, послав к нему своего адъютанта. Но Лавров, как писали о нем сподвижники, «крупный философский ум и теоретик революции, в делах практики оказывался очень часто ребенком. Он наотрез отказался от предложенного ему свидания и, так как тогда в Париже не было других видных революционеров, которым он мог бы сообщить о полученном предложении, на этом и кончилось дело…»[33].

Что до Скобелева, то его деятельность в Париже вновь вызвала раздражение у официального Петербурга. 22 февраля российский посол, граф Орлов сообщил Скобелеву «высочайшее», т. е. личное царское повеление — немедленно возвращаться в Санкт-Петербург через Голландию и Швецию, дабы избежать проезда через Германию. Едва приехав в столицу, Скобелев был вызван 19 марта на личную аудиенцию к царю. Бывшие тогда в царской приемной в Гатчине свитские чины вспоминали: «Скобелев вошел в кабинет к царю крайне сконфуженным, но по прошествии двух часов вышел веселым и довольным. Нетрудно сообразить, что если суровый император, не любивший шутить, принял Скобелева недружелюбно, то не мог же он распекать того целых два часа! Очевидно, талантливый честолюбец успел заразить миролюбивого государя своими взглядами на нашу политику в отношении Германии и других соседей…»[33].

4 мая 1882 года Скобелев выехал из Санкт-Петербурга в Минск, где стоял его 4-й корпус. По дороге он завернул в фамильное имение Спасское под Рязанью, где велел своему управляющему и крестному отцу Ивану Ильичу Маслову продать на корню лес, хлеб нового урожая и присовокупить вырученные деньги к сбережениям Скобелева, которые его финансовые агенты должны были переслать в Спасское из Санкт-Петербурга. «Сейчас мне нужен миллион, никак не меньше, — не раз говорил Скобелев друзьям весной 1883 года. — Этот миллион должен быть у меня наготове, будет надобность ехать в Болгарию».

4 июля 1882 года Скобелев получил месячный отпуск и выехал из Минска в Москву в сопровождении нескольких штабных офицеров и командира одного из полков, барона Розена. Из первопрестольной столицы Михаил Дмитриевич намеревался 7 июля отправиться в Спасское, чтобы пробыть там «до больших маневров». Однако с самого начала планы генерала дали трещину. Сразу по приезде в Москву Скобелев признался своему другу князю Д. Д. Оболенскому: «Весь мой миллион пропал без вести! Маслов реализовал по моему приказанию все бумаги, продал золото, хлеб и… сошел с ума. Сам он невменяем, ничего не понимает. Я несколько раз допрашивал его, где деньги. Он в ответ чуть не лает на меня из-под дивана. Впал в полное сумасшествие… Я не знаю, что делать!»[33].

5 июля Скобелев, остановившийся, по своему обыкновению, в гостинице «Дюссо», заехал к другому московскому другу, лидеру движения славянофилов Ивану Аксакову, и оставил ему на хранение несколько запечатанных конвертов со своими бумагами, добавив: «Боюсь, что у меня их украдут. С некоторых пор я стал подозрителен».

6 июля (25 июня по календарному стилю, принятому тогда в России) подчиненный Скобелева барон Розен пригласил командира на обед в ресторан «Эрмитаж». Кроме них, за столом присутствовали адъютант Скобелева Эрдели, бывший адъютант полковник Баранок, личный врач генерала военный доктор Бернатович. В конце обеда к компании подсел как бы случайно оказавшийся в ресторане еще один бывший адъютант Скобелева — некий штаб-ротмистр Марченко. Он и увез необычно мрачного и молчаливого генерала продолжать вечер в ресторане при гостинице «Англия» на углу Петровки и Столешникова переулка.

В «Англии» Скобелев и Марченко заняли отдельный кабинет. Но, несмотря на это, посетители ресторана тут же узнали, что по соседству с ними ужинает национальный герой России. Гости «Англии» зачастили к Скобелеву с приветствиями и шампанским. Ближе к полуночи в кабинете появилась жившая в «Англии», известная в Москве «камелия», уроженка Австро-Венгрии Ванда Апь-тенрод, также известная, как «Шарлотта», «Элеонора» и «Роза». Марченко незаметно удалился, а Скобелев с Вандой отправились догуливать в ее апартаменты в нижнем этаже гостиницы.

На рассвете 1 июля (26 июня) растрепанная Ванда прибежала к гостиничному дворнику с криком: «Помогите! В моем номере скончался офицер!» Прибывшие полицейские чины из ближайшей Тверской части подтвердили смерть человека, сразу же опознанного ими как Скобелев. Однако никаких необходимых при этом служебных бумаг блюстители порядка не составили. Во всяком случае, их не удалось найти никому из исследователей загадки смерти Скобелева, вынужденных довольствоваться разноречивыми сведениями из вторых уст.

Так, московский коллекционер П. И. Щукин в 1912 году писал в своих воспоминаниях, что видный чиновник, а впоследствии министр внутренних дел граф Д. А. Толстой рассказывал ему: «Скобелева нашли в номерах «Англии» голым, связанным и мертвым». Другой исследователь гибели Скобелева В. В. Яшеров упоминал в 1904 году о «следах розги» якобы «найденных полицией на теле мертвого Скобелева», но не отмеченных в протоколе вскрытия тела генерала, проведенного в тот же день 26 июня прозектором Московского университета, профессором Нейдингом. Заключение этого судмедэксперта гласило: «М. Д. Скобелев скончался от паралича сердца и легких, воспалением которых он еще недавно страдал».

К слову, труп Скобелева был доставлен для вскрытия в клинику Московского университета не из номеров «Англии», где его настигла смерть. Еще ранним утром 26 июня подчиненные «белого генерала» — барон Розен, Эрдели, Баранок перевезли его прикрытое шинелью тело на извозчике в снятые Скобелевым апартаменты гостиницы «Дюссо», представив дело так, что генерал умер именно там. Они же вызвали к «Дюссо» друга и биографа полководца Василия Ивановича Немировича-Данченко, оставившего такие воспоминания: «Большой номер с золотистыми штофными обоями весь залит солнцем. На кровати — Михаил Дмитриевич. Хватаю его руки, плечи — как дерево, так бывает от столбняка. Показался штабс-капитан Марченко и исчез куда-то. Больше я его ни в эти, ни в следующие дни не видел. Он провел со Скобелевым роковую ночь на сегодня. Он должен рассказать, в чем дело? Как это случилось. Но он растерянно молчит, отводит глаза от пристальных взглядов, а руки трет, точно им холодно. И всех от него отбрасывает в сторону. Издали всматриваются, а близко не подходит никто…»[34].

Свою книгу воспоминаний о Скобелеве, изданную в 1883 году, Василий Иванович Немирович-Данченко закончил словами: «Обстоятельства его смерти таковы, что тут конца нет вопросительным знакам. О них потом, в лучшие времена». В 1921 году, уже в эмиграции, Немирович-Данченко опубликовал мемуары «На кладбищах», где сообщил, что, по его убеждению, Скобелева убили члены «Священной дружины» по приговору, подписанному «одним из Великих Князей» (очевидно, подразумевался Владимир Александрович) и руководителем «Дружины», графом Павлом-«Бобби» Шуваловым.

Впервые же версия об убийстве Скобелева «Священной дружиной» была обнародована неким Франсуа Дюбюком. Весной 1917 года российский журнал «Голос минувшего» опубликовал присланное им из Франции письмо: «Совершившееся в великие дни русской революции, в марте 1917 года падение дома Романовых невольно заставляет вспомнить о попытке свержения этой династии в царствование Александра III — о замысле «белого генерала». Вот что я слышал из уст незабвенного председателя 1-й Государственной думы Сергея Андреевича Муромцева.

Правительство Александра III, уверившись в том, что М.Д. Скобелев замышляет сделать переворот и свергнуть династию Романовых, учредило под председательством великого князя Владимира Александровича особый негласный суд из сорока лиц. Этот суд «сорока» большинством тридцати трех голосов приговорил «белого генерала» к смертной казни и поручил полицейскому офицеру привести приговор в исполнение. Палач блестяще справился со своей задачей, за что получил следующий чин и большое денежное вознаграждение.

М. Скобелев, приехав в Москву и остановившись в гостинице «Дюссо», поздно вечером отправился на Петровку в гостиницу «Англия» для кутежа с известной ему женщиной, получившей потом прозвище «Могила Скобелева». Генерал и его собутыльница проводили время весело и шумно. Одновременно с этим в соседнем номере вела себя так же бурно какая-то компания, которая вдруг начала провозглашать здравицы народному герою. Узнав от лакея, что компания состоит из пяти московских купчиков, Скобелев послал им в благодарность за чествование пять бокалов шампанского. С тем же лакеем был прислан ответный бокал шампанского. Скобелев выпил его и вскоре скончался. Под видом купцов кутили сыщики, а в шампанское была добавлена большая доля яда…»[33].

Слух о гибели Скобелева от рук агентов «Священной дружины» возник, вероятно, уже в первые дни после внезапной кончины прежде никогда не жаловавшегося на здоровье 38-летнего генерала. Известный дипломат времен Александра III Ю. С. Карцев писал в своих воспоминаниях: «По одной из версий, Скобелев был убит ординарцем своим М. (то есть, Марченко — М. Т.) и по наущению «Священной дружины». Тот офицер обычно занимался устройством кутежей и не пользовался уважением своих приближенных. М. А. Хитрово мне рассказывал, как, возвращаясь с похорон Скобелева, состоявшихся 29 июня (11 июля) в его родовом селе Спасское, он был свидетелем следующей сцены. На одной из станций Баранок по какому-то поводу подошел к М. и сбил с него фуражку. М. обратился к Хитрово за вопросом, должен ли он поступок Баранка счесть за оскорбление или нет, на что Хитрово ответил: «Ничего не могу вам посоветовать. Это зависит от взгляда». Оргию в «Англии» устраивал М. и часа за два приехал предупредить Михаила Дмитриевича: все, дескать, готово. Что М. был негодяй, это более чем вероятно, но отсюда до обвинения его в убийстве еще далеко. Деятели «Священной дружины», насколько мне случалось их наблюдать, более помышляли о чинах и придворных отличиях: взять на себя деяние кровавое и ответственное они бы не решились..»[25].

Между тем, нельзя забывать, что сам Карцев членствовал в «Дружине» и, стало быть, мог быть заинтересован в оправдании своей организации. Что до «нерешительности дружинников», то приказ об убийстве Скобелева мог поступить для них только с самых верхов самодержавной власти, сняв тем самым любую ответственность с его исполнителей.

Слухи о том, что Скобелева погубили высшие власти монархии, напуганные замышляемыми им планами военного переворота, дошли и до российских революционеров в эмиграции. Тот же С. М. Степняк-Кравчинский писал: «Говорили, что… генералом Скобелевым был задуман смелый план дворцовой революции». Якобы, его главной ударной силой должен был стать 4-й корпус, которому в дни коронации Александра III в Москве предстояло выдвинуться туда из Минска под видом маневров. И, блокировав не столь многочисленные, как в Санкт-Петербурге, верные Романовым полки московской гвардии, вынудить съехавшихся в Москву государственных чиновников и дворянство присягнуть Скобелеву как новому царю Михаилу II.

В эту версию укладывался и загадочный эпизод со срочным сбором Скобелевым миллиона рублей — якобы для «поездки в Болгарию», а на самом деле на необходимые для заговора расходы. Примечательно, что «внезапно сошедший с ума» управляющий делами Скобелева И. И. Маслов так же быстро «выздоровел» после смерти хозяина. По завещанию Маслова доверенный ему скобелевский миллион после кончины самого распорядителя в 1891 году передан на развитие народного образования. Быть может, в 1882 году Маслов прикинулся сумасшедшим, чтобы, не отдавая Скобелеву деньги, сорвать его авантюрный замысел переворота?

Разумеется, по поводу смерти Скобелева существовали и до сих пор существуют другие версии. По одной из них, сердце генерала действительно могло не выдержать садомазохистских забав, которым якобы он предавался в обществе Ванды Ан-тенрод. Согласно другой, Скобелева отравили, но не «дружинники», а агенты Германии и Австро-Венгрии, видевшие в «белом генерале» самого опасного и непримиримого врага их империй. Некоторые сторонники этой версии считали, что смертельный яд генералу подлила немецкоязычная кокотка Ванда. Хотя это подозрение наотрез отвергали люди, мало-мальски знавшие Альтенрод. «Ванда не такой человек, чтобы травить клиентов», — считал тот же Немирович-Данченко. Да и тот факт, что после кончины Скобелева она еще несколько лет жила в Москве и даже выступала как жокей-любитель на городском ипподроме, предполагает, что власти не имели к ней каких-либо претензий. Наконец, Жюльетта Адам, помощница близкого знакомца Скобелева, отставного премьера-министра Франции Леона Гамбетты, погибшего в том же 1882 году якобы «от неосторожного выстрела охотничьего ружья», до конца жизни была уверена, что и ее шефа, и Скобелева погубили масоны, орудием которых в Москве и послужила «Священная дружина».

Столь же разноречивые предположения до сих пор существуют по поводу внезапной кончины великого русского композитора Петра Ильича Чайковского 25 октября (по новому стилю, 6 ноября) 1893 года. По официальной версии, 53-летний Чайковский, бывший тогда в расцвете творческих сил и собиравшийся в декабре гастролировать с концертами в Москве и Одессе, случайно заразился и умер от холеры. Вечером 20 октября (1 ноября) Чайковский присутствовал на исполнении написанной им Шестой «Патетической» симфонии в Петербургской филармонии. После концерта мучимый жаждой композитор зашел в ресторан Лейнера на Невском проспекте и попросил там стакан воды. Именно в этом плохо вымытом стакане якобы содержались микробы холеры, эпидемия которой свирепствовала тогда в Санкт-Петербурге.

На следующее утро 21 октября (2 ноября) Чайковский пожаловался жившему в одной квартире с ним младшему брату Модесту на тошноту и боль в желудке. Затем у композитора начался сильный понос, сопровождавшийся рвотой. Это настолько ослабило Чайковского, что через несколько часов он уже не в состоянии был говорить. Боли в животе усилились и заставляли его поминутно вскрикивать. Днем 22 октября наступило некоторое улучшение самочувствия. Но уже на следующий день, 23 октября, Чайковский почувствовал себя хуже из-за усилившейся диареи и тянущей боли в мышцах. Упадок сердечной деятельности был настолько сильным, что лечащий врач В. Б. Бертенсон сделал Чайковскому подкожное впрыскивание мускуса и камфоры. К концу дня появилась задержка мочеиспускания и возникла угроза почечной недостаточности. В течение 24 октября состояние больного быстро ухудшалось. Он впал в беспамятство, бредил. В три часа утра 25 октября все было кончено.

Внезапная смерть знаменитого композитора вызвала всеобщее недоумение. 26 октября «Петербургская газета» писала: «Как мог Чайковский получить холеру, если гигиенические условия, в которых он проживал, были такими, лучше которых и представить себе невозможно, и приехал в Петербург лишь несколько дней назад?» Многотысячная толпа, пришедшая проводить Чайковского в последний путь на кладбище Александро-Невской лавры, обратила внимание, что композитора отпевали в открытом гробу — вразрез со всеми правилами погребения жертв холеры. Бывший у смертного одра Чайковского 20-летний лицеист Сергей Дягилев, впоследствии сам прославленный деятель русской культуры, записал в своем дневнике, что в дни прощания с Чайковским в Санкт-Петербурге ходили слухи о самоубийстве Петра Ильича. Так, об этом говорили близко знавшие композитора оркестранты — исполнители его Шестой симфонии.

Споры вокруг подлинных и мнимых причин смерти Чайковского вновь закипели спустя 90 лет, когда в апреле 1981 года в авторитетном на Западе британском музыкальном журнале «Мюзик Лет-терс» появилась сенсационная публикация незадолго до того эмигрировавшей из СССР музыковеда Александры Орловой. По ее версии, Чайковский был вынужден совершить самоубийство под давлением все тех же бывших членов «Священной дружины» из близкого окружения Александра III.

Еще до Великой Отечественной войны Орлова работала в Доме-музее Байковского в Клину и часто ездила по научным делам в Москву и Ленинград, где тогда еще здравствовали современники Чайковского, в том числе и работавший в то время в Русском музее в Ленинграде некий Александр Войтов, окончивший до 1917 года то же Императорское училище правоведения, что и Чайковский. Войтов был дружен с однокашником Чайковского Николаем Борисовичем Якоби, от которого однажды услышал заниманительную историю, переданную им Орловой.

По словам Войтова, Якоби поведал ему, что в 1893 году, когда Николай Борисович занимал высокий пост обер-прокурора Правительствующего Сената — высшего кассационного судебного органа Российской империи, видный придворный граф Стенбок-Фермор подал Якоби жалобу на Чайковского. Композитор, особо не скрывавший своей действительно существовавшей тяги к молодым людям, якобы проявил противоестественное влечение к племяннику графа. Об этом скандале, затронувшем престиж великосветского дворянства, не без участия самого Стенбок-Фермора вроде бы стало известно самому царю Александру III. Император, сам крайне щепетильный в семейной жизни, и до того якобы знал о гомосексуальнопедофильских вкусах Чайковского. Узнав о проблемах с Чайковским, царь опять-таки, якобы воскликнул: «Надоел мне этот попник!» Что было воспринято царским окружением, состоявшим в основном из бывших «дружинников», как прямое указание на необходимость показательной кампании против композитора — в назидание прочим столичным приверженцам модной тогда однополой любви.

Формально обер-прокурор Сената Н. Б. Якоби имел право привлечь Чайковского к уголовной ответственности за мужеложство, каравшееся по Своду Законов Российской империи, тюремным заключением вкупе с церковным покаянием. Но, опасаясь, что публичный суд над Чайковским подорвет престиж всего Училища правоведения, где якобы получил свои первые гомосексуальные опыты будущий композитор (и, как минимум, еще один его сокурсник, известный впоследствии поэт Алексей Апухтин) Якоби якобы организовал 19 октября 1893 года тайный «суд чести». Собравшиеся на него бывшие однокашники композитора предложили ему во избежание позора совершить самоубийство. Чайковский согласился — и получил от друзей юности мышьяк, симптомы отравления которым действительно похожи на действие холеры. На следующий день, 20 октября Петр Ильич принял яд.

В подтверждение и развитие рассказа Войтова, сославшегося на Якоби, которого А. А. Орлова не застала в живых, она написала в своей статье: «Мой муж был знаком с лечившим Чайковского перед смертью врачом В. Б. Бертенсоном. Тот говорил моему супругу, что Чайковский умер не от холеры, но от яда. Того же мнения был сын другого лечащего врача Чайковского — А. Л. Задер».

За двадцать с лишним лет, прошедших после публикации скандально нашумевшей гипотезы Орловой, у нее нашлось немало и сторонников и противников. Практически никто из них не сомневается, что версия о смертоносном стакане с холерной водой, якобы выпитом Чайковским в фешенебельным ресторане Лейнера на Невском проспекте, не выдерживает никакой критики. Рестораны такого ранга высоко держали свою марку и соблюдали все необходимые санитарно-гигиенические меры — тем более, во время эпидемии холеры. Ни до, ни после кончины Чайковского не было отмечено случая, чтобы посетители первоклассных ресторанов Санкт-Петербурга заразились там холерными микробами.

Даже самые рьяные защитники образа П. И. Чайковского от исторических спекуляций не отрицают гомосексуальных пристрастий, присущих как Чайковскому, так и другим членам его семьи. «Голубым» был младший брат композитора Модест Ильич, на руках которого умер Чайковский. Более чем родственная связь соединяла Петра Ильича с его племянником Владимиром Давыдовым. Восторженные упоминания об этом тогда 14-летнем подростке появились в дневнике Чайковского еще в 1884 году. Именно Давыдову Чайковский посвятил свою последнюю, Шестую симфонию и оставил по завещанию все авторские права на свои произведения. Доподлинно известно, что Владимир Давыдов покончил жизнь самоубийством в декабре 1906 года в возрасте 36 лет.

Что касается версии о том, что Чайковский добровольно ушел из жизни по приговору «Суда чести» выпускников Училища правоведения, вдохновившихся традициями «Священной дружины», то, как и в загадочной истории со смертью Скобелева, нехватка однозначных доказательств, подтверждающих либо опровергающих такое предположение, позволяет рассматривать ее лишь как гипотезу. Однако данная гипотеза имеет право на существование наряду с другими объяснениями загадочной кончины Петра Ильича Чайковского — великого русского композитора, который был, есть и будет всемирно знаменит именно своим музыкальным гением, а не притягательными для обывателей подробностями его личной жизни и таинственной смерти.

ИРА — это сокращенное название созданной летом 1919 года радикальной подпольной организации «Ирландская революционная армия». Ее боевики до сих пор применяют насилие в борьбе за независимость Северной Ирландии от Великобритании, географически разделенных 50-километровым проливом, а исторически — восемью веками войн и обоюдной ненависти, которая и двести, и сто пятьдесят, и сто лет назад рождала духовных предтеч ИРА — тайные общества ирландских католиков-националистов: «Объединенные ирландцы», «Фении», «Непобедимые», «Молли Магвайр»… Этим обществам, а также противостоящим им секретным организациям, обосновавшихся в Ирландии англичан-протестантов, и посвящен этот очерк.

Вторжение завоевателей-англичан на «Зеленый остров», как переводится само название Ирландия-«Эйре» с исконного местного гэльского языка, началось в 1169 году Тогда король Генрих II Английский, получив благословение папы римского Адриана IV «Англичанина», отправил в Ирландию дружину подвластных ему нормандских баронов — потомков викингов, покоривших под началом Вильгельма Завоевателя саму Англию. В ту эпоху Ирландия была поделена на семь королевств, чьи правители постоянно враждовали друг с другом. Их раздоры помогли англичанам всего за два года установить господство над всем островом и заселить своими колонистами его восточную часть (Дейл вокруг нынешнего города Дублин).

Вряд ли новое соседство пришлось по вкусу аборигенам Ирландии, но и не дало повода к новым войнам против чужаков. Три последующих века коренные ирландцы и пришлые на остров англичане то враждовали друг с другом, то заключали временные союзы против центральных властей в Лондоне — к примеру, когда те вводили новые подати. Все это время страной правили британские наместники, назначаемые из членов ирландских королевских фамилий, ирландские суды судили ирландцев по их исконным законам, дополняемым по мере надобности местным ирландским парламентом, — и такие порядки устраивали всех заинтересованных лиц.

Ситуация в Ирландии стала меняться с 1485 года, когда на трон в Лондоне взошел первый король из династии Тюдоров — Генрих VII, несмотря на то, что британский наместник в Ирландии Джеральд из королевского рода князей-эрлов Килдэров поддержал тогда враждебных Генриху претендентов на английский престол из рода Йорков. Чтобы обезопаситься от ненадежного вассала, Генрих VII в 1495 году послал в Ирландию войска, арестовавшие Джеральда. Пока тот сидел в тюрьме, в ирландском городе Дрохед был созван парламент, который объявил: «Впредь на Ирландию будет распространено действие всех английских законов». Затем король разрешил Килдэру вернуться на родину в качестве наместника. Но, начиная с Генриха VII, Ирландия при каждом новом английском монархе теряла одну за другой свои былые вольности.

Так, со времен короля Генриха VIII (правил в 1509–1547) наместниками Ирландии назначались одни приезжие англичане, но не местная англоирландская знать. Генрих VIII также пытался внедрить в Ирландии вместо распространенного там католицизма реформированную англиканскую веру, признававшую духовным главой церкви не папу римского, а британского монарха. Попутно Генрих VIII отнял земли у ирландских католических монастырей и роздал их местной знати, которая эти дары приняла, а вот веру менять не пожелала.

В царствование королевы Марии (1553–1558) в Ирландии появились первые плантации английского образца на землях, конфискованных у ирландской знати, розданных арендаторам-лендлордам и обрабатываемых вновь прибывшими британскими поселенцами. При королеве Елизавете (1558–1603) под прямое правление британской короны перешла мятежная провинция Ольстер на севере Ирландии. Тогда же ее стали заселять английские колонисты. Король Яков I Стюарт (1603–1625) продолжил елизаветинскую политику насаждения плантаций. Именно при Якове недовольные ирландцы начали эмигрировать в Европу и в обживаемые тогда европейцами британские колонии в Северной Америке.

Однако все эти нововведения меркнут перед «ирландской политикой» лидера английской буржуазной революции Оливера Кромвеля. Подавив в самой Англии роялистов — сторонников свергнутого с престола и казненного в январе 1649 года короля Карла I Стюарта, в августе того же 1649 года Кромвель во главе армии протестантов-пуритан высадился в Ирландии, учинив там тотальную резню. 34 тысячи ирландских мужчин-католиков с семьями были вынуждены бежать с родины, сделавшись наемниками в армиях других стран. Сами они называли себя «дикими гусями», потом это прозвище укоренилось за всеми «солдатами удачи».

В 1653 году ирландский парламент был включен в состав английского и конфисковал своим декретом почти все владения католиков. Началось новое заселение Ирландии отставными солдатами армии Кромвеля. Великолепные земли на севере Ольстера продавались им по смехотворно низкой цене — 4 пенса за акр (0,4 гектара). Тысячи фунтов хватало, чтобы обзавестись там поместьем, получив «довеском» наследственный титул барона.

Новая насильственная колонизация Ирландии длилась 30 лет — и при Кромвеле, и при севшем после его смерти на престол Карле II (1660–1685). Однако вернуть ирландские земли их исконным хозяевам-католикам решился лишь преемник Карла II, сам католик Яков II (1685–1688). Но большинству англичан-протестантов такое решение короля пришлось не по нраву, так что Яков II в 1688 году был низвергнут с престола, доставшегося основателю ныне правящей в Британии королевской династии Вильгельму III Оранскому (1689–1702).

Низложенный Яков II бежал в Ирландию, где получил поддержку большей части населения — за вычетом протестантов Ольстера, поддержавших единоверца Вильгельма Оранского. Яков тщетно пытался подавить пробританских повстанцев в Ольстере до тех пор, пока Вильгельм Оранский с войском не высадился в Ирландии и не разбил наголову армию Якова в сражении на реке Бойн 11 июля 1690 года.

Весь XVIII век преемники Вильгельма III Оранского все более ограничивали права коренных ирландцев-католиков. С 1691 года им было запрещено занимать любые государственные должности, в 1727 году они были лишены избирательных прав. По новым британским законам католикам в ряде областей Ирландии, особенно в Ольстере, запрещалось давать своим детям католическое образование, вести торговлю и владеть землей. Еще с 1666 года был запрещен экспорт в Англию ирландского скота, а в 1751 году такой же запрет был введен для всех ирландских сельхозпродуктов. Из почти равноправной области Британии Ирландия становилась ее колонией, что уже в 1760-х годах повлекло за собой создание первых тайных обществ ирландских католиков, выступавших против экономического и религиозного неравенства.

Поначалу их деятельность была бескровной. Так, члены созданной в 1761 году организации «Белые парни» («White Boys»), получившие такое название в честь белых полотняных рубашек, сделавшихся их униформой, по ночам усердно ломали ограды вокруг общинных земель, переданных во владение британским помещикам. Однако в населенной пробритански настроенными протестантами провинции Ольстер «Белые парни» встретили силовой отпор опять-таки стихийно возникших в 1764 году групп «новых собственников» — мелких землевладельцев-англичан, именовавших себя «Ребята «Дуба» («Oak Boys»).

После того, как в начале 1770-х годов британскому правительству пришлось отправить часть размещенных в Ирландии войск в Северную Америку для борьбы с восставшими колонистами, объявившими о создании независимых от Британии Соединенных Штатов, на «Зеленом острове» вовсю заполыхали политические страсти, а затем и фермы. Чтобы обезопасить свои тылы в Ирландии, британское правительство в Лондоне сделало ставку на укрепление союзных им ирландских протестантов — в большинстве своем, этнических англичан. Предоставив в 1782 году полную независимость ирландскому парламенту, где протестанты составляли подавляющее большинство, британцы впредь могли наблюдать, как их союзники сами разбираются с ирландцами.

Так, созданная протестантами в 1785 году боевая группа «Break of Dry Boys», название которой можно примерно перевести как «Уйма хладнокровных парней», дотла сжигала усадьбы тех ирландских крестьян-католиков, которых протестанты считали зачинщиками антибританских смут. В свою очередь, для защиты своего имущества от «Хладнокровных парней» ирландские католики объединялись в тайные ячейки самообороны под названием «Защитники» («Defenders»), устраивавшие с «Хладнокровными парнями» настоящие бои местного значения. Правда, всякий раз поле боя оставалось за «Уймой», чью формально незаконную, деятельность поддерживали расквартированные в Ирландии части британской армии и полиции.

В начале 1790-х годов раздиравшие Ирландию конфликты вышли на новый уровень. Вдохновившись успехом Северо-Американских Соединенных Штатов в войне за независимость от Британии, а также Великой Французской революцией, после которой монархическая Британия вступила в затяжную и поначалу не слишком удачную для нее войну с республиканской Францией, сторонники полной независимости Ирландии во главе с Теобальдом Уолфом Тоном основали в 1791 году в столице Ольстера Белфасте общество «Объединенные ирландцы». Ответом протестантов стало создание в 1794 году в том же Ольстере «Ордена оранжистов», названного в честь одолевшего ирландские вольности британского короля Вильгельма III Оранского и выступавшего за сохранение всех привилегий обосновавшихся в Ирландии протестантов.

В отличие от добровольческих объединений ирландских католиков, «Орден оранжистов» представлял собой четко структурированную организацию на манер масонских лож. Как и у масонов, ее верховным органом управления была «Великая ложа», собиравшаяся дважды в год. В нее входили руководители 20 «Великих лож» из всех провинций Ирландии, а также из самой Англии. Провинциальные ложи объединяли 90 лож окружных и 1860 «частных» — первичных ячеек, насчитывавших до 300 тысяч членов.

Именно члены массового движения «оранжистов» стали главными противниками католиков из общества «Объединенных ирландцев», когда те в сентябре 1795 года выступили за независимость Ирландии с оружием в руках. Три последующих года в стране шла вялотекущая гражданская война. В 1798 году в нее вмешались французы, приславшие «Объединенным ирландцам» подмогу из числа обосновавшихся во Франции ирландских эмигрантов-республиканцев. Однако к лету 1798 года их отряды были разгромлены оранжистами при содействии переброшенных им на помошь из метрополии частей британской армии. Вожак «Объединенных ирландцев» Уолф Тон пытался помочь собратьям с моря, получив у французов фрегат «Гош». Но у острова Тори корабль Тона принял неравный бой с четырьмя британскими фрегатами и был потоплен. Тон был взят в плен и приговорен к повешенью, но предпочел перерезать себе горло.

После разгрома восстания ряд его участников перешел на нелегальное положение. Среди побежденных, но не смирившихся подпольщиков оказался Роберт Эммет — младший брат одного из вожаков «Объединенных ирландцев» Томаса Аддиса Эммета. Именно Роберт Эммет — младший, 17-й ребенок в семье почтенного дублинского врача Роберта Эммета (из всех его детей выжили три мальчика и девочка), исключенный в 1798 году «за политику» из лучшего в Дублине «Колледжа Святой Троицы», через несколько лет стал фактическим, хотя, быть может, и невольным зачинателем радикально-террористического течения ирландских националистов.

В 1801 году премьер-министр Великобритании Уильям Питт убедил ирландских протестантов упразднить их формально самостоятельный парламент в обмен на выделение ирландским депутатам 100 мест в британской палате общин и еще 32 в верхней палате лордов. Разумеется, католикам, выступавшим за независимость Ирландии, доступ в британский парламент был закрыт. Зато ирландские протестанты, разбогатевшие в годы войн с Францией на резко выросших в цене сельхозпродуктах, охотно распустили свой законодательный орган в обмен на дарованный им куда более высокий статус депутатов британского парламента.

В глазах активистов «Объединенных ирландцев», убежищем которых стала Франция, упразднение национального парламента Ирландии стало новым ударом по свободам их родины. 24-летний Роберт Эммет в 1802 году добился приема у Наполеона Бонапарта, умоляя его помочь патриотам Ирландии сбросить иго враждебных Франции британцев. Наполеон, бывший тогда Первым консулом Французской республики, обещал послать в Ирландию экспедиционный корпус и оружие сразу после того, как там вспыхнет новое восстание, а его участники попросят Париж о помощи.

Окрыленный Роберт Эммет в октябре 1802 года вернулся в Дублин, где сплотил вокруг себя уцелевших командиров мятежа 1798 года. В мае 1803 года, после возобновления военных действий между Англией и Францией, ирландцы взялись за подготовку нового восстания, сделав ставку на боевые действия в городах и захват всех опорных пунктов британцев — зданий госучреждений, судов, полицейских участков и военных казарм.

По замыслу заговорщиков, восстание должно было начаться в Дублине в августе 1803 года. На следующий день его обещали поддержать организации «Объединенных ирландцев» в Ольстере и других областях, куда загодя направились такие видные «полевые командиры», как Томас Рассел, Джеймс Хоуп, Вильям Гамильтон. Однако, как это часто бывает, их планам помешал трагичный случай.

16 июля 1803 года случайный взрыв уничтожил главный склад повстанцев в квартире на дублинской Патрик-стрит, где Эммет держал основные запасы оружия и пороха. Вместе с тайным арсеналом на воздух взлетели ни о чем не подозревавшие жильцы «нехорошего дома», а хранитель склада был тяжело ранен и попал в руки британских сыщиков. Угроза провала вынудила Эммета перенести срок начала восстания на субботу 23 июля 1803 года, не дожидаясь вестей о готовности повстанцев в провинции.

Изначально предполагалось, что главными мишенями мятежников будут Дублинский замок — штаб-квартира британского наместника в Ирландии, арсенал в форте «Голубятня» и воинские казармы «Айлэндбридж». Однако заговорщикам, большинство которых командиры просто забыли предупредить о переносе выступления с августа на июль, не хватило людей для захвата британских объектов. А те бунтари, которые присоединились к Эммету, были больше заинтересованы в том, чтобы свести счеты с богатыми англичанами Дублина, попутно захватив их имущество как трофеи.

Уже к девяти часам вечера 23 июля разрозненные выступления дублинцев, в которых приняло участие не более тысячи человек, были подавлены. Эммет, чья тайная штаб-квартира находилась в доме на Маршале и-стрит, решил уходить из Дублина в соседние горы с сотней верных бойцов. Но на пути к свободе группа Эммета на Томас-стрит случайно встретила экипаж, где сидели британский наместник в Дублине сэр Артур Вольф лорд Кил-варден и его малолетний племянник. Возбужденные стычками и разъяренные неудачей люди Эммета буквально искромсали ножами тела врагов-англичан. Их ужасная смерть так поразила Роберта, любившего сочинять стихи и никогда прежде не видевшего, как один человек убивает другого, что Эммет поспешил отделиться от своих товарищей-убийц, пообещав им возобновить восстание, «как только нам помогут французы».

Роберт послал в Париж к Наполеону Бонапарту своего помощника Майлса Брюна, чтобы тот уговорил Первого консула поспешить на подмогу ирландцам. Однако обещанная помощь так и не пришла. Вместо нее до горного убежища Эммета дошли вести, что мятеж в Дублине унес жизни сотни людей, включая 30 ирландцев, перебитых солдатами стоявшего в городе 21-го британского пехотного полка при попытке штурма его казарм. Эта новость укрепила намерение Эммета бежать за океан, в Штаты вместе с юной невестой Сарой Курран, с которой Роберт был тайно помолвлен накануне восстания.

Однако британский майор Генри Сир, руководивший охотой на рассеявшихся по стране дублинских повстанцев, узнал о сердечной тайне Эммета и выставил засаду у дома его любимой. Роберт попал в нее 25 августа, а уже 19 сентября 1803 года он был предан суду по обвинению в государственной измене и приговорен к повешению. Приговор был приведен в исполнение на следующий день, 20 сентября. За несколько часов до казни Эммет, которому едва минуло 25 лет, огласил свою последнюю волю, ставшую лозунгом для нескольких поколений ирландских повстанцев: «Пусть моя могила останется безымянной, пусть память обо мне будет предана забвению до тех пор, пока иные люди в иные времена не смогут беспристрастно судить обо мне. Когда моя страна займет свое место среди других стран мира, тогда и только тогда напишите мое имя на моем надгробии. И это вес, что я хотел сказать…»[35].

Вслед за Эмметом казнили еще 21 участника восстания. Сотни их товарищей были отправлены в тюрьмы. Следующие сорок лет в Ирландии царило внешнее спокойствие, которое на поверку было затишьем перед новыми бурями. Залечивая раны, ирландское национальное движение училось тогда вести борьбу парламентскими методами. Так, первый избранный в 1828 году в британский парламент ирландский католик Даниел О’Коннел уже год спустя добился принятия палатой общин «Акта об эмансипации католиков», позволившего им занимать большинство государственных должностей. В том же году под нажимом О’Коннела был подписан королевский указ о формальном упразднении протестантского «Ордена оранжистов», запугивавшего и выживавшего с их земель католиков Ольстера.

Однако на практике «Орден» продолжал действовать, а его новым главой уже после королевского запрета демонстративно сделался один из родственников монарха — Эрнст-Август герцог Йоркский, позднее ставший правителем немецкого Ганноверского королевства. Для сопротивления оранжистам католики Ольстера, а затем и других областей Ирландии объединялись в составе учрежденного в 1830 году «Братства святого Патрика», названного в честь небесного покровителя и крестителя Ирландии. Представление о настрое этого общества дает хотя бы его вступительная клятва: «Пусть моя правая рука будет отсечена или пригвождена к воротам Армагской тюрьмы, если я нарушу эту свою клятву не обманывать и не изменять брату, неустанно работать на пользу дела, которому я добровольно посвящаю себя и не щадить ни пола, ни возраста, когда они будут помехой моей мести оранжистам…»[16].

Столь же «добрым и душевным» был пароль, которым надлежало обмениваться не знавшим друг друга «братьям» при их первой встрече:

— Какой прекрасный день!

— Еще лучше впереди.

— Дорога очень дурна.

— Ее засыпят костями протестантов.

— Длинна ли ваша палка?

— Достаточно длинна, чтобы достать до моих врагов.

— Из какого она дерева?

— Французского дерева, цветущего в Америке, листья которого осенят сынов Ирландии»[16].

«Братство святого Патрика» просуществовало всего три года, ознаменованных бесконечными стычками «братков» с мстительными оранжистами. После измены одного из руководителей в 1833 году активисты «Братства» отправились кто в тюрьму, кто в Северную Америку. Массовый же отъезд ирландцев в Канаду и Соединенные Штаты пришелся на 1845–1847 годы, отмеченные страшным неурожаем картофеля — «ирландского хлеба». Вспыхнувший в стране голод унес жизни более миллиона крестьян, еще столько же эмигрировало за океан — так, что население страны сократилось с 8,2 млн человек в 1841 году до 5,8 млн человек в 1851 году.

Обрушившийся на Ирландию голод стал невольным союзником англичан, проредив ряды их потенциальных противников — так, что когда в 1848 году демократическое движение «Молодая Ирландия», окрыленное революциями, охватившими тогда всю Европу, решило вновь выступить за независимость страны, его вожаки просто не смогли привлечь на свою сторону достаточное число сторонников. «Молодую Ирландию», как и ее предшественниц, ждал разгром, а ее лидеров — тюрьмы либо эмиграция.

В числе других активистов «Молодой Ирландии» за границей оказались двое молодых, но крайне решительных людей — 24-летний профессиональный подпольщик Джеймс Стивенс и 32-летний бывший школьный учитель, блестящий пропагандист и агитатор Джон О’Махони. Проведя несколько лет в Париже, они переняли полезный опыт у французских революционеров, свергнувших в 1848 году короля Луи-Филиппа. В 1853 году О’Махони уехал в Северную Америку для объединения живших там ирландских католиков-эмигрантов. Стивенс в 1856 году тайком вернулся в Ирландию и возобновил подпольную работу на родине.

17 марта 1858 года на тайном заседании единомышленников, собравшихся в дублинском дровяном сарае Питера Лэнгана, Стивенс объявил о создании новой тайной организации по освобождению Ирландии — «Ирландского революционного братства» (ИРБ). В свою очередь, Джон О’Махони в апреле 1859 года основал в Нью-Йорке тайное общество ирландских эмигрантов, выступавших за независимость их исторической родины — «Братство фениев». Его название происходило от имени Финна Мак Куммала (Finn, от гэльск. fis — тайное знание) — легендарного ирландского героя, мудреца и провидца, якобы жившего в III веке н. э.

По легенде, Финн был предводителем фиана — отряда отборных воинов-охотников, именовавшихся в честь их вождя «фениями». Доступ в ряды фениев был крайне труден: фением мог стать не просто доблестный воин, но еще и поэт. Фениям удалось объединить под справедливой властью Финна всю Ирландию, кроме Ольстера, чей король Каирпра обманом и предательством разбил фениев в 274 году, изменив весь строй древней ирландской жизни. Согласно преданиям, Финн умер в 286 году, оставив единственного сына по имени Оссиан, потерявшего зрение, но ставшего легендарным бардом. Опять же по легенде, последний фений Оссиан дожил до крещения Ирландии святым Патриком в 432 году, обеспечив преемственность между древней гэльской (кельтской) культурой страны и ее католической традицией.

Миф о Финне и Оссиане получил второе рождение в 1760 году, когда шотландский поэт Джеймс Макферсон опубликовал в Эдинбурге книгу «Поэм Оссиана», якобы найденных им в древних рукописях и переведенных на современный английский язык. Позже выяснилось, что все эти поэмы были сочинены самим Макферсоном, но само их появление способствовало росту национального самосознания ирландцев.

Символично, что посредником между ИРБ Стивенса в Ирландии и фениями О’Махони в Соединенных Штатах выступил опять-таки поэт — популярный тогда в Америке и славший оттуда деньги Стивенсу в Дублин Майкл Догени. В Ирландию их отвозил надежный курьер Джеймс Денифи, а по стране распространял Томас Кларк Любби, создававший на местах сеть ячеек ИРБ по военному образцу, перенятому Стивенсом у французов.

Рядовые члены ИРБ обозначались как «D», что означало «Defender», т. е. «защитник», и объединялись в десятки под началом младших командиров «S» («Sergeant») — «сержант». Каждыми девятью сержантами командовал «В» — «капитан», а начальником над девятью капитанами был «А» — «полковник» и главный командир тайной армии ИРБ в том или ином округе. Условные знаки применялись и для учета вооружений членов ИРБ. Так, символ «V» обозначал боевика, имевшего ружье, «>«— владельца револьвера, «-» — хозяина пики, а «О» — безоружного.

«Полковники»-«А» подчинялись четырем региональным штабам ИРБ, которые, в свою очередь, замыкались на верховный штаб организации в Дублине, руководимый Стивенсом, именовавшим себя «Главой центральной организации за Ирландскую республику или революцию». Несмотря на некоторые личные разногласия Стивенса и О’Махони, в то время у них была единая программа. Она признавала вооруженное революционное насилие как главный инструмент достижения независимости Ирландии. До этого ИРБ должна была решить такие ближайшие задачи, как «установление свободы торговли ирландскими товарами, охраны прав ирландских землевладельцев и справедливых тарифов для ирландцев, арендующих землю у англичан».

Всю первую половину 1860-х годов в самой Ирландии шла тайная подготовка к новому восстанию, тогда как фении Соединенных Штатов проходили суровую школу Гражданской войны. Ирландская община США, большинство членов которой проживало тогда на промышленном Севере, выставила против армии рабовладельческого Юга около 200 тысяч воинов. Четверть из них погибла на полях сражений войны, длившейся с 1861 по 1865 год. Но уцелевшие и победившие южан-конфедератов ветераны-ирландцы преисполнились решимости сражаться уже против англичан и их союзников-протестантов за свободу самой Ирландии.

Планы ИРБ и фениев недолго оставались тайной для британцев и их союзников оранжистов. Власти обратили внимание на подпольщиков после того, как Стивенс и его помощник Джон О’Лири основали в 1863 году в Дублине нелегальную газету «Айриш Пипл» — «Народ Ирландии», рассчитывая с ее помощью вовлечь в ИРБ широкие массы сторонников. О’Махони из Нью-Йорка так откликнулся на эту инициативу: «Прежде, чем к вам потянутся ирландцы, до вас дотянутся англичане». Обиженный Стивенс не остался в долгу, опубликовав в газете едкий фельетон о некоем «умнике, который отсиживается в Нью-Йорке, назначив себе оклад в 2 тысячи долларов в месяц из тех пожертвований, которые американские ирландцы собирают по центу для рискующих собой каждый день братьев на родине».

Боясь утратить свой политический авторитет и материальное положение, пошатнувшееся после кончины в 1863 году 58-летнего поэта-спонсора Майкла Догени, Джон О’Махони активизировал свою организаторскую деятельность в Штатах. В ноябре 1863 года он провел съезд Большой конвент «Братства фениев» в Чикаго, где главной задачей движения было объявлено «отпадение Ирландии и Канады от Британской империи и учреждение там республик». На второй съезд «Братства» в Цинциннати в 1864 году съехались представители 250 тысяч американских ирландцев, каждый из которых пожертвовал на «святое дело фенианства» по 5 долларов.

После того, как в казне будущих повстанцев появилась столь крупная сумма, британцы установили самое пристальное наблюдение как за ИРБ, так и за американскими фениями. Послу Великобритании в Вашингтоне Фредерику Брюсу удалось перекупить нескольких сотрудников О’Махони, сделав их своими информаторами. Британские полицейские в Дублине тайно арестовали и перевербовали помощника Стивенса — некоего Пирса Нейгла. Будучи отпущен на свободу, он выследил для британцев всех членов «Центральной организации» и редколлегии газеты «Народ Ирландии», массовые аресты которых прошли в один день 16 сентября 1865 года.

Тогда на свободе остался один Стивенс, живший в предместье Дублина с документами на имя «мистера Герберта». Но, согласно официальной ирландской версии, предатель Нейгл сумел выследить и главу «Центральной организации», задержанного во время якобы рутинной проверки документов местных жителей 12 ноября. Стивенса поместили в одиночную камеру Ричмондской исправительной тюрьмы, но уже 25 ноября ему удалось оттуда бежать. Сам Стивенс объяснял свой побег помощью двух тайных агентов ИРБ, внедренных в тюремную охрану. Но недоброжелатели из окружения О’Махони намекали, что побег Стивенса устроили сами британцы после того, как он согласился стать их тайным осведомителем, тогда как все его сподвижники были приговорены в декабре 1865 года к большим срокам тюремного заключения.

Так или иначе, в феврале 1866 года Стивенс, несмотря на объявленную англичанами награду в тысячу фунтов за его поимку, добрался до Парижа, где его сподвижник Иеремия О’Донован, больше известный под кличкой «Рыжий», основал к тому времени дочернюю структуру ИРБ под названием «Комитет общественной безопасности». Не имея, в отличие от самого Стивенса, особых трений с нью-йоркским руководством «Братства фениев», люди Рыжего установили прочные контакты с ирландскими эмигрантами не только в США, но и в Канаде, Австралии, Южной Америке. И даже нашли сторонников среди ирландцев, живших в самой Британии — в Лондоне, Манчестере и Глазго.

Тем временем исполненные энтузиазма американские фении рвались в бой. Поначалу их главный вождь Джон О’Махони не разделял воинственного настроя сподвижников, полагая главной задачей фениев США подготовку к восстанию в самой Ирландии. Но его решительные помощники с боевым опытом Гражданской войны — лидер военного крыла «Братства» Уильям Робертс и его помощник, 32-летний полковник Джон О’Нил убедили политического лидера фениев согласиться с их планами. По их замыслам, отряды фениев должны были пересечь границу Канады в пяти местах, захватить ее крупнейшие города и транспортные узлы, а затем начать переговоры с Британской империей о возвращении ее колонии Канады в обмен на независимость для Ирландии. Если бы оккупация Канады не удалась, наступление фениев, по замыслам их лидеров, могло бы спровоцировать вооруженный конфликт между США и Великобританией, либо хотя бы вынудить англичан перебросить в Канаду военные силы, что создало бы благоприятные условия для восстания в самой Ирландии.

Стремясь сохранить свой авторитет, Джон О’Махони в апреле 1866 года без согласования со своими военными советниками попытался захватить с несколькими сотнями волонтеров принадлежавший Канаде остров Кампобелло на границе с американским штатом Мэн. Но британцы загодя узнали об этой вылазке от своих агентов в окружении О’Махони. Заранее высадившиеся на остров регулярные английские войска сорвали атаку фениев, разбежавшихся по домам.

Вторая попытка вторжения в Канаду началась 31 мая 1866 года, когда упомянутый выше полковник Джон О’Нил собрал у реки Ниагары отряд в 1200 фениев-добровольцев. 1 июня они перешли в районе города Буффало границу между Соединенными Штатами и Британской Северной Америкой, как именовалась тогда Канада, и начали рейд в глубь канадской провинции Онтарио. Позже очевидцы так вспоминали об этой армии: «У них не было общей формы. Помимо чудных зеленых курток, ничего не отличало их от обычной толпы в тысячу мужчин. Были среди них и старики, и совсем молодые ребята лет по пятнадцать…»[36].

Однако и на этот раз англичане загодя знали о вылазке О’Нила, послав ему навстречу поднятое по тревоге ополчение местных жителей и регулярные войска. В первой стычке у города Риджуэй людям О’Нила удалось обратить в бегство отряд из 850 необстрелянных канадских добровольцев, набранных из студентов Торонто. Но шедшие следом за ними два полка британской армии под командованием полковника Джорджа Пикока оттеснили фениев к реке Ниагара, которая до сих пор служит естественной границей США и Канады. На реке фениев уже ждал корабль флота США «Мичиган». Под стволами восьми его орудий всем участникам рейда пришлось сложить оружие и сдаться американским властям.

7 июня 1866 года еще один отряд из 800 фениев во главе с бригадным генералом Сэмюэлем Спиром вторгся из штата Вермонт на территорию канадской провинции Квебек. Фении даже захватили канадский городок Фрейлигсберг и четыре деревни, но развить успех им не было суждено. 8 июня Спир узнал, что власти США конфисковали все оружие и припасы фениев, хранившиеся в вермонтском городке Сент-Олбани. Обескураженные ирландцы отступили в Штаты, преследуемые отрядом канадских кавалеристов-добровольцев «Королевские стражи», набранным из членов Охотничьего Клуба Монреаля.

Вышеописанные события вынудили британские власти переложить часть ответственности за безопасность Канады на самих канадцев. В 1867 году Канада получила статус доминиона, что дало канадским властям полномочия самим решать вопросы, связанные с обороной страны. Канадцы тут же заказали на заводах США крупные партии новейшего по тем временам стрелкового оружия для своих национальных сил самообороны. А американцы на радостях от приваливших им барышей простили и отпустили на свободу всех виновников событий — т. е. фениев.

Среди членов «Братства», готовивших неудачные рейды в Канаду, был человек, сыгравший затем важную роль в борьбе британцев против ирландских революционеров. Его настоящее имя было Томас Миллер Бич, хотя в истории он больше известен как «майор Генри ле Карон». Рожденный в 1841 году в семье ирландского торговца мануфактурой, обосновавшегося в британском городе Колчестер, Бич-Карон был законченным авантюристом. В 20 лет он сбежал из дома в Париж, оттуда уехал в США, где тут же вступил добровольцем в армию северян под более «благородной» французской фамилией «ле Карон» (при произношении фамилия Бич (Beach) звучит весьма похоже на английское слово «bitch», самый мягкий перевод которого — «сука» или «тварь»). В Гражданскую войну Карон дослужился до майора и женился на вполне достойной его американской девице, на пару с которой он однажды разогнал целую банду напавших на них мародеров-южан. А еще на войне он свел близкую дружбу с земляком-ирландцем — тем самым полковником Джоном О’Нилом, возглавившим позже рейд в Канаду.

Именно О’Нил убедил Бича-Карона вступить в 1865 году в военную организацию фениев, а затем и принять участие в подготовке рейда на Онтарио. Неудача этого предприятия так обескуражила Карона, что он выплеснул накопившееся раздражение на руководство фениев в письме к мирно жившему в Англии родителю. Папа-Бич, напуганный дурной компанией, в которую ввязался его отпрыск, передал его послание местному депутату парламента, а тот переслал послание Карона в британское ведомство внутренних дел (Ноте Office). Там оно попало к умному и энергичному чиновнику Роберту Андерсону. Завязав переписку с остававшимся в Штатах Бичем-Кароном, Андерсон вскоре убедил того сделаться тайным осведомителем британцев в рядах фениев с тем, чтобы препятствовать их радикальным замыслам, основанным на насилии.

В том же 1866 году в самой Ирландии вслед за уже упомянутым Пирсом Нейглом англичане получили ценного агента в лице Джона Джозефа Коридона, вошедшего в руководство ИРБ после арестов осени 1865 года, проредивших верхушку подпольной организации. Именно Коридон дал знать британцам о прибытии в Великобританию из США отставного полковника армии северян-федералистов Томаса Келли, назначенного первым заместителем бежавшего «генерала» Стивенса и планировавшего поднять новое восстание не только в Ирландии, но и в самой Англии.

По плану Келли, выступления ИРБ, в котором состояло тогда до 80 тысяч человек, должны были начаться в один день 13 февраля 1867 года по всей Англии и Ирландии. Планировалось, что повстанцы сразу же захватят арсенал британской армии в замке Честер, откуда переправят оружие по железной дороге до ближайшего порта Холихед и далее морем в Дублин. Чтобы отвлечь внимание британских властей, тогда же предполагалось поднять беспорядки в самом Дублине и в одном из центров британской промышленности Манчестере, на заводах которого трудилось много ирландских рабочих.

Однако британские власти, предупрежденные Коридоном, предприняли контрмеры. 11 февраля к замку Корк, в окрестностях которого накануне расположились на ночлег полторы тысячи «ирландских бродяг», была переброшена рота солдат 54-го британского пехотного полка. На следующий день охрана арсенала была усилена батальоном шотландской гвардии, после чего «бродяги» убрались восвояси.

Срыв нападения на арсенал заставил полковника Томаса Келли перенести начало восстания на 5 марта. Однако накануне этой даты на Англию и Ирландию обрушилась небывалая для начала весны снежная метель, завалившая все дороги и лишившая заговорщиков возможности маневра. Келли успел дать своим людям сигнал о переносе выступлений на 15 марта, но эта команда не дошла до одной из групп боевиков в Ирландии, напавших 5 марта на пикет британской береговой стражи «Таллад» в графстве Керри. Это дало британцам формальный повод для начала новой охоты за активистами ИРБ. В итоге 11 сентября 1867 года Келли и его помощник «капитан» Джим Дизи были арестованы в одном из пригородов Манчестера и помещены в камеры местного полицейского участка.

Через несколько дней Келли и Дизи, имевшие при себе документы на чужие фамилии, были опознаны тайно приехавшим в участок предателем Коридоном. Лидеров ИРБ должны были этапировать в «Бельвю» — городскую тюрьму Манчестера для пристрастного следствия, грозившего провалом их оставшимся на свободе сподвижникам. В этой ситуации вожак фениев Манчестера Эдвард О’Ме-гер Кондон принял решение отбить Келли и Дизи у стражников. Ирландцы узнали, что арестантов должны были отправить в «Бельвю» в тюремной карете под конвоем дюжины полицейских 18 сентября. В тот день 30 фениев-добровольцев устроили засаду вблизи тюрьмы под аркой железнодорожного моста, которую конвой никак не мог объехать стороной.

Фениям удалось оттеснить конвоиров от кареты с арестантами, но ехавший внутри экипажа полицейский сержант Бретт наотрез отказался отпереть фургон. И тогда из группы боевиков прозвучал один-единственный выстрел. Пуля пробила замок на двери кареты и попала прямо в сердце охранника, уложив его наповал. Келли и Дизи были освобождены и благополучно скрылись в Соединенных Штатах. Но британцы всерьез расквитались с заговорщиками за смерть полисмена.

Показания Коридона, которому удалось избежать разоблачения, помогли полиции Манчестера всего за несколько дней арестовать 50 человек, подозреваемых в причастности к нападению на тюремный фургон. 26 из них были преданы суду, состоявшемуся в ноябре того же 1867 года. 17 боевиков были приговорены к разным срокам каторги, а пятеро их вожаков — к смертной казни. Под нажимом британской общественности самый юный из смертников Томас Магвайер был помилован из-за зыбкости улик по предъявленным ему обвинениям. Кондону, как гражданину США, чье посольство в Лондоне заявило протест на вынесенный ему приговор, смертная казнь была заменена на пожизненное заключение. А вот три других участника освобождения Келли и Дизи — Уильям Филипп Эллин, Марк Ларкин и Майкл О’Брайен — были повешены в Манчестерской тюрьме 23 ноября 1867 года.

Их казнь вызвала у фениев бурю возмущения. Само преступление, за которое были преданы смерти трое активистов, вряд ли можно было считать преднамеренным убийством. К тому же, как удалось позже установить дотошным экспертам-баллистам, пуля, сразившая сержанта Бретта, была выпущена из револьвера, принадлежавшего второстепенному участнику акции — некоему боевику по фамилии Райс. Таким образом, троица была казнена за несовершенное ими убийство — и вошла в мартиролог ирландских националистов под общим прозвищем «Манчестерские мученики».

Однако следующая громкая акция, организованная фениями в самой Англии, лишила их сочувствия даже британских либералов, прежде симпатизировавших ирландцам. Речь идет о взрыве стены лондонской тюрьмы «Клеркенвил», прогремевшем в «черную пятницу» 13 декабря 1867 года. С ноября того года в «Клеркенвиле» содержались двое вожаков ИРБ Ричард Бурк и Теобальд Кези, арестованные в Бирмингеме при попытке нелегально купить для фениев у местного фабриканта партию в 2000 винтовок «Ли-Энфильд». По совокупности предъявленных обвинений 29-летнему Бурку, успевшему повоевать в британской армии под Севастополем в Крымскую войну в 1854–1855 и за северян в Штатах в 1863–1864 годах, грозила виселица. Товарищи-фении решили устроить ему и Кези побег во время их прогулки в тюремном дворе между тремя и четырьмя часами дня.

Следуя плану, разработанному руководителем лондонской группы ИРБ «капитаном» Джеймсом Мерфи, его подручный Иеремия Салливан в день побега оставил у тюремной стены запряженную повозку, в которой лежала бочка с баррелем[1] пороха. Запалив фитиль, Салливан успел отбежать на безопасное расстояние, когда ровно в 15.45 грянул взрыв, пробивший в стене большую брешь. При этом ударная волна, обрушившаяся вместе с кирпичами тюремной ограды на улицу, произвела там настоящую бойню. В результате взрыва 12 прохожих погибли на месте либо позже умерли в больницах, еще 120 человек были ранены, в том числе 30 — тяжело.

Пробежав мимо окровавленных тел случайных жертв взрыва, Бурк и Кези скрылись с места трагедии. Однако через несколько недель с подачи все того же Коридона они были арестованы в Глазго вместе с укрывавшим их 26-летним активистом ИРБ Майклом Барретом. Несмотря на показания многочисленных свидетелей о том, что Баррет в день убийства не покидал Глазго, британский суд счел его главным виновником взрыва, повлекшего многочисленные жертвы, — и приговорил в апреле 1868 года к смертной казни через повешение. Примечательно, что судимый на том же процессе Бурк получил «всего лишь» 15 лет тюрьмы, а его помощник Кези вообще был оправдан.

Как и в случае с «Мучениками Манчестера», некоторые британцы, включая знаменитого писателя Чарльза Диккенса, выступили за смягчение вынесенного Баррету смертного приговора. Но в тот момент общественное мнение было явно не на стороне либералов — 26 мая 1868 года знаменитый палач Вильям Калкрафт на глазах тысяч британцев, собравшихся во дворе лондонской Ньюгейтской тюрьмы, привел приговор Баррету в исполнение. Это была последняя публичная казнь, совершенная в Британии — три дня спустя, 29 мая 1868 года, в силу вступил особый закон, делавший экзекуции закрытыми от посторонних глаз. Следует отметить, что в период между 1830 и 1900 годами в Великобритании по судебным приговорам было повешено порядка 1200 человек, в том числе около 300 ирландцев-фениев. Что касается подлинного исполнителя взрыва тюрьмы «Клеркенвел» Иеремии Салливана, то он уже много лет спустя добровольно признался в этом деянии, за которое так и не был наказан…

Казнь Баррета подвела черту под «бурными шестидесятыми» годами активности фениев в самой Ирландии. На последующие десять лет центр их деятельности переместился в Штаты. К концу 1860-х годов основатель американского «Братства фениев» Джон О’Махони был оттеснен от руководства созданной им организацией и умер в 1877 году полузабытый былыми поклонниками. К тому времени на первые роли в движении американских ирландцев, выступавших за независимость «Зеленого острова», вышли более решительные командиры новой волны. Именно они объявили в Нью-Йорке 20 июня 1867 года о создании новой боевой организации «Клан-на-Гаел», «призванной содействовать борцам за освобождение Ирландии людьми, деньгами и оружием». Учредители «Клана» заявили, что признают единственным законным правительством Ирландии «Ирландское революционное братство».

Поскольку его руководители, кроме обосновавшегося в США Стивенса, сидели тогда по британским тюрьмам, прагматичные американцы объявили полпредом ИРБ в Штатах руководителя неудачного рейда в Канаду полковника Джона О’Нила. Тогда же он был избран «президентом Сената ИРБ» и повышен в звании до генерала. Решив оправдать оказанное ему доверие, Джон О’Нил дерзнул повторить рейд на канадскую территорию. Чтобы изыскать необходимые для этого средства, один из подчиненных О’Нилу отрядов во главе с ненавидевшим англичан франко-канадцем Луи Риэлем захватил в январе 1870 года населенный пункт Форт Гарри на берегу Гудзонова залива, где находилась штаб-квартира одноименной «Компании Гудзонова залива» и хранилась ее казна.

«Почерпнутые» оттуда деньги О’Нил потратил на закупку 15 тысяч ружей для своих сподвижников. Однако 25 мая 1870 года в намеченное генералом место сбора вблизи городка Эпплз-Хилл в штате Вермонт явилось всего 400 человек. Но даже с таким малочисленным отрядом О’Нил решил напасть на Канаду. Правда, его старый боевой друг и сподвижник — «майор» Генри ле Карон, он же Томас Миллер Бич, ставший тайным агентом британцев еще в 1867 году и получивший от них к 1870 году немалую по тем временам сумму в две тысячи фунтов, не разделял энтузиазма О’Нила, ибо выдал все его планы британскому руководству полиции Канады еще за несколько месяцев до вторжения. Неудивительно, что прямо на границе авангард отряда О’Нила был встречен и оттеснен регулярными частями канадской армии на территорию Штатов, где сам О’Нил со штабом был тут же задержан «за подстрекательство к мятежу» агентами службы судебных исполнителей — «маршалов» США. Как и в 1866 году, Джону О’Нилу пришлось провести некоторое время в американской тюрьме.

Деятельность незаконопослушных ирландцев, обосновавшихся в Штатах, вновь стала главной темой для американских СМИ в 1876 году, когда в центре горнорудной промышленности США — штате Пенсильвания была разоблачена состоявшая из ирландцев группировка профессиональных убийц и вымогателей, именуемая «Молли Магвайерс». Согласно легенде, так звали некую пожилую вдову, ирландку-католичку, руководившую отрядом боевиков, уничтожавших английских лендлордов-землевладельцев, оранжистов и британских солдат. Имя Молли Магвайерс, как символ сопротивления оккупантам «Зеленого острова», было популярно еще у активистов «Общества святого Патрика», действовавших в Западной Ирландии в 1830–1833 годах. Самые радикальные из них, чтобы сбить с толку врагов-оранжистов, переодевались в женские платья — и в таком виде нападали на соседей-протестантов, избивая и даже убивая их.

Первые «Сыновья Молли», как они себя называли, перебрались в Северную Америку, спасаясь от поразившего Ирландию в 1845–1847 годах голода. Многие из них с начала 1850-х годов обосновались в Пенсильвании, где в канун и во время Гражданской войны стремительно росли шахты и заводы, дававшие металл и уголь для военной промышленности Севера. В ту эпоху в «Царстве Угля», как называли тогда Пенсильванию, практически отсутствовала безработица, но условия труда занятых там шахтеров были ужасными. Стремясь к максимальным прибылям, шахтовладельцы не тратились на облегчение условий труда и безопасность своих работников. Неудивительно, что лишь в одном шахтерском округе Шайкилл с населением в 50 тысяч человек всего за семь лет от несчастных случаев погибло 566 углекопов, еще 1665 шахтеров получили тяжелые увечья.

Для борьбы за свои права шахтеры Пенсильвании создали в 1868 году профсоюз — «Общество поддержки работников угольной промышленности». В нем, как и в целом в угольной отрасли штата, было много выходцев из Ирландии, которые состояли еще и в обществе «Древний орден ирландцев». Первые упоминания о деятельности этого духовного объединения католиков Ирландии датированы 1541 годом, а его филиалы в Штатах впервые появились в 1836 году в Нью-Йорке и Пенсильвании. Однако к 1860-м годам американская часть «Ордена» занялась уже не только просветительской деятельностью и помощью вновь прибывшим ирландским эмигрантам, но и финансовоорганизационным содействием «Братству фениев».

В 1860-х годах в рядах «Общества поддержки работников угольной промышленности» и «Древнего ордена ирландцев» хватало радикалов, считавших главными виновниками нищеты простых шахтеров-ирландцев англосаксов-протестантов, к которым принадлежало большинство шахтовладельцев Пенсильвании. Англосаксами-протестантами были многие горные инспектора, смотревшие сквозь пальцы на нарушения техники безопасности угледобычи, мастера и нарядчики, контролировавшие дисциплину шахтеров, местные полицейские, получавшие премии от владельцев шахт и сурово подавлявшие выступления работников.

Именно обосновавшиеся в Пенсильвании ирландские националисты, чьи протесты носили, в основном, национальный характер, составили ядро местной организации «Молли Магвайерс», сложившейся примерно в 1863 году. Ее общая численность достигала 3 тысяч готовых на все бойцов, а структура напоминала построение «Древнего ордена ирландцев». В каждом округе штата «Молли» имела свои низовые звенья — «отряды», пополняемые за счет добровольцев того же «Ордена». Рядовые члены отрядов не знали своих единомышленников в других округах, связь между которыми осуществлялась на уровне командиров отрядов, входивших в верховный совет организации под председательством «Короля Молли».

Группы «Магвайерс» считались главной ударной силой «Общества поддержки работников угольной промышленности», были главными заводилами забастовок и митингов, сражались с отрядами штрейкбрехеров и полиции. Но занимались они и более выгодными промыслами. «Молли» облагали «данью», якобы в пользу безработных и увечных шахтеров, содержателей местных лавок и трактиров. Те, кто отказывался платить, становились жертвами поджогов, а смельчаков, дерзнувших обратиться за помощью в полицию, жестоко избивали или даже убивали люди в масках — боевики «Молли Магвайерс».

Столь же печальная участь могла быть уготована мастеру, уволившему активиста «Молли», вышедшего на работу в пьяном виде, нарядчику, оштрафовавшему шахтера-ирландца за сломанный инструмент, полицейскому, «успокоившему» дубинкой того же шахтера, напившегося и забуянившего в день получки. Оскорбленному члену «Молли» достаточно было обратиться в отряд с жалобой на обидчика. Если первичная организация большинством голосов признавала того заслуживавшим кары, то ее руководитель обращался за помощью к отрядам соседних округов. Оттуда вскоре прибывала команда боевиков, выбранных для акции либо по жребию, либо по их желанию упрочить авторитет в организации.

«Проучив» указанного им человека (иногда до смерти), «чистоделы», неведомые, в отличие от членов местных отрядов, никому из соседей их жертв, быстро возвращались домой благодаря уже тогда развитой в Пенсильвании сети железных дорог. При необходимости у боевиков «Молли» всегда находились «свидетели», готовые подтвердить их «алиби» на момент преступления. Если же подозреваемый в нем рядовой участник «Молли» и попадал под арест, то его участь обычно удавалось смягчить благодаря покровительству, которое оказывал многолетний губернатор Пенсильвании Джон Хартранфт одному из лидеров действовавшего в штате отделения «Древнего ордена ирландцев» и того же «Общества поддержки работников угольной промышленности» Джону Кехою. Именно благодаря Кехою и его авторитету в ирландской общине Пенсильвании губернатор Хартранфт на каждых выборах мог твердо рассчитывать на голоса избирателей-ирландцев.

Однако ни губернатор и никто другой не знали тогда, что благообразный содержатель постоялого двора и трактира Кехой на самом деле был еще и верховным вождем — «Королем Молли Магвайерс», члены которой знали его под прозвищем «Черный Джек». По самым скромным подсчетам, в период с 1863 по 1873 год подручные Кехоя совершили в Пенсильвании как минимум 52 убийства, наибольший резонанс среди которых получили следующие преступления:

5 ноября 1863 года в собственном доме на глазах у родных выстрелом через окно был убит горный инженер Джордж Смит, ответственный за составление списков шахтеров, подлежавших призыву в воевавшую армию северян. Незадолго до убийства Смит отказался вычеркнуть из этих списков имена нескольких членов «Молли», не желавших менять вольготное житье тыловых вымогателей на опасную солдатскую судьбу;

10 января 1867 года в окрестностях городка Пот-свиль был убит Генри Дюн, занимавший должность управляющего угольной компанией Шайкилла. Его строгость к подчиненным пришлась не по душе «Молли Магвайерс»;

в ночь на 11 февраля 1867 года группа неизвестных лиц обстреляла и подожгла дом горного мастера Джона Нортала в городке Тускарора округа Шайкилл. По счастью, накануне хозяин с семьей уехал из города по делам. Налетчиков отпугнули соседи Нортала, сразив огнем из своих ружей одного поджигателя. Им оказался некий Джон Донахью, которого прежде подозревали в причастности к убийству Джорджа Смита, но так и не привлекли к ответственности;

17 октября 1868 года неизвестные ограбили и убили лавочника Александера Ри из городка Маунт Кармел, который ранее наотрез отказался платить дань «Молли Магвайерс»;

2 декабря 1871 года в городке Саммит Хилл округа Карбон при большом скоплении народа двое мужчин расстреляли в упор Моргана Пауэлла — еще одного «нехорошего» управляющего угольной компании «Лехай».

Еще в 1864 году католический архиепископ Филадельфии, бывший главным духовным авторитетом для «Древнего ордена ирландцев», выступил с резким осуждением деятельности «Молли Маг-вайерс», призвав свою паству не поддерживать эту кровавую организацию. Однако конец ее деятельности удалось положить лишь спустя десять лет талантливому сыщику Джеймсу Мак-Парлану из знаменитого на всю Америку (и первого из созданных там) частного детективного агентства Алана Пинкертона.

В октябре 1872 года к Пинкертону обратился за помощью крупнейший предприниматель Пенсильвании Франклин Гоуэн — хозяин многих шахт и главной железнодорожной компании штата «Ри-динг Рэйлроад». Помимо огромных прямых убытков от дестабилизирующей деятельности «Молли», родившийся в Ольстере протестант Гоуэн имел личные причины ненавидеть ирландских католиков…

Пинкертон понимал, что деятельность «Молли Магвайерс» была невозможна без покровительства местных властей, которые заблокировали бы любое официальное расследование. Поэтому детектив решил уничтожить «Молли» изнутри, внедрив туда своего агента. Им стал молодой сотрудник Пинкертона Джеймс Мак-Парлан. Как и Гоуэн, он родился в Ольстере (в 1844 году), но был коренным ирландцем и католиком, хотя и не фанатичным. По легенде, разработанной Пинкертоном, Мак-Парлану предстояло сыграть роль некоего не существовавшего в действительности «Джеймса Маккены».

В отличие от самого агента, Маккена якобы появился на свет в городе Буффало, штат Нью-Йорк, где был активистом местного отделения «Древнего общества ирландцев», сторонником «Братства фениев», а на жизнь зарабатывал подделкой американских долларов. Когда один из соседей-протестантов решил выдать Маккену властям, тот убил доносчика и пустился в бега, надеясь найти укрытие в Пенсильвании.

Действуя под этой легендой, Мак-Парлан с октября по декабрь 1873 года объехал ряд округов штата, где «Молли» имела наибольшее влияние. Завязывая как бы случайные знакомства с активистами местных отделений «Древнего ордена ирландцев», Джеймс под Новый 1874 год встретил нужного ему человека. Им оказался некий Пат Дор-мер — содержатель трактира «Шеридан Хаус» в городке Потсвил округа Шайкилл, официально руководивший местным отделением «Ордена», а неофициально — отрядом живших в его городе членов «Молли».

Присмотревшись к Маккене, ставшемуза-всегдатаем его трактира, Дормер вскоре свел приезжего с «Мазилой» Лаулером, возглавлявшим окружную организацию «Молли». Несмотря на прозвище, Лаулер был весьма недоверчивым человеком и поверил незнакомцу лишь после долгих расспросов. По совету Лаулера Джеймс переехал в феврале 1874 года из Потсвилла в столицу округа Шайкилл — Шенандоа. Несмотря на немногочисленность населения (всего 9 тысяч человек), этот городок заслуженно считался еще и столицей «Молли», ибо там проживал сам «Король» Джон Кехой. На новом месте Маккену ждала новая тщательная проверка его биографии. Лишь выдержав ее, он дал клятву и был принят в ряды «Молли Магвайерс».

Очень скоро новичок выказал себя ценным членом организации. В отличие от ее ветеранов — физически сильных, решительных, жестоких, но туповатых и малоразвитых шахтеров, Джеймс обладал живым и быстрым умом, знал городскую жизнь, был неплохо осведомлен о деятельности тех же фениев и, вдобавок, владел крайне ценным для преступной группировки ремеслом фальшивомонетчика. Не удивительно, что вскоре он сделался советником при Лаулере, получив возможность общаться с руководителями «Молли» из других округов.

Обилие информации о «Молли», которую получал Мак-Парлан уже к концу 1874 года, потребовало создать новые каналы ее передачи в штаб Пинкертона в Филадельфии. Чтобы облегчить работу Мак-Парлана, Пинкертон направил в помощь ему в Шенандоа другого опытного сотрудника — Роберта Линдена, которого фабрикант Гоуэн назначил на должность начальника охраны своей тамошней шахты. В то время о подлинном лице и задании Мак-Парлана знали всего три человека — Пинкертон, Гоуэн и Линден.

«Джеймсу Маккене» удалось проработать в организации «Молли Магвайерс» 44 месяца. Этот период совпал с пиком злодеяний, учиненных бандитами «Молли». Так, 13 октября 1874 года они убили главу городского совета Маханоя Джорджа Мэйджора, пытавшегося не допустить «Молли» в свой город. 6 июля 1875 года погиб полицейский из города Тамаква Френк Пост, «наступивший на хвост» местной группе «Молли». 11 августа 1875 года — юный уроженец британского Уэльса Гомер Джеймс, «оскорбивший» одного из боевиков «Молли». 1 сентября того же 1875 года — управляющий угольной компании «Хитон» Томас Сэнджер и его помощник Уильям Урен. Маккена, тогда еще не посвященный в главные секреты руководства «Молли Магвайерс», узнавал об убийствах уже после того, как они совершались. Но всякий раз ему удавалось по горячим следам выяснять имена как исполнителей, так и организаторов преступлений…

После того, как 3 сентября 1875 года люди «Молли» убили в собственном доме в городе Та-маква на глазах жены и детей директора шахты «Лэнсфорд» и любимца всей округи Джона Джонса, доведенные до отчаяния бездействием властей мирные обыватели Пенсильвании сами взялись за оружие. Их не остановило даже известие о том, что трое убийц Джонса, в отличие от предыдущих случаев, были задержаны на выезде из Тамаквы. В ночь на 10 декабря 1875 года вооруженные горожане ворвалась в дом командира местной группы «Молли» Джеймса О’Доннела. Ему удалось бежать, но разъяренная толпа схватила и линчевала его младшего брата Чарльза — активного боевика «Молли». После этого был сожжен дотла дом братьев, мать которых, вдова О’Доннел, приходилась тещей самому «Королю» Джону Кехою.

Инцидент с О’Доннелами заставил Пинкертона и Гоуэна ускорить разгром «Магвайерс». На основе информации, собранной Мак-Парланом, его напарник Роберт Линден всего за одну неделю в феврале 1876 года арестовал пятерых участников убийства полицейского Йоста и двоих остававшихся до поры на свободе убийц директора шахты Джонса. Их задержание упрочило уверенность «Короля» Кехоя в том, что в его организации появился предатель. Подозрение Черного Джека сразу же пало на Джеймса Маккену, который, в отличие от ветеранов «Молли», не был «повязан кровью».

Не имея прямых доказательств двурушничества Маккена, Кехой, тем не менее, отдал остававшимся на свободе боевикам приказ о его ликвидации. Но многие из «исполнителей» знали Маккена как правоверного католика, щедрого на угощение собутыльника и просто веселого парня — и не спешили выполнять отданное распоряжение о его убийстве. Один из молодых членов «Молли», некий Франк Мак-Эндрюс, предупредил Джеймса о грозящей тому опасности, добавив, что Кехой, возможно, просто опасался растущего влияния молодого, да раннего собрата Маккена, который мог подсидеть самого «Короля» в наступивший для «Молли» кризисный момент.

Узнав о нависшей над ним угрозе, Мак-Парлан решил бежать из Пенсильвании. Но перед этим он сумел привлечь на свою сторону одного из членов совета «Молли» — некоего Джимми Керригана. Раскрывшись перед ним, Джеймс убедил этого матерого активиста «Молли», причастного к убийствам ряда ее жертв, сделаться тайным осведомителем полиции, а затем и дать показания на суде — в обмен на снисхождение правосудия к его собственным грехам.

Деятельность Джеймса Мак-Парлана позволила выявить, арестовать и отдать под суд всех главарей организации и ее боевиков-убийц. На состоявшейся в Пенсильвании в 1877–1878 годах серии уголовных процессов девятнадцать вожаков «Молли» были приговорены к смерти и повешены, а их приспешники получили по 10–15 лет лишения свободы. Так, первый заместитель «Короля Молли», содержатель таверны в городе Тамоква Александр Кэмпбелл был казнен 21 июня 1877 года за убийства двух управляющих шахтами Моргана Пауэлла и Джона Джонса.

Что до самого Черного Джека — Кехоя, то суд признал его виновным не только в руководстве «Молли», но и в совершении одного из первых убийств, бывших на счету этой организации. В национальный американский праздник — День Независимости 4 июля 1862 года Джон Кехой в местечке Оденрие, где он жил тогда, смертельно ранил в спровоцированной им уличной ссоре горного мастера Френка Лэнгдона, ведшего набор солдат в воевавшую армию северян. Даже заступничество губернатора штата Пенсильвания Джона Хартранфта не помогло «Королю Молли» спастись от петли. Он был казнен последним из вожаков «Молли Магвайерс» 18 декабря 1878 года. Правда, через сто лет, в 1980 году праправнук Кехоя, некий Джозеф Уэйн добился у тогдашнего губернатора штата Пенсильвания Милтона Шаппа «посмертной реабилитации» его предка, признанного невиновным в убийстве Лэнгдона. Но это явно политическое решение не коснулось ни одного из подручных Черного Джека, казненных за совершенные ими убийства.

В 1876 году, еще до завершения суда над Кехо-ем и его приспешниками Алан Пинкертон опубликовал в Нью-Йорке документальную книгу «Молли Магвайерс и детективы», где описал роль своих частных сыщиков в разоблачении организации, уже преданную огласке на процессе по делу «Молли». Эта книга послужила основой для повести «Долина Страха», написанной в 1914 году Артуром Конан Дойлем. Ее сюжет представлял собой историю разоблачения преступной организации шахтеров Пенсильвании (у Конан Дойля она именовалась «Чистильщики») внедрившимся в нее агентом Пинкертона. Правда, Конан Дойль намеренно изменил фамилии большинства реальных участников дела «Молли» — так, ее главный разоблачитель Джеймс Мак-Парлан был выведен в романе как Барри Эдвардс, скрывавшийся под псевдонимом Джека Макмердо, его напарник Роберт Линден превратился в «капитана» Мервина, а Джон Кехой — в Джека, Макгинти, который, тем не менее, сохранил у Конан Дойла подлинную кличку Черный Джек.

Согласно авторской фантазии сэра Артура Конан Дойла, после разоблачения «Чистильщиков» и казни их главарей агент Эдвардс-Макмердо скрылся от мести оставшихся на свободе сообщников Черного Джека в Англии, сумев перехитрить и уничтожить посланного по его следам убийцу из Штатов. Позже его, в свою очередь, вычислил, задержал, но затем отпустил, убедившись в его невиновности другой великий частный сыщик — Шерлок Холмс. Но в конце повести Эдвардса все же убили киллеры, подосланные нанятым «Чистильщиками» злейшим врагом Холмса — профессором Мориарти.

В отличие от персонажа Конан Дойля, его реальный прототип Джеймс Мак-Парлан, выступивший главным свидетелем на всех процессах по делам участников «Молли», не убоялся угроз их дружков — и умер своей смертью уже в почтенном возрасте в 1914 году. А вот кончина главного заказчика расследования, миллионера Франклина Гоуэна на самом деле была трагичной и таинственной. В 1883 году Гоуэн добровольно ушел с поста президента процветавшей железнодорожной компании «Ридинг Рэйлроад», занявшись частной юридической практикой. Он поселился в Филадельфии, где 13 декабря 1889 года его труп был обнаружен в одной из городских гостиниц. Официальное следствие пришло к заключению, что Гоуэн, страдавший от тяжелой хронической болезни, в приступе депрессии пустил себе пулю в голову из револьвера, найденного рядом с телом. Однако уже тогда возникла версия, что с Гоуэном свели-таки счеты его «крестники», отсидевшие свои 10-летние сроки и вышедшие на свободу члены «Молли Маг-вайерс»…

Справедливости ради следует заметить, что активисты «Братства фениев», штаб-квартира которого находилась в Нью-Йорке, не имели никаких прямых связей с «Молли». В конце 1870-х годов фении, разуверившись в возможности скорого освобождения Ирландии из-под власти Британской империи, сосредоточились главным образом на выработке новых методов борьбы против англичан и их сторонников, опираясь на передовые по тем временам американские технологии. Так, в 1879 году фении выделили крупную сумму денег на реализацию идеи ирландского инженера Джона Филипа Холланда, спроектировавшего «подводное боевое судно, с помощью которого ирландцы могли бы уничтожить флот англичан и выиграть будущую войну за независимость»[37].

Холланд, родившийся в ирландском графстве Клэр в 1840 году и эмигрировавший в Штаты в 1872 году, разработал оригинальный проект боевой подлодки — и, что самое удивительное, сумел осуществить его! В мае 1881 года он спустил на воду с верфей нью-йоркской судостроительной компании «Деламатер Айрон» 9-метровое изделие под названием «Фениан Рэм» («Таран фениев»), в котором были заложены все основные принципы остойчивости и управляемости современного подводного корабля. В 1883 году в обстановке строжайшей секретности лодка была отбуксирована в гавань города Нью-Хейвен штата Коннектикут, где команда, набранная из фениев, намеревалась начать тренировки по управлению «Тараном».

Однако, как это часто бывает, по мере развития и воплощения замыслов Холланда его коммерческие интересы взяли верх над патриотическими чувствами. В 1898 году изобретатель получил заказ от ВМС США на строительство подводной лодки и вскоре спустил на воду 16-метровый «Холланд» — первое подводное судно с бензиновым мотором для надводного хода и аккумуляторным электродвигателем для плавания под водой. После ее удачных испытаний ВМС США в 1900 году заказали Холланду еще шесть таких лодок, затем заказы поступили от Великобритании, России и Японии. К моменту кончины Холланда в 1914 году созданная им компания была признанным лидером мирового подводного судостроения. Что до «Тарана фениев», то еще в 1880-х годах он перешел в собственность организации, оплатившей его создание, но так и не был пущен в ход. В 1916 году «Фениан Рэм» была выставлена в нью-йоркском культурном комплексе «Мэдисон-Сквер-Гарден» в рамках кампании по сбору денежных средств для фениев. А в 1927 году она была установлена как мемориал в парке района Вест-Сайд, где находится и по сей день.

Помимо реализации проекта Холланда, 1879 год был отмечен еще одним значимым событием в истории ирландских тайных обществ. Именно тогда представитель молодого поколения активистов «Братства» Джон Девой предложил концепцию «нового отъезда в Ирландию». Она была адресована главным образом ветеранам движений фениев и ИРБ, которые после неудачных выступлений 1867 года либо бежали из Ирландии, либо оказались в тюрьмах, просидели там до массовой амнистии 1870–1871 годов и опять-таки были вынуждены переехать в Северную Америку. Концепция «нового отъезда» предполагала сочетание легальных и нелегальных методов борьбы за интересы коренного населения Ирландии.

К «легальным методам» относилась деятельность тогдашнего представителя ирландских католиков в британском парламенте Чарльза Стюарта Парнелла, а также работа Земельной лиги, добивавшейся принятия для Ирландии особых законов о справедливой арендной плате за землю и о праве ее выкупа арендаторами. Для применения же «нелегальных методов» в конце 1870-х годов в Ирландию из Штатов вернулись два эмиссара фениев, успевшие поучаствовать не только в восстании 1867 года, но и в Гражданской войне в США 1861–1865 годов. Причем, что не было характерно для фениев, на стороне южан.

Старшего из приезжих звали Джоном Мак-Кэфферти, в армии рабовладельческой Конфедерации он дослужился до капитана, а в жизни придерживался принципа: «Терроризм — это законное оружие слабых против сильных». А еще Мак-Кэфферти обожал холодное оружие, тогда как его напарник и помощник капитан Уильям Мэнни Ломесни считал главным оружием террористов динамит.

Мак-Кэфферти организовал в Дублине из молодых и пылких борцов за независимость Ирландии группу «Непобедимые» («The Invincibles»). Ее боевым крещением стала ликвидация уже упомянутого в этом очерке тайного осведомителя британцев в рядах «Ирландского революционного братства» Пирса Нейгла, который в 1865 году сдал британцам все руководство ИРБ, включая его лидера Стивенса. В 1879 году труп предателя с ножом в сердце был найден на одном из пустырей Дублина. А два года спустя «Непобедимые» под началом Мак-Кэфферти совершили еще один теракт, потрясший всю Британию.

Изначально «Непобедимые» рассчитывали сделать англичан более податливыми к требованиям Земельной лиги, убив британского министра по делам Ирландии Форстера. Но наличие у того нескольких охранников вынудило боевиков отказаться от их замысла. Затем их внимание переключилось на заместителя Форстера — Томаса Бюрке, который с 1869 года возглавлял всю гражданскую администрацию Ирландии. То, что Бюрке был католиком, делало его в глазах «Непобедимых» особо гнусным предателем ирландских национальных интересов.

С апреля 1882 года «Непобедимые» постоянно следили за Бюрке и вскоре выяснили, что его любимым отдыхом были прогулки без всякой охраны по «Феникс-парку» в центре Дублина. Решив расправиться с замминистра на лоне природы, «Непобедимые» в количестве двадцати человек прибыли в парк 5 мая 1882 года. Но именно в тот день Бюрке из-за занятости не вышел на прогулку.

На следующий день, 6 мая в «Феникс-парк» пришло уже восемь «Непобедимых» во главе с главным помощником Джона Мак-Кэфферти — 37-летним строительным подрядчиком Джеймсом Кэри. Вместе с Кэри «на дело» пошли такие решительные боевики, как каменотес Джо Бреди и плотник Дэниэл Карли. Однако и в тот день их план едва не сорвался. По случайному совпадению, именно в «Феникс-парке» около шести часов вечера 6 мая 1882 года тогдашний глава полиции Дублина Джон Мэллон назначил встречу одному из своих тайных агентов в рядах ирландских революционеров. Не будучи членом группы «Непобедимых», осведомитель, однако, хорошо знал ее вожаков — и, случайно встретив их по дороге к месту тайной встречи с Мэллоном, сообщил ему об этом. Однако Мэллон решил, что «Непобедимые» выследили и хотели убить его самого — и, выхватив свой револьвер, бросился… наутек к выходу из парка, не дожидаясь встречи с террористами.

Случай привел к тому, что в роковой день 6 мая Бюрке пришел в «Феникс-парк» не один, а со своим новым боссом — только что назначенным министром по делам Ирландии лордом Фредериком Кавендишем. После обеда в его честь в замке Дублина Кавендиш решил прогуляться, а заодно и переговорить с Бюрке наедине. Двое первых лиц Ирландии появились в парке около семи часов вечера — и почти сразу попали в кольцо «Непобедимых», рассредоточившихся вокруг главного входа.

По сигналу Кэри здоровяк Джо Бреди подскочил сзади к Бюрке и несколько раз ударил его в спину хирургическим ножом с 30-сантиметровым лезвием. Другой боевик, каретных дел мастер Тимоти Келли ранил таким же ножом лорда Кавендиша, который бросился к выходу из парка с криками о помощи. Но сразу несколько убийц настигли и добили его. Затем «Непобедимые» кинулись врассыпную, оставив на земле два окровавленных тела. Когда их обнаружили случайные прохожие, лорд Кавендиш был еще жив, но уже безнадежен. Он скончался через несколько часов.

Надеясь взять реванш за допущенную промашку, стоившую жизни Кавендишу и Бюрке, суперинтендант полиции Дублина Джон Мэллон рьяно взялся за поиски убийц. Однако, несмотря на обещанную им награду в тысячу фунтов, розыск террористов по горячим следам не дал успеха. Не помогло и то, что свидетельство так и не раскрытого информатора Мэллона дало возможность быстро установить их личности. В дальнейших розысках террористов полиции помог невольный пособник «Непобедимых» — владелец одной из пивных Дублина, где любили собираться боевики. Узнав о трактирщике все от того же агента, Мэллон арестовал содержателя пивной и предложил ему выбор между тюремной отсидкой «за пособничество террористам» в наборе с продажей его паба с торгов — и помощью следствию.

Показания бармена помогли дублинской полиции в январе следующего, 1883 года выследить и разом задержать всех 17 активных участников группы «Непобедимых» — за исключением бежавшего из Ирландии капитана Джона Мак-Кэфферти. Однако у следствия не хватало веских улик — и тогда Мэллон придумал хитрый план по «слому» главного заговорщика Джона Кэри. Он поместил его в угловую камеру-одиночку дублинской тюрьмы. Через отверстие в ее двери была видна дверь соседней камеры, где сидел собрат Кэри Дэниэл Карли. Внезапно в его узилище зачастили судебные чиновники с папками и чернильницами, а затем Мэллон как бы невзначай «обмолвился», допрашивая Кэри, что его сосед начал давать показания, стремясь выгородить себя за счет подельщиков.

Боясь стать главным обвиняемым по делу о двойном убийстве, Кэри разразился подробнейшими признаниями, «топившими» всех его единомышленников. В итоге суд над «Непобедимыми» был основан большей частью на показаниях Кэри, пять товарищей которого были приговорены к повешению, а остальные к каторжным работам. К слову, председатель суда Питер О’Брайен еще до окончания процесса сам едва не сделался объектом покушения мстителей за «Непобедимых». 15 кинжальщиков устроили засаду на судью на остановке омнибуса «Уэстленд стрит» вблизи дублинской резиденции британского министра по делам Ирландии Форстера, назначенного вместо погибшего лорда Кавендиша. О’Брайен должен был лично доложить Форстеру о подготовке суда над убийцами его предшественника — и лишь случайная отмена аудиенции спасла жизнь судьи.

С подачи того же Форстера «раскаявшийся» Джеймс Кэри был помилован, получил документы на новую фамилию и вместе с семьей был отправлен британцами на жительство в Южную Африку. Однако ему не удалось насладиться плодами совершенного им предательства. Незадолго до казни каменотес Джо Бреди передал записку об измене Кэри на волю своему другу — активисту ИРБ каменщику Патрику О’Доннелу. Тот в одиночку пустился в погоню за изменником и настиг его в Кейптаунском порту. О’Доннел застрелил Кэри, но был схвачен, отправлен в Англию, судим и повешен в Ньюгейтской тюрьме Лондона 17 декабря 1883 года — в то самое время, когда столицу Британской империи потрясла серия взрывов, организованных вторым прибывшим из Штатов эмиссаром фениев капитаном Уильямом Мэнни Ломесни.

Как и Мак-Кэфферти, Ломесни быстро объединил вокруг себя группу молодых ирландцев, готовых к любым радикальным действиям для освобождения своей родины из-под гнета британцев. Именно ученики Ломесни наладили поточное производство бомб, взрывы которых стали настоящим кошмаром для британцев в промежутке с 1881 по 1885 год, получив общее название «Динамитной войны». Ниже приведен их краткий перечень.

10 июня 1881 года. Адская машина, начиненная динамитом, взорвалась в здании мэрии Ливерпуля. Зданию был причинен ущерб, но никто из людей не пострадал, а двоих подрывников задержала охрана мэрии.

14 июня 1881 года. Пороховая бомба взорвалась у полицейского участка в Эдинбурге. Жертв не было.

12 мая 1882 года. Ящик с 10 кг пороха и готовым к поджогу фитилем был случайно обнаружен в здании резиденции лорд-мэра Лондона «Мэншн Хаус».

21 января 1883 года. В один и тот же день в Глазго сработало два взрывных устройства, начиненных динамитом — на мосту «Поссил-Бридж» и на остановке омнибуса «Буканан-стрит». Взрывами было ранено 6 случайных прохожих.

15 марта 1883 года. Два «демонстративных» взрыва бомб малой мощности произошли в Лондоне у здания редакции газеты «Таймс» и вблизи канцелярии кабинета министров на улице Уайтхолл. Расследование, начатое тогда управлением полиции Лондона (Скотленд-Ярд), установило, что заряды бомб были идентичны «адским машинам» из Глазго и состояли из динамита-лигнина, привезенного из Америки. Эти сведения подтвердил давний (еще с 1865 г.) тайный агент британцев в рядах американских фениев Томас Бич, он же «майор Генри ле Карон», проживавший в Детройте. Поступившая от него информация позволила британцам в апреле того же 1883 года задержать в Ливерпуле четверых подручных Ломесни, имевших при себе две «адские машины», а также накрыть фабрику по производству бомб-самоделок в Бирмингеме. Большинство задержанных тогда бомбистов было приговорено к пожизненному заключению.

30 октября 1883 года. Ломесни и уцелевшие члены его команды взорвали в двух местах полотно наземной линии лондонского метро, когда там проходили поезда. Ранения разной степени тяжести получили 62 пассажира метрополитена.

Январь — март 1884 года. Семь маломощных взрывных устройств было заложено на нескольких железнодорожных станциях Лондона. Некоторые бомбы взорвались, часть была обезврежена. Никто из людей при этом не пострадал.

30 мая 1884 года. В одну и ту же ночь в Лондоне взорвались бомбы, заложенные в «Карлтон-клубе» на Сент-Джеймс-Сквер (14 раненых) и в штаб-квартире Скотленд-Ярда (зданию был нанесен серьезный ущерб, ранен дежурный полисмен и полдюжины посетителей в приемной). Неразорвав-шаяся бомба в ту же ночь была найдена у подножия памятника «Колонна Нельсона» на Трафальгарской площади.

12 декабря 1884 года. В ту ночь Ломесни вместе с двумя подручными подплыл по Темзе к одной из опор Лондонского моста, чтобы заложить под нее взрывчатку. Однако неисправная адская машина сработала в руках у подрывников, разорвав их на куски.

Уцелевшие ученики Ломесни выразили свою скорбь по безвременно ушедшему (точнее, разлетевшемуся) наставнику, организовав еще несколько взрывов — в туннеле лондонского метро 2 января 1885 года (разрушения были, жертв не было); 24 января 1885 года в столичной крепости «Тауэр» (ранены четверо сторожей) и в здании британского парламента (ранены трое служителей). Однако это были последние удавшиеся акции ирландских террористов. Созданный в 1883 году спецотдел Скотленд-Ярда по делам Ирландии на основе информации, полученной из Америки от ле Карона, разгромил в феврале — марте 1885 года два склада ирландских динамитчиков в самой Англии и перекрыл каналы поставки взрывчатки из Штатов.

Год спустя, в апреле 1886 года избранный премьер-министром Великобритании лидер партии либералов Гладстон предложил британскому парламенту первый законопроект о создании в Ирландии собственного парламента и местных органов исполнительной власти. Хотя билль Гладстона был заблокирован большинством консервативных депутатов, сам факт его появления руководители фениев расценили как первый признак готовности Лондона к политическим переговорам по Ирландии. Чтобы не сорвать их, террористическая деятельность фениев была свернута. Ее последним эксцессом в 1880-х годах стала попытка группы молодых радикалов взорвать британскую королеву Викторию, ее семейство и кабинет министров в июне 1887 года во время торжественной службы в Вестминстерском аббатстве, посвященной 50-летию царствования Виктории.

Но и в этом случае информация из Америки от ле Карона позволила Скотленд-Ярду арестовать террористов за несколько дней до намеченного ими взрыва. Правда, их провал вынудил Битча-Карона под угрозой его разоблачения и почти неизбежной после этого гибели вернуться в Великобританию в 1888 году. В феврале 1889 года его тайная деятельность на благо Британской империи была предана огласке, когда Карону пришлось выступить с докладом о фениях перед специальной комиссией британского парламента. Получив от Скотленд-Ярда за долголетнюю службу в качестве секретного сотрудника «выходное пособие» в 10 тысяч фунтов, ле Карон засел за мемуары «Двадцать пять лет на секретной службе», изданные в 1892 году Два года спустя Битч умер своей смертью — в отличие от многих собратьев-фениев, с которыми его сводила судьба. Впрочем, мирная кончина в своей, а не в тюремной постели и не на эшафоте была уготована умершему в 1901 году основателю «Ирландского революционного братства» Джеймсу Стивенсу, его сподвижникам Джону О’Лири (ум. в 1907 г.) и Рыжему — Иеремии О'Доновану (ум. в 1915 г.). На смену заслуженным фениям XIX века шли молодые бойцы, коим выпало сыграть решающую роль в обретении Ирландией национального суверенитета в XX столетии.

Молодое поколение борцов за независимость «Зеленого острова» объединялось уже вокруг новых организаций. Таких, как основанная в 1905 году Артуром Гриффитом «Шин фейн» («Только мы сами»), добивавшаяся создания ирландского правительства, полностью независимого от британского парламента. Как и у предшественников из ИРБ и «Братства фениев», в республиканском движении «Шин фейн» одновременно действовало легальное политическое и подпольное военное течение, громко заявившее о себе в дни Ирландского восстания в апреле 1916 года, о котором будет упомянуто ниже.

Но еще до Первой мировой войны, давшей новый импульс движению ирландских националистов, они обрели новых союзников в скрывавшихся в Британии революционерах-эмигрантах из Российской империи. Особую активность в поддержке ирландцев проявили, как ни странно, «горячие латышские парни» — анархисты и социал-демократы, покинувшие тогдашнюю Курляндскую губернию после революции 1905–1907 годов.

Боевое крещение обосновавшихся в Лондоне латышей состоялось 23 января 1909 года. В тот день двое активистов базировавшейся в британской столице латышской анархистской группы «Лиесма» («Пламя») — Яков (Екаб) Лапидус и Пауль Хе-фельд напали в лондонском рабочем районе Тоттенхем на машину с бухгалтером фабрики резиновых изделий Шнурмана, везшим зарплату ее рабочим. Вскочив на ьодножки медленно ехавшей машины, анархисты ранили выстрелами в упор бухгалтера и шофера, схватили чемодан с 80 тысячами фунтов стерлингов и попытались скрыться. Однако налетчики не учли, что по соседству с фабрикой находился полицейский участок. Выскочившие оттуда на звуки стрельбы констебли Уильям Тайлер и Альберт Ньюман погнались за преступниками на злополучной фабричной машине, шофер которой, в отличие от бухгалтера, был лишь легко ранен.

Едва авто поравнялось с бегущими по улице Тоттенхем-Роуд грабителями, те стали палить из своих браунингов, тяжело ранив констебля Ньюмана и наповал сразив шальной пулей случайно оказавшегося в зоне огня 10-летнего мальчика Ральфа Джоселина. Констебль Тайлер продолжал погоню в одиночку и настиг преступников у пешеходного моста через пересекавшие улицу трамвайные пути. Но в тот самый момент Хефельд убил его точным выстрелом в голову.

Однако, пожертвовав собой, Тайлер на несколько мгновений задержал убийц, по пятам которых уже бежали все бывшие в участке полисмены. Надеясь спастись, «экспроприаторы» вскочили в трамвай, проходивший по Тоттенхем-Роуд и, угрожая оружием, заставили вагоновожатого ехать на полной скорости без остановок. Не растерявшиеся полицейские остановили трамвай, шедший по встречным путям, и погнались за налетчиками на его реверсе (задним ходом). Прикрываясь обезумевшими от страха пассажирами, налетчики стреляли по догонявшему их трамваю с полисменами, а те пытались перебить пулями контактную тягу вагона с бандитами.

После нескольких минут гонок и пальбы трамвай с преступниками нагнал медленно шедший впереди вагон и был вынужден замедлить ход. Соскочив с него, Лапидус и Хефельд попытались угнать стоявший на дороге автофургон «скорой помощи» — но, не справившись с управлением, врезались на повороте в угол крайнего дома на Тоттенхем-Роуд. Через несколько минут пешая погоня загнала анархистов в Чингфорд Брук — район частных коттеджей, окруженных заборами. Раненый в бок Хефельд не смог перелезть через оказавшуюся перед ним стену и выстрелил в себя, не желая сдаваться полиции живым. Он прожил в тюремной больнице еще три недели, но заговорил лишь перед самой смертью, произнеся единственную фразу: «У меня мама в Риге'…»[38].

Что до Лапидуса, то полицейские загнали его в пустой коттедж, откуда он отстреливался несколько часов, пока не был убит то ли своей, то ли полицейской пулей. Бывшие при нем деньги были возвращены на фабрику. Попытка овладеть ими стоила жизни самим налетчикам, полицейскому Тайлеру и мальчику Джоселину. Ранения получили еще 21 человек — включая трех полицейских и 14 пассажиров захваченного бандитами трамвая.

Тогда лондонская полиция не узнала, что попытка ограбления фабрики была предпринята анархистами по распоряжению их группы «Лиесма» и по наводке партии «Шин фейн», ирландские сторонники которой работали в Тоттенхеме. В Скотленд-Ярде об этом стало известно лишь в конце 1910 года, когда вся британская полиция искала еще более дерзкую банду латышей, совершивших кровавый налет на ювелирную лавку в бедном и небезопасном для чужаков лондонском районе И ст-Сайд.

Случилось это в ночь с 16 на 17 декабря 1910 года, когда жильцы домов по улице Хаунсдич заявили в местный полицейский участок о странном шуме, раздававшемся из запертой «Ювелирной лавки Гарриса» в доме № 11. Для проверки сигнала к дому прибыл дежурный наряд из пяти чинов полиции во главе с сержантом Бентли, вооруженных, по тогдашнему обычаю, одними лишь дубинками.

По знаку Бентли констебль Пипер постучал в дверь лавки. На пороге появился немолодой мужчина, совсем не похожий на ювелира Гарриса. Увидев полицейских, незнакомец попытался захлопнуть дверь изнутри, а когда это ему не удалось, кинулся в глубь дома. Поняв, что в лавке орудуют воры, полицейские ринулись за грабителем. И в этот момент на них обрушился шквал перекрестного огня из пистолетов налетчиков.

Шедший первым констебль Шоат получил 12 пуль и умер на месте. Сержант Бентли был ранен в плечо и в шею. Попытавшийся оказать ему помощь констебль Пипер сам был ранен и упал рядом с товарищем. Бандиты ринулись мимо упавших полицейских к спасительному для них выходу, но на их пути встали сержанты Брайант и Такер. В завязавшейся схватке они были убиты выстрелами в упор, но случайную пулю в спину от своих же товарищей получил и один из нападавших.

Подхватив раненого, преступники побежали в сторону Гров-стрит. Среди ночи они разбудили жившего там доктора Скэнлона, потребовав помощи для подстреленного товарища. Осмотрев его, доктор заявил, что спасти раненого могла лишь срочная операция в больнице. Но ночные пришельцы унесли своего собрата, а врач позвонил в полицию.

На рассвете 17 декабря сыщики Скотленд-Ярда начали проверять все дома в районе ограбления. После нескольких часов поисков они обнаружили в съемной квартире дома № 59 на той же Гров-стрит труп умершего от раны налетчика, а также целый склад оружия и пропагандистской литературы на латышском, русском и… гэльском (т. е. ирландском) языках.

Полиция быстро установила личность убитого — некоего Георга Гардштейна, он же Пулка Муромцев, он же Янис Стенцель, снимавшего квартиру на паях с товарищем и земляком Фрицем Сваар-сом, слывшим одним из лидеров латышской политэмиграции в Великобритании. Однако сразу после налета на ювелирную лавку тот ушел в подполье, так что розыск грабителей и убийц на несколько дней забуксовал.

И тут на помощь британцам пришла спецслужба Российской империи — Заграничная агентура Департамента полиции, имевшая в тот момент в окружении Сваарса своего агента — 24-летнего уроженца Гродненской губернии Альберта Цугар-мана, он же Карл Перельман, он же Орлов. В 1907 году он был призван на военную службу, попал в один из пехотных полков в Казань, но дезертировал и бежал в Германию, а оттуда во Францию. Вскоре из-за безденежья Орлов сам предложил Заграничной агентуре свои услуги платного агента-осведомителя в рядах революционной эмиграции. Получив псевдоним Сименс и ежемесячный оклад в 15 фунтов стерлингов (180 долларов США на нынешние деньги), Орлов переехал в Лондон, откуда регулярно слал в Париж письма с отчетами на имя Эмиля Лео, за которым скрывался ротмистр жандармерии Люстих.

В Лондоне Цугарман-Орлов сошелся с латышской анархистской группой «Лиесма», возглавляемой Фрицем Сваарсом, он же Петер Трофимчик и Луис Ламберт. На самом деле вожака анархистов звали Фридрихом Думниексом. Он, в свою очередь, ходил в подручных у нелегально жившего в Лондоне некоего Петра Пяткова по кличке «Peter the Painter» — Петр Маляр, который и был атаманом банды латышских анархистов. Кроме него и Думниекса-Сваарса, в банду входили Гардштейн-Муромцев, позднее убитый в ювелирной лавке и еще несколько человек. Сам Цугарман, по его словам, был там лишь укрывателем краденого и содержателем одной из тайных квартир налетчиков.

После того, как подельники Цугармана убили троих полицейских, тот, боясь преследований британской полиции, обратился к российскому консулу в Лондоне, барону Гейкинду, через которого слал донесения в Париж. Гейкинд свел тайного агента с чинами Скотленд-Ярда. Следуя показаниям осведомителя, лондонская полиция задержала несколько выходцев из Российской империи, подозреваемых в причастности к банде «Петра Маляра» — Петера Розена, Нину Васильеву, Минну Гристис, Любу Милыптейн.

22 декабря в руки полиции попал слесарь Юрий Дубов, который, по словам Цугармана, был у Пяткова главным специалистом по взлому дверей и сейфов. В тот же день лондонские сыщики взяли двоюродного брата Думниекса-Сваарса — 24-летнего Якова Петерса. Он уехал из Латвии еще в 1907 году после двух лет отсидки в рижской тюрьме по обвинению в покушении на убийство директора маслобойного завода в городе Либава (Лиепая). В Лондоне Петерс работал портным и в то же время был секретарем лондонской группы латышской Социал-демократической рабочей партии (большевиков). Несмотря на расхождения в политических воззрениях, Петерс несколько месяцев жил на квартире у кузена и знал о его занятиях и знакомствах.

Однако британской полиции, отправившей в Брикстонскую тюрьму Лондона Петерса, Дубова и других знакомцев Думниекса-Сваарса и Петра Пяткова, не удалось задержать главарей шайки «по горячим следам». Цугарман признался, что сразу после налета на ювелирную лавку он с помощью знакомых ирландцев-«шинфейновцев» переправил окружным путем в Ирландию, а оттуда в Германию одного из участников убийства полицейских — «беженца из Крыма» Макса Смоллера. Тогда как сам Петр Маляр, Сваарс и еще один активный участник банды — некий Ян (Яков) Ватель, он же Иосиф Маркс, он же Йошка Соколов, скрывались, по сведениям Сименса, где-то в трущобах лондонского И ст-Сайда.

Накануне нового 1911 года, Министерство внутренних дел Великобритании — «Ноте Office», руководимое тогда сэром Уинстоном Черчиллем, объявило награду в 500 фунтов стерлингов за любую информацию о Пяткове, Сваарсе и Вателе. Вечером 1 января 1911 года все тот же осведомитель Цугарман-Орлов явился в штаб-квартиру Скотленд-Ярда к инспектору полиции Фридриху Уэнсли, возглавлявшему розыск убийц полицейских, и сообщил, что преступники отсиживались в квартире доходного дома № 100 по Сидней-стрит, где жила некая Бетси Гершон — любовница Соколова.

Уже на рассвете 2 января на Сидней-стрит появились полицейские в штатском. Опросив соседей миссис Гершон, они выяснили, что накануне вечером к этой даме небезупречного нрава, муж которой был на заработках за границей, явились в гости какие-то мужчины и заночевали у нее. Тогда инспектор Уэнсли выставил вокруг дома № 100 плотное оцепление и стал готовить захват крайне опасных преступников.

На Сидней-стрит прибыло около 200 вооруженных револьверами полицейских. По распоряжению руководившего ими инспектора Уэнсли мирные жильцы 4-этажного дома поочередно вызывали друг друга на улицу подальше от места предстоявшего штурма. Одной из соседок под каким-то предлогом удалось выманить из квартиры с бандитами ее хозяйку Бетси Гершон, которая подтвердила, что в доме действительно находились Ватель-Соколов, Думниекс-Сваарс и Пятков. Убедившись, что все обитатели дома эвакуированы, Уэнсли в 7.30 утра послал знавшего русский язык сержанта Бена Лисона с предложением осажденным сдаться. В ответ из окна квартиры Гершон, находившейся на третьем этаже, прозвучали первые выстрелы, ранившие Лисона в грудь и ногу. Коллеги-полицейские вытащили его с поля боя и отправили в ближайшую больницу (позднее Лисон поправился и вернулся на службу в полицию).

После двухчасовой перестрелки анархистов с полицией на Сидней-стрит прибыл сам министр внутренних дел Великобритании сэр Уинстон Черчилль со взводом стрелков из полка шотландской гвардии, вооруженных, в отличие от полицейских, винтовками и пулеметами. Выслушав доклад инспектора Уэнсли и шефа (суперинтенданта) лондонской полиции Джона Хеттауэя, Черчилль отдал приказ: «Подтянуть на Сидней-стрит полевую артиллерию и превратить чертов дом в развалины, если понадобится!»[38].

В 12.30 к месту «битвы на Сидней-стрит», как уже именовали тамошние события лондонские репортеры, прибыла с орудиями батарея конной артиллерии. К тому моменту легкие ранения получили еще шесть полицейских. Черчилль решил послать шотландских гвардейцев на штурм дома в час дня, поддержав их при необходимости огнем артиллерии по окнам верхних этажей, откуда отстреливались бандиты. Но в 12.50 из-под крыши и из окон злополучного дома № 100 повалил дым. Дом подожгли сами осажденные, надеясь использовать пожар как прикрытие для прорыва. Один из анархистов высунулся из окна, высматривая путь к отходу, но тут же был сражен залпом уже пристрелявшихся блюстителей порядка.

Стрельба из горевшего дема продолжалась еще час. И лишь когда она прекратилась, а крыша здания рухнула, Черчилль разрешил войти в дом солдатам и полицейским, а затем и пожарным. В дымящихся развалинах те нашли два обгоревших трупа — застреленного у окна Вателя-Соколова-Маркса и задохнувшегося в дыму Думниекса-Сваарса. Рядом с ними валялись два пистолета «Маузер», из которых налетчики выпустили более 400 пуль. Что до их главаря, то никаких следов Пяткова полиция в доме не обнаружила. «Питер Маляр» загадочно исчез и так и не был пойман.

По личному распоряжению Черчилля сдавший полиции шайку анархистов Орлов-Цугарман получил 163 фунта стерлингов (1630 царских рублей или около 15 000 нынешних долларов США) — т. е., треть от награды, обещанной за поимку так и не найденного Пяткова и двух его подручных, которых не удалось взять живыми. Отсутствие свидетелей из ядра банды позволило адвокатам латышей, ранее арестованных Скотленд-Ярдом по подозрению в причастности к преступной группе, добиться оправдания своих подзащитных «за недостаточностью улик». В мае 1911 года все они были освобождены — кроме подруги Думниекса Васильевой, приговоренной к 2 годам тюрьмы, но освобожденной после апелляции через 6 недель.

Отпущенные латыши вошли в большую моду у лондонской молодежи. Так, Яков Петерс вскоре стал желанным гостем в студенческом кружке, где с «роковым латышом» познакомилась, влюбилась в него и вскоре вышла за него замуж юная дочь банкира Мэй Фримен. На что ее отец откликнулся в письме другу: «Моя маленькая Мэйзи теперь замужем… Мой зять — террорист, анархист и коммунист — бежал из латышской тюрьмы, чтобы угодить в английскую по «делу на Хаунсдич». Боже, как ты допускаешь такое?!. Моя дочь заявила, что они будут жить своим трудом и откажутся от прислуги». Правда, уже через два года, когда Мэй родила Якову дочь, Мэй-младшую, банкир Фримен изменил мнение о Петерсе: «…Я стал относиться к зятю всерьез. У этого парня бульдожья хватка и мозги, созданные для серьезного дела — если бы только удалось вправить их!»[39].

Но Петерс не оправдал надежд тестя, замешавшись в «ирландские события» 1916 года. Тогда, в разгар Первой мировой войны, примыкавшая к легальной партии «Шин фейн» радикальная группировка «Ирландское республиканское братство» попыталась поднять в Ирландии восстание, получив оружие и деньги от немцев — главных противников англичан. В пасхальный понедельник 24 апреля 1916 года 1500 волонтеров «Братства» во главе с его руководителем Патриком Пирсом и 200 ополченцев тайной «Ирландской гражданской армии» Джеймса Конноли захватили несколько зданий в центре Дублина и выпустили «Прокламацию о создании Ирландской Республики».

Однако Германия не оказала ирландцам обещанную военную помощь, без которой восстание было подавлено за неделю. Британские военные трибуналы приговорили к смерти 16 его вожаков. 13 мая Конноли, потерявшего в бою ногу, вынесли на носилках во двор дублинской тюрьмы Килмейнем и расстреляли. В начале 1917 года тысячи живших в Лондоне ирландцев прошли маршем протеста у стен Тауэра, за которыми был тогда казнен другой вождь «Кровавой Пасхи» — лорд Роджер Кейсмент.

Во главе колонны рядом с лидерами лондонских «шинфейнеров» тогда шагал Яков Петерс, которого британские власти затем буквально вытолкнули назад в Россию. О чем, наверное, они не раз жалели потом, когда Яков Христофорович Петерс — заместитель Председателя ВЧК-ОГПУ Феликса Дзержинского мастерски вылавливал агентуру британцев в Советской России и внедрял своих людей в Великобританию и Ирландию.

Политическая и вооруженная борьба ирландцев за независимость от британцев не прекращалась и в последующие годы. Летом 1919 года вооруженные формирования ирландских католиков были объединены в существующую до сих пор «Ирландскую революционную армию». К середине 1921 года в составлявших ее мобильных «летучих колоннах» насчитывалось более 150 тысяч бойцов. Командир технической службы ИРА «генерал» Майкл Коллинз успешно руководил их «городской партизанской войной» по всей Ирландии и даже в Великобритании.

Так, в ночь с 4 на 5 апреля 1920 года боевики ИРА по приказу Коллинза уничтожили 153 налоговых учреждения в 32 графствах, 14 мая того же года подожгли 70 британских казарм, 21 ноября учинили массовую ликвидацию ирландцев, подозреваемых в сотрудничестве с англичанами. В Северной Ирландии британцам удавалось сдерживать напор ИРА, раздав оружие боевым группам протестантов-оранжистов, бойцы которых носили тогда кличку «черноногих». Однако в остальных 26 графствах Ирландии, где преобладали католики, Лондон все более терял контроль — и, в конце концов, пошел в декабре 1921 года на признание «Ирландского свободного государства» со столицей в Дублине.

Коннор и другие радикалы из ИРА призывали тогда к войне за полное освобождение из-под контроля Британии всего «Зеленого острова», включая занимавшие 20 процентов территории Ирландии и населенные третьей частью ее обитателей 6 графств Ольстера, где преобладали протестанты. В итоге против ИРА ополчились и британцы, и ирландское правительство. К 1923 году Коннор был пойман и расстрелян, а ИРА загнана в подполье и вновь обратилась к террору. В 1935–1936 годах ее боевики совершили серию атак на таможенные посты и полицейские участки на границе с Ольстером. С января по август 1939 года тысяча боевиков ИРА организовала 300 взрывов объектов энергетики, транспорта и связи уже на британской земле. Лишь вспыхнувшая в сентябре 1939 года Вторая мировая война развязала руки британским органам правопорядка, задержавшим и отправившим в лагеря и тюрьмы многих сторонников ИРА по одному подозрению в причастности к организации. Ее тогдашний вожак Хейс был казнен по законам военного времени 8 сентября 1941 года, после чего ИРА на время прекратила активную деятельность.

Следующий всплеск деятельности ИРА пришелся на 1954–1959 годы, когда ее боевики развязали так называемую «пограничную войну», нападая с территории Ирландской республики на пограничные города Ольстера и совершая отдельные акции против военных и полицейских объектов в самой Британии. В ответ протестанты Ольстера, объединенные в штурмовые отряды — «Специальные силы Б», при благожелательном нейтралитете британских властей, армии и полиции стали регулярно проводить в Северной Ирландии антикатолические погромы. Особо кровавый характер они приняли летом 1969 года, когда в уличных столкновениях католиков и протестантов в Лондондерри и Белфасте было убито и ранено несколько сотен человек.

Для пресечения кровопролития правительство Соединенного Королевства в августе 1969 года объявило в Ольстере режим чрезвычайного положения и ввело туда армейские части. В ответ радикальная часть действовавшей в Ольстере организации ИРА выделилась в январе 1970 года в группу «Временная ИРА» — «Provisional IRA» (ПИРА), объявившую о своем «вынужденном переходе к террористической борьбе на весь период британской оккупации Ольстера». Именно ПИРА до сих пор является главной действующей в Северной Ирландии террористической организацией католиков, будучи виновной в гибели по меньшей мере двух тысяч человек. Самой известной ее жертвой был родственник британской королевы Елизаветы II лорд Маунтбэттен, погибший 27 августа 1979 года вместе с тремя своими гостями от взрыва бомбы, заложенной боевиком ИРА Томасом Мак-Магоном (приговорен потом к пожизненному заключению) на яхте лорда. А еще люди ИРА в октябре 1984 года взорвали «Гранд-отель» на британском курорте Брайтон, где шел съезд правившей тогда Консервативной партии. Главной мишенью террористов была лидер партии, британский премьер-министр Маргарет Тэтчер. Случайное опоздание спасло ее жизнь, но 6 участников съезда погибло, еще 32 было ранено.

Все 30 лет существования ПИРА число ее активных членов не превышало тысячу человек, но их четкая организованность, высокая конспирация и широкая поддержка со стороны не одних католиков Ольстера и Ирландской республики, но и ирландских диаспор в тех же США, Канаде, Австралии делали и делают ПИРА серьезным противником британцев и их ольстерских сторонников-юнионистов. Изначально ИРА была организована на военный манер «Ирландского революционного братства» XIX века в «роты», «батальоны» и «бригады» под началом единого «Совета армии», все бойцы которой носили воинские звания. Однако уязвимость этой структуры для проникавших в нее британских осведомителей вынудила руководство ПИРА в 1977 году разделить ее на не связанные друг с другом мобильные боевые группы — вроде пресловутых «Непобедимых», учинивших «Динамитную войну» в 1881–1885 годах.

Ответом протестантов Ольстера на создание католической ПИРА стало объединение в сентябре 1971 года активистов «Ордена оранжистов» в «Ассоциацию обороны Ольстера» (АОО) численностью до 50 тысяч человек. Ее тогдашний руководитель «генерал» Энди Тайри заверял общественность, и, прежде всего, руководителей «легальной» «старой» ИРА, что задачи «Ассоциации» сводились к «защите протестантского населения Ольстера от нападений террористов». Но на практике в составе АОО вскоре появились полуавтономные группы «Ольстерские волонтеры» и «Борцы за свободу Ольстера», считавшие террор против католиков лучшим ответом на террор ПИРА против протестантов. Еще в 1970-х годах радикалы из протестантского АОО установили тесные связи с «братьями» по вере из американского Ку-клукс-клана, переняв у них и манеру прятать лица — правда, не под капюшонами, а под темными очками на пол-лица, и тягу к экзотическим титулам — «королевские алые», «пурпурные стрелки», «черные маги». Считается, что боевики АОО за последние 30 лет совершили минимум 100 убийств католиков, в том числе сенатора Пэдди Вильсона.

…Несмотря на процесс мирного урегулирования ирландского конфликта, инициированный Лондоном в середине 1980-х годов, возобновившийся в середине 1990-х и продолжающийся сегодня, в начале XXI века, даже самые большие оптимисты с обеих сторон границы Ольстера не берутся делать прогнозы о его прекращении в обозримом будущем. Как объективно полагают сторонние наблюдатели этого конфликта из ООН и других международных гуманитарных организаций, теоретически проблема Северной Ирландии решения не имеет, поскольку обе ее общины поляризованы настолько, что выигрыш одной из них будет равен проигрышу другой. Их конфронтация стала привычным образом жизни местного населения, подполье с его романтикой «вооруженной борьбы» укоренилось в Ольстере как субкультура. А это значит, что наследники воинственных традиций фениев и оранжистов вряд ли скоро сложат свое оружие тайного террора…

Для начала — цитата из классики:

«Вы никогда не слышали о Ку-клукс-клане? — сказал Шерлок Холмс, нагибаясь и понижая голос. — Никогда не слышал.

Холмс перелистал страницы тома энциклопедии, лежавшего у него на коленях:

— Вот что здесь говорится: «Ку-клукс-клан — название, происходящее от сходства со звуком взводимого затвора винтовки[2]. Это ужасное тайное общество было создано бывшими солдатами Южной армии после Гражданской войны и быстро образовало местные отделения в различных штатах, главным образом в Теннесси, в Луизиане, в обеих Каролинах, в Джорджии и Флориде. Это общество использовало свои силы в политических целях, главным образом для того, чтобы терроризировать негритянских избирателей, а также для убийства или изгнания из страны тех, кто противился его взглядам.

Их преступлениям обычно предшествовало предупреждение, посылаемое намеченному лицу в фантастической, но широко известной форме: в некоторых частях страны — дубовые листья, в других — семена дыни или зернышки апельсина. Получив это предупреждение, человек должен был либо открыто отречься от прежних взглядов, либо покинуть страну. Если он не обращал внимания на предупреждение, его неизменно постигала смерть, обычно странная и непредвиденная. Общество было так хорошо организовано и его методы были настолько продуманы, что едва ли известен хоть один случай, когда человеку удалось безнаказанно пренебречь предупреждением или когда были раскрыты виновники злодеяния. Несколько лет организация процветала, несмотря на усилия правительства Соединенных Штатов и прогрессивных кругов Юга. В 1869 году движение неожиданно прекратилось, хотя отдельные вспышки расовой ненависти наблюдались и позже…»[40].

Этот отрывок из рассказа Артура Конан Дойля «Пять апельсиновых зернышек», впервые опубликованного в 1891 году, служит, на мой взгляд, хорошей иллюстрацией к типичным представлениям о Ку-клукс-клане, как о зловещей организации расистов из южных штатов США, которая уже около 150 лет терроризирует несчастных негров (афроамериканцев, если использовать нынешний политически корректный термин) и их благородных белых защитников.

Однако подобные, в общем, верные представления о Клане не дают ответа на многие значимые вопросы об этой организации. Каким образом Ку-клукс-клану, действительно свернувшему свою деятельность к концу XIX столетия, удавалось на протяжении XX века возродиться еще как минимум дважды? Почему за всю историю этой организации, широко применявшей преступное насилие, под суд попали очень немногие ее руководители? И, наконец, как объяснить те явные симпатии, которые испытывали к Клану некоторые знаменитые и далеко не глупые американские деятели культуры? Такие, как классик кинорежиссуры Дэвид Гриффит, снявший в 1915 году прославивший Ку-клукс-клан фильм «Рождение нации». Или, скажем, Маргарет Митчелл — автор культового романа «Унесенные ветром», впервые изданного в США в 1936 году, а в СССР лишь в 1982 году.

Мало кому известно, что автор перевода этого романа на русский язык Татьяна Александровна Кудрявцева 18 лет добивалась отмены запрета на публикацию, наложенного непосредственно Идеологическим отделом ЦК КПСС по той причине, что Маргарет Митчелл сочувственно и красочно изобразила в своем романе зарождение Ку-клукс-клана в 1860-х годах, тогда как советская историческая наука ограничилась тем, что дала его определение в БСЭ как тайной расистской террористической организации, направленной на борьбу против негров, не вдаваясь ни в какие подробности.

Деятельность этого тайного общества следует рассматривать в увязке с породившими его историческими реалиями. И прежде всего — с историей рабства в Америке. Первые черные рабы были привезены в Северную Америку в 1619 году для работы в британской колонии Джеймстаун на территории будущего штата Виргжиния. В 1700 году их насчитывалось 6 тысяч человек, в 1763-м — уже 170 тысяч, или почти половина населения штата. Столь же стремительно количество ввозимых из Африки темнокожих рабов росло в других регионах аграрного американского Юга.

Принятая в 1787 году Конституция США закрепила рабский статус негров, которые считались лишь «собственностью белых людей». И после 1830 года, когда рабство было законодательно отменено в большинстве штатов промышленного Севера, юридическое неравноправие белых и темнокожих американцев сохранилось по всей Америке. «Даже свободные негры не имеют таких прав, которые белый человек был бы обязан уважать. Права любого негра для его же собственного блага могут быть законно и справедливо урезаны до прав раба», — гласило решение Верховного суда США, принятое в 1857 году.

Тогда же, в 1840–1850 годах в южных штатах Америки уже существовали тайные террористические общества рабовладельцев, преследовавших сторонников отмены рабства и борцов за права черного населения Штатов. Такие организации южан, как «Голубые ложи», «Сыны Юга», «Социальный союз» и самая многочисленная из них — «Рыцари золотого круга», насчитывавшая в 1860 году порядка 115 тысяч членов, были настоящими «питомниками» офицеров будущей армии Конфедерации южных штатов, вступивших в 1861 году в Гражданскую войну против федералистов Севера.

Как известно, эта кровопролитная война продолжалась до 1865 года. Она закончилась полным разгромом южан и принятием так называемой «Тринадцатой поправки» к Конституции США, отменявшей рабство во всех штатах. Летом 1865 года покорившийся Юг оккупировала армия Севера. В те месяцы наибольший размах приняла ломка прежней системы хозяйства южных штатов, основу которого составляли крупные плантации, обрабатывавшиеся темнокожими рабами. Получив свободу, но не средства к существованию, в период междувластия негры принялись бойко растаскивать поместья бывших господ. При попустительстве, а часто и при участии победителей-северян, подрастерявших за четыре года гражданской войны уважение к чужой собственности. Разумеется, коренные белые обитатели Юга были не в восторге от новых порядков. Вернее — беспорядков.

И вот под Рождество, 24 декабря 1865 года семеро мблодых ветеранов армии Конфедерации из городка Пуласки в штате Теннесси собрались на «мальчишник» в доме одного из них, городского судьи Томаса Джонса. И решили в шутку и от скуки создать «тайное общество» по образцу тех «студенческих братств», которые издавна существуют в университетах США. Поначалу участники сходки окрестили свое объединение «Рыцари куклоса» (от греч. «куклос» — круг). Но так как это сочетание слов весьма походило на название запрещенного новыми властями общества «Рыцарей золотого круга», один из присутствовавших, потомок шотландцев, капитан Джон Кеннеди предложил добавить туда слово «клан», обозначавшее на его исторической родине род, группу близких родственников.

Так и возникло вошедшее в историю название Ку-клукс-клан. Уже потом его звучание начали сравнивать с упомянутым у Конан Дойля звуком передернутого винтовочного затвора. Американский историк Клана Д. Л. Вильсон высказался на эту тему еще более образно: «…В самом названии Ку-клукс-клана таилась какая-то роковая сила. Пусть читатель произнесет это слово вслух. Оно напоминает звук бьющихся друг о друга костей скелета» [41].

Деятельность клансменов, как именовали себя члены новорожденного общества, поначалу сводилась к ночным розыгрышам, будоражившим провинциальный Пуласки, чье население не превышало тогда трех тысяч человек. Весельчаки, обряженные в скрывавшие их фигуры и лица маскарадные костюмы (высокие шапки, зрительно увеличивавшие рост их владельцев, белые балахоны и белые маски с отверстиями для глаз, рта и носа) носились верхом на лошадях в окрестностях родного городка, пугая обывателей.

Однако вскоре шутники поняли, что негритянское население округи испытывало при их виде прямо-таки панический страх. Суеверные негры принимали клансменов за призраки погибших солдат-конфедератов — и уже тише вели себя днем там, где клановцы появлялись ночами. Сметливые участники розыгрыша извлекли из этого суеверия практическую пользу. На смену их бесцельным скачкам вскоре пришли целевые «профилактические» поездки. Так, весной 1866 года «великолепная семерка» ворвалась в хижину одного жившего в Пуласки негра, который пытался ухаживать за приехавшей с Севера белой учительницей городской школы. Клановцы вывезли побелевшего от страха темнокожего кавалера за город, сделали ему внушение об опасности для него встреч с белыми женщинами и бросили в реку. Выбравшись на берег, несчастный негр, имени которого, в отличие от имен его «воспитателей» история не сохранила, поспешил покинуть город.

После этой истории группы Клана, нацеленные на «обуздание распоясавшихся негров», стали стихийно возникать в других городах Теннесси, а затем и в соседних южных штатах Алабама и Миссисипи. Именно в то время важным элементом экипировки каждого клансмена сделался свисток для подачи команд на манер принятых в кавалерии Южной Конфедерации сигналов боевого горна. Тогда же у куклуксклановцев появился свой «тайный язык», лексика которого возникла путем подстановки в слова, часто употреблявшиеся членами Клана, вместо первых согласных буквосочетания «кл» (начальные буквы слова «клан»). Так, таверны, бывшие их излюбленными местами сбора, превратились в «клаверны», а сами всадники-кавалеры в белых балахонах начали гордо именовать себя «клавал ерами».

К лету 1866 года движение Ку-клукс-клана приняло нешуточный оборот. Патрули остававшейся на Юге армии Севера, которую сами южане считали оккупационной, засели в ночные засады и принялись отстреливать клановцев как «нарушителей общественного порядка». «Клавалеры» недолго оставались в долгу. Благо, еще в Гражданскую войну по обе стороны фронтов был налажен массовый выпуск недорогих, но эффективных моделей американской «стрелковки» — карабинов Шарпса и Спенсера, револьверов Кольта, Смита-Вессона и примкнувшего к ним Ремингтона.

К тому же 1866 году относятся первые упоминания о расправах клановцев с неграми в крупных городах Юга вроде Мемфиса и Нового Орлеана, где и до Гражданской войны процветала не только «белая» преступность. Пример такой расправы содержит уже не раз цитированная мною книга Чарльза Гекерторна «Тайные общества всех веков и всех стран»: «…Самую скверную репутацию в Ви-льямстауне, штат Массачусетс, имели два лавочника братья Крейч, скупавшие краденое у наводнивших округу шаек негров. Участники местной секции Ку-клукс-клана не раз просили братьев прекратить их промысел. Когда это не помогло, братьям предложили покинуть город. Не получив ответа, клановцы однажды ночью утопили обоих братьев в ближайшей к городу реке»[42].

Эти и подобные им методы борьбы с наводнившими послевоенный Юг выходцами с Севера, получившими прозвища Саквояжников и Прохвостов (см. роман М. Митчелл «Унесенные ветром»), лишь добавили Клану популярности в южных штатах. В 1866 году ККК насчитывал около сотни первичных ячеек, а уже год спустя их было от трех до четырех тысяч. Вслед за разоренными плантаторами-аристократами в Ку-клукс-клан потянулись белые фермеры-середняки и даже бедняки-издольщики, заработок которых тогда резко упал из-за появления на рынке труда дешевой рабочей силы освободившихся негров.

Весной 1867 года создатели самого первого Клана из Пуласки предложили провести «клонгресс», т. е. конгресс клановцев всех южных штатов. Их первый съезд состоялся в апреле 1867 года в гостинице Максвелла в городе Нэшвилл штата Теннесси. Именно там впервые прозвучал призыв к объединению всех разрозненных групп куклуксклановцев в единую «Невидимую империю». Тогда же была разработана ее организационно-штатная структура, сохраняющаяся и до наших дней.

Главнокомандующий «Невидимой империей», именуемый Великим Магом, правил ею при содействии десяти помощников — Гениев. Власть главы «Империи» считалась абсолютной, принятые им решения подлежали немедленному исполнению. «Империя» делилась на «клоролевства» (т. е. «королевства»), каждое из которых действовало на территории одного из штатов и управлялось Великим Драконом со штабом из восьми Гидр. «Клоролевства» подразделялись на «домены», совпадавшие с официальными избирательными округами по выборам в Конгресс США. Во главе «доменов» стояли Великие Титаны с шестью помощниками — Фуриями. «Домены» делились на «провинции», возглавляемые Великими Гигантами, имевшими по четыре советника — Домовых.

Низовыми ячейками Клана были «пещеры», руководимые Великими Циклопами. Каждому Циклопу полагался один заместитель — Великий Волхв и два советника — Ночных Ястреба. А еще в каждой «пещере» имелись Великий Казначей, ведавший финансами и Великий Турок, оповещавший Вампиров, рядовых членов Клана, о тайных собраниях. Скрытые места для них подбирал Великий Страж Пещеры, а ее церемониальные регалии хранил Великий Знаменосец.

Тогда же в Нэшвилле на первом конгрессе Ку-клукс-клана были приняты написанные отставным генералом армии южан Джоном Гордоном (впоследствии — Великий Дракон штата Джорджия) Устав и Кланституция (т. е. конституция) Клана, позднее составившие «Клоран» (по аналогии с Кораном — священной книгой мусульман). «Клоран» также именовался «Библией клансмена» и содержал общую информацию об истории, идеологии и тайных условных знаках «Невидимой империи». Так, «Кланституция» гласила: «…Клан возник, чтобы избавить белую расу от тех невыносимых условий, в которые она поставлена в последнее время. Нашей основной задачей является поддержка верховенства белой расы… Америка была создана белыми и для белых, и любая попытка передать власть в руки черной расы является одновременно нарушением и Конституции США, и Божьей воли…»[43].

Первым руководителем Ку-клукс-клана его учредители хотели избрать бывшего главнокомандующего армии Конфедерации, генерала Роберта Ли. Но он, сославшись на возраст и слабое здоровье, предпочел не демонстрировать свою близость к Клану, ограничившись фразой: «Мне лучше быть невидимым главой «Невидимой империи». В итоге Великим Магом по рекомендации Ли был избран другой видный военачальник Конфедерации — генерал Натаниэль Форрест. Он родился в 1821 году в штате Теннесси в небогатой семье, но разбогател еще до Гражданской войны, торгуя лошадьми и хлопком. В 1861 году Форрест вступил добровольцем в армию Конфедерации и вскоре получил под начало кавалерийский полк. Войну Форрест окончил в чине генерал-лейтенанта и в должности командующего всей кавалерии Конфедерации, а после капитуляции армии южан поселился в городе Мемфис. В отличие от Ли, Форрест не скрывал своей приверженности идеалам Клана. Выступая в 1871 году в Вашингтоне на заседании комиссии Конгресса, расследовавшей деятельность Ку-клукс-клана, Форрест сказал: «Я люблю старый строй, существовавший до Гражданской войны на Юге. Я думаю, что правительство Конфедерации было самым лучшим правительством в мире»[43].

Важным событием, заметно упрочившим позиции Клана в южных штатах, стал его первый парад, состоявшийся во всех «клоролевствах» «Невидимой империи» в одну и ту же ночь 4 июля 1867 года после ежегодно отмечаемого национального праздника США — Дня Независимости. Накануне парада жители городов Юга, намеченных для его проведения, обнаружили на улицах листовки: «Сегодня ночью здесь пройдет Клан». Разумеется, эти объявления привлекли в города зевак со всей округи, в толпе которых к месту парада сошлись местные «вампиры», «ястребы», «циклопы». С наступлением темноты они собрались в условленных местах, надели маски и балахоны, разобрали горящие факелы и в полном молчании, подчиняясь лишь свисткам командиров, промаршировали по притихшим улицам.

Это зрелище произвело сильное впечатление на очевидцев. «Мне приходилось слышать от вполне солидных людей, — лозже вспоминал один из участников парада на родине Клана в Пуласки, — что в ту ночь по городу прошло три тысячи «клавале-ров». Другие горожане, отличавшиеся пылким воображением, оценивали наше число в десять тысяч. Между тем мне, в отличие от тех и других, было доподлинно известно, что в ту ночь нас было не более четырехсот…»[43].

Ночная демонстрация Ютана привлекла в ряды организации новых членов, особенно опоздавшую по малолетству на войну молодежь, завороженную внешними ритуалами организации. Следует отметить, что поначалу «домены» Клана действовали под разными названиями: «Белое братство», «Совет безопасности», «Ассоциация 76», «Стражи Конституции», «Рыцари Белой Камелии» и другими, — дабы их члены могли без опаски клясться в суде, что не состоят в Ку-клукс-клане.

Следуя той же конспирации, клансмены, собиравшиеся не на парад, а на ночное «дело», быстро приноровились наряжаться не в заметные белые одежды, а в балахоны и маски темных расцветок — полосатые и даже черные. Клановцы никогда не собирались несколько раз подряд в одном и том же месте. Для своих встреч они назначали явки, проникнуть на которые могли лишь те, кто знал тайные опознавательные знаки. Первым из паролей, по которому незнакомые клансмены из разных «клож»-«пещер» узнавали друг друга при случайной встрече, было как бы вскользь упомянутое в их разговоре имя некоего «мистера Айка». На самом деле, англоязычная аббревиатура IK, звучащая по-русски как «Айк», представляет собой сокращение от фразы «Гт a Klansman», — т. е. «Я — клансмен».

Услышав от собеседника такое сочетание слов, член Клана произносил в ответ: «Конечно, я знаю мистера Айка! Он мой хороший друг!» И, подтверждая свою причастность к Клану, вытягивал вперед левую руку и махал ее кистью в воздухе, имитируя движение рыбьего хвоста. (Считается, что этот жест клановцы переняли у древних христиан, для которых изображение рыбы символизировало имя Иисуса Христа, ибо четырехбуквенное сокращение надписи «Иисус Назаретянин, Царь Иудейский» на табличке, прикрепленной к кресту Спасителя, читалось по-древнегречески как «рыба»). Графическим же знаком Клана был треугольник, в который были вписаны буквы IK, а также круг («куклос»), внутри которого изображался крест и буквы ККК.

Все эти тайные символы и пароли Клана уже в 1868 году применялись и за пределами его исторической родины — «Старого Юга». В том году к «Невидимой империи» присоединились новые «клоролевства» штатов Мэриленд, Массачусетс, Кентукки, а общее число членов Клана достигло 600 тысяч человек. Этот стремительный рост численности и расширение зоны деятельности организации были не случайны.

Вслед за выборами 1866 года, когда большинство в Конгрессе США образовали радикальные республиканцы — самые последовательные сторонники реформ в побежденных южных штатах, в 1867 году Конгресс принял так называемый «Акт о реконструкции». По нему весь Юг был поделен на пять военных округов под управлением генерал-губернаторов. На этих военачальников армии победившего Севера возлагалась ответственность за проведение в 1868 году выборов новых губернаторов и законодательных собраний южных штатов. Согласно принятой тогда же «Четырнадцатой поправке» к Конституции США, неграм Юга (мужчинам) была дана возможность не только голосовать, но и занимать выборные должности.

В 1868 году от южных штатов в местные и федеральные органы власти впервые были избраны сразу сотни негров, включая двух сенаторов и двадцать депутатов Палаты представителей Конгресса. Не обладая политическим опытом, зачастую малограмотные новоявленные политики оказались быстро окружены толпами «бескорыстных» советчиков, стремившихся использовать новичков для передела собственности на Юге.

Разумеется, там, на Юге, да и в северных штатах, далеко не всем по душе пришлось укрепление новой властной элиты из недавних «саквояжни-ков», прибиравших к рукам аграрные угодья с помощью «прирученных» афро-американцев, избранных в органы власти. Не имея возможности остановить этот процесс, даже верховные правители Америки до поры терпели выходки Ку-клукс-клана, рассматривая его как необходимый, хотя и незаконный и кровавый противовес чрезмерному усилению позиций негритянского населения и их сторонников.

С другой стороны, рядовые члены Ку-клукс-клана образца 1860-х годов, широко применявшие тайное насилие, сами бывали мишенями как преследований законных властей, так и бессудных рас-прав. Кроме стоявших на Юге воинских частей армии северян в жестокие стычки с клановцами нередко вступали и негритянские силы самообороны, причинявшие немало беспокойства всем жившим по соседству с ними белым.

Известны, как минимум, два эпизода, когда клансмены перехватили крупные транспорты с оружием, предназначенным для негритянской самообороны из полулегальной Лиги Черного Союза. Однажды агенты Клана на железной дороге выследили и захватили два вагона с винтовками, отправленные из столицы штата Юта Солт-Лейк-Сити в город Мэдисон во Флориде. В другой раз куклуксклановцы отправили на дно Миссисипи 1500 винтовок, посланных из Мемфиса на пароходе «Аспер» для «негритянской милиции» штата Арканзас. В обоих случаях клановцы, сорвавшие незаконные перевозки оружия, не понесли никакого наказания.

Впрочем, тогдашнее правосудие США редко находило и карало и клановцев, совершавших убийства, поджоги, избиения. Ими занимались группы клан-сменов числом от 10–12 до 100 человек, повязанных круговой порукой, а стоустая молва раздувала масштабы их бандитских деяний. Так, согласно воспоминаниям некоего Флеминга, бывшего в конце XIX века губернатором штата Флорида, «одного несчастного негра заживо сварили в котле, а потом хирург-клановец связал его кости в скелет, который «вампиры» повесили на перекрестке дорог» [44].

Возможно, в основу этой истории легла действительно популярная у клановцев жестокая, хотя и бескровная шутка. Если Ку-клукс-клан хотел только напугать, но не убить какого-нибудь негра, то обычно ночью в дверь его хижины стучал всадник в белой маске и балахоне и замогильным голосом просил напиться. Когда испуганный хозяин приносил ведро с водой, клановец «выпивал» его до дна, а на самом деле сливал воду в спрятанный под балахоном непромокаемый мешок.

Следуя сценарию розыгрыша, далее шутник произносил «веселую» фразу: «Спасибо! Это был мой первый глоток с того дня, как меня убили при Шилохе!» (в этом местечке под Питтсбургом в штате Теннесси в жестоких встречных боях 6–7 апреля 1862 года две равные по силам 40-тысячные армии северян и южан потеряли только убитыми соответственно 13 тысяч и 10,5 тысячи человек). И на прощание клановец протягивал остолбеневшему негру для рукопожатия извлеченные из-под балахона… кости человеческой руки, незаметно связанные проволокой. Такие «приколы» для ночных розыгрышей загодя готовили клановцы, разбиравшиеся в медицине, но доставали кости не у убитых Кланом негров, а из моргов при местных больницах.

Что до реальных масштабов террора, развязанного Ку-клукс-кланом в послевоенных Штатах, то, по разным подсчетам, в период с 1867 до 1870 год. клановцы совершили от 13 до 15 тысяч убийств — примерно треть от их общего количества, зафиксированного на территориях, где действовал Клан. Всадники в белых балахонах отстреливали либо топили своих жертв, но их «фирменным» приемом считалось повешение. Темнокожая журналистка Ида Уэллс-Барнетт писала в памфлете «Южные ужасы», изданном в 1895 году: «Далеко не все преступления, совершенные белыми за последние тридцать лет, стали достоянием общественности, но ясно, что за эти годы более чем десять тысяч негров были хладнокровно убиты, повешены без законного приговора или разбирательства…»[45].

Чаще всего Ютан прибегал к насилию накануне выборов в местные органы власти в тех южных штатах, где в конце 1860-х годов вовсю шел передел собственности. Так, в апреле 1868 года перед выборами в штате Джорджия было убито около 500 человек, в большинстве — негров, впервые получивших право голоса. Тем не менее в Законодательное собрание этого штата тогда был избран 49-летний мулат, парикмахер Абрахам Колби. Полтора года спустя, 27 октября 1869 года в столице штата Атланте «клавалеры» выволокли Колби из дому, избили до полусмерти и оставили на ночь привязанным к дереву, на суку которого перед лицом законодателя свисала петля. После этого Колби резко сократил законодательную активность.

Клану приписывали и внезапную смерть единственного темнокожего члена правительства штата Флорида Джонатана Гиббса, внезапно скончавшегося в августе 1874 года в возрасте 47 лет. Незадолго до этого Гиббс, всерьез боявшийся покушения, нанял нескольких частных охранников и превратил свой дом в настоящий арсенал. Однако скоропостижная кончина прежде не болевшего общественного деятеля вызвала вполне убедительную гипотезу о его отравлении.

Следует подчеркнуть, что сами куклуксклановцы не признавали и до наших дней не признают вины своей организации в тех деяниях, которые учиняли их собратья из группировок, формально не принадлежавших к Клану, но полностью разделявших его идеологию, например, вроде уже упомянутой «Белой Камелии», особенно многочисленной в штате Луизиана. Апологеты Клана всегда пытались и до сих пор стараются отмежеваться и от тех откровенно преступных субъектов, для которых балахоны и маски «клавалеров» служили лишь хорошим прикрытием явной уголовщины, не отягощенной никакими идейными обоснованиями.

Согласно официальной истории Ку-клукс-клана, написанной его сторонниками, в 1869 году Великий Маг «Невидимой империи» Натаниэль Форрест получил тайную аудиенцию у избранного тогда президентом США генерала армии северян Утисса Симпсона Гранта и обещал тому прекратить организованную деятельность Клана. В ответ Грант обязался вывести федеральные войска из южных штатов и полностью восстановить урезанные после войны политические права южан, сражавшихся в армии Конфедерации.

Формально оба эти обязательства были выполнены. В феврале 1869 года Форрест издал прокламацию, обращенную ко всем членам «Невидимой империи», где говорилось, что организация в целом справилась с задачей, ради которой была создана: «Нам уже нечего опасаться за свою собственность, жизнь и порядок». Но практически «Титаны» и «Гиганты» в регионах после этого занялись кровавой «самодеятельностью». Одни из них пытались тайно бороться с «негритянской преступностью», другие запугивали поддерживавших негров чиновников, среди которых хватало нечистых на руку корыстолюбцев. Но все без исключения «клавале-ры» сгоняли темнокожих американцев с полученных ими земель, пресекали любые их попытки к объединению, а также «ставили на место» эмигрантов из Европы, прибывших в Штаты уже после Гражданской войны.

Поскольку формально Ку-клукс-клан прекратил свое существование в 1869 году, позднее его организации на местах маскировались под политические клубы и ассоциации ветеранов Гражданской войны. Еще одной особенностью тактики Клана в те годы стал перенос его деятельности из городов, где ему препятствовали окрепшие новые власти, в сельские районы Юга — подальше от главных политических противников клансменов — радикальных республиканцев. Тем не менее республиканский лидер в Конгрессе США Бенджамин Батлер в 1870 году добился создания двух специальных комиссий (Сената и Палаты представителей) по расследованию незаконной деятельности Клана.

Поначалу члены обеих комиссий Конгресса представили в Вашингтон доклады, свидетельствовавшие, с одной стороны, о «наличии на Юге политического тайного общества, враждебно настроенного против негров и новых законов», а с другой — о «росте в южных штатах стихийных народных возмущений дурным управлением и злоупотреблениями новых властей». Однако итоговый отчет Конгресса, принятый в 1871 году, основывался лишь на первой точке зрения: «Начиная с 1868 года, в ряде южных штатов существовала организация, известная как Ку-клукс-клан или «Невидимая империя Юга», членами которой являлись местные белые жители разных профессий и социального положения. Клан имеет свою конституцию и устав, предусматривающий, что каждый его участник должен быть вооружен, иметь особое одеяние и инструменты для подачи сигналов. Акции Клана происходят по ночам и неизменно направлены против сторонников Республиканской партии. Клан практикует массовое насилие против темнокожих граждан, вламываясь среди ночи в их дома, выволакивая их из постелей, мучая их самым жестоким образом, а зачастую и убивая»[43].

Руководствуясь этим документом, Конгресс принял законопроект «О Ку-клукс-клане», подписанный президентом США Улиссом Грантом 20 апреля 1871 года. Этот законодательный акт давал президенту право прямого административного вмешательства в дела тех штатов, где имели место насильственные нарушения прав темнокожего населения. На практике это право применялось несколько раз, когда федеральные войска направлялись для наведения порядка в «проблемные» штаты Алабама, Миссисипи и Луизиана, где активность клансменов сохранялась до осени 1873 года. Здесь уместно отметить, что благодаря четкой организованности и конспирации отрядов Клана, официальным властям в 1860—70-х годах не удалось задержать и предать суду лидеров крупных объединений Клана, в руки правосудия попали только члены его низовых подразделений — пещеры.

Так, когда бывший в 1865–1869 годах губернатором штата Теннесси видный борец за равноправие темнокожих американцев Уильям Браунлоу попытался внедрить в «Клоролевство Теннесси» трех своих агентов, те были раскрыты так и не выявленным осведомителем Клана из ближайшего окружения губернатора и жестоко покараны за «измену». Одного из «засланных казачков» нашли повешенным на дереве, другого раздели догола и высекли до полусмерти, третьего засунули в бочку и скинули вблизи города Нэшвилл в реку Камберленд, где он и утонул. Ни один из убийц так и не был пойман. Кстати сказать, менее удачливые «коллеги» по Клану, попадавшие с поличным в руки правосудия, обычно получали за убийства негров не более пяти лет тюрьмы.

Считается, что окончание деятельности Клана «первого созыва» совпало по времени с кончиной его лидера генерала Натаниэля Форреста осенью 1877 года. К тому времени большинство новых порядков, введенных в Штатах после Гражданской войны и существенно расширивших права темнокожего населения Америки, было отменено на формально законных основаниях. Так, с середины 1870-х годов законодательные собрания южных штатов стали ограничивать участие негритянского населения в выборах, вводя налоги, которые избиратели должны были платить за участие в голосовании, а также устанавливая требования об обязательной грамотности электората и прочие ограничения.

Поскольку 95 процентов негров были неграмотны и не владели недвижимостью, этими законами они выталкивались за рамки избирательного процесса. Кроме того, вооруженные ветераны Клана зачастую просто не давали им приближаться к избирательным участкам. Тогда же на Юге была закреплена система бытовой сегрегации. Неграм запрещали пользоваться одними с белыми железнодорожными вагонами, туалетами, барами и примерочными кабинами в магазинах. В 1887 году Флорида стала первым штатом, в котором был принят закон «О комфорте пассажиров», требовавший, чтобы железнодорожные компании предоставляли белым и людям с черной кожей «равные условия, но раздельно». Подобные законы вскоре появились в ряде других штатов и были закреплены общим решением Верховного суда США в 1896 году.

Второе рождение «Невидимой империи» произошло в 1915 году — в разгар Первой мировой войны. Хотя в то время Штаты и сохраняли еще нейтралитет, но тогдашняя политическая обстановка в стране и в мире способствовала активизации в США самых разных политических движений, включая откровенно националистические и расистские. Война в далекой Европе приносила экономике Америки огромные прибыли от зарубежных заказов на оружие, способствуя оттоку негров с аграрного Юга на нуждавшийся в их рабочих руках индустриальный Север. Получая стабильную работу и высокую по их меркам зарплату, объединяясь в профсоюзы для защиты своих интересов, темнокожие американцы делались самодостаточной общественной силой. Ее появление страшило как белых наследников традиций Клана на Юге, так и северян — квалифицированных рабочих и мелких предпринимателей, видевших в пришельцах с Юга опасных конкурентов.

В тот момент эффект разорвавшейся бомбы произвело появление фильма «Рождение нации», снятого одним из отцов-основателей американского кинематографа уроженцем Юга Дэвидом Гриффитом. В основу фильма лег изданный еще в 1905 году роман Томаса Диксона «Ку-клукс-клан», славивший деятельность «Невидимой империи» как «инструмента справедливости», защитника прав белых южан. Перенеся действие книги на киноэкран, Гриффит добился ошеломившего зрителей эффекта, в том числе и благодаря изобретенным им приемам операторской работы (крупный план, затемнение, наплывы, движущаяся камера).

Премьера трехчасовой картины Гриффита состоялась 8 февраля 1915 года и вызвала небывалый восторг зрителей, особенно на Юге. Как писал один критик, «люди кричали, вопили, орали и стреляли в экраны, чтобы спасти белую героиню фильма от черного насильника». А когда она все же погибала, то в кинозалах вспыхивал настоящий психоз. Он доходил до наивысшего накала в одной из последующих сцен, когда «ночные рыцари Ку-клукс-клана» в масках и балахонах неслись на лошадях при свете факелов, чтобы восстановить попранное правосудие и покарать злодея. Кадры шли под аккомпанемент специально выбранной Гриффитом для этого эпизода мелодии Вагнера «Полет валькирий», (эта же музыка прозвучала через много лет и в фильме Ф. Ф. Копполы «Апокалипсис сегодня» в сцене пролета американских боевых вертолетов над джунглями Вьетнама).

Общественный резонанс от появления кинокартины, прославлявшей белых американцев, «единая нация» которых, по Гриффиту, как раз и родилась в эпоху после Гражданской войны, оказался небывало высоким. Несмотря на робкие попытки левых сил запретить показ фильма, формировавшего образ чернокожего человека как жестокого убийцы и грабителя, картина пришлась по душе и тогдашнему президенту США южанину Вудро Вильсону, и председателю Верховного суда США южанину Эндрю Уайту.

А еще «Рождение нации» перевернуло душу мало известного тогда уроженца южного штата Алабама Уильяма Симмонса. К 1915 году он успел выучиться на врача, побывал на войне (в 1898 году воевал добровольцем на стороне США против Испании за контроль над Кубой), дослужился до полковника, а затем вышел в отставку и вернулся в родной штат, посвятив себя благотворительной деятельности. В начале 1915 года Симмонс готовился принять сан священника, однако просмотр «Рождения нации» изменил его планы.

28 октября 1915 года 33-летний Симмонс собрал в столице штата Джорджия Атланте 36 своих друзей. Все приглашенные, двое из которых состояли еще в «старом» Ку-клукс-клане Форреста в низовых чинах «вампиров», подписали петицию, в которой просили у властей Джорджии разрешить им учредить организацию «Рыцари Ку-клукс-клана» как «патриотический и благотворительный братский орден».

Текст написанного Симмонсом обращения гласил: «…История Европы полна примеров, когда угнетенные и не находившие иного выхода люди создавали тайные военизированные общества, понимая, что только после смерти они смогут избавиться от гнета ненавистной тирании. Когда умолкла канонада на полях сражений между штатами, началась новая война за существование свободных людей и цивилизации. Дух первого Ку-клукс-клана жив и являет собой драгоценное наследство для всех, кто любит свою страну и гордится ее традициями. Этот дух всегда будет согревать сердца настоящих мужчин и объединять нас для новой борьбы. Для защиты нашей страны»[43].

Не дожидаясь официального решения властей, инициаторы создания нового Клана уже в ноябре 1915 года провели свою первую акцию. В ночь накануне национального праздника США — Дня Благодарения Симмонс с пятнадцатью сподвижниками поднялся на вершину горы Стоун-Маунтин в десяти милях от Атланты и соорудил там из камней алтарь, на который возложил флаг Конфедерации, саблю и Библию. Рядом с алтарем клансме-ны водрузили деревянный крест, облили его керосином и подожгли.

Смысл этих новых в сравнении с 1860-ми годами ритуалов и символов Клана, до сих пор считающихся его фирменными знаками, был объяснен Симмонсом следующим образом: «Крест — это символ жертвы и знак христианской веры. Мы добавили к нему еще и Огонь, который означает, что «Христос — свет мира». Зажигая наши кресты, мы сжигаем вместе с ними наши пороки и укрепляем добродетели. Флаг символизирует Конституцию США и права наших граждан. Меч — это символ силы закона, он представляет собой всю мощь нашего государства. Меч также доказывает, что мы всегда готовы к защите нашего флага, к защите Америки всеми доступными средствами от любых предателей и врагов, как внутренних, так и вне-шних»[43].

4 декабря 1915 г. организация «Рыцари Ку-клукс-клана» решением правительства штата Джорджия получила право на легальное существование и использование всех прежних атрибутов и регалий Клана. Правда, стремясь идти в ногу со временем, «клавалеры» XX века заметно обновили свою идеологию. Так, Симмонс часто заявлял, что его движение — это «стопроцентный американизм», что оно будит истинно патриотические и религиозные чувства. Клан призывал к закону и порядку, выдвигал лозунги борьбы против пьянства и проституции, в защиту морали, что привлекало к нему многих американцев, особенно женщин.

Популярность нового Клана пошла на подъем в 1917 году, когда США вступили-таки в Первую мировую войну на стороне Британии и Франции против Германии и Австро-Венгрии. Этот военно-политический шаг привел к усилению в стране созвучных идеям Клана националистических настроений, особенно у белых американцев. Тогда как произошедшая в том же году большевистская революция в России, восторженно встреченная американскими левыми, была воспринята клановпами как «предательский удар в спину собратьям по оружию». «Клавалеры» осуждали не только далеких от них русских большевиков, но и их явных и мнимых сторонников в самих Штатах — «негров, евреев, католиков, социалистов и смутьянов из профсоюзов, подбивающих рабочих на забастовки, оставляя наших солдат без ору-жия»[43].

В 1919–1920 годах, когда период экономического подъема в США сменила послевоенная депрессия, сопровождаемая массовыми банкротствами и ростом безработицы, в Клан потянулись уже тысячи американцев, искренне веривших, что именно эта организация, а не политиканы в Вашингтоне, сумеет справиться с кризисом. Попытки федеральных властей в те годы ограничить деятельность Клана силой закона, в том числе силами созданного тогда при министерстве юстиции Федерального бюро расследований (пресловутого ФБР), лишь добавили Симмонсу и другим вожакам Клана популярности «гонимых борцов за правду».

В октябре 1921 года комиссия Конгресса США вызвала Симмонса на слушания по делу об учиненных Кланом в мае того же года в городе Талса штата Оклахома массовых беспорядках, о которых речь пойдет ниже. Но конгрессменам тогда так и не удалось доказать причастность руководства Клана к этой трагедии. 17 октября 1921 года, когда Симмонс был отпущен из Вашингтона восвояси, он заявил: «Конгресс дал нам наилучшую рекламу, которую мы когда-либо получали. Конгресс создал нас…»[46].

На самом деле, своей «раскруткой» после Первой мировой войны Клан был обязан людям, присоединившимся к Симмонсу в 1920 году. Это были руководитель крупнейшей на юге США рекламной группы «Южная общественная ассоциация» Эдвард Кларк и его партнерша по бизнесу Элизабет Тайлер. Именно они едва ли не первыми в мире использовали для привлечения в Клан новых членов коммерческую схему, известную сейчас как «сетевой маркетинг». Согласно этой схеме, каждый новобранец, вступавший в ряды «Невидимой империи», должен был уплатить начальный взнос в 10 долларов. Два «бакса» из этой суммы причитались лично клансмену, привлекшему нового собрата, еще два шли в казну местного «клоролевства», а шесть перечислялись в штаб-квартиру Симмонса в Атланте, где этими поступлениями распоряжались Кларк и Тайлер.

Вовлечение в Клан новых собратьев приносило «клавалерам»-вербовщикам неплохие барыши и способствовало тому, что в 1920–1921 годах в «Невидимую империю» еженедельно вступало по 10 (!) тысяч новых членов. Все большую часть стремительно разраставшейся организации составляли уже не образованные и зажиточные люди вроде Симмонса, а малограмотные и малоимущие выходцы из нижних слоев американского общества. Многие из них, пройдя через окопы Первой мировой войны, привыкли решать свои проблемы силой и видели в Клане не благотворительную общественную организацию, но группировку людей, спаянных дисциплиной, кровью врагов и волей вожака, на роль которого Симмонс явно не тянул.

Зато всех этих качеств с избытком хватало человеку, вступившему в Клан в 1920 году и сделавшему там стремительную карьеру. 40-летний зубной врач Хайрам Эванс, родившийся в Алабаме и обосновавшийся в зрелые годы в столице штата Техас Далласе, впервые заставил говорить о себе в 1921 году. Тогда, будучи циклопом — предводителем городской ячейки Клана в Далласе, Эванс с подручными-«вампирами» похитил чернокожего портье местного отеля Алекса Джонсона, обвинив его «в грязном приставании к белым женщинам». Эванс отпустил свою жертву лишь после того, как выжег у Джонсона кислотой на лбу пресловутые буквы ККК.

Деяние Эванса по своим масштабам не шло ни в какое сравнение с событиями лета 1919 года, когда клановцы из числа демобилизованных солдат, вернувшихся домой в Штаты, но не нашедших там работы, принялись винить в своих проблемах «отсидевшихся в Америке трусливых негров, занявших все рабочие места, оставленные фронтовиками». Тем летом по 25 промышленным центрам севера США прокатилась волна жестоких стычек клансменов с активистами впервые появившихся двух негритянских организаций, боровшихся за права цветного населения — основанной в 1909 году Национальной ассоциации продвижения цветных (НААСП), выступавшей за «отмену сегрегации, основанной на расе и цвете кожи», и созданной в 1917 году Всеобщей ассоциацией улучшения жизни негров (УНИА).

Лидер УНИА, выходец с Ямайки Маркус Гарви призывал всех темнокожих граждан США объединиться и вернуться на историческую родину в Африку. В отличие от вожаков НААСП, Гарви требовал от своих сторонников не идти на компромиссы с белыми властями, не добиваться их «подачек», а отстаивать свои права на выборах и в забастовках. Впрочем, несмотря на разницу в воззрениях руководителей НААСП и УНИА, обе эти организации были ненавистны Клану и в 1919 году подверглись агрессии куклуксклановцев. Тогда погромщики негров в Вашингтоне, Чикаго, Омахе в штате Небраска и Элайне в Арканзасе еще прятались под остроконечными колпаками. А вот Хайрам Эванс, будучи уверен в своей безнаказанности, издевался в Далласе над жертвой, не скрывая лица.

Решительный, жестокий и весьма популярный у рядовых клансменов Эванс пришелся по нраву и Великим Драконам, правившим «клоролевствами» на уровне штатов. По их мнению, именно Эванс был способен укрепить «Невидимую империю». Тогда как при Симмонсе она несла вечные финансовые убытки от самовластия местных «Титанов», «Гигантов» и «Циклопов», присваивавших взносы клансменов, вместо того, чтобы передавать их в штаб-квартиру «Империи» в Атланте.

Популярности Эвансу добавила и его поддержка негритянских погромов в городе Талса — центре нефтедобычи в нефтеносном штате Оклахома, где в июне 1921 года вспыхнули кровавые межрасовые столкновения. Первопричиной для них послужило заявление некоей Сары Пейдж, молодой белой женщины — лифтерши одного из конторских зданий Талсы. 30 мая 1921 года миссис Пейдж подала шерифу Талсы Мак-Куллаху жалобу на работавшего в одном с ней здании темнокожего чистильщика обуви Дика Роуланда, который якобы приставал к ней, хватая за руки.

Шериф был невысокого мнения о моральном облике Сары Пейдж, приехавшей в Талсу из Канзаса «на запах нефтедолларов» за два месяца до описываемых событий, тем более, что именно ему пришлось заочно разводить эту предприимчивую молодку с ее супругом, оставшимся в Канзас-Сити. Тем не менее Мак-Куллаху пришлось дать ход ее жалобе, и 31 мая 17-летний Роуланд был арестован и посажен под замок в офис шерифа в здании городского суда.

В тот же день ведущая городская газета «Талса Трибьюн», редактор которой Ричард Ллойд Джонс не скрывал своих симпатий к Ку-клукс-клану, опубликовала на первой полосе интервью с Сарой Пейдж, где речь шла уже о «попытке изнасилования». Этот материал был увенчан заголовком: «Линчевать[3] негра сегодня ночью!»

По свидетельству 60-летнего Джона Стретфорда — крупнейшего в то время темнокожего домовладельца Талсы и лидера негритянской общины города, насчитывавшей тогда около 15 тысяч человек или треть всех горожан, — во второй половине дня 31 мая ему позвонили по телефону представители городской «пещеры» Ку-клукс-клана. В то время ее главой — Великим Циклопом был адвокат Вашингтон Хадсон, возглавлявший парламентское большинство в сенате штата Оклахома. Возможно, желая придать намеченной расправе над Роуландом видимость законности, «вампиры» Хадсона известили Стретфорда: «Сегодня вечером мы линчуем черномазого насильника!»

Встревоженный Стретфорд сообщил о звонке шерифу Мак-Куллаху, который отнесся к угрозе клановцев всерьез. Имея доступ к официальной статистике, шериф Талсы знал, что с начала 1921 года клановцы беззаконно казнили в южных и западных штатах США 59 негров. В самой Оклахоме хорошо помнили эпизод 1920 года, когда арестованный по обвинению в нападении на белую женщину молодой негр из города Олденвилль был отбит местными «клавалерами» у полиции, повешен на телефонном столбе, а затем, уже мертвый, изрешечен пулями.

В отличие от полицейских Олденвилля, упрямый ирландец Мак-Куллах и его помощник, первый темнокожий блюститель порядка в Талсе Барни Кливер, не пожелали выдать Дика Роуланда на «суд Линча», а значит на верную гибель. На глазах у Стретфорда шериф позвонил в газету негритянской общины города «Талса Стар» и заявил: «Этой ночью я жду нападения. Постараюсь сделать все, чтобы защитить Роуланда от самосуда. Если это мне не удастся, я попрошу помощи у вас». Сразу после звонка к зданию суда, где сидел Роуланд под охраной шерифа, прибыло 75 вооруженных темнокожих обитателей Талсы. К тому времени офис Мак-Куллаха уже окружала ждавшая наступления темноты толпа в 1500–2000 белых мужчин, среди которых издалека были видны белые колпаки клановцев. Несмотря на увещевания шерифа и оставшегося с ним Стретфорда, негритянские добровольцы не пожелали разойтись по домам.

Уцелевшие очевидцы событий вечера 31 мая о дальнейшем рассказывали по-разному. По версии белых, собравшихся у здания суда линчевателей-добровольцев обстреляли из проезжавшего автомобиля некие негры. Напротив, пикетчики-негры утверждали, что никакого авто со стрелками не было, а белые погромщики первыми напали на них у офиса шерифа, чтобы отобрать оружие. Так или иначе, группка темнокожих «самооборонцев» отступила без стрельбы в населенную неграми северную часть города — Гринвуд. По пятам их преследовали белые горожане, подогретые призывами «клавалеров» и самогоном (описываемые события происходили в разгар действия в США «сухого закона»). По пути они взломали десяток магазинов, где хранилось оружие, а затем и местный арсенал Национальной гвардии.

Ближе к полуночи в Гринвуд вторглась разъяренная толпа числом уже в 8—10 тысяч погромщиков, принявшихся жечь дома негров и стрелять по мелькавшим в темноте силуэтам. Многочисленные свидетели вспоминали потом, как таким шальным и шквальным огнем был убит случайный белый прохожий. Попавшие в него 25 пуль изуродовали тело так, что его не удалось опознать.

Испуганные обитатели Гринвуда — негритянские дети, женщины, старики — кинулись прочь из горевших кварталов. Их отход прикрывали редким ружейным огнем активисты местного отделения Национальной ассоциации продвижения цветных, отступившие от стен здания суда, где сидел под охраной шерифа уже забытый погромщиками Дик Роуланд.

Всю следующую ночь, день 1 июня и еще одну ночь в Гринвуде шел кровавый погром. Руководимая Джоном Густафсоном немногочисленная городская полиция и пожарные не могли пресечь беспорядки и поджоги. Вечером 1 июня мэр города был вынужден просить помощи у губернатора Оклахомы. В ночь на 2 июня из столицы штата Оклахома-Сити в Талсу на специальном поезде экстренно выехало подразделение Национальной гвардии во главе с Чарльзом Барретом. К тому времени возбужденная толпа грабила и жгла магазины и склады уже в «белой» части города, тогда как группа вооруженных негров продолжала сопротивляться погромщикам, прикрывая бегство соплеменников из горевших кварталов за городскую черту.

Когда в 9 часов утра 2 июня национальные гвардейцы добрались до Талсы, на улицах города находилось уже до 10 тысяч вооруженных белых людей, съехавшихся со всей округи. С городской окраины у горы Стэндпайп доносилась частая стрельба. Укрывшиеся там негры, среди которых были ветераны Первой мировой войны, все еще сдерживали клансменов, пытавшихся преследовать темнокожих беженцев. Национальные гвардейцы оттеснили «клавалеров», но разгоряченные схваткой негры отказались сложить оружие, и лишь предупредительный огонь из двух пулеметов поверх голов вынудил их сдаться. После этого их доставили для дальнейших разбирательств на городской стадион под конвоем, предназначенным скорее для их охраны от разбушевавшихся погромщиков.

В последующие дни были задержаны и допрошены несколько сотен белых и темнокожих горожан, так или иначе причастных к беспорядкам. Официально было объявлено, что в Талсе погибло 10 белых и 26 негров, что явно не соответствовало истине. Только в полевой госпиталь, развернутый в одной из школ города, в те дни попало больше тысячи раненых. Многие из них были обязаны жизнью оказавшему им первую помошь темнокожему хирургу Эндрю Джексону, которого считали тогда «одним из самых многообещающих молодых врачей Америки». Доктор Джексон был убит 1 июня в Гринвуде выстрелом клановца на глазах полицейских, бессильных защитить врача…

Учитывая, что только в районе Гринвуда, населенном работавшими на нефтепромыслах, а потому зажиточными по тем временам неграми, в дни погромов дотла выгорело 35 кварталов — около 1400 зданий, одни пожары могли вызвать значительные жертвы. Но стараниями местных клансме-нов и их сторонников никого из белых зачинщиков беспорядков к ответственности не привлекли. А вот лидеру негритянской общины Талсы Стретфорду, потерявшему в огне почти всю свою собственность, пришлось покинуть родной город. Он поселился в штате Канзас, где его дважды арестовывали по запросам властей Оклахомы, называвших его «подстрекателем беспорядков». Правда, Стретфорд не был предан суду.

Чудом уцелевший под охраной шерифа Мак-Куллаха злосчастный Дик Роуланд, арест которого послужил только поводом этого давно зревшего конфликта, был отпущен на свободу две недели спустя и полностью оправдан еще через три месяца, когда обвинявшая его в приставаниях Сара Пейдж отозвала свою жалобу и скрылась из города. Она так и не вернулась обратно. Как и 6–7 тысяч темнокожих граждан, навсегда покинувших Талсу в страшные дни погромов.

Америка вспомнила о трагедии Талсы лишь почти через 80 лет. Весной 1999 года в городе побывала специальная археологическая экспедиция, разыскавшая престарелых очевидцев давней трагедий, а затем и пять тайных захоронений в окрестностях городского кладбища, где дополнительно к двум известным братским могилам на самом погосте были закопаны не отмеченные в официальных отчетах жертвы беспорядков. Раскопки погребений позволили установить, что 31 мая — 2 июня 1921 года в Талсе было тайно захоронено около 300 негров.

Однако эта трагедия, ставшая поводом для упомянутых выше слушаний по Ку-клукс-клану в Конгрессе США осенью 1921 года, лишь упрочила стремление Хайрама Эванса, рвавшегося к верховной власти в Клане, укрепить его силовую составляющую. Перетянув на свою сторону главных «пиарщиков» ККК Эдварда Кларка и Элизабет Тайлер, Эванс в ноябре 1922 года был избран новым Великим Магом «Невидимой империи». Его предшественник Симмонс получил почетный титул Великого императора и стал попечителем созданного на деньги Клана Университета Америки в Атланте.

Тем временем честолюбивый Эванс привлек к управлению Кланом крупного бизнесмена, главу Южной телефонной и телеграфной компании Луиса Вейда и полицейского с 20-летним стажем Фрэнсиса Сэведжа, основавшего и возглавившего службу безопасности Клана — «имперский отдел расследований». Своей целью Сэведж объявил борьбу с огромным количеством разнообразных преступлений, совершаемых под именем Ку-клукс-клана. На практике же работа «отдела расследований» свелась к сокрытию скандалов, все чаще возникавших вокруг Клана по мере роста его рядов в 1920-х годах.

Так, летом 1921 года, в дни трагедии в Талсе, в Клане числилось порядка 100 тысяч членов, в 1924 — уже более 2 миллионов человек, а в 1925 году — 4 миллиона. В отличие от Клана 1860-х годов, наиболее популярного в аграрных районах «старого Юга», Ку-клукс-клан 1920-х годов объединял белых горожан. Больше половины клансменов обитало в городах с населением более 100 тысяч человек. В 1924 году на Юге США проживали всего 16 процентов «клавалеров», а севернее, в Индиане, Огайо и Иллинойсе — 40 процентов.

В 1920-х годах Клан привлекал под свое знамя новые слои американцев. Если членами «большого» Клана по-прежнему могли быть лишь родившиеся в Америке белые мужчины-протестанты старше 21 года, то в июне 1923 года был организован женский Ку-клукс-клан, в 1924 году — «младший» Ку-клукс-клан для юношей в возрасте от 12 до 16 лет. Кланом были охвачены также и выходцы из семей белых американцев, родившиеся за пределами Штатов. Для них был создан заграничный филиал ККК — «Американские крестоносцы». В 1920-х годах отделения Клана появились в Канаде, Латинской Америке, Германии, Великобритании, в странах Скандинавии… И даже в Эстонии, Латвии и Литве!

В те же годы доверенные лица Клана вновь устремились во власть. В 1922 году на посты губернаторов штатов Джорджия, Алабама, Калифорния и Орегон прошли явные сторонники Клана. Через два года их число пополнили новые губернаторы штатов Колорадо, Мэн, Огайо, Луизиана. Тогда же Ку-клукс-клан вложил пол миллиона долларов в предвыборную кампанию кандидата в Сенат США от штата Джорджия. Денег у клансменов на это хватало — с 1920 по 1925 годы доходы Клана лишь от членских взносов составили 90 млн долларов или 15 млн в год! Однако это была не главная часть его прибылей. Так, призывая к борьбе с тайными торговцами спиртным и держателями притонов, клановцы на практике брали под «крышу» подпольные распивочные, бордели и игорные заведения, имея партнеров по этому бизнесу и в полиции, и в преступном мире.

Считается, что вершины своей популярности и политического авторитета Клан достиг в 1925 году. По подсчетам самих клансменов, в тот год их насчитывалось 8 974 674 человека, т. е. «клавалером» был каждый восьмой американец в возрасте от 21 до 65 лет. Еще около миллиона белых американок состояли в женском Ку-клукс-клане, имевшем отделения в 36 штатах. 8 августа 1925 года, через год после перевода штаб-квартиры «Невидимой империи» из Атланты в Вашингтон, Великий Маг — Хайрам Эванс вывел на парад на улицы столицы 40 тысяч «клавалеров». Тогда же с подачи Клана в США был принят так называемый «Закон Джонсона-Рида», впервые ограничивший приток иммигрантов на американский рынок труда.

Однако в самом могуществе, достигнутом в то время Кланом, таились и причины его упадка. Вовлечение ККК в большую политику ускорило формирование в организации нескольких соперничавших друг с другом региональных «групп влияния». К тому же руководству Клана, претендовавшего на роль «хранителя моральных идеалов Америки», все труднее было сопротивляться соблазнам почти бесконтрольной власти и возможности присвоения огромных денег.

В ноябре 1925 года Америку потряс судебный процесс над одним из ближайших сподвижников Эванса — Великим Драконом «Клоролевства Индиана», 34-летним Дэвидом Стефенсоном. Тогда под его началом состояло 250 тысяч «клавалеров», поддержка которых предопределила в 1924 году победу на губернаторских выборах республиканца Эда Джексона. Ставленником Стефенсона был и мэр столицы штата Индиана города Индианаполиса. Ощущая себя «некоронованным королем Индианы», Стефенсон любил «интимно отдыхать» на пару с губернатором Джексоном. После одной такой вечеринки приглашенная на нее Стефенсоном 29-летняя активистка «Женского Ку-клукс-клана Индианы» Мэдж Оберхольцер, служившая в канцелярии губернатора, покончила с собой, оставив предсмертное письмо. В нем она обвинила Великого Дракона в том, что он сначала сам ее изнасиловал, а затем отдал на забаву губернатору.

Несмотря на усилия Джексона, прокуратура Индианы довела дело Стефенсона до суда, на котором тот упорно молчал, надеясь на поддержку своих влиятельных друзей во власти. Но, будучи приговорен к пожизненному заключению, бывший Великий Дракон предал огласке многие нелицеприятные подробности царившей в штате коррупции. В итоге и губернатору штата, и мэру Индианаполиса пришлось досрочно оставить свои посты, хотя они так и не были осуждены. Сам Стефенсон провел в тюрьме 31 год, вышел на свободу по амнистии в 1956 году и умер, всеми забытый, 10 лет спустя.

Новый скандал вокруг Клана разгорелся в 1927 году после того, как Великий Маг Эванс обвинил руководство «Клоролевства Пенсильвания» в присвоении 100 тысяч долларов из клановской казны. Вместо того чтобы решить этот щекотливый вопрос в «имперском отделе расследований» ККК, клансмены Пенсильвании сообщили в местные судебные органы и газеты о ряде известных им преступлений Ку-клукс-клана, которые прежде удавалось замять Эвансу при содействии Великого Гоблина — отставного сыщика Сэведжа. Так, например, вскрылось, что «вампиры» Питсбурга похитили маленькую девочку, покойный отец которой был Великим Казначеем местной «пещеры» Клана. После его смерти опекуном богатой сиротки стал ее дед, но на право управления ее капиталами претендовали и «клавалеры», взявшие зеваку в заложницы. Стало также известно, что Эванс знал и об дикой акции «вампиров» города Террел штата Техас, которые для «поднятия боевого духа» живьем сварили пойманного ими негра в котле с кипящим маслом.

«Великая депрессия» — мировой экономический кризис, захвативший также и Штаты в 1929 году, подкосил социальную базу Клана, численность которого сократилась с нескольких миллионов до нескольких сот тысяч человек. В 1933 году, когда президентом США стал Франклин Делано Рузвельт, добившийся отмены «сухого закона» и первым включивший в свою администрацию врагов Клана католиков и евреев, в «Невидимой империи» состояло всего 100 тысяч человек. Вскоре Гении — советники Эванса из штаб-квартиры Клана порекомендовали соратникам на местах впредь воздерживаться от любых массовых мероприятий, которые могли быть расценены как выпады против новых хозяев Белого Дома. К концу 1930-х годов численность Клана уже не превышала 30 тысяч членов, действовавших главным образом, в штатах Флорида и Джорджия. В 1938–1940 годах ими было совершено около 50 террористических актов, что, впрочем, не сильно повлияло на политическую обстановку даже в этих штатах.

Популярность Клана в предвоенной Америке, которая все с большей тревогой наблюдала за небывалым разгулом расизма в гитлеровской Германии, сходила на нет. И это хорошо понимал Великий Маг Эванс. В 1939 году он добровольно передал свой пост и титул Джеймсу Колескотту из штата Индиана. Сам Эванс после этого прожил еще 27 лет, сочиняя в промежутках между одолевавшими его запоями книги об угрозе «белой Америке» со стороны «черной и желтой» рас.

В годы Второй мировой войны деятельность Клана приостановилась из-за его чрезмерной по тем временам реакционности и в связи с подозрениями властей о связях верхушки ККК с американскими нацистами. 28 апреля 1944 года федеральная Налоговая служба США объявила о неуплате кланом налогов на сумму 685 305 долларов, после чего «Невидимая империя» признала себя финансово несостоятельной и самораспустилась. Правда, ненадолго…

Датой третьего рождения Ку-клукс-клана считается 1946 год, когда доктор Самуэль Грин из Атланты, бывший с начала 1930-х годов Великим Драконом штата Джорджия, зажег с группой Вампиров огненный крест на той же горе Стоун-Маунтин, что и Симмонс в 1915 году. Несмотря на попытки властей в Вашингтоне и на местах объявить Клан вне закона, Грин руководил единой централизованной «Невидимой империей» до своей кончины в 1949 году, после чего Клан раскололся на независимые друг от друга организации отдельных штатов.

Самым известным «клоролевством» начала 1950-х годов стали «Рыцари Ку-клукс-клана Америки», претендовавшие на роль духовных лидеров всех клансменов США. Руководили этой организацией рабочий автомобильного завода из Атланты (штат Джорджия) Энтони Эдвардс и бизнесмен из штата Алабама Роберт Шелтон. Именно их усилиями Клан стал главным орудием противодействия усилившемуся в Штатах после Второй мировой войны движению за расовое равноправие. Его ключевыми этапами принято считать несколько важных решений Верховного суда США: от 17 мая 1954 года — о необходимости десегрегации образования, т. е. об отмене раздельного обучения белых и темнокожих школьников, от 13 ноября 1956 года — о незаконности деления мест в общественном транспорте «только для белых» и «для цветных», и, наконец, принятый Конгрессом США в правление президента Линдона Джонсона «Акт о гражданских правах», законодательно запретивший любую расовую дискриминацию во время выборов, при получении образования, на работе и в быту.

Принятию всех этих законов предшествовали массовые акции гражданского протеста сторонников расового равноправия в США, в ответ на которые вновь и вновь вспыхивал террор куклуксклановцев. Вот лишь самые известные и кровавые акции Клана 1950—60-х годов.

Утром 15 сентября 1963 года некий белый мужчина заложил бомбу под крыльцо посещаемой неграми баптистской церкви на 16-й улице города Бирмингем южного штата Алабама, где расистские настроения были тогда особенно сильны. Взрыватель замедленного действия сработал в 10.30 утра — сразу после окончания урока в церковной воскресной школе. На месте были убиты четыре негритянские девочки — 11-летняя Денис Мак-Найр и 14-летние Эдди Коллинз, Кароль Робертсон и Синтия Уэсли. Еще 23 человека получили ранения.

Составив фоторобот человека, подъезжавшего незадолго до взрыва к зданию церкви на белом «шевроле», городская полиция уже через несколько дней задержала местного автомеханика и активиста Клана 59-летнего Роберта Шамблисса. При обыске в его мастерской были найдены 122 динамитные шашки из той же партии, что и заряд бомбы, рванувшей на 16-й улице. Однако Шамблисс наотрез отрицал свою причастность к взрыву — и в октябре 1963 года был приговорен к ста долларам штрафа и шести месяцам тюрьмы за… «незаконное хранение динамита»!

Взрыв в церкви в Бирмингеме числился нераскрытым преступлением до 1977 года, когда главой прокуратуры штата Алабама был избран честный и дотошный юрист Уильям Баксли. Он добился доступа к секретным документам ФБР, имевшего в середине 1960-х годов целую сеть осведомителей в большинстве группировок Ку-клукс-клана. (Всего за год, с 1964 по 1965 год ФБР завербовало информаторов среди руководителей 14 организаций ККК различных штатов. Две тысячи агентов, составлявших 20 процентов тогдашних активистов Клана, сообщали властям сведения о деятельности организации на местах.) В архивах политической полиции Баксли нашел отчеты тайных агентов, подтверждавшие, что бомбу под негритянскую церковь заложил именно Шамблисс. В ноябре 1977 года он был вновь арестован и приговорен к пожизненному заключению, хотя и в тот раз суд счел его фанатиком-одиночкой.

Лишь в 1995 году ФБР предприняло третье расследование «дела бирмингемского бомбиста». Тогда вскрылось, что Шамблисс был лишь одним из членов террористической группы клановцев «Кэхэ-бэ бойз» («Cahaba Boys»). К середине 1990-х годов один из ее руководителей Герман Кэш уже умер, но здравствовали два других участника — отставной сапер-подрывник из корпуса морской пехоты США Бобби Черри и водитель грузовика Томас Блэнтон. В мае 2000 года они были арестованы, а через два года после продолжительного судебного разбирательства признаны виновными в организации массового убийства и приговорены к пожизненному тюремному заключению. На их процессе была впервые обнародована резолюция Джона Эдгара Гувера (руководителя ФБР с 1924 до самой кончины в 1972 г.), наложенная на досье о взрыве в Бирмингеме в 1963 году: «Нынешний настрой многих белых против негров не позволяет вынести Шамблиссу обвинительный приговор. Это дело стоит отложить до лучших времен…»[47].

Трагедия в Бирмингеме побудила выступить за равноправие белых и черных американцев многих граждан Штатов. Летом 1964 года, накануне выборов в законодательные органы штата Миссисипи, несколько сотен молодых агитаторов прибыли туда для регистрации темнокожих избирателей. Из 400 тысяч негритянского населения штата для участия в выборах добровольно зарегистрировались всего 24 тысячи жителей. Остальные были запуганы организацией «Белые рыцари Ку-клукс-клана Миссисипи», действовавшей под руководством Имперского Мага — Сэма Бауэрса. По предложению этого ветерана ВМС и торговца швейными машинами, «рыцари Миссисипи» организовали несколько вооруженных «мобильных групп», развернувших свою деятельность при попустительстве полиции штата.

В ночь на 16 июня 1964 года сотня «вампиров» Бауэрса разогнала и избила группу негритянских избирателей, собравшихся в церкви городка Лонгдейл округа Нешоба, где на 15 тысяч белых жителей приходилось 5,5 тысячи негров и тысяча индейцев. Вскоре об этой преступной выходке узнали работавшие в округе белые активисты «Движения за расовое равноправие» — приехавшие из Нью-Йорка 24-летний Мики Швернер и 21-летний Эндрю Гудмен. 21 июня они вместе со своим темнокожим шофером и помощником, местным жителем 21-летним Джеймсом Чейни выехали в Лонгдейл, чтобы на месте опросить пострадавших от налета. Однако сразу по прибытии в городок их задержал «до выяснения личностей» помощник шерифа округа Сесил Прайс, сообщивший о незваных гостях Бауэрсу.

Продержав троицу до темноты в полицейском участке Лонгдейла, Прайс на глазах у нескольких свидетелей отпустил приезжих восвояси, приказав им немедленно покинуть Нешобу. На своем автофургоне они выехали в сторону окружного центра — города Меридиан и… загадочно исчезли. На следующий день обгоревший остов их фургона нашли в болоте под насыпью дороги на полпути к Меридиану. Никаких следов водителя и пассажиров фургона обнаружено не было.

Уступая давлению родителей Швернера и Гудмена, прибывших из Нью-Йорка на поиски сыновей, прокуратура штата Миссисипи передала дело об их исчезновении местному отделению ФБР. Три недели спустя его руководитель Джозеф Салливан получил от своего так и не рассекреченного осведомителя в рядах «Белых рыцарей Ку-клукс-клана Миссисипи» первую информацию о жуткой расправе, учиненной над приезжими правозащитниками. Проверяя его показания, команда из восьми агентов ФБР, усиленная бульдозером и экскаватором, полдня раскапывала дамбу над запрудой на ферме некоего Олена Барреджа. И обнаружила-таки в ее основании тела всех троих «пропавших без вести», застреленных куклуксклановцами.

Уже назавтра о трагедии в округе Нешоба узнала вся Америка. А вскоре у следствия появился важный свидетель — сержант полиции города Меридиан Уоллес Миллер. Этот убежденный расист и член Клана догадывался, что ФБР имеет своих, неизвестных ему информаторов в рядах «Белых рыцарей» — и, опасаясь разоблачения и ареста, сам дал признательные показания. По его словам, Прайс, помощник шерифа городка Лонгдейл, позволив отъехать из города трем активистам, поехал вслед за ними на служебной машине. На ночной дороге в условном месте к Прайсу присоединились две машины с «клавалерами». Нагнав фургон с троицей, Прайс заставил молодых людей пересесть в его машину, а за руль их автомобиля сел один из «клавалеров». В тот момент Швернер и его товарищи полагали, что их вновь задержала полиция, и заподозрили неладное, лишь когда машина Прайса свернула на проселок с шоссе, ведущего в Лонгдейл.

Около полуночи Прайс остановил машину и велел задержанным выйти из нее. Вокруг его автомобиля уже стояли наготове шестеро вооруженных клановцев. Один из них, продавец Уэйн Робертс застрелил из своего пистолета Швернера и Гудмена со словами: «Наконец-то вы мне попались, защитнички негров!» Затем темнокожего шофера Чейни убил из револьвера «клавалер» Джеймс Джордан, обратившийся к коллегам с циничными словами: «Вы мне оставили одного негра, но я не жалуюсь, пусть хоть негр…» Убедившись, что все три жертвы мертвы, клансмены отвезли трупы на ферму Барреджа и зарыли их бульдозером в основании строившейся дамбы.

После того, как агенты ФБР в июле 1964 года обнаружили тела убитых Кланом борцов с сегрегацией, один из главных участников расправы над ними Джордан пустился в бега, но через три месяца был задержан в Миссисипи. Основываясь на его признаниях, в ночь с 3 на 4 декабря того же года усиленная команда «джименов» (это распространенное в США прозвище сотрудников ФБР произошло от сокращения «GM» — «Government Model» — «Правительственная модель») провела серию арестов подозреваемых в причастности к расправе над тройкой активистов. За решетку попал 21 человек, включая помощника шерифа Сесила Прайса, а также его шефа — шерифа Рейни, обвиняемого в укрывательстве преступников.

В тот момент Имперский Маг «Белых рыцарей Ку-клукс-клана Миссисипи» Сэм Бауэрс был еще вне подозрений. Но, узнав об аресте своих подчиненных — «вампиров», он не только выделил из казны «клоролевства» немалые деньги на их защиту, но и приказал остававшимся на свободе «рыцарям» усилить давление на негров Миссисипи. За второе полугодие 1964 года подручные Бауэрса сожгли в штате 27 негритянских церквей, а также договорились о взаимной поддержке с боевиками ККК из «Банды серебряного доллара» в соседнем штате Луизиана. В ночь с 9 на 10 декабря 1964 года восемь членов «Банды» сожгли живьем в собственном доме негра-фермера, отца троих детей Вернера Дахмера. Узнав об этом, довольный Сэм Бауэрс заявил своим заместителям — «гидрам»: «Это было большое дело. И ребята в этой группе подобрались получше, чем у нас в Нешобе. С точки зрения техники парни из Луизианы, конечно, еще отстают, но зато уж болтать не станут» [48].

Однако на беду Имперского Мага эти слова стали известны прессе и общественности. Под ее давлением Бауэрс был также привлечен к суду над клановцами, затянувшемуся на два года. Лишь после того, как в конце 1967 года о размахе деятельности «Белых рыцарей» в штате Миссисипи признался ближайший помощник Бауэрса — Великий Титан, священник Делмар Деннис, сам Имперский Маг Бауэрс и убийца двух белых юношей Робертс получили по 10 лет тюрьмы. Ни в чем не сознавшийся помощник шерифа города Лонгдейл Сесил Прайс был приговорен к шести годам, а вот охотно сотрудничавшего со следствием Джеймса Джордана, убившего темнокожего шофера Чейни, осудили всего на четыре года. Почти все они были досрочно освобождены.

В начале 1989 года тот же Прайс и его бывшие подельники были замечены среди белых пикетчиков, призывавших власти Миссисипи «во избежание раздувания межрасовой напряженности» ограничить в штате показ вышедшего тогда на экраны Америки фильма Алана Паркера «Пылающий Миссисипи». В этой картине была почти документально показана гибель под Лонгдейлом трех молодых парней, так и не успевших состариться — в отличие от их убийц из Клана…

Еще одной жертвой ККК тем же жарким во всех отношениях летом 1964 года пал человек, не имевший прямого отношения к движению борцов против расовой сегрегации. Но он был негром — и клансменам штата Джорджия этого было вполне достаточно. 11 июля на отрезке шоссе, пролегавшего через округ Мэдисон штата Джорджия, очередью из автоматической винтовки, выпущенной из движущейся машины, был наповал убит сидевший за рулем своего автомобиля 49-летний темнокожий школьный учитель из Нью-Йорка Лемюэль Пенн. Возможно, его убийство так и пополнило бы графу нераскрытых преступлений, если бы не личность погибшего. Уже через несколько часов местной полиции стало известно, что Пенн был не только и не просто школьным преподавателем.

Отставной подполковник морской пехоты, ветеран Второй мировой войны и войны в Корее, кавалер ряда высоких боевых наград США, специалист по разведывательно-диверсионной работе Лемюэль Пенн как офицер запаса в 1960-х годах часто консультировал центры подготовки сил специальных операций США. В день убийства он возвращался домой из крупнейшего среди этих учебных центров «Форт-Беннинг», расположенного в штате Джорджия. Не удивительно, что, узнав о гибели Пенна, руководство центра добилось, чтобы поисками его убийц занялось ФБР. Причем первой версией военных, поддержанных и «гражданской» контрразведкой, стала гипотеза об… «убийстве Пенна агентами коммунистов»!

Однако уже на следующий день, 12 июля, работавший в столице округа Мэдисон агент ФБР Роберт Кейн получил от своего осведомителя из городской «пещеры» Клана точную информацию об убийцах Пенна. Ими оказались местные «клавале-ры» Говард Симс и Сесиль Майерс. Жара, выпитое виски и новости об активности борцов за расовое равноправие по всему Югу навели их на мысль «устроить охоту на обнаглевших черномазых». Их случайной жертвой и оказался подполковник Пенн. Его убийцы получили всего по шесть лет тюрьмы — опять-таки, «по соображениям политического характера». А дотошные сотрудники ФБР и военной контрразведки «Си-Ай-Си» узнали от убийц интересные сведения об их подготовке и тактике действий.

Как выяснилось, в 1964 году в южных штатах США независимо друг от друга действовали мобильные группы разных «клоролевств», имевшие сходную структуру и методы работы. Как правило, разведкой мишеней для этих групп и обеспечением их конспирации занимались клансмены из местных органов полиции. Кроме них, в группы входили так называемые «кнутобойцы» — физически сильные мужчины, действовавшие парами и тройками. Чаще всего, загодя обеспечив себе алиби, они где-нибудь в безлюдном месте подкарауливали белого или цветного сторонника расового равноправия, валили его с ног, связывали, запихивали в багажник машины и везли куда-нибудь на опушку леса. Там они «учили» свою жертву ремнями и резиновыми шлангами, а затем уезжали, оставив в глухом месте жестоко избитого человека.

Ступенью выше «кнутобойцев» стояли «подрывники», умевшие обращаться со взрывчаткой и горючими веществами — бывшие солдаты, горняки, строители. По подсчетам специалистов, в 1960-х годах подрывники Клана устроили около 70 взрывов бомб в штатах Джорджия и Алабама, 30 поджогов посещаемых неграми церквей в штате Миссисипи. В большинстве этих случаев подрывники стремились запугать, но не уничтожить своих противников, что привело к большому количеству учиненных ими разрушений при сравнительно небольшом количестве жертв. Взрывчатка как средство уничтожения конкретных противников Клана применялась подрывниками очень редко — к примеру, 27 февраля 1967 года в Натчезе, штат Миссисипи, где в своей машине был взорван темнокожий казначей местного отделения Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения. Варлест Джексон.

В мобильные группы Клана часто входили и «снайперы», к числу которых принадлежали убийцы подполковника Пенна — Симс и Майерс. В снайперы шли армейские ветераны, любители охоты и стрелкового спорта. Нередко они получали спецподготовку в стрельбе из автоматического оружия и снайперских винтовок по движущимся мишеням в тирах, арендованных на средства Клана. Характерный «очерк таких «специалистов» был отмечен при совершении клансменами следующих убийств.

12 июня 1963 года координатор указанной выше Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения штата Миссисипи Медгар Эверс был убит в собственном доме в городе Джексон. Эверса сразил через окно из винтовки с оптическим прицелом так и не пойманный снайпер.

23 марта 1964 года темнокожая уборщица Джоан Чэппел из Джексонвилла, штат Флорида, была убита автоматной очередью из проезжавшей машины в тот момент, когда шла по обочине шоссе. Как и в случае с Пенном, ее убили местные клансмены, выехавшие на «свободную охоту». Преступники остались безнаказанными.

25 марта 1965 года четверо «свободных охотников» из Клана штата Алабама расстреляли на дороге Селма-Монтгомери легковой автомобиль с участниками «Марша за расовое равноправие» (25 тысяч человек съехались в те дни в столицу штата Алабама Монтгомери, чтобы принять участие в его проведении). Управлявшая машиной белая 40-летняя жительница Чикаго, мать пятерых детей Виола Луиззо была убита на месте. Ее пассажир, 19-летний темнокожий электрик Лерой Мотон укрылся под сиденьем и остался жив. Его показания помогли уже на следующий день арестовать троих главных подозреваемых — Колли Уилкинса, Юджина Томаса и Уильяма Итона. Но 27 марта их отпустили на свободу под залог в 50 тысяч долларов за каждого, внесенный местным Кланом.

Лишь после личного вмешательства тогдашнего президента США Линдона Джонсона троица в декабре 1965 года была осуждена федеральным судом за… «нарушение гражданских прав» убитой ими Виолы Луиззо и получили максимально возможный по этому обвинению срок в 10 лет тюрьмы. Итон умер за решеткой от сердечного приступа, а Уилкинс и Томас полностью отбыли положенное им заключение. Выйдя на свободу, они заявили, что вместе с ними в Виолу стрелял бывший с ними в машине четвертый человек — некий Гэри Томас Роуи. Следствие, занявшееся им в 1976 году, установило, что с 1960 по 1965 год Роуи был платным осведомителем ФБР в Клане Алабамы.

Именно сведения, полученные от Роуи, помогли джименам в 1960-х годах быстро найти взорвавшего церковь в Бирмингеме Роберта Шамблисса и его склад боеприпасов, а также осудить всех убийц Виолы Луиззо. Сам Роуи, получивший в середине 1960-х годов от ФБР документы на новую фамилию и переехавший жить в Джорджию в рамках «Федеральной программы по защите свидетелей», оправдывался тем, что «работая в Клане, вынужден был делать все, что должен был делать каждый клансмен», в том числе и стрелять вместе с собра-тьями-«снайперами» по машине Луиззо. Попытки осудить Роуи за соучастие в ее убийстве, предпринятые в 1978 и 1983 годах, окончились ничем.

2 июня 1965 года в городке Богалуза штата Луизиана автоматной очередью из мчавшегося автомобиля был наповал сражен шедший по улице один из двух темнокожих депутатов тогдашнего конгресса Луизианы Онеал Мур. Его белый помощник Крид Роджерс был тяжело ранен.

30 июля 1966 года в том же городе Богалуза тем же способом — автоматной очередью из движуще — гося автомобиля был убит темнокожий активист движения за гражданское равноправие, каменщик Кларенс Тригге.

4 апреля 1968 года в городе Мемфис (штат Теннесси) выстрелом из винтовки с оптическим прицелом с расстояния в 70 метров был убит отдыхавший на балконе своего номера постоялец 306-й комнаты мотеля «Лоррейн». Это был всемирно известный лидер движения за расовое равноправие в США, лауреат Нобелевской премии мира, темнокожий священник и доктор философии, отец четырех детей, 39-летний Мартин Лютер Кинг. 20 апреля ФБР объявило, что по отпечаткам, оставленным стрелком-убийцей, удалось установить личность преступника. Им оказался 40-летний вор и налетчик, трижды судимый Джеймс Эрл Рэй. 8 июня 1968 года британские полицейские случайно задержали его в аэропорту Лондона, несмотря на искусно подделанные документы.

Выданный в США Рэй еще до суда признал себя виновным в убийстве Кинга и как убийца-одиночка был приговорен к 99 годам тюрьмы. Однако суд так и не установил, где и когда Рей научился владеть снайперской винтовкой. Вне внимания следствия, изначально придерживавшегося версии об «одиночном маньяке», остались и контакты старшего брата Эрла, Джона Рэя с одним из тогдашних лидеров Клана Стоунером, основавшим в 1970-х годах ультраправую Национальную партию защиты прав штатов.

Все перечисленные выше случаи, когда преступления боевиков ККК удалось раскрыть сыщикам из ФБР, отнюдь не значат, что в Федеральном бюро расследований в 60-х годах прошлого века трудились поборники гражданских прав темнокожих американцев и борцы с расизмом. Тайная полиция Штатов «давала укорот» лишь тем клансменам, чьи отдельные преступления шли слишком уж вразрез с интересами тогдашних руководителей США, неявные симпатии которых были скорее на стороне вождей Клана, декларировавших необходимость «раздельного существования» в Америке белой и черной рас. Главным же объектом преследований ФБР и всей правоохранительной системы США в конце 1960-х годов была негритянская организация «Черных пантер», созданная как добровольная группа «черной самообороны» против Клана, но вскоре взявшая на вооружение его насильственные методы.

Первые стихийные волнения «черной Америки» произошли еще в 1965 году. Так, 11 августа 1965 года тысячи негров Лос-Анджелеса приняли участие в массовых беспорядках, поводом для которых стал незаконный (по мнению самих негров) арест их товарища белыми полицейскими. С подачи темнокожих обитателей «дна» большого города поначалу мирная демонстрация их земляков завершилась погромами и грабежами принадлежавших белым магазинов, где, якобы, «плохо обслуживали негров». Чтобы подавить беспорядки, в город были введены войска, погибло 34 человека, сотни были ранены, около 4 тысяч арестовано.

В том же 1965 году в США громко прозвучало имя Малькольма Икса — нового лидера движения за права темнокожих американцев. В отличие от бывшего тогда на пике популярности Мартина Лютера Кинга, проповедовавшего ненасильственную борьбу с расовой сегрегацией, Малькольм делал ставку именно на насилие против белых. И имел к этому свои основания.

Икс, он же Малькольм Литтл появился на свет в штате Омаха в 1925 году. Его отец, темнокожий баптистский священник Эрл Литтл был активистом движения за права негров. За это местные «кланов-цы» сожгли его дом, а в сентябре 1938 года Литтла-старшего насмерть задавил так и не найденный потом автомобиль. Мать Малькольма, получив тогда нервный срыв, заболела и не могла одна вырастить своих пятерых детей. Юный Малькольм был отдан в приемную семью, рос трудным подростком и вскоре попал в тюрьму за уличные грабежи и торговлю наркотиками. За решеткой он узнал об учении ислама и стал мусульманином, сменив фамилию на Икс.

Выйдя на свободу, Малькольм Икс и его собрат по религии и цвету кожи Элайя Мохаммед основали в начале 1950-х годов организацию «Нация ислама», объединившую негров, исповедовавших входивший в то время в моду в Штатах ислам. В 1952 году в ней было всего 500 членов, в 1963 — уже 30 тысяч, большей частью — молодых негров из гетто больших городов. Духовным лидером организации считался Мохаммед, а оргвопросами занимался Малькольм Икс. Идея «Нации ислама» о необходимости создания на территории США суверенного «государства черных» всерьез беспокоила ФБР, окружившее руководителей организации сетью осведомителей. Возможно, именно они спровоцировали в 1963 году разрыв между Малькольмом, строго соблюдавшим все заповеди ислама, и Мохаммедом, любителем выпить и к тому же не желавшим заботиться о своих многочисленных внебрачных детях.

Порвав с «пророком», Малькольм Икс весной 1964 года совершил паломничество (хадж) к мусульманским святыням в Мекку, в Саудовскую Аравию, где получил моральную и денежную поддержку у тамошней королевской семьи. Вернувшись в Штаты, Икс основал новое, еще более радикальное движение «Мусульманская мечеть». Руководствуясь идеями ислама, Малькольм в течение нескольких месяцев вел пропаганду среди негров, доказывая необходимость защиты их интересов с оружием в руках. Но 14 февраля 1965 года дом в Нью-Йорке, где он жил с женой Бетти Шаббаз и четырьмя дочерьми, был дотла сожжен неизвестными. А неделю спустя, 21 февраля трое убийц расстреляли Икса во время его выступления на благотворительном балу в элитном нью-йоркском районе Манхеттен. Киллерами оказались члены покинутой Малькольмом и конкурировавшей с «Мечетью» организации «Нации ислама» — Тал-мадж Хайер, Норман Батлер и Томас Джонсон. Их приговорили к большим срокам тюремного заключения, но действовали ли они по своей инициативе, были ли подосланы Мохаммедом или ФБР, установить так и не удалось…

Гибель Малькольма Икса лишь добавила поклонников его учению. В их числе оказался темнокожий студент Меррити-колледжа из калифорнийского города Окленд Роберт Сейл. В год гибели учителя Сейлу было 29 лет, он уже отслужил в армии и активно участвовал в мирных акциях сторонников расового равноправия. Но, как и покойный Малькольм Икс, Сейл считал методы Мартина Лютера Кинга «чрезмерно мягкими и обрекающими негров на длительные унижения». Эта уверенность окрепла в нем после того как 6 июня 1966 года в Мемфисе (штат Теннесси) боевик Клана тремя выстрелами из дробовика тяжело ранил Джеймса Мередита — первого темнокожего выпускника университета штата Миссисипи, одного из ближайших сторонников Кинга.

Три недели спустя другой темнокожий студенческий лидер Стенли Кармайкл произнес на молодежном митинге, созванном после покушения на Мередита, знаменитую речь: «…Повсюду, где негры составляют большинство населения, мы должны использовать любую ситуацию, чтобы захватить политическую власть в свои руки. Чего мы хотим? Власти черных!»[47]. Призыв «Власть черных!» быстро долетел до Окленда, где Роберт Сейл и его однокашник-правовед по Меррити-колледжу, 24-летний Хью Ньютон поставили перед собой конкретную цель: вооружить в рамках действовавших законов обитателей «негритянских гетто» больших городов США для обороны от белых расистов, в том числе и поддерживающих их полицейских.

Так, в один из сентябрьских дней 1966 года Ньютон с кобурой на боку вышел на дорогу перед полицейской машиной, патрулировавшей в «черном районе» Окленда, где накануне белые полисмены избили на улице темнокожего подростка по подозрению в краже велосипеда. Положив руку на кобуру, откуда торчала рукоять пистолета, Хью Ньютон на глазах у многих свидетелей-земляков обратился к старшему патруля: «У тебя есть оружие, но и у меня есть оружие. И если ты, гад, меня тронешь, то я буду защищаться!» Затем Ньютон разъяснил окружавшим его жителям квартала их права, в том числе и на самооборону. Он призвал местную темнокожую молодежь записываться в «добровольные группы патрулирования улиц». Из этих групп уже месяц спустя, в октябре 1966 года было создано военизированное движение «Черных Пантер» под руководством Сейла и Ньютона.

«Черная пантера — это зверь, всегда готовый ответить силой на силу, — объясняли Сейл и Ньютон смысл названия своего движения. — В ответ на пули из пистолетов белых отныне могут выстрелить и наши пистолеты…»[47]. Устав «Пантер» гласил: «Члены партии никогда не будут прибегать к силе оружия, если их к этому не спровоцируют». Следуя этим принципам, боевики «Пантер», облаченные в своеобразную униформу (черного цвета брюки, береты и кожаные куртки с изображениями пантеры на спине), патрулировали «черные кварталы», регулировали там движение на перекрестках возле школ и проводили занятия, организовывали юридические консультации для негритянских городских общин. «Пантеры» даже снабжали темнокожих школьников бесплатными завтраками! Правда, уже тогда поговаривали, что деньги на это руководители организации получали от рэкета, которым облагали всех сколько-нибудь зажиточных негров в зонах своей действий. Но, помимо анонимных жалоб, полиция не получала тогда иных сведений о подобных вымогательствах.

Однако рутинная работа быстро наскучила «горячим головам» из числа молодых сторонников Сейла и Ньютона. С конца 1966 года они затеяли с полицией Окленда, а затем и других городов Америки, где возникали группы «Пантер», опасную игру в «кошки-мышки». На своих машинах «пантеры» часами следовали за патрульными полицейскими экипажами. Когда те останавливались, тормозили и их преследователи, при этом демонстративно показывая «копам» дробовики с недосланными в патронник патронами (по закону, такое оружие не считалось заряженным), а также сборники законов, подтверждавших их юридические права. Эти выходки неизбежно должны были закончиться трагедией — вопрос был лишь в том, чьи нервы не выдержат первыми.

Тем временем основатели «Пантер» придавали своему движению все более политизированный характер. Сейл и Ньютон заявляли: «Мы хотим земли, хлеба, жилья, образования, одежды, справедливости и мира. Народ вправе изменить или ликвидировать правительство и создать новую форму правления, в основе которой должны лежать такие принципы и организация власти, которые бы обеспечивали бы народу безопасность и счастье»[47]. Руководители «Пантер» все чаще стали взаимодействовать как с многочисленными организациями пацифистов, выступавшими против войны во Вьетнаме, так и с американскими марксистами из Коммунистической партии США, официальный запрет на деятельность которой был отменен лишь в 1956 году. В конце 1960-х годов возможный союз «негров и коммунистов» беспокоил власти куда сильнее, чем мало распространенные тогда в «черной Америке» идеи ислама. Последствия не заставили себя ждать.

В июле 1967 года Конгресс США принял федеральный закон, по которому ношение огнестрельного оружия, в отличие от его хранения, требовало особого разрешения местных полицейских органов, а в противном случае признавалось незаконным. Руководствуясь этим законом, в один из октябрьских дней 1967 года полицейские Окленда попытались задержать и обыскать «пантер» из преследовавшей их машины, в которой сидел сам Хью Ньютон. Вспыхнувший конфликт закончился перестрелкой, в которой один из «копов» был смертельно ранен, его напарник получил ранение, а Ньютон с пулей в животе был подобран на месте перестрелки прибывшим полицейским подкреплением и попал в тюремную больницу.

Последовавший суд над Ньютоном и объявленный ему приговор — 15 лет тюрьмы за преднамеренное убийство полицейского вызвал массовое движение в его защиту не только в «черных гетто», но и в университетах США. Добивавшийся оправдания товарища Роберт Сейл в августе 1968 года поехал в Чикаго, где в те дни шел съезд Демократической партий США, выдвигавший кандидата на очередные президентские выборы. Однако участие Сейла в устроенной в Чикаго Демонстрации против войны во Вьетнаме было расценено местными властями как «организация бунта, выходящего за границы штата». Сейл был арестован, после чего оставшиеся без вожаков «пантеры», численность которых оценивалась в 2000 человек, развернули настоящую войну с полицией.

В августе 1968 года перестрелки произошли в Детройте и Лос-Анджелесе, осенью того же года полиция брала штурмом офисы «Пантер» в Идиа-наполисе, Детройте, Сиэтле, Окленде, Денвере, Сан-Франциско, Нью-Йорке. 2 апреля 1969 года ФБР и полицейские органы ряда штатов одновременно задержали 21 боевика этой организации по подозрению в подготовке серии взрывов на федеральных железных дорогах. В мае 1969 года в офисе «Пантер» в Нью-Хейвене (штат Коннектикут) внедренный в движение провокатор ФБР Джордж Сэмз застрелил одного из боевиков «Пантер», обвинив того… в сотрудничестве с полицией! Убийство произошло на глазах у Роберта Сейла, незадолго до того отпущенного из чикагской тюрьмы под залог. Его присутствие на месте преступления дало властям повод для нового ареста лидера «Пантер» — уже по обвинению в подстрекательстве к убийству.

В июле 1969 года «Пантеры», засевшие в своей штаб-квартире в Лос-Анджелесе, почти час отстреливались от штурмовавших ее полицейских; 4 декабря того же года темнокожие боевики «Пантер» в Чикаго на протяжении пяти часов держали оборону от атаковавших их офис 40 агентов ФБР. В этой перестрелке были убиты главы отделений «Пантер» Фред Хэмптон из штата Иллинойс и Марк Кларк из Чикаго; пятеро их товарищей получили ранения и позднее были осуждены, получив разные сроки.

7 августа 1970 года симпатизировавший «Пантерам» 17-летний темнокожий юноша Джонатан Джексон в одиночку напал на здание суда в городке Сан-Рафаэль под Сан-Франциско. Взяв в заложники белого судью и четверых белых присяжных, которым предстояло рассмотреть уголовное дело группы негров, Джексон передал подследственным револьверы — и потребовал обменять заложников на своего 18-летнего брата, активиста «Пантер» Джорджа Джексона и еще двух негров, уже отбывавших тюремное заключение.

Однако местная полиция попытались с ходу освободить заложников. В завязавшейся перестрелке погиб сам Джонатан Джексон, два помогавших ему темнокожих уголовника и белый судья. Вскоре эта трагедия получила неожиданное продолжение. В ФБР дознались, что Джексон был телохранителем известной темнокожей общественной деятельницы и адвоката «Пантер» Анджелы Дэвис и что при захвате суда он использовал принадлежавший ей револьвер. Несмотря на заверения Дэвис, что Джексон действовал без ее ведома, а револьвер выкрал из ее сумки, власти штата Калифорния обвинили ее в «соучастии в особо тяжком преступлении». 13 октября 1970 года Анджела Дэвис была арестована.

Всего с 1967 по 1970-й год полиция и ФБР арестовала 469 участников движения «Черных пантер», многие из которых затем были приговорены к длительным срокам заключения: 74 активиста организации получили в сумме 2594 года лишения свободы. В тот же период между «пантерами» и силами правопорядка произошло 48 перестрелок, в которых погибло 12 полицейских и 10 темнокожих американцев. Все это дало основания главе ФБР Эдгару Гуверу заявить в 1969 году: «Сегодня «Черные пантеры» являются внутриполитическим врагом Америки номер один».

По словам того же Гувера, «уже в 1971 году каждый десятый участник «пантер» тайно сотрудничал с ФБР». Тогда же 12 активистов движения были убиты при загадочных обстоятельствах (чаще всего — у себя дома). Многие СМИ писали тогда, что эти «пантеры» пали жертвами внутренних разборок в организации, боевые командиры которой в отсутствие сидевших в тюрьме политических вождей все чаще занимались черным рэкетом и в начале 1970-х годов уже имели счета в банках Швейцарии. Остававшиеся на свободе члены организации первого призыва, пошедшие за Сейлом и Ньютоном по идейным соображениям, напротив, утверждали, что их собратьев поодиночке убирали по приказу ФБР куклуксклановцы из «мобильных групп». Однако точные причины этих загадочных смертей так и не были установлены.

Глубинные изменения в общественно-политической жизни США начала 1970-х годов привели к резкому снижению активности как Ку-клукс-клана, так и его антагонистов — «Черных пантер»: активисты этих организаций либо надолго попали в тюрьмы, либо отказались от практики вооруженной борьбы. Тот же Роберт Сейл всерьез занялся легальной политикой, стал публицистом, экологом и социальным работником, несколько раз баллотировался на пост мэра Окленда. Хью Ньютон добился-таки в 1970 году пересмотра своего дела и полного оправдания. В 1974–1977 годах он жил на Кубе, затем преподавал в Университете Калифорнии в городе Санта-Круз, где получил степень доктора философии. 22 августа 1989 года труп Ньютона с тремя пулевыми ранениями в голову был найден на городском пустыре Окленда. Местная полиция вскоре нащупала связь между убийством Ньютона и… расхищением денежных фондов школ Окленда. Опекавший их Ньютон за пару месяцев до гибели был даже приговорен к двум годам тюрьмы условно за финансовые злоупотребления. Когда эта версия была предана огласке, близкие покойного лидера «Пантер» перестали настаивать на дальнейших розысках его убийц…

Что касается Клана, то к середине 1970-х годов число его активных сторонников сократилось до самого низкого уровня с начала 1940-х годов, составив порядка 6,5 тысяч «балахонов». В эпоху утверждения расового равноправия, придания большей открытости деятельности ФБР и других спецслужб США после «Уотергейтского скандала» 1972 года, приведшего к досрочной отставке президента Никсона, Клан уже не мог рассчитывать на высоких покровителей во властных структурах. Поэтому лидеры ККК периода разрядки и больших социальных реформ 1970-х годов сосредоточили свои усилия на поиске союзников среди неонацистских организаций, исповедывавших общую с Кланом идею превосходства белой расы.

В 1970-х годах Клан обрел таких союзников в Национал-социалистической партии США (НСП) Гарольда Ковигтона с ее 10 тысячами активных членов. Великие Драконы региональных организаций Клана штатов Северная Каролина и Джорджия Гленн Миллер и Эд Филдс фактически объединили свои «клоролевства» с местными отделениями НСП. «Обкатку» в ее рядах прошел и самый известный из лидеров Клана последних 20 лет — Дэвид Дьюк из Луизианы. Именно этот хороший оратор, талантливый организатор и бизнесмен добился в 1975 году объединения «рыцарей Ку-клукс-клана» отдельных штатов в «Новую невидимую империю» и занял там место Великого Мага.

В правление Дьюка с 1976 по 1980 год численность членов Клана выросла до 10 тысяч человек, а количество его сторонников оценивалось как минимум в 75 тысяч. Сам Дьюк в 1979 году баллотировался в законодательное собрание штата Луизиана, а его сподвижник Великий Дракон Клоролевства Калифорния Том Мецгер в 1980 году пытался пройти в Сенат США. Однако тогда представители большого бизнеса обоих штатов не были готовы поддержать их. В итоге в 1980 году новым Великим Магом стал подсидевший Дьюка его бывший «партайгеноссе» по НСП Дон Блек, который всего через год попал за решетку за… попытку вооруженного свержения правительства молодого государства Республика Доминика (официальное название — Содружество Доминика, не путать с Доминиканской Республикой!) Историю этого неудачного заговора с участием Блека стоит упомянуть как пример реального потенциала Клана.

Республика Доминика как суверенное государство в составе Британского Сообщества была провозглашена в ноябре 1978 года. До этого остров вулканического происхождения Доминика площадью в 739 кв. км и с населением в 75 тысяч человек, открытый еще Колумбом в 1493 году, поочередно принадлежал Испании, Франции и Великобритании. Первый премьер-министр независимой республики Патрик Джон начал свое правление с того, что попытался продать 15 процентов земель острова американцам под строительство курортов. Разразившийся скандал вынудил Джона уйти в отставку уже в июне 1979 года.

Год спустя, летом 1980 года новым премьер-министром островного государства была избрана Юджиния Чарльз, ставшая первой женщиной-главой страны Карибского региона. Однако Патрик Джон не терял надежд вернуть утраченную власть, пока экономика Доминики переживала затяжной кризис после урагана «Дэвид», уничтожившего в августе 1979 года главные экспортные отрасли местного сельского хозяйства — плантации кофе и бананов. Поскольку нанять профессиональных «солдат удачи» отставному премьеру было не по карману, Джон обратился за помощью к знакомым «клавалерам», наиболее активным из которых оказался некий Вольфганг Дрогге.

Этот «истинный ариец» родился в Западной Германии в 1949 году, в 14 лет переехал с родителями в Канаду. Три года спустя Дрогге, воспитанный в традициях Третьего рейха, добровольно вернулся в фатерлянд, чтобы пройти службу в армии ФРГ, но не был допущен в бундесвер из-за откровенно нацистских взглядов. Огорченный Дрогге утешился, вступив в неонацистскую Национал-демократическую партию ФРГ Адольфа фон Таддена. В начале 1970-х годов Дрогге вернулся в Канаду, вскоре получил гражданство и стал активным участником нацистских сборищ как в самой Канаде, так и в США. В середине 1970-х годов он свел тесное знакомство с тогда еще союзниками по Клану — Дэвидом Дьюком и Доном Влеком. С их помощью Дрогге учредил в апреле 1978 года в Торонто Ку-клукс-клан Канады, номинальным главой которого стал местный уроженец Джеймс Мак-Киртер. По разным оценкам, уже в 1980 году численность канадских «клавалеров» составляла от 200 до 2000 человек.

Чем быстрее рос канадский Клан, тем больше ему требовалось денег. Поначалу помогавшие ему Дьюк и Блек из-за внутренних распрей не могли поддержать Дрогге материально, но зато свели его в конце 1979 года с ценным советчиком. Им оказался ветеран и финансовый консультант американского Клана Майк Пурде, курировавший связи ККК с теневыми экономическими структурами США, включая мафию. Именно Пурде познакомил Дрогге с «деловыми людьми» из мафиозного курортно-игорного бизнеса, готовыми щедро заплатить любой организации, способной обеспечить их интересы на оффшорных островах Карибского бассейна.

Сперва Дрогге планировал покорить с отрядом клансменов островное государство Гренада, премьер-министр которого Морис Бишоп в начале 1980-х годов сдержанно относился к посулам США, дружил с Кубой — за что и был в октябре 1983 года убит в результате переворота, спровоцированного извне и организованного оппозиционными членами правительства. После чего на Гренаду «для наведения порядка» вторглись американские войска. Но уже задолго до того, летом 1980 года Дрогге перенацелился на захват Доминики. Побывав тогда на острове, он познакомился с премьером-«расстригой» Патриком Джоном и с отдыхавшими на Доминике мафиози из Лас-Вегаса, игорной столицы Америки. Заплатив Дрогге 100 тысяч долларов аванса, Джон и его мафиозные партнеры обещали наемнику в случае успеха 8 млн «баксов» и долю в их будущих доходах.

К январю 1981 года Дрогге разработал план операции «Рсд Дог» — «Красная собака». По этому плану Дрогге с отрядом боевиков-клановцев должен быть на нанятой яхте дойти из американского порта Новый Орлеан до берегов Доминики, высадиться на берег на десантных лодках и атаковать доминиканскую столицу Розо вместе с людьми командующего армией Доминики майора Фреда Ньютона, тайного сторонника бывшего премьера Патрика Джона. Для разведки и координации действий «клавалеров» за несколько дней до атаки на остров должен был прибыть под видом туриста Великий Маг «Канадских рыцарей Ку-клукс-клана» Джеймс Мак-Киртер.

Технически план захвата Гренады Ку-клукс-кланом был вполне выполним. Армия и полиция Доминики в целом насчитывали тогда всего несколько сот человек. Из них в столице базировалось несколько десятков, половина которых поддерживала Патрика Джона, а прочие держали нейтралитет. Но в канун операции «Красная собака» клановцы сами выдали свои намерения. В марте 1981 года о них проболтался Великий Маг Мак-Киртер, доказывая крутость канадского Клана журналисту «Радио Торонто». А затем о планах ККК сообщил в федеральное Бюро контроля за торговлей спиртными напитками, табачными изделиями и огнестрельным оружием (Bureau of Alcohol Tobacco and Firearms — ATF) его осведомитель Майк Хоуэлл — капитан яхты, которая должна была отвезти «клавалеров» на Доминику, нанятый по просьбе Дрогге лидером американского Клана Дьюком.

До сих пор остается тайной, насколько операция «Красная собака» отвечала интересам ЦРУ и других американских ведомств, определявших внешнюю политику США в начале 1980-х годов. Но тогдашнее руководство ATF явно не привлекала перспектива превращения сопредельной Штатам Доминики в контролируемый мафией плацдарм для контрабанды оружия, наркотиков и прочих незаконных товаров. Когда в начале апреля 1981 года Дрогге, его консультант Майк Пурде, лидер Клана США Дон Блек, также пожелавший участвовать во вторжении на Доминику, и семеро его боевиков-клансменов прибыли в Новый Орлеан, капитан яхты Хоуэлл свел их с тремя сотрудниками ATF, которых представил как «наемников, желающих присоединиться к десанту».

На рассвете 27 апреля 1981 года оперативники ATF и ФБР арестовали Дрогге, Блека и других заговорщиков, уже готовых отплыть на Доминику с солидным запасом оружия и боеприпасов. Тогда же полиция Доминики по приказу премьер-министра Юджинии Чарльз задержала Великого мага Канады Мак-Киртера, экс-премьера Патрика Джона, майора Фреда Ньютона и других несостоявшихся путчистов. Граждане Доминики Джон и Ньютон были приговорены на родине к 12 годам заключения, а их подельники с американскими и канадскими паспортами были осуждены в США за «попытку насильственного свержения властей дружественной Америке страны». Дрогге, Блек и Пурде получили по три года тюрьмы, а Мак-Киртер, за которым числилась также попытка покушения на убийство сожителя его подруги в Канаде, провел в тюрьмах Северной Америки в общей сложности 8 лет.

После осуждения Блека очередным Великим Магом Невидимой империи стал Уильям Уилкинсон, продолживший курс предшественников на партнерство с неонацистами. В 1983 году партии «Арийская нация», «Белое арийское сопротивление» и Ку-клукс-клан договорились о создании на их базе объединенной группировки боевиков для борьбы с «неграми, евреями и демократами», а также для финансирования учредивших ее организаций. Всего за два года новая группировка, получившая название «Порядок», ограбила два банка в Сиэттле, две инкассаторские машины, перевозившие 4,1 млн долларов, убила левого журналиста из Денвера Алана Берга и заподозренного в сотрудничестве с ФБР члена партии «Арийские нации» Вальтера Веста. За все эти деяния в 1985 году были арестованы и осуждены на длительные сроки 24 члена группы.

В XXI веке «Невидимая империя» продолжает существовать как совокупность шестнадцати формально самостоятельных организаций, каждая численностью от 4 до 6,5 тысяч человек — в основном, рабочих и фермеров. Самыми крупными из «клоролевств» ныне считаются «Рыцари Конфедерации» из Северной Каролины, «Национальная федерация рыцарей Ку-клукс-клана» из Луизианы, «Объединенные кланы Америки — рыцари Ку-клукс-клана» из Алабамы. В их составе действуют около 150 мобильных групп, которые и в наши дни проводят ночные рейды — нападают на афроамериканцев и евреев, поджигают негритянские церкви, общественные центры и синагоги.

Главным союзником ККК в США является крупнейшее в стране нацистское движение «Арийская нация» («АН»), созданное еще в 1974 году и объединяющее сегодня более тысячи активистов и 20 тысяч сторонников. Политической целью «АН» провозглашено «изгнание всех цветных и евреев из пяти северо-западных штатов Америки и создание там «Белого государства». Эти планы «АН» вполне созвучны устремлениям Луиса Фаррахана — нынешнего лидера созданной Малькольмом Икс еще в 1950-х годах радикальной организации темнокожих исламистов «Нация ислама», в которую входят на правах самостоятельных групп также около 40 ячеек движения «Черных пантер», до сих пор существующих в крупных городах США. Примечательно, что в 2000 году Фаррахан и глава «АН» Ричард Батлер встретились и обсудили перспективы создания на территории США двух «расово чистых государств» — белого и черного.

Вскоре после их встречи в американском Ку-клукс-клане произошло еще одно знаменательное событие. В феврале 2001 года Великий Маг «Церкви американских рыцарей Клана штата Индиана» Джефри Берри заявил национальным СМИ, что по меньшей мере 4 тысячи его сторонников «готовы в любой момент выехать в Южную Африку для защиты жизни и частной собственности белых фермеров Южно-Африканской республики от бандитских нападений негров». Действительно, белые обитатели ЮАР, чей нынешний высокий уровень жизни (в сравнении с большинством темнокожего населения страны) во многом основан на жестокой эксплуатации негров в предыдущие десятилетия апартеида, часто страдают от местной преступности. Только в 2000 году в ЮАР было отмечено 800 нападений на белых фермеров, в том числе 120 убийств.

Однако, помимо готовых прийти на помощь «клавалеров» из США, у белых обитателей ЮАР есть и местные защитники. Уже более 80 лет в Южно-Африканской Республике действуют «собратья» клановцев из еще более жестокой и таинственной организации «Брудербонд» («Broederbond»), что переводится как «Союз братьев». Основанный в 1918 году как национальное движение «Молодая Южная Африка», выступавшее за выход региона из-под правления Британской империи, «Брудербонд» уже через три года получил свое печально знаменитое название и новую задачу — бороться с любыми выступлениями за расовое равноправие в регионе.

Считается, что структура «Союза братьев» и его методы тайного террора, окончательно сформировались в середине 1930-х годов, когда в Южную Африку прибыл эмиссар Третьего рейха граф Дюркхейм фон Монмартин, облаченный доверием спецслужб Гиммлера и ведомства Розенберга по связям с немцами за рубежом. Тогда графу не удалось выполнить свою главную миссию — создать в Южной Африке «пятую колонну», способную вывести регион из-под британского влияния под патронаж гитлеровской Германии. Зато Дюркхейм успел ознакомить руководителей «Брудер-бонда», уже контактировавших с Ку-клукс-кланом США, со структурой и традициями тайных немецких средневековых судилищ — фемгерихтов (см. выше очерк «Петля и камень в зеленой траве»).

Верховными руководителями «Брудербонда» являлись двенадцать «апостолов», каждый из которых начальствовал над одной из секций — региональных организаций «Бонда». Те, в свою очередь, делились на низовые ячейки по 5—20 человек, главы которых входили в «исполнительные советы» секций. «Советы» тайно наблюдали за кандидатами на вступление в «Брудербонд», куда допускались лишь «правоверные протестанты-африканеры, достигшие 25-летнего возраста». Изучение кандидата могло длиться 2–3 года; в ходе голосования ячейки и «исполнительного совета» всего одного голоса «против» было достаточно, чтобы отказать тому в приеме. Если же их решение было положительным, то кандидата утверждали «апостолы». А в дальнейшем за ним следил уже «контрольный комитет» — служба внутренней безопасности «Бру-дербонда».

Многие члены «Брудербонда» занимали высокие посты в армии, полиции, спецслужбах ЮАР, опираясь на возможности этих официальных структур в своей тайной беспощадной войне против белых, цветных и черных противников апартеида — государственной идеологии ЮАР, созданной теоретиками «Брудербонда» в середине 1940-х годов. Ее суть сводилась к положениям «Кодекса Брудербонда», во многом сходного с «Клораном» Ку-клукс-клана: «Брудербонд родился от глубокого убеждения его творцов, что белая африканерская нация была создана в ЮАР рукой бога. Ей суждено и впредь существовать как нации со своими собственными чертами и особым призванием…»[49].

Члены «Брудербонда» с гордостью именовали себя «африканерами» — наследниками голландских, французских, немецких колонистов-протестантов, бежавших от религиозного гнета Римско-католической церкви из средневековой Европы в Южную Африку, которые сами стали угнетателями местных темнокожих аборигентов. Потомки колонизаторов, объединенные в «Брудербонд», следуя своим идеям апартеида, уже в XX веке создали в ЮАР расово-кастовое общество, разделенное на юридически неравноправных «чистых белых», «не чистых белых», «цветных» и «туземцев». По мнению южноафриканских расистов их объединяло лишь одно — представители любой из расовых категорий населения ЮАР от диссидентствовавших белых либералов до стихийных бунтарей из загнанных в резервации негритянских племен зулусов, банту, кафров могли быть заочно приговорены к смерти тайным судилищем двенадцати «апостолов» «Брудербонда» и убиты его боевиками.

Однако национально-освободительное движение, охватившее в конце 1950-х годов всю «черную Африку», не обошло стороной и ЮАР, где темнокожие противники апартеида объединились в политическое движение «Африканский национальный конгресс» (АНК). А в декабре 1961 года с личной санкции лидера АНК Нельсона Манделы, который тридцать лет спустя был избран первым темнокожим президентом ЮАР, у «Конгресса» появилась своя тайная военная организация «Копья народа». Подобно «Черным пантерам» США, «Копья» стали реальным и главным противником не только официальных властей ЮАР, но и тайно поддерживаемых ими белых радикалов-террористов из «Брудербонда».

В отличие от Америки, расистам Южной Африки, обладавшим всей полнотой явной и тайной власти в стране, так и не удалось разгромить ни АНК, ни «Копья народа». В начале 1980-х годов опять-таки теоретики «Брудербонда», членом которого за номером «4478» числился тогдашний белый президент ЮАР. Питер Бота, выработали курс на постепенные реформы режима апартеида, призванные ценой политических уступок «не белым» обитателям ЮАР сохранить финансово-экономическое господство африканерской расы, что и было осуществлено в 1990-х годах. «Брудербонд» как одиозная организация былых времен был официально распущен в 1993 году, уже при черном президенте ЮАР Нельсоне Манделе. К тому моменту 12 его региональных «секций» состояли из 1392 «звеньев», объединявших более 20 тысяч членов.

Официально на смену «Брудербонду» пришел созданный в том же 1993 году «Африканербонд», открытый для женщин и представителей всех рас, живущих в ЮАР. Но составлявшие основу «Брудер-бонда» тайные боевые группы белых расистов не были тогда распущены, а перешли под крыло праворадикальной партии «Африканерское движение сопротивления». И еще более упрочили свои связи с американским Кланом, который и в XXI веке не намерен складывать свое оружие, обильно обагренное кровью жертв «Невидимой империи», пролитой за 140 лет существования ККК.