– Что есть тусовка? Современная форма религиозных ритуалов? Способ отвлечься? Танцы и алкоголь? Форма коммуникации? Способ разделить эмоцию со всеми, не говоря ни слова? Что есть тусовка? Компания друзей? Иллюзия семьи? Способ снятия стресса или его накопления? Тусовка – трансформация ночи или побег от действительности? Что есть тусовка? А может ли человек быть тусовкой? Это действие или состояние? Это праздник или похороны той жизни, от которой ты бежишь? Тусовкой я хороню день в белой рубашке, суматоху метро и мысли о лайках…

У него глаза – еще чуть-чуть и Стив Бушеми. Прозрачные, выпуклые, огромные, завлекающие. С такими глазами ты либо божественно привлекателен, либо инфернально чудаковат. Но ему повезло. Еще как повезло.

Глеб Фадеев – бессовестный мальчик.

Он уродился до одури красивым, с такими глазами и заморачиваться по жизни не стоило. Но Глеб себя выточил: на щеках следы барбершопа, тело – кроссфит три раза в неделю. Густые брови: волосок к волоску. Он выглядел так, что вызывал безудержное желание сфотографировать его и показать всем подружкам – доказать, что такие существуют.

И, казалось бы, на этом можно остановиться. Но Глеб пошел дальше. Журналистка чувствовала в нем выстроенную харизму, проверенную годами и отработанную, в речах слышала репетицию. Сколько раз он произносил этот монолог?

– Тусовка – это спрессованная жизнь. Инъекция жизненных уроков. Реальность без рекламных пауз и перерыва на обед. Интенсивная, беспрерывная и масштабная. Способная закончиться, либо естественно утихнув, либо по вызову такси.

У него было особое манящее равнодушие. Реплики говорит прохладно, но эта мелькающая усмешка поддерживает в собеседнике интерес. Журналистке пришлось постоянно щипать себя за руку, чтобы не попасть под его чары.

– «Мясо» началось всего лишь как студенческий квартирник для богемной молодежи. Немного ВГИКа, немного ЩУКи, дальше уже подключились ВШЭ и МГИМО. Нас было всего человек десять, но каждый раз в небольшой сквот на Милютинском захаживало все больше и больше народа. В какой-то момент я огляделся и никого не узнал. Из студенческих посиделок мы превратились в культ…

– Я все это слышала.

– Мы решили пойти дальше. Сева во двор принес установку, Марго с работы украла фонарики… Мы строили вечеринку, словно все вдруг попали в детский домик. Просто забава, игра в чистом виде.

– Я это знаю.

– Помню, когда нам пришел первый заказ. Компания, выпускающая виски, решила нас проспонсировать. Тихон – кажется, тогда с нами работал Тихон – проторчал всю ночь, смешивая сиропы и соки у меня на кухне. Я перепробовал столько вариантов, что не мог на следующий день встать. Так появился коктейль «Мясной».

– Я уже читала про это.

– Светофоры? Про светофоры слышали? А про первый полицейский рейд? А про андеграундного художника и афишу?

– Меня интересует последняя вечеринка.

– Крайняя, не последняя. – Он хохотнул, поднося кружку с кофе к губам.

– Что на самом деле произошло тогда? – Журналистка была непоколебима.

«Я прибью тебя, Глеб!»

Сонная атмосфера кафе, в котором устроились только люди с «макбуками» и одно жалкое интервью, разрушилась моментально. Маленькая армянка в объемном пальто и с шарфом, который можно использовать как плащ-палатку, резко ворвалась внутрь, чуть не опрокинув столик, и за локоть вздернула хохочущего Глеба на ноги.

– Ублюдок, мать твою, скотина, как же хорошо, что ты каждый свой шаг в сторис постишь. Понторез на ножках. Идиот полнейший! – Для такого хрупкого телосложения голос девушки казался слишком грубым и громким.

– Это Марго, – сквозь улыбку представил ее Глеб журналистке, – наш организатор, но у нее, скорее, должность «диктатор тусовок».

Марго была полна гнева. Щеки у нее раскраснелись не только от мороза.

– Идиот, – фыркнула она. Безошибочно взяв с вешалки пальто Глеба, она швырнула ему одежду и наконец-то обратила внимание на журналистку. – Какое издание?

Та испуганно пролетепетала:

– У нас аккаунт в «Инстаграме»…

– Подписчиков сколько?

– Десять тысяч.

– Фигня. Рассказать что-нибудь успел?

– Нет, он только…

– Отлично. До свидания.

Глеб откровенно забавлялся и даже не стал спорить с Марго. Он небрежно накинул пальто, вытащил из кармана купюру, оставил на столе и подмигнул ошарашенной журналистке.

– Как можно быть таким дебилом, – ругалась Марго, вытащив его в пасмурное холодное воскресенье февраля. Остатки новогодних украшений мертвым грузом висели на столбах, словно футуристическая паутина чудовищного паука. Все кафе вдоль Тверской пестрели новогодними предложениями.

Постпраздничная атмосфера в столице напоминала выпотрошенный труп оленя Рудольфа. Все утопало в мерзкой грязной серости, и серость эта была размазана от слякоти дорог до самого неба. Погода в этом году: неловкий первый секс зимы и весны, где оба симулировали, не получили никакого удовольствия, были в меру разочарованы и ждали, когда же это закончится.

Ни снега, ни солнца. Время года просто застряло на перепутье.

– Ты должен предупреждать меня о каждом интервью, особенно сейчас, – Марго говорила зловеще-агрессивно. Глеб ухмылялся и качал головой.

– Это просто паблик. Они хотели узнать, когда следующая вечеринка «Мяса».

– Они хотели узнать о последней вечеринке, – акцентировала внимание Глеба Марго и косо, с сомнением на него взглянула. – Глеб, сейчас все хотят узнать о последней вечеринке, и очень важно молчать, иначе нам…

Парень отмахнулся.

– Это всего лишь какой-то аккаунт в «Инстаграме», а не «Нью-Йорк таймс».

Марго глубоко вдохнула сквозь сжатые зубы. Они шли наугад, вниз по Тверской. Марго нервно поглядывала себе под ноги, и со стороны казалось, что она собиралась с силами, чтобы сказать что-то. Но, честно говоря, рядом с Глебом она всегда так выглядела. Уже лет шесть.

Глеб неловко запнулся, пропуская какую-то девушку вперед, и Марго наконец-то заметила.

– Ты пил?

Он сделал как всегда – с хитринкой рассмеялся, и тут же походка у него стала более развязной. Раз пойман, то можно больше не притворяться. Марго до невозможности закатывает глаза, а Глеб уже с удовольствием предвкушает ее речь в стиле суровой мамочки.

– Два часа дня, Глеб. Два чертовых часа.

– Я всего лишь для блеска глаз.

– Чьих глаз? Сотен тысяч миллионов глаз? Когда ты в последний раз был трезвым? Еще и это интервью, господи упаси, ты понимаешь, что из-за него у нас могли быть проблемы? И так нет заказов уже два месяца.

– Появятся.

– Если ты будешь так себя вести – нет.

– Еще поставь меня в угол, Маргош. А лучше выпори, это сексуальнее.

Марго стала бурно ругаться на армянском. Она была миниатюрной армянкой, а Глеб, как и полагается красавцам, – слишком высоким. Марго смешно семенила крохотными ножками, он же, широко шагая, смеялся, запрокинув голову.

Так они шагали с первого курса. На пары, с пар, на вечеринки. Утром, вечером, в разгар ночи. В вагонах метро, торговых центрах, заброшенных зданиях, аудиториях. Их дружба – это нелепый променад, где никто не хотел никому уступать.

Родная и теплая, проверенная, известная наизусть, даже какая-то надоедливая дружба. Такая сильная и долгая, что все их принимали за брата и сестру. Но, к сожалению, ни разу – за парня и девушку.

– Нам нужно поговорить всем «Мясом», – вдруг заявила Марго излишне серьезно, таким тоном, словно кто-то умер или умирать собирается. Глеб только вздернул бровь и пожал плечами. – Прямо сейчас.

– Все разъехались. – Он проверил телефон. Несколько сообщений в директ. Реакции, вопросы на его загадочную сторис про интервью. Информационный шум его реальности.

Марго молча вызвала такси, дождалась машины, пока Глеб все продолжал копаться в чужих мнениях по поводу себя. Он немного покачивался, и ей оставалось только гадать, сколько он выпил на самом деле. Откровенно говоря, Марго видела Глеба пьяным чаще, чем трезвым. Бутылка пива после работы, виски в середине дня. Алкоголь превращался для него в бомбу замедленного действия – никогда нельзя было понять, в адеквате Глеб или нет.

Они сели в такси, Глеб откинулся на заднее сиденье. Шея у него была массивная, длинная, с острым кадыком. Как сказала одна из его последних «зазноб», такую шею быстро устанешь целовать, поэтому ее больше хочется свернуть.

В такие моменты, как сейчас, во время вот таких тихих поездок в такси, он будто впадал в самого себя. Выглядел максимально отстраненным, будто на грани какого-то сна, и абсолютно заблокированным для реальности. Марго хмуро поглядывала на него через зеркало заднего вида. В последнее время разговоры между ними совершенно не клеились. Оставалось только надеяться на лучшего друга Глеба, к которому они и ехали.

Бывший хлебозавод стал креативным кластером всего несколько лет назад, но первый росток хипстеров и андеграунда проклюнулся у Севы в автомастерской.

Несколько лет назад она чуть не исчезла вместе с прежним владельцем, отцом Севы. Никто из работников не хотел здесь оставаться из-за гнетущих воспоминаний, а у семьи не было ни возможностей, ни денег, чтобы начать все заново. Простая автомастерская стала неким мавзолеем, всего лишь напоминанием о существовании родного человека.

Сделать из автомастерской персональное логово было идеей Глеба. Это он вместе с Севой сбегал с пар, расчищал мусор, вытирал горы пыли и безжалостно выбрасывал все, что напоминало о смерти. Это они научились отгонять скорбь разговорами, смехом и тяжелой работой. Перекрашивали стены несколько раз, лишь бы не опускать руки. Бесконечные перестановки, уборки – они не знали, что конкретно хотели сделать из автомастерской, поэтому просто делали что-то.

Спустя два года мастерская стала находить свою суть. Сева перевозил сюда свои многочисленные хобби: мини-пивоварню, станок для резьбы по дереву, даже гончарный круг. Хобби могли устаревать, вещи – выкидываться. Глеб привез маленький забитый пивом холодильник и диван из «Икеи». Сева вернулся из путешествия по Скандинавии и привез с собой стопку журналов, кучу фотографий и новое увлечение: декорирование. Автомастерская стала перерождаться. Сева хотел воссоздать свои воспоминания о Швеции, но потом началось «Мясо».

Автомастерская стала «лабораторией» тусовки. Вместо детских фото Севы с папой, снимков с поездок на рыбалку и запечатленных мгновений дней в машинном масле появились первые студенческие фото с вечеринок, затем – полароидные снимки с тусовок, а потом уже – билеты и мерч от крупных брендов. Запчасти сменились разобранными колонками, гирляндами, сломанными светофорами. И даже ретроавтомобиль отца, который тот так и не собрал, превратился в барную стойку – визитную карточку вечеринки «Мясо». Из музея имени его отца мастерская превратилась в музей Севы и Глеба.

Сева встретил их на пороге в кардигане, натянутом на серую майку, и трениках. Длинные каштановые волосы собраны в пучок, борода растрепана. Глеба всегда поражало, как Сева преобразился благодаря образу сурового викинга. Без бороды и волос его лицо всегда казалось бледным, впалым и каким-то слишком топорным, прямо неприятным.

Они размашисто скрепили руки с характерным хлопком. Так Глеб и Сева делали с первого класса, пародируя взрослых, и не заметив, что сами стали почти взрослыми.

Сева коротко кивнул Марго, открыл им дверь в мастерскую, в теплый от обогревателя воздух. Леша Муть сидел на полу, разбирая какую-то колонку, – словно ребенок играл в кубики.

– Ой, ребзя, че-как? Че такие понурые? – придурковато протянул он.

Глеб рассмеялся, каким-то отцовским движением потрепал Лешу по волосам и рухнул на кресло, Марго с Севой остались стоять.

– Как дела, Муть?

– Да супер, Глеб-Фадей, все как обычно. Вот со звуком ковыряемся, в Питер думаю мотнуться туда-сюда, отыграть по доброте душевной пару сетов, повидаться и так далее. Леша Муть выглядел как человек, у которого по жизни была только одна проблема: у него на ноутбуке не осталось свободного места, чтобы клеить новые стикеры. Два года назад тусовка «Мясо» ездила в Питер для коллаборации с финской водкой. Они устраивали серию масштабных вечеринок и полным составом приехали покорять Северную столицу. Через пару часов после прибытия Глеб уже сцепился в баре с их основным диджеем. Они набили друг другу морды, устроили скандал, и в итоге диджей, который работал с ними первые два года, с криком и проклятиями ушел, заблокировав все контакты и смачно послав каждого. Из-за чего они поссорились с Глебом, уже никто не помнил, а вот панику из-за того, что у них послезавтра вечеринка на две тысячи человек по заказу крупного бренда и с серьезным контрактом, а диджея нет, запомнили надолго. Первой очухалась Марго. Она взяла Севу и Глеба за руки и повела на Думскую.

Среди смрада и вечеринок они нашли его, их тусовочного ангела, менеджера по вайбу, Лешу Муть. Высоченный и худой, типаж фигуры – «макаронина». Отросшие волнистые волосы, одежда из секондов. Он выглядел так, словно сбежал с канала «Никелодеон», словно вот-вот достанет вейп. Очаровательный дурачок играл такое техно, что людей размазывало по стенке, а толпа устраивала слем.

Это была любовь с первого взгляда. Леша Муть оказался Моцартом в мире рейверов.

Вечеринки прошли даже лучше, чем планировалось, и, когда их питерский сезон закончился, ребята поняли, что Лешу нельзя отпускать. Леша и сам не хотел. Он по характеру был щенком-щенком и, в отличие от остальных, не воспринимал «Мясо» как работу. Он сразу понимал, что к чему. «Мясо» было семьей.

– Чего, когда следующая тусовка? Уже второй месяц тишина, – поинтересовался Муть. – Я такое намути-и-ил.

Марго прокашлялась, привлекая к себе внимание, присела на капот ретроавтомобиля.

– Вы же понимаете, что у нас положение бедственное? – настаивала Марго.

Глеб закатил глаза, Сева наблюдал за ним внимательно, настороженно.

– Просто не сезон. – Глеб показательно зевнул.

– Как раз-таки сезон. В прошлом году у нас было пять заказов в месяц. Вы сами это помните. А сейчас мы сидим без дела.

Глеб хмыкнул, потянулся к мини-холодильнику за пивом. У Марго опасно раздулись ноздри.

– У нас нет денег, Глеб. Никакого дохода. Никто не соглашается с нами работать. Даже если мы попытаемся воссоздать «Мясо» самостоятельно, у нас нет средств на аренду зала.

– Мы начинали ни с чего, Маргош.

– Мы начинали как группа студентов и мелкий квартирник. Ты хочешь вернуться к квартирникам? Мы уже не студенты. У нас уже репутация. Мы не можем сделать шаг назад.

– А может, можем? М? Типа, возрождаемся, ностальгия, давайте как в первый раз.

Марго фыркнула и обиженно вскочила с места. Сева глубоко вдохнул.

– Глеб, ситуация реально серьезная.

– У вас всегда ситуация «реально серьезная». За эти четыре года во что мы только не влипали! Помните, как у нас отрубило электричество? А как приехал наряд полиции? А как нам пришлось продавать паленку? Как в день заказа нам аннулировали аренду? Наша работа – тусовки. Тусовки не знают ни порядка, ни серьезности, это закольцованный в пространстве хаос, – Глеб поднял палец и описал круг. – И наш процесс соответствует нашему продукту. Я не понимаю, почему вы нервничаете, что вы сидите с такими серьезными лицами? – Он расхохотался. – Все же хорошо. Сейчас не сезон, потом ворвемся снова. Люди любят «Мясо». Мы стабильно собираем тысячу. Мы мелькаем в СМИ. Мы – целый культ. Нам нечего бояться. Бог тусовок держит нас под своим танцующим крылом.

Глеб не хочет этого замечать, правда, совсем не хочет, но он чувствует какое-то немое напряжение. Как Марго и Сева переглядываются друг с другом, как поджимают губы. Они явно ему что-то недоговаривают, что-то скрывают от него.

– Мне предложили другую работу, – выдал наконец Сева.

Глеб округлил глаза, зловеще рассмеялся.

– Ты первый, Брут?

– Глеб, нам нужно на что-то жить.

– Нам всем нужно на что-то жить. И что же за работа, Сева? Будешь оформлять витрины в ЦУМе?

– Рейвы «Матадора».

– «Матадор»? Эта безвкусная, бездушная хрень, которая дышит нам в спину уже который год?

– Заткнитесь, мальчики! – скомандовала Марго, комично топая ножкой. Леша наблюдал за ними с открытым ртом, будто за ссорой родителей. – Слушайте сюда, мальчишки, потом будете устраивать разборки, кто здесь Брут, кто здесь брат, наиграетесь в свою бригаду. Семья семьей, мясо мясом, тусовочный бог и прочее – оставь это, Глеб, для своих телок в барах и низкосортных интервью. Ситуация такая, – она скрестила руки на груди и прокашлялась: – «Мясо» либо будет гнить, либо оживет.

– А еще мне что-то бузит про метафоры, – шепотом прокомментировал Глеб, отпивая пиво.

Марго обводит их решительным взглядом. Диктатор тусовок. В этом щупленьком тельце заключалась мощь всей армии, в ней решительности и силы было больше, чем во всех, кто имел с «Мясом» дело, – от приглашенных диджеев до компании байкеров, которых они как-то позвали на фейсконтроль.

– Я вообще собрала вас с одной целью. – Опять она переглянулась с Севой. В последнее время это происходит слишком часто. – У нас наконец-то появился заказ, но заказ… стремный.

Леша нахмурил брови, вопросительно взглянул на Глеба, ожидая его реакции.

– Опять какой-то спортивный бренд?

– Нет. Гуру.

От Глеба не скрылось, что Сева остался таким же безэмоциональным, скрюченным и ни капли не удивленным.

Марго достала из сумки телефон, села рядом с Глебом и показала ему имейл.

– Он живет на Бали. И хочет заказать у нас вечеринку.

Леша сразу потянулся к ним, заглядывая в экран.

Леша, как обычно, отразил всеобщее настроение:

– Что за дичь вообще?

Глеб выхватил телефон, прочитал еще раз, манерно подняв бровь. Рассмеялся как-то по-волчьи, утробно.

– Что по деньгам?

Глеба, кажется, ничто не смутило. А вот Сева продолжал заметно нервничать.

– Он не сказал. – Марго отложила телефон. – Только при личной встрече. Я пыталась ему дозвониться, трубку взяла его ассистентка, настойчиво спрашивала данные наших паспортов. Светозар отказывается называть все условия, но уже готов взять билеты до Бали.

– Подожди! – Глеб приподнял палец и набрал кого-то на смартфоне. – Я сейчас узнаю о нем…

– Я уже гуглила и…

– Кристина, милая, привет! – Сочетание этих слов для Марго было словно красная тряпка для быка. От Севы не скрылось, как опасно раздулись ее ноздри. Пару дней назад Марго ворвалась в мастерскую и устроила Севе полномасштабную истерику. Он запостил фотку с ней! Запостил! Не сторис, целый пост! Для этих инста-выродков это все равно что заявление в ЗАГС.

– Марго, какая тебе разница? – устало спросил Сева, покрывая лаком столик из светлого дуба. Он знал, какая разница. Откровенно говоря, все знали. Но Марго почему-то было важно сохранить эту нелепую претензию на «невлюбленность» каким угодно образом. Стоило хоть кому-то намекнуть на ее чувства к Глебу – тут же начинался страшный скандал. У Марго за спиной годы администратором и хостес в самых мажорных и мерзких местах, она терпела унижения если не ежедневно, то точно еженедельно. На работе она – ласковый дипломат, терпеливая и улыбчивая, может даже в слезы удариться, если надо. Но стоило ей уволиться и полностью переключиться на «Мясо», как запас терпения исчерпался. Началась ее искренняя вендетта. Теперь она говорила, как хотела, что хотела и в любой манере. Ругалась и скандалила. Больше никаких фальшивых улыбок из надежды на чаевые. Искусством скандала Марго владела виртуозно, у нее были лучшие учителя: посетители фешенебельных ресторанов – чиновники и бандиты. После того, что она пережила на своей работе, Марго должна была бороться со злом, но в итоге примкнула к нему.

– Маркетолог, – фыркнула она, открывая «Инстаграм» той самой Кристины. – Двести тысяч подписчиков, половина из них – «ноготочки», другая – куколды. Трэвелер, инфлюенсер, эстет, model, – передразнивала она, чуть ли не плюясь ядом. – И мое любимое: «Я сделаю из тебя бренд»! – Марго зловеще расхохоталась и рухнула на диван. – Это ж как жестко ее парень должен был бросить, раз она так в «Инстаграм» ударилась?

– Что, прости? – Сева совсем притих, методично и вдумчиво водя кисточкой по столику.

– Пф… Для таких как она «Инстаграм» – инструмент мести. Кого ни возьми: начинающую миллиардершу, феминистку или такого же маркетолога – прежде чем стать ими в шапках своих профилей, все они – брошенная девочка, которая мечтает только об одном – показать, как ей без тебя хорошо.

У Марго были какие-то особые отношения с «Инстаграмом». Для нее он прежде всего был платформой для аналитики успеха вечеринки «Мясо», способом коммуницировать с друзьями, но никогда – способом самовыражения. Иногда Марго заходила на страницы инста-блогеров только ради того, чтобы посмеяться над ними. Иногда находила бывших одноклассников и тогда уже смеялась громче. И всегда, всегда следила за Глебом. И вот он, пост. Глеб и маркетолог Кристина. Она – глянцево-красивая, совсем неживая. Безупречный платиновый блонд, каре словно только из салона. Пухлые губы, голубые глаза. Скулы. Фото всегда в три четверти, чтобы их показать. Пиджаки, каблуки. Насмотрелась «Дьявол носит Prada», – цокала языком Марго. – @rubinskaya.kris, сделала из себя бренд. Очки, стрелки – из раза в раз. Она сама была похожа на свою выцветшую, серую, минималистичную ленту, изобилующую пресетами. Макет человека, абсолютно нереальная, спроектировавшая сама себя. «Я для себя – самый важный проект». Ха! И вот двести тысяч человек видят в ее ленте черно-белую фотографию со вспышкой. Наманикюренные пальчики держатся за лацкан пиджака, шея Глеба, во всех контрастах и экспозициях, словно произведение искусства. Следы помады у кадыка. Минималистично, без лиц, но с отметкой. Этого хватило, чтобы в тот же день подарить Глебу еще десять тысяч подписчиков, разрываемый директ и пару сплетен в местных пабликах. «Мой новый проект: love» – читает подпись Марго. Потрясающе. Просто потрясающе. Никто не спрашивал у Глеба в открытую, было ли между ними что-то серьезное. Никто даже не догадывался, при каких обстоятельствах и где была сделана фотка и как они познакомились. Но Рубинская Крис мелькала в разговорах все чаще и чаще, сообщения ей Глеб строчил с несвойственной ему регулярностью – и, кажется, этого было достаточно для любви.

– Ты знаешь некоего… Светозара Брахмана? – спросил Глеб у Кристины.

Марго делает глубокий вдох и отворачивается. Севу всегда одновременно и забавляла, и тревожила ее реакция на Крис. Ему почему-то было предельно понятно, что между Марго и Крис разница заключалась только в фильтрах. Они обе были абсолютно self-made, с деловой хваткой, упорством и желанием подмять под себя весь мир. Отличие имелось лишь одно: Крис была искренна в своих желаниях и не чуралась славы, Марго же предпочитала действовать за кулисами. Леша в это время прогуглил Светозара и расхохотался, показывая Севе: смотри, какой чудила.

– Это точно, – пробасил Сева. – Ага.

– Понял. Проверенный, да? – все продолжал обсуждать заказчика Глеб.

Сева заглянул в глаза Марго.

– Ты думаешь, это хорошая идея? – спросил он очень тихо. Та в ответ только больше нахмурилась, развела руками.

– Да че, классно же, – подал голос Леша. – Погнали на Бали. А?! Прикиньте, Бали! Будем жрать манго на завтрак, обед и ужин. Волны, серф, обезьяны! Обезьяны! Кайф же! Поедем на сказочное Бали, там такие рейвы на Чангу. Будем тусить до утра, а по дороге падать в океан, чисто чтобы волны качали! Пить кокосы… Да-а-а… кокосы. Что нам на месте, в столице, сидеть? Тут погода – суицид. Я уже метро это видеть не могу. Мне песок нужен. Сниму рейтузы, надену шорты. Как я скучаю по шортам! Куплю себе рубашку гавайскую и вылезать из нее не буду. Кокосы вам руками рвать буду! Пинать кокосы, весь день пинать кокосы! И какую-нибудь папайю. Я вообще ни разу в жизни папайю не пробовал.

– Бля, Ле-е-еша, – протянула Марго. – А то, что нас позвал чокнутый гуру, тебя не смущает?

– Да просто доброй души человек.

– «Ретрит: умри и воскресни». Может, это секта какая-то?

– Маргоша, он билеты нам оплачивает! О-пла-чи-ва-ет! У нас когда такой шанс будет еще?

– Мне все это не нравится, – тихо произнес Сева.

– Да, Сев, че нам тут торчать? Приключение же!

– А вдруг, не знаю, пустят нас там на какое-нибудь ритуальное мясо? – не унималась Марго.

– Из мяса в мясо, – рассмеялся Леша, вскочил на ноги, встал рядом с Марго и голосом, полным энтузиазма, произнес: – «“Мясо”. Бали edition». Вслушайся, Марго. «“Мясо”. Бали edition». Мы. Бали. «Мясо».

– Съебался, Леш. – Она оттолкнула его как раз в тот момент, когда Глеб пафосно отложил телефон.

– Крис подтвердила. Он норм. У нее две подруги были на его ретрите. Какой-то бизнесмен из Уфы, открыл свой бизнес на Бали, поехал головой, стал гуру. Денег – жуй всеми частями тела. В криминальных делах не замешан. Обычный фрик. Все ее подружки благополучно вернулись домой со всеми раскрытыми чакрами.

Вдруг почему-то тишина напала на них. Молчание задумчивое, боязливое. Как молчание перед прыжком в пропасть. В каждом из них билось предчувствие разных форм, различных оттенков, но все же с единой сутью: сейчас происходит что-то важное.

У Севы сердце забилось в горле. И он отчего-то вспомнил, как последний раз в этой же мастерской видел своего отца, перед тем как тот разбился на машине. Тишина тогда стояла точь-в-точь такая же, и неясная тревога билась в маленьком Севе.

Он чувствовал себя так, будто сейчас, среди друзей, наблюдает аварию.

И Глеб произнес:

– Поехали.

Она ненавидела экстатик-дэнс[1] с самого первого дня, как оказалась на Бали. Действо, напоминающее утреннюю вечеринку с аниматором в турецком отеле all-inclusive, с кучей босоногих фриков, невидимым диджеем и странными, порой вульгарными движениями людей, находящихся под действием одурманивающих веществ.

В толпе она не может закрыть глаза, как делают все остальные. Не может расслабиться и «отдаться потоку», как тут принято говорить. Пока вокруг все танцуют, она просто стоит в самом центре этого тропического ада и беззвучно рыдает от удушающего одиночества среди этой огромной толпы. Никто не увидит. Никто не услышит. Хочется бежать. Она уже успела забыть лица ребят, которые притащили ее сюда, сказав, что здесь будет круто. «Трансформационное свободное движение – так они назвали эту обезумевшую толпу, – будто шаманизм встретился с рейвом». Особенность этого экстатика в том, что он проводился в вечернее время. На часах уже пол-одиннадцатого. Хочется есть.

Какой-то высокий индус трется о нее в толпе, не давая выйти.

– Я провожу сеансы обмена тантрой. Если придешь ко мне завтра в это же время, я раскрою твои чакры так, что ты еще день ходить не сможешь, – шепчет он, пытаясь взять ее за руки. Глаза у него красные, пустые.

Ее начинает тошнить. В такие моменты хочется думать о том, что есть еще кто-то на этой тусовке, кто страдает точно так же, как она. Ее soulmate[2]. В Восточной Азии существует поверье, что есть некая невидимая красная нить, связывающая судьбы влюбленных, – «運命の赤い糸», «уммэй но акай ито». На щиколотках связанных вместе людей появляется эта нить, и по прошествии времени она начинает сокращаться, пока двое не встретят друг друга.

Именно об этом думала она, пробиваясь сквозь толпу и идя в сторону выхода на темную улицу, где дорогу освещал лишь один бледный фонарь. Изредка ее ослепляли фары проезжающих мимо байков, где-то лаяли голодные собаки. Сказочное Бали. Волшебный остров, где исполняются все твои мечты.

Если идти вдоль дороги, обходя грязные закрытые варунги[3], где основным блюдом в меню считается жареный рис со свининой, то можно дойти до какого-нибудь мини-маркета и купить там пару шоколадок и бутылку пива.

Но идет она уже минут пятнадцать, собаки продолжают лаять, а путь иногда преграждают появившиеся из ниоткуда петухи.

Она берет себя в руки и прекращает плакать. В конце концов, самое страшное уже позади. Она сбежала с экстатика, а значит, ей подвластно все на свете. Бали – воистину магическое место с особой энергетикой.

Хочется остановиться. В каком-то варунге горит свет, на парковке стоит пара байков. Нужно хотя бы дыхание перевести, а потом думать, что делать дальше. В кармане всего двадцать тысяч рупий. На них нужно будет прожить еще день.

Зайдя внутрь, она никого не видит. Пустые столы, кассы вообще нет как таковой. На секунду ей кажется, что она попала в чей-то дом. Это уже чревато последствиями. Уйти бы сразу, но любопытство берет верх. Вокруг все в зеркалах и растениях. Выглядит как заброшка, но все равно интересно. Неподалеку от большого зеркала три работающих холодильника. На каждой полке стоят стеклянные банки с надписью donations[4]. А из холодильника на нее смотрят два больших, совершенно целеньких торта. Chocolate Cake и Orange Yogurt Cake.

На глаза снова наворачиваются слезы. Слезы счастья. Это у нее привычка такая. Как говорил ее бывший, «плачет без повода, она та еще пизда».

– Jesus is real, life is amazing[5], – шепчет она вслух, доставая торты из холодильника.

Приступ компульсивного переедания застал ее внезапно. Просто стресс, просто было грустно, просто мерзкий индус испортил настроение. Главное – сохранить позитивный настрой, ведь бывало и хуже.

А она знает, каково это – когда еще хуже.

На Бали она приехала два года назад, будучи тогда довольно известной личностью в определенных кругах. Дочь владельца знаменитого футбольного клуба и эскортницы, более ста тысяч активных подписчиков в «Инстаграме», о ней писали посты лживые аккаунты со сплетнями о звездах типа @peopletalks и @truestars, а внешность ее считалась эталоном – красота, не тронутая филлерами, Орнелла Мути в лучшие годы.

Только в один момент она выбилась из-под присмотра своего деспотичного отца и сошлась с депрессивным рэпером молодой школы, подражателем Bones и Ghostemane, чьи фанатки готовы были разорвать ее в клочья. Будучи девочкой ранимой и чувствительной, избалованной и в меру инфантильной, здоровые отношения она в итоге построить так и не смогла. Ну, как сказать, не смогла… Закрылась в ванной его дома и вскрыла вены после очередной бурной разборки насчет того, кто кому не уделил внимания. Вскрылась почти по-настоящему.

Его это, конечно же, поразило, каким бы мрачным и холодным он ни пытался казаться (клауд-рэп такой вот жанр, требует от тебя определенного даркового образа). Думать, что такая своенравная и красивая девушка может выдать нечто подобное, он не мог. А поэтому написал целый альбом под впечатлением от ее неудавшегося суицида. Хороший альбом, правда. Но быть с ней не захотел. Любить – любил, но ответственность брать за «такое» не хочется. Вообще.

Ее самооценку это убило. Когда ты с детства привыкла к всеобщему восхищению, когда с тобой хочет быть каждый, кто знакомится, ситуация, в которой тебя отвергает парень не самой приятной наружности и довольно скверного характера, просто не укладывается в голове. Особенно все плохо, когда ты понимаешь, что любишь его. Вот этого лоха с длинным грязным каре, как у говнарей в 2006-м, кривыми портаками и носом картошкой.

Одно она выучила раз и навсегда. Никто не любит проблемных девушек. Ты либо вечно улыбаешься и «на позитиве» (за что тебя назовут «харизматичной»), либо ты «не мой вариант». И это нормально. Так что, если хочешь быть любима, всегда скрывай любые проявления эмоций, кроме радости. Если не испытываешь радости вообще – изобрази. Это несложно. Потом как на автомате, было бы желание.

Приходить в себя после расставания было мучительно. Его она сильно любила, считай, душу свою отдала. Да и, по правде говоря, первая любовь – всегда болезненный опыт. Кажется, что другой такой не будет.

На Бали ее позвали друзья.

«Снимем виллу на всю нашу компанию, будем веселиться, отдыхать, тебе это необходимо».

Конечно, необходимо. После частной психиатрической клиники, где она провела две недели, многочисленных походов в клубы на Конюшенной, где ее не раз грабили, скандалов с родителями и прочих событий, сильно подкосивших и без того слабую психику, поездка на Бали казалась спасением. Отец дал ей довольно много денег в надежде, что она нормально отдохнет, забудет о своих страданиях и вернется человеком, восстановится в универе. Тогда он еще не догадывался, что уже никогда ее не увидит. Потерянная, закрытая, с пониженной самооценкой и с вдребезги разбитым сердцем, она не знала, куда девать себя.

Приехав на Бали, она творила все, что вздумается. Соглашалась почти на все авантюры ее безответственных друзей. Оплачивала сеансы «Аяуаски»[6] от шаманов-мошенников, выкуривала по несколько косяков в день, пока речь не стала заторможенной, а кожа не покрылась болезненным акне, от которого она никак не могла избавиться. Слезы, пьяный угар в клубах Чангу, полнейший деструктив. Она употребляла психоделики, попала в аварию на байке, четыре раза красила волосы (в синий, розовый, зеленый и фиолетовый), проспала рейс на самолет обратно домой, а потом потеряла связь с «друзьями», которые исчезли, словно их никогда и не было, слив фотки и видео с ее отрывов в соцсети и получив за это добрых тридцать тысяч рублей от какого-то желтушного издания. Впоследствии она говорила: «Теперь я знаю цену дружбы – всего тридцать косарей».

Фанатки рэпера ликовали, а подписчики в «Инстаграме» писали комменты в духе «ты уже не та, что раньше, сторчалась и похожа на дешевую шлюху». У нее моментально срабатывала защитная реакция, и она отвечала в стиле «вы просто завидуете, потому что не можете быть такими же свободными, как я».

Возможно, ее история не вызовет сочувствия, но все же что-то цепляющее во всем этом есть. Она окончательно поругалась с отцом, который, когда увидел весь этот треш, сказал, что она может помирать на острове в бедности, продолжая загонять себя на самое дно.

Но Иоланта не сгорела. Вместо того чтобы сторчаться и умереть от передозировки в каком-нибудь клубе в Чангу, рядом с пьяными австралийцами, она взяла себя в руки, удалила все соцсети, залегла на самое дно (в более позитивном смысле) и излечилась от зависимостей. Есть на Бали одна интересная вещь: умереть и родиться заново. Об этом говорят все – от местных монахов до приезжих туристов.

Умереть и родиться заново.

Это и произошло с Иолантой.

Теперь мало кто из прошлой жизни ее узнает. У нее отросли волосы, в глазах появился живой блеск, а лицо снова стало свежим и молодым. Красота вернулась и даже приумножилась. Это помогло ей найти работу в сфере полудохлого балийского модельного бизнеса. Все эти льняные платьишки, соломенные шляпки, волосы цвета «калифорнийский блонд», золотые переводилки с изображением мандалы, деревянные браслеты – эдакая тонкая спиритуальная нимфа со светящейся кожей – как же приелся ей этот клишированный балийский образ. Но по-другому тут нельзя, местная индустрия диктует свои условия.

Иоланта нравилась всем. Сама себя она называла «мастер первого впечатления», люди быстро к ней привязывались, только вот сама она предпочитала держать дистанцию, называя эту игру «микродозингом». Микродозинг – это классно. Ты даешь людям маленькую, но самую лучшую частичку себя, заставляя их быстро «подсесть». А потом исчезаешь. Еда для эго.

Be like drugs, let them die for you[7] – откуда там эта затертая «Инстаграмом» цитата? Иоланта жила под этим девизом.

На Бали она предпочитала не сближаться с людьми. Этому научил ее печальный опыт. Плохо ли такое затворничество, когда тебе всего двадцать два? Кто знает. Люди делают тебе больно. Чтобы найти кого-то хорошего, нужно потратить слишком много времени. Иоланта считала, что у нее столько нет. Да и растрачивать себя уже не хотелось. Став призраком, она берегла остатки своей хорошей энергии и не хотела делиться ею ни с кем. Вот и жила совсем одна, изредка слоняясь по острову в абсолютном одиночестве и наблюдая за всеми вокруг. Роль наблюдателя ей нравилась. Бали – это одна большая деревня. Каждый день ты видишь одни и те же лица в одних и тех же местах, и все эти люди натягивают фальшивые улыбки и бегут по пять минут душить друг друга в объятиях, обмениваясь «положительной энергией». Все эти околойоги, хиллеры, чакрораскрыватели, фруктоеды, святые и просвещенные, путешественники во времени, жители плеяд, тарологи, ведьмы, гадалки и прочие люди с псевдоспособностями. Иными словами, понаехавшие лжецы, пытающиеся делать деньги из воздуха, чтобы подольше посидеть в тепле. Все они имели друг друга во всех смыслах этого слова, а Иоланта была молчаливым свидетелем происходящего. Это вызывало у нее презрительную усмешку. Впрочем, таких людей, как она, тоже оказалось много. Просто, в отличие от нее, они тут особо и не задерживались.

Такова правда Бали. Абсолютное лицемерие во всех его проявлениях. Наверное, поэтому балийцы так верят в демонов и регулярно практикуют различные подношения и молитвы, играют музыку в храмах. Они хотят избавиться от всех демонов. А остров все равно притягивает их.

Хоть убейся ты во время молитвы.

На Бали был лишь один человек, которому Иоланта доверяла по-настоящему. Его она называла своим наставником, учителем, да и всеми другими эпитетами, которыми обычно пренебрегала. Он подобрал ее в самый худший момент, когда казалось, что жизнь кончена. И это даже несравнимо с тем, как она истекала кровью в доме клауд-рэпера. Все было гораздо хуже.

Он появился, как Второе пришествие Христа. Протянул ей руку, поднял с колен. Заменил отца. Дал ей новое имя. Ее перерождение заняло несколько этапов. Двухлетний путь подходил к кульминации. И в планах гуру было погрузить ее в прошлое, чтобы она смогла осознать ценность жизни.

Он решил сделать ей сюрприз в виде огромной вечеринки, которая должна была взорвать весь остров, вызвать извержения всех вулканов.

Вечеринка, на которой все умрут и воскреснут.

– Ненавижу Шереметьево. Идиотский аэропорт. Развалина штукатурная. Сука, как же холодно. Надо было все-таки пальто с собой взять, – ругалась Марго, таща за собой чемодан.

Дядя Сеня, байкер-фейсконтрольщик, любезно подвез на своем внедорожнике всю балийскую делегацию. Ребята шустро скинули пальто и куртки ему в багажник и, пока холод не догнал, вбежали в аэропорт для скучнейшей канители из проверки багажа, регистраций и разговоров.

– Не могу поверить, что он взял эту Кристину с собой…

Глеб уже погрузился в вискарный туман. Кристина оплела руками его локоть, щебетала что-то по-маркетологовски, нежно и обволакивающе. Глеб иногда улыбался невпопад, просто для иллюзии общения, и с удовольствием окунулся в головокружение, в нетрезвые, неровные мысли.

Ему казалось, что его мозг – пепелище. Выжженная плоть земли, которую он за неимением воды поливает горючим снова и снова. В кошмарах ему снятся тусовки. Мигающий свет и падающее платье снова и снова. Ему снится, как девушка в белом платье утром похмельным, после тусовки, достает что-то из коричневого пакета, разворачивает пленку, а там его сердце. Красное, кровоточащее, мясистое, скользкое. И она жрет его словно чизбургер за пятьдесят рублей.

Он вытравливает из себя кошмар снова и снова. Он держится за Кристину. Правильную-правильную. У нее «Актуальное» в идеальном порядке, визуальная гармония в ленте, и даже в аэропорт она одевается правильно. Спортивный бежевый костюм, массивные кроссовки, чемодан DKNY. Его идеальная картинка, его оплот правильности. Она снимет все сторис, наложит все фильтры, она из его жизни сделает бренд, успешный инстаграмный аккаунт.

Глеба тошнит от мыслей, но очередь слишком долгая. Леша играет в «Нинтендо», Марго ругается на всю суть мироздания, Сева послушно кивает. Вылет ранний. Пять утра. Никто из них толком не спал, и они все двигались амебно, мечтая рухнуть в кресло на долгие двенадцать часов.

– Бали – волшебное место. Я столько о нем слышала, – продолжает Кристина. – Там желания сбываются по щелчку, там мысли совершенно другие, там люди перерождаются.

Глеб саркастически фыркает. Он не верит в магию, в волшебные места и в инста-посты. Глеб вообще не верит в спасение, ни в какую из форм. Глеб верит в тусовки. Глеб верит в алкоголь. Все. На этом список заканчивается. Может, еще Сева и уж, честно говоря, Марго. Он хотел бы верить Кристине, но знает правду слишком хорошо. Причина их отношений – они хорошо получаются на фотографиях.

Ему нестерпимо хочется спать, но регистрация тянется мучительно долго. Он отходит в туалет, смотрит на свое лицо. Зеленоватое. То ли освещение в аэропорту, то ли интоксикация. Смотрит, смотрит, пока лицо не становится пятном, и откуда-то изнутри выходит паника. Свет мигает теперь устрашающе, в оттенке плитки видится что-то смертельное.

– Ты как там? – Сева бьет его по плечам с двух сторон и готовится, если нужно, подхватить.

Глеб улыбается почти нежно. В Севе есть что-то родное, медвежье. Он всегда Глеба чувствовал как-то особенно, все его настроения.

– Нормально.

– Вообще не скажешь. Выпить перед самолетом – плохая идея. – Он все-таки отпускает руки и становится рядом, глядя на него через зеркало. Такой серьезный. Будто взрослый. Но как бы он ни старался, как бы ни хмурил брови и какую бы бороду ни отрастил, Глеб будет видеть в нем ушастого первоклассника, к которому его посадили в первый же день.

– Ну пью и пью. Разве от этого плохо кому?

– Может, нам? – Сева старается говорить отстраненно. У него эта манера выхолощенная, будто русский киллер из американских фильмов. С детства ее репетировал. Да только за ней ничего и нет.

Глебу мерещится, что вокруг него постоянно какой-то шепот. Что на него смотрят иначе, с какой-то осторожностью, скрывают что-то. Иногда он замечает, что Марго и Сева смотрят на него с идентичным испугом.

– Представляешь, мы летим на Бали?! – У Севы невероятно дурно получается имитировать радость. – Отдохнем там от всего, пляж, фрукты и детокс.

– У меня был другой план.

– Лучше сейчас здоровье подправить.

Предатель. Предатель. Предатель. Чудовище.

– Да все со мной нормально, Сев, отстань, – Глеб резко выбешивается и становится какой-то агрессивной версией себя. Отталкивает Севу, вырывается, гневно топает ногами, возвращается к очереди паспортного контроля. Кристина аж от телефона отвлекается – и улыбается ему.

Все раздражает. Все мутное. Всюду головная боль. Еще Марго, опять играет в маму, проверяет билеты, паспорта и чуть ли не за уши готова оттаскать Лешу, когда он снова во что-то влипает.

Все-таки Глеб их любит. Какой-то странной семейной безусловной любовью. Ну, или он слишком пьян.

Паспортный контроль позади, маленькая Марго всех ведет к нужному гейту.

– Только не чертов автобус. Боже, только не автобус, хоть бы рукав. Как я ненавижу эти автобусы. Это же самый тупорылый способ передвижения в аэропорту. Если бы меня сбросили с самолета в бассейн с битым стеклом, это было бы куда эффективнее, чем этот идиотский автобус. Какому Богу помолиться, чтобы эти автобусы отменили?

– Наверное, Богу автобусов, – предположил Леша. Он обожал, когда Марго выкручивала свое красноречие на максимум, и с удовольствием подыгрывал.

– Боже, эта Марго такая toxiс[8], – шепчет ему Кристина на ухо.

– Да. За это она нам и нравится. Она по знаку зодиака – грымза.

– Глебушек, что ты там сказал?

– Ничего.

– Билеты не потерял?

– Не, мам, не потерял. В зубах держу, не отпускаю.

Пока они стояли на посадку, Леша, как обычно, завязал разговор с какими-то девчонками в очереди. Они заведомо были с пучками на голове, в хлопковых сарафанах под дутыми куртками и с огромными рюкзаками.

– А вы чего? На випассану[9]? Ого. Это технорейв какой-то? А мы что? Да-а-а. – Леша отмахнулся. – Мы по работе.

– А что за работа?

– Организация праздников «Великий Гэтсби».

Кристина, услышав это, прыснула от смеха. Марго только закатила глаза. Эту шутку они слышат уже полгода.

– Видели «Проект Икс»? Это мы делали.

Глеб держал пакет из Duty Free словно святой крест. Головная боль мучительно нарастала острыми шумными ударами на фоне головокружения.

– У меня все подруги были на Бали. Проходили ретрит у Светозара. Бали – волшебное место. Там мгновенная карма, там желания сбываются по щелчку… Спасибо, что взял с собой. Я так давно об этом мечтала.

Глеб натянуто улыбнулся, сжал ее руку в одобряющем жесте. Он до сих пор не мог понять, почему настоял на том, чтобы Кристина поехала с ними. Предлог, что маркетолог, знающий все о Бали по многочисленным инста-постам, им необходим, был даже не слабым, а просто немощным. Все молча с ним согласились, Марго едва сдержалась, чтобы не возразить. По факту они ничего не теряли. Билеты, жилье – все оплачено. Светозару плевать, сколько человек поедет.

Так, и почему же Кристина с ним? Наверное, потому что только от нее он не ощущал эту душную настороженность, сквозящую паранойю его друзей. Потому что хотел ее порадовать и в ее радости найти отклик для собственной. Но не получалось. Совершенно не получалось. Он ничего не мог почувствовать.

Они расселись по местам, заняв два ряда. Через одного люди сидели в марлевых масках, опасливо оглядывались по сторонам, выискивая взглядом кашляющего человека или просто азиата.

Леша с удовольствием закашлял. Марго щепетильно протирала руки антисептиком. Глеб открыл пакет из Duty Free.

Чума только начинала медленно распространяться по миру. Паникой, истерией и мемами.

– Добро пожаловать на рейс «Москва, Шереметьево – Денпасар, Бали». Перелет будет длиться двенадцать часов.

Вымотанные, полудохлые, измученные паспортным контролем, истощенные скукой, они вышли в холл. Бали встретил их слепым ливнем, толпой и человеком с табличкой Myaso.

Разумеется, первым отреагировал Леша, замахав низкому темному человечку рукой. У балийца сразу расцвела приветливая улыбка на лице, он обернулся, подал кому-то знак, и… началось месиво.

На них ринулась толпа в белых одеяниях. Дети, женщины, мужчины. Темная кожа, скрюченные лица, вонь благовоний, салют из лепестков, шум из кастрюль. Улыбки, улыбки, улыбки. Агрессивное благостное месиво из людей ринулось к ним в едином потоке безумия. Кристина тут же испуганно спряталась за спиной Глеба, вцепившись ему в плечи. Марго инстинктивно схватилась за телефон, готовясь звонить еще непонятно кому.

– My friend! My friend! Come to me! Let’s go![10] – кричит им человек с табличкой.

– Что за хрень вообще? – Марго это больше спрашивает у самой себя, прежде чем начать что-то выяснять на английском. Балиец едва ее понимал, продолжая улыбаться и куда-то зазывать.

– Свихнуться просто. – Сева перехватывает свои вещи и шарахается от детишек, которые продолжают виться вокруг них, играя на своих кастрюлях. На его худи уже образовались темные круги пота.

– Все нормально! – перекрикивает всех Марго. – Это типа приветствие! Машина там!

– Веселая поездка будет, – саркастически комментирует Глеб.

Они успевают промокнуть под ливнем, пропотеть, запихнуть вещи и загрузиться в автомобиль.

– Капец, зачем устраивать это шапито? – ругается Марго. – Если бы я знала, что так будет…

Кристина, что удивительно, молчит и смотрит строго перед собой.

– Симку надо было в аэропорту купить. Все посты советовали в аэропорту это сделать. И деньги поменять, – говорит она словно в тумане.

– Да, сказочное Бали, конечно, – хохочет Леша. – Прикольно же, да?

– Да офигеть.

Ливень нещадно бьет по стеклам автомобиля, укачивая и убаюкивая. Марго сидит впереди, водитель атакует их дурацкими вопросами, пока пытается выехать из аэропорта.

Глеба что-то душит. Может, климат, может, долгий перелет. Он чувствует, словно закупоривается в самом себе, будто он – герметичное пространство, и мысли бьются друг о друга внутри тела, неясные и скомканные.

– Ты в порядке, Глеб? – участливо спрашивает Сева. Он ненавидит этот вопрос.

– Да, в порядке.

Кристина, кажется, еще в шоке. Она пугливо жмется, смотрит только вперед и постоянно включает и выключает телефон, надеясь, что сеть появится каким-то чудесным образом.

Бали оказался темным и мутным. Смазанным пятном вывесок, обилием зелени, редким желтым теплом огней еще незакрытых заведений. Все всматривались с жадностью, пытались понять город заранее, но разглядеть ничего не получалось.

Они приехали. Не верится. Они уже здесь. Сказочное Бали. Вот оно.

Периодически виднелись недостроенные жуткие статуи, вокруг них – группы людей, которые продолжали работать даже в дождь. Невообразимые, уродливые чудовища. Еще не законченные, с торчащим каркасом и криво разлитой краской.

– Мы приехали за два дня до местного Нового года, – объяснила Кристина. – Он называется Ньепи. Они строят чудовищ, чтобы отпугнуть демонов, а потом сжигают их.

– Кру-у-уто.

– Демонов? – заинтересованно спросил Глеб. – И что у них за демоны?

– На Бали своя религия, – Кристина мучительно вспоминала все инста-посты. – Шиваизм, кажется? Микс восточных религий. Особое направление в индуизме. Они поклоняются Шиве, богу разрушения и созидания. Или нет… Или просто всем явлениям природы. Тут много праздников. Балийцы очень одухотворенные. Говорят, что самый красивый ритуал у них – это кремация. Хотела бы я туда попасть, но как-то жутко…

Автомобиль проехал огромную статую, стоящую на перекрестке. Глеб увидел накачанные икры с него ростом, вспухшие вены, узловатые мышцы. Это зрелище казалось почти порнографичным. У чудовища торчали клыки, лезли из орбит глаза – два крупных шара, но его тело – анатомически реалистичное до жути. Этот странный контраст вызывал какой-то внутренний ужас. Еще больше пугало то, что оно стояло прямо посреди дороги. Такое нелицеприятное, нетипичное, словно в России – статуя Ленина.

Обычно по прилете все испытывают ажиотаж. Но все хранили какую-то скорбную тишину, только водитель пытался разговорить остальных. Даже гиперактивный Леша заснул с открытым ртом, запрокинув голову и капая слюной на свою идиотскую гавайскую рубашку.

Глеб видел удушающую темноту за потоками ливня. Мрачные тени статуй, и у большинства из них – выпуклые огромные глаза. Спустя полтора часа дорога стала узкой, ухабистой и неудобной. Машину качало из стороны в сторону, водитель вцепился в руль, а Марго ругалась так, что хоть уши затыкай.

– Ви финис, – сказал водитель, улыбаясь. – Хэв э найс дэй. Фэнк ю[11].

Фары освещали тонкую тропу, утопающую в лианах, настоящие джунгли. Растительность сплелась плотным коридором, давящим и пугающим. Они настороженно вышли из автомобиля и взяли свои вещи, не зная, что делать. Водитель уехал. Свет потерялся. И впереди была непроглядная, утроб- ная тьма.

После кондиционера в салоне тут же обрушилось ощущение жары и влажности. Над губой проступил пот, майка прилипла к телу за секунду.

– Зато смотрите, какие звезды, – ахнула Кристина. Но все продолжали смотреть на эту узкую дорожку.

– Нам точно сюда? – Сева поправил огромный походный рюкзак. Он оглянулся, надеясь увидеть хоть что-нибудь: супермаркет, заправку, кафе – но видел только каменный забор да где-то вдалеке тусклый фонарь.

– Водитель так сказал, – ответила Марго, включая фонарик и резво семеня вперед. – Чем раньше придем, тем раньше я приму душ. Пусть это вас мотивирует.

Кристинин чемодан на колесиках дребезжал и истошно скрипел. Вполне возможно, что до конца пути ее маленький очаровательный чемоданчик, которому она посвятила однажды целый пост, просто не доживет.

– Сука! Меня что-то кусает! – Леша стал агрессивно тереть ноги. Глеб и сам чувствовал зудящую острую боль, но боялся отвести взгляд от дороги. Всматривался в нее гипнотически: на тень от лиан, на маленькую фигурку Марго, бойко идущую вперед.

Внутри что-то зловеще копошилось.

Джунгли вдруг прервались ровной поляной. Несколько навесов, неровное теплое освещение, а вдалеке – две гигантские пирамиды. Дорога разделялась. Одна шла опять вглубь, в заросли, другая вела к навесу, где в неровном свете прожекторов разместился десяток этих маленьких темнокожих индонезийцев в белых одеждах. Среди них, если приглядеться, можно было разглядеть высокую статную фигуру, а за ней – такую же, только… чудовищнее.

Альтернативы не было, они двинулись к свету. И с каждым шагом все отчетливее и отчетливее видели надвигающуюся статую. То ли старик, то ли воин с пучеглазым демоническим лицом. Оно стекало вниз, а в нем отражались еще лица. Широкие массивные плечи, обезьяньи лапы. Он давил своим размахом, скрытой яростью и этой неотчетливой формой лица. Будто несколько человек расплавилось в нем.

И он обернулся. И лицо его собственное было копией лица статуи. Они узнали его сразу – Светозар Брахман.

Он не напоминал добрых волшебников, нежных гуру или вообще кого-то приятного. Массивный, мощный, воинственный, сумасшедший. Эти вылупленные глаза, седая борода словно взрыв, темная, словно грязная, от долгого загара кожа. Руки у него были такие, что виднелись мозоли и вены. В нем было что-то… что-то, что называют энергетикой. Словно вибрация от гонга. Пронизывающая изнутри, оглушительная.

Он медленно улыбнулся, показывая редкие желтые зубы.

– А вот и «Мясо», – хищно произнес он, потер руки и сложил их в молитвенном жесте. – Добро пожаловать.

Леша никак не мог перестать разглядывать эту чудовищную статую и маленьких человечков, которые продолжали гнуть ей каркас и методично покрывать живот «Светозара-статуи» ярко-красной, как оголенная плоть, краской.

– А что это, извините? – не удержался Леша.

– Увидите, – с довольным видом прокомментировал Светозар, и взгляд его бесцветных круглых глаз скользнул по каждому жадно-жадно. Он напоминал китайских драконов. Такая же квадратная морда, полные губы, широкие-широкие, и эти круглые-круглые глаза. – Как вам приветствие?

Марго решительно нахмурилась. Глеб знал этот взгляд. Марго его анализирует, вешает ярлык и готовится предупредить остальных.

– Честно? Ебануться, – ответила она со всем гневом.

Светозар рассмеялся громко и утробно, так, что казалось: сейчас вся Вселенная начнет качаться в такт его смеху. Сева, Леша и Глеб опасливо переглянулись. Смеяться над Марго – суицидально.

Они уже ждут шоу и отпор в ее стиле. Но она молчит. И они видят только ее маленькую фигуру со спины и как лучи света расходятся от Светозара.

– Вы устали от пути, но вы в самом начале. Я проведу вас в вашу обитель.

– Ага. Будьте любезны, – саркастично отвечает Марго.

Светозар вдруг останавливается, делает поклон, сложив руки вместе.

– Благо дарю, Марго, за твои злость и яд. Я люблю и принимаю их.

Ночь полна шума сверчков, возней у статуи, но все отчетливо слышат только глубокий вздох Марго.

– Пойдемте уже. Мы очень устали.

И, не включая фонарика, Светозар снова уводит их во тьму. По узкой тропинке к их «обители».

Каждый из них в равной степени опасался уродливой, шаткой хибары из соломы и глины. Только сейчас они поняли, что даже не видели, куда ехали. Это была чудовищная, отчаянная авантюра, ни один адекватный человек не согласился бы. Но «Мясо» никогда не отличалось адекватностью.

В конце дорожки их ждали две покрытые мхом статуи, такая же каменная терраса, узорчатая, словно из какого-то храма, но сверху на нее будто кто-то уронил вполне современный урбанистический дом.

Они входят аккуратно, оглядываются осторожно. Интерьер – дерево, выкрашенное в черное, прямые линии, контрастная белая плитка и стены. Резная национальная мебель и современная кухня. Вот где можно готовить, а где – есть, за таким же национальным, деревянным и большим. Диван, балдахин, кресла и столик. Стекол нет, дверей и перегородок – тоже, сразу выход на террасу в камнях, здесь можно развести костер, а вниз уже каменная черная лестница. И две загадочные закрытые черные двери. Тоже резные.

– Четыре спальни, но места хватит всем. Две здесь, две внизу. С террасы вид на рассвет и на пирамиды – идеальное место для йоги. Утром вам пригонят байки.

– Байки? – с энтузиазмом переспросил Леша и тут же скинул свой рюкзак. – А море далеко?

Светозар снова рассмеялся этих смехом: расшатай Вселенную.

– Сорок километров до ближайшего пляжа. Мы в Убуде. Это настоящее Бали, а не туристический курорт.

У Леши глаза стали как у грустного щенка, остальные тоже не слишком обрадовались. Кристина тревожно спросила:

– Вай-фай есть?

– Коне-е-ечно. – Светозар протянул к ней руки, взял ее собственные и сложил в замок. Между ее ладонями остался телефон, он поцеловал ей костяшку пальца. Кристина едва не скривилась. – Я взял вам сим-карты, чтобы вы всегда были на связи. Обычно я обитаю вон там. – Он указал на одну из пирамид. – Меня можно найти там во время ретрита или медитации. Но, разумеется, как и все, я всего лишь человек, – и по интонации стало слышно, что он сам в это не верит, – и могу теряться в любом порядке.

Марго грозно сбросила сумку на столик и уперла руки в бока.

– Давайте решим все на берегу, Светозар. Что конкретно от нас требуется?

Драконья улыбка снова захватывает его лицо. Глебу почему-то нестерпимо хочется увидеть его при свете дня, когда морщины не будут заметны так, будто на нем распечатали карту. Когда глаза не будут отдавать желтым золотом, а каждая волосинка седой бороды – иметь свой оттенок.

– То, в чем вы хороши. Мне нужен праздник. Вечеринка, тусовка, пати. Какое бы слово вы ни придумали. Мне нужна часть заката и целая ночь, которую создадите вы.

Марго устало опустилась на диван и тут же стала раздраженно поправлять балдахин.

– Сколько человек, что за место, какой бюджет?

Светозар пожал плечами.

– Все по воле вашей фантазии. Я сказал, что я дарю вам шанс, а у моих подарков нет условий, кроме одного.

Глеб присел за барную стойку, чувствуя, как тревога его становится все сильнее и сильнее с каждым словом Светозара. Хотелось, чтобы все это поскорее закончилось.

– Принимайте мой шанс целиком и полностью, не зная половины, не зная середины сердца. Принимайте мой подарок и с болью, и с радостью. Пропускайте через себя все.

– Конкретнее.

Светозар снова улыбается. От его улыбки хочется забиться в уголок и дрожать.

– Марго, хотите точное техническое задание? Хорошо. Мне нужно мероприятие длиною в двенадцать часов. Тема, музыка, алкоголь, место – все на ваше усмотрение. У меня есть только одно условие.

Глеб не знал, почему ощутил это. Панику, возникшую словно по щелчку. Все естество его забилось в едином крике: «Нет. Не произноси. Нет. Только не это». Светозар взглянул на него так проницательно, будто мог читать мысли. И с садистским удовольствием озвучил свое условие:

– На этой вечеринке каждый должен умереть и воскреснуть. И вы – в том числе.

Каждый из них заснул мертвым сном. Они интуитивно разбрелись по комнатам. Кристина медитативно и ласково раскладывала вдоль раковины свои кремы, щетки и маски. У Глеба не было даже сил принять душ. Пот лип второй кожей, словно тело завернули в целлофановую упаковку. Их комната напоминала гроб. Темная, квадратная. С черным потолком и белыми стенами. Резная кровать тоже была квадратной, светлый балдахин напоминал саван.

«Умереть и воскреснуть. Умереть и воскреснуть» – у него даже сердце билось в этом ритме.

– Тебе этот Светозар не кажется жутким? – спросил Глеб. Кристина высунула голову из ванной.

– Я вижу человека, который подыгрывает образу с определенной функцией, – усмехнулась она.

– И с какой же?

– Продать свой ретрит. – Она скрылась за дверным проемом. – А чтобы продать его, ему надо говорить особым образом, вести себя особым образом. Провокатироваться. Я много работала с такими. – Она вышла из ванной, нанося на кожу крем. – Саморазвитие, женские энергии, психологи без образования и коучи. Когда им не хватает знаний, им остается козырять только эмоциями, которые они могут дать.

Ему так нравилось, когда она говорила о мире через призму своей работы. Кристина была материальной, основательной, безопасной. А с этими золотыми патчами под глазами – прямо чудесной.

– Но здесь реально жутко. Эти джунгли, пирамиды, демоны на крыльце.

Она пожала плечами.

– Это атрибуты маркетинга, не более. Думаешь, он сам верит в эту ерунду про «умереть и воскреснуть»»?

– Выглядит он убедительно.

Она хохочет и ложится ему на грудь. От Глеба чертовски сильно несет потом.

– Не морочь свою красивую голову ерундой о смысле жизни и эзотерике. Это такой же пиар-ход, как и все в этом мире. Засыпай, Глазастик. Мы все очень устали.

Глеб хочет верить. Правда. Ему хочется думать, что мир такой же простой, как и «Инстаграм».

Но всю ночь ему продолжает сниться спадающее белое платье. Вспышки света, пробивающиеся через темные статуи. Ему снится рейв, но людей на нем нет. Только демоны. Платье падает снова и снова. Трагично, драматично, жестко. Все радуются. Будто наблюдают казнь.

И вдруг танцпол, на котором он стоит, двигается. Более того, раздвигается. Он больше не крепкий. Мягкий.

Глеб смотрит вниз. Он стоит на губах. Это не пол. Это рот. И он… начинает смеяться. А Глеб падает сквозь желтые редкие зубы в темноту.

На следующее утро он проснулся к полудню. В общей зоне уже копошилась жизнь. Марго что-то объясняла в приказном тоне, Сева готовил кофе, и запах этот заполнял все пространство. Было слышно, как Леша во дворе пытается завести байк. Кристина сидела в уголке, уткнувшись в телефон, вокруг нее валялись симки и сережка, которой он вскрывала телефон.

– Окей, мы начнем с места. Нужно выбрать район, локацию. Сделаем ресерч. Понятно, что Светозар хочет нечто национальное, эзотерическое.

Глеб растерянно вышел на террасу, отмечая, что оттенок джунглей такой насыщенный, что от одного вида ощущалось какое-то переедание цвета, прямо до тошноты. Он растерянно смотрел на вид двух возвышающихся пирамид, на навес, под которым также трудились человечки Светозара. Его статуя за ночь успела обрасти новыми конечностями и оживала прямо на глазах. Казалось, что стоит ее закончить, как она пойдет на них и играючи схватит в кулак Глеба, стаскивая прямо с террасы.

– Семиньяк – отличное место, – отвлеклась Кристина от телефона. – Лучшие заведения там. Это самый престижный район на Бали. О, доброе утро, Глеб.

Сева поставил перед ним чашку кофе и нарезанную на кусочки папайю.

– В шесть утра тут открывается фруктовый рынок, – объяснил он. – Я набрал там все что можно.

– Ты на ногах с шести утра?

– Заснуть никак не мог. То ли часовые пояса виноваты, то ли в самолете выспался. Вышел, прогулялся. До цивилизации минут сорок идти.

– Там симка твоя лежит, вставь, будь добр, – прокомментировала Марго. На носу у нее устроились узкие старомодные очки, она сидела за этим царским столом уже в окружении облака бумаг. – И надо обсудить концепцию.

Глеб всегда отвечал за концепцию. У него был инстинкт на тусовки. Он легко и изящно придумывал тему, музыку, идею – чуял, куда выслать приглашения и кого позвать. Марго же всегда занималась тем, что реализовывала его идеи.

– У нас целый месяц, зачем заниматься этим сейчас?

– Дорогуша, это у нас в Москве все схвачено и каждую собаку мы знаем. А это Бали ваше сказочное, тут поле непаханое.

– Так надо пройтись, вайбом пропитаться! – Леша вернулся в виллу. – Вы байки выбрали уже? Я там присмотрелся, мне один зашел. Я его застолблю, ладно? Никто красный же не хотел, да?

– Леша, делай что хочешь.

– Блин, Марго, спасибо большое, ты такая лапушка. – Он сказал это без доли сарказма и рухнул за стол. Тут же и перед ним Сева поставил тарелку с папайей. – Тут храмы – куда ни плюнь. И эти демоны – жуткие, капец. И все в этих корзиночках, муравьях.

Кристина вдруг взвизгнула и запрыгнула на кресло. Маленькая светлая, словно полупрозрачная ящерица, быстро и пугливо пробежала по полу.

– У меня их штук шесть по комнате бродит, – гордо объявил Леша. – Всю ночь ловить собирался, а они ни в какую.

Кристина нервно и натянуто улыбнулась.

Почему-то Глеб не чувствовал никакого энтузиазма. Он долго глядел на пирамиды и на то, как по тропинкам между ними ходят люди в бежевых хлопковых одеждах. Европейцы, не местные. Наверняка участники этого ретрита. Спокойные, медитативные, с долей блаженства на лице. Погруженные в себя и будто отключенные от действительности.

Из всей компании катарсис больше прошелся по Кристине. Глеб глядел на ее волнистые, совершенное ей не свойственные волосы и застывшее, перманентное выражение ужаса на лице. По сравнению с остальными она знала о Бали больше всех, желала его сильнее всех, но, столкнувшись с ним вживую, не смогла принять.

Кристина, с одной стороны, очень хотела ринуться в путешествие по своим сохраненкам в «Инстаграме», а с другой – боялась двинуться с места. Насекомые, ящерицы, влажность, палящее солнце – этого не было у ее любимых блогеров.

Откровенно говоря, они все пребывали в растерянности. Но каждый – по-своему. Марго разложила свои листы А4, где размашисто записывала план действий, на уголке стоя светил гугл-картами телефон. Сева продолжал расхаживать по дому. Взгляд его долго не фокусировался ни на ком, а все пытался увильнуть в какой-нибудь шкафчик или пыльный угол, а может, и на сковороду. Леша? Леша есть Леша, он везде чувствует себя естественно.

– Разделимся, прочешем районы, сходим на местные рейвы, затем следующий этап… – голос Марго стекал в уши, глох и терял звук. Глеб чувствовал накрывающую головную боль, подступающую сухость.

Он медленно задвигался по периметру, стараясь не привлекать лишнего внимания. Открыл холодильник, кухонные ящики, всячески скрывая свое внутреннее мучение. Голос Марго стих, а все взгляды обратились к нему.

– Нет пива, да? – он старался говорить как можно проще и равнодушнее, изо всех сил давя внутреннее раздражение.

С тоской вспомнил опустошенный и дохлый пакет из Duty Free.

Сева и Марго снова переглядываются, будто взглядом играют в «камень-ножницы-бумага» и решают, кто из них заговорит.

– Пива нет, – аккуратно начинает Сева. – Но, ты думаешь, это хорошая идея – пить в двенадцать часов дня?

Глеб фыркает, садится за стол.

– Я на Бали, считай, что отпуск. Это мне чтобы голову разгрузить, после джетлага восстановиться…

– Это попадет в топ твоих неудачных отмазок, Глеб, – сурово и устало произносит Марго, стараясь держать взгляд на своих бумажках.

– Оттого что я выпью пиво с папайей, никто не умрет. Не преувеличивайте.

– Если бы это было только пиво… – начинает Марго. – Мне нужны твои ТРЕЗВЫЕ мозги сейчас и здесь. – Она шелестит пустыми страницами. – Нам нужна эта чертова вечеринка, а не твоя рвота по всему кафелю.

Их перепалки были двух видов. Первый вид – вездесущий и озорной. Их общение – два щенка, которые игриво вцепились друг в друга зубами. Их «ненавижу тебя», «грымза» и «алкоголик» – другие слова для простого «я люблю и ценю тебя». Оскорбление ради шутки. Просто манера общения. Но существовал и второй тип. Слова не менялись, все те же «ненавижу тебя», «грымза» и «алкоголик», но появлялось что-то то ли во взгляде, то ли едва заметное в интонации, то ли в воздухе, который становился плотнее, когда все понимали: это прелюдия к апокалипсису.

И по этой долгой тишине, пока Глеб вглядывается в Марго, становилось ясно, что сейчас начнется второй тип.

– Сева вот к чаю папайю принес, а ты принесла претензии к чаю?

– Не включай тамаду, Глеб. Не увиливай.

– Не увиливай от чего?

– От работы, от нас, от разговоров! – Марго почему-то совершенно внезапно переходит на крик. Не гневный, свойственный ей, а на отчаянный. Будто пытается докричаться до Глеба. – От себя, от каждого, от той тусовки…

Сева вдруг делает резкий шаг к ним, инстинктивно пытаясь что-то остановить.

– Друзья, я напоминаю, – Кристина плавно, грациозно, с московской уверенностью, с которой вела свои прямые эфиры и появлялась на мастермайндах[12], встала с места и приблизилась к столу, – у нас был долгий перелет, джетлаг и… – она указала головой в сторону пирамид, – не самый адекватный разговор. Биологически мы вымотаны. Так что, – она обошла Глеба и положила руки ему на плечи, – у нас первый день. Давайте мы все выдохнем, успокоимся и познакомимся с Бали. Как насчет того, чтобы отправиться в Лес обезьян, затем пообедать в каком-нибудь приятном месте, а потом пройтись по Убуду?

Кристина – его личная фея, спаситель. Лучшая женщина из существующих.

Марго опасно вздернула бровь, взглянула с сомнением на свои бумажки, будто слышала, как они умоляют ее остаться.

– Да, отличная идея, – поддакнули Сева и Леша.

Глеб с удовольствием смотрел, как Марго сомневается, как она борется с собой. Дело было не в отдыхе, дело было не в горящей работе, а в том, что это предложила именно Кристина.

– Ладно, – скрипя зубами ответила она и стала нервно складывать все записи в одну папку. – Тогда я в душ, и собираемся.

Кристина довольно улыбается, заглядывает ему в глаза, ожидая похвалы, и, стоило Марго исчезнуть с кухни, тут же садится к нему на колени.

Он прекрасно знал, зачем взял ее с собой. Она его личный буфер, ангел-хранитель, удобнее женщины не придумаешь.

У Глеба был дар. Хаотичное чутье, позволяющее видеть скопление людей словно химическую реакцию. У него был инстинкт на вечеринки. Он знал, что люди хотят слушать, что хотят пить. Знал, какую переменную нужно ввести, чтобы люди не толпились по углам, а рвались в центр. Знал, когда нужно составить плей-лист из Меладзе, а когда купить дешевую бутафорскую кровь и разбрызгивать ее с потолка. Кого полить шампанским, а чьей встречи избегать всеми силами, чтобы не началась драка.

Когда никакого «Мяса» не было, Глеб оттачивал свое чутье на маленьких студенческих компаниях. Он проводил полномасштабные эксперименты, наблюдая, как знакомый однокурсник, избитый и дотошный, меняется от человека к человеку. Как вдруг в присутствии одного он раскрепощен, в присутствии другого – податлив. Невидимые химические реакции, тонкие нити коммуникаций. Дальше стало еще интереснее. Глеб вдруг понял, что важно даже, не кто пришел, а кто не пришел. Что музыка и свет проявляют некоторые черты личности совершенно иначе. Что вечеринка с вином отличается от вечеринки с пивом. Что текила – это веселая водка. Что стоит одному прийти в пиджаке и галстуке, как меняется поведение всех остальных.

Эти студенческие квартирники стали его полем для экспериментов. Он пытался вывести математическую формулу тусовки, и иногда, в пьяном угаре, чувствовал, что подошел к своему великому открытию особенно близко. Теория тусовок. Нереальная мечта. Но на следующий день, просыпаясь в похмелье и мусоре, лишь смеясь от абсурдности этой идеи, понимал: он никогда не выявлял формулу, а оттачивал свое чутье.

Вот и сейчас он понял, зачем решил привезти Кристину с собой. Он нуждался в союзнике.

В их тройке: Сева, Марго и Глеб – все было отлажено годами. Реакции все предсказуемы, раскрепощены. Они слишком долго были вместе, чтобы позволять себе друг с другом больше, чем с другими людьми. Их скрепила не только дружба, но и проект. Их скрепили постоянно меняющиеся лишние люди: бармены, диджеи, фейсконтрольщики, поставщики и заказчики. Они трое прочно врастали друг в друга, и это «врастание» дарило раскрепощение в проявлении как любви, так и злости.

Глеб создавал концепции, полагаясь на свое чутье. А его личное чутье остальные реализовывали как могли. Сева – физически, руками. Марго – организационно. Леша – музыкально.

Леша вообще был нейтральным. Идеальный фон. Он легко сходился с каждым, следовал за любым, но, как верный щенок, всегда возвращался. Простой, незатейливый, их менеджер по вайбу.

Кристина нужна была Глебу как щит. Она нужна была как другой элемент, как те же музыка и алкоголь, чтобы держать в рамках Марго и Севу, чтобы их семейная злость и собственническая ревность были стеснены новым человеком. Четким, организованным, который варился в коммуникациях из-за выгоды. Кристина могла блогеру-миллионнику втереться в доверие так, чтобы провести с ним прямой эфир, а следовательно, могла Марго и Севу подстроить под себя так, чтобы Глеб чувствовал себя комфортно.

И вот Кристина, хранитель знаний тысячи постов о Бали, ведет инструктаж, кому какие приложения скачать, где заказать такси дешевле и какой картой пользоваться лучше. Вот она, Кристина, магистр трипадвизора и чужих отзывов. Там будет вкусный соевый бургер, а здесь – лучший Nasi сampur[13]. Не смотрите обезьянам в глаза, и да, Марго, лучше не брать с собой эту сумку, а то обезьяна ее точно утащит.

Глеб чувствовал некую гордость, что привез ее с собой. Но больше всего его волновало, где найти супермаркет.

В солнечном свете джунгли не выглядели такими пугающими. Сквозь лианы и листья пальм виднелись светлое небо и тропинки ретрита Светозара. Он наблюдал крошечные фигурки людей на этих тропах, только что вышедшие из пирамид. И даже издалека было видно, что некоторые из них рыдали.

– Да доехали бы на байках, – тянул Леша, радостно шагая впереди. Марго нервно чесала ноги из-за укусов муравьев.

– Возьмем машину, доберемся все вместе, – миролюбиво произнесла Кристина, но все-таки жалась в немой поддержке к Глебу.

Они вышли на широкую дорогу. Появилось четкое ощущение деревни. Темные запущенные храмы и небольшие домики. Ни вывесок, ни супермаркетов, ни ресторанов. Прошли чуть дальше – просторные рисовые поля. Ровные круги полей, заполненные водой, геометрия абстрактного природного узора и ярко-зеленый свет. Под палящим солнцем парочка местных низко склонилась, продолжая трудиться.

– Странно, такси не берет. Пройдем, может, чуть дальше?

Они шли, изредка встречая собак непонятных пород. Те гавкали затравленно и испуганно. Торчащие ребра, грязные морды. Люди их не интересовали, а только пугали.

– Может, все-таки байки? – не унимался Леша.

Они ждали уже двадцать минут, Кристина до бесконечности обновляла заказ. Никто не брал их.

– Да что за черт?

Они наугад шли к Лесу обезьян, все надеясь, что такси их подберет. Прошло еще десять минут. По московским меркам – немыслимо.

– Давай я напишу Светозару, – Марго уже закипала.

– Может, приложение не работает? Вы пробовали?

– Пробовали! – хором ответили все остальные, кроме Глеба. Он уверенно шел вперед и все надеялся найти какой-нибудь магазин.

Сорок минут. Они свернули с сельской дороги, где появились первые лавки продуктов без глютена и несколько варунгов. Людей здесь уже было больше и больше туристов, шум скутеров наполнял улицы.

– Взял наконец-то! – радостно объявила Кристина, когда Глеб вышел из мини-маркета. Из алкоголя там были лишь пиво и какие-то непонятные напитки типа «Smirnov клюква». Он надеялся, что это водка с соком, но на деле это оказалось нечто невыносимое для жары, сладкое, словно сироп от кашля. – Он пишет, чтобы мы не говорили, что заказали его через приложение.

Через пару минут перед ними затормозил громоздкий минивэн, и водитель агрессивно их поторапливал, пока вся компания пыталась усесться.

– Здесь запрещено Grab taxi[14], только местные, – поспешно объяснил водитель на ломаном английском. – Не заказывайте здесь больше.

– В смысле, запрещено? – разумеется, возмутилась Марго.

Кристина произнесла с видом знатока:

– О да, я читала, что тут на некоторых улицах запрещено такси, и на самом деле тут дикие войны между местными и приложениями…

– Поэтому надо уже осваивать байки, – закончил за нее Леша.

Улицы в центре Убуда оказались такими пестрыми, что запомнить их все не было никакой возможности. Бутики и бары, хипстерские рестораны, магазины кристаллов и местные лавки, продающие белые сарафаны и прочие атрибуты туристического гардероба.

Поездка длилась совсем недолго. Их высадили у статуи обезьяны, с потоком людей компания дошла до кассы, взяла билеты. Сева тут же пошел добывать себе кофе в ближайшую будку для туристов, Глеб задержался у входа, допивая свое пойло, так как его не пускали внутрь с бутылкой. Казалось, они все идут на школьную экскурсию. Кривоватым рядком они зашли в священный Лес обезьян. Насыщенные джунгли, древние каменные лестницы, такие же мосты и статуи приматов – иногда в слишком провокационных позах. Сам аттракцион начинался уже на входе. Спокойные, флегматичные животные, обезьяны свободно передвигались по периметру леса, несильно обращая внимание на радостных посетителей, которые стремились их сфотографировать.

– На табличке сказано: ничего не доставать из сумок и не смотреть им в глаза.

Они все видели эту табличку, но Марго было необходимо озвучить написанное.

Все это напоминало парк, сделанный из джунглей: широкие тропинки, проход через пещеру. Дикий зоопарк без вольеров. Пробегала маленькая обезьянка – все умилялись маленькой обезьянке, две обезьянки начинали драться – тут же все лезли их снимать.

Глеб плелся в самом конце сомнамбулой, бессознательным грузом. Он чувствовал, как его маленькая стая начинала заражаться энтузиазмом из-за путешествия. Вдруг, после тонны пережитой усталости, они наконец-то ощутили радость открытия другого континента. Разумеется, самой счастливой выглядела Кристина, не выпускающая телефон из рук и снимающая бесчисленные видео.

Глеб почему-то вдруг осознал, что, случись что-то, он запомнит от нее только вытянутую руку с «айфоном» и реальность, отображенную на его экране.

Маленький мост, каменные ступени, огромные, будто вывернутые наизнанку деревья с лианами. Зелень такая, что не пробиваются солнечные лучи. Тут как в детских фантазиях, когда он представлял себя Индианой Джонсом.

– Блин, Леша, – знакомо проныла Марго.

Тощая обезьянка запрыгнула на плечо до одури счастливого Леши. Маленькими пальчиками стала деловито перебирать его волосы. Толпа невольных зрителей стала сгущаться.

– Блин, Сев, сними ее, – потребовала Марго.

– Что? Как?

– Не снимай, ты че, кайф же. Ха-ха-ха, она ищет у меня блох. Видите? Я назову тебя… Как же тебя, пупсик, назвать?

Обезьяна резко схватила его за нос, да так, что пара туристок ахнула от страха. Леша невозмутимо хохотал, пока животное ползало по нему.

– Сникерс! Я назову тебя Сникерс.

Сникерс беззастенчиво продолжал ползать по довольному Леше, трогать пуговки у него на рубашке, залезать в карманы шорт.

– Ха-ха, пытаешься меня ограбить, Сникерс?

– Осторожней, – шикнула на Лешу Кристина. – На Бали все сбывается мгновенно.

И обезьяна тут же выхватила у него из рюкзака любимый Nintendo Switch. Леша, отреагировав с какой-то бешеной скоростью, успел вцепиться в консоль, но обезьяна все же смогла оторвать один из джойконов.

– Блять, только не синий! Возьми красный, но верни синий! – взвыл Леша.

Марго стояла в стороне, устало прикрыв лицо ладонью. Такая поза давно стала для нее самой привычной, когда ситуация касалась очередного фейла Леши. Посмотрев на «айфон», Кристина поспешно спрятала его в сумку, которую посильнее прижала к себе.

– По крайней мере, он теперь не будет проводить все время в играх, – спокойно пожала плечами Марго.

Вся компания наблюдала за жалкими попытками Леши вернуть джойкон. Он уже и сам не менее ловко, чем обезьяна, забрался на дерево, где его поджидало новое препятствие в виде целой стайки приматов, которые явно намеревались разобрать его по кусочкам.

– Они же ему все волосы выдерут… – лениво заметил Глеб.

– А вот это уже проблема, – возразила Марго.

– Так и будем стоять и смотреть? – Кажется, один Сева переживал за друга. Да, однозначно вайб Леша задавал особенный, даже за пределами тусовки.

В итоге Глеб взял с земли первую попавшуюся ветку и швырнул ее в сторону обезьян в попытке отогнать их от Леши, пока на голове друга еще оставались волосы. Но вместо обезьян он попал в самого Лешу, который от неожиданности сорвался с дерева. Приземление было довольно болезненным, Муть умудрился ободрать себе колени и локти.

– Ты как? – кивнула ему Марго.

Леша все еще смотрел на обезьян, что засуетились на ветках, словно рой потревоженных пчел. Вероятно, он еще надеялся увидеть ту, что утащила «кусок» «Нинтендо».

– Леш, да забей ты уже, идем отсюда.

– Вы совсем, что ли? – Он в недоумении обернулся ко всем. – Вон, Сева, например, – Леша кивнул в его сторону. – Мы с ним постоянно гамали в Just Dance. Чем мы теперь заниматься будем?

Сева смущенно глянул в сторону обезьян, стараясь не комментировать произошедшее. Нелепость какая-то. А ведь ему и правда нравилось играть в Just Dance, последнее время это было его guilty pleasure[15], о чем знал только Леша, который и подсадил его на эту игру.

– Реально. Пойдемте уже, пока они еще что-нибудь не украли, – предложила Кристина, вновь достав телефон и принявшись записывать сторис.

«Представляете, пошли мы с ребятами в Лес обезьян, и одного из наших друзей ограбила мартышка. – Кристина навела камеру на табличку с предупреждением. – Вот правда, если приходите сюда, прячьте все заранее в сумку и держите ее при себе, не пренебрегайте этими простыми правилами, это мы еще легко отделались, а могло быть намного хуже». Со свойственной блогерам инста-утрированностью она продолжила нагонять жути на своих подписчиков: «Они атаковали нашего друга, у меня просто дар речи пропал, вот честно, и никто даже не помог нам. А сам он потом сорвался с дерева, весь в ссадинах, в общем, жуть какая-то, так что будьте осторожны, мои хорошие, как говорится, stay safe[16]». Кристина изящным движением поправила солнцезащитные очки и нажала «отправить».

Все это время Марго стояла в стороне и наблюдала за ней.

– Это прикол какой-то? Сев, ну вот скажи мне: она реально такая или что? Может, со мной что-то не так и я чего-то не понимаю?

– Маргош, да ладно, ну чего ты. Она же блогер…

– Хотела бы я, чтобы в момент записи этой сторис обезьяна вырвала у нее телефон и она уже успокоилась наконец. Ходит как дура с вытянутой рукой, бывают же такие конченые…

В подобные моменты излишней токсичности Марго сложно было остановить. Яд исходил из нее непрекращающимся потоком, постепенно отравляя атмосферу вокруг.

Волнение обезьян по деревьям все продолжалось. Леша осматривал свои ссадины, а к ним двигался уже не так дружелюбно настроенный охранник.

– Все обезьян посмотрели? Довольны? Погнали отсюда, – скомандовала Марго.

– Может, у них есть какая-то комната украденных вещей? – Леша все не мог оправиться от потери и глупо глядел на свой «Нинтендо» без одного джойкона.

– Да, Леш, конечно. Обезьяны все нажитое складывают в одну камеру, – хохотал Глеб. – А может, у них есть общак? Нет-нет! Они, как в «Одиннадцати друзьях Оушена», планируют ограбления…

– Или собирают все побрякушки и строят из них… боевого робота? Автомобиль? И твой джойкон – это недостающий элемент. – Сева тоже подключился к этой игре, а Леша тоскливо включил «Нинтендо».

Они быстрым шагом двигались к выходу по выбранной наугад тропе, но ворот все не находили. Сева и Глеб уже в открытую хохотали, пока Кристина деловито накладывала фильтр.

– Ребята! Ребята! – радостно крикнул Леша, догоняя остальных. – Сникерс играет!

– Что? – расхохотался Глеб.

– Значит, этот засранец где-то рядом, – Леша стал пристально оглядываться, высматривая синий джойкон.

– Да ну, ты угораешь.

– Не-не! Смотри! – Он ткнул Глебу «Нинтендо» с включенной Mario Cars. – Я ничего не нажимаю, а он двигается!

– Капе-е-ец! – Сева тупо заржал вместе с Глебом, взял приставку в руки. – Реально, девочки, вы видели? Обезьяна играет!

– Вы придурки? Нас сейчас посадят! Идем быстрее, – шикнула Марго.

– Но мой джойкон! Если сигнал ловит, значит, он где-то рядом.

– И что, Леш, в полицию на обезьяну подашь? Вызовешь на дуэль, где главный приз – джойстик?

– Джойкон…

– А может, вежливо попросишь обезьяну его вернуть?

Глеб не мог остановиться. Он смеялся до слез, Сева тоже пытался сдерживаться, но становилось только хуже. Оба уже стали пунцовыми от хохота.

– Его зовут Сникерс.

– И что, Леш? Вот и что?

– Да я сейчас быстренько его найду.

В итоге Глеб и Сева уже начали держаться друг за друга, лишь бы не упасть со смеху. Кристина тоскливо стояла рядом, со скучающим видом проверяя что-то в телефоне.

Марго схватила Лешу за ворот рубашки и потащила за собой. Глеб и Сева продолжали хохотать, уже не замечая, что происходит. Марго ругалась, Леша ныл. Дорогу из храма обезьян они с трудом, но нашли, Кристина успела проложить маршрут к следующему пункту прогулки, а Глеб и Сева все никак не могли угомониться.

– Ничего, Леш, будешь сюда приходить со Сникерсом играть!

– А потом принесешь комп и катку[17] в Доте организуете.

– Созвонитесь по «Дискорду»[18].

– А прикинь, Леша его потом в покер научит играть.

– Ребя-я-ят, – протянул он. – Ну реально джойкон жалко. Где я его здесь возьму?

– Не знаю, найди Сникерса в «Инстаграме», в директ напиши, – Глеб нес откровенную чушь, но они уже перешли грань рационального и смеялись буквально со всего. С худющей собаки, разбитого асфальта, супермаркета, названного Pepito.

Компания петляла по улицам, где едва помещался один автомобиль, а пешеходная зона вообще была раздолбана. На одном из поворотов Кристина остановилась у стены, целиком забитой указателями. Судя по всему, указателями всех заведений в этом переулке.

– Да-да, нам сюда.

– Я ужасно голодный, – пожаловался Сева. – Этими фруктами вообще не наедаешься!

Перед рестораном с огромной круглой резной дверью, которая вертелась, словно монетка на ребре, стоял небольшой алтарь, у которого склонились официантки. По алтарю с крошкой Шивой, утопающему в желтых цветах, бегала крыса, воруя подношения: бананы, крекеры и что-то еще. Тонкая дымная нить благовоний поднималась в небо. Официантки даже не шелохнулись, когда компания прошла мимо.

Их заставили разуться, дали пакеты для обуви, и внутрь все прошли босиком. Каждый опасался, что они зашли в какое-то сакральное место, но внутри это оказался обычный хипстерский ресторан. С низкими столиками (посетители сидели на подушках), роскошной винтовой лестницей и отсутствием стен. По периметру расположился фонтан, в котором плавали сочные, жирные оранжевые карпы.

Кристина обернулась, счастливо улыбаясь и подмечая восторг остальных. Она гордилась своим выбором.

Они сели за столик, принялись смотреть меню. Глеб ждал момента, когда их общение станет беспрепятственным. Марго, источая яд, цокнула, выдала какой-то комментарий о ценах.

– Лавандовая вода? – она фыркнула. – И описание у блюд – словно посты в «Инстаграме». «Панкейки, насыщающие желудок и перерождающие понятие вкуса», – криво перевела она.

– Органическое, полезное. Наверху есть спа, – невозмутимо ответила Кристина. – Советую взять на гречишной муке.

– Гречишная мука?

Глеб старался не подать вида, но прекрасно понимал, что делает Кристина: она поднимала активность аудитории, выстраивая в своей речи таргет. Гречишная мука – тема Севы. Ему только дай поговорить о еде, готовке и шведском клюквенном соусе, который он попробовал там в местной забегаловке.

Беседа набирала обороты и без стараний Глеба, все это время он настойчиво листал меню, надеясь, что раздел Drinks[19] чудом пополнится нужными пунктами.

Со стороны они выглядели почти счастливыми. Компания друзей, Бали, молодые и красивые. Сидят на полу, делятся едой, обсуждают ее, с чего-то смеются, проверяют маршруты в картах. Разве не каждый подсознательно стремится к этой картинке? Разве Глебу не следовало бы присоединиться к официанткам у алтаря и сказать Шиве, богу разрушения и созидания, банальное «спасибо»? У него есть друзья. И Бали.

Глеб сидит у супермаркета в компании грязных балийцев, уже без своих друзей. Местные гостеприимно наливают ему арак, вручную выдавливают сок маракуйи в пластиковый стакан. Низкие, темные, татуированные – Глеб кажется себе королем среди странной свиты. Благодаря ему на эту шваль, пьющую у супермаркета, клюет пара белокурых шведок, присоединяется какой-то старый облезлый австралиец, и компания растекается вместе с араком.

– Здесь, на Бали, жизнь больше жизни, – сообщает австралиец и пьяно признается в любви к местным.

Шведки по кругу задают вопросы. Откуда ты, Глеб? Чем ты занимаешься, Глеб? Ого, а в России холодно?

– Здесь земля пропитана особенной… ну ты понимаешь… магией. А в завтрашний Новый год…

Местный смеется.

– Наш Новый год… Вы, туристы, все едете на Ньепи. Почему-то вас так привлекает тишина. Все отели: Ньепи, Ньепи, Ньепи. «Проведите с нами Ньепи!»

– День тишины?

– Ха-ха! Типичный европеец! Вам не нужно Меласти, очищение вам не нужно. Смотри, как он клюнул на День тишины, – и местный злобно хохочет.

– Все сидят дома, никто не работает, – отвечает шведка, надеясь привлечь его внимание.

– Amati Geni – нет света, нет огонь, – балиец загибает пальцы и говорит слишком громко и злобно. – Amati Karya – нет работа. Amati Lelungan – нет ходить. Amati Lelangunan – нет развлекаться. Так что пей, веселись! Сейчас-сейчас! Быстрее! Ньепи из океана выйдут монстры, оглянуться – и ох! Никого нет! Город пуст! Они посмотрят, посмотрят и снова вернутся в воду.

Глеб почему-то вспоминает, как они с Марго шли по пустым улицам Москвы. Пять утра. Они трясутся на морозе и ждут, когда откроется метро. Обессиленные и молчаливые. Денег на такси тогда не было. Мертвое воскресенье. Шлейф тусовок тянется за ними. Сева где-то потерялся. Вот какое у них было Ньепи. Нет света, нет работы, нет развлекаться. Это потом появились деньги на такси. Это потом Глеб научился ездить по другим домам, ночевать там или тусоваться так, чтобы сразу идти утром на пары.

В их скорбной вилле, пока его не было, намечался разговор. Сева обосновался на кухне, тихий и мирный, немой зритель. Леша устроился на балконе и делал вид, что ничего не происходит.

– Не думай, что ты какая-то особенная, Кристина.

Сева готов благодарить богов, что этот разговор случился в первый день. Лучше так, чем если бы Марго копила в себе агрессию еще несколько дней.

– Вы у него все как на подбор. Пластмассовые, статусные, чисто как аксессуар. Хвастает, как часами, потом выкидывает. Глеб – бессовестный мальчик, и не думай, что ты особенная и изменишь его. Я экономлю тебе время и силы. Наслаждайся, пока он тебе радуется, и старайся в него особенно не вникать. Вот тебе дружеский совет.

Кристина хмыкает, откладывает телефон. Медленно, как в вестернах – револьвер.

– Очень мило с твоей стороны.

Должно прозвучать «но», а после него – едкая реплика. Но самое ужасное, что это конец предложения. Просто «очень мило с твоей стороны».

Сева тяжело выдыхает и делает вид, что очень занят разделыванием ананаса. Режет его на мелкие кусочки медленно и чрезмерно вдумчиво, так, что весь липкий сок течет по столешнице.

Марго дергается, будто ее ударили током, начинает заводиться.

– И то, что он притащил тебя с собой, ничего не значит.

– Только звучит это так, будто как раз наоборот, – Кристина кокетливо улыбается, перегибается через подлокотник резного кресла, чтобы стать к Марго чуть-чуть поближе. Та все стоит за столом, заваленным оргией деловых бумажек. – По крайней мере, ты это активно даешь понять.

– Я просто хотела тебя предупредить, чтобы потом ты не закатывала нам истерик. Мы здесь заперты, а ты имеешь на него виды. Глеб – не для отношений.

– Может, он не для отношений с тобой?

И в Севе, и в Леше – в зрителях – одновременно зарождается какая-то паника. Они переглядываются друг с другом, напрягаются и уже думают, как их растаскивать.

Марго пару раз моргает, хмурится, переводит взгляд на Кристину.

В голове у нее только одна фраза: «Уничтожь ее».

И она ее уничтожит. Уничтожит так же, как всех смазливых официанток в ресторане, которые смели смеяться над ней, как каждого ублюдка в костюме, который шлепал ее по заднице.

Ох, Марго может обрушить на нее весь гнев. Может выпотрошить и рассказать про несчастную суку, которую кто-то бросил так, что единственный ее способ доказывать любовь к себе – сотни тысяч незнакомцев, шлющих «огоньки» на ее сторис. Что вся ее деятельность – не что иное, как попытка внушить себе хоть какое-то чувство значимости. Каждый ее пост – маленькая вендетта людям, которые заставляли ее сомневаться в себе, которым она завидовала. Подружки, условные бывшие, одногруппники, кто угодно.

Марго знала: перед ней инстаграмщица – самое уязвимое существо на свете.

Но Марго сделает то, чего не делала с последнего дня работы в том ужасном ресторане. Она представит, как набирает в рот воды, делает вдох и вот сейчас мило-премило улыбнется.

– Ох, ты еще не представляешь, как мне повезло.

Она уничтожит ее хладнокровно, медленно и до основания. Так, что разрушитель Шива позавидует.

– А никто, кстати, не хочет поискать Глеба? – бедный суетливый Сева встревает в разговор. – А то он сказал, что в магазин пошел, и пропал.

– Скорее всего, опять где-то нажрался.

– А вдруг его ограбили или убили?

– На Бали такого не происходит.

– Боже мой, Кристиночка, да пойми ты уже, что это не чертов «Диснейленд». И что твои посты ничего тебе не дают. Конечно, тут и грабят, и убивают, и обезьяны воруют. И обезьян, наверное, воруют.

– А еще их грабят и убивают!

– Ой, Леш, не знаю, на байке покатайся, поищи его. В любом случае он всегда домой приползает. Вообще, что Глеб опять нажрется, было предсказуемо.

– Ну, мог хотя бы в нашей компании, – тихо предполагает Сева.

– Может, так и было бы, если бы вы на него глаза не закатывали, – Кристина сказала это тихо, уклончиво, снова утыкаясь в телефон, ожидая тирады Марго, но ее не поступает. Опять Сева и Марго переглядываются, переглядываются так, будто они хранят какую-то тайну, которую кто-то косвенно затронул. – Что происходит?

– Ты о чем? – Сева принялся мыть нож.

Кристина подскакивает с места, почуяв что-то неладное. Ей и Глеб говорил, что Сева с Марго стали себя как-то странно вести.

– То вы его в аэропорту даже в туалет не отпускали, а здесь вдруг не переживаете. И эти ваши переглядки…

– Не накручивай, Кристиночка.

– Да ладно, Кристин, забей, – смеется Леша. Он встает, лениво потягивается и уходит на кухню. – Все комары покусали, капец какой-то. А вы видели там, у пирамид, какой-то странный обряд?

– Жуть вообще какая, – Марго идет к балкону, разглядывая людей в белых одеяниях. Каждый из них несет по факелу, процессия мрачно двигается вокруг пирамид. – Сектанты какие-то.

– Светозар не сектант.

– Ты его сама видела. Думаешь, он адекватный?

– У него работа быть неадекватным.

– Да, Кристин, еще скажи, что тебя не напугало пиздец как его «умереть и воскреснуть»!

Кристина замолкает, уставившись в пол и притихнув так, что всем становится неловко.

– Мы здесь всего первый день, но мне уже страшно, – говорит она совсем тихо. – Очень страшно. Страшно от него. От местных. Раздолбанных дорог и драных собак. Эти статуи и храмы пугают меня. Джунгли и дорожка к вилле. Ящерицы, черт подери, ящерицы. Я всю ночь не могла заснуть. Пялилась на одну, как она ползет по стене и…

Она сама удивляется, насколько честно все это рассказала. И пугается собственной прямоты и искренности. Она, как каждый лайфстайл-инфлюенсер, знает, что мысли формируют действительность, и даже сама мысль о страхе у нее в голове под запретом.

А еще каждая подружка с Бали говорила ей: «Здесь мгновенная карма. Сбывается все, о чем подумаешь».

Кристина не хотела думать о страхе. А чувствовать его – тем более. Но он расползался по их мрачной вилле, впитывался в нее через кожу.

Кристина, обычно не щедрая на сантименты и иллюзии, почему-то захотела, чтобы пришел Глеб, перманентно пьяный, веселый, красивый и легкий, с этой его естественной изящной помятостью и самоуверенной улыбочкой.

Он вообще весь был не про чувство безопасности. Никогда его не гарантировал, никогда его не давал, а Кристина никогда от него этого не просила, не ждала, но почему-то хотелось именно этого и прямо сейчас.

Им всем стало неуютно от выражения ее лица.

Желтые огни факелов у пирамид плясали по кругу.

– Да ладно. Просто идиотское приключение. – Но даже Леша не смог произнести эту фразу со свойственной ему беспечностью.

– Извините, я спать.

Она чуть не бегом вбежала в комнату, быстрее, к своему ритуалу. Мицеллярная вода, потом молочко для умывания, спонж, отбеливатель для зубов. Очищение кожи в три этапа, обязательно прохладная вода, чтобы не выделялся себум. Но если раньше она делала это так, как завещала в своем «Инстаграме», «бережно, с любовью», то сейчас все происходило суетливо, нервно, лишь бы отвлечься. Так курят от страха.

Она включила свет везде, где только можно. Музыку самую дурацкую. Открыла «макбук». Где обои на рабочем столе иронично и лаконично наставляли: Only positive vibes[20].

Бали тебя слышит, Кристина. Слышит каждую мысль и тут же воплощает. Будешь бояться – страха будет еще больше.

Две ящерицы сидели в уголке. В окно настойчиво бились джунгли. Такие плотные, что наутро солнце не пробьется через ветви.

– Может, с ней поговорить надо? – предложил Сева.

– Найти Глеба, с Кристиной поговорить… Еще предложения будут? – раздраженно поинтересовалась Марго. Она хотела сбросить с себя чертов страх Кристины грохотом шкафчиков, шумом чайника. – Боится она. Эти ласковые девочки, выращенные в тепличках, боятся всего. Еще ты под ее дудку плясать начнешь.

– Я бы не сказал, что Глеб пляшет под ее дудку, – задумался Леша.

– Дудка хороша, если она не видна.

Чайник начинал закипать. Марго все не унималась.

– Да нормальная эта Кристина, лучше фитнес-моделей, которых он обычно водил.

– Господи, Сев, она же эмоциональная проститутка, манипуляторша, мать продаст за лайк. Даже не за репост, а за лайк.

– Ты к ней слишком предвзята.

– Как раз-таки нет, это вы, мальчишки, предвзяты к каждой смазливой мордашке.

– Да что ты так на нее обозлилась?

– Марго, Сева, может, хватит? Серьезно! Давайте поищем Глеба и вытащим его из какой-нибудь канавы.

– А может, ты нам дашь поговорить, Леш?

– Да мы все просто от жары с ума сходим. Тут даже кондиционеров нет.

– Если ты, Лешенька, не заметил, тут и стен особо нет.

– Я напоминаю, что это была твоя идея, – заметил Сева. Он тут же выключил чайник и принялся быстро разливать кипяток по чашкам. Марго глядела на него круглыми глазами, побелев.

– Да ребя-я-ят, – протянул Леша. Он подошел к ним и размашисто обнял сзади. – Да это джетлаг, первый день такой насыщенный, мы все на нервах, вот и ссоримся. Ничего необычного. И вообще, – Леша важно поднял палец, – меня обезьяна обокрала, это я тут пострадавший.

Марго и Сева рассмеялись. Чай заварился в их временном доме. А из того угла кухни сектантов было почти не видно. Если закрыть глаза, кажется, что происходит нечто родное, особенно если они смеются.

– И правда слишком нервный день, – на удивление мирно согласилась Марго, заботливо расставляя чашки у столика, садясь под полупрозрачный балдахин. – Нам надо просто привыкнуть.

Это был их последний спокойный день.

И Кристина это чувствовала.

На самом деле жизнь не напоказ была для нее персональным адом. Первое время. Она так сильно была зависима от общественного мнения, от комплиментов и оскорблений, от того, чтобы ее все жалели и любили (или же ненавидели), что, исчезнув из всех соцсетей и разорвав связи со своим непостоянным окружением, она почувствовала опустошение. Словно в буквальном смысле умерла.

Каково это, когда ты рыдаешь и не можешь запостить этот душещипательный момент в сторис? Когде тебе пришла в голову гениальная цитата, чтобы простебать бывшего и получить комменты от его фанаток о том, что «ты только себя позоришь»? Но надо было расти. Нельзя всегда оставаться тупой (эмоциональной). Такая жизнь не для нее.

Гуру тогда быстро вправил ей мозги. Помог взглянуть на себя со стороны, а потом отобрал все средства связи и закрыл на своей вилле без денег и байка. Таким вот образом он устроил ей персональную випассану, которая затянулась на три месяца вместо обещанных десяти дней. Ему даже не пришлось принуждать ее к медитации, это случилось само собой после долгих истерик и попыток сбежать. Самое сложное – принятие. Но она с этим справилась, как бы сложно это вначале ни казалось.

Про таких как она люди постарше обычно недовольно говорят что-то вроде «горбатого могила исправит». Что ж, если так, тогда Иоланта давно мертва.

Ведь Светозар сумел сделать то, чего не смог сделать ее родной отец.

Он перевоспитал ее. Взрослую девушку, не ребенка, не подростка. Просто взял и изменил. На вопрос, как он это сделал, Светозар обычно отвечал: «Любовь и благодарность – ключ ко всему», а затем взгляд его огромных выпученных глаз, как всегда, падал на Иоланту, и та покорно кивала.

«Все дело в твоем желании», – будет говорить она потом. Гуру окажется настолько доволен ее результатом, что даже предложит ей вести вебинары по раскрытию своей женской энергии. Гуру вообще любил все, что приносит деньги. На своих ретритах он демонстрировал Иоланту как одно из наиболее удавшихся перевоплощений в рамках его программы «Умри и воскресни», пока однажды она не сказала ему о том, что больше не хочет быть частью этого «перформанса», потому что «чувствует»: люди высасывают из нее «свет», которым наполнил ее Светозар. Услышав такое, он почувствовал укол ревности, пошел ей навстречу и разрешил больше не появляться на ретритах в качестве примера.

Вскоре он снял ей небольшую виллу в Убуде, этим жестом дав понять, что из всех его подопечных она наиболее ценна и ему хотелось бы, чтобы она и дальше поддерживала «высокие вибрации». Иоланта не облажалась. Байк водила осторожно, наркотиков не употребляла, друзей так и не завела. Дошло до того, что каждый убудский фрик знал ее в лицо, но не по имени, а Гуру никогда не произносил его вслух.

Конечно, стоит упомянуть тот факт, что каждый человек из спиритуальной тусовки Бали считал Иоланту очередной любовницей Светозара Брахмана. Он был падок на молоденьких заблудившихся славянок, предлагая им безвозмездную помощь от всего сердца. Единственное, что отличало Иоланту от остальных его фавориток, – яркое прошлое. Она была звездой его коллекции, а поэтому в какой-то момент заставила его отказаться от других «учениц». Уж лучше быть единственной «любовницей», чем частью его солнечного гарема.

Кстати, съехала она от него именно тогда, когда вымолила решение разогнать всех остальных, говоря о том, что чувствует боль в районе солнечного сплетения каждый раз, когда видит других девушек на его вилле. В тот момент Светозар уступил ей, правда, конечно же, потом его вилла снова заполнилась «благо дарящими нимфами в белых сарафанах и с золотыми наклейками на лицах», но это уже совсем другая история.

– Иоланта, – его низкий голос словно посылал вибрации по земле.

Она быстро обернулась.

За его спиной люди бродили по кругу, неся факелы в руках. Процесс очищения огнем. Задача состояла в том, чтобы стать единым организмом с пламенем и другими людьми, обходя пирамиды по кругу. Вибрации начнут циркулировать и подниматься словно смерч. На самом деле Иоланту всегда пугала именно эта «процедура». Ей казалось, что этот огненный марш – убийство личности, будто все они готовятся к взятию Рейхстага.

– К нам пожаловали гости из твоего родного города. Я надеюсь, ты проявишь доброту и содействие в организации нашего ретрита, ведь в этом сезоне он особенный. Ты нужна мне как никогда прежде.

Она молча кивает, он подходит ближе и каким-то тяжелым жестом касается ее головы. Нет, не благословение. Обычно так подбадривают сторожевых собак, прежде чем швырнуть им кость, после того как они подали голос на незнакомца. Прикосновения Светозара всегда были грубы, но полны энергии заботы и любви. Такое сложно не почувствовать.

– Останься сегодня в пирамидах. Чувствую, в последнее время ты беспокойна и мне есть чего опасаться. Я не могу позволить тебе вернуться в этот персональный ад, – говорит он очень мягко, настолько, насколько позволяет тембр низкого голоса.

– Ты ошибаешься, в последнее время я чувствую исключительно благодарность и любовь ко всему, что окружает меня, – отвечает она будто искусственный интеллект из «айфона». Слова «благодарность» и «любовь» в ее голосе особенно выделяются.

– Иоланта, я не могу ошибаться, ты – мое близнецовое пламя, я тебя как себя чувствую.

Опустившись на колени рядом с ней, он заключает ее в крепкие объятия. В его массивных руках она выглядит чересчур хрупкой, примени чуть больше силы – и сломается.

– В чем заключается моя помощь в предстоящем ретрите? – спрашивает она, пользуясь случаем.

– Не пересекаться с организаторами до «Ночи перерождения».

Она снова молча кивает.

– Потому что они напомнят мне о прошлом?

– Потому что боль неизбежна. Я не хочу, чтобы ты испытала ложную ностальгию по тем временам. Я лишь хочу уберечь от ошибок, которые ты уже прошла. Те уроки усвоены, и проживать этот опыт снова будет большим шагом назад.

– Я понимаю. Благодарю за заботу.

Некоторое время Светозар гладит ее по голове, а затем мягко накручивает ее длинные волосы на кулак.

– Пусть все зло выйдет из тебя и наполнится твое сердце светом, – глухо шепчет он.

Иоланта закрывает глаза. В такие моменты хочется оказаться на пляже, где вокруг много людей, чтобы не чувствовать себя одной. То, что делал Светозар, он называл «практикой освобождения». Такие жесты, по его мнению, возвращали ее к высоким вибрациям. Приемов у него было много.

Утром Иоланта всегда оказывалась одна. Обычно Светозар вставал рано, у него практики и медитация. Раньше и ей приходилось следовать этим правилам, но чем больше они проводили времени вместе, тем проще все становилось с дисциплиной. Он стал позволять ей «слушать себя».

Самочувствие у нее было странное. Она знала, что нужно сделать, чтобы исправить это.

Оставив байк недалеко от тропинки, ведущей к огромному дому, она направилась вперед, но была остановлена его «подопечными».

– Его святейшество сейчас не может тебя принять, у него важная встреча с хилерами, прибывшими с Плеяд. – На потных, раскрасневшихся лицах женщин мерцали золотые блестки.

– Это срочно, – устало ответила она.

Ученицы Брахмана переглянулись.

– Не бывает такого слова, как «срочно». Времени не существует, это лишь иллюзия, – наставительно произнесла одна из них, та, что покрупнее.

– Но мы можем передать, что ты благословила нас своим визитом, – холодно ответила вторая. Все они так или иначе чувствовали ревность к Гуру. То, над чем им надо было работать, как он впоследствии сам сказал.

Сил переговариваться с ними не было. Спорить – тем более. Ей нельзя проявлять такие эмоции.

– Просто передайте ему, что уровень серотонина резко упал и мне нужна помощь, – вздохнула она и, не дожидаясь ответа, покинула территорию виллы.

Ей нужно было прийти в себя перед балийским Новым годом, который должен состояться уже завтра.

Ведь потом наступит День тишины, который изменит все.

Глеб очнулся в капсульном хостеле[21]. Но он был уверен, что очнулся в гробу.

Он вскочил с охом, ударившись головой о потолок. Глаза не привыкли ко тьме, так что он не сразу различил впереди темную занавеску, а не тупик. Глеб в панике начал ощупывать стены: каменные, не деревянные. Почувствовал под собой матрас, ощутил, как рядом пошевелилась шведка. Даже в темноте были заметны ее светлые волосы.

Он прежде никогда не бывал в капсульных хостелах, но попытался быстрее выбраться. Проблемой стало то, что он оказался на втором этаже, о чем, разумеется, не знал.

Чуть не упав, Глеб успел ногой проскользить по лестнице, за что-то ухватиться и едва не рухнуть. Морщась от боли, он относительно аккуратно спустился вниз. Тут же ногой влез в чей-то походный рюкзак и попытался найти свою обувь.

Маленькая комната, восемь капсул с занавесками, шкафчик и весь пол в комьях вещей. И за каждой занавеской ведь кто-то спал, а самое позорное – кто-то слышал.

Отчего-то Глебу стало так отвратно, что он постарался выбраться из хостела. На общей кухне в маленьком бунгало сидел какой-то паренек, намазывая масло на хлеб.

– Доброе утро!

Глеб махнул ему рукой. В бассейне плавал полусдохший надувной единорог.

Начиналось утро, уже заранее затянутое неприветливыми тучами. Глеб вышел на незнакомую улицу, уперся в здание с надписью Energy healing[22] и попытался сориентироваться.

Разумеется, он не напился до потери памяти, просто в этой ночи не было ничего примечательного, что стоило бы запоминать. Типичная попойка с незнакомцами, разговоры, которые ночью казались занимательными, а утром не можешь воспроизвести ни одного. Какая-то девочка, среднестатистическая девочка. Среднестатистический секс.

Арак оказался каким-то слишком мощным. Тело у Глеба буквально разваливалось, голова гудела. Он шел по раздолбанной дороге, больше интуитивно ориентируясь, где там главная улица, цивилизация и…

– Черт возьми.

А по улице единым потоком шел парад в белых одеяниях, словно река из людей. Их оказалось так неправдоподобно много, тем более в шесть утра, пока все вокруг было закрыто ставнями. Мужчины несли ярко-желтые зонтики на длинных ножках, а женщины – фруктовые груды подношений в плетеных корзинах на головах.

Ему нужно было в противоположную сторону. Обойти процессию никак нельзя. Так что он, одинокий, в извечном противоборстве, в темной помятой рубашке, пытался пробиться сквозь них.

Если рассуждать логически, он мог подождать, пока они все пройдут, но поток казался нескончаемым. Глеб мог даже вернуться в тот хостел, но он двинулся вперед, будто не имея выбора. Пробирался через местных, задевал плечами, одна женщина и вовсе уронила с головы корзину, и ярко-красные яблоки посыпались по земле. Толпа взвилась гневными восклицаниями. Глеб все повторял: Sorry, sorry – и через этот шум он отчетливо услышал, будто кто-то сказал в его голове: «Зачем ты это делаешь, Глеб?».

Прозрачные глаза Светозара впились в его, и глаза эти на фоне белых одеяний казались чужеродными, словно НЛО в пустом поле.

Взгляд такой, будто тебя окунули в холодную воду.

Светозар берет его за руку почти ласково, по-отцовски, как ребенка, который отстал от него в супермаркете.

Толпа, естественно, огибает их.

– Я не пойду с вами.

– Тогда поплывешь, – строго отвечает ему Светозар. И он подчиняется.

– Сегодня балийский Новый год, ничего не работает, – первое, что услышал Сева, стоило ему закинуть на плечо холщовую сумку и прокрасться в коридор. – Никаких фруктовых рынков – весь город сейчас будет как один фруктовый рынок.

Кристина стояла на кухне словно злодей из второсортных шпионских фильмов. В руках маленькая чашечка эспрессо, рядом нарезан неспелый, на вкус словно мыло, манго. Сева уже знал манго на вкус, ему рассказали, что сейчас не сезон и ближайший месяц никаких спелых и сладких фруктов можно не ждать.

Кроп-топ, спортивные шорты, рельефный пресс. Сева долго гадал, свой ли он у Кристины или она усердно фотошопит на фотках. Вот она, готовая фотография, безупречная и в жизни, в утренней полутьме, идеально вписывается в композицию кухни.

Такие девушки не готовят. Не жарят мясо, не пачкают руки. Они нарезают салаты, фрукты, сервируют закуски к столу – это максимум. Ставят чашечки кофе и одну бискотти рядом. Такие девушки завтракают в кафе, забывают об обеде и ужинают с кем-то.

Сева почувствовал себя растерянно и напряженно сглотнул. Кухня – его территория и способ бороться с неловкостью. Окажись здесь Кристина, к примеру, за столом, он бы молча сварил себе кофе. Но она за стойкой. Фоткает свою чашку.

– Вы ведь давно с Глебом дружите, да? – спрашивает она нарочито миролюбиво. – Кофе остался в турке, хочешь?

– Да, можно. – Сева сбрасывает свою боевую холщовую сумку и садится за стол. – Как в «Бригаде»: «Мы с первого класса вместе». Но ты и так, наверное, это знаешь.

– Знаю? Почему же? – Она элегантно переливает кофе, легко и изящно. Сервирует и, как он и думал, подает ему.

– Глеб не рассказывал?

– Мы вообще редко с ним говорим. – Это звучит скорее как достоинство их отношений, чем недостаток. – О вас он почти не говорил.

– Правда?

– Да. – Она ставит перед ним чашку и садится напротив. – Так что можешь рассказать мне все.

– Ха-ха, да что рассказывать? – смущается Сева. – Школа, общий двор в Кузьминках, первые драки, нас раскидало по университетам, появилась Марго, затем и «Мясо».

– Так, значит, вы почти как братья?

– Братья? – Сева пытается проморгаться. Пробует кофе. Отвратительный. – Что-то вроде того. У нас щедрое прошлое.

– Наверное, бегали еще за одними девчонками.

Сева пытается скрыть неловкость, но Кристина улыбается еще шире. Он почему-то знает, что она его считывает. Назойливая и чужая паранойя Марго его не покидала.

– Спроси лучше у него.

– Меня не он интересует.

Сева смущается еще больше.

– Меня интересует, почему, когда все говорят о «Мясе», то говорят только о Глебе Фадееве?

Сева слышал этот вопрос слишком часто, чтобы на него реагировать. Его никогда не задевала слава Глеба, потому что сам Сева в славе не нуждался. Он радовался работе простого ремесленника, и те, кто действительно ценил «Мясо», ценили и Севины «безделицы», не жалея комплиментов. Сева больше переживал за Марго. Вот кто действительно вкладывал в этот проект титанические усилия. Это она нашла триста тысяч, чтобы дать взятку полицейским, когда на них уже в который раз пожаловались соседи. Это она после очередной драки взяла такси, поехала к байкерам на Воробьевы горы и предложила им работу. Это она затаривается дешевым алкоголем, выплачивает зарплату недовольным барменам, ведет переговоры с брендами, и вот ей никто прямо не говорит спасибо.

– Потому что он лицо, а «Мясу» нужно лицо. Потому что он основатель. Это… как его… стратегия бренда.

Кристина довольно улыбнулась, Сева пытался понять ее намерения. С места, где он сидел, открывался вид на пирамиду. Микроавтобусы куда-то грузили огромными толпами людей в белом, статую Светозара почти достроили.

– Э-э-э, как вы, кстати, познакомились с Глебом?

– Мы не знакомились. Я его высталкерила.

Ее честность обескураживала.

– Я давно положила на него глаз в «Инстаграме», ходила на «Мясо», но там до него не дотянуться. Решила сама связаться с «Мясом», трубку взяла нервная женщина, только в аэропорту я поняла, что это была Марго.

– Я столько раз предлагал ей нанять ассистента…

– А потом он выложил какую-то сторис, из какого-то бара, отметил геолокацию, я взяла такси, приехала, села за соседний столик и сделала вид, что он мне совершенно неинтересен.

– И он подошел?

Конечно, он подошел. Глеб всегда выбирал самых холодных и недоступных. Они еще в школе, будучи подростками, зависали на фуд-корте, и прыщавый Глеб, со своим несуразным пубертатным лицом, с азартом подначивал Севу: «Спорим, к этой подкачу?». И как бы Сева ни отнекивался (Глебу все равно нужно было не согласие, а просто зритель), он «подкатывал». К первокурсницам, тридцатилетним женщинам, матерям и подросткам (даже если они за одним столом). Границ не существовало. И каждая из них заливалась румянцем и если даже не поддерживала разговор, то всячески демонстрировала свое одобрение. Но тогда Глебу становилось скучно, и он уходил. Ни по одному из добытых телефонов он так и не позвонил.

– Разумеется. Стоило поморозиться еще больше, сам как миленький нашел меня в «Инстаграме». И тут случилось то, что происходит во всех историях любви.

– И что же?

– Он отреагировал «огоньком» на мою сторис.

Сева не мог понять, говорит ли она с иронией или с гордостью.

– Слушай, то, что говорила про него Марго, – это правда. Я его знаю давно, и Глеб – он вообще не парень, я в плане: он не умеет поддерживать отношения и…

– Он мне не парень, – холодно отрезала Кристина. – Он не любовь всей моей жизни, он не мой парень, он – мой контент.

Настолько беспощадно, что табун мурашек пробегает по спине. Кристина замечает, как нервно скачет взгляд Севы, как он интуитивно ищет глазами Марго, ищет немой поддержки.

– Ты же… – у него пропадает голос. Он сжимает кулак и смотрит Кристине прямо в глаза. – Кристина, ответь честно.

– С удовольствием.

Сева мнется. Ему почему-то страшно. Он спрашивает совсем тихо и даже оглядывается назад, будто ждет, что его схватит полиция:

– Ты же не была на последней вечеринке «Мяса»?

Она не понимает. Она ожидала чего угодно, но не этого.

– Новогодней? В «Телеграфе»? Тридцатого декабря?

Что-то не так. Его сразу хочется успокоить и утешить.

– Нет, Сева, не была…

Он расслабленно выдыхает и аж откидывается на спинку стула.

– А что? А что такого? Что на ней случилось?

– Случилось? Ничего. Мы просто… ха-ха. Забавная история. Облажались с плей-листом, звукарь еще налажал, это был провал и…

Он категорически не умеет врать.

– Пойду разбужу Марго.

Ну разумеется.

– Шесть утра, Сев, зачем ее будить?

– Да она попросила, хотела на работу пораньше позвонить.

– На работу позвонить?

– Ага.

Он суетливо спустился по лестнице, но в комнату Марго зашел тихо. Она лежала поперек роскошной двуспальной кровати, а сорванный балдахин валялся на полу.

Марго казалась удивительно организованным человеком, даже для мытья посуды создаст отдельную доску на «Трелло», но в ее личном пространстве всегда царил откровенный срач.

Севе даже не пришлось ее будить, Марго среагировала сама, сонно и недовольно разлепив глаза.

– Я боюсь, что Кристина знает.

– Знает что? – зевнула она.

– Она выслеживала Глеба.

– Сева, блять, шесть утра. Либо вали, либо говори понятнее.

Он сокрушенно опустился на кровать.

– Кристина стала расспрашивать о Глебе, о школе…

– Она просто ищет к нему подход, забей на эту суку. Зачем ты вообще с ней разговаривал? – спросила Марго уже куда бодрее и оживленнее.

– Послушай, она следила за Глебом. Так и сказала, что следила за его инстой, приехала по геолокации.

– Так уже куча малолетних прошмандовок делала, ничего особенного.

– Когда они начали встречаться, ты знаешь? До или…

И тут Марго наконец поняла, о чем речь. Вскочила с кровати, схватила майку и натянула на себя.

– Ты думаешь?.. – она ходила взад-вперед.

– Она же окончила журфак?

– Или маркетинг. Я не помню. Что у нее в шапке профиля?

Сева тут же полез в телефон.

– Маркетолог, – выдохнул он.

– У нее есть скандальные посты?

– Скандальные – это какие?

– Господи, дай мне телефон, – Марго вырвала «айфон» из рук Севы и стала агрессивно листать ленту. – Ты понимаешь, что для нее… это? Новые подписчики. Сотни, тысячи, может, даже миллион.

Он пытался себя уговорить, что его догадка – не более чем оплошность, паранойя, джетлаг и акклиматизация.

– Она сказала, что не была на последней вечеринке, может, мне просто показалось…

– Мне нужен ее телефон.

– Что?

Сева замер и уставился на Марго. Решительную и нервную.

– У нее все в телефоне. Каждый шаг, каждая мысль. Мне нужно проверить.

– Это вмешательство в частную жизнь.

– Она блогер, у нее нет частной жизни.

Они дружат уже пять лет, но иногда она его пугает.

Особенно когда садится рядом и берет его за руку. На самом деле в Марго скрыто много нежности, но она редко ее показывает, потому что это ее самое сильное оружие.

– Если это защитит Глеба… защитит нас… необходимо это сделать. Выкрасть ее телефон.

– Она из рук его не выпускает.

Марго еще больше округляет глаза.

– Если она скажет ему… Ты представляешь, что будет?

– Может, и стоит сказать?

– Мы пытались.

– Сказать прямо.

– Это убьет его. И уничтожит нас. Сева, надо обезопасить всех нас.

Они приняли решение. Он вышел из комнаты. Убитый, раздавленный, как каждый раз, когда приходилось вспоминать это.

Сева не мог понять своих чувств. Это было что-то вроде разрушительной скорби, когда казалось, что тебя разобрали на части и больше никогда не смогут собрать. Это были отголоски той боли, которую он почувствовал, узнав, что отец умер.

Сева остановился на веранде. Кристина сидела в AirPods, не отрываясь от телефона. Вдруг его способ спасения сам его нашел.

Разумеется, со стороны это могло выглядеть странно. Сева целеустремленно вышел с территории виллы и двинулся по тропе вниз. Принятое решение звало его, манило, и Сева просто шел на «метафорический» свет.

Немного недостроенная статуя Светозара хохотала и глядела на него, другое же лицо, которое протекало к его животу, изображало гримасу боли. Такое гипертрофированное, но живое, с каждой своей морщинкой. Стоит коснуться статуи – и она завопит.

Под небольшим навесом на полу валялись брошенные инструменты. Сева взвесил в руке молоток, почувствовал приятную тяжесть, ощутил металл, соприкасающийся с кожей. Замахнулся, так, играючи, ощущая, как понимание силы возвращается к нему.

Каркас из бамбука, сверху папье-маше. Странно, в первую ночь он думал, что там материал посерьезнее. Каркас был еще не закончен. Светозара начали делать с головы и остановились на пузе.

Он достал из чана с водой ветку бамбука, согнул и вставил между остальными. Получилось идеально. Сева уходил в свой медитативный транс работы руками.

Он никогда не питал иллюзий по поводу своей внешности. Лицо у него деревенское, глупое и одутловатое. Пришлось отрастить бороду. Борода для мужчины – как макияж для женщины. Глеб научил его ходить по барбершопам, а Сева научил себя зарабатывать на эти барбершопы.

С детства он любил мастерить. Первое воспоминание: воспитательницы хвалят его поделки из папье-маше, мама вешает его рисунки на холодильник. Вырасти он в другой семье – стал бы художником. Но он вырос там, где дача была праздником, где все радостно красили забор, а отец с гордостью мастерил стол и приговаривал:

– Мама жалуется, что мало комплиментов, мало цветов. Но вот мой язык любви – лобзик да ключ на шестерку. Все, кто не привыкнет к труду, вымрут, Севунчик, вымрут. Случись что, ты справишься, а остальные потонут.

Ему так часто это говорили, что Сева впитал мудрость отца и охотно верил: труд обезопасит. Труд всегда спасет. Отец передал ему дар и умения, благодаря которым мир станет радостным местом, благодаря которому Сева выживет.

И Сева провел отрочество в радости своих исключительных навыков. Строил скворечники легко и красиво, помогал даже слесарю – школьник, а уже со взрослым. Это Глеб придумал, чтобы Сева делал всему классу задания по труду за деньги. Дальше пошло черчение, Сева оказался и в этом хорош. Платили уже и девочки, и мальчики. Глеб складывал нажитый капитал в банку. Неделю тот хранился у него, потом – у Севы под кроватью. В отдельной тетрадке Глеб старательно записывал доходы.

Дальше стало интереснее. Уроки черчения закончились. Севу попросили починить самогонный аппарат, который какой-то восьмиклассник частями вывез с дачи. Сева научился чистить процессор, чтобы у девочек появился предлог приглашать его домой.

Сева пробивал себе дорогу трудом и руками. Для отца труд был способом проявления любви, для Севы – способом ее достижения. В мире гаджетов и приложений он стал особенным.

Но потом отца не стало. И Сева разозлился. Отец врал: труд его не спас. «Все, кто не привыкнет к труду, вымрет». Его лобзики, гаечные ключи, самодельные столы, подкрученные счетчики, карбюраторы и масло – ничто его не спасло. Получается, все эти мозоли на руках ни к чему.

Сева переносил это тяжело, как и следовало. Он был обижен. Отец ему соврал. Просто соврал.

Глеб приехал к нему ночью, сунул в руку биту и увез в отцовскую мастерскую, где они разбили все что можно.

Отец учил его созидать. Но отца нет, и разрушить можно все, даже его труд. Потому что труд, сука, его не спас.

Вдруг романтика его простой работящей семьи пропала. И когда началось студенчество, Сева понял: они не были особенными, они были нищими. Настолько, что успокаивали себя ретроградными сказками о работнике Левше.

Его семья ему осточертела. Безвкусная, жалкая, не умеющая зарабатывать и не умеющая тратить. Бесполезные капиталы, ненужные дачи, старые шифоньеры.

Глеб дал ему банку, которую они хранили со школы. Денег хватило, чтобы Сева смог уехать в Финляндию, а оттуда – в Швецию.

– Мы же машину хотели купить.

– Какую машину, Сев, игрушечную? Тут даже на машинку с батарейками не хватит.

– Но мы же договорились поделить все на двоих.

– Если я скажу, что уже взял свою половину, ты не поверишь, да?

– Не поверю.

Глеб тяжело вздохнул и рухнул рядом. Тогда их «Лаборатория» была еще в зародыше.

– Тебе нужно посмотреть другую жизнь, Сев. Очень нужно. Все эти тусовки студенческие – это ерунда. Эти деньги – вклад в твое понимание.

– В понимание чего?

– Что мастерская твоего отца – не твой потолок. Что ты не должен жить, как жила твоя семья.

Он с трудом принял деньги. Уехал в Питер, там на автобусе добрался до Финляндии. Сева был прав: эта поездка изменила его жизнь.

В этом путешествии ничего особенного не было. Никаких приключений, никакой красивой Финки. Спокойные скандинавские виды, цивилизованные города. Природа, люди. Сева, кажется, даже не заговорил там ни с кем ни разу. Он останавливался в хостелах, автостопил, питался где попало. Скандинавия оказалась непозволительно дорогой, и он влез в долги.

Откуда Глеб взял деньги – Сева не спрашивал. Тогда было не до этого.

Он вернулся. Жадный до Глеба. Последних три дня он постоянно думал о том, как его отблагодарит.

Сева встретил его на автостанции. Лицо опухшее, под глазом сверкает фингал, на переносице рубец. Глеб часто влезал в драки. В шуточные, чисто чтобы покрасоваться. Сева быстро его оттаскивал, а из-за его бороды и высокого роста никто не хотел втягивать еще и его. И Глеб обычно радовался своим боевым шрамам, выставлял их напоказ, но в этот раз выглядел виноватым.

Сева сразу понял, откуда взялись деньги. Глеб их не заработал. Одолжил не у тех людей и не смог вернуть.

– Не стыдно?

Сева вздрогнул, заново осознавая, где он. Он так увлекся папье-маше, своими воспоминаниями, что и не заметил, что рассвет давно закончился, а он уже не один.

Какая-то девчонка насмешливо наблюдала за ним. Красивая, потасканная, чужая. Чужая в глобальном смысле. Не с этой планеты.

– Да, извините… – Он сразу решил, что она какая-то сумасшедшая сектантка. – Я просто не удержался.

В ней было что-то вроде… хаотичной уверенности. Ехидный взгляд, осознание собственного безумия с мыслью «а что такого?».

– Он столько раз просил переделать ему лицо, что забыл о ногах, – она кивком указала на статую.

Сева понял, что сейчас только утро, а он все продолжает вести странные разговоры с не менее странными женщинами.

– Видишь, красные губы у него? Это чару.

– Что такое чару?

– Кровавое подношение. Вы, наверное, видели только цветочки да рис, но есть еще чару – кровь и сырое мясо.

Сева даже сделал пару шагов назад, когда понял, что кто-то действительно использовал кровь вместо краски.

– Они делают подношения не только богам, но и демонам. У балийцев странное понимание добра и зла. Демонов можно не только задобрить, их можно приручить. И они не чураются крови. В эти маленькие корзинки положат растерзанного цыпленка или оторванный от свиной туши кусок и украсят цветами.

Сева оглянулся на виллу, прикидывая, как ему лучше отступить.

– В этот раз великий Светозар, – она печально хмыкнула, – мое близнецовое пламя, вдохновился бхутой и калой. Два демона. Бхута с санскрита переводится как «нечистый элемент, из которого состоит тело», а кала – «время», «судьба» и «смерть». Для них это одно и то же. В его статуе собраны прообразы бхуты и калы. И, по легенде, если они вдруг рассорятся, хаос поглотит мир. Правители подземного царства всегда должны быть дружны. Кстати, еще они едят грешников, – говорила девчонка излишне весело.

– И почему он решил выбрать такие… прообразы?

– Все очень просто. – Она улыбнулась с явным наслаждением, глядя ему прямо в глаза. – Светозар хочет в себе это уничтожить. Нечистый элемент тела, а еще время, судьбу и смерть.

Сева сглотнул, пугливо огляделся. Статуя теперь казалась еще более жуткой.

– Такие статуи называются ого-ого, – она провела рукой по пузу, нежно, тыльной стороной ладони по второму расплывшемуся лицу.

– Ты давно на Бали, да?

– Уже пять жизней подряд.

Сева улыбнулся натянуто, пытаясь показать свое дружелюбие.

– На ретрите, да?

Она медленно покачала головой.

– Нет. Это ретрит на мне, – рассмеялась девушка. – И чего он боялся?

– Что-что?

– Ничего. Ты же из Москвы, да? – с какой-то жадностью спросила она.

– Ага. И ты, наверное, тоже.

– О-о-о, я из очень какой Москвы. Ты сейчас скучный, мне неинтересно. – С этими словами она резко повернулась, так что всколыхнулось белое платье, и быстро ушла.

Ноги Сева так Светозару и не сделал.

Зато Сева сам сделал ноги.

Светозар головой окунул Глеба в фонтан.

– В храм я тебя так не поведу.

– Да прекратите!

Светозар хохотал, держа его за шиворот, как маленького ребенка. Люди шли дальше, били в гонг и не обращали на них внимания.

– Не заслужил, не заслужил ты Меласти. Тебя в этой мажорной рубашечке не пустят, так что проведем по-своему.

– Да отпустите!

Глеб едва вырвался, а Светозар продолжал хохохать. Он просто схватил его и окунул в фонтан. Без прелюдий. Без… злости! Глеб опешил, не зная, как реагировать. Мутная зеленая вода стекала по подбородку.

– Вы больной? Что вы делаете?

– Следовать за божеством, чтобы смыть с себя несовершенства и несчастья, дурную энергию и принять в море святую воду амерту, – нараспев ответил Светозар и снова расхохотался. – Тебе, Глебушка, поголодать, очиститься и только потом в храм, с собой я тебя взять не смогу. Меласти проводят у океана и у святых источников, ты достоин этого – грязного фонтана при отеле.

Часть Глеба была возмущена, а часть – задета, будто все это имело какой-то смысл.

– Твоя амерта у тебя в бутылке.

– Да отъебитесь вы. – Он мог этого и не говорить. Его давно уже не держали. Глеб мог спокойно идти дальше к вилле, забыв об этом инциденте. – Я – не один из ваших сектантов.

– Ты хуже, Глеб, намного хуже, ты – моя проекция.

Больше всего его бесило, что через бред Светозара невозможно было пробиться. Непреодолимая стена чуши. Ему не скажешь «прекрати» или «что ты о себе возомнил?». Нет. Он упрям и заразительно самоуверен.

Глеб смотрел на него с какой-то долей обиды, чувствуя, как вода стекает все ниже и ниже по телу, под темную рубашку. Искал в себе слова и реакции, пока Светозар оставался таким же веселым и беспечным.

– Я не веду того, кто готов идти. Кто не готов – вот с тем случится путь.

– С чего вы взяли, что меня надо вести?

– Ты сам сейчас это сказал. Я знаю, что каждому такому мальчишке, как ты, нужно.

– И что же?

– Отец.

У Глеба дернулся глаз. Он нервно отхаркнул воду и пару раз шмыгнул носом, прискорбно отмечая: Светозар уже увидел его реакцию. Можно не притворяться, что эти слова его не задели.

– Не несите чушь.

– Что тебя больше оскорбило, Глеб? Что тебе нужно то же, что и всем, или что тебе нужен отец?

– Что вы чуть, на хер, не утопили меня в фонтане.

– Ты ко мне придешь.

– Приплыву.

Светозар рассмеялся.

– Быстро учишься, головастик.

– Вы в курсе, что вы больной?

– Я и есть здравый смысл, Глеб.

Глеб махнул на него рукой и решил идти уже наугад. Пойдет с остальным парадом, по фиг, лишь бы подальше от него. Но все-таки Глеб ожидал, что Светозар окликнет его, пойдет следом или ответит какой-нибудь колкостью, но ничего не происходило. Глеб одиноко продолжал идти, замечая, как поток людей сворачивает и поднимается выше.

Липкий пот, такой же стойкий запах. Черный цвет – это не для тропиков, из какого бы материала рубашка ни была сшита. Черный цвет – это вообще не сюда. В эти яркие джунгли, в чудаковатые храмы не менее чудаковатых монстров. Не в плетеные корзиночки с яркими желтыми цветами, даже не в эти рестораны с подушками на полу. Он всему этому не подходит, просто-напросто не подходит. Ни яркому небу, ни океану, ни песку. Ни улыбкам местным, ни яркой папайе.

Глеб шел по улице сгорбленным темным туристическим пятном, озлобленный и ядовитый. Бездомная собака увязалась за ним и молча семенила рядом. Бездомных собак здесь было полно. И даже они здесь отличались. На родине они косматые, крупные и однотипные, тут – какие-то чудаковатые. Видно, разные породы постоянно смешивались, так что получились странные гибриды. Пес, который его преследовал, худощавый, узкомордый, казался помесью длинноногой гончей и лабрадора.

Добраться до дома, стянуть рубашку, которая прилипла к телу, под ледяной душ и закрыться, закрыться, закрыться, навсегда и всюду. От всего сущего, от этого места, в котором Глеб чувствовал себя особенно… выделенным. Нет. Не так. Он не нашел еще нужного слова.

Что ему здесь определенно нравилось, так это каменные демоны. Все пучеглазые, клыкастые. Маленькие, большие, с вывернутыми челюстями. Аляповатые, смешные и пугающие.

Они вызывали отвращение, но продолжали его почему-то очаровывать. Может, потому что, пока на Глеба не свалилась его внезапная постпубертатная красота, он чувствовал себя таким же чудищем. Глазастик. Так его называли и мама, и одноклассники, и даже девушки. И какие бы дорогие кожанки ни носил, какую бы рубашку ни подобрал, внутри он продолжал чувствовать себя таким же комичным каменным пучеглазым демоном.

Глеб заходит в случайный храм, здесь они на каждом углу. Хаотичный, геометричный, весь из ступенек и мха, нелепые божества выглядят здесь органично. Храмы растут здесь как кусты, а сегодня воздух особенно плотный из-за благовоний.

– Я так хочу, чтобы в меня поверили, – говорит Глеб невыносимо устало, совсем не отчаянно, не чувственно. – Я так заебался.

Привыкший быть кутежником, вечным тамадой, питаться всеобщим вниманием и обожанием, он быстро научился все честное и искреннее оставлять на такие моменты безлюдья и одиночества. Но даже сейчас он все равно оставался в какой-то навязанной кем-то роли, будто за ним наблюдает кто-то невидимый и оценивает каждый шаг.

– Безотцовщина, лол.

Превращать каждый свой искренний порыв в бессердечную, пустую, бытовую иронию.

– Безотцовщина, лол, – повторил он, поражаясь, как слова Светозара, сказанные будто в шутку, попали точно в цель и стали распускаться с острыми шипами.

Даже эта черная рубашка – всего лишь символ прижившейся, как отрубленный палец к культе, роли. Глеб по-идиотски бесится сам на себя, стаскивает ее через голову, насквозь мокрую от пота, и громко дышит.

– Безотцовщина, лол.

Самое прискорбное – его травма такая простая, такая банальная, что даже смелости не хватает признать: она у него есть.

Он принюхался к отвратительному, душному запаху пота. Так пахнут нищета, метро в час пик, стеганая старая куртка и колючие свитера из детства. Так пахнут неухоженность, бесконтрольность.

– На хера я вообще сюда приперся?

Он задал этот вопрос, глядя в каменные глазища какой-то жабы или кабана, черт разберет. Он задал этот вопрос не себе, а всему острову, самому пространству. И остров ответил ему резким тропическим ливнем, который ударил словно по щелчку. Будто сбросили с неба боеголовки дождя.

Глеб расхохотался. Хотел душ – получай. «Бали – волшебное место, здесь желания сбываются как по щелчку, остров все слышит».

– Так, значит, так? Слышишь, да? – таким же тоном он говорит, когда кто-то из клуба пытается начать с ним драку. Есть эта стадия предраки, когда противника можно отпугнуть одной лишь интонацией. – Ну давай, давай, посмотрим, что ты можешь. Я хочу… я хочу… – Глеб стал задыхаться. Мысль не сформировалась еще в голове, но заполнила полностью легкие, не давая сделать вдох. – Хочу почувствовать. Что-нибудь. Хочу почувствовать, хочу искупиться, хочу, чтобы этот мудак…

Небо осветило вспышкой, а грохот стоял такой оглушительный, что он тут же закрыл уши. Первые секунды звук приглушенный, через пару минут сквозь шум воды он слышит охи с улицы и видит слишком яркий свет.

Глеб выскочил наружу, действуя инстинктивно, но, когда увидел, что произошло, еще долго не мог прийти в себя. Он истерично хохотал.

Бали его точно слышит. 

– И, значит, сначала ты сел к ним в машину…

– Господи, да почему ж ты не грузишься?! Что тут с вай-фаем?

– А предупредить ты не мог? Мы тебя обыскались!

– Да когда ж эти фейерверки закончатся?..

– У меня вся одежда провоняла этими благовониями.

– Никто выпить не хочет? Новый год же!

– На хрена ты сел в машину с этими сектантами?

– Кстати, я сегодня видел одну…

– И что, Сева, ты в секте теперь?

– А вы где были?

– Я думал, молния в меня попадет, это чудо, что мы решили остановиться.

– Да когда ж этот шум закончится?!

Они отгоняют демонов, а еще крутят их против часовой стрелки, чтобы у них закружилась голова.

– Может, вернемся на улицу?

– Леш, ты видел, какой дурдом там творится?

– Так это ж праздник! Да пойдемте!

– Мне этого столпотворения хватило! Еще молния эта…

– Поговаривают, что Светозара отметили боги…

– Демоны скорее.

– А че ты веселишься, Глеб? Не хочешь рассказать, где был прошлой ночью?

– А никто не снимал фейерверки? У меня телефон сел тогда.

– Я вся провоняла кострищем.

– Кто-нибудь голоден?

– Так, Леш, подожди, ты прошел церемонию Меласти?

– Ага, всю секту Светозара повели к океану, там до хрена народа было, и люди танцевали в трансе.

– К океану? Какому океану? Куда тебя увезли?

– Да я утром встал, меня в машину посадили, я думал, что…

Глеб со злорадным удовольствием откинулся на спинку стула, ощущая приятную тяжесть в руке от стакана виски. Медленно и тягуче, он планировал в эту ночь окончательно опьянеть, похоронив свои секреты под похмельем наутро.

В их болтовне, на вид сумасшедшей и нескончаемой, на самом деле таился способ разложить все по полочкам, весь этот безумный день просто поделить на реплики.

Сегодня Бали раскидал их по разным углам, чтобы собрать вновь, подтверждая, что между ними особая связь. О, Глеб прочувствовал эту пресловутую магию Бали.

– Подожди, так в статую Светозара попала молния? Офигеть! А в тебя попала? Вдруг у тебя открылись суперспособности? – Муть завелся так, что с ногами запрыгнул на диван.

– Не в статую, а в ого-ого, – с удовольствием поправил Сева. – Утром пришла пара людей, сказали, будут тащить ого-ого к пляжу.

– Это ж сколько километров отсюда? – фыркнула Марго.

– У них это что-то вроде паломничества. Я вызвался помочь.

– Дома остаться не мог?

– Ну чего, помочь же надо было. Они все мелкие, ты сама видела. Ну мы и понесли статую.

– Тоже мне крестный ход.

– Марго, ну дай он расскажет, – миролюбиво отозвался Глеб, поймав на себе ее озлобленный взгляд.

Сева аж засветился от удовольствия.

– Мы несли к точке старта парада…

– Нгерупук.

– Спасибо, Кристина! Так вот, начался ливень, мы решили его переждать, оставили статую у стены, пошли под навес, и тут! Молния! Прямо в Светозара! Он загорелся!

– Жалко, я не сняла.

– Я сам не мог поверить своим глазам! Стоял просто с открытым ртом, а напротив – Глеб.

– Ага, тогда вы с Глебом и пересеклись, – заметила Марго, ведя свой невидимый протокол.

– Да, дальше мы пошли вдвоем к параду. Как только я отошел, конечно, от такого. Статую все равно должны были сжечь вечером. А его человечки начали реветь и будто молиться.

– Да, дружище. Было жестко.

– Реально, метрах в десяти от меня молния была. Нас оглушило еще всех.

– А ты, Леш, в это время…

– Я в это время был на пляже, принимал какое-то странное крещение, затем познакомился с австралийцами… Вы видели, какой мусор вообще после этого Нового года? Все в этих корзинках, ступить некуда вообще! К нам подбежали местные, дали кастрюли, сказали бить – я и пошел бить. Так круто было! Они играли какую-то странную музыку, черт знает что это было, но я прям втянулся! Такая странная херня, как будто техно и фолк или не фолк, не знаю, я записал даже на диктофон…

– Отлично, Светозару это понравится.

– А ты все о работе, Марго?

– Во-о-от, – протянул Леша. – Я потусовался у берега, побил в кастрюли, поиграл с этими ребятами, потерял австралийцев, а автобус с сектантами уехал. Короче, я застрял там.

– Там – это где? Семиньяк? – с надеждой спросила Кристина.

– Да понятия не имею.

– Ладно, вернемся к нашим баранам…

– Как всегда, остроумно, Марго.

– Сева и Глеб были в Убуде, на главной улице, смотрели парад. Потом встретили Кристину.

– Да, мне сторис снять надо было.

– Вас никуда автобус с сектантами не увозил?

– Не, мы просто пару раз оглохли во время парада. Потом как раз встретили тебя на столбе.

– Я просто не хотела потеряться в толпе.

– Ты, господин комиссар, чего оказалась там?

– Оказалась и оказалась, какая тебе разница?

– Что-то ты темнишь, Марго.

– Кстати, Глеб, а рубашку ты где потерял?

– Так ее ж на мне разорвала безумная толпа. Они решили, что я один из демонов, и пытались меня уничтожить. Но потом увидели страшную ведьму на столбе и испугались, разбежались.

– Тамаду выключай.

– Здоровья молодым, – отсалютовал Глеб. – Точно еще выпить никто не хочет?

Был час ночи, а небо еще разрывали фейерверки. Этот день был переполнен шумом празднества и безумием. Вдали горели ого-ого, и от них поднимались столбы дыма.

– Окей, что было дальше, я знаю. Шум, толпа, праздники, Глеб нажрался, Кристина снимала свой блог.

– Это очень важно.

– Вечером мы встретили Лешу. Ты как добрался вообще? – спросил Глеб.

– Подвез кто-то.

– Уже не помнишь, кто?

– Какие-то немцы. Я просто ходил и повторял: Убуд, Убуд. Такси не брали либо цена была дикая. Мы застряли в пробке, добрались уже к ночи.

– И тут мы все воссоединились! – Глеб вскочил с места, размахивая стаканом. – Слились в единой оргии душ! Собрались вместе, как кусочки пазла! Остров нас свел!

– Ну правда, это ли не чудо, что мы все к вечеру нашлись сами собой в одной точке, не сговариваясь.

– Да-да, Крис, магия Бали, – хохотал Глеб.

– Кристиночка, Убуд – это крошечная деревня. Понятное дело, мы бы здесь пересеклись. А ты, Глеб, – Марго кивнула ему, – показывай зрачки.

Глеб рассмеялся, рукой коснулся глаза, скорчив гримасу и делая вид, что достает зрачки и передает Марго.

– Может, я просто счастлив?

– Может, ты просто долбоеб?

– Марго, я принимаю твой яд, – спародировал Глеб Светозара, и Марго аж скривилась, пока остальные хохотали.

Этот момент был суматошным и визгливым, но радостным. Они долго разговаривали, больше, конечно, угорали с какой-то ерунды. Вспоминали прошлое, и Глеб неожиданно осознал, что хотел вот такого: беспрепятственного общения.

– Да я говорю, есть магия Бали.

– Мне вот как раз сектантка говорила в машине, что Бали – это портал в космос. Из-за вулкана, что здесь другие вибрации…

– Леш, это у той полоумной другие выбрации, и я тебе скажу даже, в каком месте. Не ведись на эту хрень, будь умным мальчиком. Портал в космос. Пф!

– Леш, – позвал его Глеб.

– А?

– Ты – мой портал в космос!

Леша манерно отмахнулся.

– Засосал бы, но Сева рядом.

– Я все слышу! – Сева жарил на гриле овощи. Мясо, которое он купил вчера, уже стухло. – И уже ревную.

Марго закатила глаза и цокнула, чтобы привлечь внимание Кристины.

– Кристиночка, рыбка моя, да какая магия Бали? Это всего лишь маркетинговый ход, тебе ли этого не знать. Магия Бали – это просто всеобщая истерия.

– У меня здесь подружка в прошлом году, такой же скептик, провела эксперимент. Каждое утро она писала, что хочет. Например, хотела новые аирподсы. В тот же день у нее вырвали сумку, где были наушники!

– Вау! Вот это магия. Потом, наверное, вор вернулся и подарил ей новые аирподсы? – рассмеялся Глеб, приобнимая Кристину.

– Нет! Но через три дня она встретила парня, и он подарил ей наушники!

– Это называется магия вагины, а не Бали. – Хорошо, что это сказала Марго, а не Глеб, хотя он тоже хотел так пошутить.

– Да ну вас! – Кристина рассмеялась. – Верьте – не верьте, но она тут есть. И продуктивнее будет в нее верить. И загадывать желания.

– Дорогое Бали, исполни мое желание, чтобы все наконец-то начали нормально работать, – фыркнула Марго. – И? Что?

– Зря ты так. Тут мгновенная карма. А ты, Сева, что бы ты загадал?

– Наесться бы, – расхохотался он. – С этими смузи-боулами и тофу с ума сойдешь.

– А ты, Леш?

Леша мечтательно закатил глаза.

– Лучшую вечеринку в моей жизни! Или чтобы моя жизнь была нескончаемой вечеринкой! Или такую вечеринку, чтобы на ней говорили о небесах. На небесах только и говорят, что о той самой вечеринке на Бали, – мечтательно произнес он. – Или такой трек, чтобы…

– А ты что бы загадал, Глеб? – излишне серьезно спросила Кристина.

Он вяло улыбнулся, чувствуя, как внимание всех концентрируется на нем.

– Я бы загадал, – начал он серьезным тоном, заглядывая Кристине в глаза, – встретить демона! – и набросился на нее, принявшись щекотать. Кристина визжала, смеялась, а Марго в это время уже взялась за бутылку.

Звякнул ее телефон, и она отправилась к своей единственной любовнице – деловой переписке.

Письмо было от Светозара.

Светозар прислал им свое предложение о том, как отпраздновать День тишины.

«Вам повезло застать сакральный праздник. Ньепи – это день, когда мы отказываемся от шума внешнего, чтобы пережить шум внутренний, утихомирить страсти и найти гармонию с собой. На улицу нельзя выходить никому, кроме полицейских, прошедших ритуал Печаланги. Демоны ворвутся в мир, и нужно показать, что никого они не застали. В такой особенный день я хочу оказать особенное гостеприимство».

В особенное гостеприимство Светозара входила вилла подальше от цивилизации, чтобы было удобнее наблюдать за звездами. Две виллы в Чангу, одна – в Убуде и одна – в Амеде, на самом востоке острова. Выбор пал на последнюю, локация оказалась достаточно отдалена от огромного потока туристов: вилла располагалась у подножия самого большого вулкана Бали, а с другой стороны находился выход к тихому пляжу, где не было ни души. Впервые с момента приезда на остров Глеб проявил в чем-то инициативу. Больше всего ему хотелось тишины, а поэтому такой вариант устраивал его больше всего. Дорога от их дома в Убуде до Амеда составила около двух часов. Светозар предоставил им водителя, сообщил, что лучше в этот день ничего не есть и что необходимые продукты уже ждут на вилле. И он имел в виду не только папайю.

На столике в гостиной их ожидала подарочная корзина торжественного вида. Среди классического набора фруктов, цветов лежало несколько стеклянных бутылок воды без каких-либо этикеток.

– Ну что, сегодня самое страшное намечается, – Леша довольно потирал руки. Он схватил эту бутылку и сделал глоток.

– И что же? – Глеб рухнул тут же на диван, подвигал головой, разминая шею, и жестом попросил передать воду себе.

– Глеб, ну ты чем слушал? Демоны из океана вылезают ночью. Надо тихо сидеть, чтобы не привлечь их, – взбудораженно ответил Леша, беря бутылку воды в руки.

– Так, нужно срочно узнать пароль от вай-фая и решить, где мы будем ужинать. Сегодня готовить не вариант, Сева был за рулем, мы все устали, – строила планы Марго.

– Можем пойти в ресторан при ближайшем резорте либо заказать оттуда еду на дом, – предложила Кристина, которая уже успела принять душ и переодеться.

– Что-то как-то дорого все, – пробубнил Сева.

– Нормальные цены, – снова подала голос Кристина.

Марго так и хотелось поставить Кристину на место, но она решила, что лучше промолчать и воспользоваться способом Екатерины Великой. Просто набрать в рот воды.

– Как-то странно я себя чувствую, – сказал Леша и решил пойти к бассейну.

– Сегодня столько звезд будет видно, – протянул Сева.

– Да, представляю. Электричество на всем острове отключили, небо ясное.

– Я собираюсь уйти на пляж, – заявил Леша. Он как-то странно дернулся. Будто его ударило током.

– Да, конечно, так ты и пойдешь. Если поймают, в тюрягу на сутки, я с тобой носиться не буду, – быстро среагировала Марго.

– Я тоже на пляж хотел сходить, демонов ваших посмотреть, – добавил Глеб.

– Кстати, я бы не стала. Дело даже не в полиции, просто вообще немного страшно. Я тут слышала историю от одной балийки, которая мне маникюр делала, так вот, она рассказывала про своих друзей, которые на Ньепи ночью ходят на кладбища, там такая жесть творится… – сказала Кристина.

Ясное небо, на котором уже появились первые звезды, стало потихоньку затягивать. Огромный столб облака, целая гора, мерцающая молниями, надвигалась с океана.

– Как будто реально демоны идут, – пробормотал Леша, глядя на облако, что зловеще подползало все ближе и ближе.

– Никому не жарко? – тревожно спросила Марго. – Точнее, холодно.

Сева только обратил внимание на то, что Марго мелко трясется. У нее всегда тряслись руки из-за сигарет и кофе, которыми она и питалась, но сейчас ее действительно потряхивало. Глеб опередил Севу и положил ладонь ей на лоб, измеряя температуру. Сева, чувствуя неловкость, вернулся в гостиную и решил изучить подробнее корзину. Глотнул воды, проверил манго на мягкость.

Чувствовалось какое-то всеобщее напряжение, но никто не хотел подавать виду.

– Вдруг у меня вирус? – шепнула Марго, глядя с ужасом на Глеба. – Вдруг я заразилась и умру?

– Нет-нет, все в порядке. – Он криво и нервно улыбнулся. Марго на секунду показалось, что его зубы дрогнули, вытянулись, словно клыки. – У тебя нет температуры. Может, солнечный удар? Может, отравление?

Марго мелко закивала головой. Клыки Глеба все продолжали расти.

– Мне нужно отдохнуть. Поспать немного.

– Хоть бы этот демон сполз с неба, – услышала она тихий шепот Леши.

Она пугливо уставилась на небо. На секунду, даже меньше, она увидела огромное скользкое глазное яблоко, которое проскользило по небу. Марго чувствовала, как панически забилось ее сердце, так громко, что вытеснило все остальное.

«До кровати и спать. До кровати и спать», – твердила она себе.

Пока остальные оставались на лежаках у бассейна, она направилась в свою комнату. Шаги у нее были странные, неуклюжие. Ей казалось, что она снова училась ходить. Колени вело в сторону. Мышцы стали будто желе. Каждый шаг был мучением. Она не знала, сколько шла, держась за стенку, но ей казалось, что это длилось невыносимо и бесконечно долго.

Зайдя в ванную, она взглянула на себя в зеркало. Отчего-то ей даже нравилось, как она сегодня выглядит. «Магия Бали», как говорит Кристина: с лица ушли отеки, кожа засияла, повеяло юностью. Кажется, сегодня у нее даже был другой нос.

Тем временем во дворе Леша начинал беситься, то в бассейн запрыгнет, то на клумбу залезет.

– Муть, давай завязывай суету. Иди к нам чилить, – Глеб как-то по-отцовски подозвал его к себе.

Леша слез с дерева и подполз к ним, уставившись на небо, которое снова становилось ясным.

– Красиво.

– Ну да.

Каждые три минуты можно было увидеть падающую звезду.

– Ха-ха. Она мне подмигнула, видел? – Леша ткнул в кусок неба. Глеб активно чесал плечо. Сева молча смотрел в небо.

– С вами все в порядке? – настороженно спросила Кристина.

– А? Да. Супер, – отозвался Глеб. – Только звезды постоянно орут.

– Орут?

– Ты не слышишь?

– Что за черт?.. – шепнула Кристина. – Вы ничего не употребляли?

– Не-е-е, – протянул Леша. – Такое странное слово «употребляли», вы заметили?

– Утроба употребления у тропы урода, – расхохотался Глеб.

– Идиоты, – фыркнула Кристина и вскочила на ноги. – Я пойду, проверю Марго.

Кристине приходилось часто сталкиваться с наркотиками. Обезумевшие селебрити, шмыгающие носы, рвота в клубе. Она ненавидела наркоту. Ее бывший парень как-то на вечеринке решил, что он птица, и вылез в окно, в итоге переломав себе обе ноги. А когда она рассказала об этом его друзьям в надежде получить сочувствие, получила в ответ: «Так это ж обычное дело. Все так делают. Спасибо вообще, что выжил. У нас трое уже так скинулись, но в живых остались. В следующий раз закрывай окна». Кристина пообещала себе, что следующего раза не будет.

Если эти придурки употребили и не сказали ей, то это их вина. Она больше никого спасать не будет. Если о ком-то и стоит побеспокоиться, то о Марго.

Она стояла перед зеркалом над раковиной, едва заметно двигая шеей и загипнотизированно пялясь на свое отражение, ни разу не моргнув. Глаза ее были широко открыты, словно у зомби.

– Марго, ты в порядке? – осторожно окликнула ее Кристина.

Замысловатые движения Марго все продолжались. Казалось, что она ее не слышала. Через пару секунд, все не отрываясь от зеркала, Марго ответила:

– Да.

– Точно все хорошо?

– Все прекрасно. Я просто протекаю через зеркало.

– Ты употребляла что-нибудь?

– Что? Я совсем идиотка?

– Скажи, только честно.

Марго все никак не могла отвлечься от своего отражения.

– Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Кристина сделала глубокий вдох, не зная, что делать. Марго не отвлекалась, была предельно сосредоточена, но тупое выражение лица, совершенно нечеловеческое, будто у паршивой резиновой куклы, все не менялось. Кристина ощутила, как к ней подбирается страх. Заразный и липкий.

– Если вдруг страшно или плохо станет, можешь приходить ко мне либо к ребятам, они на улице. Надо найти апельсиновый сок, вызвать рвоту…

Но Марго даже ничего не ответила. Она так сильно была увлечена собой, что едва слышала то, что говорила Кристина.

Она вернулась в зал, нервная, дерганая и яростная. Слышала идиотский, сумасшедший гогот ребят с газона. Они несли какую-то чушь, громко и искусственно хохотали, словно роботы. Это было отвратительное зрелище, будто Кристина попала в палату умалишенных.

От скуки она покопалась в подарочной корзине и на самом дне нашла небольшую бумажку, словно визитку.

«Я знаю, что это легкий и травматичный путь, но на другие вы и неспособны. Я предлагал медитацию, но ваш скепсис оказался сильнее. Пейте воду маленькими глотками. Чтобы создать вечеринку, на которой каждый умрет и воскреснет, вам самим необходимо умереть и воскреснуть».

– Сукин ты сын! – взвыла гневно Кристина и тут же залезла в телефон, чтобы дозвониться до Светозара и высказать ему, что она о нем думает. Яростно набирая его номер, она прошла к воротам, чтобы наораться вдоволь.

Тем временем Глеб вернулся в дом, чтобы поставить телефон на зарядку, а когда вышел обратно во двор, уже окончательно стемнело. Из-за отключения света вокруг царил полный мрак.

– Кто-то соединил звезды, пока меня не было. – Глеб медленно опустился на колени.

Тонкие линии, как ветки метро, проходили от звезды к звезде. Маршруты сияющих дышащих точек. Все небо оказалось расчерчено, и в этом рисунке что-то крылось. Глебу казалось, он может узнать, что. Некая формула, суть, изящная математика, чертеж жизни.

– Так все это время у них был порядок.

Стоило ему это произнести, как звезды стали шевелиться, нити – стекать по небу. Глеб увеличил картинку, словно на телефоне. И в каждой линии он увидел еще сотни линий, они разбивались на фракталы. Он проникал в схему, падал прямо внутрь неба, расщеплял свет, раскладывал его на элементы. Тоннель из калейдоскопа. Все крутилось. Хаотично. Горки, синусоиды, вакуум, воронка. Стекает, разбивается, множится. Еще рисунок. Еще. Глубже. Сильнее.

У всего этого есть смысл. Эти движения не хаотичны. Это… Это какой-то шифр, уравнение. У всего есть порядок. Четкий алгоритм.

Но затем звезды завопили.

Огромное белое платье падало на него. 

Тем временем Сева уже медленно перемещался по двору, рассматривая растения и выискивая Лешу. Нормальность отключили словно по щелчку. Они разговаривали. Разговаривали, точно, лежали где-то рядом, а потом…

Потом трава начала дышать. Громко, с надрывом сопела. Так его бабушка сопела, когда он у нее ночевал в детстве.

– Бабушка! Бабушка! Не смотри на меня.

Огромное чувство вины вонзилось штыком, горячим железом стекало по горлу. Сева в ужасе закрыл лицо руками.

– Мне так жаль. Мне так жаль. Не смотри на меня. Мне так стыдно.

Сева вдруг почувствовал, что и земля сделала вдох и выдох. Он испугался. Вдруг он начал мешать ей? Вдруг она подавится им? Или втянет воздух вместе с ним?

– Простите. Простите. – Он поднялся на ноги. Листва вокруг оказалась слишком. Просто слишком. Ее стало больше. Всех этих пальм. Растений. Цветочков. Камешков. Травинок. – Леша! Леш, ты где спрятался?

Газон обхватил лодыжку Севы. Нет. Не обхватил. Лизнул. Засосал. Он пытался его съесть. Откусить лодыжку.

– Я овощ! Леша, слышишь? Я овощ!

Эта логика вспыхнула в его мозгу внезапно. Это какая-то детская игра. Чтобы его не съела природа, надо притвориться природой.

– Я овощ. Я овощ. Я такой же.

Он должен стать с ней одним целым.

Озарение рухнуло на него.

– Как же я сразу не увидел?

Все оказалось живым. Все. Постоянное живое движение, у каждой молекулы было сознание, каждая травинка имела свою историю. Вдруг Сева ощутил себя небывало «общим». Он продышался фактом, что любая единица этой Вселенной была столь же целостной, столь же важной, столь же насыщенной, как и он сам. За каждой скрывались боль и история, мысли, желания и страхи.

Это восхитило его. А затем наступило спокойное душещипательное принятие. Все оказалось правильным. Правильным. Абсолютно правильным и живым.

Кроме Глеба.

Леша угадывал мелодии во вдохе синеротого квадратного демона. Его холодная слюна тоже падала в ритме лучших треков.

– Ты на вкус как старое радио.

Он лежал в кустах на небольшой лужайке за бассейном, недалеко от системы фильтрации воды. Именно она в сочетании с шумом волн давала такой эффект.

– Тише, тише, – шептал Леша, слыша, как где-то вдалеке его зовет Сева. – Ты спугнешь. Знаешь, что все состоит из волн? И мы на самом деле волны? Звуковые волны в телесной оболочке. Кожа – тоже особо плотная волна. Музыка – менее плотная. Демон – волны, наоборот. Хорошо, что они вышли. Такие мирные, добрые демоны.

Марго вышла с опухшим мокрым лицом, она икала, не могла вдохнуть, а слезы все лились. Удушающий рев, содраное горло. Он берет ее в плен и бесконечно насилует. Этот плач не ее. Не ее часть. Она в плену. Что-то чужое душит ее. В комнате было темно, а дверь на улицу – чуть приоткрыта. Она присела на кровать напротив двери и смотрела, как ветер развевает плотные шторы.

– Пожалуйста, умоляю, пусть все прекратится. Я так больше не могу. Пожалуйста, умоляю. – Больше ей ничего не оставалось. Она мечтала, чтобы все это закончилось. И перед ней было только два варианта: хорошенько попросить или остановить все самой.

Этот мир, в котором она оказалась по щелчку, был ужасен. Он умирал каждую секунду, разрушался, грыз ее. Он был неправильным. Жутким. Все было до бесконечности уродливым. Она ненавидела свое тело, душу. Ощущала всю ее тяжесть и грязь, она знала ее на вкус. Потому что душа лезла вверх по горлу и пыталась выскочить из нее. У нее привкус пыли, хозяйственного мыла, плохого, дешевого виски, соплей и крови. Много-много крови.

На Марго все это время смотрели. Силуэт. Волосы. Темные волосы. Голова под странным углом.

– Ты виновата.

– Нет! – Марго завопила.

– Ты виновата.

Губы не шевелились. Не было губ. Следы от белой пены. Платье. То платье. Волосы. Повсюду были волосы. На следующий день она увидела длинный волос на своей кофте. Мокрые-мокрые волосы в сливе. Ее душа состоит из этих волос. В теле больше нет никаких органов. Только мокрые комья волос под кожей, оплетающие кожу.

Волос полз у нее по пищеводу. Марго коснулась своего лица. Губ нет. Носа нет. Лица нет.

– Ты виновата.

Это говорила не она. Все говорило. Звук шел отовсюду. Она лишь видела окно, да-да, это называлось окно, белую ткань падающую. Ее. Ее. Окно выходило на асфальт. На московскую улицу.

– Это твоя вина.

– Нет!

Марго завизжала и бросилась вон из комнаты.

Сева был счастлив найти Лешу. Он так радостно пытался поднять его с земли, что, не рассчитав сил, упал рядом.

– Слышишь?

– Слышу.

– А я ему просто говорю: не переживать. Я никому не расскажу, что демоны уже у нас в саду.

– Ну да. Правильно.

– Это же просто воображение.

– Да. Глеба нет, ты заметил?

– Заметил.

– А заметил, что его никогда не было?

– Не-е-е. Этого я не видел.

– Как можно увидеть, что его нет?

– Не знаю.

– Глеба не должно быть.

– Правда?

– Правда.

– Я могу попросить демонов забрать его, если ты хочешь.

– Трава его не примет.

– Еще трава?

– Все живое, а он – нет.

– А я живой.

– Живейший. Сверхживейший.

– Я всегда это чувствовал. Но боялся признаться.

– Я тоже боялся.

– А сейчас боишься?

– Ты спросил – и тут же забоялся.

– Осторожно, Сева. Твои волны напуганы, и они притянут еще больше страшных волн.

Леша поднялся на ноги и хаотично задвигался. Каждое его движение повторялось с помощью эхо. Леша – волна.

– Если я упаду, я буду падать бесконечно! – догадался Сева и поднялся на ноги. – Нам надо упасть.

– Надо! – радостно подтвердил Леша.

Сева вдруг ощутил себя всемогущим. Все стало таким безопасным и правильным. С ним ничего не может случиться. Он поднялся на хлипкий лежак и попытался взлететь.

Все, что успел увидеть Леша, – это красные брызги в бассейне. 

Звезды вопили, их крик впивался в голову. Крик был острым. Как шприц. Вспышки. Музыка. Это февраль. Определенно. Нет. Куранты.

– Марго, пожалуйста. Марго, спаси. Пожалуйста. Пожалуйста.

Небо отключили. Нет. Оно отвернулось. Все от него отвернулось. Он остался один.

– Глебушка!

Спасение. Оплот. Это всегда была она.

– Я все поняла.

Она счастливая.

– Это всегда был ты.

Он знал. Он знал.

– Это только ты виноват. Вы справитесь без меня.

Она встала с земли и вприпрыжку побежала куда-то вглубь сада, вероятно, хотела сказать то же самое Леше и Севе, но Глебу померещилось, что она двинулась к воротам, которые вели к выходу с виллы.

– Марго, стой!

Блаженная улыбка сменилась тревогой, а голос был тихим и хриплым. Странное ощущение, он почувствовал себя маленьким ребенком, которого внезапно бросила мать, на прощание помахав ручкой и сказав, что она скоро вернется за ним, но он-то знал: она не вернется.

Глеб попытался встать с земли, но понял, что намертво прикован. Он видел, как из земли стремительно прорастали корни, которые крепко обвивали его запястья и тянули вниз.

– Марго!

Он продолжал звать ее, сам того не понимая.

Это кислота. Всего лишь. Он принял. Он не виноват. Это все наркотики. Нет тут никаких корней, которые тянут его в землю. Он смотрит на небо, а оно все так же от него отвернулось. Он четко понимал, что видел только затылки звезд.

– Это не я. Это не мое. Марго. Пожалуйста. Кто-нибудь. Пожалуйста.

Светозар отправил Иоланту к своим знакомым на соседнюю виллу, тоже в Амеде. Там собралась вся его компания. Кто-то даже принес устройство для чистки ауры, которое выглядело как пылесос. Сказать, что они проводили День тишины в тишине, было бы сложно. Шум стоял такой, что балийцы невольно думали: демоны заселили это место и устроили там вечеринку.

Иоланта осталась во дворе одна, раскачивалась на качелях, которые были привязаны к дереву. Ей нравилось прислушиваться к шуму волн, надеясь услышать что-то необычное. В демонов она не верила, но с детским энтузиазмом желала увидеть то, что могло бы изменить ее мнение об их существовании.

– Осторожнее, качели-то ненадежные.

А вот и повод изменить. Один из друзей Светозара незаметно подкрался к ней сзади. Туша. У него было не тело, а туша.

– Вполне крепкие качели. Стальные, прямо как мои нервы, – холодно ответила Иоланта. Он давно клеился к ней, особенно когда представлялась удачная возможность и никто не видел. Но, судя по голосу, сейчас он был настроен серьезно.

– Хватит уже строить из себя недотрогу. Все мы знаем, почему Светозар все еще не выгнал тебя.

Его мерзкая усмешка выдавала все накопившиеся сплетни. Иоланту часто обсуждали среди друзей Гуру.

Ей не хотелось продолжать разговор. Она слезла с качелей, намереваясь вернуться в дом, но он тут же схватил ее за руку.

– Не спеши. Сегодня же особенная ночь.

Одним резким движением притянул к себе. Он был омерзителен. Под полтос, с грязной бородой, с бешеными глазами.

– Чем я хуже Гуру?

У нее был ответ, только вот говорить кому-то об этом не особо хотелось. Есть варианты намного проще. В ее стиле. Она просто сорвалась с места и побежала, куда подальше.

– Далеко не убежишь! Тебя там полиция схватит! – Он заливисто рассмеялся, махнув на нее рукой.

В темноте все видится иначе. Демоны позади, а значит, можно спокойно гулять. Иоланта шла по улицам, рассматривая темные закоулки, иногда поднимая взгляд к небу, ощущая полнейшее спокойствие. Одной лучше. Появились мысли о том, что неплохо было бы пойти на пляж. Вдруг встретит других демонов? Тех, о которых говорят местные.

Внезапно Иоланта услышала шум и звук свистка. Резкий свет фонарей и крики балийцев.

– Бля, – ругнулась она вслух и бросилась прочь.

Лай собак и шум становились все громче и громче.

Выбора нет. Так или иначе пришлось бежать в сторону океана. Полиция окружала со всех сторон. В конце узкой улицы она увидела других балийцев. Ей повезло оказаться совсем близко к воротам виллы с огромной территорией. Там тихо, темно, во дворе ни души. По крайней мере, можно найти где спрятаться.

Иоланта быстро перелезла через высокий забор и оказалась на чужой вилле. Полиция прошла мимо, пару раз посветив фонарями вдоль улицы. Выдохнув, она осторожно огляделась.

Пройдя мимо гаража, Иоланта вышла в сад. Заглянула осторожно в чье-то окно. И правда ни души. Вероятно, хозяева уже спали, но вилла явно не пустовала. На столе возле лежаков и бассейна стояла заполненная окурками пепельница, на траве валялись женские босоножки Prada.

– Идиот. Идиот, – слышит она чей-то шепот.

– Моя голова развалится на куски. Я умираю. Надо вызвать скорую.

– Если бы ты упал на сантиметр дальше, ты бы сдох. Надо было приложиться тебе виском о плитку. Дебил.

– Я умираю. Во мне не осталось крови.

– Я везу тебя в больницу, идиот. Чертовы наркоманы.

Иоланта услышала, как закрылись ворота, а затем грохот закрытых дверей автомобиля. Они уехали. Она тут одна.

Иоланта удобно устроилась на одном из лежаков и продолжила присматриваться к небу. Отсюда и Млечный Путь было видно, а звезды падали каждые три минуты, золотыми искорками загораясь над вулканом либо проводя холодные серебристые линии, словно мелом по небу.

– Марго!

Услышав чей-то голос, Иоланта вздрогнула и огляделась. Никого.

Она прошла вдоль бассейна. За ним находился еще один маленький сад, окруженный стеной из роз, ирисов и нарциссов. На траве лежал парень.

Со стороны он выглядел так, словно потерял сознание. Неестественная поза, руки странно заломлены. Набравшись смелости, Иоланта осторожно подкралась к нему, стараясь двигаться как можно тише.

Ближе и ближе, она уже видела, как медленно он дышит. Это было похоже на рисковую игру, только вот после мерзких приставаний и побега от полиции страх как будто отбили, оставив только интерес.

Она опустилась на колени позади него. Он что-то судорожно шептал, то и дело повторяя это словно мантру.

– Я так виноват. Если бы ты только могла простить меня. Сбрось на голову астероид. Давай. То, что я чувствую, – хуже. Намного, намного хуже.

Иоланта затаила дыхание, как вдруг, опершись на локоть, незнакомец привстал с земли и обернулся прямо к ней.

Момент, когда их взгляды встретились, оказался похож на разряд молнии. Нет, это не что-то романтичное или страстное. Иоланта была напугана. Таких пронзительных огромных глаз она, наверное, никогда еще не видела. Разве что у Гуру. Точно. Именно его она вспомнила, стоило парню посмотреть на нее.

В страхе она попятилась назад, не зная, как объяснить свое неожиданное появление. Здесь явно не ждали гостей.

Глеб, словно влекомый магнитом, двигался за ней.

– Прощаешь? – прошептал он, а на лице его появилась странная, несколько придурковатая улыбка.

Его зрачки были огромны. Иоланта тут же улыбнулась, забыв об испытанном минутой ранее испуге.

– Измененное состояние. Весело тебе, наверное?

Глеб кивнул и протянул ей руку.

– Ты один? Где твои друзья?

Голос Иоланты звучал так, словно она разговаривала с подобранным на улице щенком. Даже непонятно, что именно ее так умиляло в Глебе. Он поднялся на ноги и, взяв Иоланту за руку, повел ее в дом. Не говоря ни слова, стал доставать из холодильника фрукты и прочие «ништяки», как говорит Леша.

– Бери все, что хочешь.

Иоланта рассмеялась, а затем быстро прикрыла рот ладонью, осознав, что она слишком шумная. Будить остальных не хотелось – а они явно тут были не одни.

Решив воспользоваться случаем, она не стала сопротивляться гостеприимству Глеба и начала поедать «ништяки». Шоколадки, фрукты, круассаны – все, что Марго планировала оставить на завтрак.

– Классно, да?

В этот момент Глеб казался совсем ребенком. Остановиться их заставили грохот в комнате Севы и странный суетливый шепот.

– Твоя семья? – вопросительно прошептала Иоланта.

Глеб кивнул, снова взял ее за руку и потащил к бассейну.

– Ты их видишь красивыми? Или они от тебя отвернулись? – Он провел рукой вдоль Млечного Пути, пока Иоланта завороженно играла с ним в эту игру.

– Понимаю. Помню сама это состояние. Но то, что видишь ты сейчас, – это, конечно, словами не передать. Вообще если ты про эти созвездия, что соединяются между собой золотыми линиями…

– Ты тоже это видишь?

– По крайней мере, мы видим с тобой одинаково. У всех всегда одинаково. Сначала красивые звезды, а потом ты видишь чудовищ, которые разрывают твое тело на куски. Но то небо с сияющими золотыми созвездиями – такое даже Гумилев в свое время описывал. Нужно быть сверхчувствительным парнем, знаешь? Не каждый такое увидит, даже если десяток «марок» сожрет. Так что ты особенный. Как и я.

– Думаешь?

– Я это знаю.

Она улыбнулась и приобняла его за плечи.

– Ну здорово. Я рад. – Глеб придурковато улыбнулся, его глаза были устремлены в темно-синюю бесконечность, туда, где каждые три минуты пролетали метеоры.

Внезапно Глеб поднялся на ноги и стал раздеваться.

– Ты чего? – рассмеялась Иоланта.

– Хочу плавать. Идем со мной?

Голый, он залез в бассейн, который из-за отсутствия света походил на бездну.

– Ты идешь? – крикнул он довольно громко.

Она жестом попросила его быть тише и, сдерживая смех, огляделась вокруг: ей надо было убедиться, что никто не проснулся. Прямо в платье Иоланта осторожно погрузилась в воду, держась одной рукой за перила. Ее белое платье красиво переливалось в лунном свете, в этот момент она больше походила на сказочную нимфу.

Глеб мечтательно уставился на нее, держась пальцами за бортик.

А потом я вылезу из этого бассейна как мокрое чучело. Ты такой смешной.

– В бассейне кровь, – заметила Иоланта.

– Что?

– В бассейне кровь. Кто-то пострадал? Что тут случилось?

Глеб схватил ее за руку и притянул к себе.

– Воу, полегче, – Иоланта немного грубо, отчасти по-мужски рассмеялась. Такой грубый звонкий смех едва ли сочетался с ее миловидным, ангельским личиком.

– Я хочу тебя поцеловать, – прошептал он. Его зрачки были похожи на галактику.

Иоланта продолжала играть с ним, дразнить, отплывать, отворачиваться. В этот момент она чувствовала себя подростком, чьи чувства еще не были отравлены жизненным опытом.

– Ну почему?

– Ты о чем?

Глеб как-то грустно вздохнул.

– Почему все хорошее так быстро заканчивается?

– Я не знаю. Вот правда, сколько бы ни думала об этом – не знаю.

– Я хотел бы висеть над этой пропастью вечность.

– Но это только бассейн.

– Не имеет значения.

Они продолжали плавать по кругу, как две акулы, иногда догоняя друг друга и «жаля», как маленькие дети, которые играют в догонялки.

В какой-то момент Иоланта просто вылезла из воды, выжимая подол белого платья и протягивая руку Глебу.

– Давай помогу тебе, а то еще утонешь.

Когда они уже оба стояли на земле, в доме загорелся свет. На беззаботном лице Иоланты отразилась тревога. Чья-то невысокая фигура двинулась в сторону бассейна. В этот момент Иоланта направилась к воротам. В конце концов, через час уже будет светать.

– Куда ты?

Она молча шла, не обращая внимания на Глеба. Молчала, потому что боялась привлечь внимание.

– Ну не уходи. – Он пытался быстрее натянуть шорты.

Она уцепилась за ворота и с легкостью взобралась по ним. Раньше Иоланта часто сбегала с виллы Гуру, так что навык не исчез.

– Ну все. Я с тобой.

Глеб быстро начал взбираться за ней. Иоланта была уже по ту сторону забора. Через решетку она взглянула на него и улыбнулась.

– Ты такой хороший. Будь осторожен.

– Нет, нет, нет, я тебя никуда не отпущу в этот раз, я иду с тобой.

Он быстро перепрыгнул на другую сторону и побежал за девушкой.

Только, вместо того чтобы настигнуть ее, Глеб наткнулся на ослепляющий луч света прямо в лицо.

Балийская полиция продолжала патрулировать улицы и отлавливать редких нарушителей.

– Подожди! Как тебя зовут?

Его крик был таким тихим, она даже не обернулась, пока двое коренастых парней заламывали ему руки. Трип продолжался и набирал новые обороты.

– Кто-нибудь! Марго! – У него началась паника. Опять шум. Звук. Этот свет. Это танцпол.

Марго, Марго, Марго. Сколько бы рядом ни было девушек, он все равно продолжал звать ее. Она ведь придет. Даже если для этого надо будет спуститься в ад.

Ему казалось, что вечеринка продолжается.

Что она постоянно бродит за ним и, как яд, распространяется всюду. Даже когда полицейские запихнули его в камеру, Глеб продолжал слышать отбойное техно, а пространство вокруг мигало лазерным шоу. Он видел много, чувствовал – еще больше. Будто все эмоции, которые он испытывал за всю свою жизнь, увеличили на максимум и заменили ему каждый атом.

Уходит. Уходит. Уходит. Она ушла. Она его бросила. Бросилась.

Где-то там, за перебойной тусней, за тысячей тел, за танцами и реками алкоголя, происходило что-то страшное. Что-то, отчего нестерпимо хотелось отвернуться, но внутри нечто требовало бежать туда и решать, решать, решать.

Там происходило что-то жестокое, что-то несправедливое, что-то неразрешенное. И постоянно, постоянно, постоянно падало белое платье. И в своем бреду Глеб пытался пробиться туда, но люди стиснули его, стали отрывать от него по кусочку, а он все двигал локтями, пытался пробиться.

Вдруг он понял. Где-то там, за толпой, за вечеринкой, его убивали. Настоящего его убивали.

«Что же я скажу родителям? – первое, что пришло ему в голову. – Что подумают Сева, Марго? Почему никто не помогает? Меня там убивают!»

Полицейские периодически выкрикивали что-то на родном языке и били по решетке, пытаясь его угомонить. Остальные правонарушители спрятались по углам, наблюдая, как Глеб пытался отбиться от кого-то невидимого и постоянно куда-то рвался.

Он отрубился.

Когда к полудню по нужному адресу приехала Марго, деловая и презентабельная, в солнцезащитных очках, словно она какой-то тайный агент, Глеб лежал на полу. От него несло рвотой и по́том, он был ужасно бледным, но, завидев на входе Марго, улыбнулся, как обычно.

Дебоширство – его отличительная черта. Чтобы выжить в тусовке, она необходима. Глеб часто попадал в полицию, а Марго столько же раз его оттуда вытаскивала. Со скорбным, серьезным и безмерно усталым лицом. Все это уже давно стало как отрепетированный спектакль. Она говорит четко и громко, не снимая очков, и привела с собой кого-то из секты Гуру, чтобы переводил. С ней пытаются спорить – она повышает голос. Полицейским лень возиться с туристами, у них таких ошалевших Глебов штук по двадцать на дню. Отпускают его вполне спокойно.

– Моя спасительница, моя мать Тереза, – паясничает он. Глебу отчего-то весело, что ничего не меняется. Как в Питере его вытаскивала Марго, когда он подрался с диджеем, как в Москве (огромное количество раз), так и на Бали – все то же самое. – Дай я тебя обниму.

– От тебя воняет, отстань!

Она деловито прощается с переводчиком, тот улыбается, кивает и запрыгивает на свой скутер. Солнце болезненно бьет по лицу, у Глеба страшный сушняк и бесконечное желание вернуться в постель. Марго услужливо открывает ему дверь машины, он залезает на заднее сиденье, укладываясь на бок. Марго же садится за руль.

– Ты арендовала машину?

– Не хватало мне еще на байке разбиться. Потребовала у Гуру. Хотя водят здесь – просто ад. Но хотя бы по три часа не надо такси ждать.

Глеб с радостью обнаружил на дне машины пару еще холодных бутылок воды. Марго славилась удивительной предусмотрительностью и грозной заботой.

Он несильно понимал, где они находятся, который теперь час и что вообще происходит. Ему кажется, что последние часы растянулись на несколько жизней, а внутри все еще сидит паранойя: реально это или нет.

Он ткнул ее в плечо.

– Ты че делаешь, дебил? – Марго не отвлекалась от дороги. Движение было плотное и медленное.

– Проверяю, настоящая ты или нет.

– Я уже сама сомневаюсь, настоящая я или нет.

– Конечно, Марго, ты же сказочная женщина. Совсем нереальная. Со всем сама справляешься…

– Хватит льстить.

– А может, я наконец-то прозрел?

– А может, ты наконец-то заткнешься?

Глеб миролюбиво пожал плечами, жадно опустошил бутылку и почувствовал, как организм тут же среагировал ярким желанием выблевать из себя все.

– Светозар подмешал нам что-то в воду вчера, – устало сказала Марго.

– Я так и понял в какой-то момент. Наверное, какое-то ЛСД.

– Это пиздец. Как вообще такое можно делать с людьми?

– У него свои методы.

– Ты его оправдываешь? – разозлилась она. – Сука. Это было ужасно. Я никогда не чувствовала себя так паршиво. Это был ад наяву. Ад, который я не планировала переживать. Сева вообще в больнице.

– Что? Сева в больнице?

– Этот идиот прыгнул в бассейн и ударился виском. Гематома, сотрясение, кровищи было ужасно много. Слава богу, Кристина была в сознании и отвезла его в больнице.

– Значит, кровь мне не привиделась. Как я это упустил? Как он?

Они уже вернулись из больницы. Ему наложили шов. Его постоянно тошнит.

– Не зря я взял Кристину, скажи же?

– Ты идиот?

Он выбирает молчание. Марго не может поверить, что с ними это произошло, а самое ужасное – что Глеб нисколько не удивлен.

Марго никогда не ощущала такой боли, которую испытывает сейчас. Все мышцы трутся друг о друга, ее тело – сплошная боль. Голова готова взорваться. Она не хотела этого. И не хотела вчерашний трип. Она не хотела все этого видеть.

– Это было насилие. Откровенное насилие. Разве можно так поступать с людьми? Выбить их из зоны контроля и с головой окунуть в ад? Неподготовленных, незнающих, главное – не хотящих этого.

Она отвлеклась, когда увидела, как Глеб зажал рот рукой.

– Тебя тошнит?

– Все норм, – ответил он через паузу и открыл окно. Он высунул голову на воздух, но снаружи была только удушающая жара, от которой его стало мутить еще больше. Его мелко трясло.

– Скажи, если надо затормозить.

– Мы и так почти не двигаемся.

– Значит, блюй на того придурка, который впереди плетется.

– С удовольствием, госпожа.

Марго все-таки хихикает, и Глеб довольно улыбается. Рассмешить ее получается слишком редко.

– А как остальные? Расскажешь?

Она издает тяжелый вздох, бьет по рулю ладонями, думая, с чего начать.

– Леша едва двигается. Пьет колу литрами и держит мокрое полотенце на голове. Этот придурок расцарапал себе все колени и живот. Он решил прокатиться по плитке. Или на демоне, как он сам сказал.

– В стиле Леши. А ты как?

Марго долго молчит, неестественно и напряженно, подбирая слова. За нее Глеб переживал больше всех.

Он смутно вспоминает, как пытался найти ее в этом тумане, понять, как у нее дела. А потом… потом… Он нашел кого-то другого.

– Я видела другой нос.

Он не сразу понимает, о чем она, и смеется.

– Что? Как у Гоголя?

Он видит, как она смутилась, как каждое слово произносила через силу.

– Я заперлась в ванной и постоянно смотрела на себя. И… видела. Я только утром, на трезвую, осознала, что видела себя с другим носом, – хохочет Марго.

Она не будет рассказывать, что было на самом деле. О кожанной туше, забитой мокрыми чужими волосами, о криках, голосах, о силуэте за окном. Нет.

Глеб аккуратно садится и пробирается между сиденьями, чтобы стать к ней ближе. У Марго крючковатый, выразительный, типично армянский нос. И Глеб в жизни не догадался бы, что она его стыдится. По крайней мере, они никогда это не обсуждали.

– Ты хотела сделать пластику?

Она кивает.

– Даже отдельный счет завела. Представляешь? Откладывала деньги на операцию. Я с ума сходила. Все детство рыдала из-за него. Потом появились эти чертовы бьюти-фильтры в «Инстаграме». Я часами могла смотреть на свое идеальное замыленное лицо через фронтальную камеру, и чем дольше я на него смотрела, тем больше забывала, какая я на самом деле.

– Ты красивая, Марго. – Он хочет говорить искренне, правда очень хочет. Но Марго – это Марго. Она трудолюбивая, яростная, грозная, сильная, но слово «красивая» ни разу в этом списке не появлялось. Глеб никогда не думал о ней в таком ключе.

И Марго это чувствовала.

– Да просто… на долю секунды я почувствовала себя такой, какой, я думала, буду себя чувствовать, когда переделаю нос. Знаю, это звучит так по-бабски, так глупо, но… Я даже не знаю, какую аналогию тебе привести. У всех же существует это постоянное «если»: если у меня появится парень, то я буду себя любить, если у меня будет много денег, то открою свой бизнес и уйду с работы. Или… начну путешествовать. Вот этот нос и был моим постоянным «если».

– Но «если» – это твой нос, то что твое «то»?

Они выехали на узкую дорогу. В заполненных водой рисовых полях отражалось жаркое полуденное солнце. Мусор после праздника еще валялся вдоль шоссе.

– Не могу сказать, Глеб, просто не могу.

– Хорошо.

Ему даже хотелось добавить это светозаровское дебильное «Я слышу и понимаю тебя». Но он не понимал.

– Но затем все стало ужасно. Мне казалось, что я не контролирую свое тело. Что оно не мое. Мир стал совершенно другим, страшным… – она сделала глубокий вдох. – Я не знаю, как это описать. Это было отвратительно… – Она нервно облизнула губы. Ощущения вчерашнего дня остались в ней словно эхо. Иногда ей казалось, что ее тело до сих пор забито мокрыми волосами, словно ванный слив. – Ну а что было у тебя? Раз мы перешли на такие откровения.

Глеб пытался вспомнить. Никак. Марго везла их на виллу в Убуде. Знакомые уже улицы, все те же собаки. Интересно, что стало с той собакой, которую он встретил в храме?

На этом острове время шло как-то по-другому. Дни становились веками. В путешествии, наверное, всегда так. Глеб в какой-то момент завис в Испании на две недели, и тогда дни тоже были насыщенными, долгими, такими, что потом еще полгода с тоской вспоминаешь их в Москве. Но сейчас… Нет горячих испанок, дешевого алкоголя и пляжа. Только странная непонятная дичь.

– Сначала были звезды. Да… Я видел рисунок из звезд, потом они начали орать… – Нет. Он не скажет. – Мне казалось, что я заперт в аду из танцующих тел. Бесконечная вечеринка. Ну, знаешь, жесткая такая. Будто… Ох, даже не знаю. Помню, что еще постоянно извинялся и всюду, всюду видел это странное белое платье.

Марго внезапно свернула с обочины и остановилась так резко, что Глеб чуть не вылетел через лобовое стекло. Они уже почти въехали в город, и тот ответил недовольными сигналами автомобилистов.

– Белое платье? – с ужасом переспросила она. Марго глубоко и прерывисто дышала, будто у нее началась паническая атака.

– Марго, что случилось? Воды, может?

– Ты еще что-то видел?

– Что?

– Помнишь еще что-то?

– Я… – Он откинулся на сиденье и с трудом копался в воспоминаниях. – К нам никто не влезал на виллу?

Она медленно обернулась к нему.

– Что?

– Я разговаривал с какой-то девушкой, но, честно говоря, не совсем уверен, настоящая она или нет. Мы стояли на кухне, я дал ей еду. Потом вышли во двор, я погнался за ней, и тогда меня схватила полиция. Девушка в белом платье.

– Глеб, не было никакой девушки. Мы были на вилле одни.

– Ты уверена?

– Да. У нас есть сигнализация, и ребята никого не видели. Никаких следов взлома и проникновения. Да, была еда на кухне. Но это Сева все сожрал, он сам мне потом сказал.

– Значит… черт. А выглядела такой реальной. Ха-ха. Но я и думал, что она, скорее, мне привиделась.

– Как она выглядела?

– Тощая, загорелая, с длинными волосами, косичка какая-то. Я… не знаю, она будто на призрака была похожа.

– У нее были губы?

– Что?

– Забудь.

Руки Марго тут же закопошились в поисках сигареты. Они тряслись, зажигалка сработала не сразу. Она открыла окно, местный злобно постучал ей по капоту, принуждая к движению.

Марго явно на что-то решалась, пока нервно курила свою сигарету.

– Да ты можешь сказать наконец, что происходит?

Она молча пялилась в окно, нервно жевала губы, а в Глебе закипала ярость.

– Боже, как меня достало. Что случилось? Что за реакции? Ты вообще адекватная? Ведешь себя как истеричка.

Марго молчала, и это было самое сложное.

– Ты постоянно перемигиваешься с Севой, думаешь, я этого не замечаю?!

Все равно тишина.

– Ведете себя так, будто я маленький ребенок. Тебе напомнить, Марго, кто начал «Мясо»? Кто вообще вас создал? Ты бы сидела в этом чертовом ресторане и считала свои чаевые от жирных ублюдков… Твою мать!

Он не успел понять, что случилось, пока со всей злостью орал на Марго. В это время она молниеносно обернулась и… потушила сигарету о его руку. Глеб истошно заорал, хватаясь за ожог.

– Ебанутая истеричка!

– Ты нас сделал?! – зловещим шепотом переспросила Марго. – Ты? Нас?! Ты хоть, блять, представляешь, чем мы пожертвовали ради тебя? Что мы сделали ради тебя? Из-за твоих идиотских придумок, из-за детского поведения, Глебушек? Думаешь, я еще буду терпеть подобное? Нет! Ты неблагодарный, бессовестный, нарциссичный выродок…

Дальше он не слышал. Глеб просто хлопнул дверцей машины и выскочил на улицу, прижимая руку к груди. Ожог был крошечным, шуточным, но каким обидным. Будто его пырнули ножом в спину.

– Иди на хер! – крикнула ему через окно Марго, сигналя. – Иди ты на хер, ублюдок! Сил моих больше нет!

Она в бешенстве стала колотить по рулю, а Глеб все продолжал двигаться вперед, пыхтя от злости. Ему срочно нужны были алкоголь, кондиционер, Кристина – что-нибудь. Белое платье, россыпь звезд. Извинения Марго. Да! Ее извинения, сострадание и жалость. Сева или Леша, которые подтвердят, что она просто сука.

Но Марго проехала мимо, показав ему средний палец.

– Ты сука! – крикнул он ей напоследок.

Через пару часов раскаяние и бешенство Глеба обрели свою форму: ВИП-лежак в Finns Beach Club и несколько бутылок виски. 

Марго просит скинуть фотку моих туфель, в которых я была вчера.

Сева лениво поднял голову, щурясь от яркого солнца. Перед ним стоял кувшин уже нагретой естественным путем минералки с кусочками лайма и огурцов. Но он боялся пить, иначе его вырвет. Он вообще боялся двигаться, потому что и так картинка перед ним постоянно кружилась. Висок болел, голова у него теперь странной и неестественной формы, будто надулась с одной стороны. В руках он держит счет за медицинские услуги. Зря они не оформили страховку.

Он только заметил Кристину, которая устроилась в кресле с телефоном в руках. Она радостно проверяла статистику, директ и считала лайки, но с куда большим удовольствием смотрела убогие серые сторис своих подруг, оставшихся в Москве.

– Что? Зачем? – едва проговорил Сева. Тело разваливалось на кусочки. В горло кусок не лез, он завис на грани какой-то дремоты. Перед глазами еще мелькали грязная больница в Амеде и медсестра с пухлыми руками и грязными ногтями. – Она Глеба забрала?

– Так спроси у нее, – недоуменно ответила Кристина, взглядом пытаясь найти свои туфли. – Может, у Марго фетиш какой-то?

– Не, не знаю. Про фут-фетиш не знаю. Господи, как же я задолбался. – Сева поднялся на ноги, продолжая ощущать невероятную слабость в теле. Покружил по кухне, потыкал пальцем в манго, проверяя, насколько оно спелое. – Ты вообще как?

Кристина смерила его раздражающим взглядом.

– Я записала двадцать яростных голосовых сообщений Светозара и до сих пор не услышала ответа. Думаешь, я хотела все это контролировать? Может, мне по чистой случайности и повезло, но, прости, Сев, я не записывалась в няньки.

– Кажется, вечер ты провела в стиле Марго. Спасибо тебе, что отвезла меня в больницу. Кто знает, что бы случилось, если бы ты тоже выпила эту чертову воду. Вообще будет нам урок проверять корзины на наличие записки.

Может, Севе всего лишь показалось, но Кристина, кажется, смутилась.

– У Марго просто дикая мания контроля. – Звук еще одного уведомления. – Теперь она спрашивает мой размер ноги. Ха.

– Может, хочет купить тебе новые туфли?

– Если только испанский сапог.

Сева удивился. Он не знал, что Кристина в курсе того, что такое испанский сапог. Она непохожа на ту, которая что-то знает об орудиях пыток инквизиции.

– Вообще не понимаю, чего вы ссоритесь.

– Я тоже не понимаю. У Марго вообще когда-нибудь были подруги?

Сева рухнул за барную стойку и приложился щекой к холодному камню столешницы.

– Не. Только сестры и всякие двоюродные сестры. Марго всегда возилась с нами.

– Вы вообще неохотно впускаете новых людей, да? Разве что Леша – исключение, как я поняла.

– Леша – универсал. Ха, как-то пошло прозвучало. Леша ненапряжный, он куда угодно впишется.

– И, видимо, так же легко и выпишется. Куда он вообще делся?

– Сказал, что погонит в Чангу. У него с утра было что-то вроде панической атаки, он хотел развеяться. А насчет Леши: не, не выпишется. Я его знаю.

Кристина заливисто рассмеялась.

– Сев, я пережила кучу компаний. Я тоже звала своих друзей семьей и представляла, как наши дети будут кидаться песком друг в друга. Я тоже думала, что вместе везде и навсегда. Мушкетеры мушкетерами…

– Не начинай даже, ладно?

Она пожала плечами и снова уткнулась в телефон.

– У меня пост об этом есть – почитай.

Сева устал, ему все надоело. Не только Кристина, даже солнце. Его ужасно бесило его вареное состояние, а еще больше – что он ничего не может с этим поделать. Он вернулся в комнату, включил на всю мощность кондиционер, перешагнул многочисленные Лешины вещи и рухнул на постель. Где-то в глубине простыни завибрировал телефон.

– Кто-то был на вилле кроме нас?

Это звонила Марго. Голос звучал до ужаса нервно.

– Что вообще случилось? Ты забрала Глеба из участка?

– Сева, милый, ответь, пожалуйста, на мой вопрос. Кто-то был на вилле кроме нас? Ты видел кого-нибудь?

Сева настолько опешил, что уже начал сомневаться в том, что видел. Он прокрутил в голове странную ночь, пытаясь найти хоть что-то подозрительное.

– Я никого не видел. Не считая говорящей травы. И страшных волн.

– Можешь у Кристины спросить? У Леши?

– Леша поехал в Чангу. Кристина, я думаю, сказала бы, если бы кого-то видела.

– Может, ты видел кого-то под веществами и подумал, что это бред?

Сева снова напряг мозги.

– Нет. Не особо.

– Шума подозрительного не слышал?

– Только дыхание демона и шепот травы, – рассмеялся он, но понял, что Марго сейчас не до смеха. – Маргош, что происходит? Что с Глебом? Почему ты стала у Кристины спрашивать про туфли?

Долгая нервная пауза на конце провода.

– Глеб бродит где-то в Убуде, мы поссорились, я его высадила…

– Да что ж…

– …развернулась и вернулась обратно на виллу в Амеде.

– Что? Зачем?

Как же его это все достало. Что за тупые интриги, он не подписывался на это.

– Поискать следы. Тут только уборщицы, пришлось звонить Гуру, но меня пустили.

– Какие еще, на хер, следы?

– Глеб ее видел. Видел Ливчук.

Сердце тут же заколотилось, да так, что Сева испугался, что его снова накроет трип. Комната перед ним закружилась, а воздуха стало резко не хватать.

– Что ты вообще несешь?

– Глеб рассказал, что видел какую-то девушку. Белое платье, косичка, загорелая.

– Тут половина таких.

– Да, но на вилле никого не было. Я проверила даже следы на земле. Все проверила. Никаких новых вещей, следов взлома, погрома. Ни-че-го.

– Она ему привиделась?

– Да, похоже на то. Я устала, Сев, капец как устала. Это очень стремно.

Марго надолго замолчала.

– Мне тоже казалось, что я ее видела. Но это был бред. Я знаю.

Он не знал, что сказать.

– Разве ты не этого хотела? Я читал, что кислота помогает при…

Марго бросила трубку. 

Леша – ангел. Глеб в этом не сомневался. Только вместо крыльев у него байк, широкая улыбка и ожоги на плечах.

– Глеб-Фадей, погнали в Чангу, потусуемся. На хер этот Убуд.

– Солидарен, на хер. Откуда в тебе столько энергии вообще?

– Не знаю. Не хочу просто дохнуть в Убуде.

– Ну и правильно, Леш, давай не дохнуть вместе.

Десять минут назад он яростно пинал камни при каком-то храме, купил себе воду и снова какую-то алкогольную бурду, а Леша из ниоткуда, подарок Вселенной, затормозил прямо перед ним и гостеприимно подвинулся ближе к рулю, чтобы они могли поехать куда подальше от всего этого.

– Я покажу тебе настоящий Бали, а не эту эзотерическую херню с джунглями.

И они поехали.

– Как тюрьма, уголовничек?

– Потрясающе. Лучше всяких вилл.

– Ха-ха. Напряжно у нас как-то, тебе не кажется?

– Мысли мои читаешь.

Через сорок минут они проехали по узкой улочке к пляжу. Храмы сменились хипстерскими бургерными, бутиками и прочими признаками цивилизации. Даже народ в районе Чангу казался веселее, чем в Убуде. Глеб все чаще видел жизнерадостных серфингистов и девушек в купальниках, и никаких людей в белых одеяниях и всяких просветленных с пучками на головах. Ни одной статуи, храма, рисового поля или еще чего. Сельская дорога да виллы плотничком, словно они оказались в деревне. Ближе к пляжу, конечно, начались все прелести курортов. Заведения, супермаркеты и рекламные баннеры клубов. Русской речи даже стало больше.

Больше всего Глеба привлекла вывеска World’s Beach Club. Заметив баннер еще на середине пути, он отметил, что сейчас это то, что ему нужно. И Леша, как чувствовал, привез его туда. Правда, он собирался дальше двигаться к пляжу, но Глеб упорно тащил его через длинный соломенный навес, где их обыскала пара охранников.

– Да давай тут зависнем.

– Да тут пафосно как-то, я вообще думал с серферами потусоваться.

– Я могу сам в баре остаться, а ты иди к серферам.

Сервис тут оказался что надо. Их встретили красивые тонкие балийки в униформе, спросили про бронь, выложили список всех услуг. Это была любовь с первого взгляда. Огромная диджейская стойка, черно-белые лежаки с фирменными голубыми полотенцами. Бары, рестораны, пальмы. И люди. Бухущие британцы, красивые телки, прям как с «Инстаграма». Всюду смех и запах хлорки. Играл отбойный клубняк. Пара девчат в бикини одиноко кружила на танцполе, пока накачанные, покрытые маслом мужики следили за ними. И у каждого в руках по пиву.

Глеб без зазрения совести заплатил за ВИП-лежак, получил свое полотенце, с удовольствием проследовал за хостес, слушая о всех благах Finns. Ему тут же принесли холодную воду, меню и даже расстелили полотенце. Он наслаждался роскошью, ощущая, что наконец-то оказался на своем месте. Леша же выглядел весьма потерянно и с тоской посматривал на пляж.

Глеб тут же заказал кувшин водки с арбузом. Им разлили на двоих. Их лежак находился прямо у бассейна, давая шикарный обзор на девчонок, которые позировали для фото, показывая лучшие части своих тел.

– Серьезно, вы с Марго так переругались?

Он пил свою холодную водку, лениво листал меню и чувствовал, как каждая клеточка тела утопала в заботе официантов и роскоши Finns. Сердце билось в такт с клубняком. Полотенце нежно ласкало кожу. Им даже выдали какое-то масло для загара, черт пойми, что это. Но Глеб балансировал на грани искреннего счастья. Именно этого он ожидал от Бали.

– Прикинь, у нее вообще крыша поехала.

– Слушай, да я на самом деле завидую.

– Чего завидовать?

Леша скромно заулыбался.

– Ну… она же так заботится. Вот это ее: «Леша, блять», – передразнил он. – Она же так показывает: вот, мои придурки. Мои любимые придурки.

– Какой ты мудрый-то, Леш, – расхохотался Глеб, прижимая его к себе и трепля по светлым кудрям. – Прямо Будда.

– Кстати, о Будде. Я так угораю, – Леша ткнул пальцем на единственную вещь, которая напоминала, где они на самом деле находятся. Статуя Будды стояла прямо перед танцополом, с мягкой улыбкой наблюдая за танцующими эскортницами. – Так смешно. Я не могу. Это как распятие в стрипклубе поставить.

– Ха-ха, реально, – Глеб отсалютовал Будде. – Завис бы я здесь навечно, так же улыбался бы. Вот это мой отдых. Моя тусовка. Мои люди. А все эти сектантские приблуды, просвещение, храмы – дичь какая-то.

– Не знаю, я иногда кайфую от местных. Все эти их традиции, праздники. У них что ни день, то праздник. И музыка местная. Такой дисгармон, но че-то прям бьет по душе, понимаешь? А еще они все добрые. Смотрю, пацаны играют на своих ксилофонах, черт пойми, что там. Замечают, что я слежу. Ну, я думаю, все – ща погонят. Но нет, позвали к себе. Я играть ни черта не умею. Чисто бью по барабанам в такт, а такой ка-а-айф. Нереально просто. Мы и словом не обмолвились, а все радостные, все понимают. Как дикое пламя какое-то.

– Завидую я тебе, Леш, ты такой простецкий. Ты всю жизнь как этот Будда.

– Да ладно тебе, Глеб, не надумывай.

– Вот ты тот, кто реально получает удовольствие от жизни. «Мясо» для этого и задумывалось. На кого ни плюнь, все в депрессиях, в биполярках. В Москве разговоры только о панических атаках и психотерапевтах. Настоящий москвич в любой комнате найдет четырнадцать орудий для самоубийства. Я даю им «Мясо»: вот, задумайтесь, посмотрите, пробудите дикую радость, детскую такую, инфантильную. Вот ты в детстве прыгал по диванам?

– Да я до сих пор прыгаю.

– Во-о-от. Я это ощущение и пытаюсь дать. Все круто, классно, наслаждайтесь. Присутствуйте. Вам завтра на работу, сессию сдавать, с девушкой ссориться. Вот вам жизнь, которая сама как отдых от жизни.

– Капец, ты, Глеб, философ.

– Да ты бы знал, ха-ха-ха…

– Я вчера правда так перепугался.

Леша стал заламывать руки и нервно пялиться в пол. Глеб его никогда таким не видел.

– Сева, наверное, из-за меня прыгнул. Я помню, как вода стала красной. Помню, что купался в крови, но… Я даже ни о чем таком не подумал, – он поднял на Глеба свои огромные детские глаза, словно вымаливал у него прощения. – Я и не догадался, что он был в опасности. Он мог погибнуть из-за меня… Просто из-за того…

Глеб порывисто его обнял. Он вдруг осознал, что у Леши невероятно хрупкое и мальчишеское тело, чувственная «голубиная душа», как говорила учительница по литературе. Невыносимо было смотреть, как привычно веселый Леша страдает.

Вдруг он замечает движение белого платья от ветра. Кто-то вдалеке, у кромки волн, ходит в белом платье. У Глеба автоматически возникает желание перепрыгнуть парапет и кинуться на пляж, забыть о своей водке с арбузом и полотенце.

– Ты чего, Глеб?

Он всматривается сильнее, но понимает, что девушка была выше, чем…

– Ты вчера ничего странного не видел?

– Нас накачали, конечно, видел. Демонов там…

– Не. У тебя было такое, что ты видел что-то настолько реальное и нереальное одновременно, что аж страшно, что аж?.. – Глеб решил налить себе еще. Ему было неуютно про это говорить. Он хотел запихнуть эту мысль куда подальше и не вспоминать, будто сон. Не страшный, нет-нет, сон приятный, такой приятный и обволакивающий, что потом не можешь проснуться.

– Знаешь, я как-то нажрался так, что мне казалось, будто моя собака начала разговаривать. Умно прям так. Я один жил, а она сидит, смотрит на меня и такая: «Леша, Avicii – гений. Да, иногда у него чисто EDM-стиль, но он и кантри не пренебрег. Avicii – гений, мир музыки не мог его гений вынести». А потом собака стала мне советовать, как лучше свести трек. Прикинь!

– Леш, у тебя никогда собаки не было. Ты эту хрень больше никому не рассказывай.

– Ха-ха! Точно! Собаки ж не было. Ну, я это о том, что разное бывает. А у тебя что было?

– Девушка, – с достоинством ответил Глеб. – Какая-то просто нереальная девушка. Как нимфа, ангел, я не знаю. Боже, такая пошлость. Ха-ха. Ну, я не знаю, как тебе ее описать. Понимаешь… Я с такими не сталкивался. Она будто смотрит на тебя, и душу наизнанку, и видит, как рентгеном. И понимает тебя моментально, каждый вдох твой понимает, а сама при этом – непонятная. Загадочная. Нет. Не то. Это что-то… Как динозавры в детстве.

– Как динозавры?

– Ну, знаешь, когда мелкий, видишь динозавров и такой: «Не может быть, чтобы они существовали! Не может быть!». Я должен узнать о них все, не ради информации, а чтобы убедиться, что они были настоящими. Ели что-то, срали как-то, спаривались. Жили в такой эре и нападали на вот этих. Вдруг такой азарт, такое любопытство. И вот я смотрю… Смотрел на нее и думаю: как же я хочу понять, что ты такое. Как ты мыслишь, как ты любишь, как ты чувствуешь. Что ты такое? Что-то совсем мне непонятное, такое сложное, такое мощное…

– Вот это ты, конечно, романтик.

– Но, скорее всего, я ее просто придумал, – он пытался сказать это весело и играючи, таким тоном, который бы звучал гармонично с этим местом. Тоном безопасным, забавным и легким, тоном «у меня все в порядке, и с головой моей все в порядке».

Глеб пьет больше и больше, почти без перерыва, потому что, проснувшись в тесной камере балийской тюрьмы, первое, что он сделал, – стал взглядом искать ее. И когда он смотрел в окно автомобиля или по сторонам, когда они ехали на байк, он продолжал ее искать. Ему казалось, что в нем вчера что-то незаметно сломали, а может, внедрили что-то новое, чужеродное. Будто в нем появился страшный вирус, который разъедает его и меняет до неузнаваемости. И Глебу остро необходимо что-то знакомое.

Он искренне любил алкоголь. Потому что алкоголь универсален. Он везде один и тот же. На Бали, в Москве, в Барсе. Коктейли, где больше льда, чем виски. Чертовы лонгайленды, адские коктейли из всего и сразу. Глеб просто хочет почувствовать себя как дома.

Его дом – не запах сырников, не мамины крики и даже не стационарный компьютер в проводах, в его доме нет старых школьных альбомов и сохранившихся фигурок из «киндера». В его доме нет ничего знакомого. В нем пляшущие тела, музыка и вибрация, которая проходит через позвоночник и все органы. В его доме два кубика льда и виски на два пальца, а если совсем плохой виски, то еще вишневый сок. В его доме все случайно, безумно и открыто. Глеб очень хочет домой.

– Знаешь, Глеб, насчет той девушки… В таком состоянии подсознание общается с нами без преград. И, возможно, оно просто слепило из того, что было, то, что тебе нужно.

Нужно ли ему то огромное чувство вины, которое он испытывал? Влечение, любопытство – да, все это присутствовало. Но связывало его с ней именно невероятное чувство вины и хаотичное, застрявшее в нем желание искупления.

Он утопит его. В хлорке, в бассейне, в зоне ярких бикини. Будет подзывать официанта снова и снова, уже потеряет Лешу, потратит депозит. Вдруг к его лежаку присосется еще пара инста-див на вкус и цвет, их сладкий хохот перебьет музыку. В танцах – точно, в нелепых танцах он себя забудет. Потеряет. Раскрошит себя на сторис, растратит себя на крики в толпу. Ему необходимо вспомнить, каково это – быть дома.

– Я создал «Мясо», понимаешь, я? Это я придумал. Это я дал. Это мое. Мое. Мое.

Ему казалось, что он говорит это Леше, а оказалось, что кому-то похожему. Будда за всем наблюдает и так же улыбается.

– Давайте еще шампанского, ладно? – говорит он совершенно безрадостно, деловито, будто заказывает новую канцелярию в офис. – И вашей херни с арбузом и водкой.

Он падает в бассейн и, двигая руками, стремится ко дну, к абсолютной тишине. Он видит вокруг себя только чужие ноги и плавки. Будто снова стал маленьким, совсем ребенком. Вот его магия Бали. Вот она.

Он доживает до заката, до адски красного солнца, которое множится океаном и мокрым зеркальным песком. Цвет растекается всюду насыщенной красно-фиолетовой мазней, облака подсвечиваются. Люди выстраиваются в ряд. Фоткают.

Глеб настойчиво пытается поставить в воображении рядом с собой Кристину. Она сделала бы фото, конечно, попросила бы его. А потом сняла бы его для лав-стори. Вот он, идеальный, в темной рубашке, таскает ее на руках. Вот невообразимая цифра лайков. Но ему это не нравится. Ему даже обидно, что он смог с такой легкостью понять, что происходило бы, окажись она рядом.

Марго его отсюда уже вытащила бы или села бы, недовольная, за барную стойку. Марго не для закатов. Кристина для «Инстаграма». А кто ему нужен для жизни?

Его инста-дивы, безликая команда поддержки, которых он отличает только по цвету купальника, фоткают закат, охают, затягивают его в селфи. Глеб рад пригодиться, честно, очень рад вписаться в этот праздник жизни и закрутить его вокруг себя, как он делал это сотни и тысячи раз. Это в его ДНК, это уже привычка.

Но не получается, все это неподъемное чувство вины в нем жжет.

– Солнце адское. Просто адское. Все такое красное. Как в аду.

– Ты чего, глупый, это же Бали, это рай. Тут даже пароль от вай-фая paradise[23].

– Где мой демон, где мой демон? – говорит Глеб невпопад. – Где же все мои демоны? Ты не видела моих демонов? А Лешу? Лешу видела? Я тут был с другом.

– У тебя солнечный удар. И кожа красная. Ты сгорел и пьян.

– Да отстань ты.

Окажись с ним девушка в белом платье, что бы она сделала? Нет. Тут она не может оказаться. Никак не может. Встретив его здесь, она бы взяла его за руку и увела в самый центр солнца, провела к воде босиком, они бы весело пробежались, перепрыгивая волны, и прыгнули в самое солнце.

– Ты совсем поплыл, Глеб, – сообщает он своему отражению в туалете. – Ты совсем. Совсем-совсем.

Ему не нравятся эти романтичные розовые сказочки. Нет. Он совсем не такой. Глеб – это не про любовь, не про закаты, не про… Не про многое, к слову. Он же сам давно понял: у него любовь пьяная и всеобъемлющая. Его любовь расплескивается в нетрезвом угаре на всех сразу. Он полигамен, настоящий самец, он любит стадо, а не овцу. Он любит овцу как концепцию, не более.

Иногда Глебу даже стыдно быть таким бездушным, стереотипным бабником, но, скорее, ему стыдно не за количество разбитых сердец, а за то, каким же банальным и избитым клише он является. Правда, таких даже в кино уже не показывают. «Современной девушке, в мире феминизма и #metoo, бабники не так интересны», – объяснила ему Кристина, когда при нем же листала его профиль в «Инстаграме». Это был один из редких моментов, когда они еще взаимодействовали друг с другом, а не просто сосуществовали. «У тебя аудитория мужская, вот, посмотри статистику. Ты – красивая картинка их жизни. Ты – личное порно для пацанов. Все хотят быть такими, как ты, но никто не хочет быть с тобой».

Она так складно это сказала, анализируя его профиль, что он даже подумал: «Ща, еще немного, еще чуть-чуть, и, честное слово, влюблюсь. Правда, Господи, честно, влюблюсь как мальчишка».

Но в следующую же секунду Кристина стала снимать с него рубашку, и там уже было совсем не до любви.

– Какой же я мерзкий, – рассмеялся Глеб своему отражению. – Такой мерзкий. Надо разбить статую Будды.

Светозар возглавил променад позора. Горделиво, с какой-то маньячной важной грацией он вернулся на виллу в Убуде. Следом за ним шел сгорбленный, с выражением лица нашкодившего школьника Глеб, сияя огромным фингалом под глазом, а Марго с виноватым видом замыкала процессию.

– Можно, пожалуйста, чтобы хоть один день ничего не происходило, – взмолился Сева, доставая из морозильника огромный кусок свинины и передавая его Глебу.

Тот только кивнул. Выглядел он как никогда подавленно. Ни следа его фирменной улыбочки дебошира.

Пару часов назад Глеб собрал всю свою силу, чтобы кинуться на двухметровую статую Будды из гранита и повалить ее наземь. Каменное божество раскололось под крики окружающих. Уши, плечи, кисти и, разумеется, голова прокатились по танцполу под ритмы летних хитов и всеобщего испуганного визга. Глеб ясно помнил, как голова Будды с блаженной, игривой улыбкой еще пару раз крутанулась и замерла ровно на боку, продолжая наблюдать узкими полуприкрытыми глазенками за Глебом. Дальше он ничего не видел, потому что то ли охранник, то ли кто-то из посетителей ударил его в солнечное сплетение, да так четко, что потемнело в глазах. Его скрутили, запихнули в каморку охраны и долго пытались чего-то от него добиться. Глеб ничего не понимал, разумеется, он был слишком пьян. Скорее, по старой привычке он набрал Марго и протянул трубку. Балийцы взяли смартфон и удивленно уставились на Глеба:

– Звонок сбросили.

Это было предательством чистой воды. Вдруг Глеб ощутил себя как никогда беспомощным. Он набрал еще раз и еще раз. Охрана Finns требовала от него огромный штраф, грозилась судом и полицией, потому что Глеб фактически оскорбил святыню, а тут это вообще преступное дело. Разумеется, они хотели от него денег. Слишком больших денег.

Он не нашел другого выхода, кроме как звонить Светозару. В этот момент Марго уже была в пути.

Она все-таки не выдержала и всю дорогу до Чангу проклинала каждый километр. Марго прекрасно знала, где Глеб, благодаря его сторис и могла даже не брать трубку. Вряд ли он звонил ей, чтобы извиниться или пригласить потусоваться вместе. Нет. Она его слишком хорошо знала.

И несколько раз мечтала развернуть машину и уехать в закат, мечтала бросить его и проучить. Пусть хоть раз сделает что-то сам, пусть сам начнет выпутываться. Мужик он или нет? Это ее вина, это она разбаловала его своей заботой и связала себя безнадежными узами. Она устала. Он ею пользуется, буквально пользуется, а взамен ни благодарности, ни уважения. Ни любви, ни тоски, ни жалости.

Таким сучкам, как Кристина, достается Глеб. Где она сейчас? Фото айс латте в каком-то кафе и открытый «макбук», который только имитирует действия. Вот она отвечает на сотни вопросов о Бали. Она и думать ни о каком Глебе не хочет. Она не поедет за ним в тюрьму, она не будет договариваться с полицией, да даже если у него температура поднимется, то только снимет сторис, что у ее парня новый смертельный вирус и вот она, любовь во время чумы. Это Марго всюду бросается его выручать, это она – чертова Мать Тереза на вечных побегушках.

Она правда пыталась ничего не делать. Собрать остатки гордости и самоуважения. Как бы она хотела сидеть с «макбуком» и айс латте в какой-нибудь кофейне и ни о ком не заботиться.

Иногда, смотря на Глеба, она чувствует себя в ловушке. В жизни всегда рассудительная и четкая, но в ней оставались паттерны, которые были ей неподвластны. И как бы она их ни ненавидела, еще больше она ненавидела их забывать. Потом Гуру скажет ей об этом.

К моменту, когда она влетает в Finns, осколки Будды уже сметают, половина посетителей еще шокирована, другая же пьет и танцует, будто ничего и не было. От стойки регистрации ее сразу проводят в каморку к Глебу.

На пороге у нее пропадает дыхание. Это была странная картина.

Глеб сидел с поникшей головой, шмыгал носом, а по виску стекала кровь. На оголенном плече виднелся огромный свежий кровоподтек, окруженный мелкими царапинами. Глеб сидел отчаянно грустно, прямо невыносимо, казалось, что он даже плакал, а перед ним на коленях стоял Гуру. Он держал его за плечи, говорил что-то совсем беззвучно, и Глеб послушно кивал. Будто маленького мальчика успокаивают из-за того, что он упал с велосипеда.

«Разве не этого ты хотела?» – напомнила разумная часть Марго. «Ты его потеряла» – заверила ее остальная часть.

Светозар будто почувствовал ее появление, обернувшись к Марго с этой страшной лукавой улыбкой. Такой, что казалось, будто Глеб пять минут назад продал ему душу, а она не успела прочитать условия контракта и повысить ставки.

– Марго, дитя мое, знал, что сердце тебя не подведет и ты приедешь.

Глеб смотрел в пол. Ему было стыдно.

– Я уже заплатил штраф и обо всем договорился…

– Не надо, – Марго полезла в сумочку и направилась к столу, за которым все так же сидел охранник, а где-то в уголке жался администратор. – Я заплачу́. Нам ничего не надо. – Взгляд ее упал на листок, где уже стояла подпись Светозара. Сумма была такой, что Марго аж подавилась. – Не надо, – повторила она уже слабее.

– Я гарантировал, что обеспечу вам проживание на Бали. Тем более что после того, что наговорила мне Кристина, я вам еще и должен. И собираюсь загладить вину. Считай, что это и вклад в вечеринку. Какая вечеринка, если Глеб будет сидеть в тюрьме?

Вы… вы хотите вычесть эту сумму из бюджета?

– А бюджет уже составлен? – рассмеялся Светозар. Он точно ударил по ее самооценке. Для Марго не было ничего унизительнее невыполненного задания. – Пусть это и компенсация, но это еще и подарок, Марго, научись принимать подарки.

– Извините, но… – колкость так и не сорвалась с языка. Вспомнив свой опыт работы администратором, она захлопнула рот и сделала глубокий вдох. Ей казалось, что она проститутка. Марго не любила даже, когда ей кофе покупали, но ситуация оказалась безвыходной. У нее не было таких денег и ни у кого другого, может, только у Кристины, черт знает, у кого могли бы быть такие деньги. Все, что ей оставалось, – это цепляться за мысль, что Светозар действительно виноват, подсы́павший им что-то в воду. – Спасибо, Светозар.

Даже если ей покупали кофе, она его не пила. Он остывал, пылился, выливался в раковину тайком. Если за Марго что-то делали, если она чего-то добилась не сама, то это сразу обесценивалось. Даже подарки на дни рождения она с ненавистью выбрасывала. Ей катастрофически не нравилось то, что она получала не своими силами. Поэтому на Глеба она и не могла смотреть.

– Я буду очень рад и признателен, если ты подвезешь меня до Убуда. Ты ведь на машине, верно?

Марго знала, что Светозар идет на уступки. Как-то же он сюда добрался, так что смог бы и вернуться.

– Да, конечно, с удовольствием.

Глеб плелся за ними следом и, впервые на памяти Марго, не сказал ни слова. Он залез на заднее сиденье, словно раненый медведь, и уткнулся лицом в обивку салона. Казалось, он даже дышать боялся.

– Ты не против, если я загляну к вам на виллу? Хочу пообщаться, посмотреть на вас.

– Там мы ничего не разбили, – откликнулась Марго, а потом добавила уже тише: – Надеюсь. Я до нее так и не доехала.

– Моталась по городу?

– Да, люблю кататься без цели. Скучала по машине.

– Рад, что ты оценила мой дар.

– Я искала локацию для мероприятия…

– Тсс, Марго. – Светозар положил широкую ладонь ей на колено, и Марго испугалась так, что готова была заскулить. – Мне не надо доказывать свою ценность.

К счастью, руку он убрал. Она свела вместе колени и отодвинулась от него как можно дальше, ударила по газам. В салоне шумел кондиционер, но по ее лбу стекал пот. Сердце забилось в испуге. Место, которого он коснулся, будто горело. Марго бросила быстрый взгляд на Глеба. Паршивец спал. Бессовестный.

– Я знал, что ты не выдержишь и приедешь. Ты чувствуешь его острее остальных.

– Мы можем не говорить об этом сейчас, здесь?

– Он спит. Нечего бояться.

– Мне неприятен этот разговор.

– Разговоры со мной в основном неприятные, такая у меня работа, – пожал плечами Светозар.

В машине было на удивление тесно, а за окном – чудовищно темно.

– Ко мне часто приезжают директора крупных компаний – бизнесмены, трудоголики. Люди, которые от стресса пережили инсульт и не мыслят себя без телефона. Работа в их жизни – самое главное, они не могут без нее. Работа заполнила их мозг, выдавила все человеческие реакции и алгоритмы и превратила жизнь в работу. Любой человек для них – сотрудник.

– Это не про меня.

Светозар расхохотался.

– Все всегда не про вас. Вы удивительно уникальное поколение, вы так боитесь быть типичными.

Ей все это не нравится, она чувствует себя парализованной. Смотрит с надеждой на навигатор, но им еще ехать и ехать.

– Ты наверняка была отличницей, Марго. А еще у тебя есть братья и сестры, с которыми ты соревновалась.

– Легко догадаться.

– Конечно. А еще ты давала мальчикам списывать, потому что это был единственный способ нравиться им.

Она будет молчать.

– Ты знаешь, что терпение и труд все перетрут. Что надо пахать, страдать и добиваться. Школа закончилась, а ты еще мыслишь как школьница и надеешься, что кто-то поставит тебе пятерку.

– Послушайте, я не хотела никакого анализа или…

– Хочешь, чтобы я замолчал? Легко. Конечно.

И он действительно замолчал, но только от этого она почему-то чувствует себя еще более виноватой. Теперь между ними куда более надежная красная нить судьбы, нить денежного долга.

– Извините, это было слишком грубо. Если хотите говорить, я с удовольствием послушаю.

«Он специально заплатил. Специально. Он просто манипулирует мной».

– Что ж, если позволишь, я поделюсь некоторыми наблюдениями, которые могут оказаться полезными, а могут – ошибочными. Ты сама на себе все испытаешь. Ты можешь не верить моим словам, а можешь попробовать что-то новое. Вряд ли Глеб или еще кто-либо говорил тебе такое.

Машина уперлась в пробку, и Светозар воспользовался этим. Он повернулся к ней, и свет красных фар отразился на его коже.

– Тебе не нужно доказывать свою ценность. Ты достойна любви просто по факту своего рождения. Трудоголизм не приведет тебя к любви и не заменит ее.

Больше он ничего не сказал. До виллы они доехали в полной тишине.

Первое, что сделала Марго, зайдя на виллу, – с удовольствием закурила, развалившись на диване террасы. Светозар ходил по своим владениям и с любопытством их оглядывал.

– А где остальные: Леша, Кристина?

– Кристина в каком-то кафе, Леша – это Леша, – Сева пожал плечами. Ему не нравилось, когда говорить приходилось ему. – Вы хотели узнать, как двигается работа, у вас появились еще примечания к заказу?

– Я хотел чаю. «Пуэр», с верхней полки.

Сева оглянулся на Глеба и Марго в ожидании знака или поддержки. Он совершенно не понимал, как себя вести.

– Я оплатил страховку и счет из больницы, – сказал он между прочим, достал пухлый конверт и положил на столик, даже не глядя на него. – У вас прекрасный вид на пирамиды, – прокомментировал Светозар.

– Да. Видим все ваши… тренинги. – Сева уже понял, что диалог придется поддерживать ему. Он хотел найти в себе мужество наорать на Светозара, заговорить о том, что случилось на Ньепи, но в его присутствии он как-то терялся.

– Ха-ха. Это лишь вершина айсберга. Внутри там гораздо интереснее.

– Охотно верю.

– Вы заглядывайте, не стесняйтесь. Присоединяйтесь к нам. Люди платят большие деньги за возможность побыть со мной рядом, а для вас она бесплатна.

– Боюсь… – но дальше Марго ничего не сказала. Севе ужасно не хватало ее саркастичных реплик.

– Слышали про вирус? – Светозар перебил ее, сел за стол и сложил руки домиком. – Началась глобальная чистка[24].

– Я думаю, что на деле кто-то просто неудачно сварил суп, – попытался отшутиться Сева.

Светозар мягко улыбнулся.

– В Индонезии еще спокойно. Они все знают: мир меняется, мир поспевает за Бали, переходит на новые вибрации. Здесь вы в безопасности от вируса.

– Но антисептиками мы, пожалуй, все-таки запасемся, – прокомментировала Марго, потушив сигарету. Сева аж выдохнул с облегчением, когда она заговорила.

– Запаситесь любовью. Только она вас спасет.

– Если она окажется антибактериальной, то конечно.

– Я принимаю твой яд, Марго, с радостью и благодатью.

– Спасибо, – Марго сказала это неожиданно мягко, Сева вопросительно взглянул на нее. – Светозар, пожалуйста, мы все очень уставшие, правда, мы все очень хотим спать, день был насыщенный. Простите за грубость, мы можем вместе завтра на свежую голову…

Он опять расхохотался невпопад.

– Я просто хотел удостовериться, что процесс пошел. – Он встал, оставив нетронутой чашку «пуэр».

– Какой процесс?

– Смерти, разложения и воскрешения, разумеется. – И молча покинул виллу.

Они остались в абсолютной тишине. Как обычно, как всегда, втроем. Глеб аккуратно присел к Марго и положил голову ей на плечо. Марго, к удивлению, только печально вздохнула и запустила пальцы ему в волосы. Сева присел рядом.

Они всегда так сидели в конце вечеринки, наблюдая, как рабочие скручивают провода установок, а уборщица сметает конфетти, осколки и вытирает пролитый алкоголь.

– Простите. Я облажался, – Глеб впервые за всю жизнь сказал нечто подобное.

– Ничего. Справимся, – ответил Сева.

Марго больше ни во что не верила. И в их дружбу – тоже.

Они учились справляться.

Утро началось с брейншторма, задач и решительного тона Марго, с завтрака от Севы, маршрута от Кристины и шуточек от Леши. Все чувствовали какое-то странное гармоничное воодушевление и приток сил. Все в это утро казалось достижимым и легким.

Кристина, разумеется, прокомментировала ситуацию:

– У многих на Бали случается прорыв. Тут правда работается лучше, какой-то приток энергии. Говорят, все дело в вибрациях.

– Дело в том, что не надо тратить время, чтобы натягивать джинсы, и ты не видишь уродливые многоэтажки за окном. Давайте вернемся к плану.

Возможно, им вдруг стало легко потому, что они наконец сбросили с себя груз собственной компании. Марго первым делом сказала, что им стоит разделиться. Внутри все с облегчением выдохнули. От общения друг с другом чувствовалась какая-то теснота, зажатость, им необходим был перерыв.

Кристине – тем более. Когда Глеб позвал ее на Бали, она и не думала, что окажется заперта с этими ненормальными. Первое время она пыталась влиться, честно, но никто ее усилий не оценил. Поэтому Кристина решила отделиться от остальных. У нее были намечены сотня встреч и не менее сотни заведений. На Бали существовала целая блогерская диаспора просвещенных, которые щедро делились своими инсайтами и были вопиюще доброжелательны. Старые знакомые, новые, чакра-хилеры, инфлюенсеры, инструкторы по йоге и секс-коучи. Половина ее ленты развиртуализировалась.

Бали наконец-то начал для всей компании открываться с новой стороны, переставал быть туристическим. Убуд они знали уже вдоль и поперек, где лучше готовят тофу, где можно не отравиться[25]. Гардероб Кристины стал медленно меняться, теперь она предпочитала светлые оттенки, хлопок и не стеснялась, если через рубашку просвечивало белье. Каждый из них темнел, краснел день ото дня, покрываясь естественным здесь загаром.

Они научились ходить медленнее, долго смотреть на пальмы, выбирать кокосы, есть местную острую еду. И, кажется, перепробовали все странные азиатские газировки.

По вечерам они встречались на вилле, чтобы коротко пересказать новости за день, обсудить, как двигается дело, или посмеяться со странных сектантов. То они сидели в кругу перед костром и пели, то дико плясали, то ходили ровным рядом вдоль пирамид, как маленькая армия. Ежедневное вечернее зловещее шоу.

Чем больше Кристина встречалась с блогерами, тем сильнее росла ее любовь к Бали.

– Может, Бали и открыли австралийские серфингисты, – рассказывала ей девушка, которая сбежала из Москвы и основала здесь студию йоги. Поджарое тело в сакральных татуировках, секси-спортивный костюм бирюзового цвета. – Но Бали таким, какой он есть, сделали блогеры. Вся инфраструктура Бали развилась благодаря блогерам.

Они встретились в Yoga-barn[26], там по вечерам она вела лекции по аюрведе. Yoga-barn был самым большим центром йоги, где помимо классов расположились веганское кафе, гестахаус[27], огромный лекторий и еще устраивали вечерний просмотр фильмов. Считай: торговый центр спокойствия. Девушки притаились в постройке из тростника в виде огромной капли, сидели на подушках и пили какой-то кислый чай.

Другая девушка была секс-блогером. Длинные светлые дреды, такой же секси-спортивный костюм. В Москве она прославилась как обозреватель секс-игрушек для одного крупного СМИ, а потом собрала хайп, рассказав про свои полиаморные отношения и тайные секс-вечеринки в столице (большинство которых из-за этого хайпа и закрылось). Сюда она привезла целый ретрит неудовлетворенных женщин, которым обещала раскрыть их женскую энергию.

– Ты же видела эти качели над пропастью? Мы, кстати, завтра едем туда фоткаться. Чтобы ты понимала, качели платные, и местные дают тебе длинное развевающееся платье для фото. Они много на этом зарабатывают. А если сфоткать какую-нибудь бабушку в рисовых полях – она попросит денег. Это мы развили их экономику.

– На Бали тебе не нужны фильтры, всегда идеальное освещение, а каждый уголок создан для фото. В Убуде это не так чувствуется, как если выедешь в Чангу, особенно в Penny Lane[28].

Секс-блогер замычала от удовольствия.

– О да, он есть у меня в сохраненках даже, – ахнула Кристина.

– Самое инстаграмное место на земле. Они специально сделали прозрачный потолок, чтобы освещение было лучше.

– Розовый и зеленый в интерьере – беспроигрышное сочетание.

– А Бейонсе в туалете? Потрясающе.

– В целом, Кристина, Бали – это визитная карточка блогера. Все любят Бали, мы сделали это место сказочной инста-картинкой, тактично умолчав о насекомых и ящерицах, мы сделали Бали центром просветления, эксклюзивным курортом, хотя тут нет никакого курорта.

– Да, Бали – это батут в твоей блогерской карьере. Все любят Бали, как и котиков. Когда я впервые приехала сюда с целью написать материалы про секс-вечеринки и тантра-курсы, я подняла сто тысяч подписчиков. Потом я вернулась в Москву, и охваты у меня упали в два раза.

Кристина ахнула от испуга.

– И я поняла: это рай для контента, рай для заработка. Если у тебя здесь пойдет в гору, сделаешь авторский тур.

– Мой профиль больше маркетинг, а не трэвел.

– И что? Маркетинг на Бали. Разве не звучит? Тут все продается в разы лучше.

– Честно говоря, я уже начинала думать об этом.

– Или займись energy healing[29].

– Не, знаете, – Кристина рассмеялась, стараясь разрядить обстановку, – это не мой профиль.

Она еще чувствовала некоторое отторжение к этим разговорам об эзотерике, женской энергии и йоге. Что-то в ней назойливо одергивало ее назад, заставляя вспомнить, кто она есть на самом деле. Маркетолог, профессионал, бизнесвумен, она и есть фильм «Дьявол носит Prada» на ножках. Она – о фарфоровых чашках эспрессо и круассанах, о том, как правильно настроить таргет и наконец-то стать жаворонком. Как быть продуктивной, уверенной и изысканной. Вся это хиппи-балийская тема, разумеется, привлекала ее, но Кристина пока не могла ее принять. Она слишком долго оттачивала свой образ, чтобы отступиться.

А еще она откровенно завидовала. Завидовала их ярким фото, их расслабленной жизни, тому, что у них блогерское преимущество и им не нужно каждый раз думать, как бы так сфоткаться на Патриарших и где бы еще локацию с белой кирпичной кладкой найти. Кристина выживала в серых тонах, училась любую забегаловку фотографировать так, словно та находилась в Париже. Им же все подавалось на блюдечке. Бали и правда создан для «Инстаграма». Блюда, интерьер, цвет листвы – все это прямо кричало «Сфоткай меня!», все это – эстетичный стереотип, что поднимал активы на рынке человеческой личности.

Кристина с ужасом думала о возвращении. О всех пресетах Lightroom и недостаточном освещении. О метро, не дай бог метро. О том, как эту окружающую красоту у нее отнимут.

– Бали серьезно наказывает за неверие, – смеется одна. – Когда я приехала сюда впервые, боже, какая истерика у меня была.

– У меня тоже!

– Я запиралась и ревела в ванной. Я проходила такие кармические муки. У меня отменялись рейсы, срывалась реклама, я уронила телефон в океан и многое-многое другое. Я бесилась, злилась и проклинала. И Бали чувствует это и отвечает тебе взаимностью.

– Да-да, это место всегда отвечает взаимностью.

– Я стала практиковать йогу, медитацию, хотя до этого была только на кроссфитах. Но кроссфиты и силовые – это не для Бали. Здесь ты заново научишься чувствовать свое тело, плавно и с любовью. Здесь нет места насилию. И медитация. Медитация – обязательно.

– Как тут не замедитировать, когда такси не едет три часа, ха-ха.

Шутка им не понравилась.

– Если такси не едет, значит, не надо туда ехать.

Кристина в это не верила. Первый ее пост назывался «Перестань искать себя, а сделай себя». Self-made womаn. Если у нее не едет такси, значит, она пойдет пешком, а лучше напишет жалобу. Если упадет в океан телефон, она поднимет всех, но починит его. Да она просто не уронит телефон в океан. В отличие от них всех, она ответственная.

У Кристины даже с астрологией не клеилось. Вместе с подругами она обращалась и к Таро, и к звездам, но всегда оставалась скептична. Человек сам отвечает за свою судьбу. К звездам и к Таро прибегают от отчаяния и желания, чтобы кто-то поверил или сказал что-то за тебя, переложил ответственность. Кристина верила в визуализации, верила в техники желаний, но никогда не полагалась на них. Для нее это был способ понять, чего она действительно хочет.

И ее путь в «Инстаграме» начался с того, что она осознала: ее лента и есть карта желаний. В «Инстаграме» у нее все было под контролем, она может построить там такую жизнь, какую хочет, – и ей все поверят. Не можешь бегать по утрам? Сними сторис, как ты бегаешь по утрам. И все в это поверят. Нет клиентов – выдумай их. СММ для нее – такой же инструмент, как визуализация. Плевать, что это ложь. Если верят другие, если ставят лайки, шлют в ответ «огонечки» – это правда. Кристина будет создавать свою правду.

Но все эти energy healing, «женская энергия», Кристина была уверена, – это для тех, кто не умеет работать и добиваться. Если ты не умеешь пахать по двенадцать часов в день, то тогда хотя бы помедитируй час, чтобы стать увереннее в себе и женственнее. А Кристина за это время поднимет бабло и инвестирует его в свою красоту. После медитации ты не будешь чувствовать себя красивой, а после уходового бьюти-бокса за двадцать тысяч – будешь. В это она верит.

Конечно, она не была ярым скептиком. Ее манили рассказы о сладостном Бали, где исполняются все желании, где другие вибрации. Она хотела бы в это поверить, честно. Но полагаться только на это не могла. Как можно поверить в то, что какое-то место за тебя все устроит?

– Тебе нужно попробовать тантру. У тебя очень зажатая аура, много скоплений негативной энергии.

– Если бы вы знали, с кем я живу.

– Осторожно. Я как-то поругалась с подругой, и в тот же вечер она упала с байка, а я повредила ногу в бассейне.

– В Москве негатив повсеместен, и его можно использовать как ресурс. Там такие вибрации. На Бали же – не смей.

Кристина натянула улыбку. Она-то надеялась, что хотя бы им сможет пожаловаться на тот неадекватный, изощренный биомусор, с которым ей приходится жить. Иногда у нее и правда возникало желание задушить их всех ночью подушкой. Столько неадекватности, столько истерик она давно не видела. Какие-то постоянные разборки, ссоры. Она слышит, как Марго Севе пересказывает всю дрянь, которую делает Глеб, и как они обсуждают ее за спиной. Леша – вообще инфантильный придурок, который совершенно оторван от реальности и не может за собой даже чашку помыть. Глеб – разочарование года. Оказывается, привлекательным он может быть только на своих тусовках, сейчас же это просто ничтожество, а не мужчина. Он абсолютно потерян: либо напивается, либо где-то бродит по округе. Они даже не спят в одной постели, он отрубается на диване. Еще он ничего не может сделать без Марго.

Самое ужасное начинается, когда в этой компании появляются вспышки нежности. С каким пафосом, с каким восторгом они рассуждают о том, что они – семья, когда на деле срут друг другу за спиной. Сплошное лицемерие. У каждого из них куча мусора в голове, и они не стесняются сливать эти помои друг на друга. Ласково и нежно. По-семейному.

Сева – неуверенное в себе чмо. Марго – в принципе, тоже. Свои комплексы она выплескивает в агрессию, когда на деле она ничего такого особенного не делает. Каждый может быть менеджером, каждый. С чего такая корона на голове?

Больше всего Кристина переживала, что на Бали все работает либо до десяти, либо до одиннадцати, а потом уже страшно одной идти домой. Было бы тут хоть что-то круглосуточное, кроме супермаркетов, она бы сидела допоздна и возвращалась бы, когда все заснут. Но нет, бессмысленные разговоры, пресловутая вежливость и прочие радости вынужденных коммуникаций.

А еще она знала, точно знала, что они что-то скрывают. Нечто страшное. И как бы Кристина ни отговаривала себя в это влезать, это что-то просто не давало ей покоя. Она вслушивается в разговоры, замечает переглядки, а Марго и Сева постоянно косятся на ее телефон, как будто хотят его выкрасть. Они с ней осторожничают, а это дает еще больше причин для подозрений.

– Может, йони-массаж[30]?

Кристина скривилась. Эта хрень – да ни за что!

– Я бы с удовольствием сходила на йогу, но пока не чувствую в себе ресурса, чтобы ходить на тантры.

– Так надо полечить твой ресурс, у меня есть тут такой шама-а-ан. Ох! Вот и он! Магия Бали, ха-ха, прямо в действии.

К ним действительно подошел какой-то странный индус с клочковатой мерзкой бороденкой и желтыми зубами. На вид ему было где-то за сорок, и весь он дышал какой-то неадекватной самооценкой альфа-самца. Подсев к девушкам, индус тут же начал разминать одной плечи, противно улыбаясь и не сводя взгляда с Кристины.

– Это Арнав, он мастер рэйки[31] и ведет группу тантры. Настоящий волшебник.

Арнав не произнес ни слова, позволив девочкам говорить за него. Та из них, которую массажировали, чуть не мычала от удовольствия.

– В тебе много зажимов, энергия почти не крутится, – произнес он на ломаном английском и приложил свою темную руку с грязными ногтями ей ниже пупка. Кристина в ужасе отпрянула. – Нижние чакры заблокированы.

– Да-да! И мы о том же!

Она почувствовала приступ тошноты. Казалось, его руки впитали всю грязь Индии за последние сто лет и вся она теперь перескочила на Кристину. Нестерпимо захотелось помыться и обработать место прикосновения спиртом.

Арнав сел к ней слишком близко, долго и пристально смотрел.

– Ты должна прийти в мою группу. Я тебе помогу.

– Нет-нет, спасибо. У меня уже есть гуру.

– Я не гуру. Я секс-лекарь.

Она закашляла, с надеждой поглядела на девчонок.

– Ты много работать. Энергия не двигаться. У тебя давно не было секса. Я хочу помочь.

Кристина с надеждой и шоком снова взглянула на своих подруг. Ей только что предложили секс, а они молчат? До нее домогаются, сразу, даже не поздоровавшись, а для них это норма?

– Да, Кристин, он лучший в этом деле. У меня сразу так энергия пошла, а на следующей неделе… ох, ниже… поднялись охваты в «Инстаграме» в три раза.

Самое ужасное, что в эту секунду Кристина задумалась. Но Арнав провел кончиком языка по своим тонким потрескавшимся губам.

– О. Я забыла, у нас с Глебом свидание. Я уже опоздала и да, неприлично опаздываю. Ха-ха. Мы поедем на водопады.

– О-о-о, как это мило, – к сожалению, секс-блогер перевела ее слова Арнаву. Он удивленно поднял брови.

– Приходи ко мне с парнем, я оставлю тебе свою визитку.

– Возьму номер у девочек в следующий раз. Спишемся! И давайте сходим на йогу.

– Да-да, обязательно.

Она схватила свою сумочку и, прижимая телефон к груди, стараясь не переходить на бег, поспешила выйти из Yoga-barn. И отметила про себя, что здесь было рекордное количество мужчин в шароварах на один квадратный метр.

В последнее время Кристина действительно чувствовала какое-то недомогание. Спонтанные тихие истерики в душе, она постоянно бесилась на ровном месте и в последнее время часто ловила себя на мысли, что представляет, как разбивает чашку о голову Леши. Представляла это в таких красках и с таким умиротворением, что становилось даже жутко.

В ней определенно скопилась агрессия, которую она выводила в работу. Ее «макбук» оказался спасением. Она до бесконечности редактировала фото, писала сценарии сторис (читай: своих следующих дней) и проводила редкие консультации с целью напомнить себе, кто она есть на самом деле.

Потому что Кристина периодически чувствовала, что потихоньку теряет себя здесь. Становится чем-то другим.

Смузи-боул и айс латте на миндальном молоке на ужин. Еще десять сторис, умиротворяющая, даже медитативная коррекция фото. Она закрывается в своем маленьком мирке приложений с большим удовольствием. Кристина даже выбрала себе любимое кафе, а там – любимый столик. Никакой местной ерунды. Раздолбанный лофт-дизайн и винтажные бархатные кресла. Все без глютена и мяса.

Она заказывает себе два блюда и просит две пары приборов. Делает фото, пропускает через фильтр, ставит красное сердечко. «Балийская романтика», – пишет она.

Язык «Инстаграма» сам построил себя. Были в нем простые стереотипы, которые помогают быстрее освоить информацию. Два блюда и сердечко – скорее всего, свидание. Фотка ноутбука и кофе – ты работаешь. Фото за спиной байкера – еще один атрибут свидания. А по спине и не видно, что это таксист.

Глеба даже не хотелось трогать лишний раз, честно говоря. Все планы Кристины на контент пошли ко дну. Она даже пыталась сфоткать исподтишка, но он, развалившийся с виски на диване, терял всю свою утонченность и харизму.

Самое жуткое – он даже перестал смотреть ее сторис. После такого любовь не воскреснет.

У нее на «Пинтересте» была папка Gleb. Туда она собрала все референсы для их совместных фото. Водопады, рестораны, закаты, байки, банальное follow me, поцелуй на обрыве Нуса Пенида. Кристина умела влюбляться в пиксели.

Она даже не хотела думать об этом. Она выметет каждую мысль, каждое разочарование и заменит их работой. В любви к работе куда больше отдачи.

Между инстаграмным Бали и реальным лежала огромная пропасть. Иногда она очень хотела уехать, пока не заказывала где-нибудь айс латте, не снимала сторис и не открывала с удовольствием статистику. Охваты поднялись.

А затем Кристина нашла свой храм.

Она так хотела уехать из Убуда, что попросила Лешу подкинуть ее до Чангу, где он постоянно зависал. Встала в шесть утра, собрала свой красивый рюкзачок, а потом тряслась на дорогах. Когда он остановился на небольшом перекрестке, ноги у нее дрожали от долгой езды. Но это того стоило, ведь Кристина нашла свой собственный храм. Penny Lane.

Сочетание пыльного розового с акцентами на зеленом. Переосмысление классических произведений искусства в gangsta-тематике[32] вдоль стен. Стол для пинг-понга, зеркала, каменные стулья, стеклянная крыша. Здесь все было создано для камеры. У стены с кактусами выстроилась очередь, чтобы сфотографироваться. Идеальный минималистичный фон. И у каждого-каждого в руке телефон.

Вот она. В своем храме. В красоте, в стиле, среди людей, которые разделяют ее ценности. Только здесь она чувствовала себя уверенно.

И наконец-то перед ней предстал другой Бали. Тот Бали, о котором она мечтала.

Она знакомилась, кокетничала, каталась на чужих байках. Флиртовала с англичанами, обсуждала алгоритмы «Инстаграма» с русскими девушками. Ее водили по лучшим клубам и местам и так часто говорили о магии Бали, что Кристина начинала верить в нее еще больше.

Она стала следить за своими мыслями, даже когда возвращалась на виллу, где ее бесил каждый уголок и хотелось выть.

Но также Кристина нашла свое искушение, свою причину остаться на Бали навсегда.

Однажды она выложила сторис без фильтра.

Загар и смузи-боулы преобразили ее. Как-то она провела перед зеркалом полтора часа, потому что блики света красиво проходили по ее ключицам. Она завороженно наблюдала за собой, радуясь каждой родинке, каждому сантиметру своей кожи. Она забыла о пудренице и косметичке. Бали – это правильный свет, это естественная красота.

– Прямо видно, как в тебе зажглась женская энергия.

Она благостно улыбалась в своем хлопковом платье. Мужчины провожали ее взглядом, а она вдруг почувствовала такую неимоверную легкость, что, казалось, теперь она способна на все.

Начиналось все с йоги. Потом сеанс Таро, где она проревела три часа. А затем ее привели в будку с названием energy healing и…

В этот же вечер она удалила свое описание в шапке профиля. 

Из всей компании Леша был единственным, кто при фразе «мне надоело торчать в Убуде» что-то делал, чтобы в нем не торчать. Для начала он выискал себе спортивный байк, каких на Бали было не особо-то и много, ибо дороги явно не предназначались для риска и скорости, что, впрочем, Лешу не смущало. Байк у него был что надо. Легкий в управлении, новенький, с огромными колесами и кислотно-зелеными дисками. Шлем к нему он подбирал особенно долго, пока не наткнулся на тот, что полностью закрывал голову и лицо темным стеклом, так, словно он прибыл из будущего, шлем, внутри которого сенсорная панель управления и функция искусственного интеллекта. По крайней мере, так он рекламировал его каждому, кто спрашивал: «А где ты его достал?».

Снарядившись как надо, Леша начал свои собственные балийские приключения. Это было в его стиле. Он любил проводить время в компании, но, когда воцарилась эта «токсичная атмосфера», как говорила Кристина, выбора не осталось. Каждый делал, что хотел, не пытаясь собраться и устроить что-то совместное. Нет, конечно, они регулярно заводили разговоры о том, что «надо собраться всем вместе и поехать на пляж в Улувату на целый день» или «обязательно отправимся на вулкан», либо их любимое «надо нам всем собраться и на водопады на север двинуть». Все это всегда оставалось на уровне фантазий, в реальности же каждый уходил сам по себе. Кристина успела через постоянные сторис с вопросом «Кто еще сейчас на Бали?» найти себе блогерскую компанию инста-див, с которыми ходила в спа, смузи-шопы, на маникюр и к хилерам. Сева в одиночестве ездил по различным варунгам, кофейням и прочим заведениям, чтобы найти что-то по душе, – так он успокаивал себя, погружался в зону комфорта. Марго то и дело пыталась всех собрать, а в итоге, психанув, оставалась на вилле и курила одну сигарету за другой, проклиная шумных гекконов, свою инфантильную компанию, странного Гуру и его бешеных почитателей, медленный балийский сервис и разговорчивых таксистов. Иногда они с Севой уезжали искать локацию. Что творилось с Глебом – оставалось загадкой. Было известно лишь одно: после того трипа на Ньепи у него, как говорил Леша, крыша потекла.

Поэтому оказалось намного легче изучать Бали в одиночестве. У Леши не было в планах сидеть и грустить или ждать, когда они соберутся всей компанией. Он спокойно и сам со всем справлялся, а поэтому путь его лежал в Чангу – тусовочный район с барами, серферами, клубами и хипстерскими кофейнями. В Чангу каждый найдет себе что-то по душе: тут и школы серферов, и лакшери-заведения[33] «чисто для фото в “Инстаграм”», веган-органик-кафе, бары с живой музыкой, бутики, бич-клабы[34] и пляжи, переполненные людьми и собаками. Здесь жизнь кипела. Леша был не из тех, кто пользуется всякими «телеграм»-чатами для экспатов или смотрит видосы на «Ютуб» о «топ-10 мест Чангу, которые ты должен посетить». Леша сенситивный. Человек-интуиция. Ему не нужны модные гайды, в отличие от той же Кристины. Он сам найдет тусовку. Либо она найдет его.

С приходом коронавируса народу становилось все меньше и меньше, в итоге Леша просто блуждал по полупустым барам, пока не наткнулся на пляж. Взяв в мини-маркете три бутылки пива и сигареты, он решил просто «почилить» около того злополучного Finns Beach Club. Как ни странно, но заведения пока еще не думали закрывать на карантин, а поэтому оставались те, кто тусил до последнего, и Finns все еще блистал, ослепляя своими огнями ночной пляж и огромные волны, а биты пробирали до самых костей, подбрасывая в воздух песчинки и оглушая сидящих вдали туристов.

Шумная компания серферов приближалась к Леше, который уже было отчаялся.

– Йоу, ты тут один? – спросил на русском бородатый чувак, на вид лет двадцати семи.

– Да, а вы чего это без масок разгуливаете, неужто жить надоело? – с абсолютно серьезным выражением лица ответил Леша.

Все в компании переглянулись между собой. Повисла неловкая пауза молчания, впоследствии развеянная шумным смехом, который заглушил, наверное, даже доносившуюся из Finns музыку. Леша тоже смеялся.

– А он мне уже нравится! – заявил другой бородач, с длинными волосами, с повадками типичного «синяка». Вероятно, он бухал каждый вечер.

– Нормальный пацан, – с ними была быдловатого вида девушка, симпатичная, но из тех, кого хочется привести в порядок или хотя бы просто отмыть.

– Слушай, на самом деле мы просто хотели спросить, есть ли тут норм бары поблизости?

– Пацаны, я без понятия, сам только приехал из Убуда, хотел узнать, че да как, но вот как-то вообще никак, – пожал плечами Леша.

– Убуд? А чего это адекватный на вид парень вроде тебя в Убуде забыл? Там же эти самые… Спиритуальные, шанти-шанти собрались.

Компания явно была удивлена ответом Леши.

– Да на самом деле я не выбирал. Мы сюда с нашей тусовкой приехали по заказу какого-то Гуру, который захотел спиритуальную тусу. Он нас в Убуде и заселил.

– По заказу? А вы что, организовываете вечеринки?

– Да. «Мясо». Если вы из Москвы, может, слышали. Хотя мы иногда и в Питере играем.

Они все переглянулись, явно что-то вспоминая.

– А, ну, слушай, да, «Мясо» я знаю, – задумчиво протянул казах по имени Алмаз, который в этой компании явно был лишним, по крайней мере, его стиль слишком отличался от серферов-бородачей и их подруги.

– Да, че-то знакомое, – Синяк почесал голову.

– Так вы из Москвы?

– Ну да. Катюха только из Нижнего Тагила, но она с восемнадцати лет моделью в Азии работала, так что от Тагила в ней немного осталось.

– Я, вообще-то, и в Европе работала.

– Ну да, точно, короче, Катюха у нас – иностранка. – Гогот бородача напомнил Леше смех Светозара. Словно самый огромный вулкан на острове извергается.

– Да, ну про «Мясо»-то мы слышали, правда, не было возможности попасть, – добавил второй серфер.

– Да, после того как накрыли «Арму»[35], мы вообще мало куда ходили с Алмазом.

– Слушай, ну «Арма» – это легенда. Золотые времена были, – вспомнил Леша.

– Да мы же на этой «Арме» выросли, – грустно вздохнул Алмаз, а затем добавил: – Приятно встретить человека, который еще помнит.

– Еще бы такое не помнить. «Арма» – это стиль. «Арма» – это вкус. Я, конечно, в свое время и на «Сенсейшен» гонял, и на «Мафф» в Питере, и даже на «Казантип» летом. Теплые воспоминания. Но «Арма» – это, как я уже сказал, Легенда с большой буквы. Специально из СПБ в МСК гонял ради нее.

– Бля, братан. Да. Вот просто – да!

– Ну тут тоже своеобразный «Казантип», – Катюха махнула в сторону Finns.

– Ой, Кать, ты малая еще была, какой там «Казантип». Тебя клубы Шанхая снюхивали.

– Там тоже неплохо.

– Ну, тебе не понять атмосферу тех легендарных тусовок, упокой Господь их душу.

– Вообще, ребят, вы к нам заглядывайте, обменяемся контактами, я вас вписывать буду. «Мясо» часто разъеб полнейший устраивает. Не «Арма», но мы идем к этому уровню. Берлинские вайбы, все дела.

– Да мы только с радостью, бро.

Все снова замолчали, наблюдая за тем, как волны поднимаются все выше и выше.

– Какие вообще планы? Есть тут еще нормальные места?

– Да я, хз, Дим.

Взглянув на Лешу, Синяк наконец-то прозрел.

– Чувак, а зовут тебя как? А то мы разговорились, даже не спросили.

– Леша. Леша Муть.

– Нормально – Муть. Белорус, что ли?

– Почему?

– Да так, показалось просто.

– Леш, а ты, кстати, кто в тусовке? – спросила Катя, закуривая сигарету.

– Менеджер по вайбу.

– Это как?

– Отвечаю за музло.

Вся компания растворилась в овациях.

– Это хорошее дело. Где сводишь?

– Где-где, в «Эйблтоне», конечно.

– Шаришь.

– Еще бы.

– Слушайте, а погнали в Pretty Poison?

– А там что?

– Скейт-клуб в калифорнийском стиле, Дима покататься хотел как раз.

– Да. У меня же два скейта в тачке.

– Нормально.

– Леху за диджей-пульт поставим, пусть задаст там огня.

Все они двинулись в сторону выхода с пляжа, к парковке. Алмаз и Синяк приехали на байке, Дима и его подружка – на машине.

– Леш, давай за нами. Ехать примерно минут восемь.

– А там точно открыто?

– Конечно.

С этими словами они поехали в сторону Pretty Poison.

Кусок Лос-Анджелеса на Бали, Pretty Poison выглядел как что-то неуместное тут. Стоявший среди рисовых полей бар и скейт-парк по совместительству выделялся своим дизайном на фоне других заведений. Подойдя ближе, можно было сразу услышать музыку – от хардрока до рэпа. Сюда приходили только настоящие ценители. Каждый день новый диджей, плюс скейт-джем[36] – для самых смелых, тех, кто не боится облажаться перед огромной толпой наблюдателей, что расположилась повсюду. Раньше это был бассейн на заднем дворе виллы, но воду спустили, плитку снесли, а дно забетонировали, так, чтобы кататься стало удобно. Кресты, граффити – скудный на выбор, но все же душевный бар.

Войдя, Леша понял, что это именно его место. Танцпол полон людей, на диване около туалетов бьют татухи[37], диджей возвышается на фоне неонового креста, словно Второе пришествие Христа, а во дворе за звание лучшего борются скейтеры и шумит толпа.

– Вот это я понимаю тусовка! – воскликнул Леша.

– Лех, а ты сам-то катаешься? – спросил Дима.

– Да я с десяти лет на скейте стою.

– А с теми пацанами на один уровень выйдешь? – Дима махнул в сторону парней, что катались в «бассейне». Они кружились по периметру, толпа загипнотизированно наблюдала за ними. Один из скейтеров оступился и проехался голой спиной по бетону, а скейт влетел в кулак кому-то из зрителей. Пухлая девушкой ойкнула, разлив пиво.

Леша задумчиво взглянул на них.

– Я уж точно выйду, хочу молодость вспомнить, – воодушевленно крикнул Синяк.

– Ну, он-то покажет класс. Ща выпьем немного пива и с досками в бассейн – как «Чудаки» на MTV, – улыбнулся Дима.

– Леша – вообще-то, музыкант. Его туда, к неоновому кресту, – напомнил Алмаз.

– Не, это чуть позже. Мы только пришли, так неприлично делать, – серьезно ответил Леша.

– Леха – воспитанный пацан. – Синяк, который уже успел отхватить пива, даже не отстояв очередь, по-отцовски похлопал Лешу по плечу.

– Синяк, а пиво ты когда успел достать? – возмутилась Катюха, которая протягивала бармену смятые цветные рупии, что были похожи на деньги из «Монополии».

– Катюх, ты подальше руку тяни. Как в школьном буфете, когда десять рублей за пиццу тянешь и скулишь, там же очереди нет, все в куче стоят и тянут свои копейки, чтобы до конца перемены успеть, и кто наглее – тот победитель, – Дима ободряюще хлопнул блондинку по жопе. Катя закатила глаза и убрала его руку.

И пока она пыталась купить пиво, Алмаз уже нес шоты текилы для всей компании.

– О, вот Алмаз – мой человек. Дипломатия – наше все! – радостно воскликнул Синяк.

Все расположились рядом с диваном, где набивали татухи.

– Ну что? За встречу!

Чокнувшись шотами, они одним глотком опустошили рюмки, закусив все это лаймом.

– Пойду возьму «ягерь», – сказал Дима.

– Попроси апельсин вместо лайма и вишневый сок, – крикнула Катя ему вслед.

Дошло до того, что они стали достаточно бухи, чтобы докопаться до крепкого татуированного австралийца, который ждал своей очереди прокатиться в бассейне.

– Hey, bastard[38].

Грубый голос Синяка словно раскат грома. Австралиец, нахмурившись, обернулся:

– What’s the deal, man?

На фоне остальных ребят он был горой. И выражение лица у него было устрашающее.

– I see you’re the coolest here, I mean, you think so[39], – продолжил Синяк.

– He’s a living legend, how the fuck you can even talk to him?[40] – маленький скейтер в красной шапочке походил на гномика. Австралиец явно был его кумиром.

– Do you know who’s the real legend over there?[41] – хитро улыбнулся Дима.

Иностранцы непонимающе переглянулись. В этот момент уже довольно пьяный Синяк вытолкнул вперед Лешу.

– This guy. This is true legend[42].

Леша тоже был пьян, поэтому невозможно было сказать, смутился он или растерялся. Он был уверен в себе как никогда, хоть и еле держался на ногах.

– Who the fuck is this tall skinny dude?[43] – австралиец пренебрежительно кивнул в его сторону. Очевидно, Леша не казался ему сильным противником. Что уж там говорить, он ему вообще противником не казался.

– He looks like some shitty actor from Disney channel series of 2000’s![44] – добавил другой австралиец, тоже скейтер.

– Yo mothefuckers, have y’all ever heard about “The Myaso”?[45] – уверенно спросил Леша с загадочной полуулыбкой на лице. Пьяному Леше обычно весь мир был по колено.

– The “Myaso”? Is it some japanese dish?[46] – пошутил мелкий в красной шапке и пискляво рассмеялся.

– You’ll see[47].

Огромный австралиец развернулся к толпе и во весь голос объявил:

– Seems like we have a hero with big balls over there. Wanna try him?[48]

Толпа положительно заорала. Даже музыка стала чуть тише.

– Бля, Леха, жги! – Синяк одним движением сунул ему в руки скейт и толкнул в бассейн. Леша тут же упал. Толпа разразилась смехом.

– You loser[49], – со злой улыбкой бросил австралиец и под овации стал выполнять крутейшие трюки.

– Бля, Леш, этот громила только кикфлипы[50] делать научился, давай соберись и покажи класс, – подбадривал его Алмаз.

Когда австралиец вылез, снова пришла очередь Леши. Момент был легендарный. По вайбу – как в фильме «Одержимость», когда барабанщик выходит на финальный концерт и разъебывает всех своим талантом.

Леша умел кататься. И катался он шикарно. Просто давно не пробовал, но навык-то остался.

Австрал нахмурился, когда после каждого удачного прыжка толпа восхищенно аплодировала Леше, который был состредоточен как никогда прежде. Кажется, он даже протрезвел.

По итогу, когда Леша вышел, все кинулись к нему.

– Леха, красава, бро! – крикнул Синяк, бросившись с объятиями.

Подошли остальные.

– It was only beginning. Ща Леха вам покажет! – крикнул Дима, и они потащили Лешу к стойке диджея, вытолкнув оттуда худощавого стильного балийца.

Толпа недовольно зашумела. Катя передала Леше шоты с «ягерем».

– За вас, за нас и за Кавказ! – крикнул пьяный Леша и опрокинул в себя рюмку.

Толпа визжала от восторга, даже не понимая, что он вообще сказал. Быстро просмотрев, что да как в проводах и настройках, Леша начал играть. Тут-то все поняли. Настолько, что охранники даже передумали его скручивать.

– This is our vibe! “The Myaso” vibe![51] – кричал Леша, раскачивая толпу. Народу в Pretty Poison прибавлялось. Алмаз даже попросил организаторов убрать имя первого диджея в афише у входа и написать “Today playing Lesha Slime + skate jam”[52].

– Леша Слайм! Это типа «Муть» по-английски! Мне нравится! – сказал Дима, рассматривая вывеску.

Играл Леша где-то до трех ночи, хотя обычно Pretty Poison закрывался в полпервого. Когда количество выпитых за аппаратурой шотов превысило норму, Леша отыграл трибьют Avicii (чисто из солидарности, а не из-за музыкальных вкусов), а затем под овации прыгнул в толпу.

В какой-то момент он очнулся на диване и понял, что ему набивают татуировку с надписью Slime.

– Ахуй, – с блаженной улыбкой констатировал Леша и вырубился.

Эта ночь была его звездным дебютом. 

– Ты куда, Глеб? – бодро спросил Сева, но Глеб как-то насупился.

Эта неделя для него оказалась как никогда мучительной, и все это замечали, но никто не хотел обсуждать.

Глеб не из болтливых. Он умеет говорить емко, красиво и точечно. У него каждое слово на вес золота, поэтому все и мучаются в томительном ожидании каждой его реплики.

Еще искуснее Глеб умеет молчать. Красиво, весело, интригующе, соблазняюще. Молчание – это пространство для диалога, возможность построить его самому, самостоятельно напридумывать смыслы. Молчание порой раскрепощает больше, чем хороший разговор. Но в эту неделю молчание Глеба было гнетущим.

– Он будто от людей стал шарахаться, – прокомментировал Сева, пытаясь привлечь внимание Марго, но она тоже не реагировала. Ей сейчас куда важнее было составить смету, что практически невозможно сделать, не имея концепции вечеринки.

Глеб был подавлен. Не вступал в разговор, отвечал редко или вообще не отвечал. Он стал обитать в гостиной, словно еще один предмет мебели. Он либо пил, либо курил, либо залипал в телефоне. Почти не ел. Просыпался к двенадцати, игнорируя шум остальных, ждал, пока все окончательно покинут виллу, уходил в душный тропический день и возвращался позже всех.

Пару раз его видели просто шатающимся по улице. Он перестал фиксировать каждый свой шаг в сторис. Все считали, что он, возможно, нашел дилера и просто на чем-то торчал.

Он и правда торчал, но дилера так и не мог найти.

Глеб был одержим. Его снедала паранойя. Он хотел найти ее. Ему необходимо было найти ее.

Это было какое-то странное подсознательное желание. Ритуал повторялся: к часу дня он напивался и уходил бродить. Не просто бродить, а как-то остервенело рыскать, будто упорно искал второй наушник или еще что-то. С таким неприятным зудящим чувством внутри. Когда ищешь что-то так долго, что тупо бродишь по комнате, проверяя одни и те же места. Гнетущее ощущение не покидало его, оно было таким сильным, что Глебу не хватало кислорода. Буквально. Он постоянно замечал, как ему больно дышать.

Он ходил. Обливался потом. Шлепанцы стерли ему ноги в кровь между большим и указательным пальцами. Он не обращал внимания, только настойчиво искал.

На третий день он будто решил вспомнить, что конкретно ищет. Девушку в белом платье.

Каждый раз, когда он видел белую ткань, его парализовал ужас, а когда понимал, что это не она, – глубочайшая тоска и разочарование.

«Мне всего лишь надо чем-то занять мозг. Ее не существует. Не существует. Просто от лени и жары мозг пытается найти задачу и ее решить, как-то развлечься», – утешал он себя в первые дни.

А еще Глеб заметил, что он не может находиться на одном месте. Он садился на веранде в кафе, чтобы пообедать, но уже через десять минут двигался дальше, не доев принесенное блюдо.

«Она тебе привиделась, ты же знаешь. Просто плод твоего воображения. Ты ищешь нереальное».

Ему постоянно казалось, что с ней происходит что-то ужасное, а он бездействует. Каждую ночь ему снились изматывающие кошмары, где он пытается пробиться сквозь танцующую толпу и слышит ужасный, истошный вопль: «Это все из-за тебя, Глеб! Из-за тебя! Помоги мне!».

Глеб весь был набит неврозом. Он не мог нормально дышать. Просыпался с адской болью во всем теле, засыпал – с еще более невыносимой. Он пытался завести разговор с остальными, но язык оказался мертвым. Он просто его не слушался.

Глеб взял байк, вернулся в Амед. Прошел все пляжи вдоль и поперек, узкие проселочные дороги к вилле. Кое-как дождался ночи, чтобы стать чуть ближе к тому трипу.

«Не может быть, чтобы это все оказалось нереальным. Не может быть. Нет. Ты бредишь».

Он мучился. Он так часто ее вспоминал, что уже мог мысленно за секунду выстроить ее образ во всех подробностях.

Глеб заходил в самые неприятные места. Грязные переулки, где играли только детишки, которые облипали его со всех сторон, прося денег, и вездесущие бродячие собаки[53]. Брел вдоль рисовых полей, крошечных ферм. Видел варана, пауков, аварии на байках, беззубых и высохших местных старушек. Подальше от цивилизации, к первородному индонезийскому уродству.

У него сгорали плечи так, что слезала кожа. Никакой крем не спасал. Да он и не видел в этом смысла.

Крик «Такси! Такси!» от местных воспринимался уже как пение птиц или шум ветра – часть окружения, а не членораздельная речь.

Он остановился у супермаркета ближе к центру, где пил когда-то с местными, в первые дни на Бали. Пара таксистов села за столики, бросив свои байки. Они предлагали свое пойло туристу, Глеб делал вид, что не слышит. В пакете у него уже лежал алкоголь.

В солнечном сплетении как будто что-то застряло. Ему требовалась анестезия. Он мечтал забыться, оглохнуть, просто перестать существовать или же… наконец-то найти ее.

«И что я сделаю, когда это произойдет? Пойму, что я не чокнутый. И будет такая же Кристина. Мне всегда было на всех по хер. И на нее станет по хер. Она – всего лишь картинка, фантом. Недосягаемый образ, ха-ха. Когда я встречу ее вживую, тут же разочаруюсь».

Бродячая собака тоскливо заскулила рядом.

«Да кому я вру?»

Собака заскулила еще громче. Глеб с удивлением ее узнал.

– Эй, это же ты, пес из храма. Привет, красавчик!

Пес, очевидно, боялся, но все-таки подошел. Глеб потрепал его по голове, но собаку, кажется, это не волновало.

– Как же у тебя ребра торчат. Давай я тебя покормлю. Сиди здесь.

В местных супермаркетах практически не продавали нормальной еды. Одни шоколадки, гранолы и какое-то странное печенье. Мясо почти нигде не найдешь, собачьей еды – тем более. Глеб не знал, чем покормить пса, поэтому просто взял хлеб.

Когда он вышел на улицу, собака так же грустно лежала на земле, но, заметив Глеба, встала на ноги и внимательно на него посмотрела.

– Давай, дружище, хоть что-то тебе сегодня перепадет. Потом, обещаю, найду что-нибудь нормальное и покормлю. – Он оторвал ломоть хлеба и протянул собаке, но та залаяла и кинулась бежать вдоль дороги. – Ну ты дурной, что ли?!

Глеб последовал за псом. Нет. Раз он решил его накормить, то накормит. Собака забежала за угол, где начинался рынок. Днем эта улица пряталась за фасадом из платьев, туристических рубашек и шаровар. Где-то там, внутри тряпичного сгустка, таилась продавщица с картонкой и зеркалом. А ночью, как сейчас, все здание укрыли ставни.

Глебу пришлось перейти на бег, следуя за псом по пустой разбитой улице. Собака будто гналась за кем-то, но вокруг никого не было. Редко и тускло светили фонари, где-то в конце дороги мигала вывеска бара.

Глеб резко остановился, когда краем глаза заметил что-то знакомое.

Сквозь решетчатые ставни виднелись жуткие тени свисающих платьев, ряды обуви и бесчисленные коробки. Но там, в глубине, – он даже не понял, как смог это заметить, – виднелось знакомое лицо. Он вернулся. Вгляделся сквозь ставни.

На противоположной стене висел какой-то ужасно пошлый плакат. Глеб достал телефон – света не хватало – и включил фонарик. Просунул его в щелку между ставнями, чтобы лучше видеть.

Старый выцветший плакат. Дешевый. Вульгарный. Такие вешают в парикмахерских где-нибудь в деревнях.

На этом плакате в совершенно неестественной позе предстала Иоланта.

«Я не свихнулся. Это она. Я не свихнулся». 

– Да что это, мать его, за хрень?

Это первое, что услышал Глеб, когда бегом вернулся на виллу. Он увидел нечто черное, вонзившееся ему в лицо, и рефлекторно стал отбиваться руками, понимая, что на лице остались ссадины.

– Леша, че за хрень? – кричала Марго.

«Черное» отлетело от него и принялось носиться по комнате, оставляя на кафеле красные разводы. Оказалось, что это петух. Глеб испугался, что на полу разлилась его собственная кровь, но нет, очевидно, сама птица была ранена. Марго залезла на барную стойку, держа крышку от кастрюли наподобие щита, а за петухом носился Сева в кухонных перчатках.

Птица скакала по мебели, пыталась взлететь, но постоянно падала. Петух кричал, хлопал крыльями и старался напасть. Глеб не сразу заметил тонкую руку с телефоном, торчащую из-за двери спальни.

– Глеб! Чего стоишь – помоги поймать! – Выскочил Леша с простыней.

Нога у петуха была замотана изолентой.

– Что за хрень?

– Да поймайте его уже! – завопила Марго.

Глеб закатал рукава и двинулся за петухом. Птица им попалась неугомонная и явно бешеная.

– Почему у него кровь?

– Да лови ты его!

– Подожди, – предложил Сева, – давай втроем загоним его в угол.

– Дебилы, тактики-долбоебы, – приговаривала Марго.

Честно сказать, Глеб давно не чувствовал себя таким… мужественным! Даже не мужественным, а сфокусированным. Поимка петуха оказалась вполне терапевтическим действом. Они погоняли его по гостиной, потом, стараясь не смеяться, все-таки смогли загнать в угол, чтобы Леша накинулся на него с простыней. Петух тут же начал биться, пытаясь выбраться, но Муть успел связать концы простыни.

– Блин, а разве петухи не засыпают, как попугаи, если их простыней накрыть? – спросил Леша, прижимая бьющуюся в истерике птицу к себе.

Марго громко шлепнула ладонью по лбу.

– Когда я думаю, что тупее быть не может, – она всплеснула руками и посмотрела в сторону Леши, – ты каждый раз находишь просто охерительный способ доказать обратное.

Марго аккуратно спустилась с барной стойки, а Глеб наблюдал, как на простыне проступают красные пятна.

– Как у нас вообще оказался петух на кухне?

– Между прочим, – Леша цокнул и прижал птицу к себе еще крепче, – он ветеран.

– Какой ветеран?

– Леша забрал его с петушиных боев[54], – прокомментировал уставший Сева. В это время Кристина аккуратно выбралась из укрытия, продолжая все фиксировать на камеру.

– Все в порядке? Вы его поймали?

– Ты был на петушиных боях?!

– Скажи спасибо, что он догадался снять с петуха нож.

– Ага, а то я от испуга не снял, и вот… – Леша показал глубокий порез на руке. – Я запру его в ванной пока что, ладно?

– Леш, да выпусти ты его, – взмолился Сева.

– Он ранен! Его там сожрет какой-нибудь… не знаю… аллигатор… или что тут еще водится, – сетовал Леша, направляясь в ванную.

– Леша, да на хера нам петух?!

– Ты бы видела! – Он быстро закинул птицу в ванную и закрыл дверь. – Это такая дичь! Ты видела эти бои?

– Мне кто-нибудь объяснит, откуда у петуха нож? – спросил Глеб.

Леша важно откинул кудри со лба, как только забросил сверток с птицей в ванную.

– У бойцовых петухов к ногам прицеплен нож.

– Что? Ты серьезно? – рассмеялся Глеб.

Марго и Кристина, не сговариваясь, стали отмывать пол от следов крови. Сева, измотанный, сидел на диване и тяжело дышал, глядя в стену.

– Да, я катался на байке и вижу до фига людей на обочине, какой-то шатер. На входе просили двадцать тысяч рупий, я заплатил, прошел и увидел петушиные бои. – Леша устало присел к Севе. – Там людей была тьма! И ни одной женщины или туриста. Только местные. Они стояли на трибунах, а трое – наверное, жюри – стояли наверху, следили. Вывели петухов. У них, кстати, у каждого разной формы ножи.

– Ты не угораешь, это правда? – расхохотался Глеб.

– Правда, – подтвердила Марго. – Мы с Севой разговаривали с местными, думали устроить петушиные бои на вечеринке.

– Да это такая дрянь, не надо! Еще, кстати, у них есть майки с логотипами каких-то бойцовских команд, что ли…

– На петухах?

– Да нет, Глеб, на их тренерах.

– Тренерах?

– Да-да! Они их держат, иногда берут противников и тычут лицо в лицо, точнее, клюв к клюву, чтобы раззадорить. А в какой-то момент все на трибуне начинают орать и показывать деньги. А потом ставят петухов на метки, ринг вообще крошечный, метра три, не больше. – Леша с большим ажиотажем рассказывал, активно жестикулируя. – Бой – пару секунд. Вообще ничего не видно. А потом второй раунд… – он сделал театральную паузу и произнес благоговейным шепотом: – Психическая атака…

– Что? – расхохотался Глеб. Кажется, остальные слишком устали или уже слышали эту историю.

– Их снова ставят на метки, всюду кровища, петухи настолько напуганы, что не бросаются снова. И они стоят, смотрят, – Леша стал изображать их взгляд, строя особо грозную гримасу, – пока один из них не склонит голову.

– Да ты прикалываешься.

– Нет, правда, это так происходит, – прокомментировала Марго, выжимая кровь в раковину. Сева скорчился от омерзения и промычал: «Там же посуда». – Бои нелегальны. Их можно проводить только в праздники или при кремации. В основном они проходят в храмах. Здесь это буквально единственная азартная игра. Никаких казино тут нет.

– Короче! – Леша замахал руками, активно привлекая к себе внимание. – Вот петух, я ему еще имя не придумал, он проиграл. Лежал почти без сил, в крови. Хозяин ругается, пихает его в клетку.

– И ты решил его спереть?

– Да он бы его убил! Я видел, как за рингом уже разделывали предыдущего, прикинь! Прям брали и рубили голову!

– Они из них суп варят, – бросила Марго.

– Ну, я схватил клетку и побежал.

– Чего-о-о, Леш? – сквозь смех прохрипел Глеб. – Ты серьезно?

– Серьезней некуда! Он лежал полудохлый в клетке, хозяин отошел покурить, я схватил клетку и сел за байк. Где-то через километра два они от меня отстали.

– То есть они за тобой погнались?

– Конечно. Человек пять-шесть сели за байки и погнались за мной, – подтвердил Леша с гордостью.

Глеб прямо представил себе эту картину, как Леша едет в закат на своем байке. Его пшеничные волосы развеваются, взгляд суровый, будто у Клинта Иствуда, а между ног он держит плетеную клетку с петухом. Позади него едут страшные и могучие байкеры, которые машут ему дробовиком, клюшкой или битой с гвоздями. Но Леша неутомим, он настоящий герой. Он делает резкий поворот, один байкер не поспевает за ним и врезается в другого. Гремит взрыв, но Леша не останавливается. Ему надо спасти петуха.

– Да какие пять-шесть, не выдумывай, – фыркнула Марго. – Кому нужен петух-лузер?

– Не называй его так. Он ветеран. А может, в прошлом – чемпион.

– Твой чемпион загадил всю кухню. Выпусти его завтра в джунгли, отвези к ветеринару, перепродай, свари из него суп – что угодно. Главное – чтобы завтра его тут уже не было.

– Блин, Марго, ты не понимаешь, он же…

– Твое тотемное животное, Леш?

– Типа того! У нас связь!

– Твое тотемное животное – петух, Леш, правда? Вдумайся, пожалуйста. Мне тут одной сумасшедшей хватает, – фыркнула Марго, махнув рукой в сторону Кристины.

Глеб впервые обратил на нее внимание. Волнистые волосы, огромный белый сарафан и что-то золотое под глазами. У Кристины пропала эта четкость образа: ее минималистичные аксессуары и эстетичный крой одежды. Даже мимика стала другая. Глеб буквально увидел, как у нее затряслась нижняя губа.

– Знаешь что, Марго, – даже голос у Кристины звучал иначе, – ты отрицаешь это потому, что тебе это нужно.

– Что случилось? – шепотом спросил Глеб у Севы.

– Ты не видел ее инсту?

– Нет. Не заходил даже.

– Кристина теперь – гуру женской энергии.

– Чего?

Тем временем кошачьи бои только начинались. Кристина с несвойственной ей эмоциональностью продолжила говорить, пока Марго оттирала пятна крови с пола.

– Женщина в тебе умерла, и твоя скорбь переходит в агрессию. Нас раздражает в людях то, чего мы не можем себе позволить.

– Кристиночка, секта в двадцати метрах от тебя. Иди туда затирать эту дичь.

– Я могу тебе помочь. Я могу тебя излечить.

– С помощью камня в вагине?

Леша прыснул от смеха.

– Твой снобизм – защитная реакция.

– Мой снобизм – попытка остаться единственным здравомыслящим человеком.

– Ты источаешь отрицательную энергию. Ты вся состоишь из блоков. Я тоже была такой, но…

Глеб с удивлением понял, что всю эту неделю будто бы не присутствовал в жизни своих близких. Мысль о том, что жизнь эта двигалась без него, была странной и неудобной. Пока он бродил, искал что-то, они все менялись, у них что-то происходило.

– Я же пытаюсь тебя спасти. Эта чума заберет всех, кто не перейдет на новый уровень.

– Да что за хрень ты несешь?!

– Начинается… – прошептал Сева. – Не знаю даже, останавливать ли их.

– Просто попробуй пару дыхательных практик и…

Марго отбросила от себя окровавленную тряпку и сделала глубокий вдох.

– Сейчас я тебе поясню, Кристин, за всю твою эзотерическую муть, – ее голос звучал воинственно и грозно. – Мир – это опасное, хаотичное и жестокое место. Безрассудное, жуткое, в нем нет никакой логики. В 2020 году грянула чертова чума из-за какого-то супа из летучей мыши, мы оказались здесь из-за чокнутого гуру, люди умирают просто потому, что не моют руки, другие люди выращивают петухов, чтобы они сражались друг с другом. Просто абсурд! Мир – это больное место. И чтобы справиться с этой болью, пытаться найти хоть какой-то порядок, глубинный смысл, куча маркетологов и умалишенных придумывает «Вселенную». Некую фигуру, которая ответит на все твои запросы, которая поддерживает тебя и говорит с тобой. Нам всем одиноко. Нам всем плохо. И мы не можем принять тот факт, что мы заурядные. Мы не можем по щелчку настроить свою жизнь. Мы что-то делаем, делаем и терпим фиаско. И тут уже есть три пути: сдаться, попытаться снова или сказать, что Вселенная дает тебе знак. Женская энергия, Кристина, – это тупое обезболивающее для тех девочек, которые хотят добиться чего-то великого, но у них тупо не хватает яиц для этого. Они не умеют работать руками, не умеют думать, не умеют прикладывать усилия, а тут кто-то спускается к ним с неба и говорит: «Правильно дыши, правильно думай, правильно трахайся – и все у тебя получится, и ты будешь богиней». Никто не будет богиней, Кристина. Женская энергия – это удобная шизофрения. Еще одна маркетологическая хрень, как крем против морщин, гиалуронка и тушь. Все это живет за счет наших комплексов и обещает туфту вроде «уверенности в себе», «любви к себе» или «энергии, которая приманит нужного мужчину». Все это – антинаучная, ретроградная и травмирующая херня, которая должна внушить тебе мысль, что «ты особенная». Ты не особенная, Кристина, никто не особенный. Ты бессмысленная и я бессмысленная.

В глазах Кристины стояли слезы. Марго была непоколебима.

– Мне так жаль это слышать, – проговорила Кристина. – В тебе столько боли, столько жалости к себе…

Марго взвыла от бешенства.

– Это бесполезно! Я – спать!

И она действительно ушла, оставив Кристину глупо пялиться в пустоту. У нее было такое детское, такое ранимое выражение лица, что хотелось тут же подхватить ее на руки и унести. Леша и Сева уже стеклись к ней, чтобы неловко, неясно оказать поддержку.

Глеб неожиданно вспомнил, зачем он вообще вернулся на виллу. Он хотел показать Марго фото, сказать, что девушка в белом платье – не его галлюцинация. Но после этого стало очевидно: Марго не поверит. После ее слов даже Глеб засомневался, не является ли девушка в белом платье его «удобной шизофренией», его способом сказать себе: «Ты особенный». Она ведь привиделась только ему.

Он в растерянности наблюдал за Кристиной. Она невинно и по-детски решила во что-то поверить, чтобы это что-то вывело ее за руку из тьмы в ее голове.

– Я же для вашего блага. Вибрации земли поднимаются, вирус устраивает чистку, я просто хочу помочь… Разве вы не чувствуете, какая в этом доме ужасная энергетика? Даже раненый петух пытался отсюда выбраться. И продукты постоянно портятся. Никто не хочет возвращаться сюда, мы вечно куда-то уходим. У этой виллы дурная энергетика, она нас всех сведет с ума.

Глеб еще не знал, верить ли ему в магию Бали или нет. Иногда, правда, он отчетливо в нее верил. Чего стоил тот инцидент с молнией!

– Глеб, поспишь сегодня со мной? – Кристина берет его ласково за руку, и он почему-то не может сопротивляться.

Она даже чем-то похожа на Иоланту. Может, она станет заменой? Может, Бали услышал его и подкинул другую версию его призрака?

Бали все слышит, так же? Исполняет желания? Марго же неправа?

Но когда она хоть раз была неправа?

Кристина продолжает заискивающе глядеть на него, с надеждой и оттенком отчаянного желания.

– Да, конечно. Сегодня посплю с тобой. 

– Доброе утро, подписчики. Как у вас дела? Ха-ха, у нас на Бали шесть утра, а у вас уже ночь. Помните, вчера я говорила о специальной технике, чтобы пробудить желание в мужчине?

Глеб сонно открыл глаза, мутно разглядел Кристину, которая была уже на своей боевой позиции, ловя естественный свет из окна.

– Нужно представить, как ты ему…

Поняв, что от шума никуда не деться, еще продираясь сквозь сон, Глеб натянул шорты и, активно зевая, пошел в ванную. Голова жутко гудела, нестерпимо хотелось спать, думать практически не получалось.

– Блин, фильтр. Еще раз. Добр… Да что ж такое.

Открыв дверь в ванную, он сделал шаг и услышал треск. Что-то острое вонзилось в его ногу, ступня влипла в мягкое, липкое и…

– Блять!

– Доброе утро, дорогие подписчики.

Он истошно матерился, поднимая всех на ноги. Стряхнул с ноги эту дрянь и выскочил в коридор, где уже собрались все. Кристина стояла с телефоном, остальные – с открытыми ртами.

Когда Кристина поняла, что произошло, ее вырвало.

– Твою ж мать… – проныл Леша.

– Доброе, мать его, утро, – выругался Глеб, стряхивая с ног остатки петуха.

Через пару минут Кристина и Марго уже сидели на веранде, пока человек с самым крепким желудком – Сева – убирал останки птицы. Рядом с девочками устроился Глеб, который остервенело поливал ступню водкой и натирал марлей.

Леша кружился где-то рядом, лицо у него было такое, будто он вот-вот расплачется.

– Надо было сразу его к ветеринару везти или раны перевязать.

– Надо было вообще его там и оставить! – рявкнула Марго. Кристина шмыгала рядом носом и пила воду с замороженной мятой.

– И его пустили бы на суп!

– И что? То, что сейчас, будто лучше? Господи, какая же дрянь. Как в фильме ужасов. Чертова мерзость. Как можно было на него наступить?

– Да я сонный был.

– Почему в другую ванную нельзя было пойти?

– Да я ж говорил, я сонный был. Я уже и забыл, что там этот петух.

– Он же столько крови потерял, – шептал Леша. – Как я сам не догадался? Думал, до утра заживет. Петухи – они же живучие. Я ему имя даже не успел дать.

– Это про́клятый дом. Клянусь, про́клятый, – как одержимая твердила Кристина.

– Кристин, но я ж случайно.

– Вдруг у тебя гангрена, там же рассадник заразы. У нас в доме есть еще спирт? – Марго хотела уже пойти поискать, но села, заметив краем глаза, что Сева еще корячится со шваброй.

– Я бутылку вылил! У моей ступни уже похмелье.

– Давайте переедем отсюда, пожалуйста! Я говорю, здесь плохая энергетика.

– Какая тут еще может быть энергетика, когда в дом приносят израненного бойцового петуха? Леша – дебил, вот и все.

– Мне срочно нужна йога или Penny Lane, а лучше – к океану. Поехали все вместе к океану, тут так воняет.

– А похороны? – встрял Леша.

– Я слышала, что здесь самая дорогая и красивая церемония – это кремация. Это у местных значимее свадьбы! – влезла Кристина.

– Какие, на фиг, похороны, Леш, ты дебил совсем? – возмутилась Марго.

– Я все сделал! – крикнул Сева.

Сева, бледно-зеленый, прошел к ребятам. В руках он держал непроницаемый черный мусорный пакет, на который растерянно глядел, не зная, что делать.

– Давайте его закопаем где-нибудь, – предложил Леша.

– Да выкиньте его куда подальше, да и все! Боже, какие дебилы. Просто ублюдища сладкие мои, будто вам здесь ящериц и муравьев не хватает, надо было еще петуха этого.

– Но я же хотел как лучше…

– Нет, Леша, не хотел, ты просто ребенок. Серьезно, такое сделать! Ну ты в своем уме?

– Марго, да не ругай ты его, – мягко попросил Глеб. – И так все натерпелись. Он же сейчас заплачет.

– Ничего я не заплачу.

– Я сейчас, Глеб, заплачу, если мы эту хрень не выкинем.

– Он не хрень, он ветеран петушиных боев. Давайте похороним с почестями и все такое, – просил Леша. – Закопаем где-нибудь под пирамидами.

– Вот Гуру-то обрадуется, – прокомментировал Глеб, с удовольствием замечая, как загорелись глаза у Марго. Он-то знал, за какие рычаги надо дергать, чтобы Марго что-то сделала.

– Ладно. Давайте похороним. А потом поедем куда-нибудь, отдохнем.

– Марго и «отдохнем»? Да неужели?

– Все равно нам надо покататься по вечеринкам, – махнула рукой Марго. – Понять, что здесь к чему.

– В Finns меня больше не пустят.

Марго с ужасом вспомнила сцену, где Гуру сидел перед Глебом и что-то ему шептал. Она так и не выяснила, что.

– Так что делать? – спросил Сева, указывая на пакет.

– Запихни его в какую-нибудь коробку, и давайте закопаем, – весело предложила Марго.

– Надо надеть все черное, – добавил Леша.

– Вы реально хотите устроить похороны петуху? – удивилась Кристина.

И они устроили. Покопавшись в вещах, нашли прозрачную коробку из «Икеи» с инструментами, вывалили все гайки и ключи на пол, запихнули туда черный пакет, прикрыв носы. Каждый из них переоделся в черное, надел солнцезащитные очки. Глеб и Марго едва сдерживали смех, Кристина была растеряна, Леша, кажется, действительно впал в траур.

Разумеется, никаких лопат они не нашли, пришлось взять ложку. И вот когда все было готово, они стройным скорбным рядом вышли с виллы. Леша шествовал впереди и гордо нес контейнер.

Когда они свернули к пирамидам, Глеб понял, что впервые оказался на территории Гуру так далеко. Дорожки из дерева вели к двум пирамидам, а за ними тянулись многочисленные шатры и парочка свежих отремонтированных зданий. Все люди здесь были одинаковые. Европейцы, русские, они склонялись в одинаковой позе, прижав к себе ладони, и блаженно улыбались, пристально глядя только в глаза. Каждый из них носил белое. Кристина даже отметила, что одинакового оттенка. Будто им здесь выдавали определенную одежду.

Конечно, прийти сюда в черном, чтобы незаметно закопать петуха, было идиотской затеей.

– Могу ли я помочь вам? – обратился к ним кто-то, кажется, из персонала. Местный житель с прекрасным английским, вытянутый, интеллигентного вида и в очках. Марго узнала переводчика, который вместе с ней ездил в отделение полиции, но он, кажется, ее не узнал. – Вы ищете Багавана Светозара?

– Нет-нет. Мы хотели бы осмотреться просто.

– Вам провести экскурсию? Светозар упоминал, что ждет одного из вас для процесса, но не предупреждал, что вы явитесь все.

Марго задумчиво прищурилась.

– А он сказал, кого конкретно ждал для процесса?

– Нам не нужна экскурсия, – перебил ее Глеб. – Мы просто хотим прогуляться, насладиться видами и найти уединение самостоятельно.

Парень в очках улыбнулся. Они все здесь улыбались одинаково. Но главное, что он ушел.

– Давай за той пирамидой, там же нет камер? – скомандовал Глеб.

– Как же ты оживился, – заметила Марго.

– Может, меня заводят похороны.

Сева оглянулся на него с возмущенным выражением лица.

– Кажется, никого нет.

На цыпочках, оглядываясь, они прошли за пирамиду. Здесь были ровный газон и несколько высоких кустов, место действительно не для прогулок, а главное – не для похорон.

Глеб сел на корточки и стал рыть яму, Леша стоял с коробкой в руках и тоскливо глядел на нее.

– Я даже имя не успел ему дать.

– Вряд ли у бойцовых петухов есть имена, – попытался утешить его Сева.

Леша печально вздохнул. Каждый чувствовал себя крайне неуютно, пока Глеб копал могилу. Только Марго едва сдерживала смех.

– Готово! – Глеб казался неуместно радостным. Его искренне забавляла та дурацкая игра, которую они устроили. – Хочешь что-то сказать ему напоследок?

– Можно… я музыку включу?

– Если только тихо, а то нас могут заметить, – шепнула Марго.

Леша долго копался в телефоне, глубоко вздохнул и включил бессмертный и главный хит Avicii – Wake me up, это было настолько нелепо, что Глеб аж покраснел, стараясь не рассмеяться. Обычно в таких случаях он угорал с Лешей и Севой, но, кажется, Леше было совсем не до смеха.

– Ты отправляешься к Avicii, парень, – Леша почти прошептал это и положил коробку в яму. Взял горсть земли и бросил ее на контейнер. – Ты отправляешься к самым лучшим. Глеб, может, ты хочешь что-то сказать?

Ему было очень тяжело дышать, не то что говорить.

– Почему я?

– Ну… ты наступил на него, – объяснила Марго, но Глеб прекрасно знал, что она так же угорает с ситуации.

– Ну я… Да. Ладно. – Глеб прокашлялся, и вдруг его будто осенило. Он достал из холщовой сумки, где были ложки, банку пива. – Ты прошел множество боев, так отправляйся в Вальгаллу. – Он открыл пиво и пролил его на землю, как делали викинги в кино.

– Спасибо, Глеб. – Леша похлопал его по плечу. – Я думаю, он бы оценил.

– Эх, были бы у меня гвоздички, – совсем тихо заметила Марго. – Спасибо, петух, за то, что вся наша кухня теперь воняет и в твоих перьях. Земля тебе пухом. И вилла у нас в пухе.

– Сева, Кристина?

– Я воздержусь.

– Я тоже.

– Что ж. – Леша встал и протянул руку, куда Глеб вложил железную ложку.

Сев на корточки втроем, парни принялись закапывать контейнер. Выглядели они совершенно нелепо, даже по-детски, будто в песочнице играют. Продолжал звучать главный хит Avicii, а где-то там, за пирамидой, начались песнопения.

Марго прониклась какой-то любовью к этой картине. Она отошла подальше, продолжая наблюдать за ними, и затянулась сигаретой, отыгрывая пафосную вдову. С еще большим удовольствием она поглядывала на Кристину, которая стояла в шоке и держала ладошку у рта, видимо, еще сдерживая рвотный позыв.

«Не впишешься», – прозвучало у Марго как приговор. В этом моменте, в сардоническом, жестоком и невероятно тупом, крылась самая суть их компании. Прекрасный феечный вайб Кристины и ее вылизанных фото просто не мог выжить рядом с ними.

Может, Марго и была неким голосом разума в их компании, но она со всей ответственностью понимала: они все – больные. По-особому больные. Андеграунд. Часто их компания вселяла в некоторых людей ужас, но в большинстве своем – ужас с примесью уважения. Почему? Потому что они цеплялись за детство и весь свой образ жизни превратили в борьбу со взрослостью.

Марго балансировала между этими мирами. Между миром «нам надо оформить ИП» и «давай купим тысячу гелиевых шариков». Она стала кем-то вроде стража, который не пускал в «Мясо» все унылое и сложное, но ежедневно сталкивался с этим.

Иногда на нее накатывали приступы «взрослости». Она уставала, она хотела стабильности, чего-то простого и понятного, серьезного и четкого. С каждым годом в ее семье множились племянники, игрались новые свадьбы, а Марго мечтала вернуться за детский столик. Еще чаще она мечтала, чтобы кто-то принял за нее решение. Это было для нее как эротическая фантазия. Она просто жаждала, чтобы кто-то взял за нее ответственность. Приехал, забрал ее посреди вечеринки и молча заказал роллы.

Порой тусовки и шутовство ей надоедали. Она до сих пор помнила, как стояла посреди танцпола, глядя на пляшущих людей, и внутри нее крутилось до жути обидным, расстроенным и озлобленным голосом: «Как же все это тупо».

Но это приступы. Просто приступы. Надо продолжать верить, что она в самом правильном месте с самыми неправильными и нестабильными людьми.

– Я, наверное, поеду куда-нибудь, – сказала Кристина очень тихо. – Хочу побыть одна.

Марго едва сдержала счастливую улыбку.

– Да. Конечно, надо передохнуть.

А ей вспомнить, каково это было раньше. До Бали, до Кристины и до этой проклятой вечеринки.

Куда уехала Кристина, было неважно. Остальные двигались дальше.

Леша повез их в какую-то бургерную, где Сева минут двадцать ныл о том, как его заколебала местная кухня.

– Я тут ни разу сытым не оставался, правда. Эти тофу, веган и безглютенка вообще не для меня. Смузи-боул – это просто пюре из фруктов с водой в кокосе. Я их видеть уже не могу.

– В Чангу полно мексиканских ресторанов.

– Уверен, – Глеб жадно жевал бургер, – тут стопроцентно найдется какой-нибудь русский ресторан.

– Есть же эта, как ее, «Бали Дача».

– Только не «Бали Дача», туда все ездят, чтобы сфоткаться в ванне с лепестками, – пояснила Марго. – Сколько ж людей побывало в этой ванне? Там чем только не заразишься.

Глеб бросил взгляд на повара. Черная стильная маска. С каждым днем масок на персонале становилось все больше. В супермаркетах на кассе важно толпились антисептики.

– Видели, что сделали Пупа и Лупа? – вспомнил Леша старых московских знакомых. – Новая туса. Кура-гниль. Пока мы тут пьем кокосы, в Москву врываются постироничные кринжовые тусовки.

– Кстати! – Глеб вытер рот салфеткой. Марго так долго ждала это «кстати». – Я придумал, что мы сделаем для Гуру.

Глеб вернулся в форму. Тот же взгляд, та же уверенная интонация, мальчишеский азарт и желание выпендриться.

– Мы сделаем сакральную деконструкцию.

Леша почему-то расхохотался, Марго заулыбалась как довольная мать. Сева взвыл:

– Только не Батай.

Глеб дьявольски улыбался.

Марго так долго ждала от него какой-то идеи, ждала, когда он включится в работу, так долго фантазировала об этом. Она боялась, что он так и не придет в себя и концепцию придется разрабатывать ей самой. Пару раз за их историю такое происходило. В основном это касалось больших коммерческих предложений, к которым Глеб всегда оставался равнодушен. Тогда Марго приходилось самой закатывать рукава, проводить исследования, искать возможные формы, идеи, которые, в принципе, с неохотой, без восторга одобряли. А потом за неделю до мероприятия врывался Глеб с горящими глазами и легко, просто, праздно выдавал оригинальную и живую концепцию, ради которой заказчики готовы были забить на уже проделанную работу и выложить сумму посолиднее.

Иногда она откровенно завидовала его складу ума. Глеб умело скрывал его, так как знал, что это его главное преимущество.

Марго примерно понимала, что он сейчас предложит, потому что подобное он предлагал не раз. И она удивилась, как сама не догадалась. Глеб был одержим этой идеей уже давно, но никогда не доводил ее до конца. В основном его хватало лишь на пьяные рассуждения и абстрактные метафоры, которые никак не обретали четкую и понятную форму. Возможно, он не тратил на это время, потому что знал: в Москве это не поймут, но на Бали – вполне.

– Ты не знаешь, Леш, но меня отчислили за курсовую о Жорже Батае[55].

– Ага, а не за несколько заваленных экзаменов, – прокомментировал Сева.

– Жорж Батай – это…

– Философ-извращенец, – отмахнулся Глеб. – По его трактатам даже порно снимают.

– Может, я видел.

– Ну про глаз и…

– Глеб, мы едим. Говори конкретнее. Деконструкция сакрального, – напомнила Марго.

Она видела, как идея овладевает им, как он наслаждается прикованным к нему вниманием, как что-то в нем зарождается.

– Что есть тусовки? Что на самом деле мы продаем?

Сева готов был взвыть от того, насколько часто он это слышал. Глеб уже запустил свой спектакль, который он отыгрывал тысячи раз.

– Мы продаем опыт, – важно начал он. – Внутренний опыт, некую трансформацию сознания, мы продаем события, которые вызывают чувство. Гуру хочет, чтобы каждый на вечеринке умер и воскрес? Окей. Сделаем именно это.

В Глебе таились зловещие амбиции, которые он прятал под маской простого кутежника. Глеб на самом деле был в разы опаснее, чем казалось. Сама концепция «Мяса» в его мозгах была не просто о том, чтобы дать людям развлечься. Своими тусовками Глеб хотел их изменить.

Или, как говорил он сам, «довести до грани возможного».

Он мечтал (и этими мечтами делился крайне редко) спроектировать некий трансцендентный опыт, после которого человек не смог бы вернуться к своей прежней жизни. Проще говоря, с помощью людей и музыки он хотел вызвать эффект, как бывает от ЛСД.

Но сам же Глеб не признавался в таких убогих формулировках. В пьяных разговорах на кухне, в кругу избранных он с пеной у рта пересказывал Жоржа Батая, Де Сада и Деррида, говоря о некоем «преодолении». Человек неискушенный перевел бы его слова во фразу: «Надо устроить оргию в центре Москвы». Обычно Глеб отвечал: «Оргии – это самый простой инструмент». На самом деле Глеб говорил о других вещах: разрушить внутреннюю и социальную догматику, столкнуться с низменным Ничто, получить тотальное освобождение от мира путем деконструкции и условного «разврата».

– Чтобы быть собой, нужно быть кем-то другим. Чтобы осознать свое место в мире, нужно этот мир разрушить.

Идеи, которыми Глеб болел, казались каким-то подростковым интеллектуальным выпендрежем, проявлением «внутреннего» панка или простой попыткой привлечь к себе внимание. Может, он просто пытался драматизировать свои тусовки, чтобы казаться более важным?

Даже Марго не могла понять, верит ли он искренне в то, о чем говорит, или просто играет в философа. Но если эта игра ему необходима, чтобы выполнять свою работу, то увлечение «парадоксальной философией» Батая – достойная цена.

Так она думала раньше.

– Наша тусовка будет выстроенным сакральным миром, всеми балийскими клише сразу. Мы построим мозги Гуру, всего его фразочки и мышление.

– Говори конкретнее: какой сет, площадка, бюджет?

– Храм! – выпалил Глеб на ходу. – Мы построим храм. Нарядим всех в белое. В первом акте будет играть мирная музыка. Благовония, вода, вся эта параша. Свечи. Устроим какую-нибудь церемонию.

Марго жадно записывала в заметки на телефоне.

– Затем период расколбаса. Свет приглушается, добавляется техно. Включается неон, фиолетовый, да-да, фиолетовый. Между первым и вторым актами все обычно закидываются.

– И что потом?

– Мы делаем бэдтрип, – Глеб откинулся на спинку стула с довольным видом. – Красный неоновый свет. Леша, мне нужно, чтобы ты сделал ремикс «Пляски Смерти» Сен-Санса[56], пусть она будет едва-едва узнаваемой.

Леша радостно замотал головой.

– Добавим туда чуть-чуть Москвы, немного попсы. Добавим самый ад, спровоцируем бэдтрип. Потом перейдем на дестрой, сожжем пару статуй и… Знаете, это же легенда про Вагнера?

Сева тоже стал что-то записывать в своем телефоне. Леша с недоумением покосился на Марго, ожидая какого-то пояснительного комментария.

– Однажды Вагнер пришел с проектом гениального театра. – Глеб откусил от бургера. Жир потек по подбородку. – Невероятные механики, какая-то уникальная сцена, и все из дерева. Он мечтал там сыграть «Кольцо Нибелунгов», а когда прозвучит последняя нота – сжечь театр дотла вместе с партитурой.

Он говорил как безумец, и если раньше у остальных получалось этим восхищаться, то теперь Марго ощущала опасность.

– То есть мы должны сжечь храм, место для вечеринок?

– Надо всех уничтожить. Понимаете? Уничтожить. Срежиссировать катарсис, дать им экспериенс смерти. Момента смерти, понимаете, не покоя? Только потом покой. У нас в тусовке должна быть абсолютная тишина и темнота в какой-то момент. Марго, ты записываешь? Записываешь?

– Храмы на Бали каменные, – стал рассуждать Сева. – Нужно как-то замаскировать дерево под камень.

– А еще надо запастись огнетушителями и прочей пожарной безопасностью, – подметила для себя Марго.

Идея казалась безумной, но удивительно органичной. Марго почувствовала какое-то облегчение. У нее был костяк, с которым можно работать. Теперь осталось только составить более детальный план и придерживаться его.

– Это наметки, мне нужно эту идею оттусить, – важно произнес Глеб, откидывая грязную салфетку. – Придать ей форму.

– Я уже знаю, какой там должен быть сет. Мне нужно будет найти пару людей на разогрев, еще винил… О-о-о. Винил должен быть просто адище. Надо порыскать здесь…

– Сегодня мы должны идее помочь созреть. Поэтому этой ночью мы тусуем. Надо наконец-то увидеть нормальный Бали.

Марго взяла машину, Глеб – алкоголь, и все вместе они двинулись в район Кута. Город-побратим Анапы.

Этот район растерзали и русская диаспора, и их представление о пляжном отдыхе. Вечеринки здесь были самые безумные, залихватские и низкосортные. Закат они встретили в одном заведении, подрались хорошенько и просто бродили от клуба к клубу. Все оказались почти одинаковые. Желтые огоньки, однотипный плей-лист.

Им было плевать на музыку, вайбы, интерьер – на что угодно. Свои вайбы они принесли с собой. Сегодня у них была одна задача: вернуться к состоянию животного.

– Наша работа – проектировать хаос, – пьяно выкрикнул Глеб, ставя стопку шотов перед ними. – Наша работа – уничтожить цивилизованный мир изнутри. Наша работа – обернуть эволюцию вспять.

Праздник, который всегда с собой. Они будто вытащили всю память своих вечеринок, пропустили через мясорубку и этот фарш размазали по пространству. Сюжет вечера разлился где-то вместе с другими коктейлями, концепция времени потерялась. Все сущее кружилось вокруг них, и иногда, как путеводная звезда, появлялись реплики Глеба.

– Тусовка отменяет действительность. Тусовка стирает личность. Тусовка оголяет жизнь до гедонистической сути. Тусовка – квинтэссенция самого понятия бытия.

Картина смазана. Вспышки света, липкий пол, тела. Запах пота. Музыка. Отвратительная, к слову, музыка, но у нее подходящий ритм, а большего и не надо.

– Суть тусовки – насилие. Она убивает твои планы, твои концепции, твои мысли. Тусовка вонзит нож в детские травмы, тусовка откусит голову твоим диагнозам. Тусовка растопчет все, что делает тебя личностью. Тусовка изнасилует само понятие будущего.

В такие моменты в нем появлялась опасная сила. Глеб умеет заражать, проникать в легкие, в сам организм и уничтожать лихорадкой изнутри. В такие моменты он запретно красив и слишком, чертовски, опасно влиятелен.

– Он Гуру.

Марго осенило резко, пока она наблюдала, как танцпол начинает кружиться вокруг него.

Все мы так стараемся быть особенными, по-подростковому пытаемся выделиться, что со временем забываем, каково это – находить похожее.

В ее пьяном мозгу вдруг выстраивается эта четкая линия. Глеб и Гуру слишком похожи. Слова, глаза, мимика, влияние. Нет. Это не то что похоже. Это похоже чем-то: элементами, мелочами, в них есть какое-то страшное основное похожее, какое-то невыразительное.

Иногда, очень редко, в самые пьяные, самые безумные моменты, она заново открывает для себя эту мысль и встречает ее с одинаковым катастрофическим ужасом: Глеб – чудовище. Чудовище, которое она кормит.

Ньепи. Вилла. Она вспоминает.

Ей становится ужасно плохо. Слишком жарко, душно, хотя они на воздухе. Она теряется, не знает, что делать, и готова расплакаться.

Главное – не вспомнить о последней вечеринке. Главное – вообще не помнить, что он сделал и что может сделать.

Марго забегает в туалет и сует голову под холодную воду. Парализующий страх сковывает ее. Это все алкоголь. Это он придает лишние смыслы мелочам. Нужно срочно трезветь. Срочно. Вспомнить о чем-то хорошем.

Когда он страдал, ей было отчасти даже хорошо. Когда она видела его разбитым, пьяным, с этими ужасными мозолями на ногах, она чувствовала задушенную радость, которую прятала под тревогой о нем.

Каждый раз, забирая его из автозака, она всегда чуть дольше положенного стояла на пороге. Она любовалась. Смотрела на него за решеткой и думала: «Тут тебе и место».

– Ты в порядке?

Парень, который подошел к ней, чем-то походил на Глеба. Марго аж отшатнулась. Это был двухметровый юноша со вздернутым носом и слишком пухлыми губами. Этакая нежная и более маньячная версия Глеба. Он непохож на русского. Какой-то швед?

– Я думала, это женский туалет.

– Унисекс, – фыркнул он. – Ты одна или с кем-то? – У него превосходный русский.

– Я… с друзьями. – Он неприлично высок, у Марго уже шея затекла.

– И чего они бросили тебя здесь одну?

– Так… – она выставила руки вперед. – Если ты хочешь меня убить и изнасиловать, то…

Парень рассмеялся совершенно беззвучно.

– Я хотел просто проводить тебя до друзей, пока ты не отключилась и не расшибла голову о раковину.

Марго была пьяна до состояния внезапных откровений.

– Если у тебя была возможность убить чудовище, ты убил бы чудовище?

Парень, не раздумывая, прокомментировал:

– В последнее время я тоже часто задумываюсь о суициде.

– Ты откуда?

– В основном Питер.

– Тогда ничего удивительного.

Стремный был парень. Какой-то больной. 

– Я не знаю, как тебе объяснить! Не знаю!

В теории тусовок Глеба особое место занимала «мнимая периодизация». Суть теории в том, что любая вечеринка дробится на определенные акты.

Первый – ознакомление и раскрепощение. Музыка играет не так громко, в среднем темпе. Новоприбывший должен ознакомиться с пространством, оценить плей-лист и приглядеться к людям. Основная деятельность – неспешное попивание алкоголя, танцевальные движения из легких покачиваний, накопление сторис и легкая беседа.

Следующий акт – вовлечение. В центре танцпола появляется природный магнит из самых танцующих и раскрепощенных тел, их энергия двигается по кругу, вовлекая в себя обстановку. Плей-лист более динамичный. Плотность узнаваемых хитов – один к пяти (здесь, конечно, многое зависит от концепции и места). У бара начинается очередь; чтобы заплатить, приходится работать локтями.

Третий акт – расколбас. Хаос входит в здание. Единственная чиловая зона – очередь в туалет, все остальное – ускоренная деструкция. Запускается секс, драки, музыка входит в максимальный синхрон с телами, танцующие люди становятся лишь телесной вибрацией.

Четвертый акт – лирика. Самое интересное теперь происходит не на танцполе, а в курилке. Возможно, это только теория, лиричное настроение и осознание экзистенциальной тоски, это компенсация за прошлый акт. В этом акте затаился катарсис для каждого.

Глеб был в четвертом.

– Я не знаю, Сев, может, она – моя больная фантазия. – Он раскинулся на диване вместе с другом, постоянно нервно проводя рукой по мокрым от пота волосам. – Фантом, субличность, кара Господня в любимом облике. Может, только может, она правда существует. Я не знаю, Сев, не знаю. Только воспоминание о ней – это… Меня будто расчленило тревогой. Будто встреча с ней – это кинжал, которым меня вскрыли, вытащили что-то и украли. Я не знаю, что, я ощупываю себя на предмет шрамов – ничего. Мои руки не могут проникнуть внутрь моего тела и исследовать его. Ты представляешь, Сев, какое это мерзкое чувство? Ощущать утрату, но не знать, что именно ты потерял? Ты хочешь оплакивать ее, боже, как сильно ты хочешь оплакивать ее, но тебе нечего. Мозг ищет, ищет, но там только пустота. Сама концепция пустоты… Можно оплакивать пустоту?

– Глеб, я думаю, нам пора домой.

– Нет, ты не понимаешь. Я ее ищу. Ищу. Каким-то чутьем. Мне нужно убедиться окончательно, существует она или нет. Этот постер в магазине. Сева! Сева, я наслал на тебя молнию. Бали, ха-ха, сказочное Бали исполнило мое желание – и молния в тебя…

– Ты пьян.

– Я же боюсь. Я чудовищно боюсь. Постоянно. Много. Я переполнен страхом, и, так как его постоянно много, он приобретает другие формы. Думаешь, я смешной? Харизматичный? Как вы там меня называете? Может, я бессовестный, может, я кутежный, может, не знаю, но все это – только мои защитные реакции, все это – многоликий страх. Я боюсь даже показать, что я боюсь, и вся моя личность из этого соткана. А она, Сева, я не знаю. Мне кажется, что она – олицетворение моего страха. Что она – часть моего мозга, который сделал шаг и просто выскочил из моей головы. Я ее из себя выронил, понимаешь? Понимаешь?!

Сева пытается удержать его на месте, но Глеб уже в четвертом акте, который не терпит стеснения, в котором нельзя мелочиться на драму. Он вырывается показушно, размахивая локтями и привлекая к себе лишнее внимание. Сева его отпускает, позволяя Глебу по интенции двигаться к берегу, песку и океану в бешенстве, расталкивая людей и перелезая через ограждения.

Глеб вдруг застревает между двумя шумами. Эхо вечеринки и шум океана. Темный, неприступный, только с каймой белой пены. Он будто ударяет лапой, наказывает землю и…

– Ну давай, давай, – с азартом шепчет Глеб, притоптав песок. – Давай же.

Он идет на волны как на войну. Его сносит раз, два, накрывает, крутит, выталкивает. Соленая вода лезет по горлу, в нос, щиплет глаза. Ему нравится, чертовски, мать его, безумно нравится, как океан его не принимает. Выталкивает с силой и одновременно затягивает. Как теряются горизонт, гравитация, суша, как липнут забытая сеть и мусор. Как качает. Чертовски круто качает, словно он на американских горках. Иногда ему удается сделать вдох, иногда удается встать на ноги. И он продолжает идти, весело и с азартом.

Эта игра увлекает его, наполняет каким-то природным всеобъемлющим счастьем. Он был настолько счастлив, что думал только об одном: «Вот бы умереть прямо сейчас. Прямо здесь. В этой точке. Настолько хорошо, что я готов. Прямо сейчас. Прямо здесь. Я счастлив. Убивай. Давай. Вперед. Помирай».

Он и не ожидал, что в нем может быть столько экстаза. Будто все трипы сошлись в одном перекрестке, все самое лучшее от жизни устремилось в эту пару секунд.

Издалека он выглядел просто сумасшедшим, который решил на ночь искупаться.

От качки на волнах кружилась голова и казалось, что вместо волн на него падают белые платья.

«Ну давай. Давай. Прямо здесь, прямо сейчас».

Он был уверен, что каждая волна – это ответ. Он чувствовал, как океан разговаривает с ним движением. Говорят, что секс – способ общения телом. Тут тоже происходил разговор, даже не разговор, яростные выкрики разных материй и текстур.

Глеб был пьян настолько, что ему казалось: океан его уважает. Как старого воина, которого надо убить с почестями.

На деле же он просто тонул. 

Никто не хотел бы этого пересказывать. Да и не смог бы.

Будто события этой ночи – это бусы, которые порвались и раскатились по углам.

Скопление людей. Кто его вытащил? Неизвестно. Тени на песке. Вспышки света сзади. Тени темно-красные, темно-синие, темно-зеленые. Музыка не прекращается, океан все так же шумит, пенится, не чувствуя стыда, что чуть не убил его.

Вдруг стало ужасно холодно и солоно. Это ощущение будто кто-то сбросил сверху.

– Пожалуйста, помогите. – Марго слышит свой плач со стороны и свой голос – тоже, будто он ей не принадлежит.

Движение. Движение. Раз-два-три. Они знают вообще, что делают? Что в таких случаях делают? Тут есть спасатели? Если бы она знала, она бы растолкала всех и сделала все сама.

На секунду она поняла, что не сделала бы. Не потому, что не может, а потому что не хочет.

Пара мгновений – и весь мир захлопывается в тишине. Все отключили. Реальность просто отключили. Это все кошмарный сон, это все трип, который продолжается до сих пор.

А затем наступает звук, с которым приходит утешение. Звук кашля и рвоты.

– Ты дурак! Тварь! Мудак! Мразь! Я тебя ненавижу!

Это первое, что она говорит, когда у Глеба все-таки открываются глаза.

– Как ты мог? Ублюдок. Как ты мог? Зачем ты туда полез? Идиот. Дебил.

Больше они ничего друг другу не сказали. Не смогли. Слава богу, рядом оказались посторонние люди, которые спросили за нее: «Ты в порядке? Вызвать такси? Вызвать скорую? Где вы остановились?».

– Я могу вас довезти, – предлагает новый знакомый Марго. Она так и не выяснила, как его зовут.

– Мы живем далеко отсюда. И даже не помним, где бросили машину.

– Плевать. Я довезу.

В полной тишине они доезжают до виллы. Им нечего сказать. Тот парень уважает их молчание. Глеб периодически кашляет, трется щекой о холодное стекло автомобиля. Его еще мутит.

Леша, Марго, Сева, Глеб. Они смотрят прямо вперед. У каждого из них по разным причинам соленые щеки.

Парень довозит их до виллы, что-то говорит, дает свою визитку. Им плевать. Марго опустошена настолько, что забывает продолжать притворяться и заходит в комнату Севы, садится на кровать и смотрит в пол. В Севе, как обычно, просыпается какая-то хозяйственная суета, и он начинает собирать вещи Леши.

Эта тишина в них вошла окончательно. И только у Марго находятся силы ее разрубить.

– Ты ведь тоже это подумал, когда его увидел там… на песке?

Сева замирает.

Вот она, его возможность стать наконец-то мужчиной, пройти некую инициацию, взять ответственность и выговорить то, что висело над ними. Преодолеть страх и признать, наконец-то признать.

– В тот момент я подумал: «Наконец-то».

Сонный паралич застал ее среди дня. Ночи, точнее. Точнее, она не спала. Нет. Не так. Паническая атака? Духи? Пресловутые демоны напали на нее?

Она была в ретрит-центре Гуру. В дальней части площадки, за пирамидами, где проводили тантра-практики, из-за тонких хлопковых стен шатров слышались стоны.

Иоланта не могла пошевелиться. Она сидела в оцепенении, глядя в ночное небо. Почему-то пахла солью. Почему-то тошнило.

– Мне кажется, у тебя паническая атака, – услышала она голос словно со стороны.

Здесь никто не говорил «паническая атака». Здесь говорили «перерождение», «разрыв со Вселенной», даже «взрыв души», но четкие термины этому месту чужды.

Из всех ассистентов ретрит-центров Кетут нравился ей больше всего. Он вел медитации для начинающих или для туристов, удивительно было видеть его вне пирамид, в районе шатров, ближе к джунглям, где, по словам Светозара, начиналась настоящая магия.

Кетут окончил медицинский в Сингапуре, что для балийцев, которым на образование плевать, делало его гением. Как он оказался у Светозара, Иоланта так и не узнала.

Он был аккуратен. Носил очки. Выглядел приятно. Всегда вежлив.

Иоланта в ужасе уставилась на него. Ее нижняя губа дрожала.

– В твоем мозгу не хватает углекислого газа, тебе нужно сделать глубокий вдох.

Соль. Соль. Соль. Лезет по горлу.

Она почему-то четко увидела, как пыталась утопиться после первого месяца на Бали. Светозар вытащил ее за тонкие руки, едва живую, сеть окутала ее ноги, превращая их в русалочий хвост. Остался порез. Тонкий, на лодыжке. Красная ниточка.

– Глупая девочка кидается в объятия смерти, – это было первое, что она услышала. – Глупая девочка настолько боится жизни, что кидается в объятия смерти.

Иоланта опустила голову, ощущая острое головокружение. Ладонь Кетута легла на ее острые лопатки.

Она даже не знала, почему решила приехать в ретрит-центр. Она искренне ненавидела это место, еще больше ненавидела тантры. Она хотела просто побродить, оглядеться, побыть рядом с той виллой, от которой несло Москвой.

Светозар запрещает ей с ними пересекаться, боится, что Иоланта поддастся искушению и сбежит обратно. Он настолько страшится этого побега, что даже паспорт ее спрятал. Как бы она ни убеждала его в своей преданности, день за днем, прикосновение за прикосновением, в тот день, когда он вытащил ее из океана, она четко поняла, что они связаны этой сетью. Тонкой красной нитью. Она обязана Светозару жизнью, от таких долгов не бегут. Да и, по правде говоря, у нее не было дара самостоятельности, ей отчасти нравилось оставаться в клетке: безопасно, комфортно, нет мук выбора.

– Углекислый газ. Тебе нужно насытить мозг углекислым газом.

Ощущение соли. Головокружение. Головокружение в руках, в ногах.

– Сконцентрируйся на моей руке, выпрями спину.

Кетут своим нежным английским выводит ее из темных, тошнотворных воспоминаний. А за ширмами продолжают практиковать красную тантру[57].

Иоланта улыбается.

– Спасибо. У меня просто… странное предчувствие. Будто должно случиться что-то плохое.

– В мире происходят страшные вещи, все мы немного боимся. Страх – это хорошо. Это инстинкт самосохранения.

– Это не мой страх. Мне его подбросили.

– Доброе утро, дорогие подписчики.

Солнце очаровательно умеет удалять. Создавать иллюзию, что все в порядке, все снова на своих местах. Вилла даже кажется какой-то родной, сектанты под террасой – тоже. Звуки прежние, на месте, крик петухов, голосок Кристины. Ее милая, очаровательная нарциссическая суета, глупенькие ритуалы. Фото кофе, селфи, какая-то запись видео. Как фея, она бегает в белом платье, золотые рисунки поблескивают под глазами. Сама невинность.

Марго смотрела на нее отчасти с завистью, отчасти с благодарностью. Не будь тут Кристины с ее вполне простыми заботами, они бы вчетвером удавились переживаниями. Кристина поддерживала прекрасную иллюзию нормальности.

– Мужчина возжелает свой бессознательный образ женщины, его «аниму». Если вы хотите ресурсного мужчину, забудьте фразу «я сама»…

Марго улыбалась. Сева готовил кофе и резал папайю. Леша громко храпел на софе. Глеб еще спал. Это ей сказала ничего не подозревающая Кристина.

– Помните, я говорила вам о технике для раскрытия сексуального потенциала у мужчины?..

Остальное Марго не успела услышать, потому что Кристина отошла куда-то подальше. Марго же вышла на веранду и засмотрелась на пальмовые ветви. Медитация на Бали поджидала на каждом шагу в любых формах.

Она просто наблюдала. Мысли ее где-то бродили: неясные, мутные, бесформенные. Блаженная пустота в голове. Она и не заметила, насколько выпала из реальности, но Кристина уже успела вернуться.

Марго обернулась к ней, и Кристина вздрогнула.

– Кристин, спасибо тебе.

– Что?

Минута на принятие, а потом она с удовольствием заулыбалась, отложила телефон и с наслаждением протянула к ней руки для объятий.

– Ох, Марго, спасибо тебе. Так приятно это от тебя слышать.

Внутри уже была готова реплика: «Спасибо, что ты инфантильная, тупая сука», но Марго чудом удержалась.

– Наши разногласия появились всего лишь из-за нашей схожести. У нас с тобой много общего.

– На твоем месте я бы надеялась, что нет, – рассмеялась Марго.

– Девочки, кофе будете? И Лешу разбудите.

– Дай ребенку поспать! – крикнула Марго. – Я на секунду в уборную.

– Может, посидим сегодня девочками, а? Как на это смотришь? Сходим куда-нибудь вдвоем, возьмем винишка?

– С удовольствием. Но мне надо сначала в уборную.

Марго быстро проскочила мимо и громко хлопнула дверью. Сева как раз расставлял чашки.

– Странно, я же только что положила сюда свой телефон.

Леша лениво потянулся на неудобном диване, размял шею, покрутил руками. Громко шлепая ногами, покачиваясь из стороны в сторону, плюхнулся на кресло.

– Как вчера время провели? – миролюбиво спросила Кристина.

Сева и Леша встретились взглядами.

– Набухались, повеселились, нас до дома еще кто-то довез, – начал Леша.

– У него имя какое-то странное, типа Алексей, только по-другому.

– Мне казалось, Эксель вообще.

– Как таблицы «эксель»?

– Ага. Мне кажется, я его видел где-то в Питере. – Леша вдруг вспомнил: – Бли-и-ин. Надо еще машину забрать. Помнишь, где мы ее оставили?

– Либо Леша вчера вообще не испугался, либо искусно притворялся.

– Смотрю, вы хорошо оттусили.

– Ты бы знала! – хохотнула подошедшая Марго.

– Меня все-таки смущает, что нет моего телефона.

– Ты его на террасе оставила, – тут же ответила Марго. Она отрицательно мотнула головой Севе, пока никто не видел. Тот в ответ пожал плечами. – Не хотите тех банановых панкейков?

– Да, я тоже думал за ними сходить, – откликнулся Сева. – У вас какие планы?

– Мне сегодня контент-план на месяц вперед надо составить и текст к вебинару написать.

– К вебинару?

– Ага. Я решила запустить свой курс. Я даже нашла знакомую, которая поможет. Она уже делала курс «Женщина в счастье». Слышали? Очень известные курсы.

– Да, по новостям что-то такое видела. – Марго все-таки не удержалась от шутки. – А ты, Леш?

– Я не слышал. А? Что? Ты про мои планы? Я хочу отлежаться, вечером, может, в Pretty Poison. А может, останусь и подготовлюсь к сету, я хочу сделать ремикс на этот ужасный трек попсовый про Бали и моретус. Переосознать его, добавить немного фолка, техно.

Марго хотела бы остановиться в этом моменте, побыть еще немного нормальной, безответственной. Обсуждать планы, Бали или где им сегодня позавтракать. И как бы ни старалась она медленно пить свой кофе, заедая его папайей, наступил тот самый момент, когда ей и Севе пора было уезжать.

Сева водил байк аккуратно, но параноидально и нервно. Он довез их до ближайшего приятного места, очередного безглютенового рая на главной улице, где варили сносный флэт уайт. Они сохраняли молчание до того момента, пока не спрятались в уголке за столиком. Марго чудилось, будто они играют в шпионов.

Они прекрасно знали, о чем должны разговаривать, но хотели оттянуть этот момент как можно дольше.

– Опять какая-то веганская фигня. Я безумно скучаю по Москве, а ты не скучаешь?

Марго пожала плечами. Москва казалась здесь всего лишь странным воспоминанием.

– Скучаю по тому темпу, даже по метро скучаю. По Apple Pay и понятной валюте, – рассуждал Сева. – Даже скучаю по высоткам, серости. По магазинам понятным. По продуктам понятным. По цивилизации.

– В Москве сейчас срань, а не погода.

– Это да. Казалось бы, вот мы во всеобщей мечте, сказочное Бали, живи и радуйся. Но я с ума тут схожу от голода. Меня от этих фруктов уже тошнит, если я еще раз увижу тофу, я… – Сева взмахнул руками, пытаясь подобрать слова.

Марго никак не реагировала на его слова. Она заперлась где-то внутри своей головы.

– Ты все-таки взяла ее телефон? – начал Сева. Марго сделала вид, что внимательно читает меню.

– Пусто. Кажется, я ее переоценила.

– Как ты угадала ее пароль?

– Подглядела. Заметки – пустые. Переписки – тоже ничего особенного. Видимо, она тот типаж девочек, чей единственный интерес – это пить капучино в красивых местах.

– Я думал, у вас все: мир, дружба, жвачка.

Марго фальшиво улыбнулась одними уголками губ.

– Нужна мне эта полоумная.

– Не стоит так.

– Отрасти уже яйца, Сев. Почему-то, когда ты жалуешься на Глеба, я не говорю тебе о терпимости и дружелюбии.

– Ты демонизируешь Кристину.

Марго взвыла.

– Серьезно, Сев, ты хочешь обсудить сейчас именно это? Кристину? Мы уже выяснили: она – не угроза. Не журналистка, не сыщица и даже не дамочка с мозгами. Ничего она не знает про последнюю вечеринку.

Сева откинулся на спинку стула, стал недовольно и задумчиво куда-то смотреть. Когда он хмурился, казался Марго ужасно привлекательным. Со стороны он правда хорош, она часто об этом забывает. Настолько привыкла уже его видеть. Красота у него была грубая, мужская, типизированная, скрытная и только для определенной категории женщин, к которой она не относилась. Но на Бали каждый второй чем-то походил на Севу.

– Иногда мне хочется, чтобы все это вылезло наружу, – проговорил он на выдохе.

Марго кивнула, смотря в одну точку перед собой до помутнения. Она чувствовала, что секрет, который они хранят, есть тикающая бомба, которая неизвестно когда взорвется. Самое ужасное – бесконечное ожидание. Она уже вожделела признания любой ценой и возможных последствий. И одновременно ужасно боялась этого.

– Мы же не можем так всю жизнь жить? – рассуждал Сева. – Что это за жизнь будет?

– Мы когда-нибудь забудем об этом, иногда у меня получается об этом забыть. Ненадолго, но получается.

Сева мрачно хмыкнул.

– Завидуешь Глебу?

В зависти признаваться сложно, но Марго устала что-либо скрывать.

– Безумно. Ужасно, отвратительно завидую, пока не вижу его вблизи. Он же просто… Мучается бессознательно. Ты видишь, как он изменился?

– Он всегда был таким, – голос Севы звучал озлобленнее обычного. Кажется, он вообще не понимал, о чем говорит Марго. – Просто проявилось поздно. Я всегда чувствовал, что… с ним что-то не так. Я не знаю. – Он устало протер глаза. – Были вещи, которые меня в нем откровенно пугали, а может, потрясали. Понимаешь, мы с ним с детства вместе, к такому быстро привыкаешь, начинаешь думать, что так оно и должно быть. Неплохой он человек, просто амбициозный.

– Амбициозный? Ты серьезно? Думаешь, это подходящее слово?

Сева пожал плечами.

– Все мы идеальные, что ли?

Марго расхохоталась.

– Сев, тут не об идеальности речь идет, а о… смерти.

– Ты уже определись: хочешь его спасти или хочешь справедливости?

На Бали мгновенная карма, здесь желания сбываются по щелчку, вспомнила Марго и поэтому выбрала молчание.

– Ладно. Лучше расскажи: он продолжает видеть девушку в белом?

Сева кивнул.

– Он вчера окончательно свихнулся. Он, когда напивается, бывает, ну, ты сама знаешь. В нем просыпается этот нигилист или еще кто-то. Философ, кто знает. Он нам всякую дичь затирал: тусовки – это религиозный акт, «Мясо» – это чистилище, про внутренний ад и его проекцию. Бла-бла, ты сама помнишь. Но вчера его так понесло…

– И что же он наговорил?

– Да что видит какую-то девушку, что она его… мученичество. Не знаю. Я ничего не понял. А! Я запомнил, как он сказал: что это он на меня молнию послал.

– В смысле?

Сева покачал головой, сделал заказ, кажется, что он даже не воспринимал это все всерьез.

– Что он слышит Бали и тот правда исполняет желание.

– Чокнутое место, – устало произнесла Марго, прикрывая лицо рукой. – Плохая идея была сюда ехать.

– До сих пор думаешь, что Гуру ему поможет?

Марго пожала плечами.

– Я не знаю, что ему поможет. Честно. А еще не знаю, в моих ли это силах.

– Тут нужно задать такой вопрос: можем ли мы вообще ему помочь?

Официантка принесла ему холодный арбузный сок. Марго ткнула пальцем в холодный кофе в меню.

Все это, разумеется, было забавным. Вершить судьбы за столиком в кафе, иметь какую-то форму власти над другим человеком и возможность рассуждать о нем как о чем-то постороннем. Будто, вернувшись на виллу, они не посмотрят ему в глаза и не продолжат разговаривать так же мило, как раньше.

Марго и Сева уже давно играют в эту игру: «что-то не так с Глебом». Они встречаются наедине, обсуждают его, планируют, что сказать ему в следующий раз. Первое время это было весело. Они научились друг за друга озвучивать самые мерзкие и пугающие мысли, раскладывать все поступки Глеба по полочкам, тщательно и дотошно. Их собственный самосуд за чашкой кофе. И все это действительно было весело, их маленькое невинное развлечение, которое стало для них каким-то актом свободы.

Они мечтали все изменить. Записывали черновики гневных речей, придумывали несуществующие диалоги, но только разговоры об их плане спасения от тусовки уже удовлетворяли эту потребность эмансипации. Когда они снова сталкивались с Глебом, все становилось по-прежнему.

Но однажды случилось то, после чего эти обсуждения перестали быть просто развлечением, теперь они действительно имели вес.

То, что они знали, могло уничтожить Глеба. А еще могло утянуть их за собой.

Вот они и метались между казнью и пожизненным опекунством. Вечная этическая дилемма. Есть два стула, а между ними – прогрессирующий невроз.

– Почему мы всегда принимаем за него решения?

– И что ты предлагаешь сделать, Сев? Вернуться в Москву и все бросить?

Сева кивнул.

– Воскресим ли мы «Мясо»? Вряд ли. Ты и сама знаешь. У нас есть возможность выйти с чистыми руками, а они у нас и так чистые, я напоминаю. Мы взяли на себя слишком много ответственности за человека, которому на нас плевать.

– Ты знаешь, что ему на нас не плевать.

– Я уже сомневаюсь.

– Он наш друг.

– Он был нашим другом.

Марго знала, что дело не в Севиной нерешительности, он по натуре не переносит конфликтов. Он искренне меняет стороны и мнение, исходя из принципа оказаться там, где будет меньше насилия.

Разумеется, самое простое, что они могут сделать, – это взять обратный билет и вернуться без долгих прощаний. Может, прихватить с собой Лешу, но тогда ему придется объяснять.

Не выдержав молчания Марго, Сева вдруг спросил излишне злобно:

– Зачем ты постоянно спасаешь его, если он даже не замечает? Для него? Для себя? Для какой-то абстрактной чести?

– Мы семья, ты знаешь.

– Я не знаю, вот в чем дело! – Он ударил кулаком по столу. – Я тоже в это когда-то верил. Блестящие мушкетеры, дружба у нас особая, семейная. Мы друг за друга порвем. Но с каждым днем обязанностей все больше и больше, а удовольствия – все меньше. Зачем такая дружба, если она нас уничтожает?

– Затем, – произнесла Марго особенно жестко, – что так поступают друзья. Терпят, спасают, жертвуют, замалчивают.

– Поступил бы Глеб так на нашем месте?

– Да. Уверена, что да.

Сева взмахнул рукой и встал из-за стола. Он закипал.

Марго не знала, что сказать. Казалось, что после вчерашнего все вдруг потеряло смысл. Она еще ярко видела темное пятно на фоне океана, видела, как лежит бездыханный Глеб. Смерть подобралась так близко, а Марго почувствовала облегчение. Она увидела в себе то, что никогда не хотела бы увидеть, часть себя – кровожадную, эгоистичную и мерзкую, – про которую не забудешь никак. Теперь это знание останется с ней навсегда. Теперь она увидела себя иначе и не может простить.

– Сев, «Мясо» – это единственно хорошее, что во мне есть.

Услышав это, он медленно повернулся, глядя на нее. Тихо, скромно вернулся за столик, боясь спугнуть. Марго выглядела сейчас такой хрупкой, такой маленькой, что сердце сжималось.

– Я ужасный человек. Я завидую, унижаю, оскорбляю. Меня бесит буквально все. Во мне так много агрессии, что я не знаю, куда ее девать. Во мне столько… У меня в душе насрано. Вот так я себя чувствую. У меня не клеятся отношения, потому что знаю: все испорчу. Своей токсичностью, мерзостью, контролем, бешенством. Я истеричка. Ужасная истеричка. Ревнивая до тошноты. Стоит увидеть у кого-то в сторис отмеченных друзей, мне становится тут же жалко себя, какая я одна несчастная и никому ненужная. Но «Мясо»… Не знаю, Сев. – Она была близка к слезам. – Когда я вижу всех эти законченных торчков и хипстеров, счастливых, блаженных, тусующих, я смотрю на них с завистью, потому что не могу позволить себе то, что могут они, но я им это даю. Я. Представляешь? Я, токсичная и закомплексованная Марго, делаю им вечеринки. Я, ужасная и мерзкая грымза, вывожу Глеба из ментуры, нахожу тебе людей, которые помогут перевезти декорации, и многое-многое другое. Когда я с вами, делаю что-то для вас, чувствую себя… терпимой. Делаю что-то хорошее, что-то для вас, что-то доброе, что-то…

Сева молча двигает стул к ней, и его огромные руки прижимают ее к груди. Марго не плачет, она продолжает смотреть в одну точку, ощущая, как едкая горькая жалость к себе переполняет ее до краев. Этой эмоции так много, что она может уничтожить Марго, стереть в ней все и оставить только эту отвратительную жалость.

– Поэтому… я все это делаю, все это терплю. Но… я больше не выдержу этой добродетели.

Все было по-привычному плохо. Даже сквозь сон он чувствовал, как его качает на волнах, а тело с утра не слушалось. Глебу казалось, что он пропах соленой водой изнутри, вкус рвоты еще оставался во рту, и его мутило.

Он очнулся в их с Кристиной комнате, потянулся к тумбочке, где лежал телефон. Голова у него была пустая. Слишком яркая цветовая гамма листвы в сочетании с пронзительным солнцем опять бесила. Но в голове было блаженно пусто от усталости.

Не хотелось строить планы на день, что-либо делать. Глеб намеревался бездельничать. Делать простые безопасные вещи. Листать ленту, смотреть телок, может, ответить на пару сообщений в директе. Смартфон был безопасной зоной, где все просто, спокойно и под рукой. Смартфон – это второй дом, который всегда рядом.

Сколько он здесь? Почти две недели вроде. Осталось столько же. И все это время он не подключался к своей отработанной реальности.

Путешествия, по сути, замкнуты, они часто отключают нас от действительности. Кажется, что любая поездка – это ответвление от основной жизни, и из-за этого утопаешь в иллюзии, что вокруг ничего не происходит.

Он даже не задумывался о прогрессирующей чуме. Границы в Европе уже закрывались, маячили какие-то сумасшедшие цифры, разумеется, вдобавок к этому, и мемы. Мир захлебывался в смертельном инфоповоде. Глеб же смотрел на пальмы. Вся эта опасность казалась слишком надуманной, чем-то абсолютно нереальным, будто все обсуждают эпизод «Игры престолов», а он опять не в теме.

В директе образовался завал сообщений: есть ли в Индонезии карантин, не собирается ли он возвращаться, пока ситуация не обострилась? Он просто не верил, что она может обостриться.

Когда умер отец Севы, Глеб был рядом. До этого он встречал смерть однажды, нелепую, еще в старшей школе. Парень, который учился на класс старше, захлебнулся в собственной рвоте, приняв спайс. Они были знакомы шапочно. Пара вписок, пара разговоров, рукопожатия в коридоре. Один откровенный разговор на кухне, нюдсы его девушки, которые разлетелись по чатам. Он хотел стать архитектором, на деле же бомбил графитти по всему городу и пел придурковатый чужой рэп, прямо светясь от собственной раскрепощенной тупости.

А потом в школе сообщают, что он скончался. На всех свалилась непонятная истеричная скорбь, ближайшее время говорили только об этом. Зареванные девочки, все как одна, носили коллективный траур по рекреациям, растерянные учителя, приглашенные люди, которые твердили о вреде наркотиков. Все это казалось каким-то трендом, как в день, когда все парни вдруг стали играть в «Варкрафт» или когда произошла драка на третьем этаже и пацан с разбитой головой пронесся по всей школе, оставляя след из капель крови.

Всеобщий инфоповод.

Но когда умер отец Севы, Глеб познакомился со скорбью лично. Из-за статуса лучшего друга ему приходилось разделять все эти эмоции Севы, и, откровенно говоря, чаще всего он симулировал. Он не знал, что делать. Был просто рядом, устраивал какие-то развлечения, слушал Севу до бесконечности.

Бесконечно потерянный Сева либо молчал, либо долго терялся в воронке из хаотичных воспоминаний. Он злился, бесился, впадал в депрессию. Хорошенько прошелся по пяти стадиям, и Глеб оказался зрителем в первом ряду.

Все это вызывало у него отвращение вперемешку с дискомфортом. Смерть – это неудобно. Оставаться в живых – еще сложнее. Тогда Глеб уяснил простую истину: не привязываться и не вспоминать. С того дня он ежедневно практиковался в искусстве уже мертвого принципа YOLO[58] и будто на спор с кем-то влезал в смертельно опасные ситуации. Глеб стал строить свою жизнь на случайностях, не рассчитывая на долгие инвестиции. Менял квартиры, девушек, работал от случая к случаю, быстро знакомился с людьми, но не впускал их в свою жизнь. Постоянство вызывало в нем тревогу, стабильность стала для него опасным злом. Если он привяжется, вдруг привяжется, то как же сложно ему будет уходить, как ему сложно будет жить, если у него будет что-то на кону.

«Мясо», Марго и Сева стали непозволительной роскошью в его образе жизни. Три кита, на которых держалось все. Иногда он проклинал их, потому что замечал их сковывающую мощь, влияние на него; иногда боготворил и находил в них утешение.

Сегодня он решил впервые обратиться к своей памяти. И нет инструмента лучше, чем архив сторис.

Прежде он никогда этого не делал. Старался не вспоминать.

У его сторис свой стиль. Смазанный, движущийся, альманах тусовок и вечеринок. Портфолио его социального успеха, улики, что он выходит из дома и востребован в обществе.

Вот он едет в машине с компанией девушек, вот он в клубе с начинающим стендап-комиком, которого скоро покажут по телику, вот чья-то квартира, вот гогот мужских голосов и сигарета в руке. Шум, месиво, флаеры вечеринок, фотки его самого, угандошенного «в щи», женские тела на белых простынях.

Вот либретто его жизни. Не более. Есть, конечно, яркие пятна. Солнечная Ибица, неоновый Санкт-Петербург, трип в Амстердаме, рейвы в Берлине. И вот сейчас Бали. И ни одной сторис после Finns.

Теперь это все казалось чужим. Таким невзрачным, обезличенным и потерянным. Что о нем можно сказать по «Инстаграму»? У него есть лицо и тусовки, а больше, кажется, и не нужно.

Среди этого было что-то еще. Он что-то упустил. Эта мысль не покидала его. Назойливое, отвратительное чувство потери.

Он зашел в инсту Леши. Его лицо под светом вспышек, снятое на фронталку. Он голый, что ли?

– Я тут оказался в интересной ситуации, – хохочет Леша и переключает камеру. Вокруг него сгрудилась куча коров с блестящими от вспышки глазами. – Ну что, девчонки?

Глеб хохочет. Как у Леши вообще это получается? Его лента – хаос, бардак, случайные ламповые кадры без капли маркетинга. Его страница – инфантильный выплеск естественности.

Он зашел в «Инстаграм» Кристины, который теперь пестрел яркими пятнами, светло-розовым оформлением и тягомотно долгими постами. Глеб весело называл это: контентная проституция. Ее завтрак – уже инфоповод.

Первоначально его в ней это и привлекло. Умение поддерживать в себе интерес к жизни и все время его демонстрировать с помощью соцсетей. Она не утопала в бессмыслице и экзистенциальном кризисе. Она никогда не спрашивала у себя: «А кому это вообще нужно?». Уверенность в собственной важности, пусть иногда и истеричная, впечатлила его до глубины души.

– Помните, я рассказывала вам о технике, как привлечь мужчину? Она называется «Тело говорит за меня», – сообщает Кристина в сторис.

Глеб снова смеется.

– Сейчас у меня есть мой мужчина, и я нашла технику, которая разбудила в нем такую страсть прошлой ночью. Он всегда был достаточно холоден в постели, но вчера, после того, что я сделала…

Можно было бы красиво сказать, что у Глеба от возмущения перехватило дыхание, что он пребывал в таком шоке, что мысли отключились, а бессознательный гнев загорелся по щелчку. Но, если говорить конкретнее, он охуел.

Кристина в это время плескалась в своем главном искушении, которое преподнес ей Бали, – в ее красоте. Она с удовольствием наблюдала свое загоревшее лицо, нежно проводя ватным диском по коже. Тени падали идеально, освещение подсвечивало ее волнистые от влажности волосы. Она внутренне светилась благодарностью и ощущала себя одной из самых счастливых женщин на земле. Она пребывала на пике своего ресурсного состояния и этот день собиралась покорять. Йогой, тантрой, приятной компанией и здоровой пищей.

– Что это, мать его, такое?

Глеб врывается к ней в ванную, тыча телефоном в лицо. Кристина хмурится и долго не может понять, что происходит. Глеб выглядит яростным, неадекватным и «низкочастотным».

Чего он ожидал? Что она тут же начнет вымаливать прощение? Нет. На какой-то момент в ней наконец-то проявляется та Кристина, которую он встретил в Москве. Жесткая и стервозная.

– Я монетизирую свои эмоции, – отвечает она. – И делюсь полезным контентом, который основан на реальной жизни.

Глеб резко втягивает воздух через ноздри. Он обескуражен.

– Ты меня выставила подопытным кроликом для тренировки женских чар. Я чувствую себя теперь…

– Одной из телок, которых ты разводишь на секс?

– Я не заявляю это в сторис на всеобщее обозрение.

– Я видела, как ты скинул в чат фото моего лифчика.

Это уже удар под дых. Глеб не знает, как ему реагировать. Он даже не может вспомнить, когда конкретно это сделал.

– Какой-то чат и твои тысячи просмотров.

– Боже, я тебя даже не отметила.

– Все догадаются.

– Догадаются, что мы с тобой переспали? Глеб, – Кристина продолжает протирать лицо ватным диском, – я не могу понять, в чем проблема. Не утрируй.

– В смысле: не утрируй?! – Он ударяет кулаком по раковине, Кристина вздрагивает, но так и не переводит на него взгляд. – Ты использовала меня. Использовала для секса и для того, чтобы проверить какую-то технику.

– Вау. А твои пикапные фразочки или как ты меня морозил в «Инстаграме» первых три дня – не какая-то техника, это другое?

– Конечно, другое.

– Женская энергия – по сути, тот же пикап, только на высоких вибрациях. Я не могу понять. – Тут она наконец-то оборачивается к нему. – Если девушка делает что-то, чтобы добиться секса, то она сразу плохая? А если это делает мужчина, то это само собой разумеющееся? Ты не помнишь, как уговаривал меня на секс? Как произносил все эти фразы из разряда: мы живем один день, цитировал своего Батая о сексе как преодолении смертности?

– Ты несешь какую-то херню.

– О, типичная мужская позиция. Стоит женщине хоть что-то аргументировать, как сразу ссылаетесь на бред. Разве ты не хочешь просто выслушать и разрешить этот конфликт?

– Ты унизила меня.

Кристина фыркает.

– Значит, разговаривать нормально ты не хочешь?

– Ты… Ты! – Глеб не знает, что сказать. Он переполнен гневом. Он покраснел, дышит поверхностно, ярость витает в воздухе. – Ты, чертова шлюха, использовала меня как свой какой-то… контент! Вынудила меня переспать с тобой с помощью какой-то своей психологической херни.

– Ты делаешь то же самое. Постоянно. Думаешь, я не слышала, как вы с Лешей обсуждали, кто с кем и как переспал? Думаешь, я не вижу все твои манипуляции? Ты просто строишь из себя какого-то страдальца, потому что мамочка в детстве тебя недожалела. Бродишь по городу весь день пьяный, выдумал, что ты какой-то мученик, непонятый гений. Или кто? Кто? Гениальный организатор тусовок? У тебя тонкая душевная организация? Не хочешь секса? Хорошо. Хочешь любви? Так попроси, и я с удовольствием тебе ее дам. Но ты хочешь строить из себя всего такого сложного, независимого. Я всего лишь играю по тем правилам, которые ты и придумал…

Страх парализует ее мгновенно. Рука Глеба молниеносно хватает ее за шею и немного сжимает. Сколько это длится в реальности? Пару ничтожных секунд. Для Кристины они становятся вечностью.

Весь ее мирок сужается до мелкого движения рук, в котором сосредоточилось столько страха и горечи, что у Кристины будто замирает все. И органы, и вибрации, и извилины. Страх накрывает ее мгновенно. Сердце только больно бьет по ребрам, а на глазах появляются слезы. Это не ее реакции. Тело говорит за нее.

Глеб взглянул на свою руку так, словно она чужая. Моментально выскочил из комнаты и захлопнул дверь, слыша первые звуки ее плача. Он не верил, что сделал это. Просто не мог поверить.

Он вылетел с виллы, где у порога на байке уже сидел полуголый Леша. Глеб двигался наугад. Быстро. Быстро. Еще быстрее. Чтобы обогнать осознание того, что на какую-то долю секунды он действительно поверил, что может задушить ее.

Он знал, что мог. Не приди он в себя чуть раньше, дав ей сказать чуть больше, и неизвестно, что бы сталось с Кристиной.

Он не чувствовал раскаяния, он паниковал, потому что обнаружил в себе то, с чем не мог справиться.

Глеб стоял между двух пирамид. В центре Светозара было на удивление тихо. Он не знал, что делать. Просто не знал. И дергал за единственно возможную для него ниточку – чокнутого Гуру.

– Черт, черт, черт.

Его мозг активно искал путь спасения. Алкоголь? До ближайшего супермаркета сорок минут. Девушка в белом платье? Она бред. Ее нет. Что она ему сделает?

Он представил, как руки сжимаются у нее на шее, ее огромные глаза светятся, смотрят на него с милосердием и принятием.

Как быстро и уверенно он схватил ее за шею, будто тренировался. Будто он всегда был к этому готов.

– А вот и блудный сын, мученик страстей и самый желанный гость явился, – голос Светозара звучал как раскат грома. Его огромная ладонь сжала плечо Глеба. – Что случилось?

Действительность для Глеба превратилась в тревожные урывки. Его завели в шатер, дали стакан воды. Почему они всегда дают стакан воды? Он не мог поднять глаза, не мог ухватиться ни за одну мысль. Будто в его голове происходила бомбежка. Где-то сквозь нее говорил Светозар.

– Иди на мой голос, и я тебя выведу. Следуй за моим голосом, Глеб. Присутствуй в этом моменте.

Он не верил.

– Глеб, – произнес Гуру уже строже. – Глеб.

Сейчас пойдут эти идиотские вопросы: «Что случилось?», «Ты как?», «Врача вызвать?», «Тебе помочь?». Все это было. Все это было. В темноте танцующих тел, во вспышках электрического света. Кто-то открыл окно, и ледяной зимний ветер ворвался колюче и остро.

– Почувствуй свою руку изнутри, Глеб.

Он опешил.

– Давай, Глеб, начни с правой. Закрой глаза и почувствуй свою руку изнутри.

И он ощутил тепло циркулирующей крови. Каждую кость. Их остроту, тяжесть. Мир затанцевал на поверхности его кисти. Вдруг мышцы стали тяжелее, весомее. Он озадаченно взглянул на свою руку, но на вид она оставалась прежней. Только ощущалась совершенно иначе. Объемнее. Существеннее.

– Ты знаешь любопытный факт о героиновой ломке?

Он не знал. И был благодарен, что не знал.

– После наркотиков не вырабатываются естественные эндорфины. А они нужны, чтобы заглушить перманентную боль от трения мышц. Ты живешь словно с содранной кожей, каждое движение – аттракцион боли. Вдруг боль становится чистой и откровенной, и остается только ужасаться, что она перманентна. Просто мы ее не замечаем.

– Вы употребляли?

Он рассмеялся.

– В буддизме считается, что само нахождение в теле – это страдание. И правда, сколько боли мы в себе не замечаем. Человеческое тело – кошмар инженера. Оно устроено ужасно, оно заточено под боль и претерпевание болезней. Даже секс утомителен с точки зрения физической нагрузки.

– К чему это?

– К тому, чтобы ты вернулся к телу сейчас, осознал, что в нем не меньше боли, чем в твоем сознании. Иногда, чтобы спрятаться от одной боли, нужно перейти на другую.

Он заново осознал свое дыхание. Кажется, впервые заметил движение грудной клетки, заметил, как ноет спина и мерзнут пальцы на ногах. Почему-то это помогало – замечать малейшую боль и смиряться с ней. Заходить в свое тело как в старый дом, в котором давно не был, и вспоминать каждую царапинку на паркете и разбитую кружку, вспоминать запах, который обитал только там. Что-то далекое, забытое… Умиротворяющее своим несовершенством.

Гуру поставил перед ним глиняную чашку с зеленым чаем. Виток пара поднимался к крошечной пирамиде-шатру, где сидели Глеб и Светозар. Здесь стояла одна лампа, сделанная будто из бумаги, и валялись десятки пестрых подушек, разбросанных по кругу.

– Вы забрали меня, чтобы научить медитировать?

– Я не забирал тебя. Ты сам попросил меня забрать. Это я должен спросить, с какой целью ты меня вызвал?

В Глебе начинала просыпаться его привычная бессовестность. Вдруг вид сжатой шеи Кристины больше не пугал его так отчаянно.

– Я испугался, что могу нанести вред человеку.

– А ты можешь?

– Очевидно, да. А кто не может нанести вред человеку?

Он откинулся на подушки, забавляясь тем, как быстро его отпустил страх.

– Я всего лишь вспылил. С кем не бывает. Я даже не ударил ее.

– А что было бы, если бы ударил?

– Этого бы не случилось.

– Но ты можешь легко это представить.

– И что?

– Значит, это вполне возможно. Прими это. Ты человек, который может совершить насилие.

Не такие слова он ожидал от Гуру. Он думал, что тот будет говорить о миролюбии, о прощении, раскладывать его поступки по полочкам и обвинять. Но все оказалось не так. Его принимали. То, что раньше Глеб находил в Кристине, сейчас он находил в Гуру.

Наверное, бо́льшая часть жизни сводится к такой банальности – поиску форм принятия. За это Глеб и любил тусовки. Это о принятии того поведения, которое в повседневности кажется вульгарным. На тусовках раскрывается вся твоя звериная и неприятная суть.

– Будешь воду? – отвлек его Светозар.

– Нет. Спасибо. Особенно после Ньепи.

Светозар почему-то улыбнулся.

– Мне всегда нравится наблюдать, как происходит этот фокус.

– Какой фокус?

– Фокус выбора. – Он снова улыбнулся, шире, но уже как-то добрее. Достал бутылку Evian откуда-то из подушки. – Я спрашиваю тебя: «Хочешь воды?». Ты на секунду заглядываешь в себя, куда-то внутрь, а там уже ответ. Он изначально там был. Значит ли это, что выбора нет? Ты ведь просто заглядываешь в себя, а не выбираешь. – Гуру открутил крышку от бутылки и сделал глоток. Голос его звучал непривычно весело и по-ребячески. – А если выбора нет, то и вины за него нет.

Глеб усмехнулся, просто чтобы выдать хоть какую-нибудь реакцию. Его представления о морали и совести цеплялись за возможность отшутиться, не послушать Гуру.

– Дай мне эту дебильную воду.

Светозар расхохотался. Глеб держал бутылку в руках, но пить опасался.

– Ты помнишь, что пообещал мне?

Глеб с трудом вспомнил тот разговор в Finns, крутя в руках бутылку. Теперь он казался детской истерикой, чем-то совсем несущественным. Не стоило надеяться, что Гуру не вцепится в эту возможность.

– Пройти какую-то медитацию у вас, что-то такое.

Светозар деловито кивнул и отпил чай, не сводя с него взгляда. Глеб до невозможности закатил глаза.

– Медитация под гонг. Исцеление звуком – одна из самых древних практик. Я думаю, она идеально тебе подойдет.

– Зачем?

– Затем, – Гуру коснулся пальцем точки между его бровями, – что самый интересный бар – у тебя в голове, что самые жесткие наркотики – в твоем подсознании. Ты слишком зависим от внешнего, не зная всей прелести внутреннего.

Глеб расхохотался.

– О, я прекрасно знаю все прелести своего подсознания. Потому что оно подкинуло мне влюбленность, которой нет.

Глеб поразился, как просто он произнес «влюбленность». Будто сам себе успел вынести приговор. Прежде он не использовал этого слова, не мыслил этими категориями. Его никогда не интересовала любовь, даже разговоры о том, есть она или нет, казались ему бессмысленными. Это все равно что вести ожесточенный спор о прелестях погоды.

Гуру заметил ошарашенность на его лице и лукаво улыбнулся.

– Никакой влюбленности нет. Она только у нас в голове.

– В принципе, верно, – сконфуженно согласился Глеб. Тут же стало как-то неуютно, и Гуру почувствовал это.

– Ты можешь остаться здесь, в этой палатке. Сегодня вечером привезут туристов на медитацию для гонга. Можешь присоединиться к ним. Ты все можешь, Глеб, делай, что хочешь. – И с этими словами Светозар удалился.

Глеб даже не успел рассказать ему, что придумал для его вечеринки. Ничего не успел рассказать. Он остался один. И только телефон подавал признаки жизни. Сообщение за сообщением. Мир начинал его ненавидеть.

Марго с удовольствием копалась в телефоне, глядя на свой список дел. День стал до одури продуктивным. Они выкинули гигантскую сумму на такси, добрались со слишком любезным и болтливым водителем до Куты, где забрали машину от Гуру. Сева предлагал позвонить по визитке тому парню, который вчера подвез их, но Марго хотела уничтожить все воспоминания о том вечере, просто вычеркнуть их. Поэтому с головой ушла в работу.

Вместе с Севой они разговаривали о декорациях, позвонили Леше. Леша нашел кого-то себе на разогрев и сказал, что тот станет звукарем.

– Вы мои сторис видели? Лол. Вообще. Я не знаю, как это вышло, но мы со Стивой проснулись посреди поля, в окружении коров, без рубашек. Прикиньте! Стива клевый, я его выкрал из бара-супермаркета[59] рядом с Pretty Poison.

Марго обратилась к Гуру, и он скинул им координаты точек, где находились его земельные, правда, еще пустые, участки. Марго вежливо пояснила, что вечеринка пройдет на природе. Светозар наговорил им своего «благо дарю» и выразил восхищение, хотя Марго толком ничего не рассказала.

Они объездили несколько локаций, сделали фото с разных ракурсов, прикинули масштаб. Сева долго рассуждал, как поставить свет, где взять генераторы и как можно создать имитацию камня. Сжигать, разумеется, никто из них ничего не планировал. Но разрушить пару статуй из пенопласта казалось возможным.

Главный инфоповод застал Марго в машине.

Сева сел за руль, Марго от скуки листала сторис. В какой-то момент телефон выпал у нее из рук.

– Глеб напал на Кристину.

Сева автоматически притормозил, но тут же продолжил путь, услышав сигналы машин. Телефон Марго ускользнул куда-то под заднее сиденье.

– Что? Что он сделал? Она в порядке?

– Она рыдала в сторис, что он пытался ее задушить.

– Черт возьми. Набери ее. Только утром говорили об этом, и вот… Он вообще адекватный?

– Понятия не имею.

Наконец-то Марго нащупала под сиденьем смартфон. У нее тряслись руки, тревога билась в теле, желая найти выход. Ей казалось, что она тонет во всех ужасных воспоминаниях разом.

Закат сегодня был ярко-красный. Тот самый знаменитый закат на Бали. Даже не закат, а «сансет» – отдельная достопримечательность. Небо сегодня кровоточило вперемешку с сиреневыми облаками.

Через пару гудков Марго услышала деловитый, вполне спокойный голос:

– Да, Марго, слушаю.

– С тобой все в порядке? У тебя есть повреждения? Где Глеб?

Кристина долго молчала. На заднем фоне можно было услышать чей-то смех и посторонние голоса. Она не одна и, кажется, совсем не в полицейском участке.

– Очень мило, что ты интересуешься, где Глеб, – саркастично процедила Кристина наконец. – Ответ: не знаю. Прекрасно, что и в этой ситуации ты пытаешься его выгородить.

– Я пытаюсь понять, что случилось.

– Прочти в моем последнем посте.

– Я хочу узнать, что на самом деле случилось. – Марго обменялась усталыми взглядами с Севой.

– Ага, значит, ты мне не веришь, – фыркнула Кристина. – Опять его выгораживаешь.

Марго взвыла.

– Ты в Убуде? Где ты сейчас?

– Хочешь меня добить?

– Я хочу тебе рассказать, чем именно опасен Глеб.

Сева округлил глаза и уставился на Марго, не веря, что она действительно это сделает.

– Я в Lazy Cats, подъезжай.

– Хорошо. Спасибо, Кристин.

– Не за что, – грубо ответила она и бросила трубку.

Марго с яростью откинула телефон на заднее сиденье и провела рукой по волосам, делая глубокий усталый вдох. Сева дал ей передышку, чтобы собрать все мысли в кучу, но недолгую.

– Ты действительно хочешь ей все рассказать? – почему-то он перешел на шепот, будто их могли подслушивать.

– Нет, – спокойно ответила Марго. – Нет. Не хочу. – Это решение далось ей с трудом. – Я хочу ее убедить, что ей нужно съехать с виллы.

– Ты думаешь, это хорошая идея?

– Это лучшая идея, Сев. Не надо, чтобы она мешалась под носом. Глеб явно сходит с ума.

– Ты все-таки хочешь бежать спасать его, как обычно. – Было ясно, что ему это неприятно. Чертовски неприятно.

– Нет, пусть он лучше прибьет эту Кристину, а нам еще и это разгребать. Что ты предлагаешь? Просто сбежать?

– Тебе не кажется, что мы носимся по кругу? Одно и то же. Чуть мне кажется, что наконец-то мы вышли из кризиса, что все налаживается, как Глеб идет топиться или разбивать статую Будды. Легче будет, если мы его пошлем в Москву и закончим заказ Гуру самостоятельно.

– Ты прекрасно знаешь, что у нас не получится. Только с Глебом у нас получается.

– Бред.

– Мы пробовали. И это был провал.

– Сейчас будет провал, если ему станет еще хуже. Поговори уже с Гуру, пусть он его подлечит, не знаю, что. Я устал. Я чертовски устал. От этого места, от нас устал, просто невозможно. От этой херни, которая постоянно происходит. Я каждый день проклинаю решение приехать сюда.

Марго не знала, как объяснить. Она редко руководствовалась чувствами и никогда не верила в чутье, но… с момента, как ей пришло то чертово сообщение, она не сомневалась, что надо ехать. Бали раскрывал в них травмы. За пару дней здесь произошло больше событий, чем за последние месяцы в Москве.

Она отчего-то была уверена, что только здесь сможет решить все. Только здесь ее ждет новый виток, заветная трансформация. Тяжелым путем, ужасными событиями, еще более мерзкими решениями.

– У тебя не было ощущения, что в Москве ты застрял? – произнесла она излишне легко, несвойственно тону этого разговора. – Что ничего не происходит? Что кучу всего мы запихали в себя и ходим с очень тяжелым грузом? В Москве мне казалось, что все эмоции отключили, что время отключили, что… какой-то бесконечный перерыв. Ничего не менялось. Абсолютно.

– Я скучаю по этому, – тут же ответил Сева.

В этот момент она поняла, что их разговор зашел в тупик. Марго почувствовала себя как никогда одинокой.

– Давай вернемся в Москву и начнем жить вместе.

Она подавилась воздухом и нервно рассмеялась. Сева за рулем был какой-то чужой, будто заранее обиженный на ее реакцию. Смотрел только вперед, плечи высоко, руки до белых костяшек сжимают руль.

– Сев. Ты реально сейчас, что ли?

Он пожал плечами, будто сам пытался снять важность с этого разговора.

– Я не буду жить с тобой в том гараже.

– Снимем квартиру. Где хочешь.

– У тебя нет стабильной работы.

– Найду.

– Ты… – она не знала, что еще сказать.

– Я понял.

Натянулась драматичная суровая пауза, которая заполнила весь салон автомобиля до удушья. Марго нервно грызла ноготь на большом пальце и тоже смотрела только вперед. Она не знала, что сказать. Об их будущем с Севой она никогда не думала.

Сама мысль, чтобы отделиться от «Мяса», казалась ей невозможной. Она вросла в эту тусовку, и все они были как тот монстр Гуру со сплавленными вместе лицами. Иногда она мечтала о каком-то спасении, о способе прекратить все это, но не представляла себя без них.

Как бы они жили вместе с Севой? Они часто оставались вместе наедине, излишне часто, но над ними всегда висел призрак Глеба, словно отец Гамлета.

Она пыталась представить, что было бы, если бы они встретились просто так. Если бы изначально она не воспринимала Севу как дополнение к Глебу. Если бы они пересеклись в каком-нибудь кафе, как в романтическом фильме, или более бытовой вариант: познакомились бы в «Тиндере» и сходили на одно неловкое свидание – что тогда было бы? Вряд ли они продолжили бы общаться. Между ними не было ничего общего, они даже общих планов не могли построить.

Что следовало сказать в такой ситуации: «Прости, что не оправдала твоих ожиданий», «Мне нужно подумать»? Вранье. Она не хотела даже думать об этом. Само возвращение в Москву казалось ей чем-то нереальным. Мозг ей мозолило мероприятие для Гуру, некая цель, такая всепоглощающая и масштабная, такая нервная, что она не видела возможности шагнуть вправо или влево.

Сева продолжал молчать. И чем дольше он молчал, тем сложнее было вернуться к этому разговору. 

У Кристины ожирело эго.

Она сидела в Lazy Cats[60], шапка из взбитых сливок на капучино медленно увядала. Вокруг устроились люди с «макбуками», официантки вежливо приносили экологичные металлические трубочки, кто-то жег благовония для очередного праздника. Кристина глядела на свой директ, заваленный словами поддержки, личными историями и набухающим, растущим хайпом.

Свою личную трагедию она превратила в контент, и контент шел ей на пользу. Она не успевала смотреть сторис, в которых ее отмечали, и вечно отвлекалась на Lightroom, чтобы на заплаканном селфи сделать следы синяков.

Внутренне она злорадствовала. Вот ей наконец-то попался подходящий материал, который введет ее в игру на другом уровне. Теперь ее блог может позволить себе меньше информативного контента и перескочит в ее маленькую автобиографию сильной и уверенной женщины. Глеб все-таки выполнил свою задачу, он стал ее контентом. Пусть и не таким, как она планировала.

Вся эта лайковая суматоха прекрасно отвлекала ее от переживаний. Даже не отвлекала, переживаний никаких и не было. Да, она испугалась. Да, она еще сильнее разочаровалась. Но трагедия восполнила себя сполна, она смогла ее монетизировать.

Кристина жадно наслаждалась вниманием и сочувствием, его было так много, что роль оскорбленной женщины вживалась в нее. Она обнаруживала в себе все новые и новые инсайты.

Встречу с Марго она прямо предвкушала как свежие сплетни. Что она еще расскажет о Глебе? Какие мерзости он делал? Что еще она расскажет в своем новом посте?

Марго влетела в зал, так же нервно прижимая к себе телефон. Заметив Кристину, выпрямила спину и спокойно села в бархатное кресло напротив. Молчание было солидарным и важным. Кристина с удовольствием ожидала, когда Марго заговорит.

– И что он с тобой сделал?

Кристина фыркнула. Этот разговор был как шахматная партия.

– Пытался придушить.

Марго кивнула и задумчиво уставилась в пол. Может, она хочет ее подкупить? Заплатить за ее молчание?

– Ты вечно будешь его покрывать, не так ли? Замаливать его грехи и всюду выручать, надеясь, что так он обратит на тебя внимание?

– Кристи-и-ин, – протянула Марго, почесывая бровь, – я не знаю, как тебе объяснить нашу дружбу и все, что мы пережили.

– Разве мы не с этой целью встретились? Чтобы ты мне все рассказала?

Марго неуместно долго молчала. И паранойя Кристины начала просыпаться от долгого сна. Она вспомнила свои переживания, вспышки пробуждения интуиции, когда она еще в начале поездки замечала, что Марго и Сева что-то скрывают. В их компании было что-то болезненно странное, и если поначалу она не хотела в это вмешиваться, то теперь ей стало ужасно интересно.

– У Глеба не все в порядке с головой, как ты могла заметить.

– Да уж. Это точно.

Слова Марго давались с трудом, и это настораживало.

– Он… нестабильный. Бывает, не контролирует себя. Нападает, ввязывается в драки и…

– Так я – его очередная жертва?

Марго долго не продержалась. Черты суки в ней проявились. Она недовольно цокнула языком.

– Жертва? Он тебя изнасиловал и расчленил? Ударил?

– Ты обесцениваешь мою трагедию.

– Я не вижу, что это трагедия, – она развела руками. – Я не вижу ни синяков, ни ссадин. Я думала, что приеду, а ты ревешь в три ручья. Но нет, приятно проводишь вечер, наслаждаешься капучино.

– Не указывай, как мне это переживать. Из-за таких людей, как ты, которые обесценивают все, домашнее насилие процветает.

– Не говори мне о домашнем насилии, – выплюнула Марго так злобно, исподлобья, что мурашки пошли по телу. – Рассказать, что пережила моя мать? А может, историю, как одну официантку изнасиловали после закрытия? Рассказать, как после клуба меня прижали к стенке, и только Глеб в тот момент за меня заступился? Есть насилие реальное, и я его видела, а то, что ты делаешь в «Инстаграме», – это шоу.

Марго, видимо, намеревалась сделать так, чтобы у Кристины заколола совесть, но той было плевать. Она знала свою работу хорошо, слишком хорошо. И знала, что тысяча тихих трагедий проиграет одной грамотно раздутой истории. Может, правда и не была на ее стороне, но вот маркетинг – всегда.

– Это важное шоу. Для всех нас.

– Предположим, я согласна, но мы собрались с тобой повестку феминизма обсуждать? Не могу понять, – возмутилась Марго. Официантка неловко стояла за ее спиной, боясь подойти. – Я сочувствую, что с тобой это случилось. Глебу нет оправдания. И я не пришла его оправдывать.

– Тогда зачем ты пришла?

– Я пришла предложить тебе свалить.

Она и так планировала покинуть эту странную компанию. Свою балийскую жизнь Кристина уже устроила за рамками виллы. У нее появились друзья, поклонники и директ с предложениями потусить на другой вилле. В тропиках народ был куда дружелюбнее, а еще один адепт инстаграмного Бали никому не помешает.

Но теперь это предложение не казалось таким заманчивым. Марго юлила, она что-то скрывала. Что-то еще более страшное.

– Это будет для твоего же блага. Мы сейчас все углубимся в работу, Глеб начнет сходить с ума еще больше.

– Ты просто пытаешься устранить соперницу.

Марго не могла поверить, что она произнесла это. Такую тупую и дешевую мысль.

– Кристин, у тебя есть одна соперница – сучий характер Глеба. Единственное, во что он влюблен, – это тусовки.

– Я же вижу, как ты на него смотришь.

– И что? – Ее взгляд выражал крайнюю степень усталости. Эта паршивая драма была точно не для нее. – Я бы и врагу не пожелала такого парня, как Глеб. Истеричного, импульсивного, агрессивного. Знаешь, – она рассмеялась, – я видела кучу девушек, с которыми он встречался, и все не могла понять. Неужели им хватает всего лишь его внешности и пары дурацких анекдотов, чтобы терпеть это равнодушие?

– Да? Раз ты такая мудрая, то почему ты не с Севой? – Кристина вопрошающе глядела на нее. – По-моему, только дебил не заметил, что у вас не просто такая семейная дружба и постоянная игра в дочки-матери. Понятное дело, вы спите вместе. Эта связь видна сразу, секс – это энергетические наручники между людьми.

– Опять твоя эзотерическая чушь?

– И, кажется, только Глеб этого не заметил.

А вот и козырь. Марго побледнела. Ее рот захлопнулся. Она боится, что он узнает. Кристина ликовала.

– Вот он, Сева. Заботливый, аж бесит. Послушный. Даже красивый. Но ты почему-то скрываешь свои отношения с ним.

– Ты не туда полезла, Кристин.

– Я не понимаю, почему ты так негативно ко мне относишься. Мы же с тобой… почти одинаковые. Две self-made women, нам нравится власть, нам нравится контроль. Мы умеем брать ответственность.

– Не сравнивай.

– Нет-нет, я правда не понимаю, откуда взялась эта вражда? Я думала, дело в Глебе, дело в том, что на твоей территории появилась новая самка и ты забеспокоилась. Но… разве не видно, что я никогда не смогу тебя заменить?

Почему-то это ударило прямо по сердцу. Кристина внимательно вглядывалась в Марго, с тревогой, с долей заботы о ее ответе. Марго видела в ней какую-то странную грань искренности, но пыталась найти подвох.

– И, кажется, вполне очевидно, что у меня нет монополии на Глеба. И никогда не было даже планов на него. Разве я все это время цеплялась за него?

Прокрутив в голове события, Марго действительно не могла вспомнить каких-то особых случаев, когда бы Кристина ревновала или заявляла свои права. Она всегда оставалась обособленной. Жила своей жизнью, в которую и не думала кого-то включать.

– Я была с ним вежлива и кокетлива потому, что он пригласил меня на Бали. Любила ли я его? – Кристина пожала плечами. – Он мне нравился. Искренне нравился. Видела ли я с ним свое будущее? Я ни с кем не вижу свое будущее, кроме как с самой собой.

Вдруг за шелухой ее инстаграм-фильтров, за кучей мнений, которые Марго успела о ней составить, за всеми ее махинациями и уловками, за бредом о женской энергии Марго увидела кого-то, похожего на себя, равного, кто мог бы ее понять, в отличие от остальных. Сева никогда не отвечал ей достойно, он будто не вникал в ее проблемы.

Она снова почувствовала щемящую нежность к Кристине. И если недавно это касалось какой-то ее недалекости, то теперь она чувствовала благодарность просто за тот факт, что они похожи, что могут говорить на одном языке. Впервые Марго увидела в ком-то равного союзника, а не еще одну обузу.

– Меня поражает твоя самоотдача, – искренне сказала Кристина. – По сути, без тебя «Мяса» не было бы. Все держится на тебе. И ты спустила всю себя на компанию каких-то мальчишек, – Она усмехнулась. – В тебе столько потенциала, ты такая пробивная, но ты все равно загоняешь себя в тень.

– Я не понимаю, к чему эта лесть?

– Это не лесть. Ты ведь сама знаешь, что я права. Я не пытаюсь набиться к тебе в подружки, я хотела бы тебе помочь, но ты не принимаешь мою помощь. У тебя своя жизнь, у меня – своя, мы не должны друг другу нравиться, но и тратить время на эту глупую войну я смысла не вижу.

– Я не понимаю. Ты хочешь остаться на вилле или что?

– Ох, Марго. – Она отпила уже остывшего капучино. Сливки остались на лице, и Кристина изящно вытерла их салфеткой. – Мне плевать на вашу виллу, на вашего Гуру. Я могу уехать. Запросто могу. Но… просто знай, что если тебе нужны помощь, совет со стороны, что угодно, то я здесь. Надо было сразу это прояснить, да? – Она расхохоталась, настолько все оказалось просто. – Да-а-а. Почему мы сразу не поговорили?

– Может, потому что ты в основном снимаешь сторис?

Кристина пожала плечами. А потом произнесла фразу, с которой часто начинается женская дружба.

– Стой. Сиди так. Дай я тебя сфоткаю. 

Дело шло к обеду. Он от скуки бродил по территории Гуру, держа в руках вибрирующий телефон. Сообщения не переставали приходить. Он боялся возвращаться на виллу.

Оказалось, что ретрит-центр был куда больше, чем он предполагал. Дорожки из ровных дощечек, аккуратные сады и такие же аккуратные палатки вели все дальше и дальше, ближе к джунглям, где тоже таились намеки на цивилизацию. Если пройти вглубь, то можно упереться в бамбуковый забор, где стояла охрана. Глеб мирно прошел дальше, охранник ничего не сказал. За забором стояли такие же пирамиды, только меньше. Пара дорожек, веранда и современное белое здание. Внутри – цивилизованный ресепшен и веганское кафе. Все это напоминало вход в какой-то спа-салон. Буклеты, листовки, а вот маек с лицом Гуру не оказалось. Не такая уж и секта. Люди здесь были вполне обычные. Хватало, конечно, фриков, но большинство из них оказались обыкновенными хипстерами.

Глеб скучающе оглядел круассаны с матчей и лавандовые печенья. Он выскочил, даже не взяв денег, а Аpple Рay тут не было.

– Парниш, тебя угостить? – услышал он.

За дальним столиком сидела девушка со странной стрижкой и прямыми бровями. Виски выбриты, челка в беспорядке, татуировки расползались по рукам. Рядом с ней парнишка, может, лет шестнадцати, блондинчик, громко хохочущий.

Девушка махнула ему рукой и пригласила за столик. Глеб сразу обратил внимание на ее массивные накачанные ноги и джинсовые шорты.

– Как вы поняли, что я русский?

Оба заржали.

– Я Лика, это Ваня[61].

– Глеб.

Ваня махнул ему вилкой в знак приветствия и продолжил есть свой морковный торт.

– Ты из сектантских или из приезжих? – спросила Лика шепотом и подтолкнула коробку с печеньем.

– Чего? – Глеб не совсем понимал, что происходит. Была середина дня, солнце пекло так, что думать было сложно. Не говоря уже о том, что он вчера чуть не суициднулся.

– Ты на вечерние сеансы? На тантры? Или живешь здесь?

Девушка была озорной, грубоватой. Она напоминала его любимую барменшу из рюмочной на Третьяковской.

– Я… – Глеб вытер пот со лба. – Я живу тут рядом, на вилле, делаю вечеринку для Гуру.

Ваня присвистнул. Глебу начинало казаться, что они накурены. Слишком уж много ели. Помимо них здесь были пара тихих индусов и любопытные дочка с матерью, которые покупали что-то в магазине.

– Ого. Для бхагавана Светозара?

– Почему ты называешь его бхагаваном? – сонно спросил Глеб.

– Внутряковые называют его бхагаваном, а так, в миру, он представляется как брахман. Бхагаван – это что-то вроде высшего божества, это звание есть только у Вишны.

Глеб обратил внимание на ее татуировки на бицепсах. Богиня Кали, какая-то эзотерическая муть. Один узор плавно переходил в другой, мазки широкие, резкие, современные. Такие татуировки набивают долго, эскизы разрабатывают годами.

– А «брахман» – это «душа мира». И то и другое родом из Индии, хотя он в жизни в Индии не был.

– Может, гостю кофе взять? – Ваня кивнул Лике. – А, Глеб, кофе, чай? Тут всякие веганские сэндвичи еще есть.

– Спасибо. Я могу вам на карту перевести, вышел просто только с телефоном. Что вы вообще тут делаете?

Лика и Ваня настораживающе переглянулись.

– Ошиваемся перед медитацией. Они не пускают новичков внутрь, ты явно вышел из северной части участка.

– Можно попасть на тантру, но это слишком дорого. Ты точно не хочешь что-нибудь? Торт морковный? – поинтересовался Ваня.

– Хотите присоединиться к его секте?

Лика снова рассмеялась, но глаза у нее оставались серьезными. Она быстро указала взглядом на стойку ресепшена, намекая, что их могут подслушать.

Глеб взвыл и провел руками по лицу.

– Один день тут может быть нормальным? Один хотя бы день!

Ваня и Лика снова заржали.

– И, отвечая на твой вопрос, – нет, мы не хотим присоединиться к секте. Как раз наоборот.

Глеб смотрел на них невероятно устало, снова от скуки разглядывая ее забитые руки и подметил еще один узор. Кулак в зеркале Венеры. Вгляделся в Ваню. Серьга в ухе.

– Ходят слухи, – Лика старалась делать вид, что говорит о чем-то простом, пока наливала Глебу чашку чая, – что он тут пару девчонок держит в заложницах.

– Что-то вроде секс-рабынь, – тихо добавил Ваня.

– Вот мы и хотели выяснить. Интереса ради. Кто знает, правда это или нет.

Глеб откинулся на спинку стула.

– Даже если он и держит, то они здесь, скорее всего, по своей воле. Вы же знаете, как секты устроены. Тут люди в любую херню готовы поверить.

Телефон звякнул еще раз. Глеб от злости заскрипел зубами и поспешно выключил его к черту. Лике, кажется, не понравилось, как он отреагировал.

– Ты не думай, что мы тут какая-то команда «мстителей». Просто… – Лика сделала глубокий вдох, – пытаемся выяснить, что произошло с нашей близкой подругой.

Дружелюбное выражение вдруг пропало с лица Вани, он вгляделся в Глеба.

– Ты московский, да? – с подозрением спросил парень.

Глеб смерил его взглядом, подняв одну бровь.

– Какая разница? Что вы еще выяснили о Гуру? – попытался он сменить тему.

Лика все-таки пододвинула ему лавандовое печенье.

– Здесь, как и во всякой секте, есть своя система. Трехступенчатая. Первая – мы называем ее «цивильная». Там, где мы сейчас находимся. Приезжие и туристы, самые обычные люди. Им развлекушки попроще. Медитации, лекции. Они ловко прикрываются наукой.

Кто-то из персонала, судя по всему, официантка, стал выставлять на барную стойку стопки стаканов.

– А еще у нас подозрение, что одному они в welcome drink[62] подмешивают ЛСД[63], – шепнул Ваня.

– Ой, да это бред уже, – возмутилась девушка.

– После этой медитации под гонг один всегда в истерике[64]. Ты заметила? Прямо что-то неадекватное с ним происходит.

– Что с тобой будет, если ты лежишь в абсолютной темноте и бьют в гонг под ухом?

– Это просто теория, – Ваня пожал плечами.

– Так, значит, это была первая ступень.

– Вторая – для искушенных. Тантра – божественные оргии, может, даже кровавые ритуалы, – важно заявила Лика. – Якобы эксклюзивные кружки Гуру, там уже можно встретиться с ним. И там уже дают униформу.

– А еще встречи с Гуру всегда происходят в то время, когда сюда привозят поток туристов, чтобы более просвещенные не пересекались с другими. Мы увидели, что ты прошел не через ресепшен, вот и решили, что ты один из них, пусть даже и не в форме.

– И что на третьей уже ступени?

Лика пожала плечами.

– Это мы и пытаемся выяснить. Ходят слухи, что они ритуально сжигают паспорта. Мы надеялись, что ты нам скажешь.

– Если я один из секты Гуру, то что мне стоит пойти к нему и все рассказать? – с ухмылкой спросил Глеб.

Лика закатила глаза.

– Ты выглядишь адекватным. Сломленным, но адекватным.

– Очаровательный комплимент. Спасибо.

Лика облизнула губы и со страхом, который совершенно не шел ее внешности, взглянула на ресепшен.

– Мы просто хотели выяснить, что случилось с нашей подругой. Она пропала год назад, и мы знаем, что она была у Светозара. Связаться с ним невозможно. Первое время мы ошивались здесь в надежде встретить его, но… – она развела руками, – оказались недостойны.

– Так что с ней случилось?

Первая группа людей зашла в зал. Человек пятнадцать выскочили из автобуса, персонал устремился вперед, чтобы поприветствовать их. Девушка за стойкой в кафе поспешила начать наполнять стаканы какой-то розовой жидкостью. Отвлекшись на суету, Глеб снова повернулся к Ване и Лике.

Они глядели друг другу в глаза с одинаковым выражением сожаления и боли. Этот взгляд он узнал моментально. Сева и Марго переглядывались так же.

У него от злости скривилось лицо, Глеб неудобно заерзал на стуле, сжимая в руке телефон.

– Как ее зовут? Я попытаюсь узнать у Гуру, – коротко бросил он.

Звук гонга помешал им. Все оглянулись на тощего балийца в очках, который склонился перед всеми в поклоне. Следующая группа людей из автобуса суетливо вошла внутрь и поспешила разобрать welcome drinks.

– Добро пожаловать в ретрит-центр Брахмана. Меня зовут Кетут. Я ваш тьютор. Сегодня нас ждет удивительное путешествие вглубь себя. У балийцев есть особое выражение: «Ты заново родился». Когда человек впервые что-то пробует, будь то сок из драконфрут, йога или медитация, ему говорят: это твое второе рождение. Дело в том, что каждый мальчик на Бали проходит церемонию посвящения, того самого второго рождения.

Лика и Ваня делали вид, что внимательно слушают. Остальные были больше обеспокоены бесплатными напитками.

– Медитация под гонг – древний ритуал. Но он и вполне современен. Тело состоит на восемьдесят процентов из воды, а вода, как известно, чувствительна к вибрациям. Вечер в клубе, когда ваше тело синхронизируется с вибрациями танцпола, – это тоже медитация под гонг.

Зал тихо рассмеялся. Кетут не походил на истеричных гуру, скорее, на приятного учителя математики. Слушать его было сплошное удовольствие.

– Во время медитации плакать – это нормально. Я рыдал как ребенок. Но все же оставался тихим. Очень важно внутри пирамиды оставаться тихим, чтобы не мешать своим соседям.

Ваня аккуратно коснулся руки Глеба, тот испуганно дернулся.

– Ты пойдешь на медитацию?

– Не знаю. Наверное, нет, у меня билетов нет. Тут есть вообще билеты?

– Их на входе проверяют. Если ты уже здесь, значит, не проверят.

Глеб пожал плечами. В принципе, он же обещал Светозару сходить на такую муть. А это звучало вполне безопасно. По крайней мере, по словам Кетута, нужно просто лежать и слушать музыку, а Глеб это умел.

После короткого инструктажа их провели в пирамиду. Глеб занял место в углу, рядом устроились Ваня и Лика. Остальные люди выглядели до одури счастливыми и благостными. Кто-то сразу сел в позу, кто-то стал обниматься. Всем выдали плед и маску на глаза. Глеб с удовольствием устроился на диване, подложив вторую подушку под ноги.

В центре пирамиды стояли тот самый гонг и еще несколько древних инструментов. На входе их встречал Будда, приветственно подняв руку.

– Прежде чем мы приступим, я хотел бы прочитать «Сутру сердца» Праджня-парамиты[65].

Здесь золотом горели свечи. Приятно окутывал теплый полумрак. Глеб впервые за долгое время почувствовал какой-то особый уют, который он обычно находил внутри «Мяса». Но этот уют был особый. Он заключался в мягких ощущениях. Матрац, одеяло, подушка. Он смотрит на купол, слышит тихое сопение рядом. Здесь прохладно. Он видит, как закрывает мир перед собой.

– Потому-то в пустоте нет формы, нет в ней чувств и нет в ней восприятия, нет порывов в ней и нет сознания. Нет в ней глаз и нет ушей, нет носа, языка нет, тела нет, ума нет; нет в ней цвета, звука и запаха, нет ни вкуса в ней, ни ощущения, нет ни одного объекта ума; нет в ней царства глаз, вплоть до того, что нет даже области сознания.

Он едва может понять, что говорит тьютор. Но слова его идеально вплетаются в пространство. Становятся частью гонга, Будды, расслабленных тел, освещения и запаха.

– Нет невежества, нет избавления от него, нет старости, нет смерти, также нет от них и избавления. Нет страданий, нет и их возникновения, прекращения нет, пути нет, нет познания, также нет и достижения, так как нечего достигнуть.

Что-то скользит внутри него, хочется рассмеяться. Ядовитая ирония – его защитный механизм, она хочет над всем поглумиться. Мозг тут начинает истерично ворошить мысли. Пустота есть все сущее. Это же экзистенциализм. Как Индия связана с Францией? Это же парадоксальная философия. Нет ничего. Нет. Не может быть такого. Не существует пустоты.

– Сделайте вдох. Почувствуйте его внутри себя.

Не повинуйся, Глеб, не повинуйся. Но легкие уже следуют за этим голосом.

– Вы-ы-ыдох.

Сколько их тут человек? Пятьдесят? Все дышат в едином потоке. Связи. Связи. Они все вместе. Вдох. Выдох.

– Ом-м-м.

Их голоса выходят в вибрацию, он чувствует, как собственное «Ом» и внешнее проходят сквозь его тело.

– Наденьте маски и не забывайте дышать.

Он погружается в темноту полностью. Лежит плашмя, руки вдоль тела. Делает вдох.

Первый удар гонга проходит сквозь него. Прямо через пятки. И вверх, вверх, до самой макушки. Гонг такой громкий, что теперь существует только он.

Темнота – способ обострить. Снова удар. Он примет его. Он не испугается.

Он чувствует запах земли. Глубину. Падает. Падает. Падает. Нет. Ему только кажется. Движения нет.

Его мозг паникует, ведь вокруг лишь элементы смерти. Симуляция погребения. Он не может пошевелиться. Он в темноте.

Снова удар.

Его мозг паникует. Он начинает показывать картинки. Вот он бродит. Бродит. Ноги болят. Вспомни, что это. Вспомни через боль.

Гонг.

Белое платье смотрит на него. Он себя душит. Это больно. Все больно. Бешенство. Его сущность – иголки. Они взрываются. Он распадается.

Он себя ненавидит.

Тебя не должно существовать.

Белое платье. Белое платье. Окажись, пожалуйста, ненастоящей. Умоляю. Мне страшно. Будь в моей голове. Я не готов. Я боюсь, что ты реальна.

Но все сущее есть пустота, и он – пустота. Гниющее отсутствие. Он падает внутрь себя и будто видит впервые.

Вселенная смотрит на него, ничтожного маленького. Слишком крошечного.

Будто жизнь выжали, с нее стек сок самой крупной боли, самых ужасных моментов, ее спрессовали и внедрили в него. Всю мерзость его двадцати пяти лет уместили в эту секунду.

Все скорби, депрессии и расставания внесли в одну жестокую инъекцию. Он ест бесконечный торт боли. Все его страхи рассервировали и подали с вилочкой и ножичком. Выпотрошили перед ним.

– Вы есть любовь. Каждая ваша клеточка есть любовь. Вселенная любит вас. Вы чувствуете, как она любит вас.

Но она говорит иное.

Его руки опускаются в кровь, внутрь человеческого мяса, нащупывают ребра и гладят с обратной стороны. Его пальцы опускаются в извилины мозга с характерным чавкающим звуком.

Тело – страдание. Каждые орган должен страдать. В этом суть тела.

В этом суть Глеба.

Пугающая пустота. Его ожидала она. Полнейшее отсутствие.

Самое ужасное – пустота всегда была с ним рядом. Он только что это увидел. Нет. Не то. Он только что это признал.

Лжец. Лжец. Каждый твой вдох – ложь. Ты есть ложь. Все твои движения, даже сокращение мышц пальцев ног, – только попытка обмануть себя.

Ты уже мертв. Ты всегда был мертв. Ты пуст. Ты изначально мертв. Все остальное – агония. Бессмысленная истерия, имитация действительности. Какой ты глупый. Бессовестный мальчик. Глазастик.

Плачь. Плачь. Что тебе остается?

– Вы есть любовь. Вселенная любит вас.

Скорби́ по себе и жалей. Бессовестный. Неблагодарный. Что ты еще можешь сделать, кроме как не плакать?

Удар гонга.

Тебя нет. Никогда и не было. Никогда и не будет.

Ты не должен существовать.

Ты неправильный.

Ты ошибка.

– Вдох. Выдох.

Попытайся схватиться за мысль, чтобы убедиться: ты уже не вернешься. Ты застрянешь здесь. Твои друзья? Семья? Москва? Нет. Этого уже нет, потому что этого и не было. Ты больше не сможешь так существовать. Не сумеешь поверить в действительность.

Тебя нет. Имени твоего нет. Души. Тела. Глаз. Истории. Ты – сплошное отсутствие.

Ты – смерть в чистом виде.

Ты уже мертв.

– Вы-ы-ыдох, постепенно возвращаемся. Плавно. Делаем вдо-о-ох.

Ты не вернешься. После такого не возвращаются. 

– О боже мой, это правда?

Кристина кокетливо хохочет, подливая вино. Марго выглядит как никогда раскрепощенной и счастливой. Еще она удивительно смеется. Почти беззвучно, кивая головой и щурясь, будто противостоя смеху.

– Мы смогли договориться только на бесплатное пиво. А туалеты… – снова сдавленный смех, – все сломаны. Три тысячи человек. Три тысячи литров пива. Все было завалено кегами. И ни одного туалета.

– Какой кошмар!

Кристина привезла ее в La Brisa, пляжный клуб. Деревянные домики, всюду желтый свет фонариков, приглушенный бирюзовый оттенок, веревочные лестницы и канаты. И лучший вид на закат. Они сидели за столиком, провожая солнце и поглощая уже вторую бутылку вина.

– Да-а-а, – довольно тянет Марго. Небо сегодня как с картинки. – Много чего было. Это нервная работа. Артисты запирались в гримерке и шантажировали нас, требуя поднять гонорар, а однажды установка Севы рухнула ровно за пять минут до открытия. Заказчики слетали, алкоголь не доставляли. Много чего.

Они молча чокаются бокалами на тонкой ножке.

– Как у тебя хватает нервов?

– Понятия не имею. – Марго снова беззвучно смеется. – Если честно, мне это нравится. Хотя… я особо никогда не любила вечеринки. Я и не тусовалась, пока не познакомилась с Глебом.

– О, правда? Он тебя подсадил?

Марго фыркает.

– Кто же еще подсадил, – мрачно комментирует она.

Это был исключительно приятный вечер, но вид океана неосознанно пугал Марго. Она старалась смотреть либо исключительно на небо, либо на Кристину. Рубинская же, напротив, сидела к ней в профиль, с явным наслаждением наблюдая за небом. Удивительно, но они ни разу не коснулись телефонов.

Марго еще сомневалась, стоило ли рассказывать Кристине, как все начиналось. Байки и провалы тусовок – это так, анекдоты. Их история знакомства с Глебом была куда интимнее. Кристина не давила. Даже не казалась особенно заинтересованной. Они просто наслаждались вечером, пытались забыть виллу и остальных.

– Он делал квартирники для студентов. Ему не понравился «посвят», и он устроил свой. Коммунальная квартира на «Чистых прудах» была больше студией, чем домом. Он обустроил каждую комнату. Помню, как меня пригласили в чат «Свят-посвят», где обсуждали, кто что принесет. Мне показалось это такой глупостью, но у меня практически не было друзей, и я решила, что надо хотя бы попытаться их найти.

Эти воспоминания создавали физическую боль где-то на уровне легких. Тогда все было так беззаботно, так просто. Тогда она и не знала, что ее жизнь изменится.

– Мы, делегация самых активных, приехали пораньше, притащив все, что может пригодиться. Кальяны, подушки, одеяла. Я жила с ненормально активной соседкой, которая была безумно влюблена в Глеба.

Кристина нежно улыбнулась, глядя на горизонт.

– Я, конечно, врала и самой себе, что просто хочу развлечься, а не найти друзей. Я была отчаянно одинока и ужасно трудолюбива, хотела попробовать что-то другое… Разумеется, пошла я под предлогом, что поддержу свою подругу. Тогда она собиралась признаться Глебу в любви. Такая дурочка. – Марго подлила себе еще вина, а заодно и Кристине.

– И в чем же состоял план?

Марго покачала головой, пытаясь вспомнить.

– Сначала, кажется, она хотела передать ему письмо. Она была с филфака, бредила Онегиным.

– О-о-о, Глеб – да, из этой породы токсичных литературных мудаков. Печорин, Онегин.

– Точно! Сначала ты читаешь это и думаешь: боже мой, какая утонченная натура, какая любовь, ищешь этих чертовых литературных прототипов в жизни, забыв, что ты далеко не в книге, не в девятнадцатом веке и вообще хочется счастья, а не драмы.

– Аминь. Просто аминь.

Они выпили.

– Но, слава богу, письма не случилось. Я уговорила ее сказать все прямо. Не знаю, зачем я это сделала, хотела тайком, может, поиздеваться. – Марго пожала плечами. – Было очевидно, что это ни к чему не приведет.

– Ну, считай, что это был ее личный «посвят». Надо кожей усвоить: никогда не признавайся первой.

Марго закивала. Ей лень было спорить.

– До этого я видела Глеба издалека. Разумеется, я была наслышана о нем. Он был одним из главных красавчиков, плюс еще и обаятельным. Я думала, что он – типичный нарцисс.

– Оказалось, что нет?

Марго прискорбно покачала головой.

– Я увидела, как он готовится к вечеринке. Словно ребенок распаковывал подарки. Он был таким счастливым, таким радостным. Скакал из угла в угол, поправлял подушки, хохотал, настраивал плей-лист. Было видно, что он делал это не для себя, а для людей. И я замечала, уже во время тусовки, как он улыбается, глядя на остальных.

«Это мой наркотик. Смотреть, как люди сталкиваются и находят общий язык. Как знакомятся, как меняются, как раскрываются. Обожаю. В этом химия тусовки. Что может быть важнее людей?»

Он сказал это ей случайно, стоя в углу со стаканчиком в руках. У него были отросшая дебильная челка и не менее дебильная рубашка. Он улыбался всегда широко и открыто, смотрел собеседнику в глаза, было в нем тогда что-то от наивного дурачка. От ребенка.

– Девушка призналась ему?

– Да. Не знаю, как. Я только видела, что она выбежала из кухни в слезах. А затем за ней, – Марго не могла говорить от смеха, – как в мемах, целая армия девочек следует в туалет с лозунгом «Что, моя хорошая, случилось?».

Кристина улыбнулась.

– Я обычно эту армию и возглавляю.

– У меня никогда не получалось. У меня с девчонками вообще общение не клеится.

– О, ты лишаешь себя огромного удовольствия. Дружить с мальчиками, конечно, круто. Но у них эмоциональный интеллект низкий.

– Слушай, у меня и выбора особо не было. Однокурсницы стали меня замечать, только когда я начала общаться с Глебом и Севой.

– Так что случилось дальше? Как вы стали общаться?

– Ох, – Марго пыталась вспомнить все поточнее, но вино мешало. – Он стоял тогда такой растерянный, просто мальчик-одуванчик. Хотел даже к девочкам в туалет зайти, извиниться.

– Да ладно?

– Это сейчас он мудачье, а тогда у него еще были чувства. Первый курс все-таки.

– Так он извинился?

– Не. Я помешала.

– Как?

– Сказала, что его вечеринка – отстой. 

Она помнит как сейчас: узкая кухня с высокими потолками, окошко, выходящее во двор-колодец. Глеб сидел на крошечном табурете и растерянно пялился в свой стакан.

– Мне впервые признались в любви так. Вживую, – произнес он очень тихо. Глеб даже не знал имени Марго, она просто попалась под руку. – Зато вечеринка, кажется, удалась. – Он одним глотком осушил стакан и поморщился. Дешевый виски с колой.

– Вечеринка – отстой, – произнесла Марго грубо, Глеб аж дернулся. Он уставился на нее, задрав голову. Марго нависла над ним, скрестив руки на груди. – Это словно утренник в детском саду. День рождения пятилетки.

– Что ж, в следующий раз закажу стриптизершу.

– Столько усилий в никуда. Я знаю пару хипстеров, которые заплатили бы за вход по косарю, лишь бы сделать фото в таком интерьере.

Он заинтересованно посмотрел на нее.

– Думаешь, на этом можно зарабатывать?

Марго фыркнула.

– Я ежедневно в своем ресторане вижу дебилов, которые спускают бешеные деньги на кальян и ужасную музыку. Они готовы платить просто за иллюзию веселья. Я уже молчу о любителях андеграунда. Хоть на свалке устрой вечеринку, а если еще и закрытую, они ссаться кипятком будут. Очень мило, конечно, Глебушка, – она цокнула языком, – что ты устроил нам эту милую посиделку для своих, но весь ее потенциал просто ушел в никуда.

Он отложил стакан и внимательно просканировал ее взглядом.

– Ты куришь?

– Ага.

– Будешь? – Глеб показал свою пачку. Марго кивнула. Он взял две сигареты и прикурил их, одну передал Марго. Было в этом жесте что-то такое милое, заботливое. Никогда прежде она такого не видела. – И что бы ты сделала с вечеринкой?

– Поставила бы ценник, настроила пиар, запустила слух об удивительной закрытой тусовке. Сделала бы иллюзию тайной вечери. О, и жесткий фейс. Только для избранных. Чем больше они будут стараться сюда попасть, тем больше удовольствия получат. Чтобы заломить цену, нужно оставаться почти недосягаемым.

– Это немного похоже на секту.

Марго пожала плечами:

– Секты приносят кучу денег.

Он задумчиво уставился в пол, отбивая пальцами по коленке. Марго буквально видела, как закрутились у него в мозгу шестеренки. После долгого молчания Глеб сказал:

– Ты знаешь, как меня зовут, а твоего имени я не знаю.

– Марго, – она протянула ему руку.

– Можно спросить совета, Марго? – Он пожал ей руку. – Если бы тебе признались в любви, что бы ты ответила?

– Я бы сказала: «Это уже пятое признание в любви на этой неделе». Надо оставаться недосягаемым. 

– Ты серьезно так ему ответила? – Кристина ахнула. – Да ты еще большая сука, чем он.

Марго коварно заулыбалась, подло и довольно.

– А ты думаешь, кто его всему этому научил?

Кристина смотрела с восхищением.

– Да тебе уроки стерв вести надо! Я думала, что это я bitch[66].

Марго фыркнула:

– Не смеши меня. Особенно со всей твоей мутью про женскую энергию.

Кристина отмахнулась от нее.

– Скажи, что ты делаешь это ради подписчиков, пожалуйста!

– Слушай, я тоже в это не верила, но… Не хочу ни в коем случае заставлять тебя что-то делать, что-то рекламировать, мне для этого хватает и блога. Просто… Ох, я была такая деловая в Москве. Я забыла, что такое «не работать».

– И не говори.

– И хочется побыть иногда принцессой, как в детстве. Понимаешь?

Марго глубоко вздохнула.

– Эй, ты чего?

Она прикрыла лицо рукой и шмыгнула носом. Нет. Она не расплачется. Ни за что.

Но в ней что-то необратимо треснуло, и Марго не могла сдержаться. Вообще никак.

– Я просто устала, Крис, всего лишь устала. Я тоже хочу побыть принцессой. – В ее голосе было так много детской и искренней обиды.

– Дорогая, – Кристина придвинулась к ней ближе и отвела ее руку от лица, – мы сидим в красивом месте, у нас есть вино, закат и океан. Мы уже почти принцессы. Насладись хотя бы этим моментом для начала. Тебе не нужны мантры и йога, чтобы быть принцессой. А еще тебе не нужен принц.

– Звучит слишком легко.

– А это и есть легко. Легче, чем ты думаешь. Все! – Кристина стукнула свободной рукой по столу. – Завтра у нас принцессочный день. Я покажу тебе Penny Lane, сходим на массаж, и ты ни разу – слышишь меня? – ни разу не прикоснешься к телефону. Завтра пройдет в оттенке пыльно-розовом.

Марго чувствовала себя как никогда свободной. 

Он не может пошевелиться. Вздохнуть. Его парализовало. Он видит свои действия словно со стороны. Он садится, точно садится, обнимает колени, смотрит в пол.

Его нет. Он не вернулся. Он где-то застрял.

– Такое бывает, – Кетут сидит перед ним, протягивая воду.

Почему все ушли из пирамиды счастливые? Почему все обнимались и плакали от счастья?

Лика и Ваня нерешительно постояли на пороге, но все-таки тоже ушли. Все уходили. Остался только Кетут, потому что это его работа.

Будда улыбается, наблюдая за ним.

Это называют «темная ночь души». Особый этап в медитации, где мы знакомимся с иллюзорностью нашего «я», принимаем пустоту.

Это бред.

Я сам пережил такое. Я годами пытался понять, что со мной произошло.

Я отчетливо видел, как Вселенная отворачивается от меня.

Кетут молчит, долго смотрит на него с сочувствием. Это неважно. Уже ничего неважно.

– Назови мне пять своих качеств.

Глеб усмехается. Какая же это все ерунда. Смысл этих пяти качеств, если ничего не существует?

– Первое, что придет в голову, – мягко произносит он. – Просто скажи.

– Я… Люди говорят, что у меня есть харизма.

Кетут важно загибает палец.

– У меня есть чувство юмора.

– Это прекрасно. Это очень важно.

– Я умею объединять людей.

Он произносит эти слова, но не верит в них. Отвечает будто по заученной бумажке.

– Я умею… умел находить смысл даже в простых вещах.

– Это очень важно.

Осталось два пальца. Глеб представляет, как отгрызает их.

– Я… У меня есть друзья. Близкие.

– Чудесно.

Последний палец. Самый важный. Пирамида давит на него. Пульс скачет, ему кажется, что если он ничего не произнесет, то умрет мгновенно. Снова.

– Я ее люблю.

Кетут не успевает загнуть палец, он слышит шаги за спиной и отвлекается. Заметив гостя на пороге, тут же вскакивает на ноги и кланяется.

– Бхагван Светозар. Здравствуйте.

Светозар приветственно кивает, устало смотрит на Глеба. Кетут понимает все без слов и удаляется. С тяжелым старческим вздохом Светозар садится перед Глебом.

– Сядь нормально и выпрями спину.

Глеб поднимает на него огромные стыдливые глаза, но повинуется. Втайне он хочет, чтобы ему давали указания, потому что сам не в состоянии даже двигаться. Глеб медленно выпрямляет спину и опускает колени.

– Посмотри на меня.

Его лицо в этом освещении кажется нечеловеческим, сотканным из энергии. Смертельно хочется к нему прикоснуться, чтобы удостовериться, что он настоящий.

Если вообще тут есть что-то настоящее. Смотреть на кого-то больно, Глебу хочется просто отключиться. В голове он уже не существует, необходимо прийти в гармонию с миром и не существовать еще и физически.

Тишина становится невыносимой.

– Я просто хочу понять… почему именно я? Зачем это? Зачем испытывать такую боль?

У Светозара лицо сурового воина, в нем нет привычной игривой менторской мягкости.

– Зачем я так схожу с ума? Вижу то, чего нет…

– Чего нет?

– Девушки в белом. Я постоянно ее вижу.

– Тебя волнует это?

– В итоге меня волнует это, – признается Глеб. – Что бы со мной ни происходило, я все равно думаю о ней. Даже сейчас я думаю о ней. Кто она? Что она такое?

Он совершенно не планировал говорить это Гуру. Он вообще не планировал его встретить.

– Встретив ее, что бы ты сказал?

Глеб нервно хохочет, но это больше напоминает рыдание. Он старается вспомнить, каково это – вновь управлять своим телом, своим мозгом; что это вообще такое – думать и воображать.

– Представь, что она здесь, что бы ты ей сказал?

Он смотрит в угол пирамиды, отчетливо представляя ее. Огромные глаза, эту косичку, загорелую кожу. Нет. Не так. Он вспоминает… ощущение от нее. Странное, зыбкое, сладкое, словно приятный сон, от которого не хочется просыпаться.

– Я бы сказал…

Она в ожидании смотрит.

– Очень надеюсь, что ее не существует.

У него не хватает воображения, чтобы представить ее мимику, поэтому ее лицо все так же спокойно.

– Я боюсь. Теперь у меня есть секрет. Мой сертификат на безумие. Я не знаю, чего я боюсь больше: что я помешался на фикции или что ты реальна.

Он не может перестать говорить. Упирается головой в пол, потому что не может выдержать даже зрительного контакта с призраком.

– Хоть бы я тебя выдумал, – лихорадочно шепчет он, – и ты оказалась ненастоящей. Я не выдержу твоего существования. Я бессовестный. Не умею нести ответственность. Не умею быть с реальными людьми.

Он по-настоящему взвыл, забыв, что тут находятся Гуру и другие люди. Что Будда до сих пор улыбается.

Когда он бродил в поисках ее, то не мог признать, что его сумасшествие, постоянный радикальный ужас, который он испытывал, были для него комфортны. Ему было удобно сходить с ума, и сдерживало его только неудобство остальных.

– Зачем мне все это? Зачем со мной это происходит?

Несправедливо. Вот что он чувствует. Одно глобальное «несправедливо». Детское и яростное, будто родители наказали его ни за что.

Светозар глубоко, по-отечески, тяжело вздыхает, приковывая к себе внимание.

– Я расскажу, зачем в этот центр приходят люди.

Глеб замирает, поднимает на него затравленный взгляд, но все еще боится поднять голову.

– Каждому, сюда пришедшему, нужна очередная история Золушки. Они ищут преображения, усовершенствования, нового. Но истина моего учения состоит в другом – в принятии.

Голова медленно-медленно поднимается, следует за словами Гуру.

– И пойми, Глеб, всем нравится эта мысль, что Вселенная, Бали – волшебное место, чья единственная задача – исполнять твои желания. Им нравятся фильм «Матрица» и пресловутое «мысль материальна». Западный мир говорит о визуализации и картах желаний, о том, как притянуть свою идеальную жизнь. Западный мир сделал идею Вселенной лишь простым супермаркетом, где кредитная карта – благодарность. И все это, разумеется, чудесно продается, как продается все иллюзорное.

Марго говорила то же самое.

– И вы не хотите больше это продавать? – робко спрашивает он.

– Я хочу продать единственное реальное в этом мире.

– И что же?

– Смерть.

Эти слова звучат как удар гильотины, отсекая всю надежду.

– Они все ищут преображения, но его нет. Человек – замкнутая экокультура. Наши паттерны формируются до пяти лет, все остальное – случаи и случаи. Хорошо там, где я. Вселенная ведет меня, я ответственен за свою жизнь. Мы боимся хаоса, Глеб, и пытаемся упорядочить его сказками. Мы так стараемся, что начинаем в это верить.

Светозар заглядывает ему в глаза, будто пытается увидеть незримую галочку, заметить знак, что Глеб все понял. Он чеканит каждое слово:

– Я даю лишь принятие единственной реальной и неизбежной вещи – смерти. И когда ты осознаешь, что она неминуема…

– Наступает преображение? – с надеждой спрашивает Глеб.

Светозар скорбно качает головой.

– Наступает жизнь.

Ему непонятно. Это все не укладывается. Голова кружится. Нужен воздух. Вода. Выйти. Он пытается отвлечься, смотрит на гонг, на Будду, на то, как в дверном проеме начинают появляться звезды, в угол пирамиды, но там уже никого нет.

Светозар прекрасно видит, как ему некомфортно, но продолжает:

– Я не говорю о том, что смерть – это мотивация. YOLO, как говорит молодежь. Это слишком глупо, ты не находишь? Смерть – не способ придать своей жизни ценность.

– Тогда для чего она?

– Она не для чего. Она просто есть.

– Слишком просто. Так не бывает.

– Ты ищешь метафоры и инструкции. Ты ищешь свою красивую обертку. Ты прекрасно это умеешь. Но вот она, смерть. Груба, природна. Она никакая. Она просто есть. В ней нет смысла. В небе есть смысл? В гравитации есть смысл? В тебе есть смысл?

– Мне надо уйти. – Он находит в себе силы разогнуть ноги и встать, но Светозар хватает его за руку, и Глеб повинуется, возвращается на место. Гуру наклоняется к нему, запах пота и еще чего-то химического, будто ртутного, ударяет в ноздри. При свечах больше заметны его глубокие морщины, каждый волосок становится золотым, красные сосуды в глазах, желтые зубы и блестящие розовые десны.

– Смерть. Смерть. Смерть. Я буду сталкивать тебя с ней снова и снова, давать ложечками на дегустацию, – он жестоко шепчет. – Ты можешь отправиться на медитацию – репетицию смерти, я могу похоронить тебя заживо и откопать. Я могу дать тебе ЛСД и аяуаску, я могу устроить тебе кому. Ты можешь испытывать ее снова и снова, но мне надо лишь одно: чтобы ты ее принял. Ее повсеместное присутствие. Существует ли твоя девушка в белом платье – решать тебе. Но существует ее смерть.

– Вы несете чушь.

– Твои вечеринки ничем не отличаются от моих ретритов. Мы с тобой ничем не отличаемся.

– Вы держите людей в рабстве! Мне сегодня рассказали!

Светозар ухмыляется.

– Разве ваша дружба с Севой и Марго – не рабство?

Он не призна́ется. Никогда не призна́ется.

– Вы ничего не знаете! Идите к черту!

– Ты можешь встать и уйти, тебе никто не мешает, – Светозар разводит руками. – Я никого не держу в рабстве.

– Вы… она умерла из-за вас!

Они смотрят друг на друга в немом шоке. Глеб ощущает острый приступ тошноты, чувствует, как сдавило голову от напряжения. Его мутит, словно он что-то принял. Невыносимо хочется рыдать, глотку дерет, дыхание поверхностное.

Он выбегает из этой чертовой пирамиды. Он слышит музыку. Топот. Крик. Он где-то не здесь. Где-то в феврале. Он двигается наугад, шатаясь, между этими чертовыми пирамидами. Он не помнит, где он, кто он, ему ужасно плохо. Он пытается сделать вдох, но выходит кашель.

– Я умираю. У меня приступ. Я умираю. Это инсульт. Инсульт. Зачем все это было? Зачем?

В следующую секунду он понимает, зачем.

– Дебильная эта идея, Леш.

– А что нам еще делать? Я видел, как Глеб сюда пошел. Марго так и не взяла трубку?

Сева возмущенно развел руками.

– Да он где-то у Гуру, стопроцентно. Я видел, как он сюда зашел и не вышел.

– Да он в баре где-то набухался, как обычно. Ты ж его знаешь.

– Ну, давай проверим.

Они зашли на территорию ретрит-центра, аккуратно ступая по тонким дощечкам. Группка людей, счастливых до одури, плясала на газоне и двигалась куда-то в сторону джунглей.

– За ними пойдем? – почему-то шепотом спросил Сева.

– А что еще делать?

– «Солнцестояние» смотрел?

– Не-а.

– Ну, тогда понятно, почему тебе не страшно.

Девушка в светло-голубом платье приветливо помахала им рукой и подозвала к себе.

– Вы на full moon[67]? – невинно поинтересовалась она на русском с каким-то балтийским акцентом.

– Ага! – уверенно ответил Леша.

– Мы вообще ищем нашего друга…

– Все собрались там! Идемте с нами! – С этими словами нимфа взяла Лешу за руку и повела вглубь джунглей. Сквозь листву виднелась маленькая вилла, к которой вела узкая каменная дорожка. На этой дорожке уже образовалось шествие, издалека доносилась музыка. – Гуру предупредил насчет вас, вы делаете праздник!

– Да-а-а, мы делаем праздник, – довольно протянул Леша.

– Держи себя в руках, – шикнул на него Сева.

Посиделки в доме Гуру проходили в привычном стиле Убуда. Сборище шанти-шанти всех мастей: мастера цигуна, йоги, джйотиш-астрологи, посланники Плеяд, фруктоеды, праноеды, проводники игры «Лила», Таро-гадалки, экстрасенсы, раскрыватели чакр, авторы медитаций. Женщины с короткими стрижками, в длинных одеяниях и с уже полюбившимися Кристине золотыми блестками на лице, мужчины с длинными бородами, которые они заплетали в косички. Никто из них не состоял друг с другом в отношениях, потому что мужчины из этого общества не нуждались в женщинах, а те, в свою очередь, писали длинные посты в своих «Инстаграмах» о том, как привлечь любовь в свою жизнь, хотя сами только и мечтали о ней, объединяясь в свои небольшие «подружеские» группы и обсуждая «приземленных, закомплексованных красивых девок, которые слишком заботятся о своем внешнем виде, ЗАБЫВАЯ О ГЛАВНОМ!!!». Тут вообще должно быть не три восклицательных знака, а четыре, чтобы вы понимали.

«ЗАБЫВАЯ О ГЛАВНОМ!!!!»

Главное – душа, а то, что тебе уже тридцатник, ты выглядишь на сорокет (несмотря на фрукторианство, отсутствие косметики и регулярные практики раскрытия женской сексуальности), оно-то и не имеет значения.

– Почему они так антисексуальны? – тихо спросил Леша сидящего рядом Севу.

– Вроде обычные женщины, почти наши ровесницы. Но вот эта шанти-шанти-энергетика делает их автоматически…

– Неебабельными, – уверенно закончил Леша.

Сказал он это так громко, что все сидящие в комнате, стоящие на гвоздях и играющие на дудках обернулись к нему.

– Лех, тише! – Сева слегка толкнул его локтем.

Леша тут же перешел на эмоциональный шепот:

– Нет, ну правда же. Вот все они тут практикуют эти приколдосы, типа раскрытия женской энергии, ну или про че там Маргоша стебала, но вот секса ноль, как будто эти практики, наоборот, делают их такими…

– Леш, мы поняли, – тихо ответил Сева, который не хотел привлекать внимание спиритуальных.

– Вы, блин, дебилы, что здесь делаете?

Марго появилась как будто ниоткуда. Сева тут же учуял запах алкоголя, рядом с ней стояла хихикающая Кристина.

– Ты где была? Мы дозвониться до тебя не могли! – зашептал Сева.

– Мы с Крис тусили.

– С Крис? – Он скрестил руки на груди.

– Да, а что такого? Не устраивай мне сцен.

– Мальчики, как я рада, что вы здесь! – Кристина великодушно решила взять на себя роль тамады. – Мы уже возвращалась домой с Чангу и увидели по дороге праздник, решили заехать. Марго хотела набрать материала для вечеринки.

– Материала? – скептически переспросил Сева.

– Вдохновения, – ласково поправила его Кристина. – Светозар сказал, что мы должны получить вдохновение от общения с детьми света. Тут у них сегодня по плану активность. Танцы, пение, медитация, стояние на гвоздях, поедание дурианов[68], настольные игры, потом они сядут в круг и будут делиться друг с другом добрыми словами.

Марго пьяно захихикала. Кристина – удивительная лгунья.

Севу захлестнула ярость, ему срочно нужно было отвлечься. Он огляделся по сторонам и случайно поймал на себе взгляд одной из приближенных Гуру. Девушка лет двадцати девяти, одна из самых известных в этой тусовке инста-блогеров со спиритуальной тематикой. Кристина была о ней наслышана и уже успела познакомиться поближе.

– Ее зовут Аламира, – сказала сидящая неподалеку Кристина.

– Аламира? А по-русски как?

– Надя.

Сева усмехнулся.

– Переехала на Бали из Харькова три года назад. Сначала, правда, год на Пангане жила. У нее один из самых просматриваемых ютуб-каналов с медитациями и аффирмациями. А еще она очень дорого продает свои гайды по привлечению мужчины мечты, – пояснила Крис.

Аламира улыбнулась Севе так, что ему стало немного не по себе. Но ему было куда важнее, чтобы это заметила Марго.

– Кристин, а мне вот просто интересно: ты сама во все это веришь?

– Знаешь, Севушка, в этом вся суть. Пока ты веришь – оно работает. И так со всем в этой жизни.

Аламира продолжала смотреть на него.

– Кажется, эта космическая женщина, по ходу, влюбилась, – шепнул Леша Севе с усмешкой.

Недолго думая, Аламира встала с дивана и направилась в его сторону. Так уверенно. Стало очевидно, что она настроена решительно. Девушки, которые сидели с ней, захихикали как пятнадцатилетки, хотя всем им – от двадцати восьми до тридцати семи. В компании «благо дарящих» Аламира была лидером.

Жидкие русые волосы едва достают до лопаток, маленький рост и крепкое телосложение, большие карие глаза и золотые переводилки в виде мандалы.

– Здравствуй! – Голос у нее уже заранее поставлен. Звонкий и мелодичный, чересчур наигранный.

– Здравствуй, – с улыбкой ответил Сева. Ему не столь важно было, какая девушка проявляет внимание, главное – чтобы Марго заметила.

– Тут для тебя цирк показывают, – шепнула ей на ухо довольная Кристина. Марго отмахнулась, но продолжила наблюдать.

– Увидев твои космические пронзительные глаза, я сразу поняла: мы с тобой с одной планеты, – говорила Аламира чарующе, словно и правда верила в свои слова.

– И что же за планета такая? – усмехнулся Сева.

– Альциона.

– Это по глазам можно определить?

– По глазам. И по ауре твоей. Я вижу ее свечение. Синее, голубое, как твои глаза. Такое чистое и прекрасное, обволакивающее все вокруг.

– Светло-голубая аура… слышал, Сев? Я бы на твоем месте прошел бы тест Кинси[69] повторно, – шепнул Леша, сам угорая со своей шутки.

– Ну что ж. Приятно встретить тебя в этом мире, прекрасная Аламира, – не растерялся Сева.

Кристина откровенно удивилась. Она еще не видела Севу таким… соблазнительным. Нет, разумеется, она знала, что он хорош собой, это было довольно очевидно, но как мужчина он ее не привлекал до этого момента.

– Думаю, мы с тобой еще встретимся. Сегодня. Моя родственная космическая душа.

С этими словами Аламира-Надюха вернулась к подружкам, которые уже ждали ее.

– Норм подкат. Смело, дерзко, необычно, – пожал плечами Леша. – Мы вообще Глеба пришли искать.

– Да отстань ты, Леш. Найдется сам. Не маленький уже. Развлекается где-то.

Тем временем свет погас, и началось настоящее «убудское» таинство. Зажглись свечи, и люди под звуки барабанов и гонгов как-то странно разбрелись по всему пространству.

В это время Марго сидела на полу возле стены и строчила пьяные сообщения в своем телефоне, отчаянно делая вид, что ей абсолютно плевать на Севины поползновения вызвать у нее ревность. Слишком тупая манипуляция, чтобы на нее вестись. Сам потом прибежит как миленький и еще будет извиняться. В какой-то момент она подняла глаза и огляделась. Было темно, а при свете свечей распознать силуэты друзей она не могла. Встав с пола, Марго отправилась искать остальных. Увидев человека с бородой, она коснулась его плеча.

– Сева?

Обернувшийся оказался просто одним из «благо дарящих». Это не Сева. Марго продолжила ходить по дому. Внезапно она остановилась возле одной из комнат, дверь в которую была открыта. Там всюду висели ловцы снов, а на полу стояли множество свечей, хрустальный шар, сухоцветы, благовония и фрукты.

– Проходи, солнце, – пригласил мягкий женский голос.

На полу же сидела женщина, перебирающая карты Таро.

– Я просто ищу друзей, – ответила Марго.

– Я помогу. Вижу, что тебе нужна моя помощь.

Голос у нее был твердый, но при этом какой-то гипнотизирующий, а глаза скрывала полупрозрачная темная ткань. Несмотря на весь скептицизм и способность видеть людей насквозь, Марго немного терялась, когда не могла увидеть взгляд человека. Она чувствовала себя обезоруженной, потому что именно по глазам распознавала намерения. Она вошла в комнату и села перед гадалкой.

Некоторое время та смотрела на нее сквозь эту темную ткань, а затем начала перебирать карты.

– Не нужно жечь себя.

– Вы о чем? – устало спросила Марго.

– Ты горишь. Ты в аду наяву. В агонии. Не знаешь, куда деться.

Марго неуверенно усмехнулась, словно пытаясь защититься.

– Аркан смерти – знаешь, что это?

Марго молча посмотрела на карту.

– Аркан смерти означает «обнуление». Умереть и воскреснуть заново.

Ну вот опять. В который раз она слышит эту фразу? В который раз символично сталкивается с ней?

– И Луна. Какая-то странная ситуация, тайна. Что-то скрываешь сама или кто-то скрывает от тебя.

– Знаете, я, если честно, спешу, – начала сливаться Марго.

– Я бы не советовала тебе сейчас уходить.

Марго замешкалась. Отмахнулась, пьяно выговорив: «Да по фиг».

Тем временем Сева и Леша доедали оставшиеся фрукты и наблюдали за происходящим.

– И с какого момента Кристина стала тусоваться с Марго? – гневно бубнил Сева. – Какое лицемерие. И Глеб, мать твою, как обычно…

– Хочу сыграть, – произнес Леша, игнорируя его слова.

– Сыграть?

– Ну да, музыка тут у них так себе. Хочу забацать им крутейший live.

– Так чего мы сидим?..

Оба двинулись в сторону музыкальной установки. В темноте Леша стал подключать провода к своему ноутбуку, который всегда таскал в рюкзаке, даже если в супермаркет выбирался, и начал запускать приложения.

– Спиритуальный рейв – такого в этих джунглях еще не было.

Чтобы не пугать толпу резким переходом звука, он сделал плавное затухание и начал записывать собственный голос, мешая его с шепотом и странными звуками. Получалось весьма психоделично. Сева запустил эфир в «Инстаграм». Люди стекались к установке.

– Сев, ты не видел Марго? – спросила у него Кристина.

– Да пошла она к черту. Заколебали.

Слишком часто она захаживала к Гуру в последнее время. На вечеринке полной луны она вообще не появлялась три последних месяца, а тут неожиданно захотелось поприсутствовать. Хотя бы физически.

Большинство из «благо дарящих» ее ненавидели, но она уже привыкла к косым взглядам, которые липли к коже. Иоланта идеально умела держать лицо, не зря в модельном бизнесе работала.

В виллу она не заходила, большую часть времени сидела на веранде. Жуткое ощущение, которое стало уже будто родной, неотъемлемой частью ее, сегодня не давало покоя начиная с обеда. Она не могла понять, что это. Привыкшая к паническим атакам, приступам истерии и экстаза Иоланта не могла понять это ощущение, оно было другое, будто не ее, словно она ловит чужие сигналы.

Она услышала музыку и удивленно заглянула в окно. Такого здесь еще не играли. За стойкой был кто-то чужой. Наверное, из этой московской тусовки, к которой ей нельзя подходить.

– Приве-е-ет.

Она обернулась и уставилась на девушку с каре. Кажется, новенькая в коллекции Гуру. Вроде знакомая, но что-то… что-то не так. Она не видела ее прежде на Бали.

– Слушай, я понимаю, это грубо звучит, но… – девушка улыбнулась и ткнула в нее пальцем, – я весь вечер пытаюсь вспомнить, где я тебя видела.

Иоланта пожала плечами.

– Бали – большая деревня.

– Нет-нет, мне кажется, мы пересекались в Москве. То ли на тусовке какой-то, то ли… У тебя волосы, кажется, были другие… Какой у тебя ник в «Инстаграме»? Может, я на тебя подписана была?

О нет.

– Меня нет в инсте. Извини. Мне нужно идти.

Давно этого не происходило, но каждый раз Иоланта испытывала острый приступ паники. Первое время она жила в паранойе, что ее кто-то узнает после преображения. Паранойя была ее вечным спутником, и только Светозар умел ее душить.

Она выскочила во двор, спустилась по узкой дорожке, чуть не поскользнулась. Стоило бы найти Гуру. Сегодня четверг, была медитация под гонг, но он туда не ходил.

Она вернулась на поляну, обогнула шатер, ей просто необходимо двигаться, деться куда-нибудь, спрятаться…

– Ты существуешь.

Это был он. Тот парень с Ньепи. Сейчас он выглядел будто… размазанным. Иоланта почувствовала, как бешено у нее в груди забилось сердце.

Парень радостно расхохотался. Глаза у него были безумные.

– К сожалению, я существую.

Глеб улыбнулся, но при этом не мог понять, какие же именно испытывает эмоции. Девушка была похожа на сон. Слишком красивая, но не инстаграмно и не глянцево, не спиритуально и не натурально, не фриково и не классически. Что-то просто необъяснимое.

Он протяжно, с наслаждением выдохнул.

– Так вот зачем это было.

Он выглядел таким счастливым, что Иоланта невольно залюбовалась им.

– Я видел… тут какой-то праздник. Там что-то происходит. Тут люди бродили… Все здесь какие-то ненормально счастливые. Как у них это выходит? – У него едва получалось говорить, он нервничал как школьник. – Ты не такая жизнерадостная, как остальные присутствующие тут, – добавил он уже тише.

– А ты веришь в то, что они жизнерадостные?

– Разве нет?

– Отчасти. Они не живут в своих серых городах уже несколько лет, тут солнце и тепло, фрукты и океан. Только общество такое… Знаешь, я думаю, они из страха за эти образы цепляются. Им надо зарабатывать, чтобы не вернуться обратно. Но многие из них несчастны, например, в любви. Ты думаешь, все эти непривлекательные девушки с натянутыми улыбками по-настоящему в гармонии с собой? Как бы не так. Об этом можно говорить вечно, но мне кажется, все абсолютно ясно. Как ты думаешь?

Глеб замолчал. Ее слова были такими непривычными для событий и встреч последних дней. Как будто он все еще трипует.

– Мне нечего тебе сказать.

В нем нарастала какая-то тревога. Паническая атака. Он чувствовал, что ему тяжело дышать. Снова.

– Ты как?

– Какое у тебя имя? – он спросил это так, будто важнее вопроса не существовало.

– Иоланта. Я тогда не представилась?

– Иоланта. Прекрасно. Иоланта, я был в трипе, извини.

– Неважно. Все нормально, – ответила она. – Как тебя зовут?

– Глеб.

Оба некоторое время молчали.

– А я ведь и правда решил, что ты – плод моего воображения, который проявился под кислотой.

– Забавно.

– Ага. Очень. Так ты с ними живешь?

– В основном.

– И что же ты забыла среди этих людей с такими-то убеждениями?

– Может, как-нибудь расскажу. А может, и нет. Не знаю. Пока нет сил говорить.

– Ладно. Но, если честно… мне хотелось бы задать тебе очень много вопросов.

– Да пожалуйста. Как-нибудь спросишь.

Вдруг он взял ее за руку.

– Но сейчас-то ты не в трипе, – улыбнулась Иоланта.

Глеб поднял на нее взгляд.

– Просто удостовериться, что не в трипе. Со мной случилось кое-что похожее.

– Гуру постоянно говорит, что наше подсознание может быть куда веселее кислоты.

– Охотно верю.

Они смотрят друг на друга, и Глеб вспоминает тот рисунок звезд.

– Давай уедем, – просто произносит он. 

Кристина наконец-то заметила Марго, которая вышла из какой-то комнаты, выглядя еще более подавленной, чем обычно. Она растерянно держала телефон в руках и, кажется, вообще не могла разговаривать. Кристина подошла к ней и аккуратно коснулась спины.

– Что-то случилось?

– Я хочу домой.

– Пойдем домой, – весело согласилась Кристина. – Слушай, ты не видела девушку в белом сарафане и с косичкой такой маленькой у виска…

Марго мгновенно побледнела и уставилась на Кристину огромными испуганными глазами.

– Тут половина таких…

– Да, но… у нее еще глаза такие огромные, губы пухлые… Ой, ладно. Забей. Мне кажется, что я с ней пересекалась, но не могу вспомнить, где. Бесит, когда вспомнить не могу.

Марго растерянно кивнула. Сзади нее закручивался водоворот из тел. Безумнейшие танцы.

– Я иногда им так завидую… – произнесла Марго случайно. Кристина задержала дыхание и взглянула на нее. – Их умению верить. Хотела бы я верить, что какие-то практики, танцы что-то могут мне дать. Хотела бы я вообще во что-то верить, – она усмехнулась. – Что-то невидимое защитит меня и спасет. – Марго передернуло. – Я злюсь на них, я бешусь на них, – говорила она сквозь смех, – просто потому, что не могу позволить себе веру. Когда-то я верила в «Мясо», но… – Марго уставилась на Кристину, будто видела ее в первый раз. Глотнула вина и подмигнула ей. – Зато неплохой плей-лист, – улыбнулась Марго.

– Надо попросить Лешу повторить на вашей вечеринке, – мягко произнесла Кристина. Она почему-то чувствовала, что Марго будет комфортнее, если она не даст свой комментарий на ее исповедь.

– Да. Точно.

– Видишь, как все хорошо. Плей-лист уже есть. И локация есть, и ты говорила, что еще концепция.

– Да, наконец-то все сдвинулось, – с облегчением ответила Марго.

– Там не Глеб стоит? – Кристина ткнула пальцем в окошко. Глеба можно было узнать по походке, но его почти полностью скрывала пальма.

– Да, кажется он.

– Не хочешь его забрать?

Марго сомневалась. Долго.

– Пусть валит к черту.

И в этот момент она почувствовала небывалое облегчение. Такое, что круговорот танцующих тел уже не казался чем-то отвратительным. Марго впервые улыбнулась широко и искренне, взяла Кристину за руку и повела ее в толпу.

– Пусть валит к черту! – радостно повторила она. 

Леше показалось, что на него вылили тонну воды, и что-то взорвалось прямо над ухом. Он моментально вскочил, как выяснилось, с лежака, и долго пытался понять, что вообще происходит.

Вчера ночью он с трудом добрался до виллы и заснул прямо на террасе, а разбудил его классический тропический беспощадный ливень. Мокрый и грязный Леша зашел внутрь, оглядывая пустую кухню, и стал вытаскивать вещи из рюкзака, надеясь, что ноутбук не намок.

В теле скреблись усталость и ломота, как часто бывает после особенно адренолиновых рейвов. Легкий туман в голове, да и после такого пробуждения думать было сложно.

Он выглянул в коридор – нет обуви Глеба и Севы. С трудом Леша вспомнил, что Сева все-таки куда-то ушел с той странной… Альмадивой? Аделаидой? Как ее звали?

Время было восемь утра. На вилле царила ужасающая тишина. Как-то неуютно.

Он заглянул в холодильник – пусто. Только пара кусков заплесневелого хлеба.

– М-да-а-а.

Ни кофе с папайей от Севы, даже яичницу не приготовишь.

Громко шлепая босыми ступнями, Марго сонно вышла из спальни, не переставая тереть лицо. Леша присвистнул.

– Маргош, ты вчера так отожгла. Я и не знал, что ты так можешь.

Она одним глазом оглядела его и пожала плечами. По привычке села за столик, где всегда были раскиданы ее бумаги.

– Сама не знаю, что на меня вчера нашло.

– Всем доброе утро. Ну и ливень, да? Так шумно, – Кристина взбежала по мокрым ступенькам с нижнего этажа, приветливо, но как-то нервно всем улыбаясь.

– Как? Вот просто как ты это делаешь? – проныла Марго. – Ты будто диснеевская принцесса, которую птички одевают.

Кристина заулыбалась еще шире, поставила стеклянную бутылку воды с ломтиками лимона на стол.

– Восемь стаканов воды в день – и ты чист.

Марго только страдальчески вздохнула, жадно глотая воду.

– Да-а-а, под таким ливнем даже в магазин не сходишь.

– У нас еды нет, – насупился Леша.

– Что-нибудь придумаем.

Марго сидела лицом ко входу. Она уставилась вперед, громко цокнула языком и закатила глаза. По ее мимике можно было подумать, что пришел Глеб. Но это оказался не он. Вместо него появился Сева с очень довольной и идиотской улыбкой на лице.

– Можешь перестать так лыбиться, мы все уже поняли, как ты провел ночь, – фыркнула Марго. – Купим тебе тортик, отпразднуем.

Сева только улыбнулся еще шире.

– Ночь как ночь. Полнолуние, романтика.

– Только не забудь у врача потом провериться, а то карму себе повредишь.

– Вообще-то, – Сева рухнул на диван и закинул руки за голову, даже походка и жесты у него поменялись: стали более раскрепощенными, расслабленными, – это была тантра.

Марго от смеха чуть воду не выплюнула.

– Стонали друг другу в уши?

– Это не так происходит.

– Избавь меня от подробностей.

– Ты все равно не поняла бы.

– И слава богу.

Расслабленность Севы тут же сменилась агрессией.

– Да? Думаешь, что ты лучше остальных?

– Это-то тут при чем, Сев?

– Ага, значит, ты не отрицаешь.

– Если адекватность считается за «лучше», то да, вообще не отрицаю.

– Ты просто бессердечная грымза.

– Ты даже оскорбить меня нормально не можешь.

Кристина и Леша переглянулись. Леша развел руками и попытался еще что-нибудь найти на кухне, пока Сева и Марго ссорились.

– Ребят, вообще-то… – тихо пыталась перебить их Кристина. Она выглядела весьма обеспокоенной.

– Ты только критикуешь! Все критикуешь!

– А ты только ноешь, и что? Я хотя бы, в отличие от вас, что-то делаю.

– Что ты делаешь?

– Поставки, локации…

– Тебе напомнить, кто тебя на тачке возил все это время?

– Тебе напомнить, как мы вообще здесь оказались? Кто нашел деньги? Кто дал взятку?

– Это была твоя идиотская идея. Ты просто чертов параноик! Ты сама не в состоянии быть счастливой и поэтому хочешь, чтобы все страдали, как и ты.

– Да? – Марго вскочила с места, Сева тоже поднялся на ноги. – У меня хотя бы есть яйца, чтобы хоть что-то делать, а не менять свое мнение каждую секунду. «Давай уедем», «Давай все бросим» и бла-бла-бла. Будь ты нормальным мужиком…

– О-о-о, мое любимое, в тебе включилась сексистка, – Сева злорадно рассмеялся.

– Ребят, пожалуйста, – взмолилась Кристина.

Леша был больше обеспокоен другим.

– Знаешь, почему ты не можешь бросить, Глеба, а? Ты на него столько сил потратила, тебе просто жалко своих стараний. Ты бессердечная сука, мы все для тебя словно какой-то проект.

– РЕБЯТ! – перебил их Леша. В руках он держал листок.

Наступила тишина. Кристина быстро проговорила:

– Вещей Глеба нет. В комнате пусто.

Леша протянул листок Марго, Сева подошел к ней, заглядывая через плечо.

Я вас очень люблю, но отвалите от меня на недельку. Я уехал.

Глеб. хохохо.

Глеб был очаровательным рассказчиком. Легким, веселым. Она давно не получала такого удовольствия от общения. Но больше всего ее покорило, как быстро он решил забрать ее с собой.

Они уехали среди ночи. Прокрались на виллу, собрали вещи, хихикая как малые дети. Глеб тут же предложил поехать на пляж, все равно до утра им негде оставаться.

Дорога была долгой, изматывающей. Иоланта тут же обвила руками его торс, наслаждаясь ветром в волосах и поездкой. Типичная романтика Бали. У нее это было столько раз. На Бали влюбиться удобнее, здесь ты не стеснен рамками приличий, здесь чувствуешь себя свободнее. Что еще нужно для простой формы любви?

Но, как бы ей ни хотелось это отрицать, в этот раз все было совершенно иначе. Она почему-то так чувствовала.

И что в нем такого? Обычный парень. Они едва знакомы. Но… Иоланта верила, что настоящая любовь заключается не в любви к человеку, а в любви к атмосфере, которую пара создает вместе.

Глеб окружал ее уютной легкостью и каким-то приятным, изысканным напряжением. Она не боялась его, а поводов опасаться мужчин у нее было предостаточно.

Они соскочили с байка, и Глеб с довольным видом бросил рюкзак на холодный песок. Стал заботливо и как-то суетливо раскладывать полотенце. Иоланту это так забавляло. Он нервничал, это было заметно.

– Так, и чем ты занимаешься? Работаешь где-то?

– Служба доставки кармы, – с хищной улыбкой ответила она. Глеб расхохотался.

– И я – очередной твой заказ?

Она пожала плечами и села рядом. Он не касался ее, предоставляя выбор ей.

– Вот именно.

– И какая же у меня карма?

Иоланта сделала вид, что задумалась. Ей нравилась эта игра. Она представила себя курьером, который навещает всяких мерзавцев, доставляет им коробки, а оттуда сыпятся горечь, обида, унижения. Как ящик Пандоры. Они начинают реветь, умолять о прощении, но карма бессердечна и справедлива.

– Это ты мне скажи.

Он смотрел на ночное небо. Через пару часов начнется рассвет.

– Гуру сказал, что я держу своих друзей в рабстве. Но… Не знаю, правда, зачем рассказываю это тебе, но я почему-то так на них злюсь.

Иоланта легла на землю и закрыла глаза, чтобы лучше слышать его голос.

– Расскажи мне. Расскажи о своих друзьях.

Он долго молчал. Из-за шума океана она едва слышала его дыхание.

– Сева, иногда я думаю, что родился не в то время. От него даже пахнет старыми газетами. Когда мы учились в школе, он вел себя как типичный пионер, – Глеб хмыкнул. – Он заботлив, верен, но от этой заботы толка мало. Он всегда может вытащить меня из драки, но сам никогда не нападет. Живет осторожно и тихо, это меня в нем и бесит. – Он ковырялся пальцем в песке – лишь бы чем-то себя занять. – Марго – другой случай. Она боевая. Сильнее всех нас вместе взятых. Но в ней… столько яда. Мне кажется, она ужасно себя не любит, а любовь распространяет на остальных. А Леша… это Леша. Ему я завидую, – Глеб неожиданно пнул песок. – Да, черт возьми, я всем им завидую. Чертовски завидую. Почему только со мной Гуру так себя ведет? Почему только я попал на эту медитацию? Я видел их на вечеринке. Такие беспечные, сука, такие счастливые. А я как будто мучаюсь за них всех.

Он нервно взъерошил волосы. Ну прямо мальчишка.

– Ты просто злишься, что они позволяют себе то, что ты запрещаешь себе, – сказала Иоланта так, словно это было что-то само собой разумеющееся. Глеб обернулся к ней, посмотрел, шокированный. Иоланта оставалась спокойной, все так же лежала на песке. – Хочешь, я разложу твою обиду по полочкам? – спросила она невинно.

Он был перед ней беззащитен и отдавал себе отчет, что уже передал ей много власти.

– Ты хочешь, чтобы они страдали, как и ты, чтобы дали тебе сочувствия, потому что сам себе ты его дать не можешь. – Она произносила все эти слова так легко, даже не глядя ему в глаза. Будто говорила их уже сотни раз. – Но они не могут его дать, потому что не читают твоих мыслей. Никто не читает. – Она даже позволила себе засмеяться. – Ты хочешь их уничтожить и отомстить, разрушить их за простую обиду. И даже когда они дадут тебе то, что ты хочешь, обида в тебе будет сильнее. Они протянут руку, чтобы погладить тебя по голове, а ты ее откусишь.

Она оказалась опаснее, чем он думал.

– И что мне делать, Иоланта?

– Либо мстить, либо оберегать. Беречь их от самого себя.

– Это путь любви?

– Смотря что ты считаешь любовью.

– А что ты считаешь любовью?

Она смеется. Бессердечная.

– Любовь – это песок в зоне бикини.

Он пытается тоже посмеяться, но выходит натянуто.

– Что, прости?

Она поднимается на локтях, их лица становятся ближе.

– Хочешь, чтобы я ответила поэтичнее? Не могу.

Коварная. Жестокая. Ему нравится.

– Я так долго искала ответ на вопрос, что есть любовь… Когда меня мучили, я думала, это есть любовь. – Она наматывает прядь волос на палец. – Ведь мучают тех, кто тебя… цепляет? Человека, на которого тебе плевать, ты мучить не будешь. Верно? – Глеб задумывается, но кивает. – Потом я думала, что любовь – это когда тебя выбирают. Но, честно говоря, выбирают тебя всегда из эгоистичных побуждений. Да и я всегда ставила ультиматумы, чтобы меня выбирали при любых обстоятельствах, – признается она честно. – Я этому быстро научилась у наркотиков. Дать эйфорию такую, чтобы реальность просто покинула чат. И больше никогда эту эйфорию не давать или давать сотую долю от нее, сотую долю от себя. Чтобы была ломка. – После таких слов Глебу стоило бы уйти, но его покорила ее жестокая честность. Он ведь тоже был таким. – Потом я думала, что это забота. Забота – вот она, любовь. Но оказалось, что заботу оказывают те, кто не может проявить ее по отношению к себе. И они свято верят в торгово-рыночные отношения и что я ее верну потом, как-нибудь рассчитаемся. Что есть любовь, Глеб? Песок в зоне бикини. Не более.

Он и не заметил, что их лица стали еще ближе, пока она говорила. Естественное притяжение. Их личная гравитация.

– Не верю, – шепчет он ей практически в губы. Она хохочет, запрокинув голову и обнажив тонкую шею.

– Зачем задаваться вопросами, на которые нет ответа: есть ли Бог, что по ту сторону жизни, когда мы увидимся снова? Эти вопросы – просто развлечение для мозга, когда тебе скучно. Чтобы инициировать в голове хоть какую-то деятельность. Это все равно что, ха-ха, листать ленту в «Инстаграме» от скуки. Так же бессмысленно, ничего в голове не остается.

– Ты такая негодяйка.

– Да, Глеб, я очень плохая. И могу быть еще хуже.

Он мог бы встать и уйти. И, откровенно говоря, лучше бы он так и сделал. Но он говорит:

– Это мне в тебе и нравится.

Слишком близко. Слишком близко. Дыхание на губе. «Этот поцелуй будет сквозь кожу», – решил Глеб.

– Хочешь меня поцеловать?

– Больше всего на свете.

– Выкинь свой телефон. Я не хочу, чтобы нам что-то мешало.

Он не задумывается. Он знает, что делает. 

Ты заходишь в комнату и не знаешь, что дальше.

Так бы Сева объяснил все это. Удивляться уже не было сил. Все окончательно разрушено. Ничего уже не будет как раньше. И отсутствие Глеба только усугубляло ситуацию.

Он мог встретить Кристину и Марго на кухне с бокалами вина, где они хохотали словно две дьяволицы, истерично и с надрывом. Марго при нем никогда так не смеялась. В компании Кристины она будто становилась совершенно другим человеком.

Сева мог споткнуться о Лешины провода, многочисленные aux и вездесущие виниловые пластинки. Его барахло распространялось повсюду, словно плесень на корочке хлеба. Он приводил каких-то странных парней, по вечерам звучал шумный индастриал, а иногда Леша садился за барабаны. Чаще всего, конечно же, он садился на байк и уезжал куда-то. Возможно, чтобы поиграть с обезьяной в «Нинтендо».

Казалось, с того первого дня прошла целая вечность, или эта жизнь случилась с кем-то другим. Они были тогда новенькие, перепуганные и какие-то…

Сева замечал перемены остальных, но никак не мог их выявить.

Над кухонным столом висел план Марго, где она постепенно вычеркивала галочки. Выступающие – есть. Саундчек – послезавтра. Алкоголь – есть. Локация – есть. С каждым днем, с каждым выполненным делом они становились все ближе и ближе к дню, когда каждый умрет и воскреснет. Но в последнее время Марго к бумажкам не подходила.

– У нас сроки поджимают, – это единственное, что говорил ей Сева.

Марго переставала улыбаться, смотрела на него тоскливо и скучающе, пожимала плечами.

– Да ладно! Так займись этим.

– Это твоя работа.

– Вы взрослые мальчики, вы сами со всем справитесь. – Она говорила это даже не из злости. Она была слишком расслабленной. – Ты слишком нервничаешь, Сев. Все будет хорошо.

Он давился воздухом от возмущения и не знал, что ответить.

– Надо купить генераторы.

– Купи.

– Деньги?

– Спроси у Гуру.

– Но ты этим занималась.

– В этом нет ничего сложного, Сев. Ты сильно себя недооцениваешь.

Он уже проклинал себя за то, что согласился на тот тантрический секс с «благо дарящей». Откровенно говоря, опыт был странным и неловким. Он так и не понял, что это вообще было.

У него и так было полно забот. Обычно он поднимался рано, брал байк и спустя два часа уже оказывался на площадке будущей тусовки. Там его поджидали выделенные Гуру люди. Пара местных и несколько с ретрита. Диалоги с ними никак не строились, он поручал им мелкие задачи из разряда: нанести краску на дерево или избавиться от сорняков. Сева сделал себе закуток, где с любовью расставил все нужные инструменты и архитектурные и ландшафтные проекты. Они собирались воссоздать храм.

Они все вместе даже отправились на выступление национального театра – баронга. Конечно, это была больше туристическая точка, и с театром она не имела ничего общего. По очереди выходили герои в странных нарядах, гримасничали, играла национальная музыка. Ни хореографии, ни драмы. Просто шоу умалишенных. Леша предложил взять несколько героев, чтобы они расхаживали между гостями или танцевали вместо танцовщиц гоу-гоу. Марго это понравилось.

– А нам руки не поотрубают за святотатство? – поинтересовался Сева.

– Они продали свою культуру на сувениры, – ответила Кристина. – Деньги все решат.

Как только над площадкой, где строился храм тусы, начинался этот знаменитый балийский закат, рабочие спешили домой. Еще не привезли генератор, освещение и электричество отсутствовало, в темноте работать было нереально. И тогда Сева будто заново просыпался, понимал, что не ел весь день, и вспоминал, где он вообще находится. Он садился на байк и уезжал предаваться чревоугодию. Это было его собственное балийское испытание и искушение.

Круассан с говядиной и арахисовой пастой, авокадо-сэндвич с трюфельным маслом, поке и боулы, тыквенный ризотто, авокадо-кофе, банановые панкейки, жареный драгонфрут, бургеры с курицей и бананом – ни одно кулинарное извращение не могло его насытить.

Еда казалась ужасно безвкусной. Он не жалел на нее денег, каждый вечер менял заведения, но все равно чувствовал ужасный голод. Нескончаемый, ужасный голод, сколько бы ни съел, что бы ни съел.

Если другие как-то приспособились к Бали, у Севы просто не получалось. Он ужасно тосковал по Москве. По докторской колбасе – особенно. По мясу, пельменям, по нормальным супермаркетам и дорогам. По горячему борщу с ложкой сметаны и картошкой, политой маслом и посыпанной мелко нарезанным луком. Все здесь было не такое. Мясо быстро портилось, картошка мелкая, что такое укроп, никто не знал. Полки магазинов сплошь покрывали банановые кексы и гранолы. Он больше видеть не мог смузи-боулы.

Единственной его связью с родиной был Интернет. Сева постоянно включал русские подкасты, чтобы просто слышать родную речь. Пересматривал старых блогеров, жадно читал на русском новости, причем старые. Про вирус он слышать уже не мог.

Каждый из них отвергал действительность. Каждый из них мысленно забанил коронавирус и сделал вид, что его нет.

В Убуде говорили о вибрациях, в Чангу – о вайбах. В каждом районе разговоры отличались. В Куте русских было больше всего. Краем уха Сева слышал что-нибудь либо про алгоритмы «Инстаграма», либо про то, что коронавирус – это всего лишь ОРВИ и бояться нечего.

Ему казалось, что он сейчас закроет глаза и проснется дома.

В это утро ему пришло сообщение, что у балийцев какой-то важный праздник и нельзя работать. «Благо дарящие», которые помогали с постройкой храма, тоже хотели отдохнуть. День тут же стал в разы страшнее и непонятнее. Сева одиноко покружил по кухне, не зная, что делать. Через пару часов проснется Марго. И все они дружно будут молчать о Глебе.

Никто не хотел признавать это, но они были рады, что его здесь нет.

Сева вдруг отчетливо понял, что не может здесь больше находиться. Что в компании своих друзей ему становится как-то незнакомо и душно. Все изменилось, незаметно, но ярко. Иногда он узнавал прежних друзей, но это длилось секунды. Их держало совместное прошлое, только пересказы былого – больше им обсудить оказалось нечего. Даже тусовка Гуру перестала быть общим делом. Каждый из них отделил себе свою часть забот и не вмешивался в чужие. Сева скучал по брейнштормам в барах, по тому, с каким нетерпением он ждал, когда все остальные соберутся в его «лаборатории», чтобы обсудить, что у кого произошло. Деловые переговоры шли недолго, потом они быстро переключались на болтовню и угар. Сейчас все казалось безумно искусственным и неловким.

Сева сел на байк и направился в район Куты, чтобы хотя бы посмотреть на своих соотечественников. Таких стереотипных, полных, обгорелых и громких. Сева планировал, как обычно, побродить в одиночестве, может, пару раз окунуться в океане и, конечно, поесть.

Он бродил, чувствуя, как обгорают плечи, сонно и лениво, болтаясь между курортным пейзажем и собственными мыслями. Сейчас мир состоял из крикливых вывесок, стоек с едой, магазинов с купальниками и лавок с дурацкими майками. Сева бродил вдоль узкой дороги, подальше от пляжа, где пешеходу вообще не стоит находиться. Взял воду, сухой банановый кекс, проверил соцсети. Наушники, к сожалению, быстро выдохлись. Он искал какой-нибудь варунг, чтобы взять курицу в арахисовом соусе по-сингапурски.

И сквозь пелену его размышлений прорвалось, словно галлюцинация, до жути знакомое, родное и откуда-то из семейных посиделок, из папиного радио в гараже: «Просто ты одинокий остров…».

Музыка на Бали звучит везде одинаковая. Сборник летних хитов за последние года два, не более. Затертое музло без каких-либо признаков оригинальности. И тут это. Самое родное, самое забытое.

Звук доносился из небольшого варунга под названием Anjelike. Сева довольно расхохотался. «Анжелика». Варунг «Анжелика». Анжелика Варунг.

В этом месте не было ничего балийского и, более того, балифорнийского (Балифорния – так назывались места, где обосновались хипстеры-экспаты с однотипными розовыми бургерными). Тут не хотелось делать селфи. Тусклое освещение, темные стены, поверх которых раскиданы самодельные голубые двери и окна для декора. Низкие диваны, маленькие столики. Барная стойка прямиком из нулевых. Здесь играли в нарды. И пили кофе из маленьких кружочек в красную точку.

Хозяин, волосатый и низкий, по-доброму кивнул Севе и продолжил на ломаном английском разговаривать с каким-то австралийцем. Они громко хохотали, кидали кости. Сева, скорее, по взгляду мужчины понял, что это хозяин, по тому, как он уверенно и радушно его встретил.

К нему тут же подбежала пухлая балийка – наверное, балийка. Протянула картонное заламинированное меню в картинках, и Сева чуть не подавился слюной.

Пельмени. Хинкали. Харчо. Борщ. Хлеб. Лаваш. Шашлык. Картошка. С лучком, петрушкой и чесночным маслом.

Он только сейчас вспомнил, что не ел с самого утра, что голод перешел в головную боль, овладев рассудком и придав ему какой-то пассивной злости. Глядя на фото еды, Сева чувствовал отдаленное счастье и слишком острую нужду.

Готовили долго. Но… это того стоило. Впервые со дня, как он приехал на Бали, Сева почувствовал довольную, зрелую сытость. Даже не сытость, нет, это было удовлетворение. Разновидность счастья. Он ел жадно, но смакуя, позволяя бульону из хинкали стекать по бороде.

– Скучал по родному? – расхохотался хозяин заведения и, даже не спрашивая, поставил перед ним бокал красного вина.

– С этими тофу и авокадо и не наешься толком. Я с ума тут сходил. – Сытость и счастье опьяняли. Хотелось говорить со всеми и обо всем.

– Дело-то не в «наешься» или «не наешься», – добродушно рассуждал хозяин. – Папа мой говорил: «Серго, мальчик мой, еда – это роскошь для бедных».

Сева лукаво прищурился, не отвлекаясь от картошки. Хозяин продолжал стоять перед столиком. Низенький, темный, с карими глазами и открытой улыбкой.

– Вот я тоже не понимал, – пожал он плечами, а потом махнул рукой, цыкнув. Если он даже что-то и имел в виду, то вряд ли нечто важное. – Ты кушай, мальчик, кушай. Заедай тоску по родине. Наслаждайся. Пусть и бедная эта роскошь, но, если другой нет, и эта сгодится. Хочешь? Сметана домашняя есть. На всем Бали сметаны днем с огнем не сыщешь!

Впервые Сева вдруг прочувствовал магию Бали в грузинском ресторане. 

Раньше Марго не могла смотреть на папку «Работа» без нервного тика. Стресс был неотъемлемой частью ее рациона. Она просто не умела отдыхать. Иногда, доходя до эмоционального выгорания, Марго лежала ничком целый день, беспробудно плача из-за чувства вины.

Уже два часа она смотрела на пальмы и ни разу не прикоснулась к телефону.

Медитация подкарауливала ее на каждом углу. Во время ожидания кофе в Penny Lane, во время прогулок. Она поднимала голову от бумаг, пялилась прямо на пальмы, растворяясь в спокойствии. Каждый вдох становился наслаждением.

Разумеется, это произошло не сразу.

– Ты в порядке? – Кристина осторожно заглядывает к ней в комнату. Марго продолжает держать в руках записку Глеба, а в голове крутятся слова Севы. Эффект от них дошел до нее как-то позже. В момент перепалки она думала только об одном: как его уничтожить, – а ответные выпады пропускала мимо ушей.

– Да, конечно, ерунда.

Кристина не верит, смотрит на нее с укоризной.

– Хорошо, что он все это сказал. Показал себя настоящего.

Кому еще говорить о «настоящности», как не инста-блогеру с годовой подпиской на Facetune?

– Он увидел тебя свободной и испугался. Это простой способ манипуляции. Пытается заставить тебя чувствовать себя виноватой.

– Виноватой? – растерянно спрашивает Марго, поднимая бумажку к лицу. – Хочешь, скажу, за что действительно чувствую себя виноватой?

Кристина аккуратно садится к ней на кровать, чуть не спотыкаясь о ее вещи.

– Глеб ушел, а я чувствую облегчение. За это я чувствую вину, за то, что не чувствую вины. Это же я виновата…

– Боже мой, Марго, это пиздец.

Вся ласковая натура Кристины тут же пропадает. Марго смотрит на нее с удивлением.

– Как же я это ненавижу. Боже, как же бесит. – Кристина моментально завелась. Она встает с кровати и начинает расхаживать взад-вперед, гневно размахивая руками. – Как же мне надоело это врожденное чувство вины за все. Не ответила на сообщение – шлюха. Вежливо отказала – шлюха. Не чувствуешь ко мне ничего? Шлюха. Не уделила мне время – шлюха. Эмоционально меня не обслужила – мразь.

Марго прежде никогда не видела ее такой.

– Знаешь что? Это все из детства, да-да. Прямиком из детства. Почему им можно такими быть? Почему Сева не заботится о чувствах других? Это он начал! Почему Леша такой безответственный? Этот петух мне до сих пор в кошмарах снится. Глеб бросил нас. БРОСИЛ, – повторяет она. – А ты чувствуешь вину? Ты совсем свихнулась?

Марго растерялась. Она не знала, что делать.

– Чувство вины – инструмент воспитания любой девочки. Со времен Адама и Евы. Не убрала комнату? Ты же девочка! Учишься плохо? Ну ты же девочка! Изнасиловали? Виновата короткая юбка. Думай, о чем говоришь, а мужикам все сходит с рук. Всегда. Все.

Марго на грани. Еще чуть-чуть – и она все расскажет. Во всем сознается. Слезы полились неосознанно, но Кристина даже не замечает этого. Она полностью погружена в свой монолог.

– Где были апостолы Иисуса, когда его казнили? Кто держал его на руках? Мария и Магдалина. Мать-девственница и шлюха. Быть женщиной – это соответствовать невозможным стандартам. И постоянно, постоянно, – она переходит на крик, – мать его! ПОСТОЯННО! Чувствовать вину за это!

С громким выдохом она рухнула рядом, сама удивленная своей отповедью. Они минуту смотрели в стену, боясь заговорить. Потом Кристина тихо начала:

– Ты думаешь, почему этих женских тренингов так много? А для мужиков их вообще нет? Их учат, как быть идеальным мужем? Их учат тайнам секса, психологии или любви к себе? Я скажу тебе как маркетолог: на протяжении тысячи лет женщинам внушали чувство вины везде, начиная с Библии, заканчивая «Инстаграмом». Знаешь, зачем? Затем, чтобы мы покупали, – рассмеялась она. – Покупали любовь к себе, красоту, розовые бритвы и новое кружевное белье. Покупали спокойствие, принятие и уверенность в себе. Потому что весь мир, все это – одна большая воронка продаж для счастья женщины. А вина – это призыв к покупке. К тому, чтобы работали больше и покупали больше.

Удивительно было слышать это от Кристины. Марго уже поставила крест на ее психике. Она думала, что блогерша просто помешалась на этих курсах, пытаясь почувствовать себя особенной, но, оказывается, все это время она отдавала себе отчет, что делает.

– Если бы я была сильнее, – продолжила Кристина совсем тихо, – я бы нашла любовь к себе сама, самостоятельно. Не благодаря подписчикам, не благодаря работе, не благодаря таким, как Глеб, и всяким практикам. Все это из-за чертовой Золушки. – Она устало потерла веки, и ее тушь размазалась по лицу. – Пахать всю жизнь на злобную мачеху, страдать, выглядеть как оборванка, а потом якобы появятся и фея, и принц и вознаградят тебя за страдания. Но в реальном мире нет ни фей, ни принцев. И если ты будешь пахать всю жизнь, вот в чем фокус, никто тебя по головке не погладит, тыква не превратится в карету, на тебя просто свалят еще больше работы.

Марго почувствовала облегчение. Кто-то за нее сказал то, в чем она сама боялась признаться. Она жила с убеждением, что все в этой жизни надо заслужить непосильным трудом, истерикой и срывами. Что просто так получают только эскортницы. Но что, если… все не так?

– Ты – моя фея-крестная, – тихо проговорила Марго, и, будь она чуть смелее, обняла бы Кристину.

В ответ та мягко улыбнулась и растерянно помотала головой.

– Нет, Марго, это неправильно. Ты должна быть своей феей-крестной, иначе совсем никак. – Вдруг она подскочила на месте, вся ее меланхолия тут же пропала. – Пойдем! Будем учиться быть феей-крестной для самих себя.

Программа по пробуждению «феи-крестной» заключалась в совершенно банальных гедонистских вещах. Они долго ужинали в Penny Lane, мыча от удовольствия после любого блюда, ходили на балийский массаж, где персонал разговаривал только шепотом и делал все, чтобы клиенты чувствовали себя комфортно. Они ездили к океану, ходили в спа и долго-долго, с удовольствием разговаривали.

– Знаешь эту книжку про радикальное прощение? – Они сидели на пуфике с видом на рисовые поля. Напротив них, на другом склоне, девушки в платьях катались на качелях над пропастью, пока их снимали парни. Кристина заказала пару кокосов, и они получали истинное удовольствие оттого, что не были этими девушками на качелях. Всегда приятно быть немного нестереотипной.

– Сейчас опять будет что-то из Библии?

Кристина рассмеялась.

– Не. Я просто подумала. Я тут недавно чуть на байке не разбилась.

– Что? Почему ты не рассказала раньше? – Холодный влажный кокос чуть не выпал у Марго из рук.

– Да я, как обычно, преувеличиваю! Просто был ливень страшный, я ехала на байке с таксистом, он так гнал, нас заносило на поворотах. Я попросила его ехать потише и, когда произнесла это, сказала: Sorry. Я подумала, а какого хрена я вообще извиняюсь?

– В принципе, верно.

– И когда ужасные, такие отвратительные мужики к тебе подходят с их фирменным «можно познакомиться?», я почему-то тоже начинаю с «извините». Почему мы все время извиняемся за себя?

Марго тут же вспомнила, как к ним в Penny Lane кто-то подошел. Кристина тогда вела себя как истинная леди, хотя парень был настырный и не из самых приятных. Все закончилось, когда уже сама Марго грубо его послала. Она не такая красивая, как Кристина, может себе это позволить.

– И вот я еду на этом байке, уверенная, что сейчас умру. – Кристина нервно крутила трубочкой в кокосе. – И думаю: ну, по традиции нужно всех простить. А список у меня, кого прощать, о-го-го, – расхохоталась она.

Марго особенно нравилось, что Кристина принимала это.

– Но меня в этом списке не было. И тогда я подумала, – она важно подняла кокос, – акт самопрощения! Мы все должны пройти через акт самопрощения! Я даже пост об этом написала, но он настолько не в моем tone of voice[70], что я не решилась его запостить.

– Дашь почитать?

У Рубинской аж глаза загорелись. Она тут же торопливо стала искать свой телефон и дрожащими руками листать до нужной записи.

Давать кому-то читать свой текст, будь то пост или роман, – всегда неловко и интимно. Автор всегда жадно заглядывает в глаза, пока внутри него бушует страх, ловит каждое изменение выражения лица, пытаясь предугадать реакцию. Суд над ним вершится в прямом эфире, а спрятаться можно всегда за экраном телефона.

Марго чувствовала этот трепет, Кристинин страх, поэтому старалась читать с непроницаемым лицом.

«Все мы должны пройти через акт самопрощения.

Отрезать ухо, чтобы показать гениальность. Есть. Нырнуть в вину, чтобы компенсировать трудом. Есть. Следить за другими, чтобы не любить себя. Есть. Показывать зубы, чтобы отстоять крохи самомнения. Есть.

Мы должны пройти через акт самопрощения, прокатиться на горках невиновности. Разоблачить этот сладкий миф, что только боль, разрушение и зависть дают нам силу, глубину. А страдание – это единственный путь к страданию полегче. К страданию, которому я ставлю лайк каждые двадцать минут.

Я вызываю себя на дуэль по прощению ежедневно. Насколько сильно я смогу простить себя сегодня? Как я это покажу? В мелких шажках: в сотке, оставленной в куртке, в хлебных крошках на асфальте, в мыле на лице. Когда я прощу себя до конца?

За секунду до смерти».

У Марго трясутся руки. Ей кажется, она коснулась чего-то запретного, что нужно прятать глубоко-глубоко внутри. Ей кажется, что Кристина снова залезла в ее голову и сказала то, что сама Марго сказать боялась.

– Я кое-что поняла. Вспомнила…

Она не могла сказать, что пост хороший. Нет. Это слишком тривиально. Как ей выразить эти эмоции?

– Вечеринка Гуру… Глеб постоянно говорил о смерти. Что мы должны дать им опыт смерти, ада. Это ужасное «умереть и воскреснуть».

Девушки все катались на качелях над пропастью в длинных платьях. Шлейф поднимался в воздух, следовал за ними, такой легкий, такой изящный.

– Поэтому мы делаем вечеринки. Тусовка – это репетиция смерти. Самопрощение, – Марго осторожно передала ей в руки телефон. – Все это время мне нужно было именно оно. Самопрощение.

На этих качелях была одна точка. Короткая, меньше секунды. Там гравитация не работала, и казалось, что ты завис в пространстве. Сердце подскакивает к горлу, и только потом включается мозг. Он вбрасывает в организм адреналин, пробуждая инстинкт самосохранения. Ты сейчас упадешь. Упадешь.

Я должна рассказать тебе кое-что. О том, что произошло на последней вечеринке «Мяса».

Инстинкт – это ложь испуганного тела. Цель инстинкта – самообман. Инстинкт говорит Марго заткнуться.

Но она не будет его слушать. Ей необходимо самопрощение.

Глеб воспользовался кредиткой и снял небольшую виллу с огромной территорией прямо на побережье, недалеко от Переренана. Ему просто хотелось проводить с ней все это время, а здесь обстановка идеально подходила для уединения. Далеко от цивилизации, с одной стороны рисовые поля и вид на все вулканы, а с другой – океан. Рядом пустые красивые виллы – никаких соседей, из людей только приветливый персонал, что убирался по утрам и приносил подношения божествам на закате. Комната у них была на втором этаже, чуть выше – крыша, на которую можно было залезть и наблюдать, как солнце заходит за горизонт, а ночами смотреть на звезды. На территории виллы даже разрешалось устраивать вечеринки: тут были зеленая поляна, огромный бассейн, барная стойка и что-то вроде чилаут-зоны. Если спуститься чуть ниже – пустой уединенный пляж, там же черный храм, о который бьются волны.

Оказалось, что жизнь без телефона помогает воспринимать реальность насухую, делает мир интенсивнее. Иоланта лишила Глеба удобного мирка, в который у него всегда была возможность ускользнуть, и от этого все воспринималось острее.

Разумеется, нашлись и сложности. Заказать что-то без подтверждения через СМС было сложно. Но Глеб стал находить другие радости.

– У Севы был день рождения, а у нас ни черта не было денег.

Лежать на его плече казалось так естественно. Они расположились на газоне, не заботясь о полотенцах и обо всем прочем. Глеб оказался хорошим рассказчиком. Иоланте нравилось не то, о чем он говорил, а то, как он говорил. Самозабвенно, погружаясь в историю.

– Нищие студенческие годы, а душа хочет кутежа. Сева – скромный парень, но дни рождения для него – святое. Он всегда немного нервным становится в эти дни. Наверное, потому что его мама всегда умела устраивать праздник буквально из ничего. Ее торт я помню до сих пор, – произнес Глеб медленно и певуче. – Какой же это был торт! Еще всюду идиотские шарики, конкурсы. Его родители всегда так старались, – добавил он с едва заметной завистью. – И тут ему девятнадцать. Первый курс. Нищенство, ужасное, безбожное нищенство. Но бомжевать оказалось кайфово. Тогда мы воспринимали это как какую-то игру. Сева не может уехать к родителям, потому что сессия. Он истерит как глупая баба, постоянно срывается и ходит ужасно понурый.

– И что же ты сделал?

Он счастлив, что она спросила. Повернувшись к Иоланте, Глеб не смог сдержать улыбку.

– Я устроил вечеринку на автомойке.

– Что? – расхохоталась она.

– Сразу скажу: голимая идея для февраля, – рассмеялся он. – Я работал тогда на автомойке. Взял саундтрек из GTA, мы постоянно в нее играли, когда были детьми. Мы стреляли из шлангов по целям, залезали на тачки…

– Ты работал на автомойке?

– А ты что думала?

– Я почему-то думала, что у тебя богатая семья. Кстати, ты никогда не рассказывал о ней.

Он поцеловал ее.

Глеб с удовольствием рассказывал о вечеринках и приключениях. О своих друзьях, о студенчестве. О том, как они заработали за одну вечеринку полмиллиона и у них снесло крышу от этого. И это было удобно, потому что Иоланта о себе не рассказывала ничего.

Они проводили дни за разговорами. Задавали друг другу идиотские вопросы. Помнишь свой первый поход в кинотеатр? У тебя есть любимый цвет? Помнишь первый поцелуй?

Невинные вопросы, словно из детской анкеты. Они играючи узнавали друг друга, выстраивая свой маленький мирок.

– Любовь – это пространство, которое мы сами создаем, – с придыханием сказал ей Глеб. Иоланта едва сдержала смех, она ничего не могла ответить, но ему ответ и не был нужен.

Все-таки он влюбился не в женщину, а в фантазию о женщине. Она это понимала.

Но в Глебе она видела то, чего не видела в других: он не пытался самоутвердиться за ее счет. Он не манипулировал ею, но узнавал ее. Бережно, аккуратно, но с удивительной страстью. Он исследовал ее этими невинными вопросами, долгими взглядами.

– Ты, когда смеешься, часто прикусываешь нижнюю губу.

Он подмечал любые мелочи, о которых она даже не подозревала.

– Всегда отводишь взгляд, когда не хочешь разговаривать, и скрещиваешь руки.

Иногда от этого становилось жутко.

Однако больше всего ей нравилось в нем то, что он был безобидный. И очень трогательный.

Но ее демоны уже лезли наружу.

– Ты смотришь на мои руки уже час!

– Они красивые. Я люблю смотреть на красивое.

– Знаешь, что можешь не только на них смотреть? Их можно трогать, взять в свои…

– Если я возьму тебя за руку, то моя рука прикроет твою руку. Вид испортится. Иоланта, что ты такое говоришь?..

Насколько бы сильным ни было его воображение, реальность все-таки в него прорывалась.

В их комнате хорошо слышно шум океана. По ночам он успокаивал их обоих, особенно во время внезапных панических атак Иоланты. Жестоких и безудержных. Она могла проснуться с криком и начать вырываться из объятий Глеба.

– Все в порядке, я здесь, – шептал он ей на ухо и держал, пока она не успокаивалась.

Однажды он резко поднял руку, чтобы спугнуть мушку. Иоланта дернулась и разрыдалась от страха. Ненадолго.

– Извини, просто нервы, – оправдывалась она.

Глеб стал что-то подозревать.

– Я думал, ты с проживанием в секте от такого не страдаешь, – сказал он, когда посреди ночи ей снова стало плохо. Иоланта уже успокоилась и механически расчесывала волосы. Но у нее до сих пор слегка подрагивали губы от страха.

– Проживание в секте только усугубляет. Мне постоянно там страшно.

– А как же тренинги Гуру? Медитации, разговоры о смысле жизни, хилинги, терапии?..

Он постоянно только об этом и говорил. Как же эта его идея о принятии… Он сам до сих пор не знал, как к этому относится. Важно было другое. Его страдание на медитации все-таки оправдалось. Иоланта теперь рядом.

– Пустословие. – Она отбросила расческу. – Это только пошло мне в ущерб. Он очень жестокий человек на самом деле. – Она долго молчала, глядя в пол, явно собираясь с духом. И неожиданно заговорила весело, будто рассказывала про детские дни рождения: – Например, во время так называемой гонг-медитации он без перерыва долбил по этому гонгу и создавал жуткие и оглушающие звуки, явно не направленные на успокоение моей души. Он говорил, что я должна пройти через свой страх, прочувствовать его каждой клеткой своего тела и лишь тогда я от него избавлюсь. Но это никогда не помогало. Я продолжала бояться, с каждым разом все больше и больше, – говорила Иоланта с веселой бравадой.

– Зачем он делал это? – растерянно спросил Глеб.

Она весело пожала плечами.

– Наверное, хотел приструнить. Запугать, чтобы полностью контролировать. Это похоже на него. Я не верила всему, что он говорит. Просто не могла. Но он хороший манипулятор. И настоящий тиран. Ему на мои чувства всегда было плевать. Лишь бы подчинялась, не шумела, желательно всегда была на виду, и никаких людей, кроме секты вокруг. В какой-то момент ему пришлось все же пойти на уступки. Но свободы он мне все равно не давал. – Глеба поражало, как просто она об этом говорит. – За мной всегда его подопечные следили, где бы я ни оказалась. Даже удивительно, как мы с тобой смогли так незаметно исчезнуть. Отчасти хорошо, что мы не поехали в Амед или на север, в горы: они бы сразу там начали искать. Чем отдаленнее, тем подозрительнее. Они и подумать не могут, где мы с тобой на самом деле спрятались.

Становилось жутко. Идеальная картинка постепенно начинала крошиться по краям.

– Я все еще не понимаю. Как он может с тобой так поступать? Ты не его собственность.

– Он думает иначе.

– Это ненормально.

– Здесь вообще мало чего нормального. Что такое нормальность, по-твоему?

Он думал. Иоланта еще никогда не видела его таким серьезным.

– То, что не идет в ущерб тебе, – ответил он с сомнением.

Внезапно что-то в ее сердце кольнуло. Она часто меняла тему разговора, избегала подобных разговоров, знала, что мало кто ее поймет, поверит и поддержит. А он отнесся к этому иначе.

– Я рада, что ты появился в моей жизни. Честно. Может, это и будет звучать глупо, неестественно, но это правда так.

Она придвинулась ближе и обняла его.

– Я тебя не оставлю ни при каких обстоятельствах, – пообещал он, искренне веря в собственные слова. Теперь он привыкал к новым и незнакомым чувствам.

Чувство ответственности, настоящей влюбленности, желание стать лучше ради кого-то. Она появилась так внезапно и так кардинально перевернула его мир. С ней он хотя бы чувствовал себя спокойно. Как и она – с ним. Оба дарили друг другу то чувство безопасности и безмятежности, о котором так долго мечтали.

Сейчас она впервые училась успокаиваться по ночам и во время приступов панических атак. Привыкала к жизни без ночных кошмаров. Только вот как надолго все это? В какой момент придется вернуться в реальность? Когда их найдут? Когда Глеб наиграется? Она сама не знала, чему верить, хотелось – просто в лучшее. То есть в самого Глеба.

Когда ночью совсем не спалось, они забирались на крышу и, лежа в обнимку, наблюдали за падающими звездами. После заката жгли костер на пляже. Много разговаривали, так же много молчали. Кормили котят, живущих на территории виллы, смотрели на светлячков в рисовых полях. Вместе встречали рассвет и лежали на пляже.

В это время Глеб впервые понял, что все эти дни он не пьет.

«Марго была бы рада».

Он мысленно усмехнулся. Свою компанию Глеб очень любил, но именно сейчас ему хотелось отвлечься. Тусовка все-таки напоминала о событиях, которые он стремился забыть.

Узнавая Иоланту все ближе, он словно сам начинал меняться. Стал больше разговаривать, свободно выражал мысли. Он будто бы заигрался в какую-то непривычную для себя игру. Все происходило слишком быстро для них обоих.

При этом он никогда не давал ей каких-либо серьезных обещаний.

«Я тебя тут не оставлю», «Я тебе помогу». Но сказать, что он хочет быть с ней как с девушкой, а не как с жертвой обстоятельств, которой нужна помощь, он не мог.

Глеб не привык брать такую ответственность. Видя, что она немного другая, он проявлял осторожность. Успокаивал себя тем, что «не хочет делать ей больно», ведь он «такой ненадежный», а на деле просто боялся потерять самого себя в другом человеке. И тогда все узнают, какой слабохарактерный и чувствительный мальчик Глеб Фадеев. Его образ разрушится моментально. Все, чем он жил прежде, потеряет всякий смысл.

Глеб понимал, что его сильно затягивает, порой накрывал такой страх, словно он стремительно тонет, опускается на самое дно. Признать, что ему это нравилось, было еще страшнее. Он не хотел никуда возвращаться, не хотел устраивать эту чертову тусовку для Гуру, не хотел ни с кем контактировать. Хотел стать другой личностью и оборвать все связи – вот так воздействовала на него Иоланта, не говоря ни слова.

За все это время Глеб единственный раз оказался один. Иоланта получила солнечный удар, и ему пришлось самостоятельно поехать на рынок за продуктами. Выбирая для нее драгонфрут на рынке, он с затылка узнал Ваню.

– Эй, привет!

Ваня пугливо обернулся и как-то непонятно скривился. Глеб впервые за всю неделю вспомнил об этой чертовой медитации.

– Привет, ты как? – спросил Ваня из вежливости.

– Да-а-а, – протянул Глеб, – как-то и не расскажешь особо. Хорошо. Просто хорошо.

– Втянулся в секту?

Глеб саркастично хмыкнул.

– Нет. Я как раз-таки, наоборот, уехал из нее.

Ваня покачал головой.

– А вы? У вас получилось что-то узнать?

– Не особо, – Ваня заметно смущался.

– Слушай, если хочешь, то я могу достать тебе приглашение на вечеринку Гуру.

– Правда?

– Конечно. Без базара.

– Мне нужно спросить у Лики, но, мне кажется, это суперидея.

– Да. Как раз сможете с ним переговорить.

Глеб даже не понимал, почему он так хотел им помочь, несмотря на открытую неприязнь к Ване.

– Так ты… дашь свой «Инстаграм», «Телеграм»? Как мне с тобой связаться?

– А! Точно!

Еще один минус существовать без телефона.

– Давай я оставлю тебе контакт моего друга, я буду без связи какое-то время, напиши ему.

Ваня протянул ему телефон, Глеб с недоумением уставился на экран. Завтра у Севы день рождения. Он совсем забыл об этом. До вечеринки осталась всего неделя.

– Черт. Черт, черт.

Глеб быстро вбил в телефон ник Леши.

– Прости. Мне надо идти. Я совсем забыл. 

В день рождения чувствуешь себя особенным. Эта детская привычка твоего «собственного дня» все так и не уходит, как бы Сева ни старался ее преодолеть.

Последние дни были адом. Марго забила на свои обязанности окончательно, из-за чего они упали на Севу и Лешу. Леша вообще ничего не соображал. Перепутал дни поставки, и в итоге у них оказалась куча теплого шампанского при совершенном отсутствии холодильника. Генератор взяли не с теми проводами, пришлось еще день ездить по всем магазинам и искать подходящее.

– Как она вообще с этим справлялась? – с ужасом вопрошал Леша, глядя на подробный чек-лист Марго.

Сева скрипел зубами, но делал. Терпел все звонки, ссоры с поставщиками, пересчитывал бутылки, одновременно следя, как рабочие возятся с барной стойкой.

– Ты чувствуешь себя виноватым, да? – осторожно спросил Леша, собирая в папку все чеки для отчетности.

Сева глупо посмотрел на него, не зная, что сказать. Леша все-таки умеет зрить в корень.

– Она такой счастливой выглядит, пусть отдохнет хоть немного, – грустно ответил он.

Леша не решился что-то ему сказать, тем более что балка, поддерживающая каркас храма, все-таки рухнула, и они поспешили туда.

Но сегодня особенный день. Никто его не потревожит. Свой день рождения он любил только по одной простой причине – за возможность собраться с самыми близкими людьми и провести вечер в приятной атмосфере. В такие дни человеческая токсичность сходит на нет. Все очень дружелюбны, а если кто не в духе, то каждый старается себя сдерживать.

– Думаешь, Глеб приедет? – тихо спрашивает Леша у Марго, когда они собираются за праздничным завтраком. Марго и Кристина проснулись раньше всех, съездили за фруктами и заказали доставку. Кристина помогла расставить все по канонам инста-завтраков, поэтому, когда Сева лениво зашел на кухню, его уже ожидал первый сюрприз.

– С днем рождения! – отвлекается от приготовлений Марго. На ней белый сарафан и самая искренняя улыбка из всех. Она распахивает руки для объятий, и Сева неуверенно, но все-таки отвечает.

– Ничего себе, девочки, вы так постарались.

– Подожди, подожди! Подарки! – взвизгивает Кристина. – Куда без подарков?!

– Стой, давай до вечера подождем, – пытается сопротивляться Сева, присаживаясь во главе стола и с интересом разглядывая пышные панкейки на гречневой муке. – Я вас хочу отвести в особенное место.

– Вау! Как здорово!

Праздничная атмосфера и поздравления прекратились, когда на улице послышался резкий рев байка.

Никто не успел даже ничего понять. Глеб, как в старых ужасных комедиях, взбегает по ступеням, спотыкаясь, влетает в дом и набрасывается на Севу с объятиями.

– Брата-а-ан, – орет он. – С днем рождения! – Он чешет кулаком Севину макушку и начинает чуть ли не душить его.

Остальные переглядываются, не зная, как реагировать. Становится заметно, как у Марго задергался глаз.

Сева тоже крайне растерян, а Глеб, кажется, не обращает внимания на общий дискомфорт.

– Ну что? Как вы? Как вечеринка? Что делали? – Он быстро садится на соседний стул, оставив руку на плече у Севы. – Что там сектанты? Не пришли к нам еще с вилами?

– Не-е-т, – растерянно тянет Сева, бросив быстрый взгляд на Марго.

– Марго, моя грымза, как же ты похорошела! Вау! Ты похудела? На смузи одних? Прямо светишься!

– Видел бы ты ее пять минут назад, – мрачно комментирует Кристина.

Марго застыла на месте, держа в руках тарелку с гранолой. Она смотрит невидящим взглядом куда-то сквозь Глеба, внутренне ища свою форму спокойствия, какую-то ниточку адекватности, по которой сможет выйти из своей личной паники.

– Так какие планы? Как празднуем? На автомойке? Ха-ха! Тут явно будет лучше, чем в Москве в феврале. Помнишь, как мы с тобой еще тогда слегли с температурой и умирали всю неделю? На все пересдачи залетели еще.

Даже Леша остается безучастным, молча наблюдая этот цирк. Кристина в нерешительности оглядывает остальных, не представляя, что ей делать. Разумеется, по факту делать она ничего и не должна. Их внутренние распри ее не касаются. Если раньше ей приходилось Глеба защищать от остальных, то сейчас следует действовать наоборот.

От Марго появляется ощущение тикающей бомбы, которая неизвестно когда взорвется. Сева неловко, криво улыбается, пока Глеб продолжает перебирать все их общие воспоминания и давить на ностальгию. Уже пошли в ход слова о прошлых вечеринках, первом курсе и поездке в Швецию.

Кристина прекрасно понимает, что он делает. Он давит на прошлое, чтобы показать, что он еще важен, что он еще нужен.

Она отводит Марго чуть подальше. Леша все-таки садится за стол к остальным.

– Хочешь, чтобы я его выгнала?

Марго с испугом смотрит на Кристину, она даже рот открыла от удивления. Сейчас она кажется как никогда невинной, почти что крошечной.

– Не знаю, – произносит она почти беззвучно. – Я не знаю. Сева, наверное, должен решить…

Но Сева выглядит так, будто уже готов простить Глеба. Вот он уже смеется над его шутками, а Леша что-то рассказывает и показывает.

– Марго! – весело зовет Глеб, обернувшись к девушкам. – Мне тут говорят, что ты совсем дела забросила.

Она суетливо ставит тарелку на столешницу, начинает мелко кивать.

– Да все под контролем, Глеб.

Так всегда происходило, она просто не замечала. Теперь, зная о последней тусовке, она как будто получила ключик к личности Глеба, и ей кажется, что она знает о нем все.

– Так что ты придумал, Сев? Как будем праздновать?

Марго осторожно подсаживается к ним. Кристина видит ее саркастично вздернутую бровь, ее привычное волевое выражение лица.

– Грузинский ресторан.

– Ого! Вот это тоска по родине!

– О, он потрясающий. Там крутой владелец, Серго, такой душевный грузин. Он уже лет двадцать живет на Бали. В рестике есть сырники с арбузом. Клянусь тебе, я чуть не заплакал, когда их попробовал.

Глеб был их солнцем в этой маленькой системе планет. Они боялись существовать без Глеба. Как они вообще могли находиться с ним в одной комнате после того, что он сделал?

– А ты, Кристин, чего не садишься?

– Я… Мне сторис нужно снять, – резко начинает улыбаться она. – Где же ты был, Глебушка?

– Я? – он хохочет. Он всегда хохочет, когда пытается отвлечь собеседника. – Я спрятался на вилле вместе кое с кем.

– И с кем же? – интересуется Леша.

– Одна из сектанток Гуру, точнее, не сектантка. Ох, долгая история. Короче, у меня была операция спасения человека от старого извращенца.

– Да неужели? – удивляется Кристина.

– Да. Ей просто некуда податься, а в секте с ней жуткие вещи происходят. Сев, ты не против, если я ее приведу к тебе на день рождения? Она просто совсем потерянная.

Кристина замечает, как Марго с надеждой бросает на нее взгляд, надеется, что Кристина встрянет и запретит.

– Думаю, если остальные не будут против…

«Конечно, не будут», – фыркает про себя Кристина. Она уже не может на это смотреть.

– Тогда я заеду за ней и вернусь уже к вечеру в рестик, хорошо? И да, у меня телефон в океане утонул и…

Как же она раньше этого не замечала?

Что бы Глеб ни говорил, как бы ни пытался ее успокоить, Иоланта все равно нервничала. Она прекрасно знала по рассказам Глеба, насколько ему важны его друзья, и впервые переживала из-за того, что о ней могут подумать.

Это было старое забытое чувство, которое она не ощущала со времен Москвы. Рэперские тусовки, папины друзья, инста-девочки – всем надо было угодить, и какое-то время Иоланта справлялась с этим, пока не попала на Бали. На Бали она поняла, насколько эти переживания бессмысленны.

От Глеба она заражалась московским вайбом.

Стоило ей зайти внутрь грузинского ресторана, как она почувствовала, что атмосфера стала давящей, невыносимой. Тяжелее всех приходилось Марго – она изо всех сил старалась сдерживать себя. «Иоланта – не Кристина, с ней не прокатит», – именно так она думала про себя, вглядываясь в новую избранницу Глеба.

– Она чертовски на нее похожа, – с ужасом прошептала Марго, двигаясь к Кристине. – Не знаю, почему Сева этого не видит.

– А Леша в курсе?

– Нет. В общих чертах. Он ее не знал.

– Она мне тоже кого-то напоминает, не могу понять, кого.

Глеб рядом с Иолантой словно стал другим человеком. По сравнению с тем, что с ним происходило в первое время на Бали, он просто цвел и благоухал, с гордостью и обожанием представляя Иоланту.

– С ней что-то не так, – шепнула Кристина.

– Найди здесь кого-нибудь, с которым будет «что-то так», – сказала Марго в бокал. Ей срочно нужно было выпить.

Она переживала всех и все. Каждую модель, каждую инста-диву, блеклых, но болтливых студенток МГУ, фриковатых и дерзких студенток ВШЭ и «Британки». Все они, несмотря на множество отличий, были одной массой. Кажется, Глеб всегда был равнодушен к телкам, что иногда заставляло некоторых в компании шутить, что он вообще гей. Но Марго знала правду. Глеба слишком сложно чем-то удивить или зацепить. И если раньше она ревновала, прыскала ядом, но в глубине души понимала, что еще две недели – и он наиграется с очередной куклой, то сейчас ее сердце сжималось от какой-то странной боли. Она словно осознала, что это не просто так. Она видела, как он смотрел на Иоланту. Так, как никогда ни на кого прежде. А это уже, как говорила ее мать, «тревожный звоночек». Иоланта тоже отличалась от всех, кто появлялся рядом с ним раньше. Вроде бы симпатичное и даже смазливое личико, громкий смех, пустые разговоры, но что-то с ней было не так. Она словно отыгрывала роль, и Марго чувствовала эту фальшь. Иоланта не показывала истинную себя в компании, но, вероятно, открылась Глебу с другой стороны – иначе какой в ней смысл, если она такая же, как и остальные? Это Марго бесило больше всего. Раньше она с легкостью разоблачала всех его девушек и гордилась своей прозорливостью и способностью видеть людей насквозь. Сейчас же она была бессильна.

Ее мысли прервала улыбчивая официантка, которая несколько раз переспросила, готовы ли они сделать заказ.

– Тут есть шашлык! Нам нужен шашлык! – как обычно, Леша взял инициативу в свои руки.

– Я такое не ем. Хотя мы можем взять вариант глютен-фри и с джекфрутом вместо ветчины, – ответила Кристина, деловито перелистывая меню.

– Мы еще торт заказали, не забывайте, – добавила Марго, которая лично занималась этим вопросом.

Глеб уже успел заказать себе Hennessy и, немного подвыпив, теперь посмеивался над нарастающей суетой в их тусовке.

– Короче, давайте возьмем хачапури по-аджарски, хинкали и… – он продолжил называть блюда официантке.

– Крис, ты решила, что будешь? – Сева с энтузиазмом выбирал блюда и наперебой с Кристиной доставал официантку вопросами о составе и «Что вы порекомендуете?».

– Мне «Корону Экстра», пожалуйста, – вновь попытался пошутить Леша, несколько раз прокашлявшись, так, что все посетители обернулись.

– Глеб, ты что будешь? – Марго, словно мама, пыталась позаботиться о нем.

– Ребята же уже выбрали, – равнодушно ответил он.

– Ребят, надо узнать, что будет Глеб, – не унималась Марго.

Глеб рассмеялся. Его забавляли эти «приступы компульсивной опеки» от Марго, только он не понимал, что прямо сейчас она пыталась показать Иоланте, как заботится о нем, даже в чертовых мелочах. Иоланта молчала.

– Маргош, мы заказали на всех, – ответила Кристина.

– Крис, дорогая, я твоего мнения не спросила, – Марго начала закипать.

Кристина прекрасно понимала, почему Марго себя так ведет, поэтому просто откинулась на спинку кресла и предпочла хранить молчание все оставшееся время. Если и она начнет истерить, вечер точно испортится. Кто-то же должен оставаться в здравом уме!

– Марго, ну ты чего, это не мнение, мы просто решили, но если Глеб что-то хочет, то пусть заказывает, кто против-то? – Сева попытался угомонить ее.

– Ребят, да все нормально, мы же заказали, – уже жестче повторил Глеб. Ему не хотелось истерик Марго в день рождения Севы.

Марго, закатив глаза, усмехнулась. Снова она включает это неуместное внезапное равнодушие. Она просто не знает, как себя сейчас вести.

– Иоланта, кстати, может, ты что-то хочешь? – заботливо спросил Сева.

– Да не, спасибо, все супер, – она улыбнулась.

– Да ты че, Сев, она же праной питается, – съязвила Марго.

Вся компания погрузилась в неловкое молчание, ожидая реакции Иоланты, но та лишь улыбнулась.

Атмосферу разрядили девушки, принесшие заказ.

– Эщкере-е-е! – радостно закричал Леша, с таким энтузиазмом, что с его головы аж слетел праздничный колпак. Он заставил всех ребят надеть их.

– Бро, потише, людей распугаешь, – рассмеялся Сева.

Глеб взял бутылку игристого и встал, чтобы открыть ее. Кристина инстинктивно зажала уши. Когда шампанское издало хлопок, все радостно завизжали. Глеб разлил его по бокалам и взял один в руки, чтобы сказать тост.

– Ну что, все готовы? Я, как ты знаешь, не мастер красноречиво произносить тосты, просто хочу пожелать тебе всегда оставаться таким, какой ты есть. Самообладание, способность объединить нас в самые ебанутые моменты, оставаться добрым, даже когда мы откровенно тебя заебали. Сев, я правда люблю тебя. И я благодарен тебе за то, что спустя столько лет ты все еще рядом. Если бы не ты, черт его знает, где было бы сейчас «Мясо» и было бы оно вообще. Просто будь счастлив всегда. Что бы ни случилось.

Глеб улыбнулся, и все умильно переглянулись.

– Спасибо, братишка, – заулыбался Сева в ответ.

Следующим тост говорил Леша.

– Сегодня лучший в мире день, потому что родился мой братан. По сути, Глеб уже все сказал, но у меня есть еще парочка пожеланий: самых крутых тусовок тебе и побольше вкусной еды, остальное само придет.

Леша зажег бенгальский огонек.

– Леш, ну как придурок, ну серьезно, – закатила глаза Марго.

Муть лишь поржал в ответ.

– Марго, что-то хочешь сказать? – спросил Глеб.

Марго вздохнула и перевела взгляд на Севу.

– Все, что я хочу ему сказать, я скажу наедине. Для меня это не пустые слова, а тут слишком много лишних ушей. – Она кинула язвительный взгляд на Иоланту, но девушка казалась непробиваемой.

«Мой любимый тип. Та, что изображает из себя далекую от реальности дурочку. Такой палец в рот не клади – по локоть откусит».

Какой-то банальный тост произнесла Кристина, обняв Севу и вручив ему небольшую коробочку с подарком.

– Часы? Спасибо, – Сева немного растерялся от подобного жеста.

Кристина улыбнулась своими идеальными белоснежными винирами вместо зубов.

Пока они выпивали и болтали ни о чем, Глеб, уже нормально выпив, вел себя так, словно у него разворачивалось свидание наедине с Иолантой, а не они все отмечали день рождения лучшего друга. Это заметили и остальные, только не решились сказать. Больше всех, конечно же, злилась Марго. Тут уже даже не в ревности была проблема, ей казалось, что это элементарное неуважение.

– Глеб, – тихо сказала она и слегка ткнула его локтем.

– Что?

– Ты вообще с нами или как?

– Маргош, что за вопросы?

– Не включай дурака, это день рождения твоего лучшего друга.

– Да? Спасибо, а то я не сразу понял, ради чего мы тут собрались.

Марго заставила себя промолчать, а чуть позже жестом позвала Севу выйти покурить.

– Меня это бесит.

– Ты о чем? – спокойно спросил Сева. Серго мелькнул в дверях и помахал ему.

– Его поведение. Последнее время ему только повод дай отстраниться от нас.

– Да ладно тебе, он просто влюблен.

Марго выдохнула сигаретный дым и уставилась на дорогу. Сева все понимал, но не знал, как правильнее себя повести.

– Сев, не нужно этого трагичного молчания. Все нормально. Мне просто не нравится, что он ведет себя так именно сейчас, когда у нас появился такой повод просто собраться вместе и отметить. Без оправданий.

Сева продолжал молчать. Он очень хотел сказать, что Марго тоже в последнее время отстранилась не меньше Глеба, но она устало вздохнула и как-то нелепо прижалась к нему. Ей нужна была поддержка. Он был обезоружен.

– Обними меня хоть сейчас. Я правда очень устала.

– Ты сама себя так настраиваешь. Всю жизнь. Он ведь не ребенок, ему не нужна забота. Не нужны нравоучения и указания. Он просто такой, какой есть. И это не проблема. Это просто Глеб.

– Давай, Сев, скажи еще, что я надумываю и его поведение нормально. Нет. Так не работает. Это бред.

– Я ничего и не хочу тебе сказать. Просто хватит уже за ним бегать.

В этот момент Марго резко отпрянула от него. Это было довольно жестко. Ведь он всегда все знал. Просто молчал и делал вид, что так надо.

– Сева, я не жертва. Хватит.

Они молчали.

Тем временем, пока Леша пытался развлечь Кристину своим «недонинтендо-свитч», Глеб продолжал уделять время своей новой любви.

– Быстро бегаешь? – с улыбкой спросил он, хотя по его взгляду было понятно, что он едва на ногах устоит.

– А почему ты спрашиваешь?

– Сбежим?

– Сбежим.

Марго и Сева возвращались обратно на свои места.

– Раз, два, три…

В этот момент Глеб и Иоланта быстро двинули к выходу.

– Эй, вы куда? – крикнул Сева.

Глупо смеясь, по-детски нелепо и даже неприлично они выбежали на улицу.

Pantai Batu Bolong – полумертвая из-за запущенной пандемии улица, ведущая прямо к океану и одному из любимых серферами спотов на острове. Было решено бежать на пляж.

– Глебушка, я тебя убью! – крикнула Марго не столько Глебу, сколько, как обычно, самой себе.

– Тут не хватает ее коронного «Леша, бля», – заметил сам Леша и сам же рассмеялся.

– Да ладно! Нормально! – Сева продолжал всех подбадривать.

– А знаете что? Давайте просто вернемся на виллу и устроим там свою тусовку? Мои подруги могут приехать, сделаем прямо хорошую вечеринку, соберем много людей. Я выставлю в сторис, может, кто из подписчиков придет, – внезапно предложила Кристина.

Марго с ненавистью посмотрела в ее сторону. Вот он. Распад их тусовки в чистом виде. Никогда еще за всю историю «Мяса» ничего подобного не случалось. Если у кого-то из них был день рождения, то праздновали его исключительно «семьей». Никого лишнего. Никаких там инста-телок или еще чего-то подобного. Конечно, вечеринка устраивалась, но неделей позже, просто как повод навести шуму и заработать денег. Но семья – это святое. И их дни они отмечали вместе.

Что же теперь? Они вдали от Москвы, в их компании, словно черви в спелом яблоке, завелись лишние люди. Появилась всеобщая апатия. Каждый был увлечен своей жизнью. Ушло какое-то привычное тепло. Все меняется.

– Отличная идея, – кивнул Сева.

– Мы никогда так не праздновали, – встряла Марго, не скрывая недовольства.

– Так пора попробовать что-то новое, – поддержал Леша.

Пришлось Марго согласиться с решением остальных. Бегать за Глебом всю ночь сил не было. Пусть делает, что хочет.

Глеб с Иолантой валялись на песке, оглушенные шумом огромнейших серферских волн. На пляже не было ни души. Все заведения, включая Finns, уже закрылись на карантин.

– Твоим друзьям нормально, что мы так сделали?

– Они меня знают. Ничего страшного.

– День рождения же…

– Сева уж точно на меня не обидится. Он не такой, как Марго, знаешь. Очень понимающий, спокойный, я бы даже сказал, уравновешенный.

– А Марго?

– Что Марго?

– Какая она, по-твоему?

Глеб задумался, вглядываясь в полное звезд небо.

– Марго тоже хорошая. Грубая. Но это, как бы сказал твой Гуру, от любви. Она как мама нам всем, – он рассмеялся.

– Мне кажется, она влюблена в тебя, – немного отрешенно произнесла Иоланта.

– Кто? Марго, что ли? Не выдумывай.

– Да ты, по ходу, очевидного не замечаешь.

– Нет. Ну, мы близкие друзья. Скорее, как брат с сестрой.

Иоланта укоризненно взглянула на него и улыбнулась.

– Ну ладно, не всегда как брат с сестрой, иногда как сын с мамой, окей. Но не больше. Уверен, у нее даже мыслей подобных нет.

– Я уже сказала. Ты не видишь очевидного. Она тебя любит. Не как мама или сестра, а как девушка. Глупо это отрицать. Наверняка об этом догадываются все твои друзья. Но не ты.

Глеб молчал. Ему даже думать в таком формате о Марго было странно. И неловко. В какой-то момент он задался вопросом: смог бы он представить ее своей девушкой? Ответ не пришел. Скорее даже, он был слишком отрицательным, и Глебу просто было неприятно это признавать.

– Нет. Все не так. Мы просто друзья. Она заботится обо мне исключительно как этот твой Гуру заботится о тебе. Какая-то родительская любовь.

– Что ты знаешь обо мне и Гуру? – Взгляд Иоланты стал немного мутным, а интонация – расслабленной. Будто она впадала в состояние гипноза. Бутылка вина, которую они купили по пути, уже давала о себе знать.

– По-моему, как ты говоришь, все очевидно. Разве нет?

– Что именно тебе очевидно?

– Он тебе как отец. Немного, конечно, как sugar daddy[71]. Но он слишком занят своим превосходством, чтобы претендовать на что-то большее.

– Он спит со мной, подкармливает наркотой и говорит, что убьет, если я сбегу от него или найду себе кого-нибудь.

На ее лице растеклась глупая и немного блаженная улыбка, словно Иоланта была не в себе. Глеб молча смотрел на нее, пока она сверлила пустым взглядом темное небо.

– Это правда?

Она молчала.

– Иоланта, то, что ты сказала, – это правда? Или очередная шутка в твоем исполнении?

– Вся жизнь – одна большая шутка. Как говорится, как ты над Богом ни шути, а у него с тобой смешнее вышло.

– Хватит уже этих загадок, просто скажи: он правда тебя держит на наркоте и запугивает?

– Правда.

– Тогда я завтра же поеду к нему.

– И что дальше? Не вздумай, если он узнает, что я кому-то сказала, он реально что-нибудь сделает.

– Да какая разница? Тебе бежать оттуда надо. Я заберу тебя с нами в Москву. Сразу было понятно, что он ебанутый на всю голову.

– И что со мной будет? Ты заберешь меня? Откуда такая уверенность в завтрашнем дне? Ты наиграешься со мной и бросишь, а у меня ничего нет. Я бомж, грубо говоря. И он единственный, кто помогает мне. У меня даже паспорта нет.

– Помогает? Чем же он тебе помогает? Тем, что медленно убивает тебя? Это не помощь. А я тебя не брошу.

Они были слишком пьяны. Не только от вина.

Подготовка к вечеринке шла в ускоренном темпе. Марго сбросила с себя белую одежду, забыла, как медитировать, и вернулась к своей ядовитой продуктивности.

Иногда на локацию приезжал Глеб, разумеется, вместе с Иолантой. Он помогал Севе достраивать храм, чуть ли не слюни пуская на декорации.

– Это будет легендарно. Ле-ген-дар-но, – шептал он, радуясь, что его идея наконец-то реализовалась.

Иоланта обычно находилась где-то рядом, и Глеб постоянно на нее отвлекался. О Гуру они не говорили. Но он знал, что иногда она выходила с ним на связь, чтобы Светозар ничего не заподозрил.

Скандалов, разборов отношений, истерик не было. У них горели сроки, а не сердца.

Кристина бесконечно гуглила Олесю Ливчук и иногда, если Марго совсем уставала, помогала ей с организацией. Но Марго старалась не допускать ее к работе. Их недели «самопрощения», всех этих разговоров будто бы и не было.

– Ты же наверняка слышала про токсичные отношения? Про стокгольмский синдром? – задумчиво произнесла Кристина, глядя, как вокруг секты снова вертятся люди с факелами. Был поздний вечер, Марго пряталась за своими бумагами, проверяя смету. Она устало подняла взгляд.

– Это ты к чему, Кристиночка?

– Посмотри на них, – она кивнула в сторону сектантов. – Это то же самое, это токсичные отношения. Знаешь, в чем их прикол?

– И в чем же прикол? – усмехнулась Марго.

Токсичный уют. Отсутствие альтернативы. Им кажется, что вне секты ничего не существует. Шаг – и пустота. Они наверняка давно здесь. И им кажется, что, если они уйдут, прошлое тут же отменится. Жалко потраченных лет.

– К чему ты ведешь вообще?

– Ты же сама понимаешь. – Кристина обернулась к ней, глядя решительно и строго. – Знаешь, к чему я веду.

Марго смотрит на нее пристально и сурово. Маленькая война между ними начинается.

– Не лезь не в свое дело, – цедит она сквозь зубы.

Кристина пожимает плечами и снова возвращается за ноутбук.

– Пытаюсь вспомнить, кто на самом деле эта Иоланта.

Ох, она прекрасно знала, как можно заинтересовать Марго мгновенно. Та искренне ненавидела Иоланту и хотела узнать о ней как можно больше.

– И как твое маленькое расследование?

– Безуспешно. Никого, похожего на нее, с таким именем нет. Ни в «Фейсбуке», ни в «Инстаграме», даже во «ВКонтакте» проверила. Прошлась по всем подписчикам ретрита Светозара – опять ничего.

– Ты не думала узнать у секты?

Кристина с опаской посмотрела на пирамиды. Толпа с факелами продолжала кружить и напевать.

– Не знаю. Боюсь.

– Глеб сказал, что она от Гуру.

– Ты ему веришь?

– Он не стал бы нам врать.

– Бесполезно. Никто не хочет этого замечать.

– Европу уже закрыли на карантин. Всех отправляют по домам. Большинство заведений на Бали закрыто.

– Пир во время чумы, что поделать.

– Тебя совсем не пугает пандемия?

– Ты же сама говорила, что это переход на новые вибрации, – с сарказмом напомнила Марго. Но Кристина отчетливо помнила ее сумку, заполненную антисептиками.

– Ходят слухи, что Индонезия тоже собирается закрыть границы.

– Разве тебе не нравится Бали? – раздраженно поинтересовалась Марго. – Вся эта магия Бали, разве не ты рассказывала, как тебе здесь хорошо?

Кристина давно думала над тем, какой же пост о Бали ей написать.

– А ты веришь в магию Бали? Ты же чувствовала ее? Разве нет?

Марго посмотрела на нее бесконечно устало и жалостливо.

– Не знаю, – тихо ответила она. – Правда не знаю. Может, это всеобщая истерия, а может, действительно какая-то магия есть. Глупо отрицать, что это место меняет людей. Что здесь чувствуешь себя как-то иначе. Но кто в этом виноват? Каменные демоны на входе нашего дома, местные обычаи, безумные люди или посты в «Инстаграме»?

Кристина села перед ней на стул и впервые увидела, какие же темные круги у Марго под глазами.

– Важно другое – мы уедем, а в Москве все будет по-прежнему.

Вдруг зазвонил телефон, девушки от испуга вздрогнули.

– Странно, мама звонит, – шепнула Марго и ответила на звонок. На том конце провода кто-то очень громко ругался. Понятно теперь, в кого пошла Марго.

Ночь была тихой, беззвездной. Наверняка скоро начнется ливень. Тропическая ночная духота. Крик петухов. Вой сектантов под балконом. Ящерица пробежала по стене. Ящерица – это хорошо. Она ест насекомых, избавляет от колючих и кусачих муравьев и огромных шершней.

Они столько всего пережили на этой вилле.

– Кристина, – позвала ее Марго дрожащим голосом.

– Что?

– Границы закрывают[72]. Вечеринку надо проводить завтра, а не через четыре дня, иначе мы не уедем.

Вдруг все стало болезненно реальным и настоящим. Кристина огляделась, будто впервые поняла, где именно она находится.

Все это время она не думала о возвращении, она только боялась его. Она не могла уже представить себя в Москве. Нет. Там она снова будет искусственно красивой, там эта ужасная серость и пресеты Lightroom не спасут.

– Когда мальчики вернутся?

– К утру, может. Черт, надо оповестить Гуру, гостей, – Марго засуетилась. – Как мы сами не подумали, что границы могут закрыть?

Они были настолько поглощены работой и выяснением отношений, что даже не замечали, как Бали рядом с ними менялся на глазах. Закрытых ставней все больше и больше. Люди в масках, пустые улицы, сонные, гниющие, без пешеходов.

Какими шумными были первые дни. Все казалось таким ярким, таким острым на впечатление.

– По факту и вечеринку нужно остановить, – тихо сказала Кристина. – Чтобы не заразить людей.

Марго помотала головой.

– Марго, это бред.

Она ее не слушала. Она уже была в телефоне и агрессивно строчила письмо Гуру. Уже перевалило за полночь, среди сектантов его видно не было.

– А если кто-то из них болеет вирусом? Большое скопление людей, мы можем быть виноваты в…

Кристина сама пугается, что чуть это не сказала. Марго резко поднимает руку, останавливая ее.

– Я не все тебе рассказала. – Она откладывает телефон и тут же отключает звук. Кладет руки на колени, выпрямляет спину и старается не смотреть Кристине в глаза.

Кристине страшно.

– Гуру не приглашал нас, – почти беззвучно произносит Марго.

Шок не дает Кристине говорить, спросить банальное: «Да что здесь происходит?».

– Я предложила ему этот договор. Эти услуги. Я придумала эту поездку.

– Что ты несешь?

Она по лицу видит, что Марго в обороне, что она изо всех сил сдерживает себя, чтобы не проявить ни одной эмоции. Железная леди. Их диктатор вечеринки.

– От полиции мы как-то откупились. От журналистов и ее друзей – нет. Нам нужно было залечь на самое дно, хоть на какое-то время.

– Ты издеваешься, да? Ты думаешь, такое забывается когда-нибудь?

Она знает, что не забывается. Конечно. Только Глеб стал исключением.

– Как ты вообще нашла Гуру?

– Просто… нашла. Без разницы. Я пыталась договориться с Грузией, Таем, Киевом, предлагала им выгодные условия, фестивали и перформансы, но они отказывались. И я просто случайно увидела таргет в ленте Светозара…

– Господи Иисусе! Ты сумасшедшая. Ты безумнее всех этих, – Кристина указывает на толпу сектантов. – Кто в здравом уме пойдет на такое?

Ей нечего ответить. Словно спасение завибрировал телефон.

– Да, Светозар, я хотела бы обсудить обратные билеты… 

Память – это удивительная вещь. Изменчивая, гибкая, порой даже гуттаперчевая. Память – ненадежный союзник, на нее вообще не стоит полагаться. И дело вовсе не в интеллектуальных способностях, а в прихотях мозга, который хочет нас обезопасить.

Леша распутывал провода, из его телефона играла Outkast – Ms. Jackson. Первые ноты хип-хопа нулевых тут же переместили Глеба в крошечный подвал в Санкт-Петербурге, заполненный полуживыми людьми. Мосты снова сошлись, цены на такси упали, большинство уже ехало домой, а Леша стоял счастливый, как и в начале вечеринки, и подпевал.

Глеб тогда орал слово во все горло. Они с Лешей, тогда еще друг другу незнакомые, улыбались до боли, дурные и пьяные, объединенные одной песней. Тогда Глеб и понял: этот придурковатый танец, музыка – их клятва на крови. Точнее, на вайбах. Они смешались друг с другом и стали неразрывны.

Леша загадочно улыбнулся, глядя на Глеба.

– Помнишь ее?

– День, когда мы познакомились, – Глеб произнес это фальшиво слащаво. – Боже мой, мы тогда были короли мира, Леш.

– У меня всегда эта песня ассоциируется с тобой. Хотя, как они во время живых выступлений говорили, это песня для мамочек.

Глеб расхохотался.

– Твоя песня, Глеб, твоя, твоя, – продолжал смеяться Леша. – Я ее тогда специально для тебя поставил на самом деле. Мне казалось, что ты заценишь.

Память – это не то, на что стоит полагаться. И дело вовсе не в интеллектуальных способностях, а в прихотях мозга, который хочет нас обезопасить.

Даже Марго, которая знала наизусть все номера телефонов, помнила цифры огромных сумм и даты поставок, которой ежедневно нужно было делать тысячу дел одновременно, забыла одну маленькую деталь.

– Ты телефон наконец-то прикупил? – спросил Леша.

– Да, хорошо, что русскую симку оставил. – Глеб покрутил дешевый мобильник в руках. Была поздняя ночь, рабочие настраивали свет. Леша и его друг «Стива», какой-то азиат, похожий на участника кей-поп-группы, проверяли оборудование. Сева с кем-то ругался по телефону. – Можешь мне вай-фай раздать, Леш?

– Конечно.

Иоланты нигде не было. Наверное, она снова отправилась к Гуру. Глеб не хотел об этом думать, вместо этого он воспользовался ее отсутствием, чтобы все-таки купить себе дешевый телефон. Ощущения были странные. Он предполагал, что может рассказать Иоланте, что все-таки приобрел телефон, вряд ли она расстроится, но все же…

Да, теперь он понимал, насколько странно это тогда было.

Он завис в телефоне, устанавливая приложения и активируя аккаунты. Все-таки он вовремя решил бороться с зависимостью от соцсетей. В «Инстаграме» его ждали пожелания смерти, проклятия и – самое пугающее – поддержка. Глеб даже не сразу сообразил, что речь идет об инциденте с Кристиной.

– Какая ерунда.

Он зашел в «ВКонтакте» и резко удивился.

В ночь, когда Глеб был на этой чертовой медитации, прежде чем уехать с Иолантой, он получил сообщение от Марго.

«Я тебя ненавижу».

Обычно она писала такое в шутку или как реакцию на какую-нибудь очередную его идиотскую идею. Он открыл переписку полностью.

«Я надеюсь, что ты уже сдох где-нибудь в канаве.

Ненавижу тебя. Рил. ненавижу.

Ты испортил мне жизнь. Всем нам. Я так хочу тебе рассказать, так хочу, чтобы ты ответил за все, что сделал.

Самое ужасное – я же любила тебя, придурок. Я думала, что помогу тебе, направлю.

Но на самом деле мне, наверное, никогда не нравился ты, мне нравился твой потенциал.

У тебя всегда были задатки чудовища. А я их развивала. Я виновата.

Нет. Бред.

Ты должен сдохнуть. Иногда я мечтаю, чтоб никто тебя из этого океана не вытащил, чтоб я ни разу тебя не откачала. Ты портишь всех нас. Портишь.

Я уже год сплю с Севой. Сюрприз, блять.

Ты виноват. Только ты. Мы не должны были нести ответственность за тебя.

Когда мы вернемся в Москву, я надеюсь, что больше никогда тебя не увижу.

Ты худшее, что есть в моей жизни.

Я тебя ненавижу».

– Глеб, Марго сюда едет. Вечеринку придется проводить завтра, – крикнул ему с другого угла поляны Сева.

– Что?

– Закрывают границы. Мы проводим вечеринку завтра в ночь и тут же уезжаем наутро.

– Кто так решил?

– Марго.

– Ага. Удачи.

Он не знал, как реагировать. Сбежать, как обычно? Найти Иоланту? Поговорить с Гуру? Может, спросить совета у Севы?

Обычно в таких ситуациях он обращался либо к Марго, либо к алкоголю.

Бессовестный и несамостоятельный мальчик.

– Ты чего? – Сева оказался рядом. Он аккуратно кладет ему руку на плечо.

– В смысле: вечеринка завтра? У нас ничего не готово! – орет Леша.

– Леш, предупреди Ваню этого, что перенесли, – отвечает ему Глеб. – Все нормально, Сев. Все нормально. Работаем дальше.

Через час приезжают Марго с Кристиной. Они тут же все вместе собираются под рабочим навесом, становятся в круг, словно снова находятся в «лаборатории» в Москве.

Мы едва успели купить билеты. Цены выросли в четыре раза. Вылет в восемь утра.

– Нас положат на карантин? – спрашивает Леша.

– Не знаю. Вряд ли. Насколько я знаю, сейчас это только для тех, кто приехал из Европы. У нас должна быть самоизоляция две недели.

– А если кто-то из нас заражен? – осторожно предполагает Сева.

Марго поджимает губы.

– В аэропорту проверяют. Главное – чтобы не было температуры. – Она быстро прикладывает ладонь ко лбу Севы, потом Леши, потом Глеба. – Нет. Нет. Нет. У кого-нибудь есть кашель, потеря вкуса?..

– Потеря вкуса…

– Леша, сейчас без шуток, умоляю. Есть симптомы?

Они все отрицательно качают головами.

– Главное – пройти проверку и доехать до Москвы.

Периодически Марго взглядом возвращается к Глебу. Он стоит в уголке, гневно скрестив руки на груди и глядя на них исподлобья.

– Возможно, я останусь, – говорит Кристина.

– Что? – пугается Марго. – Неизвестно, когда границы откроют. Ты разве не купила билет?

– Нет. Еще не купила. Здесь солнце, океан, у меня есть друзья, работа удаленная. Я могу провести карантин здесь.

Марго замечает, как Леша о чем-то задумывается.

– Даже, мать его, не смей! – она тычет в него пальцем. – Мы вернемся все вместе. Кристина сделала свой выбор.

– А почему мы не можем сделать свой? – подает голос Глеб. – Может, кто-то из нас тоже не хочет возвращаться?

Стало тихо. Шумели только рабочие на заднем фоне. Бали, воспользовавшись этой паузой, выпустил молнию где-то вдалеке. Глеб готов был рассмеяться от такого совпадения.

– Глеб, что ты несешь? – тихо спросила его Марго.

Леша и Сева опасливо переглянулись.

– Неизвестно, на сколько может затянуться карантин, – стал рассуждать Сева. – Ты можешь не вернуться в Москву еще несколько месяцев.

– И где ты возьмешь денег на билет? – добавила Марго.

– Да, Глеб-Фадей, решение серьезное. Лучше не рисковать. Я бы сам с удовольствием остался, но… опасно как-то. Я бы один не рискнул.

Что-то не так. Что-то определенно не так.

– Марго. Давай выйдем, покурим.

Нет фразы страшнее. После нее всегда следует какой-нибудь катарсис.

Марго растерянно проходит за ним, они отходят недалеко, так, чтобы их никто не слышал. Глеб молча достает сигареты, зажигалку и телефон. Открывает переписку и передает ей. Марго, не понимая, что происходит, читает переписку и на глазах краснеет.

– Я… была пьяна.

– Ты была права.

Этого она точно не ожидала. Она ждала истерики, скандала, публичного унижения – все это было бы в духе Глеба. Они с Севой с ужасом представляли, что будет, когда Глеб узнает о них.

– Я не должна была этого говорить, я просто выпила… – начинает оправдываться она.

Глеб отрицательно качает головой, молча поджигает вторую сигарету и передает ей. Она сразу вспоминает их знакомство.

– Я… должен вырасти. Должен понять, что не будет кого-то, кто вечно меня спасает. Пора уже начать нести ответственность за себя.

Она не верит, что он это произносит.

– Я это понял благодаря Иоланте, благодаря Гуру… – он запинается. Тяжело выдыхает дым и смотрит в пол. Марго узнает в нем того трогательного мальчишку на кухне во время «посвята». – У нас нет будущего. Ты права. «Мясо» сгнило окончательно. Наша дружба уже не та, что раньше. Наша дружба калечит, а не спасает.

– Ты хочешь мне отомстить, да? – шепчет она яростно. – Хочешь, чтобы я почувствовала себя виноватой за то, что пожелала тебе смерти? Хочешь наказать меня?

– Нет! Марго, нет! – Он кладет руки ей на плечи, сигарета тлеет около ее уха, дым лезет в глаза. – Напротив, я не хочу, чтобы ты снова чувствовала такую огромную вину. Такую ненависть. Я люблю тебя, Марго. По-особенному. Я люблю нашу тусовку, но она уже мертва. И нам остается только умереть красиво.

Она не верит. Просто не верит. Разве она не хотела этого? Разве она не чувствовала облегчения, когда он уехал? Разве не это они обсуждали с Севой?

Она мысленно обращается к магии Бали, потому что сама решить не в состоянии. Она не то чтобы не знает, что ответить, она не знает, что чувствовать.

Она видела альтернативу. Она прожила неделю совершенно по-другому. Она может быть другой. Она может выйти из этой секты и взять свою жизнь под контроль. Она может больше никогда не просыпаться от кошмаров из-за той последней вечеринки.

Они изменились, и это страшно. За спиной несколько лет совместной дружбы, их традиции, их шутки. Их ощущение уюта и семьи. Без «Мяса», без Глеба она не чувствует опоры под ногами. Но и себя она перестала чувствовать.

– Я принимаю твой яд, Марго, – говорит ей с улыбкой Глеб. – Спасибо тебе за него. Но без меня тебе будет лучше. Ты сама это знаешь, а если не можешь признать сейчас, то признаешь потом.

Она резко ударяет его по лицу. Бали смеется над ними, и гремит еще одна молния.

– Нам нужно закончить вечеринку, Глебушка, а не разводить сопли.

Ей просто нужно сбежать. Завтра, завтра они все поймут. 

Ваня и Лика едва смогли найти эту чертову локацию, где-то в джунглях, в заброшенных потерянных виллах. Несмотря на то что они решили приехать прямо к началу, чтобы застать «сансет» на склоне.

Они приехали к локации, их обыскал охранник, а дальше путь шел через небольшую дорогу, увитую джунглями. Толпа уже собиралась, и они медленно шли в потоке.

– Ничего себе. Они настоящие?

На входе их ожидали расколотые ворота – чанди-бентар, – а за ними темнел искусственный храм. Классические демоны, статуи соединены линиями, видимо, будущими фонариками. Центром композиции служила круглая стойка диджея, где они должны будут стоять спиной к спине. Вокруг нее группировались жуткие ого-ого, которые скалили зубы и будто готовы были в любой момент сорваться и начать плясать. Одна из статуй – огромная голова Светозара, каждый глаз с человеческую голову.

За ними – лаундж-зона из подушек, где разместились основные гости. По бокам – барные стойки. Хостес в традиционных костюмах раскидывали цветы, приносили напитки, носили корзинки на головах. Виднелась пара людей в костюмах демонов, которые тряслись под хороший эмбиент, исполняя традиционную хореографию.

– Будто Burning Man[73] какой-то.

Запах травы и благовоний наполнял все вокруг. Сладкий и удушливый. Закат сегодня был особенно ярким, прямо футуристическим.

– Не теряйся, а! – Лика толкнула его в бок. – Надо найти бхагавана.

– Не думаю, что он будет здесь с самого начала.

Эта тусовка была одновременно и похожа на Бали, и непохожа. Каждый классический символ Бали здесь переосмыслили. Стикеры на фальшивом храме, дурацкие колпаки на демонах или коктейли у них в руках. Традиционный Бали столкнулся с ироническим переосмыслением современного мира. Даже музыка оказалась миксом из хорошего техно в стиле Берлина и народных песен, которые можно было услышать в каких-нибудь балийских массажных салонах.

Гости расслабленно бродили по периметру, наслаждаясь напитками (кажется, безалкогольными), рассматривая экспозицию и общаясь в лаундж-зоне, любуясь закатом. Ваня краем глаза заметил, как суетливо и нервно носилась туда-сюда девушка с темными кудрями, прижимая мобильник к уху.

– В смысле, его нет? Куда он пропал? Что за ерунда? – орала она. За ней следом бегал бородатый парень.

Ваня помнил их. Где-то он их уже видел.

– Надо найти того парня, который нам пригласительные дал. Леша этот, который Муть, – предложила Лика, заглядывая в его «Инстаграм». Леша выложил в сторис фотку своих друзей, которую сделал исподтишка. Они сидели на вилле, счастливые и молодые, смеялись над чем-то и пили. Подпись была простой: «Семейные вайбы». Следующие видео: он скачет среди декораций, орет «Эшкере!» и сходит с ума. Следующее: он на байке едет к Лесу обезьян с подписью «Держись, Сникерс».

– Он же играть должен вроде? Ну или давай найдем Глеба для начала. 

Постепенно темнело. Тусовка становилась все больше, музыка – насыщеннее, люди – раскрепощеннее. Запах наркотиков – жестче. Кристина наблюдала за этим с жуткой неприязнью, она видела, как прямо у нее на глазах в этом месте зарождалось безумие.

– Мы не можем найти Лешу, – в нее врезалась Марго.

– Ты же его знаешь, наверняка вернется с каким-нибудь петухом или обезьянкой, кто знает, – пожала плечами Кристина. – Тем более что он играет только через три часа.

Разумеется, Марго нервничала. Она протирала руки салфетками каждые десять минут.

– Гуру не видела?

– Не-а.

– Ладно, слушай… – Марго так и не решалась с ней заговорить. – Прости, что я вспылила тогда, и за прошлое прости, и…

Кристина вздернула бровь.

– Это совершенно ни к чему.

– Я просто… Я устала, вышла из себя, и Глеб вчера учудил.

Ох эта осторожная интонация, Кристина сразу ее узнала. Марго хочет получить от нее совет, но боится стать обузой. Рассказывает о своих делах так, между прочим.

– Он… думает, что мы должны прекратить общаться.

– Слава богу, – выдохнула Кристина.

– Да? Ты так думаешь?

«Да, черт возьми», – Кристина откровенно бесилась. Почему Марго в этот момент не может включить свою сучью прагматичность и понять, что Глеб не тот, за кого нужно цепляться?

В толпе поднялся возбужденный и радостный шум, все стали двигаться ко входу.

– Светозар явился, – шепнула Марго.

– А с ним и Иоланта, – так же тихо прокомментировала Кристина. – А значит, и Глеб где-то рядом.

Светозар улыбался и махал рукой, словно находился на ковровой дорожке. Толпа с отупевшими маниакальными лицами тянулась к нему с желанием прикоснуться.

– Еще хочешь остаться на Бали? Учитывая, что твой любимый Penny Lane закрыли, – цокнула языком Марго. Кристина хмыкнула.

– А ты думала, что будешь делать в Москве? Зачем туда возвращаться?

– Честно, вообще не представляю себе жизнь там, – призналась Марго. – Обычно у меня всегда есть план. Подробный и четкий. В этом месяце мы должны были бы уже делать мероприятия топовым ресторанам и стать соорганизаторами летнего фестиваля. Я бы переехала в квартиру побольше, купила себе группу витаминов, чтобы поддержать нервную систему. В марте – апреле была бы тишина, небольшой отпуск, а потом – майский и летний сезон. Мы собирались бы в «лаборатории» у Севы, иногда я вытаскивала бы Глеба из ментовки, съездили бы с Лешей в Питер и надрались бы на Думской. Все было четко и понятно.

– Но чего ты хочешь?

– Проснуться дома и ничего не чувствовать. Может, сходить на маникюр с подругой. – Она посмотрела на Кристину с долей какой-то особой сестринской нежности. И в этот момент Кристина поняла, что у нее нет выбора.

Память – это удивительная вещь. Некоторые вещи мы предпочитаем не сохранять, но к ним всегда есть скорая случайная тропинка. Запах тех самых духов может вернуть на пять лет назад, текстура бархата – в бабушкин шкаф, когда тебе было пять.

А трек второсортного клауд-рэпера – в одну августовскую ночь, когда у Кристины было только десять тысяч подписчиков и много времени, чтобы следить за хроникой жизни звезд.

– Я ее узнала! – расхохоталась она, глядя на Иоланту. – Я ее вспомнила!

Если у их прекрасной семейной тусовки нет сил говорить правду, то Кристина с этим справится.

– Марина! Марина! – крикнула она ей. Иоланта пугливо оглянулась. Истинное имя всегда будет откликом, ни одна практика из тебя этого не выбьет.

Она подбежала к ней и схватила за руку, Иоланта в панике попыталась отойти.

– Я должна рассказать тебе кое-что о Глебе. 

– Я тебе говорю, это она! – Ване приходится переходить на крик. Лика в своем маленьком топике уже и забыла об их Миссии с большой буквы.

Когда сталкиваешься с горем, на помощь приходят игры. Похороны и церемонии – тоже игры. Расследования – игры. Шпионаж, шантаж, идея мести – все это попытка мозга продлить факт смерти, не смириться с мыслью, что все конечно.

– Пойдем к ней? – Ваня дергает Лику за юбку, но она не отвлекается. Сложно бороться с музыкой, с ударами битов, которые синхронизируются с сердцем. Тусовка сама по себе – наркотик, вход в другое пространство, в другие правила.

Ваня понимает, что он безоружен и все придется делать самому. Та самая девушка носится где-то на задворках, тогда, в Новый год, она носилась так же. Наверняка она какой-то менеджер.

Наступает ночь. Включается подсветка. Инфернально красный. Музыка становится громче. Мир становится импрессионистским. Двигаться становится сложнее. Будто они не в реальности, а только во впечатлении от реальности.

Он пробирается сквозь толпу и на секунду видит девушку в белом платье и с косичкой. Где-то в груди приятное чувство узнавания, которое бывает, когда в час пик видишь кого-то знакомого.

– Ливчук! Ливчук! – он машет ей, но она не откликается. Разговаривает с какой-то блондинкой.

И он вспоминает, что Ливчук уже давно нет. Что он сам выбирал ей могильный камень и ставил свечку на аватарку. Сознание еще держит ее образ, он по привычке узнает ее в ком-то другом.

Смерть – это лишь переход из реального в воображаемое.

Он вспоминает о своей Миссии и наконец-то догоняет суетливую барышню.

– Подожди! Подожди! Я тебя знаю!

Марго не реагирует, потому что здесь ее никто знать по определению не может.

– Олеся Ливчук. Последняя вечеринка «Мяса». Вы были там? Что с ней на самом деле случилось?

Марго останавливается как вкопанная. Медленно оборачивается к нему. Он кажется таким яростным, но каким-то по-детски яростным. Марго тысячи раз представляла множество людей на его месте: Глеба со вспухшими венами на висках, какое-нибудь квадратное лицо полицейского или судьи, лицо матери Олеси, опухшее и заплаканное.

Тайно Марго желала возможности сознаться, и вот наконец-то она появилась.

– Спроси у Глеба Фадеева. 

Ох, он был счастлив. Есть же все-таки та высшая точка удовольствия, когда его идея воплощается в жизнь. Когда ад, который существовал в его голове, начинает оживать и затягивать туда все больше людей. В такие моменты ощущаешь себя едва ли не Богом, поражаясь, насколько материальна мысль.

Он салютует уже почерневшему небу.

– Спасибо, волшебное Бали. Спасибо за такой шанс. Спасибо за все.

Его детская обида за все те страдания наконец-то уходит, замещается искренним, святейшим чувством благодарности. Бали кажется милым и ласковым божеством, порой суровым и жестоким, но всегда справедливым. Его наказания были из любви, страстные удары плеткой – чтобы усилить удовольствие.

Разумеется, внутри него гнездилась тоска, но тоска эта была исключительно правильной. Он расстанется с «Мясом» как надо. Ему не страшно их отпускать. Он давно уже потерял себя в других людях и наконец-то начинает собирать себя по кусочкам. Он знал, что первое время будет страшно, он станет по привычке искать Марго и ее заменителей, но у него есть Иоланта. И самое потрясающее в Иоланте – она беспомощна.

Наконец-то он почувствует себя спасателем. Вот его форма искупления за все годы, когда он манипулировал остальными. Не из выгоды. Нет-нет. Если бы не он, выглядел бы Сева так? Играл бы Леша свою музыку? Была бы работа у Марго? Нет. Его манипуляции были подарком, уникальным шансом и возможностью реализовать себя. Но так бывает, что из человека пропадает весь потенциал, а старые техники только калечат. Это и произошло. Нужно двигаться дальше. Развиваться дальше.

Он прогуливается по экспозиции ада, ожидая, когда Иоланта отойдет от Гуру. Да, сейчас нужно быть осторожным, но он готов подождать. Скоро он ее заберет. Он ее спасет. Определенно спасет.

Тело на пуфике извивается, лениво, словно медуза. Молодая девушка. Расширенные зрачки и открытые, блестящие от слюны губы.

Он вспоминает. Он вспоминает.

– Кто принес на тусовку кетамин? – орет Марго.

– Кошачий кайф… Тут в любой аптеке вырубить можно, – суетливо отвечает он, отчетливее и отчетливее чувствуя наступающий трип.

Оставив испуганную Марго позади, он начинает пробираться сквозь лес обдолбанных тел.

– Кто я? Кто я?! – жутким, демоническим голосом кричит один из парней, рассматривая собственные руки.

Они не понимают, что происходит. Кто они и где находятся. Один Глеб знал правду.

Кетамин пронес он. Эта идея принадлежала ему, но никто не должен был знать об этом.

Февраль. Асфальт. Шутка. Это была шутка? Манипуляция? Что это было?

– Ты принял? – спрашивает его кто-то. Может, Сева, может, Марго, может, статуя Светозара. – Ты что-то принимал? Скажи?

– Я взял Бали и положил его под язык, – шепчет Глеб. – Это все магия Бали. Эффект Бали. Здесь ЛСД в составе кислорода, тут по-другому нельзя.

Время качается рывками, будто соитие. Один пласт времени насилует другой. Это был уголок перед туалетом. Губы у нее были блестящие. Капала слюна.

– Ты это сделал? – Кто его спрашивает? Кто это?

В его голове – акт терроризма. Все эти люди – они умирают. Умирают, как когда-то умерла она. Все сейчас умирают. Каждый. Каждый. Все.

– В этом не было моей вины, честно, я не знаю, я просто сглупил, тогда я не делал этого намеренно… Я случайно перепутал кислоту и кетамин. Я был пьян тогда. Она ничего не поняла. А потом все это случилось…

– И изнасиловал ее случайно?

Кто его спрашивает? Где он? В пирамиде? В Москве? На Бали? Где он?

Одно время трахает другое. Новогодняя вечеринка и сейчас. Два воспоминания совокупляются. Насилуют друг друга.

– Ты пытался ее остановить?

– Нет.

– Ты ненавидишь себя за это?

Демоны. Глазастые демоны, с его глазами, которые достались ему от папы, которого он никогда не видел. Это все демоны с ним говорили.

Среди фальшивых демонов, красных горящий огней она пробегает мимо него. Белое платье шлейфом скрывается за лестницей. В этот момент он срывается за ней.

– Подожди! – кричит он.

Быстро поднимаясь по лестнице, он выходит на крышу, вид с которой открывается на рисовые поля. С другой стороны океан. Но кажется, что всюду асфальт.

– Глеб!

Он оборачивается. Она стоит позади и улыбается.

– Не уходи, – умоляюще говорит он, пытаясь подойти ближе. Она тут же делает пару шагов назад.

– Не приближайся, Глеб. Никогда не приближайся ко мне, – внезапно она начинает плакать.

Он размазан. Каждое действие лишено смысла. Это не его тело. Это не он.

– Что мне сделать?

– Ты до сих пор ничего не понимаешь. Ты просто бесполезный, – истошно кричит она и бросается прочь.

Глеб кидается за ней, но тут же теряет из виду, врезавшись в одного из тусующихся сектантов.

– Смотри, куда летишь!

– Благо дарю… – произносит сектант.

Глеб снова оказывается в толпе лежащих на поляне людей. Вдруг он вновь замечает ее. Теперь уже она бежит в сторону пустого пляжа. Шум волн отдается глубокой вибрацией, все звуки он ощущает в тысячу раз ярче обычного. Становится все страшнее, но что-то подсказывает ему: нужно продолжать бежать за ней. Так он и делает. Буквально перепрыгивая через каждого, кто под воздействием кетамина валяется без памяти на земле, он идет к своей воображаемой цели.

На пляже темно. Огни вечеринки позади, видно лишь тени от прожекторов, подсвечивающих виллу. Он помнит, как тонул. Океан его звал, пробирал, как сейчас. Всюду костры. Черти. Он умер или умирает? Пройти через костер? Нет. Обогнуть. Это ее платье? Или белая пена?

Красный и синий фонарики маячат вдали. Марго с ними поговорит. Она его спасет. Она умеет договариваться.

Оказавшись посреди пляжа, он остановился, пытаясь восстановить дыхание. Было тяжело, ноги подкашивались. Взглянул на небо, и у него закружилась голова. Звезды снова соединялись золотыми нитями в созвездия, все мерцало, словно вспышки фотокамер, а он был звездой, настигнутой папарацци в нетрезвом виде. Ему стало стыдно за самого себя.

– Как ощущения, Глебушка?

Он обернулся. Она со зловещей улыбкой наблюдала за ним.

– Остановись. Умоляю, просто стой тут, – он медленно опустился на колени.

– С чего бы это? Тогда ты особо не переживал за меня…

– Я не хочу, чтобы это вновь повторилось.

– Что повторилось? О чем ты? Все уже давно произошло.

Глеб молча смотрел на нее, пока она продолжала говорить.

– Ты, Глебушка, вовсе не любимчик Бога. Ты неудачник, и вторых шансов тебе не дают. Признай это и живи дальше.

– Не хочу. Мне нужно все исправить.

– Посмотри на меня.

Он вновь поднял глаза и не мог понять: что-то сильно менялось в ее лице, прямо у него на глазах. А затем она снова бросилась прочь от него.

– Попробуй догони! – крикнула она, и он сорвался за ней.

Она бежала в сторону огромных валунов, о которые звучно разбивались волны. Ловко запрыгнув на один из них, она в итоге попала на самый верх, остановившись у края. Глеб взбирался за ней.

– Поймаешь?

Она кивнула в сторону воды, что пенилась, безостановочно соприкасаясь с камнями. Завораживающе. Страшно. Если прыгнуть – тут же будешь убит волной об эти острые валуны. Просто размазан по ним.

– Остановись.

– Нет.

– Прошу, я не знаю, что со мной будет, если ты это сделаешь.

– Посмотри еще раз.

Она изменилась. Иоланта? Нет. Не она. Другая она. Его мысли теперь – лезвия, они изнутри раскрошат ему череп и порежут мозг. Надо придержать череп.

Он схватился за голову.

Была ли она вообще когда-то или он ее все-таки придумал? Что происходит?

Одно время насиловало другое. Не было Бали. Это все один трип. Он до сих пор на той вечеринке. Он смотрит вниз на асфальт. Белая пена, кровь, асфальт, платье и плоть, плоть, плоть.

Была для него плотью, ею и стала.

Вот и сейчас он видел ее смерть во второй раз.

– Не может быть, не может быть, это просто бред… – шептал он, закрывая уши руками.

Она продолжала смеяться над ним. Смех ее превращался в страшный скрежет, сливаясь с шумом волн, теряясь в нем и растворяясь.

А потом она прыгнула.

Глеб закричал, но не двинулся с места. Он теперь – камень. Демон с большими глазами на входе в виллу. Он стал каменным демоном. Он не может двигаться.

В темноте он продолжал стоять на коленях, весь мокрый от воды, что попадала на него, холодный и потерянный. Он медленно отключался, не в силах что-либо сделать.

Он снова погружался в это состояние апатии. Побочные эффекты, резкое понижение серотонина в крови. Дефицит эмоций и чувств.

Он словно умер, чтобы родиться заново.

– Спасибо, что рассказала.

Эта московская сумасшедшая смотрит ей в глаза с сочувствием. Ей не нужно сочувствие. Совсем не нужно.

Ей нужны танцы, неоновый свет, веселье, которое затягивает. Бамбуковую надпись «Умри и воскресни» за диджейской стойкой поджигают. Играет ремикс «Пляски Смерти», которая с незаметным переходом становится ужасной попсовой смертью о Бали.

Приезжает полиция. С ними разговаривает Сева.

Суета. Суета. Она как раз и нужна. Вся свита Светозара здесь. Все они ждут перерождения, а Гуру слишком отвлекся.

Эта вечеринка отчасти была для нее, и все ожидали, что она останется тут до самого конца. До самой «смерти и перерождения». Но у нее были свои планы.

Она прошла туда и даже ни с кем не поздоровалась. Немного выпила, огляделась и увидела Глеба. Его гордый за проделанную работу взгляд вызвал у нее улыбку, но подниматься и прощаться она не собиралась. Никто не должен был знать о том, что она спланировала побег. Увидев Светозара в толпе его подчиненных, Иоланта выдохнула и быстро направилась к выходу с виллы.

– Мне надо переодеться, тут все такие красивые, а я даже не подумала о том, что кто-то нормальный соберется, – сказала она девушке, стоящей у выхода. Та с пониманием кивнула и проводила ее взглядом.

Спустя сорок минут она была уже в Убуде. Теперь эта вилла казалась ей чем-то абсолютно чужим. Ей и раньше тут было не особо уютно, но после всего, что тут происходило, ей хотелось бежать подальше. Что она, в общем-то, и делала.

Быстро собирая самое необходимое, она забежала в одну из закрытых комнат. За ночь до вечеринки, пока все работали над площадкой, она выкрала ключи у Гуру. Теперь она здесь: огромная деревянная кровать с резьбой, по краям две прикроватные тумбочки, задвижки которых заперты на ключ. Его у нее не было, поэтому она быстро вышла во двор и попросила рабочих дать молоток под предлогом, что хочет «самостоятельно разбить кокос». Они без капли сомнения дали ей то, что нужно. Иоланта вернулась обратно в комнату и выбила замки. В одной тумбочке лежал приличный запас кристаллов наркотика, в другой – паспорта всех участников секты Светозара. Зная, что никто из них в ближайшее время не сунется сюда, она вывернула все в поисках своего паспорта. От скуки пролистала несколько, и вдруг выпала распечатка чужого паспорта. Олеся Ливчук. Странно. Только спустя шесть минут ей удалось найти собственный. На фото она была совершенно другой. Лишь бы пройти контроль. Дело было за малым. Вызвать байк и отправиться в аэропорт.

Каждая минута была на счету. В ожидании таксиста она обдумывала все, что произошло с ней за последний месяц. Эта странная встреча с Глебом и его тусовкой, этот бессмысленный побег, который помог отвлечься лишь на время, постоянные панические атаки, влюбленность, потеря страха. Она была рада вернуться, пусть даже поступок ее был несправедливым. Можно же было хотя бы попрощаться. Кто знает, они могли встретиться и в Москве, но ей будет стыдно смотреть ему в глаза после того, как она в прямом смысле кинула его на острове в самый разгар пандемии. Как обычно… думала только о себе.

Но Глеб оказался таким же чудовищем. Желать его не стоило.

А что будет с Гуру? Станет ли он искать ее в Москве? Вряд ли. Не осмелится. Но как же плохо ему будет тут без нее. Иоланта оставила ему все купленные им вещи. На память. Чтобы никогда не забывал. На момент она подумала, что он в порыве гнева сделает что-нибудь Глебу, обвинит его в ее побеге, затащит под свое разрушительное влияние, просто чтобы отомстить. Но Глеб не будет ему поддаваться, слишком он своенравный.

И вообще. Он как Светозар. Только в тысячу раз хуже.

Ее байк подъехал, и Иоланта мысленно попрощалась со своим, уже бывшим, домом. Больше ее ничто тут не держало. Эта глава закончилась лишь тем, что она вернулась к тому, с чего начинала.

Жизнь Иоланты – это не рост, не развитие, не движение. Это замкнутый круг. Глава 12. И не воскреснуть

Сева мчал как сумасшедший. Ему было абсолютно наплевать на превышение скорости, на правила дорожного движения, на внезапно появляющиеся из-за поворота машины и на собак, которые неразумно бегали по проезжей части. Ему было наплевать даже на то, что с ним может что-то случиться. Полицейские предложили подвезти. Он не согласился. Он никому не сказал. Пора становиться взрослым и оберегать от боли остальных.

Он старался не думать. О Марго, которая как блаженная носилась по всей вилле, валялась на траве и почти голая плавала в бассейне; о Кристине, которая в этот момент вела трансляцию; о Глебе, который с довольным видом наблюдал за толпой гостей, прибывающих на самую масштабную балийскую вечеринку. Да и о самой вечеринке он в этот момент забыл.

Дыхание сбилось, он чувствовал, что сердце готово выпрыгнуть наружу, при этом заставлял себя успокоиться и не думать ни о чем. Просто отключить голову. И у него это получилось. Словно на автомате он объезжал медленных мотоциклистов и гнал к нужной локации. Трасса под названием Sunset Road.

Увидев мигание синих и красных огней, скопление народа и полицию, он бросил байк у обочины и кинулся туда.

В окружении людей он увидел его.

Леша лежал на земле в странной, неестественной позе. Одна рука запрокинута над головой, колени и ступни буквально смотрели друг на друга, глаза полуоткрыты, а вокруг лужа крови.

– Леша, – крикнул он. Люди расступились. Сева присел на колени рядом с другом и дрожащими руками пытался коснуться его, словно проверяя температуру.

– Dead, he’s dead[74], – полноватый балиец в каске водителя компании Grab пытался обратить на себя внимание Севы, но безуспешно.

Самое сложное – признать очевидное. Леша был мертв. Ехал на огромной скорости, не справился с управлением. Такое регулярно случалось на местных дорогах. Только вот верить, что это случилось с твоим лучшим другом, совершенно не хотелось.

Он встал с коленей и стал набирать скорую, несмотря на то что врачи уже и так были здесь и именно они констатировали Лешину смерть.

– Ему срочно нужна помощь, вы даже не попытались ничего сделать, стоите тут все – Он орал на русском, не заботясь о том, поймут ли его. Все уже было неважно, в глубине души Сева просто боялся признать, что он бессилен, ровно так же, как и эти балийцы.

В какой-то момент он швырнул телефон на асфальт и снова сел рядом с мертвым Лешей. Взял его за руку.

– Леш, вставай. Пойдем. Вставай. Нас ждет тусовка. Как же твой трек?

Толпа зевак продолжала подтягиваться к месту аварии. Четверо местных тащили разбитый мотоцикл через всю трассу. Люди останавливались, чтобы снять происходящее на телефон.

А в голове Севы зияла пустота. Шок и отрицание. Где-то там в самом разгаре их вечеринка, все ждут появления «менеджера по вайбу», а он мертв. Разве такое возможно?

Слишком быстро все произошло. Он и опомниться не успел. Ничего не почувствовал. Так говорили очевидцы аварии. Леша был без шлема. Гнал на скорости сто тридцать километров в час. Что было потом, никто так и не разобрал, но, по официальной версии, занесло мотоцикл.

Слушать все не хотелось. Вообще никого слышать не хотелось. Сева продолжал смотреть на истекающее кровью тело. И чем дольше он на него смотрел, тем меньше узнавал. Он чувствовал себя так, будто перед ним лежит незнакомый человек.

Надо было бы позвонить остальным, но думать об этом даже не хотелось. Подошли полицейские и попросили подписать какие-то бумаги. Они принесли желтый мешок и стали складывать туда тело.

А Сева все еще не верил. Ему продолжало казаться, что Леша уже давно играет свой сет на вечеринке и разогревает толпу. А умер кто-то незнакомый. Не Леша. 

– Глеб, ты идешь?

Аэропорты похожи на чистилища. Особенно в шесть утра.

– Где Леша?

Их лица смазаны. Их лица опухшие. Их лица словно мясо.

– Его привезут через три дня. Нужно оформить бумаги. Обработать тело.

– Мы должны его дождаться.

– Глеб, посадка через двадцать минут.

– Мы его предали. Мы его бросили.

– Если мы задержимся здесь, пока оформляют бумаги, мы не вернемся в Москву.

– Иоланта… Иоланта должна была приехать. Проводить. Она обещала.

О смерти приятно рассуждать, пока не встречаешь ее.

– Мы сожгли вечеринку? Все прошло хорошо?

– Все прошло, Глеб. Все прошло. Пора возвращаться домой.

Бали не отпускает его. Бали – единственное, что реально здесь. Оно исполняет все мечты. Каждая мысль здесь материальна. Здесь мгновенная карма.

– Знаете, какая моя любимая часть тусовок?

Аэропорт переполнен. Три раза померили температуру. Все люди в масках. В химзащите. Кто-то кашляет вдалеке. Они носятся. Носятся. Огромные очереди. Авиакомпании. Кто-то ссорится. Кто-то ругается. Кто-то рыдает и снимает себя в сторис.

– Я не могу уехать с Бали.

Его это голос или чей-то чужой?

– Моя любимая часть тусовки всегда была… Вообще что есть тусовка?

Тусовка – это спрессованная жизнь. Инъекция жизненных уроков. Реальность без рекламных пауз и перерыва на обед. Интенсивная, беспрерывная и масштабная. Способная закончиться, либо естественно утихнув, либо по вызову такси.

Тусовка может превратиться в форму групповой терапии. Алкоголь развязывает вам язык, в какой-то момент кто-то, обязательно какая-то девчонка, заплачет, а парень, что танцевал активнее всех, признается, что он еще себя не нашел и честно не особо верит, что когда-нибудь найдет. Бывшие оживут в рассказах, детские травмы поднимутся со дна, всплывут самые нелепые курьезы, а потом все вместе, разбавленные водкой и льдом, вы обязательно найдете новый смысл вашего существования.

Все ответы найдутся. Но обязательно забудутся.

А потом ты едешь на такси, сбегая от всего этого. Одинокий, в безопасности. Это моя любимая часть любой тусовки – возвращение домой. Музыка у таксиста будет определенно другая. Вряд ли что-то изысканное, но будь это попса или даже аудиокнига, почему-то любой звук идеально вписывается в твои размышления.

И это ночной побег по мертвому городу, вспышками ты видишь таких же молодых, пьяных, потерянных. Ты едешь домой в безопасности, и то, что было озвучено на тусовке, остается в формате эха. Выводов не будет, мыслей не останется. И эта бесследность, даже некая безнаказанность – в ней есть что-то очаровательное.

На тусовке мы создаем себя заново. Создаем кого-то другого. Кирпичик за кирпичиком. От трека к треку. От рюмки к рюмке.

Мы создаем себя и убиваем. Похороны происходят в такси. Водитель обернется, ты узнаешь Харона, передашь ему пару монет. Вернешься в дом. И в тебе останется траур.

Похмелье, головная боль, пара новых подписчиков и смазанные фото. Осипший голос после разговоров и сигарет, ломота в теле, запах пота на рубашке.

Но в голове у тебя не будет ничего.

Пока не появится новое желание умереть и воскреснуть. Желание новой тусовки.

– Это чудесно, конечно, Глеб. Очень поэтично. Но нам нужно идти на рейс. Ты идешь или как? – Милый яд. Тоскливый, приятный яд.

– Я забыл ответ.

Он держит у груди чей-то рюкзак.

– Все ответы найдутся. Но обязательно забудутся, – повторяет он.

Демоны есть даже в аэропорту. Он смотрит в их огромные каменные глаза и уже не чувствует разницы между ними и собой.

– Простите. Меня зовут.

– Рейс «Денпасар, Бали – Москва, Шереметьево». В связи с пандемией на рейс пускают только в масках. Будьте предельно осторожны. Избегайте большого скопления людей.

Кристина делает фото его спины. Ставит хэштег. #эффектБали. Постит в сторис.

Все ответы найдутся. Но обязательно забудутся.

Память – это шлюха.

Безотказная и податливая. Она знает твои эрогенные зоны, симулирует вздохи и оргазмы, накручивает, докручивает и переигрывает. Она знает, где именно тебе больно и как боль трансформировать в удовольствие. Она надевает костюмы по твоим пожеланиям, она читает прейскурант и зачеркивает каждую позицию. Она необъективна. Ей нельзя такой быть. Если бы объективность была добродетелью, если бы объективность была сексуальной, то шлюх не существовало бы.

Глеб учится получать болезненное удовольствие от памяти. Он учится сталкиваться с ней напрямую, а не через метафоры и белые платья, не через чужие лица, напоминающие всегда ушедших.

Он держит в руках ее паспорт. Олеся Ливчук. Он и имени ее не знал. По факту она – всего лишь набор звуков.

– Олеся Ливчук, Олеся Ливчук, Олеся Ливчук.

Пока все в ретрит-центре говорят «намасте», он повторяет ее имя как мантру, надеясь, что оно станет настоящим. Оно свяжется туго с тем самым вечером, с мертвым телом, с его руками, ее шеей, размазанным мясом по асфальту.

– Я так хочу, чтобы ты была настоящей.

Он учится принимать этот факт. Его шлюха должна стать реалистичной, а не надувной куклой. Его память должна дать ему жесткую пощечину, ударить в поддых и наброситься, забыв о деньгах, о договоренностях. Его память должна стать настоящей.

– Его новая Иоланта, – слышит он смешки сектантов за спиной. – Снова пойдет к нему один.

Это Глеб удостоен такой чести – говорить со Светозаром наедине, где они постоянно меняются ролями. Сначала его проклинает Светозар, а уже потом Глеб:

– Смерть. Смерть. Смерть. Ты будешь любить рассуждать о смерти, пока не столкнешься с ней. Идиотские метафоры. Красивые образы. Все это – детство. Игрушки. Все это – ребячество, эти рассуждения о смерти. На самом деле мы все перед ней бессильны.

– На Бали очень красивые церемонии кремации. Это самый важный ритуал в их религии.

Между ними какая-то дурацкая игра, где они передают друг другу мяч и вымещают злость. Они уже друг друга ничему не учат, только обвиняют. Только отзеркаливают друг друга в бесконечной шизоидной игре. Узнают друг друга в другом.

Воспоминания об Иоланте уже стали не так важны, потому что у Светозара они такие же, нет никакой эксклюзивности. В ретрит-центре, где личность каждого стирается белой одеждой и общими практиками, Глебу до жути необходимо что-то его, сокровенное, что-то внутреннее, что-то, что есть только у него.

Бали входит в карантин. Все эти кафе, фотозоны становятся памятникам прошлой эпохи, когда что-то имело значение. Бали заключен на вечное Ньепи. Пространство задыхается, умирает, и ему кажется, что он бродит по трупу города.

Если смерть и придет за ним, то в антибактериальной маске.

Однажды Глебу удалось взять свой телефон из сейфа Светозара. Ему кажется, что Гуру специально оставил его приоткрытым. Небольшая шалость, маленькое угождение, он же все-таки хочет, чтобы Глеб здесь остался.

Будто у него есть выбор. Границы закрыты. Рейсов нет. Денег нет. Желания бороться – тоже.

Он трясущимися пальцами подключается к вай-фаю. Открывает страницу «Мясо». Ему нужно что-то сокровенное, что-то только его.

Онлайн-тусовка «Постсмертие».

Мы живем в эпоху предапокалипсиса. И первым во время чумы погибли тусовки.

Постсмертие – это опыт тусовки за гранью жизни. Возможность взглянуть на свой опыт со стороны, побыть призраком и увидеть только остатки. Постсмертие – это не пляска на костях, не похороны, а наблюдение разложения.

Онлайн-трансляция сделана в рамках проекта «Камера-обскура». Художник-ремесленник Сева В. построил камеру-обскура внутри своей квартиры, где будет транслироваться видеоархив предыдущих мероприятий, уже сгинувших тусовок «Мяса» и личных записей нашего менеджера по вайбу Леши Мути.

«Таким образом, мы транслируем прошлое невозможное пространство внутрь нынешнего, замкнутого, единственно возможного во время карантина. Пространство, как и опыт тусовок, напрямую транслируется на нас, но не взаимодействует с нами. Принцип этой тусовки – психический принцип диссоциации».

Телефон сел. Глебу уже было достаточно.

Он вышел ночью из ретрит-центра, наполняя пустой карантинный Бали своими воспоминаниями. Их пустая вилла. Тот вечер после Нового года. Ему казалось, что он управлял молнией. Они пили и загадывали желания. В шутку, конечно, но на Бали, как известно, мгновенная карма. Все желания сбываются по щелчку.

Супермаркет, где он напился с местными.

Дорога, где был этот странный парад. Фонтан, где его мокнул головой Светозар.

Молния ударила сюда. Да. Он помнит. Здесь почерневшая трава на земле до сих пор.

Тот закрытый магазин. Что случилось с той собакой? Он так ее больше и не увидел.

Место, где Марго выкинула его из машины, оставив шрам от сигареты. Его доказательство, что все это было реально. Если хоть что-то здесь реально.

Светозар учит, что реальность податлива и изворотлива. Что не мы существуем в реальности, не существуем параллельно ей, а реальность исходит из нас. Хорошая мысль. Продаваемая. Звучит как что-то из постов Кристины.

Он перелезает через ограду в Сад обезьян. Темные чужеродные джунгли связываются прочно с их первым днем. Невинным, смешным, таким легким и простым, что кажется выдуманным. Все казалось тогда таким праздничным, возможным, очаровательным.

Обезьяны пугливо лезут по веткам вверх. За время карантина они могут и отвыкнуть от людей.

Только одна осталась на ветке.

– О. Привет, Сникерс.

Обезьяна что-то выронила из рук и суетливо поспешила убежать. Глеб нагнулся, чтобы подобрать. Это оказался красный джойкон.

Глеб расхохотался как сумасшедший, так, что вся Вселенная дрогнула.

– Просто магия Бали.

Экстатик-дэнс – частая практика на Бали. Играет диджей-сет спиритуальной музыки, а гости выражают себя в диких танцах. Чем больше ты раскрепощен, тем лучше. Люди лезут на колонны, обнимают других людей, и со стороны это похоже на чистое безумие.

Родственная душа (англ.).

Варунг – традиционное индонезийское кафе, где можно найти самую разнообразную национальную еду. Местные не используют названия кафе.

Пожертвования (англ.). На Бали действительно распространены donation cafe. В основном это вегетарианские столовые со шведским столом, где ты сам решаешь, сколько заплатить.

«Иисус реален, жизнь прекрасна» (англ.).

«Аяуаски» – напиток, отвар индийских шаманов для связи с «духами». Один из балийских экспатов рассказывал, как пережил после него десять тысяч смертей, столько же пыток в аду и долгую погоню от межплановой (может, межклановой?) полиции.

«Будь как наркотик, дай им умереть за тебя» (англ.).

Токсичная (англ.).

Випассана – вид медитационной практики длиной в 10 дней. Нельзя разговаривать, читать, писать, только медитировать и есть одно яблоко в день.

«Друг мой! Друг мой! Иди сюда! Пойдем!» (англ.).

«Мы приехали. Хорошего дня. Спасибо» (англ.).

Мастермайнд – форма собраний, в основном у блогеров, где они делятся своими успехами, мыслями за чашкой капучино, попутно снимая сторис.

Nasi campur – классическое балийское крестьянское блюдо, состоящее из риса и всего, что попадется под руку. Отравиться наси чампуром – это форма посвящения в балийскую жизнь.

Местное сингапурское приложение для такси, как Uber.

«Тайное удовольствие» – выражение, используемое для обозначения увлечения, в котором стыдно признаться друзьям или обществу.

«Берегите себя» (англ.).

Процесс игры на сленге.

Discord – мессенджер, предпочитаемый геймерами. В отличие от популярного Zoom, он не сливает инфу о вас.

Напитки (англ.).

Только позитивные вибрации (англ.).

Капсульный хостел – вид хостела, где вместо кроватей спальные ячейки. На удивление удобно. И самое главное – нет муравьев (почти).

«Энергетическое оздоровление» (англ.).

Рай (англ.).

Самое частое, что говорили на Бали, – это то, что коронавирус – это глобальная чистка населения, которое не перешло на новые «вибрации». Эта фраза звучала в каждом разговоре с местными и с теми, кто был на Бали больше месяца. Ходили ли такие люди в масках и принимали ли какие-то меры? Нет. Индонезия вообще до последнего верила, что коронавирус их не коснется. Даже мемы в TikTok были на эту тему.

Это первое, что ты должен знать о заведениях на Бали: можно тут отравиться или нет. Кухня и цены – второстепенное.

Первое место, где авторы «Эффект Бали» встретились. Хороший булгур с тыквой. В туалете расписание лекций по аюрведе.

Guesthouse – гостевой дом, понятие, широко используемое в сфере туризма, близкое к гостинице. В отличие от гостиницы, гостевой дом обладает набором параметров, которые делают условия проживания в нем приближенными к домашним. В основном за счет общей кухни и посиделок. Вариант общежития для хипстеров.

Penny Lane – это ресторан, святилище всех инстаграмных блогеров. Люди специально приезжают туда фотографироваться. Подробнее о нем будет дальше.

Энергетическое целительство – вид альтернативной медицины и псевдонауки, предполагающий воздействие на человека при помощи известных или неизвестных современной науке видов энергии с целью диагностики, лечения и профилактики различных заболеваний. Будки с надписью energy healing стоят повсюду, но зазывают тебя туда так, будто там эротический массаж.

Йони-массаж. Вид эротического массажа с помощью камня определенной формы. Постоянно выскакивает в таргетированной рекламе на Бали. Гуглить не советую.

Рэйки – вид нетрадиционной медицины, в котором используется техника так называемого «исцеления путем прикасания ладонями». Профессионалами иногда классифицируется как вид «восточной медицины». Пытались опробовать на мне. Ничего особенного не почувствовала.

Penny Lane сделал пародию на Сикстинскую капеллу. Иконы с Notorius B. I. G. (это я оценила, очень люблю поэзию West Coast), херувимы с «Калашниковым» или Мона Лиза в эмблеме с Supreme. В общем, все «ироничные» картинки с пафосной и люксовой стороны «Инстаграма». В Penny Lane отдельно можно приехать посмотреть на людей. Большинство – словно пародия на «Инстаграм», забывшие, что они живые люди. Скорее всего, едя на Бали, вы думаете, что весь Бали такой. Нет. Бали – это деревня.

Действительно на Бали есть либо халупы-варунги, либо идеальные интерьеры, которые будто пропустили через бьюти-фильтры. Кажется, нам не удалось побывать ни в одном кафе, где не было бы тостов с авокадо.

Beach-club – это пафосные места на пляже с бассейном, ужасной музыкой и дорогим алкоголем. Есть выход к пляжу, но это вам ничего не даст. Океан на Бали подходит либо для серфингистов, либо для самоубийц. Волны бешеные.

«Арма» – культовый рейв в Москве с электронной музыкой берлинского образца. По слухам, ее закрыли из-за постоянных проверок Росгвардии.

Скейт-джем. Как это было в Pretty Poison: приходили парни со скейтами и часами катались по пустому бассейну, делая трюки, периодически выбивая досками пиво у кого-нибудь, кто сидел слишком близко. На наших глазах доска прилетела девушке прямо в голову. Скейтер даже не извинился. Но место крутое.

Очень жалею, что все-таки не набила там татуировку. Но желание не заработать ВИЧ все-таки победило. Хотя обстановка там действительно такая, что очень хочется набить что-то ироничное.

«Эй, ублюдок» (англ.).

«Ты че тут, типа самый крутой? Я имею в виду, ты так считаешь?» (англ.).

«Да он живая легенда, как ты, блядь, смеешь с ним заговаривать?» (англ.).

«А ты знаешь, кто тут ДЕЙСТВИТЕЛЬНО живая легенда?» (англ.).

«Вот этот парень. Вот он – настоящая легенда» (англ.).

«Что это, блядь, за тощий длинный пацан?» (англ.).

«Он выглядит как сраный актер из сериалов на канале «Дисней» времен нулевых!» (англ.).

«Эй, долбоебы, вы когда-нибудь слышали про “Мясо”?» (англ.).

«“Мясо”? Это что, какая-то японская еда?» (англ.).

«Ща увидишь» (англ.).

«Похоже, у нас тут объявился герой с большими яйцами. Хотим мы его испытать?» (англ.).

«Ты лузер» (англ.).

Один из популярнейших трюков на скейтборде. Выглядит как вращение доски носком от себя; доска делает оборот в 360 градусов относительно продольной оси.

«Это наш вайб! Вайб “Мяса”!» (англ.).

«Сегодня играет Леша Муть + скейт-джем» (англ.).

Здесь хочу добавить от себя. Во-первых, в день, когда я вырвалась из деревни в цивилизацию и одиноко бродила по Убуду, за мной следовала очаровательная собака, которая гавкала, когда я пыталась перейти дорогу (боялась, что меня собьют). А еще она ждала меня на ступеньках хостела первые дни. И хочу передать пламенный привет балийцу, который украл у меня щенка на пляже Echo beach. С этим щенком у нас была любовь с первого взгляда. Он выбрал тебя только потому, что ты умеешь свистеть. Я бы сделала эту собаку самой счастливой собакой на свете (я выслеживала ее три дня и узнала, где живет этот балиец. Щенка вернуть не удалось).

Я действительно попала на нелегальные петушиные бои. И хочу отметить, что это странное место для свидания. Но (!) мой петух выиграл (хотя мою ставку, так как я женщина, не приняли). Петушиные бои, как и любое использование животных в целях увеселения, а не распространения заботы и любви, – это ужасно.

Жорж Батай – французский философ, социолог, теоретик искусства и писатель левых убеждений, который занимался исследованием и осмыслением иррациональных сторон общественной жизни, разрабатывал категорию «священного». Пожалуйста, не начинайте изучение Жоржа Батая с «История глаза», у него есть прекрасные литературоведческие эссе и «Теория религии», а не только порнолатрическая проза.

«Пляска Смерти» – симфоническая поэма французского композитора Камиля Сен-Санса, созданная в 1874 году по стихотворению «Равенство, братство» поэта Анри Казалиса, в котором описывается ночная пляска скелетов на кладбище под стук каблуков Смерти, играющей на скрипке. Посвящена пианистке Каролине Монтиньи-Ремори.

Перелет из Бангкока в Москву занимает 10 часов. Все эти 10 часов мой сосед по креслу рассказывал мне про его опыт курсов тантры. Красная тантра – это сексуальная практика с партнером. Упражнения, медитация, алкоголь и другое – все гедонистское стало частью духовной практики.

You only live once – живем лишь раз (англ.).

К сожалению, не помним названия. Возможно, что-то вроде Black Cat. Выглядит как обычный супермаркет, но, если открыть фальшивый холодильник, попадаешь в неоновый красный бар.

Чудесное заведение в стиле лофт с хорошим кофе. Там авторы писали вместе чаще всего.

Этот персонаж был создан в знак благодарности за одну очень важную услугу.

Дословно «приветственный напиток» (англ.) – на мероприятиях бесплатный напиток-угощение.

Это теория моей мамы после того, как я ей рассказала, что со мной случилось на медитации под гонг.

И этим человеком в истерике была я (Сончи). Pyramid of Chi – центр медитации, куда я специально поехала, чтобы собрать материал. До сих пор не могу понять, что это было.

Имя Праджня-парамиты (Премудрости) носит женщина-бодхисаттва, являющаяся феноменальным воплощением совершенной мудрости.

Сука (англ.).

Полнолуние (англ.).

Огромные колючие ягоды с острыми шипами, шкура плотнее, чем у кокоса. Оказывается, поедание дуриана в Куала-Лумпур – субкультура наподобие обычая распития пива у ларька для советской интеллигенции.

Тест на определение сексуальной ориентации, основанный на шкале Кинси.

Tone of voice, или TOV, – стиль повествования в блогах или в медиа, который разрабатывают SMM-специалисты.

Папик (англ.).

О закрытии границ мы узнали где-то за неделю, может, чуть раньше. На самом деле в иммиграционных центрах и повсюду творился настоящий хаос, и никто не располагал достоверной информацией, даже авиакомпании. Герои узнали о закрытии границ за день в угоду драматичности, а не реалистичности.))) 0)

Burning Man – ежегодный фестиваль, проходящий в пустыне Блэк-Рок в Неваде. Начинается в последний понедельник августа в 00:01 и длится восемь дней. Последний день приходится на День труда, официальный праздник, отмечаемый в США в первый понедельник сентября, выходной день для большинства организаций.

«Мертв. Он мертв» (англ.).