Город Ольгино N-ской области. Наши дни

Стоял май. Тот чудный солнечный месяц, когда листва брызжет сочной зеленью, сады утопают в цвету, а небо чистое, словно родниковая вода.

Арина сидела на широком подоконнике и с высоты третьего этажа наблюдала за жизнью на набережной. Было воскресенье, и люди, нарядные и веселые, гуляли по улице, катались в открытых экипажах, ели мороженое господина Кука, американца, державшего по соседству кондитерскую. Особенно Арине нравилось разглядывать наряды дам и отмечать при этом, что платье, в которое ее сегодня нарядили, нисколько не хуже, чем у них. Она спрыгнула с подоконника и подбежала к большому зеркалу, висящему на стене. Оттуда на нее смотрела хорошенькая девчушка с золотыми локонами и смеющимися серыми глазами, одетая в чудное голубое платье из шифона - узкое до талии и пышное от нее. Из-под подола выглядывали кружевные панталончики, носочки были белыми, а туфельки, заказанные в самом Париже, синими. В волосах, забранных в два хвоста, красовались искусственные незабудки.

Арина заливисто рассмеялась и бросилась к противоположному окну. Вид из него был еще интереснее: по Волге, величественной и неторопливой, плыли грузовые суда, тяжелые баржи, небольшие прогулочные катера, на берегу стоял древний кремль, а на холме, там, где река делала изгиб, возвышалась белокаменная Рождественская церковь, построенная еще при деде Арины.

В этот дивный ясный день Арине исполнилось шесть. Ее нарядили, немного покормили… Чуть-чуть, чтобы не испортился аппетит… И позволили подождать папу в ее любимой бальной зале. Почему девочке так нравилось именно это помещение, не знал никто, кроме отца, которому Арина под страшным секретом призналась. Кроме широких подоконников, с которых можно наблюдать жизнь города, в зале было множество зеркал в золотых рамах, картин, огромных напольных ваз, а еще мраморный пол, лепной потолок и гигантская хрустальная люстра, вся переливающаяся даже будучи незажженной. И все это великолепие напоминало девочке о дворце сказочного короля, в котором она никогда не была, но мечтала оказаться. Стоило ей остаться одной в комнате, как она, напевая себе под нос, начинала вальсировать по залу, останавливаясь у зеркал и представляя, как будет танцевать, когда вырастет, на балу у императора. Вот и сейчас, не выдержав, она зажала подол своего платья в ладошках и закружилась под звуки вальса, доносящиеся с улицы через открытую балконную дверь.

Чудное-чудное утро! Она обожала дни своего рождения не только потому, что ее наряжали в лучшие платья и заказывали у господина Кука гигантский торт с лебедями, но и потому, что этот день папа посвящал только ей. Обычно они выходили из особняка после торжественного обеда, который давали в их доме по случаю праздника, немного шли пешком, потом садились в коляску, запряженную неизменно тройкой белых коней, не спеша ехали по набережной - при этом все смотрели на них: кто-то здоровался, кто-то просто улыбался, - и махали прохожим, а вволю накатавшись, заворачивали в сторону парка и там выходили, садились на лавочку около фонтана и кормили голубей.

Каждый раз после того, как этот чудесный день заканчивался, Арина с замиранием сердца начинала мечтать о следующем. Сегодня же все было еще впереди, и девочка, сгорая от нетерпения, ожидала момента, когда папочка пригласит ее к гостям, перед которыми она должна присесть в реверансе и сказать «добрый день», а после, примерно через полчасика, они отправятся на прогулку.

Арина отложила сумочку с хлебом для голубей, которую ей приготовила няня, расправила платье и степенно села. Теперь она взрослая - ей шесть! Надо учиться себя вести, ведь скоро она станет девушкой и ей придется искать себе мужа, а невоспитанным дамочкам хорошие мужчины не достаются. Так говорила няня, и ей Арина верила.

На лестнице раздались шаги. Девочка решила, что это за ней послана горничная, дабы отвести к гостям, и приосанилась еще больше.

Дверь отворилась. В комнату вошел папа в сопровождении неизвестной женщины в строгом сером платье.

- Папочка! - взвизгнула Арина, тут же забыв о том, что стала степенной дамой.

- Детка, - отец ласково чмокнул дочь в лобик и представил: - Познакомься. Мадам Фурше, твоя гувернантка.

- Добрый день. - Арина отдала дань вежливости и даже присела в реверансе, но была недовольна тем, что папа испортил такой прекрасный день. Она знала, что скоро приедет какая-то француженка обучать ее наукам и манерам, но не думала, что это случится так скоро.

- Здгаствуй, - прогнусила мадам и улыбнулась. Арина, которой новая знакомая сначала совсем не понравилась, сменила гнев на милость, увидев, как задорно блестят глаза у женщины, когда она улыбается.

- Мы пойдем к гостям? - нетерпеливо спросила девочка, ей так хотелось вырваться поскорее на улицу.

- Нет. Сегодня особенный день. У меня для тебя сюрприз.

Арина испуганно отстранилась; ей подумалось, что гувернантку привели неспроста и что раз теперь она взрослая, ей не позволят кататься в коляске и кормить голубей, заставят зубрить математику и французский.

- Мадам Фурше, можно я начну учиться завтра? А сегодня…

- Дедка, занимагтся мы начнем с понедегника. А сейчас развлегкайтесь, - мадам блеснула на прощание мелкими зубами и вышла. Арина с папой остались вдвоем.

- Твои гости ушли?

- Нет, они ждут нас внизу, в саду.

- Они едут с нами? - Арина не сдержала разочарования - им никогда еще не мешали посторонние в день ее рождения.

- И да, и нет. Я сказал, что у меня для тебя сюрприз, и мои друзья помогли его подготовить. Пошли.

- Хлебушек брать? - Любопытство взяло верх, и Арина, которая сначала хотела закапризничать и настоять на путешествии вдвоем, послушно последовала за отцом.

- Возьми, если хочешь. Голубей и там предостаточно.

Они спустились по мраморным ступеням, держась за руки. В холле было светло из-за врывающихся в окна и распахнутую дверь солнечных лучей, которые не только озаряли мраморный пол и белые стены, но и играли на позолоте люстр и ручек.

Арина, очень гордая оттого, что идет с таким нарядным и красивым господином, как папа, и еще больше оттого, что он и его серьезные друзья специально для нее приготовили сюрприз, прошагала к выходу.

У ворот их ждал экипаж, запряженный, как всегда, тройкой белоснежных лошадок. Чуть поодаль стояло еще несколько, правда не таких нарядных, и в них сидели важные господа со своими женами - уезжающие гости. Увидев именинницу, мужчины приветственно сняли шляпы, а дамы закивали и засюсюкали. Арина громко со всеми поздоровалась, залезла, не без папиной помощи, в коляску и велела кучеру трогать.

Процессия отправилась. Ехали недолго. Арина даже не успела насладиться зрелищем бурлящей набережной, но заметила, что сегодня людей непривычно много и все они слишком возбуждены и приодеты, даже для воскресенья. К тому же самоходных экипажей, которых в городе было не так уж много, попадалось больше, чем обычно.

- Ты заметила, что сегодня все веселятся? - Папа наклонился к самому уху дочери, ибо из-за шума проносящихся мимо экипажей было ничего не слышно.

- А почему?

- Потому, что на подарок, который я приготовил для тебя, придет смотреть весь город.

- Но ведь он для меня. Значит, мой. А не ихний. - Арина надула губки. Лучше бы они поехали кормить голубей.

- Не ихний, а их. Потом, ты же большая, ты должна понимать, что если даже подарок предназначается тебе, это не значит, что другие не могут им пользоваться.

- Как это?

- Вот, например, торт, который мистер Кук тебе дарит, ты же его не съешь одна, правильно?

- Я им угощу тебя, няню, ребят, даже Глашу, которая мои платьица стирает.

- Правильно.

- Но торт я одна просто не съем, я лопну, а вот туфельки, которые ты мне подарил, - она подняла ногу, - я никому не дам. Они же мои.

- Верно, детка. Но на пять лет какой ты получила подарок?

- Лодочку, - вспомнила Арина и тут же захотела опять на ней покататься, но, чтобы это сделать, надо было ехать в деревню.

- И ты на ней катала и меня, и няню, и ребятишек деревенских.

- Лодочка большая. В ней для всех места хватит.

- Вот. А то, что я приготовил сегодня для тебя, такое большое, что в нем поместится…

- Целый город? - у Арины возбужденно заблестели глаза.

- Целый не поместится, но пятьдесят человек запросто. А потом еще столько же. И еще сколько захочешь.

- Это пароход?

- Нет. Это сюрприз. - Папа дернул Арину за нос и прибавил: - Потерпи, почти приехали.

Арина обреченно вздохнула и притихла. Народу стало еще больше, а чем дальше они продвигались к центру города, тем многолюднее становилось. На столбах висели плакаты, на которых разноцветными буквами было что-то написано, но именинница не знала - что, она пока не умела читать. Кругом сновали наряженные в скоморошьи костюмы лотошники, бегали дяди с тяжелыми фотоаппаратами, то здесь, то там раздавалось пение под гармонь. Словом, суета стояла невообразимая.

Когда главная кремлевская башня показалась из-за холма, процессия остановилась. Все вышли. К ним тут же подбежал полицмейстер с пышными усами и отрапортовал папе, что все к торжеству готово. Арина, правда, не до конца поняла, к какому, но виду не подала и важно прошествовала за молодым полицейским, которому поручили препроводить девочку к ее месту.

Главная площадь была запружена людьми. В центре ее стоял небольшой помост, вокруг него несколько рядов лавок, на которых уже разместились важные господа и дамы, все остальные стояли, тесно прижавшись друг к другу и норовя вырваться вперед, поближе к полицейскому оцеплению. Арину разместили в первом ряду, и она отметила, что из сидящих здесь она единственный ребенок.

Забили часы на главной кремлевской башне. Все как по команде притихли и стали внимательно следить за человеком, взошедшим на помост. Арина его узнала. Это был господин Зославский, вице-губернатор и папин друг.

- Дамы и господа, сегодня знаменательное событие для нашего города, ибо именно в этот день мы приобщились к цивилизации, благодаря какому чуду техники, вы все знаете, - и он показал на транспарант, висящий над трибуной, - и говорить за это спасибо мы должны прежде всего нашему губернатору Барышникову Алексею Ананьевичу, который нашел субсидии… А впрочем, он вам сам расскажет. Ему слово!

Зославский отошел, похлопывая, а ораторское место занял стройный невысокий мужчина с вьющимися русыми волосами. Он показался Арине здесь самым красивым. Потому что это был ее папа.

- Господа. Спасибо за аплодисменты. Отдельная благодарность моему заместителю. Как я нашел субсидии, я вам рассказывать не буду, это неинтересно. И вообще говорить много не стану. Скажу лишь одно. Благодарить за все вы должны мою дочь, ради которой я все это затеял. Моей девочке сегодня исполнилось шесть лет, я ее поздравляю и дарю… Аринушка, вот сюрприз, о котором я говорил. - Он показал рукой куда-то в сторону.

Толпа расступилась, но все равно Арине не было видно, поэтому она встала на лавочку, в который раз за сегодня забыв о правилах хорошего тона. Теперь перед ее взором предстали не только речной откос, крепостная стена и отряд конников, но и гудящий, тарахтящий, бумцающий, передвигающийся по рельсам, но без шпал, разукрашенный и завешанный гирляндами цветов поезд.

- Я дарю тебе, Арина, это чудо техники - трамвай!

Четыре года спустя

Тем временем автомобиль остановился у здания театра. Народ прибывал в основном на тройках, мало кто себе мог позволить машину, а кто мог - купцы-миллионеры, - те были слишком консервативны для столь современного транспорта. Барышниковы поднялись на высокое крыльцо, вошли внутрь. Разделись. Алексей, очутившись в знакомом холле, испытал странную грусть. Где его молодость, надежды, мечты? Так много времени прошло, умирать скоро, а будто не жил еще.

- Папочка, это дедушкин дом? - Арина озиралась с любопытством, в театре она оказалась впервые.

- Да, милая. Пойдем, сейчас начнется. - Они прошли в ложу, сели. Отец раскланивался со знакомыми, Арина наблюдала с высоты за дамами, запоминала манеру держаться: сегодня ей предстоит показать всем, что она настоящая леди.

Свет потух. Зазвучала музыка. Представление началось.

Алексей наблюдал за дочкой со смешанным чувством удовольствия и тревоги. С одной стороны, он обожал своего ребенка до такой степени, что позволил в этом году наперекор императорскому указу устроить уличное представление в пост только потому, что Арина попросила, но с другой… Скоро она станет взрослой, и ее придется выдать замуж, да не за принца, о котором она мечтает, а за того, кто согласится ее взять со столь скудным приданым. Конечно, остается надежда, что за десять лет их благосостояние повысится, но если нет, то придется довольствоваться обычным богатеем с плебейским происхождением.

…Арина зачарованно следила за спектаклем, провожая глазами каждый прыжок балерины, а Алексей любовался ее точеным носиком, щечками, длинными ресницами и успокаивал себя тем, что девочка вырастет настоящей красавицей и благодаря этому да безупречному происхождению найдет себе достойного супруга. Он огляделся (представление его не привлекало, а музыку можно было слушать, не отвлекаясь на неуклюже прыгающих провинциальных танцоров) и вспомнил своего отца и то, как тот любил театр.

Преклонение перед искусством было их фамильной чертой. Еще дед Алексея держал свою крепостную труппу, которая славилась на весь N-ск. Отец пошел дальше - построил красивое деревянное здание, напоминающее терем, и нарек его «Ананьевским театром». Представления давались в нем три раза в неделю и имели успех, так как иного театра в городе не было. Ананий свое детище любил, но злые языки поговаривали, что еще больше он любил актерок. Особенно одну - приму, красавицу Софью Синькову, которая, опять же если верить слухам, на ухаживания своего хозяина не реагировала, не помогали ни угрозы, ни подарки, ни посулы - девушка оставалась неприступной. Ананий, привыкший добиваться своего, прибег к последнему - пообещал вольную. Софья сдалась. После того как самолюбие натешилось и плоть присмирела, Барышников сдержал слово, отпустил гордячку на все четыре стороны. Не прошло и месяца, как крепостное право отменили. Ананий, естественно, о предстоящих переменах знал загодя, поэтому всю игру и затеял. А так ни за что бы из рук не выпустил свою собственность. Но все это были только разговоры, как же дело обстояло на самом деле, никто не знал, даже Алексей.

Спектакль закончился. Арина под впечатлением выходила из зала молча. Отец тоже, но в эти минуты грустные мысли его покинули, отогнанные радостными - о предстоящем веселье.

Бал начался в семь вечера, но гости только еще прибывали, хотя было уже без четверти восемь. Арину переодели, припудрили немного щеки, в уши вдели фамильные серьги, и она, взяв отца под руку, по-взрослому степенно стояла внизу, здоровалась с опоздавшими, мило им улыбалась и сгорала от гордости за себя. Впервые она будет присутствовать на настоящем, а не воображаемом балу и вальсировать под музыку Штрауса с кавалером - своим папочкой, он ей это обещал.

Казалось, что весь город приехал к ним в гости. Мужчины во фраках, дамы в шикарных туалетах - им не было конца. Но к восьми поток гостей иссяк, и хозяева дома присоединились к остальным. Зазвучал любимый Ариной вальс, папа поклонился, протянул руку и повел дочь в середину зала, к самой елке, вокруг которой они и начали кружиться под музыку.

- Папочка, - Арина была счастлива, но вопрос, мучивший ее давно, не давал спокойно танцевать, - а почему ты не женился еще раз?

- Что? - Алексей озадаченно посмотрел на дочь и даже сбился с ритма.

- Я надеюсь, не из-за меня. Если хочешь, можешь жениться. Ты столько для меня сделал, даже спектакль этот, я же знаю, ты попросил директора театра показать именно эту постановку, и в Великий пост представление велел устроить на набережной, хоть его величество и запретил, и если ты кого-нибудь любишь, то не стесняйся, приводи ее к нам.

- Кто тебе сказал про представление?

- Я знаю, не маленькая. Тебе за это ничего не будет?

- Нет, конечно. - Про себя же подумал, что терять ему, кроме губернаторского кресла, давно нечего, а с ним и так расстаться придется.

- Ну, так что насчет женитьбы? - не унималась Арина, она решила выяснить все сегодня же.

- Доченька, видишь ли, я - однолюб, а так как моя избранница умерла, то и жениться не на ком.

- Ты так любил мамочку?

- Да, милая. - Взгляд его стал грустным. Алексей унесся на много лет назад и вспомнил гибкую черноглазую Замиру, которую долго искал, как только приехал в Россию. Нашел он только ее последний приют на кладбище для бедняков, даже не могилу - холмик, к которому привели его ее родственники, осевшие в Москве. Его любимую затоптали сапогами пьяные полицейские, когда она украла у одного из них кошелек.

Арина смотрела на грустное лицо отца и надеялась, что когда-нибудь и она встретит человека, который полюбит ее так сильно, что даже после ее смерти не забудет о ней и не перестанет хранить ей верность.

Бал проходил в красивейшем зале Ярмарочного дворца - Зеркальном. Огромное сводчатое помещение с узорчатым мраморным полом, единственным украшением которого, помимо, естественно, зеркал, покрывавших стены почти сплошь, была многоярусная люстра. Она переливалась, как гигантский бриллиант, и отражалась каждой своей блесткой в отделке зала. От этого и без того большое помещение казалось просто бесконечным.

На этот бал мечтали попасть многие, но мало кто удостаивался такой чести. Устроителем столь достойного мероприятия был предводитель местного дворянства - барон Аненков, поэтому формально принять в нем участие могли только титулованные особы. Но в последнее время делались исключения для самых достойных, считай богатых, семей N-ска, а так как миллионеров в городе в связи с ростом экономики и престижа ярмарки появилось предостаточно, то и среди гостей добрая половина происходила из купцов и даже крестьян. Барышников, видя такое падение уважения к порядкам, заведенным еще в прошлом веке при его дедушке, только качал головой. Он считал, что выскочкам-крестьянам здесь не место, как и обнаглевшим купцам, возомнившим себя чуть ли не богами. Всяк сверчок знай свой шесток!

Арина, если б узнала о думах папеньки, с ним бы не согласилась и, наверное, даже поспорила, но она пребывала в неведении о причинах его недовольства, поэтому помалкивала и только с любопытством озиралась.

В Зеркальном зале она оказалась впервые - его открывали только по особо торжественным случаям, а этот бал был ее дебютным выходом в свет. Сначала, когда она только переступила порог, ей показалось, что попала она в хрустальную пещеру, кишащую Белоснежками и гномами, - так много было блеска и людей, но, приглядевшись, поняла, что гости, которых было немало, просто отражаются в многочисленных зеркалах, как и хрустальная люстра, нависающая над ними словно драгоценная гроздь винограда.

Девушек ее возраста было немного. В основном помладше, но все в сопровождении родителей или всей семьи, включая и братьев, и тетушек. Одеты все были великолепно. Богато и изысканно, что и естественно, по-другому на такие балы не одевались.

Арина придирчиво осмотрела каждую и осталась довольна своим нарядом - ее самый лучший. Она вспомнила, с какой неохотой подчинилась просьбам мадам не увешивать себя украшениями и не задрапировываться шелками. «Догогуша, - говорила француженка, - вычугность не в моде. Сейчас носят пгостые туалеты и жемчуг». Арина уступила, но скрепя сердце, ей казалось, что ее платье из розового шифона слишком простое, будничное. Но мадам настояла на своем и предложила украсить платье живыми цветами. Цветами? Они же завянут. Но мадам заверила, что нет.

Утром перед балом Арина со своей бывшей гувернанткой обматывали каждую розочку влажной марлей, потом непромокаемой тряпочкой, а сделав это, нашивали их на платье - по вырезу горловины, по талии, по длинному шлейфу. Они трудились и рыдали, понимая, что это шитье последнее, что они делают вдвоем. Когда наряд был готов и Арина облачилась в него, мадам распустила тщательно завитые и скрепленные гребнем кудри воспитанницы, собрала прядки у висков «невидимками» - прическу не украсили ни заколками, ни лентами, ни перьями, только розами. Подав девушке длинные перчатки и застегнув у нее на шее жемчужное ожерелье, мадам Фурше покинула ее навсегда.

Пгощай, догогуша!

В то время как Арина загрустила, вспоминая сцену расставания, ее отец повеселел. Да и как не радоваться, когда твоя дочь самая прекрасная леди на балу. Молодых и привлекательных было много. Еще больше - расфуфыренных, увешанных драгоценностями, аляповато одетых. Дочери нуворишей блистали своими тяжелыми украшениями, парчой. Арина среди этой разряженной толпы была как богиня весны, невинная, свежая, благоухающая. Граф с гордостью взял дочь под руку и провел к дивану, где уже сидел барон Фредрике со своей тучной бровастой дочерью, давно вышедшей из возраста дебютантки, но так и не нашедшей желающего с ней обручиться.

Бал удался на славу. Позже Арина не могла вспомнить ни одной детали: ни как разговаривала, ни как знакомилась, ни как выбегала дышать воздухом на балкон - для нее бал остался в памяти как один сплошной танец. Штраус и аромат роз - вот два фрагмента, которые не забывались никогда.

Прибыли Барышниковы в Белокаменную в начале июля. Остановились у родственников Алексеевой матери, у тех, что приютили его молодого. Шумские, именно такая была фамилия хозяев, жили в красивейшем доме на Арбате. Глава семейства, Афанасий, занимал пост вице-губернатора, его старший сын, Адриан, - замминистра сельского хозяйства. Кроме столь важных господ семья насчитывала еще трех человек: супругу Афанасия и двух сыновей, младшему из которых было одиннадцать.

Приняли Барышниковых прекрасно. Особенно хозяйка дома - Наталья. Женщина пришла в восторг от Арины и от того, что ей теперь придется представлять малышку столичной элите - такие обязанности Наталье были по душе, она всегда мечтала помогать дебютанткам покорять свет. Как-никак сама слыла первой красавицей в течение десяти лет. Но Бог не дал ей дочерей, только сыновей, поэтому в роли наставницы ей еще выступать не приходилось. С приездом очаровательной провинциалочки Наталья ожила. Ее питомица станет примой, решила княгиня Шумская и подарила девушке для начала роскошный гардероб. После наняла специально для нее парикмахера и балетмейстера. Все остальное, как то: красота, очарование, прекрасные манеры - у девушки было.

Алексей торжествовал, видя, с каким рвением Наталья взялась за его дочь, он потирал руки и прикидывал, какое ежемесячное содержание потребовать, когда Арина выйдет замуж. Теперь все его мысли были направлены на это. Он редко видел дочь, почти не играл в свой любимый бридж, мало общался с родственниками, теперь он часами грезил о своей скорой богатой жизни. Он даже не понял, когда любовь к дочери была вытеснена из его сердца жаждой наживы. Это просто случилось.

Точка.

Арина и Андрей сидели на балкончике, выходящем из комнаты девушки и нависающем над тротуаром. Рядом с ними на пуфике разместился Саша, он по-свойски положил одну руку на колени своей подруге. Арина, не обращая на это никакого внимания, наблюдала за степенно прохаживающимися прохожими.

- Почти как у нас в N-ске. Только у нас по набережной машины ездят и извозчики. А здесь все пешком.

- Я не был в N-ске. Красивый город?

- Очень. Особенно когда стоишь на мосту через Волгу. Город напоминает амфитеатр. Дома постепенно спускаются к реке. А церковь какая на берегу! Я бы не хотела уезжать из N-ска. Наша семья неразделима с этим городом.

- А я мечтаю повидать другие страны.

- И я, - вмешался в беседу Саша. - Вот стану капитаном, поплыву в Африку.

- А тебя никто не спрашивает, - строго сказал Андрей. - Арина, вам понравился бал?

- Да, а вам?

- Ничего особенного, если б не вы.

- Да перестаньте, Андрюша. Москвички очень красивые. Я была как крестьянка среди них, зря я вашу маменьку не послушала и не надела предложенный ею наряд.

- Ты в нем была похожа на жену Адриана, - опять встрял Саша, - а она уже старуха - ей двадцать пять.

- Арина, вы были самой прекрасной девушкой на этом балу, клянусь вам. И не похожей ни на кого.

- Спасибо. - Арина вдруг засмущалась и опустила глаза.

- А поедемте кататься. Вы на Воробьевых горах не бывали? Вид изумительный открывается, не хуже, чем в N-ске.

- Поедемте, - согласилась она, и сердце ее радостно забилось.

- Я с вами. - Сашка вскочил и выбежал из комнаты, пока ему не отказали.

Алексей Ананьевич сидел в соседней комнате и хмурился. Нечаянно подслушанный разговор ему не понравился. Он еще на балу понял, что молодой князь влюбился в его дочь без памяти, да и не обязательно было иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться о его чувствах. Парень глупо улыбался, не знал, куда деть руки, стоило только Арине к нему приблизиться, но при этом, только она его покидала, он бросался на ее поиски, а найдя, опять опускал глаза, розовел и теребил манжет рубашки. Влюбленный простофиля! Барышников уже тогда начал злиться. Андрей, конечно, партия очень выгодная. Титул, связи, состояние… но все отцовское, своего у парнишки пока ничего не было. Через два года, когда будет получен диплом, его карьера только начнется, а еще неизвестно, на что он окажется способен. Может, баламут какой, ветреник, кутила, дурак, наконец. Нет уж, увольте, Алексею Ананьевичу нужен другой зять. Взрослый, крепко стоящий на ногах, оборотистый, безумно богатый и, что немаловажно, способный понять затруднения своего тестя. Ему нужна дойная корова, большая, здоровая, с огромным выменем, а не сопливый теленок.

Барышников с родственниками ругаться не хотел, а то бы уехал к чертовой матери из Москвы сразу после бала. Теперь же, коль хозяева так к твоей дочери расположены, будь добр погостить месяцок, а за это время такое может произойти, что потом уже пути назад не будет.

Алексей решил не отходить от дочки ни на шаг, всячески препятствуя их с Андреем шашням, уговорить Наталью повозить девушку по приличным домам, авось еще поклонник сыщется. Но уж если все это не поможет, драпать из Москвы, как некогда французы. И плевать на хорошие отношения!

Самые мрачные предчувствия Алексея оправдались даже в большей степени, чем он ожидал. Арина и Андрей стали неразлучны. Они постоянно где-то пропадали, то гуляли пешком, то катались по городу, то бродили по магазинам, из которых девушка возвращалась с маленькими сувенирчиками, подаренными ей ухажером. Даже приличной вещи купить не может, сокрушался про себя Алексей, разглядывая побрякушки, которыми дочь перед ним хвалилась. Дальше больше: парень теперь сопровождал Арину на всех светских мероприятиях, не давая возможности другим, более достойным мужчинам попытать счастья с красивой провинциалкой. Кто посмеет позариться на девушку сына самого Шумского? Барышников негодовал.

«Хватит! - решил он. - Пора домой…»

Вечером он сообщил о своем решении. Шумские были очень расстроены, причем все без исключения. Наталья сделала круглые глаза, Афанасий искренне просил остаться еще на время, а Александр попросту разревелся. На Андрея же было жалко смотреть. Он застыл, побледнел, весь как-то сжался. Арина выглядела не лучше. Бырышников был непреклонен. Уезжаем, и точка.

Через час Арина, грустная и потерянная, стояла на балконе, смотрела на прохожих, но это занятие, так раньше развлекавшее, теперь не приносило никакого удовольствия. Она старалась не расплакаться, но слезы все равно набегали на глаза и скатывались вниз по румяным щекам. За ее спиной раздались шаги. Она подумала, что это отец, поэтому не обернулась.

- Арина. - Голос принадлежал не Барышникову, девушка вздрогнула, но осталась стоять неподвижно.

- Что вам, Андрей?

- Я пришел попросить вас остаться еще ненадолго.

- Я бы с радостью! - Арина порывисто обернулась, и ее лицо оказалось совсем близко от лица Андрея. - Но папа настаивает.

- Почему? Разве вам у нас плохо? Маменька вас обожает, - он запнулся, - да и все мы тоже.

- Папа приболел, а он доверяет только своему врачу. Надо возвращаться.

- Но он может поехать один, а вас оставить здесь.

Бырышников, подслушивающий разговор у открытого окна своей спальни, замер. Мальчишка прав, предлог для отъезда он выбрал неудачный. С опаской Алексей ждал, что ответит дочь. Оказалось, что зря волновался:

- Мы никогда не расстаемся с папой надолго. У нас, кроме друг друга, никого нет.

- А мы?

- Вы - это другое. Вы добрые друзья.

- Мы родственники!

- Ну и пусть. Папа - самый родной. Он и мамой мне был, и дедом, и бабкой. Всем. Я его очень люблю.

- Поэтому и бросаете меня. - Андрей горестно, по-старчески, вздохнул.

- Почему бросаю? Мы непременно увидимся, я приеду к вам в гости обязательно, да и вы можете к нам пожаловать.

- Вы правда хотите еще со мной увидеться? - спросил он робко. Кто бы из его друзей узнал, как он трепещет при этой молоденькой провинциалочке, не поверил бы. Андрей слыл в своем кругу парнем решительным и искушенным, таким, в общем, и был до поры, пока не встретил ЕЕ.

- Очень. - Арина покраснела. Ей многое хотелось сказать, но она стеснялась.

- Тогда я приеду. И писать вам буду каждую неделю.

- Зачем же так часто? - Арина смущенно рассмеялась, но ей было приятно.

- А вы мне ответите?

- Конечно. Вы нас завтра поедете провожать на вокзал?

- Если попросите.

- Я вас прошу.

- Поеду.

- Тогда до завтра. - Арина взяла его руку в свою.

- До завтра.

Он знал, что пора уходить, но не мог двинуться с места. Он должен сделать еще кое-что… То, о чем мечтал ночами.

Андрей решительно привлек ее к себе и поцеловал. Девушка сначала напряглась, уперлась руками в его грудь, потом замерла, расслабилась и наконец обвила руками его шею. Поцелуй был незабываемый. Андрей никогда не ощущал столь нежных губ под своими, а Арина - совсем никаких, для нее это было впервые. Они не размыкали объятий, как им показалось, целую вечность, хотя прошло не больше минуты.

Когда вечность миновала и поцелуй прервался, они, чуть смущаясь, пожелали друг другу спокойной ночи, после чего отправились каждый в свою постель, чтобы продолжить начатое, но уже в мире фантазий.

Два года пролетели незаметно. Для Барышниковых они были полны ожиданий и тревог. Арина ждала своего Андрея, Алексей - богатого жениха, и оба боялись, что не дождутся.

Арина получала по письму каждую неделю, как и было обещано. С визитом, правда, москвич не пожаловал - он ждал официального приглашения, а его не последовало. Девушка не раз порывалась его отправить, но отец просил подождать до тех времен, пока их дела не станут лучше. Не совестно ли будет отвечать на гостеприимство Шумских плохим приемом? Они вон как их встретили: и балы, и подарки, и званые ужины. У них же сейчас денег ровно настолько, чтобы окружающие не тыкали пальцем и не дразнили «нищими». Арина считала, что все это глупости, но с папочкой не спорила, знала, какой он гордый, поэтому ждала лучших времен и отправляла каждую неделю ответы.

Барышников не преувеличивал, когда говорил, что они едва сводят концы с концами. Теперь он балов не устраивал, нарядов из Парижа не выписывал, хотя от карт и рулетки не отказался. Все деньги, получаемые в качестве жалованья и взяток, уходили на содержание дома и конюшни. От особняка, конечно, можно было отказаться, на него нашлось бы много покупателей, как-никак красивейший дом в N-ске, но отказаться - значит признать свою никчемность и финансовую несостоятельность. Тогда уж точно женихи как крысы с тонущего корабля побегут. А этого допустить никак нельзя! Хватит, нажились, считая гроши! Они достойны большего.

По приезде из Москвы Алексей только и делал, что возил дочь по всевозможным приемам, но девушка была непривычно грустна и делала это с неохотой. Барышникова это не останавливало, тем более гардероб, подаренный Натальей, повышал его престиж. Весь город загудел о том, что бывший губернатор не так и беден, как судачат, что он получил от кого-то наследство, иначе не рядил бы так свою и без того прелестную дочь.

Появились новые поклонники, воскресли старые. Самым настойчивым оказался Рукавишников. Узнав, что его ненаглядная вернулась, он тут же поспешил засвидетельствовать свое почтение. Арина получила в подарок огромную корзину цветов, Алексей - немного денег в долг. Алексей остался доволен, Арина не очень - она надеялась, что рыжий ухажер забыл о ее существовании.

Месяц проходил за месяцем, Барышниковы жили ожиданием каждый своего. По прошествии года Алексей думал, что дождался - у Арины появился поклонник, как раз в его вкусе. Тридцатипятилетний владелец трех сетевязальных фабрик из соседнего города, приехавший в N-ск в поисках новых территорий для постройки очередного своего предприятия. Мужчина казался очень покладистым и любящим, так что Алексей уже слышал звон церковных колоколов и представлял свою безоблачную старость, но, как выяснилось, фабрикант был всего лишь аферистом, которого еще и разыскивала полиция. Позже появился еще один, не менее достойный и на этот раз богатый по-настоящему, но до невозможности жадный. По этой причине ему во внимании было отказано.

Арина и не знала, какие страсти бушуют в сердце ее папеньки и многочисленных друзей дома. Она веселилась от души на балах, скучала на светских обедах, с удовольствием гуляла, переписывалась с Шумскими и мадам, писем от которой ждала месяцами, по Андрею если и тосковала, то не особенно. Сначала, конечно, ей очень его не хватало, но прошло несколько месяцев, и она успокоилась.

Тем более что папа ее в Москву не пускал, так что скучай не скучай, а увидеться все равно невозможно. Иногда, когда одолевала хандра, Арина злилась на Андрея за бездействие - мог бы плюнуть на приличия, раз так ее любит, приехать и похитить ее…

Принц он или не принц!

Очнулась она в своей постели. Вокруг нее столпились люди: папа, Андрей, няня, пара особенно любопытных гостей и их семейный врач. Арина огляделась. Ей было очень неудобно оттого, что она испортила такой замечательный день, особенно перед женихом. Она протянула руку, взяла его за палец и прошептала: «Прости». Вернее, попыталась, получилось же «п-ш-ш-и». Вот в это мгновение Арина по-настоящему испугалась. Она вскочила с кровати и, не обращая внимания на головокружение и протесты врача, бросилась к зеркалу. То, что она увидела, ее потрясло. Перед ней в ее платье, с ее украшениями и волосами стояло чудовище. Квазимодо. Женщина с абсолютно асимметричным лицом. Вся правая половина была опущена книзу - и рот, и глаз, и бровь, причем глаз, полуприкрытый веком, зловеще сверкал, а из уголка рта выступала слюна. Омерзительно!

Арина зарыдала. Чудовище в зеркале скривилось еще больше: его левая сторона вся сморщилась, а правая осталась неизменной - гладкой восковой маской уродливого африканского божка. Не в силах больше это видеть, Арина опять провалилась в забытье.

…Прошло несколько дней. Ничего не изменилось. Ее лицо по-прежнему оставалось перекошенным. Врачи разводили руками, не зная, чем помочь бедняжке. Все они сходились в одном - частичная парализация лицевых нервов, но как ее вылечить, не мог подсказать даже известнейший в городе невропатолог профессор Гугенталь. Он, правда, успокаивал, говоря, что недуг сам пройдет со временем, но сколько надо ждать, сказать затруднялся. Единственный совет, который он дал, это поменьше стрессов. Отвезите, сказал, девушку в деревню, на свежий воздух, пусть отдохнет, наберется сил и не зацикливается на своем неожиданном уродстве. Еще он прописал успокоительных и строго наказал не нервничать, потому как все болезни от нервов, в чем девушка сама могла убедиться.

Так Арина оказалась за городом.

Имение семьи Барышниковых располагалось в деревне Перелесье, на берегу реки Оки. Сам дом, некогда двухэтажный и очень скромный, несколько раз перестраивался по приказу Алексея в те далекие времена, когда у него была куча денег и тяга к помпезной архитектуре. Простой деревенский дом был превращен сначала в виллу, наподобие тех, что строились в Западной Европе в середине девятнадцатого века, потом в готический замок. Все эти метаморфозы плохо сказались на строении. Кроме того, что оно теперь напоминало творение архитектора с извращенным чувством прекрасного, оно еще и понемногу ветшало - кое-где обваливалась штукатурка, прогнивали балки. Помимо сего эклектичного строения на территории усадьбы имелась церковь, чудный охотничий домик на берегу, несколько хозяйственных построек и конюшня.

Арина поселилась в охотничьем домике вместе с няней. Ей нравился вид из окна: спокойная река, лес на другом берегу, а стоило свесить голову с подоконника, как перед глазами открывалась картина обрыва, на котором и стояло строение. Арина назвала свое новое убежище «Галкино гнездо», по аналогии с «Ласточкиным», - оно, как и ялтинский дворец, нависало над водой, но в отличие от него превратилось в обитель не грациозных красивых птиц, а ужасной, уродливой, неуклюжей галки.

Девушка никого не желала видеть в течение целого месяца. Она гуляла, смотрела на воду, общалась только с няней, мало ела и старалась не думать о своем горе. Доктор сказал, что все пройдет, если она не будет нервничать.

Она и не будет. Только бы не видеть сочувственных физиономий знакомых, жалкого постаревшего лица отца, грустных глаз Андрея с затаившимся страхом в глубине. Она вылечится. Обязательно. Вот тогда и встретится со всеми, вновь красивая и веселая.

Андрей уехал домой, но обещал вернуться, как только она его позовет. Он, как и прежде, писал ей регулярно и клялся в своей любви. Отец остался в N-ске - дела. Арина, как и мечтала, оказалась в одиночестве.

Каждое утро у нее начиналось одинаково. Чуть свет она вскакивала и хватала зеркало, лежащее на прикроватной тумбочке, смотрелась в него, силилась улыбнуться, но неизменно отбрасывала с отвращением. «Свет мой, зеркальце, скажи…», но то, что оно говорило, было похоже на приговор. Квазимодо. Арина старалась забыться - теперь она ограничилась только утренним созерцанием своего лица, все остальное время не подходила к зеркалу, даже волосы теперь ей расчесывала няня, к счастью, в сложных прическах не было необходимости, просто косы. И нарядов дорогих Арина не носила, и украшений. Простое платье, платок на голову. Все.

Близилась осень. Лес на другом берегу изменил цвет - он еще не стал желтым, но уже и не был сочно-зеленым, скорее болотным. Небо как-то потяжелело, нависло над обрывом. Арина шла по вековой липовой аллее к домику и любовалась его архитектурой. Строение из красного кирпича с готическими и круглыми, похожими на иллюминаторы окнами поражало своим романтическим средневековым обликом. Оно было трехэтажным, цилиндрическим, балкон, опоясывающий посередине все здание, опирался на тяжелые колонны. И теперь этот дом превратился в ее убежище на долгие годы. Она поднялась по широкой каменной лестнице к двери, открыла ее и спряталась внутри «Галкиного гнезда» от жестокого мира.

Арина представила, как будет проделывать это изо дня в день до конца жизни, и ужаснулась. Неужели она не излечится и ее ждет участь вечной затворницы? По прошествии двух месяцев с того злополучного дня она перестала надеяться. Если ничего не произошло за это время, то уже вряд ли произойдет. Надо начинать жизнь заново, решила Арина. Первое, что она сделала, это написала письмо Андрею, в котором просила ее забыть. Второе - позвала отца для разговора. Алексей незамедлительно приехал и выслушал предложение дочери - девочка решила уйти в монастырь. Он пожурил ее, утешил, поклялся, что она ему не в тягость, и уехал с тяжелым сердцем. Через некоторое время пришел ответ от Андрея, который содержал почти те же слова, что употреблял папа при разговоре с ней, - успокойся, ты поправишься, я тебя люблю и такой, скоро все устроится. Арина прорыдала над письмом весь вечер, пуская слюну из уголка рта и утирая слезы с нечувствительной щеки…

Она им не верила! Ни отцу, ни Андрею! Кто будет любить такую уродину?

Арина не умерла, как надеялась. Ее спас крестьянин, чью собаку унес ледоход. Он бежал по берегу, выискивая возможность помочь псу, целый час, как вдруг увидел падающий в воду белый силуэт. Мужик не знал, что делать: то ли спасать тонущего (но он возвращался ночью с охоты в лесах графа, что строжайше запрещалось, поэтому боялся, что его доброта выйдет ему боком), то ли продолжать свой путь, как будто ничего не видел. Человеколюбие взяло верх. Сначала он припрятал ружье и дичь, потом скинул с себя манатки, после чего нырнул. На успех он не надеялся, но на вознаграждение рассчитывал. Даже если не спасет, то нескольких монет удостоится за храбрость. Арину он нашел со второй попытки, и, к его удивлению, она была еще жива. Мужик кое-как сделал ей искусственное дыхание, а когда девушка сипло вздохнула и закашлялась, он взял ее на руки и отнес в дом, оставив на попечение няни.

На следующий день из города был вызван Алексей. Он приехал с доктором, страшно встревоженный. Врач, осмотрев больную, только молча покачал головой. Скорее всего, не выживет.

Целый месяц девушка была на краю смерти. У нее выявилось воспаление легких, не говоря об ушибах, ссадинах и шоковом состоянии. Все это время Арина невнятно бредила, металась в поту по постели, а в редкие минуты просветления молчала. По прошествии месяца болезнь отступила. Арина пошла на поправку.

Пришла в себя она только в мае. Проснулась, открыла глаза, увидела клочок голубого неба в окне. Потянулась. Тело ныло. Арина убрала с лица растрепавшиеся волосы, посмотрела на свои руки - худенькие, в голубых жилках - и только тут поняла, что правая часть слушается ее так же, как левая. Она пошарила по тумбочке, пытаясь найти зеркало, - безрезультатно. Нетерпение охватило ее. Она рывком встала, опустила босые ступни на теплый пол. Сделала один шаг, другой. Ноги плохо слушались, но обе одинаково. Арина доковыляла до двери, распахнула ее и тут же увидела свое отражение в зеркале, висящем в коридоре. Худая, бледная, со спутанными волосами, но с симметричным, правильным лицом. Произошло чудо! Бог смилостивился над ней и преподнес ей на день рождения самый лучший подарок.

Все лето она кашляла. То и дело поднималась температура, но теперь она могла ходить и смотреть на себя в зеркало, правда, отражение не сильно ее радовало. Вес Арина так и не набрала - щеки стали впалыми, скулы обострились, - лицо еще не избавилось от землистого оттенка, скорее всего, из-за недоедания: у девушки начисто пропал аппетит. Но все это было не так и важно. Главное, она на ногах и хорошо себя чувствует.

В начале сентября она начала совершать длительные прогулки в лес. С плетеным лукошком, в простом платье, она ни капли не походила на графиню, скорее на деревенскую девушку. В один из погожих осенних деньков она брела по тропке, направляясь в имение. Солнце светило щедро, по-летнему, позолота деревьев радовала глаз. Арина сняла с головы платок, позволив ветру растрепать свои волосы, запрокинула голову и засмеялась. Красота!

Сзади раздался шум, нарушив гармонию. Девушка обернулась. По тропке верхом на черном жеребце ехал бородатый мужчина. Он был тучен, хмур, задумчив. Поравнявшись с Ариной, он очнулся от своих мыслей, бегло взглянул, потом, когда она уже осталась позади, обернулся и посмотрел пристальней.

Девушке показалось, что во взгляде незнакомца сквозило удивление, смешанное с тоской. Арина отвернулась, замедлила шаг. Мужчина еще секунду сверлил ее глазами, она это чувствовала щекой, обращенной к нему, потом подстегнул коня и ускакал прочь. Арина облегченно вздохнула. Встреча с бородатым незнакомцем заставила ее сердце испуганно вздрогнуть. К чему бы это?

С наступлением холодов Арина вернулась в N-ск. Сразу по приезде ее ждал неприятный сюрприз. Второй этаж их особняка папа сдал внаем одному политику - гласному городской Думы. Теперь особняк, хоть и принадлежал им по-прежнему, стал чужим. Незнакомые люди сновали по нему, сидели в холле на первом этаже, отдыхали в беседке. В доме прислуги появились новые жильцы, а в конюшне - лошади. Ни минуты Арина не могла побыть одна, если только не оставалась в своих апартаментах, стоило же ей покинуть их, как к ней тут же устремлялись либо сам жилец, либо его жена, либо их гости. Все хотели подружиться и посочувствовать. Арина ни в том, ни в другом не нуждалась, поэтому всячески избегала этих встреч.

Еще больше изменился отец. Если бы девушка видела его чаще, она бы постепенно привыкала к его старению, но за те полгода, что они были в разлуке, папа превратился в дряхлого деда. Он ссохся, сгорбился, полысел и стал похож на воробья, только вырвавшегося из лап лисы. В Думе он больше не заседал - на новый срок его не переизбрали, дочь подвела, иллюзии все растаяли, поэтому и сжимался под тяжестью забот. Сначала, узнав о выздоровлении Арины, он воспрял духом. Подбоченился, выпрямился, лицо приобрело привычное спесивое выражение. Но, оказалось, напрасно: от его прелестницы-дочки осталось лишь воспоминание. И дело не в худобе и бледности, это дело поправимое, главное - в девушке не осталось ни капли задора, веселья, огня. Серьезная, молчаливая, задумчивая сверх меры, редко улыбающаяся - вот какая теперь его Арина. А кому она такая нужна, если на брызжущую здоровьем и очарованием охотников было не так и много? Конечно, Рукавишников и Шумский от его дочурки приходили в восторг. Но теперь первый не желал брать в жены «чахоточную» (сколько Алексей ни объяснял, что бронхит к туберкулезу отношения не имеет, Антошку не переубедил. Что с крестьянина взять?), а второй уже два месяца как женат. Барышников даже всплакнул, получив от Шумских приглашение на свадьбу, а от Арины решил эту новость скрыть. Делал он это из благих побуждений, что с ним последнее время случалось нечасто, не догадываясь, что дочери теперь все равно. То, что было связано с Андреем, ее перестало волновать в ту ночь, после которой ее парализовало. Он умер для нее, потому что предал, ибо его любовь, оказавшуюся такой хрупкой, она расценила как предательство.

Теперь никаких увлечений! Никакой любви! Только одиночество.

Январь закончился, наступил вьюжный холодный февраль. Погода, однако, стояла удивительная. Ясные безветренные дни сменяли друг друга. Арина, уставшая сидеть взаперти, решила прокатиться на тройке по парку. Она тепло оделась, взяла с собой медвежью шкуру - простужаться ей было опасно, бронхит перерос в хронический, - и устроилась в санях, позволив няне укрыть ее мехом.

Кони тронулись. Правил ими молодой бородатый кучер, на которого Арина мельком взглянула, когда шла к саням. Лица она не разглядела, да и незачем, парень работал на их жильца, поэтому интересовал ее мало. Она ехала молча, посматривая по сторонам. Вспоминались прогулки, совершаемые вместе с отцом в далекие счастливые времена, когда мир вращался вокруг нее. Город не изменился с тех пор. Разве фонарей стало больше да машин. Набережная же была по-прежнему многолюдна, нарядна, застроена благородными каменными строениями. Среди богатых горожан больше не нашлось желающих возвести себе дворец наподобие барышниковского.

Набережная закончилась. Они повернули на Народную, оставив позади волжский откос, проехали вдоль зубчатой кремлевской стены, миновали Хрустальные пруды, вырытые при Анании. Вдали показалась чугунная ограда парка, заснеженные макушки голубых елей, голые стволы тополей, купол беседки. Ворота были открыты. Кучер натянул поводья, лошади, заржав, остановились.

Арина прошла по аллее, хотела посидеть в беседке, но к ней нельзя было подойти из-за сугробов. Народу в парке не было. Стояла тишина, нарушаемая только мерным постукиваньем дятла. Скука. Арина выбежала за ограду, прыгнула в сани и крикнула кучеру: «В лес».

Через полчаса они стояли на заснеженной поляне, окруженной разлапистыми соснами. Ветки деревьев клонились к земле под тяжестью искрящихся муфт. Снег переливался, играл на солнце, как бриллиантовая крошка. Арина подошла к самому большому сугробу, он казался таким мягким, словно перина. Недолго думая, она плюхнулась в него и осталась так лежать. Было очень уютно, нисколько не холодно и не жестко. Она закрыла глаза, положила голову на снег, как на подушку, и задремала. Сколько она проспала, неизвестно, но проснулась от теплого прикосновения к своему прохладному лицу. Арина вздрогнула и открыла глаза.

Над ней склонилось удивительное мужское лицо. Она сначала даже подумала, что это молодой Мороз Иваныч ее нашел под елью и теперь начнет спрашивать, тепло ли ей, девице.

- Что с вами? - обеспокоенно заговорил незнакомец. - Вам плохо?

Арина ничего не ответила. Она только улыбнулась и продолжила любоваться его лицом. Глаза, как небо в июне, голубые, чистые, длиннющие ресницы, густые темные брови, прямой нос, полные, красиво очерченные губы, прячущиеся в курчавой бороде.

- Вы кто? - шепотом спросила она, наблюдая, как снежинки посверкивают в его волнистых русых волосах.

- Я - кучер. Вы что, меня не узнали?

- И как вас зовут, кучер?

- Никита.

- Меня - Арина.

- Я знаю. - Никита подал ей руку. - Вставайте, вам нельзя на холодном лежать.

- Сколько вам лет? - Арина встала, позволила парню отряхнуть себя. Он оказался настоящим богатырем: высоким, широкоплечим.

- Двадцать четыре.

- Вы у Баранова в услужении?

- Да, - серьезно ответил Никита, нахлобучил на голову шапку, а потом вдруг улыбнулся, сверкнув крепкими белыми зубами. - Вы ведь меня не замечали никогда?

- А что, должна была? - Арина удивилась. Она была уверена, что никогда раньше парня не видела.

- Нет, конечно. Я холоп, а вы графиня, но я постоянно вам на глаза попадался, чтобы вы меня заметили.

- Зачем?

- Не знаю. - Никита отвернулся, постоял в нерешительности, потом двинулся к саням. - Поехали. Вас папенька заждался.

- Папеньке сейчас до меня нет дела. Давайте погуляем.

- Вы и я?

- А что, еще кто-нибудь, кроме нас, есть в этом лесу? О кабанах, конечно, речи нет.

- Ваш отец будет недоволен, если узнает, что вы с кучером гуляли.

- А он и не узнает. Перестаньте, Никита, чем вы хуже нас - тем, что родились в деревенском доме?

- Но вы графиня.

- Я бедная, одинокая девушка. К тому же больная и некрасивая.

- Вы очень красивая! - выпалил Никита, и глаза его при этом восторженно загорелись. - Вы удивительная. Я никогда не встречал таких. - Потом он замолк, устыдившись своей наглости.

- Спасибо. Ну так что, будете со мной гулять?

- Мне бы очень хотелось.

И они пошли по укатанной дорожке вдоль леса. Болтая обо всем и ни о чем.

Никита был младшим, девятым ребенком в семье бедного рабочего. Его отец, бывший крепостной графа Барышникова, получив вольную, отправился пешком за много километров счастья искать. Нашел он его не так далеко, как думал. В соседнем селении устроился на только построенный завод чернорабочим. Получал гроши, но и им был рад. Деревня, где Никита родился, именуемая Мысовкой, принадлежала некогда князю Потемкину и была дарована ему императрицей Екатериной, но дар сей фаворит не оценил и продал по причине негодности. Малоплодородные почвы, жидкий лесочек, болота - вот и все богатство. Именно поэтому и покидали родную деревню крестьяне, в числе которых оказался и Никитин отец.

Глава семьи работал всю неделю, домой приезжал только по воскресеньям. Привозил немного денег и кучу затрещин. Никита с раннего детства помнил, как, напившись самогона, отец обводил свою семью мутным взором, потом хмурился, раскрывал щербатую пасть и орал грубым, так не вяжущимся с его хрупкостью голосом нечто неразборчивое, наоравшись, лупил подвернувшегося под руку, неважно - сына, дочь или жену, а к вечеру засыпал, но, даже угомонившись, выкрикивал сквозь сон свое любимое - «дармоеды!». Мать, высокая, крупная, на полголовы выше мужа, никогда не сопротивлялась, хотя могла бы.

С рабской покорностью она принимала и ругательства, и побои. «Да убоится жена мужа своего», - изрекала она всякий раз, когда маленький Никита, зареванный и злой от сознания собственного бессилия, советовал ей огреть дебошира кочергой… Он, будучи еще пятилетним мальчишкой, пытался защититься - сжимая свои грязные кулачки, бросался на отца, закрывал худеньким телом мать. Помогало это мало, удесятеренная самогоном сила сметала его хлипкую баррикаду, и мать была в очередной раз бита.

Отец погиб, когда Никите исполнилось девять. Младший воспринял эту весть без горечи, но и без радости. Он только подумал, что теперь они вздохнут с облегчением. В правлении им выдали небольшую компенсацию, пожаловали пенсию, и, по мнению Никиты, с потерей кормильца они зажили не только спокойнее, но и богаче. Однако мать, которая должна была радоваться первой, загрустила. Все чаще она вспоминала своего мужа, и чем больше проходило времени с его смерти, тем более достойным человеком он оказывался в ее воспоминаниях. Теперь он представлялся ей тихим, скромным, работящим и любящим, аки агнец небесный. Никита злился, одергивал мать, тыкал в ее синий шрам на виске и в свой на животе, но женщина была непреклонна - отец был святым, и точка. Мальчишка устал от вечных пререканий, охов и всхлипов, как и от деревеньки своей, где остались только женщины, дети да запойные пьяницы. Надоели ему комары и мошки, кишащие на болотах, сами топи, единственное украшение Мысовки, освежающие своей салатовой ряской сероватый ландшафт. И он, плюнув на все, убежал однажды ночью из родной деревни, только его и видели.

Местом его паломничества был выбран завод, на котором работал его отец. Прибыв через сутки туда, Никита смело вошел в контору, открыл дверь в первый попавшийся кабинет и заявил серьезному дяде, что хочет у них работать. Дядя посмеялся и выставил нахаленка вон. Несколько дней подряд мальчик ходил по кабинетам, всегда по разным, но его неизменно выпроваживали и хохотали вслед. Конторские уже знали его в лицо, и стоило ему просунуть свою чумазую физиономию в дверь, как тут же в кабинете поднимался веселый шум. В итоге мальчишка так всем надоел, что его перестали пускать в здание.

Никита недоумевал. Он знал, что детский труд используется на этом предприятии, ему отец рассказывал, но не понимал, почему его так настойчиво отвергают. Однажды к нему подошел один из рабочих и посоветовал обратиться сначала к одному из бригадиров, например, к начальнику покойного отца, чтобы тот за него поручился, а уж потом вместе с ним идти в контору. Никита совет выслушал, но решил сделать по-своему.

Вот бы удивился сердобольный трудяга, если б увидел, как через неделю к главной конторе подкатил конный экипаж, из которого вышел важный, закутанный в бобровую шубу хозяин, а за ним выскочил худенький мальчишка в драной телогрейке; как эта пара проследовала по коридору, зашла в кабинет управляющего, и как там, ткнув толстым перстом в лохматую макушку пацана, промышленник приказал: «Мальца устрой». Рабочий еще больше бы удивился, когда, присмотревшись, узнал бы в мальчишке своего знакомца. Однако именно благодаря его совету Никита оказался на фабрике.

Выслушав наставления, мальчишка рассудил, что просить за него должен не какой-то бригадир, а самый важный человек - хозяин. Никита несколько дней караулил на станции поезд из N-ска, а дождавшись, высматривал важного полного барина в мехах и хромовых сапогах: именно таким его описали станционные работники. Через неделю его ожидание увенчалось успехом - хозяин, именно такой, каким его и обрисовали, направился из вагона к извозчику.

Никита бросился барину в ноги и звонко начал выкрикивать заверения в своем трудолюбии. Хозяин, пребывавший в тот день в хорошем расположении духа, мальчишку не прогнал, даже похвалил за наглость и велел залезать на козлы.

…Взрослая жизнь началась.

Сначала Никита работал «мальчиком» на фабрике - «унеси-принеси-подмети», - через год он стал учеником столяра, еще через год - курьером в конторе, как раз в этот период его часто брал управляющий с собой на станцию встречать хозяина, который, к слову, всегда парня узнавал, хмыкал, а иногда даже беззлобно-весело над ним подтрунивал. Платили Никите три рубля, харч не в счет.

В семнадцать парня повысили до учетчика сырья и назначили пять рублей жалованья. Жил Никита в общежитии, кишащем клопами и крысами, питался в «черной» столовой, вечерами прогуливался по улице с такими же работягами, как он, да сидел в трактире. К двадцати годам парень был сыт по горло такой жизнью. Да и неожиданно разросшийся поселок теперь раздражал многолюдьем и падением нравов. Рабский труд и скотский отдых. Никита уволился с фабрики и отправился за семь верст киселя хлебать.

- Какого киселя? - не поняла Арина, выслушав рассказ кучера.

- Счастье, то есть, пошел искать.

- Нашел?

- Наверное. Меня в деревню потянуло, только не в родную, а, знаете, в такую, с речкой, лесами хвойными, аккуратными домиками. Чтобы птицы пели, а не лягушки квакали вечерами. И нашел такую. Новишино зовется. Там именье помещика Гаврилова, может, знаете?

- Нет, не знаю. Я, кроме Перелесья, ни в одной деревне не была.

- А это рядом с Мысовкой, где я родился. Только ваше имение на берегу Оки, а моя деревня от вас болотами отгорожена. Она на самом краю уезда.

- Никита, что с вами дальше произошло? Расскажите.

- А дальше я увидел коней. Я с детства лошадей люблю, но таких красавцев не видел ни разу, только потом узнал, что это породистые арабские скакуны. Очень дорогие. Ну вот, увидел я их, обомлел. А они почуяли меня, что ли… и подошли. Меня в детстве Лошадником прозвали, знаете почему? Потому что лошади меня любят, как и я их. Я могу любого скакуна объездить. Они даже не сопротивляются, когда я к ним подхожу. Только бился, вырывался, а стоит мне приблизиться, как они смирные становятся, как кролики. Вот с этими арабскими я также подружился. Это барин увидел и конюхом меня взял. Так у него несколько лет проработал. Счастливое было время. Жизнь вольная в деревне, не то что в городе.

- Почему же из деревни уехали?

- Вместе с лошадками моими. Гаврилов продал их Баранову, я и напросился за ними ухаживать, прикипел я к ним, да и у старого хозяина мне делать больше нечего было.

- И что же, вам N-ск совсем не нравится?

- Красивый город, но мы - я и кони - существа вольные, нам простор нужен, а здесь какой простор. Только для глаз, а не для ног!

- Поедемте домой, а то мы заболтались, а уже смеркается.

- И правда. Извините, Арина Алексеевна, что я вас отвлек…

- Отчего, Никита? Это я у вас прощения просить должна, у вас кони ваши есть, вы с ними время проводите, а я одинешенька, разве с книгами дружу, да и те не сильно меня увлекают.

Вот и привязалась к вам с разговорами.

- А давайте завтра опять поедем кататься? Я вам белочек покажу, они здесь водятся. Хорошенькие такие.

- С удовольствием. - Арина пожала его крепкую руку и улыбнулась ласково. Наконец у нее появился друг.

Над Волгой поднималось солнце. Розовый горизонт разделял серость неба и белизну закованной в лед реки. Мост, дома, баржи - все тонуло в утренней дымке, только одна церковь выделялась золотом куполов на размытом рассветном фоне. Арина, до носа закутанная в шубу, сидела перед открытым окном и вдыхала полной грудью морозный воздух. Ей не спалось. Хотелось прыгать, танцевать, кружиться, как в детстве, под воображаемый вальс и кричать, оповещая своим криком весь город, о том, что она ВЛЮБЛЕНА!

Она не помнила, когда ее приязнь к его характеру и восхищение его внешностью переросли в столь сильное чувство, что она испытывала сейчас. Может быть, она полюбила его сразу, как только увидела, может, потом, когда услышала его голос, или же еще до этого, почувствовав его пальцы на своей щеке. Она не знала да и не хотела ничего знать. Она просто наслаждалась своими ощущениями, прислушивалась к ним, отмечала каждый оттенок и удивлялась, как то, что она питала к Андрею, можно было принять за любовь. Глупо!

Арина закрыла окно, сбросила шубу и прилегла на кровать, смежив веки. Но спать она не собиралась, только мечтать о сегодняшней встрече. Вот уже месяц, как они познакомились. И теперь почти каждый день они куда-то ездили гулять - то в лес, то на пруды, то в парк, - и теперь его безмолвие казалось Арине прекрасным. Они с нетерпением ждали весны, когда снег стает и можно будет поехать в имение, а потом по тропкам средь болот дойти до Мысовки, после отправиться в село, где Никита работал, и двинуться обратно.

Теперь же, ограниченные в пространстве города, они предпочитали безлюдный парк с его беседкой. Снег ближе к весне немного осел, и Никита расчистил в нем узкую дорожку, по которой они гуськом брели к мраморной лавочке, добредя, садились на нее, подложив под себя тулуп, и говорили, говорили. Именно в беседке они впервые признались друг другу в любви.

Было это прекрасно и неожиданно. Арина вспомнила, как замерла, когда услышала заветное «я вас люблю». Они тогда рассматривали дятла, сидящего высоко на сосне. Арина, чтобы получше его видеть, привстала, сощурилась от яркого света, бьющего в глаза, оперлась о колонну и подалась вперед.

- Никита, я его вижу, а вы?

- Я вас люблю.

- Что? - Ей показалось, или она правда услышала эти волшебные слова?

- Я вас люблю, - повторил он немного виновато. Глаза его при этом были по-детски печальны, а большие руки в волнении перебирали край меховой шапки.

- Это правда?

- Правда. - Никита взял ее руку в свою, потом выпустил, смутился, встал и сбивчиво начал: - Я полюбил вас, как только увидел. Вы только приехали из имения. Вышли из коляски, прошли в дом, прислуга шушукалась, я расслышал, как они говорят, что вы подурнели, осунулись. Я готов был плевать им в лицо за это. Никогда я не встречал такой прекрасной женщины, как вы… Но я никогда не посмел бы подойти… Я и в тот день в лесу боялся с вами заговорить. Но страх мне смелости придал. Вдруг мне показалось, что вы умерли или умрете вот-вот. Я слышал, что здоровье у вас плохое. - Он опять сел, опустил голову. - Простите меня за дерзость. Я не должен был говорить о своих чувствах. Вы, конечно, святая. Добрая, милая, но какое вам дело до конюха, который…

- Я тоже вас люблю.

- Что?

- Теперь вы притворяетесь глухим. Я тоже полюбила вас с первого взгляда. Или же еще до того, как увидела… Не знаю. Мне трудно об этом говорить, непривычно.

- Арина… - Он только и мог выговорить ее имя. Остальные слова, а их было так много и так давно он мечтал их высказать, забылись, улетучились, растворились в его бесконечном счастье. Поэтому он всю свою любовь, всю нежность, всю признательность вложил в поцелуй. Их губы слились, тела соприкоснулись. Окружающий мир перестал существовать. Арина взмыла в небеса, подобно птице, и отдалась полету без остатка. Никогда бы она не поверила раньше, что поцелуй может принести такое блаженство. Потом, когда парение завершилось, они сели на остывший тулуп, обнялись, сцепили пальцы и заговорили.

- У нас нет будущего, - грустно начал Никита.

- Я знаю. Но нет будущего не только у нас, но и у меня одной. Я живу только настоящим. Мечты, планы, все это я не могу себе позволить.

- Почему?

- Это из-за болезни. Когда я лежала без движения, о многом думала. Ведь когда-то я мечтала, что выйду замуж за Андрея. Я представляла, как мы будем жить, наш дом, наших детей, даже мебель, которую я расставлю в спальне. А в одно мгновение все мои мечты, даже не мечты - планы, я же не сомневалась, что все это когда-никогда случится, - так вот, жизнь моя перевернулась в один миг. - И она стерла последние границы, перейдя на «ты». - Понимаешь?

- Девочка моя, как тяжело тебе пришлось. - Никита прижал ее к себе еще сильнее. Щемящее чувство жалости примешалось к одуряющему восторгу. От этого симбиоза его любовь заиграла новыми красками. Стала ярче, живее, милее сердцу.

- Тяжело, но я пережила это и многое поняла. Если бы не та болезнь, сейчас я бы умирала от беспокойства за свой завтрашний день. Ты знаешь, наверное, что мы разорены. И скоро наступит день, когда нам нечего будет есть. Иногда, когда я представляю, что со мной будет, когда папа умрет, меня пробирает дрожь, но потом я вспоминаю месяцы, что провела без движения, и перестаю беспокоиться. Мы не можем предугадать, какие сюрпризы приготовила для нас жизнь.

- Разве о тебе некому позаботиться, когда графа не станет?

- Есть родственники в Москве - семья Андрея, но к ним я за помощью не посмею обратиться, хотя они очень добрые и помогли бы наверняка. - Арина задумалась, потом грустно продолжила: - Папа уже старенький, он все больше болеет. Я понимаю, что должна подумать о том, как мне существовать после его смерти. Может, я продам дом, он очень дорого стоит, уеду в имение. Буду там скромно жить, учить деревенских детишек. Поедешь со мной?

- Куда угодно. - Никита сжал ее руку. Грусть заполнила сердце. Бедняжка не знала, что дом уже заложен, а долгов у папочки столько, что после его смерти даже имение придется продать, чтобы их покрыть. - Арина, милая моя Арина. Давай не будем о грустном. Скоро лето. Ты уедешь в Перелесье, я последую за тобой. Там мы проведем прекрасные дни. А о том, как мы будем жить дальше, подумаем осенью.

- Я люблю тебя.

- Я люблю тебя.

Арина улыбнулась сквозь сладкие слезы. Какая она счастливая! Пусть она бедна, пусть ее любовь обречена, пусть завтра настолько туманно, что не разглядеть ни одного отчетливого очертания. Есть настоящее с его жизнью, духовным богатством, страстью и надеждой! Арина, переполняемая чувствами, вскочила с кровати. Ей вдруг захотелось увидеть ЕГО. Просто посмотреть в его глаза, погладить по курчавой бороде, прижаться к сильному плечу. Она накинула на себя шубу и выскользнула в коридор.

Дом спал. Даже стенные часы тикали как-то нехотя. Арина спустилась по лестнице на первый этаж. Было темно и тихо. Она прошла по коридору к задней двери, но, вдруг услышав чьи-то шаги, остановилась, замерла, прислушалась. Кто-то крался из кухни в холл, осторожно переступая босыми ногами. Арина в страхе отступила. Ее спина уперлась во что-то острое. Девушка обернулась и обнаружила, что прислонилась к двери в бельевую, из скважины которой торчал ключ. Арина повернула его и оказалась в маленькой комнате, заполненной стираным бельем, чистыми занавесками и покрывалами. Оказавшись в безопасности, она выглянула в щель, надеясь разглядеть лицо вора.

Шаги приблизились. Показалась босая нога, другая. Вот и весь силуэт проявился.

- Никита?

- Кто здесь? - Он испуганно оглянулся. Арина вышла из комнаты.

- Это я.

- Что ты здесь делаешь?

- А ты? К тому же босой.

- Мне не спалось. Я вспоминал тот наш разговор в беседке, помнишь, когда я признался тебе в любви?

- Помню.

- И мне вдруг захотелось тебя увидеть. Дай, думаю, посмотрю на нее хоть одним глазком. Вот и пробираюсь, как вор.

- Милый мой Лошадник. - Арина нежно посмотрела на него, и хотя вид здорового мужика в тулупе с босыми ногами и валенками под мышкой рассмешил бы кого угодно, ей было не до смеха. Любовь не бывает смешной!

- Иди ко мне, я тебя обниму, моя прекрасная принцесса.

Арина с радостью приникла к нему. Никита обхватил ее руками, прижался губами к пахнущим ландышем волосам. Потом приподнял ее подбородок и нежно, чуть касаясь, начал целовать ее губы… Глаза. Щеки. Шею.

Арина откинула голову, зажмурилась от удовольствия. Никогда он не целовал ее подобным образом. Теперь, то ли от новизны ощущений, то ли от чего-то проснувшегося недавно в глубине ее естества, она захотела большего. Не только поцелуев и объятий. Ей захотелось единения. Слияния. Она неожиданно для самой себя представила его обнаженное тело и свое рядом с ним, под ним. И так захотелось ей ощутить это прикосновение, эту тяжесть…

Арина застонала, прижалась своим животом к его телу. Неведомая ей, но проснувшаяся в нем сила дала ей понять, что ее желание является и его желанием. Девушка скинула шубу, оставшись в прозрачной кружевной рубашке. Никита отбросил свой тулуп, стянул через голову рубаху и предстал перед ней обнаженный по пояс, мускулистый, стройный, позолоченный на груди.

Потом они повалились на груду велюровых портьер. И исполнили мечты друг друга. Арина была абсолютно счастлива. Она не чувствовала ни боли, ни дискомфорта, ни стыда, ни угрызений совести…

Она просто дарила всю себя без остатка и оглядки на условности человеку, которого ЛЮБИЛА.

Неизвестно, сколько времени прошло. То ли миг, то ли век.

Они лежали, обнявшись, на портьерах, прикрытые его тулупом. Арина накручивала на палец его волосы и блаженно улыбалась.

- У тебя было много женщин? - неожиданно спросила она.

- Нет.

- Сколько?

- Не знаю. Я рано начал взрослую жизнь. Работал с 9 лет, поэтому и созрел, наверное, раньше других. - Никита вспомнил свою бурную молодость. Его красота начала привлекать женщин еще с тех пор, как он только достиг тринадцатилетия. Невинности его лишила одна лавочница. Дородная, немолодая, но очень искусная любовница. Сколько их было у него с тех пор - и красивых, и не очень, и опытных, и невинных, и любящих, и равнодушных. Но ни с одной, даже самой изощренной, он не испытывал такого блаженства, как недавно. - У меня были женщины. Но ни одну я не любил так, как тебя. Поэтому они не считаются.

- Значит, можно сказать, что я твоя первая.

- Первая и единственная. Я всегда мечтал о любви, но не думал, что встречу такую девушку, которая заставит меня забыть обо всем.

- Я заставляю?

- Кроме тебя, мне никто не нужен. Я бы увез тебя на необитаемый остров, чтобы нам никто не мешал.

- А нам никто не помешает. Ты мой, я твоя. Больше ничего в этом мире не существует.

- Кроме бархатных портьер. - Никита засмеялся, опрокинул ее под себя, потом долго страстно целовал, шептал неразборчивые слова любви. Арина вновь ощутила приятное тепло внизу живота и отдалась вновь.

Они перевели дух. Никита приподнялся на локте, хотел что-то сказать, но Арина закрыла его рот рукой. Ей показалось, что кто-то приоткрыл дверь и заглянул в комнату.

- Ты не запер? - спросила она шепотом.

- Я не подумал. А чего ты испугалась? Сегодня воскресенье, никто так рано не встанет.

- Который час?

- Не знаю. Часов восемь.

- Уже? Но сейчас прислуга собираться начнет. Надо одеваться, Никита. Быстрее.

- Ты беги. А я следом. Беги.

Но она не успела не только убежать, даже одеться. Дверь распахнулась. На пороге, бледный, растрепанный, с перекошенным злостью лицом, стоял ее отец.

- Шлюха, - зашипел он. - Дешевка.

Арина охнула, прикрыла наготу рубашкой и зажмурилась. Какой стыд!

- Подстелилась под конюха, мразь. - Барышников выплевывал слова с такой злостью, что Арина никак не могла прийти в себя от испуга, наконец она залепетала:

- Папочка, мы любим друг друга…

- Шлюха. А я еще не хотел отдавать твою руку Рукавишникову, думал, что он тебе не ровня. Крестьянский внук и графиня. Старый я дурак, конечно, он тебе не пара, ты с навозниками кувыркаешься!

- Ваше превосходительство, Алексей Ананьевич… - робко начал Никита.

- Заткнись, смерд! Я тебя на каторгу упеку. А дочь свою, потаскуху, первому попавшемуся старику в жены отдам.

- Папочка…

- А больше на тебя теперь никто не позарится. Ни один честный человек! - Отец завизжал. Его руки тряслись от переполняющей его злобы. - Я отдал тебе все, неблагодарная. И чем ты мне отплатила, дура? Убью! - Он вдруг бросился на Арину с кулаками. И замолотил скрюченными ладошками по ее лицу. Никита оттащил извивающегося и изрыгающего проклятия старика. Но Алексей вырвался и с новой силой вцепился в дочь. Теперь он схватил ее за волосы.

- Подстилка! Я тебе покажу, как с холопами путаться…

- Оставьте ее. - Никита подбежал сзади, оттеснил Барышникова.

- Убью паскудину. - Отец задыхался, но волосы из рук не выпускал.

- Папочка, перестань, мне больно.

- Что ты знаешь о боли? Больно мне, я умираю от стыда. - Он хлестнул дочь по лицу, еще раз.

Арина зарыдала. Никита больше не мог видеть искривленное от боли лицо любимой девушки, он схватил старика в охапку и отбросил без труда в сторону. Барышников отлетел, стукнулся о стену и осел.

- На господина руку поднять посмел, щенок безродный?

- Я не хотел, простите…

- Тварь всякая будет меня бить? - Старик сощурился, а потом заверещал так громко, как только был способен: - Лю-ю-ю-ди! Убива-а-а-ют!

- Папа, папочка, давай все уладим.

- Заткнись, дура. На помо-о-ощь! Я твоего холопа-любовничка упеку в тюрьму, а тебя в сумасшедший дом. Там ты обойдешься мне гораздо дешевле.

Арина еще что-то хотела сказать, но, услышав далекий топот, заметалась, запричитала. Кинула Никите тулуп, сама набросила шубу.

- Беги, Лошадник любимый. Беги. Он тебя точно на каторгу отправит. Беги!

- А ты?

- Все хорошо будет. Потом найдешь меня. Беги к задней двери. Ну! - Она вытолкала Никиту из комнаты, которую заперла, чтобы отец не выбрался, а сама бросилась навстречу приближающимся людям, надеясь хоть на мгновение их задержать.

Прошло три дня. Никита благополучно скрылся. Алексей приболел - сердце прихватило. Арина пребывала все это время в каком-то лихорадочном возбуждении. Она то весело кружилась по комнате, переполняемая радостью от удачного бегства любимого, то рыдала от тоски и одиночества, то бросалась к окну и видела в каждом проходящем мужчине Никиту. Она не спала ночами, думая о нем, мечтая, моля Бога о милости. Утром подымалась с постели то грустная, то готовая петь и прыгать от смутного предчувствия надвигающегося счастья.

На четвертый день Алексей вышел из своей комнаты. Ссохшийся, бледный, сосредоточенный. Он был нарядно одет, причесан. По его приказу Арина пришла в библиотеку, села напротив него на стул с прямой спинкой. Опустила глаза. Ей было стыдно, но не за себя - за него.

- Как ты себя чувствуешь? - сухо спросил отец.

- А ты?

- Не твое дело, как я себя чувствую. Ты наплевала на меня, так что не пытайся быть вежливой.

- Папа, прости меня. Я не хотела, чтоб ты знал.

- Хотела шоркаться по углам, как дешевая девка, что ж, понятно. Я не поверил, когда меня разбудил Федька-дворник и сказал, что видел вас в бельевой. Но пошел посмотреть. Что же я увидел? Моя дочь без стеснения валяется голая на полу…

- Папочка, прости. Хочешь, я уеду, и ты никогда меня больше не увидишь?

- И куда, интересно?

- Если ты позволишь, в имение.

- И на что ты там собираешься жить? Ты знаешь хотя бы, какой налог на землю должна будешь платить ежегодно?

- Я как-нибудь проживу, не беспокойся. Я продам драгоценности, они ведь мои. Потом, Никита…

- Плевать твоему Никите на тебя, дура. Знаешь, скольких он оприходовал за свою жизнь? Хотя графинь в его «джентльменском» списке, скорее всего, еще не было. В какой-то степени ты у него первая.

- Он любит меня!

- Если бы любил, не сбежал бы, как пес, поджав хвост. Он - смазливый конюх, а не благородный принц, о котором ты с детства мечтала. Что ж, дождалась. Конюшня вместо дворца, бельевая вместо королевского ложа. Дура!

- Мне все равно, что ты говоришь. Я знаю, он любит меня и я его. Мы уедем, поженимся.

- Дудки! - Отец гневно встал. - Если он появится под окнами дома, его пристрелят, как вора. А ты, дорогуша, отправляешься в монастырь, как я и обещал.

- Ты не смеешь распоряжаться моей жизнью. Я совершеннолетняя.

- Ты психбольная, и я это докажу. Выбирай: либо психушка, либо монастырь.

- Я убегу!

- Не сможешь. Я велел глаз с тебя не спускать. Не хватало мне большего позора, чем недавний. К счастью, о последнем никто не узнал. - Алексей Ананьевич снова сел, задумчиво посмотрел в окно, будто в комнате он был один, потом, словно очнувшись, произнес: - Ты еще здесь? Свободна.

- Но, папа…

- Не желаю тебя слушать. Ко мне человек должен прийти для делового разговора. Теперь я должен позаботиться о себе, а о тебе Господь теперь будет.

- Папа…

- Пошла вон!

Арина выбежала из комнаты. Привалилась устало к двери. Закрыла глаза, чтобы не дать навернувшимся слезам скатиться по щекам. Она не будет плакать. Она еще поборется! Дождется Никиту, а потом убежит вместе с ним. Арина открыла глаза. Ей навстречу шел человек в черном. Полный, бородатый, длинноволосый. Лицо его показалось смутно знакомым.

Арина посторонилась, давая незнакомцу пройти. Где же она его видела? Черные, с сильной проседью волосы и борода. Серые, чуть навыкате глаза. Густые брови. Невысокий, тучный, лет сорок с небольшим, хотя из-за полноты и седины выглядит старше. Мужчина равнодушно посмотрел на нее, взялся за ручку двери, потом резко обернулся, воззрился пристально, в глазах появилось странное выражение то ли тоски, то ли отчаяния. И тут Арина вспомнила! Незнакомец из леса. Тот, что скакал на вороном жеребце. Мужчина приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, потом, видно передумав, тряхнул головой, буркнул приветствие и вошел в библиотеку.

Арина ушла, потом вернулась. Незнакомец ее заинтриговал, ей захотелось послушать, о чем он будет беседовать с ее отцом. Арина прижалась ухом к замочной скважине, как делала в детстве, и замерла.

- Я ждал вас, Федор Григорьевич. Присаживайтесь.

- Благодарю. Что за девушку я встретил у двери? - Говорил незнакомец правильно, но чуть заметно окая.

- Дочь моя, Арина.

- Правда? Я представлял ее совсем другой. Более светской, пышной.

- Она и была такой. Знали бы вы, какой фурор она производила на балах в Москве. А сколько мужчин просило ее руки. Все богачи и аристократы. С одним она была даже помолвлена. Но болезнь помешала свадьбе.

- Что было с девушкой?

- Перенервничала перед встречей с женихом, ее и перекосило. Потом воспаление легких, затяжной бронхит. Целый букет болячек. Но теперь она полностью выздоровела. Только прежней становиться не хочет. И замуж не спешит, хотя женихов и сейчас полно. А почему вы спрашиваете - она вам нагрубила?

- Что вы. Не думала даже. Просто она очень похожа на мою сводную сестру, ныне покойную. Я даже испугался, когда Арину Алексеевну увидел, думал, Лизонька воскресла. - Голос гостя изменился - погрустнел. Повисло неловкое молчание. Но Федор Григорьевич взял себя в руки и продолжил уже по-деловому: - Ну так что, граф, насчет имения? Решились?

- Помилуйте, сударь. Я же говорил, что Перелесье - единственное, что осталось мне от родителей.

- Знаю-знаю. Но и вы меня поймите, ваша деревня как бельмо на моем глазу. Все окрестности в моем владении. Только Перелесье осталось. Я бы плюнул, но уж больно леса хорошие.

- Федор Григорьевич, вы же все там с землей сровняете, понастроите складов каких-нибудь.

- Мельницу хотел выстроить на реке. Большую, мощную.

- Вот видите. А там все мило сердцу, дорого. Я там рос. Там церковь, в которой меня крестили.

- Церквей я не сношу, можете не беспокоиться. А имение ваше я все равно отберу - не добром, так по принуждению. Вы мне сколько должны, граф?

- Тысяч десять, но я все вам отдам, поверьте.

- Тридцать тысяч. И не сможете вы мне их отдать, взять вам неоткуда. А еще вы должны купцу Вакурову, Селезневу и многим другим. Не советую со мной ссориться, граф. Не хотите же вы оказаться в вашем возрасте в долговой тюрьме?

- Батюшка, Федор Григорьевич, помилуйте…

- Помилую. Даже долг вам прощу и заплачу за имение выгодную цену, только продайте. Иначе по-плохому, но все равно моя возьмет.

- Хорошо, - обреченно прошептал Барышников. Он устал, он стар, немощен, уже не всесилен. Теперь миром правят стервятники типа сидящего перед ним купца Егорова. Босяки с тугим кошельком и волчьей хваткой.

Неожиданно для сидящих в комнате дверь распахнулась. Оба мужчины удивленно воззрились на вошедшего. На пороге стояла Арина, бледная, взволнованная, с огромными испуганными глазами. Она секунду смотрела на гостя, потом бросилась к нему, схватила за руку и зашептала:

- Федор Григорьевич, миленький, не вынуждайте отца, умоляю. Я все отдам. Драгоценности свои, они старинные, наследственные. Возьмите, только Перелесье не отбирайте, пожалуйста…

Егоров внимательно смотрел на девушку, но, казалось, не слушал. Когда она закончила и, всхлипнув, замолчала, он приобнял ее за плечи и, обернувшись к Алексею, сказал:

- Документы должны быть привезены завтра в мою контору на Кремлевской площади. До свидания.

Арина не отрывалась от окна. Теперь, кроме застекленного квадрата, для нее не существовало ничего. Она по-прежнему была заключена под стражу и все так же ждала своего Никиту. Днями напролет она просиживала у окна и всматривалась, всматривалась в даль - не появится ли на горизонте знакомый широкоплечий силуэт. Иногда ей казалось, что вот он, идет к ограде, помахивая своей меховой шапкой, тогда она прилипала к стеклу, замирала, а сердце ее бухало в груди и проваливалось в пропасть. Но она ошибалась вновь и вновь. И сердце уже устало бухать и проваливаться. Одна лишь неутомимая надежда давала силы и помогала жить.

В «психушку» ее уже не собирались упекать - это успокаивало. Но как не волноваться и не плакать ночами, когда твой единственный, похоже, забыл о твоем существовании. А эти головокружения, а тошнота по утрам? Будто ей мало бед? Неужели все несчастья, выпавшие на ее долю за столь короткую жизнь, еще не исчерпаны? Арине становилось плохо от этих мыслей. Она зажмуривалась, зажимала руками уши, будто это может помочь, и гнала все тревоги прочь…

Он приедет, приедет.

Алексей Ананьевич тем временем пребывал в наибодрейшем расположении духа. Он уверился вдруг, что все горести скоро останутся позади. И спасет его не кто иной, как кровопийца-лапотник Федор Егоров. Барышников понял это в тот миг, когда Федор преподнес его дочке подарочек в виде бумажки-купчей.

Егоров запал на Арину… Ай да новость!

Алексей заходил по комнате, не в силах сдерживать возбуждение. Он знал, что неторопливый и основательный Федор скоро напомнит о себе. Неспроста же он расщедрился. У Егорова снега зимой не допросишься, если это не сулит ему дивидендов. На этот раз резон другой - чувства-с.

Барышников знал Егорова лет пятнадцать. Близко всего пять, но наслышан был обо всей семейке достаточно. Миллионеры-выскочки из крестьян. Все оборотистые, хваткие, особенно Федор. Этот, чертяка, деньги разве из воздуха не делал, да и то потому, что все недосуг было. Насколько Алексей знал, состояние этого человека исчислялось десятками миллионов. К тому же прямых наследников - ни одного. Егоров дважды был женат, оба раза овдовел, а детей так и не нажил. Слухи о его пакостном характере и вспышках необузданного гнева ходили по городу давно, причем сплетники в своих измышлениях заходили так далеко, что называли Егорова «душегубом», имея в виду его склонность к насилию и, поговаривают, даже причастность к какому-то убийству. Егорова боялись не только конкуренты, должники, недруги, но и отцы незамужних девиц. Всякий папаша опасался, что Федор посватается к его дочери, а он, привлеченный богатством жениха, не сможет устоять и согласится, чем обречет свое чадо на муки и, быть может, смерть. Барышников к таким отцам не относился, он не верил в страшные истории о смертях, считая их выдумками завистников. А если и допускал, что доля правды в этих россказнях имеется, то не зацикливался на этом. Поколачивал, быть может, иногда своих женушек купец Егоров, да ему, Алексею, нет до этого никакого дела…

Арину не грех поколотить.

Прошел ровно месяц с того времени, как Егоров впервые посетил дом Барышниковых.

Арину начали выпускать в сад, но и только. За пределы ограды путь ей был заказан, да это не сильно угнетало пленницу - ее мало что интересовало в последнее время. Дни и ночи, проведенные у окна, истощили ее морально и физически. Она плохо себя чувствовала, постоянно хандрила, иногда безудержно рыдала и хотела умереть, порой даже сожалела о том, что ее не отправили в лечебницу: там бы ее накололи наркотиками, и она перестала бы ощущать раздирающую сердце боль…

Боль - единственное, что она еще могла чувствовать. Не осталось ни надежды, ни желания жить.

Был вторник. Вечер. Арина лежала в своей комнате, тупо глядя в потолок. Алексей, бодрый и веселый, сидел в любимом кресле в библиотеке, пил бренди, щурился сквозь сигарный дым и молча слушал своего гостя. Теперь он хозяин положения и может потянуть паузу.

- Ну и что вы скажете, граф? Как мое предложение? - Егоров хмуро смотрел на Барышникова, сдвинув и без того сросшиеся брови.

- А вы что-то предлагаете? - Алексей сделал удивленное лицо.

- Я уже битый час твержу вам, что мне очень понравилась ваша дочь, причем настолько, что я готов на ней жениться.

- А, вы об этом? Но вы, сударь, не первый, кто просит ее руки. Вот я и жду, когда вы мне втолкуете, чем вы лучше многих, сватавшихся до вас.

- Граф, бросьте. Вы сами знаете чем - своим богатством.

- Рукавишников не беднее вас, но я ему отказал.

- Отказали? А я слышал совсем другую историю. Ну да ладно. Я, уважаемый Алексей Ананьевич, ваша единственная надежда. Вы это знаете, я знаю, так что не будем играть.

- Я слишком стар для игр, сударь. Говорите конкретнее.

- Хорошо. Вас интересует, что я смогу дать Арине или вам?

- Интересы дочери превыше всего, но я должен подумать и о себе.

- Хорошо. Для начала я избавлю вас от этого домища.

- А кто вам сказал, что я хочу от него избавиться?

- Если вы не дурак, то сделаете это. Такие хоромы потянуть смогу только я, да еще несколько человек в нашем городе, не менее богатых, но мне они без надобности. Я хочу ваш дворец подарить городу. Губернатор давно подыскивает особняк под какую-то галерею картинную. Мне кажется, что ваш идеально подойдет. Так что вас не должно смущать то, что графские хоромы перейдут к внуку бурлака.

- Но это мой дом, я его построил для себя и дочки.

- Вам я куплю другой. Более скромный, но добротный и на хорошем месте. Также назначу содержание, дам денег на лечение - я знаю, вы в последнее время хвораете. А дочка будет жить в прекрасном особняке, который мне достался от деда.

- Давайте теперь поговорим о ней.

- Что вам еще хочется узнать? Какое приданое я потребую?

- Приданое моей дочери - красота и происхождение. Я должен быть уверен, что она будет счастлива.

- Я могу только пообещать, что сделаю все возможное.

- Мало. Мало, Федор Григорьевич. - Барышников встал, отставил рюмку. Потом картинно обхватил голову руками. - Я не могу отдать за вас Аринушку.

Даже если вы посулите мне все золото мира.

- Это почему же? - Егоров нахмурился - он понял, что граф пытается набить цену.

- Знаете, как вас кличут за глаза?

- Знаю. Борода.

- Нет, сударь. Синяя Борода. Не знали?

- Нет. - Егоров сжал губы. Он и правда не слышал об этом, но, узнав теперь, рассердился.

- А почему, как считаете?

- Дураки потому что.

- Может быть. Но! Ваши жены умирали странными смертями, и мне кажется, что вы опасный человек.

- Вы намекаете на то, что я убил своих жен? - Федор зло сощурился, но голос его был спокоен.

- Я в это, конечно, не верю. Но обыватели не сомневаются.

- Моя первая супруга сгорела при пожаре, вторая умерла от того, от чего чуть не умерла ваша дочь. Пневмония. Я не Бог. Насылать пожары и болезни не в моей власти.

- Федор Григорьевич, голубчик, поймите меня. Весь город будет гудеть о том, что я дочь на растерзание отдал. Не могу.

- Хорошо-с. - Егоров встал, похлопал себя по карманам, потом выудил из одного пачку бумаг, помахал перед носом Алексея. - Знаете, что это?

- Откуда?

- Это ваши долги. Расписки на сумму десять тысяч. Вы в курсе, что это не последние?

- Конечно, я знаю, что кое-что еще должен.

- Как думаете, что я сейчас сделаю? - Егоров положил бумаги на поднос, взял со стола спички, чиркнул одной, после зажжения бросил ее на кучу расписок. - Я их сожгу.

- Но…

- Я выкупил их у Бубенцова, того шулера, которому вы проиграли все эти деньги. Скажу вам больше, я покрыл все ваши долги. Теперь для вас я и царь, и бог. Вам решать, как будете жить дальше. Либо я женюсь на Арине, а все закладные горят на этом же подносе в день нашей свадьбы, либо я не женюсь, а вы погашаете долги в течение недели. Как вам расклад?

- Это шантаж.

- Это ваше спасение. Решайте.

Барышников завороженно смотрел на скручивающиеся, чернеющие, опадающие золой бумажки, потом, когда они догорели, превратившись в груду пепла стоимостью десять тысяч, он очнулся и тихо сказал:

- Я согласен!

- Очень хорошо, я знал, что мы поладим. В субботу я приеду для свидания с Ариной Алексеевной, подготовьте ее. А сейчас прощайте.

- До скорого. - Барышников смотрел вслед уходящему Егорову, ненавидя его всем сердцем. Если бы не надвигающаяся нищета, он ни за что не отдал бы свою дочь за этого толстого хмурого мужика с садистскими наклонностями. Но они так нуждаются! Федор, будто прочитав мысли будущего родственника, обернулся у самой двери и сказал с ехидцей:

- Об одном не беспокойтесь. С Ариной я буду обращаться бережно. Больше трех раз жениться все равно не разрешают, так что она - последняя, а последнюю я постараюсь не убить, мне жить еще и жить.

К дочери Алексей поднялся на следующий день. Арина лежала на кровати, свернувшись калачиком, глаза ее были закрыты, но из-под опущенных век струились слезы. Девушка была бледна, не причесана и апатична.

- Как себя чувствует моя девочка? - ласково спросил Алексей, присев на кровать.

- Нормально.

- Правда нормально?

- Перестань лицемерить. Ты меня ненавидишь, к чему же это неожиданное участие?

- Доченька, давай мириться.

- Зачем?

- Пойми, я желал тебе только добра. И я был прав…

- Ну конечно. Радуйся, дорогой папочка, он и правда меня бросил, оприходовал и забыл. Торжествуй. - Голос ее был полон горечи, но по-прежнему спокоен.

- Арина, я пришел с тобой серьезно поговорить. Послушай меня.

- Я слушаю, - так же равнодушно ответила она.

- Егоров попросил твоей руки вчера.

- Ну и что?

- Я дал согласие. - Алексей весь внутренне сжался, готовясь ко взрыву чувств, граду упреков, но он ошибся, Арина и не думала кричать, она только обернулась к отцу, внимательно посмотрела и отвернулась со словами:

- Я не могу.

- Почему? Он достойный, богатый, тебя, похоже, любит.

- Я беременна.

- Что? - Барышников вскочил, весь красный.

- Что слышал. Я не могу выйти за него с таким приданым. Извинись за меня.

- Да как ты посмела? - Алексей задыхался. Только удача постучала к ним в дом, и вот, поди ж ты, дверь и открыть некому.

- Это Господь посмел, не я. А он над собой начальников не имеет. Так что хочешь в монастырь, хочешь в психушку. Мне все равно.

- Так. - Барышников заходил по комнате, лихорадочно соображая. - А если бы он тебя взял и такой?

- Он на слабоумного не похож.

- И все же. Своих у него пока нет. Может, ребеночек ему не помешает?

- Кому нужны разбитые яйца? Я порченая. Ты был прав, теперь на меня никто не позарится.

- Ну а если он согласится, пойдешь за него?

- Мне все равно. - Арина накрылась с головой одеялом и сделала вид, что спит.

Федина мама умерла, когда сыну не исполнилось и шести, так и не подарив ему ни братика, ни сестренки. Женщиной она была очень мягкой, ласковой, нежной, но, как говаривал Федин дед, чахлой.

Елена Петровна, покойная, происходила из хорошей чиновничьей семьи. С детства ее готовили к замужеству, учили кулинарии и рукоделию. Маман всегда наставляла дочь, что главное для женщины - это найти хорошего мужа, который сможет ее обеспечить и поднять по социальной лестнице. Лена была с родительницей согласна, но втайне мечтала еще и о любви. Девушкой она была очень приятной, женственной, поэтому в женихах не было недостатка, но, уже будучи совсем взрослой семнадцатилетней девицей, она была еще не просватана. Лена совсем этим не огорчалась - она не встретила пока своего рыцаря, но мама начала беспокоиться, как бы фруктик не перезрел. Ее опасения передались и отцу.

Когда руки восемнадцатилетней девушки попросил молодой Егоров, все вздохнули с облегчением и дали согласие на брак. Лена оттого, что жених такой приятный и обходительный, отец оттого, что богатый и надежный, мама… Мама, правда, поначалу с выбором мужа не была согласна, ей всегда хотелось выдать дочь за аристократа, но и она в конце концов смирилась. Пусть нувориш, но зато богат до неприличия, к тому же мягок, мил и, говорят, набожен.

Свадьбу сыграли пышную. Молодые стали жить в добротном каменном особняке с родителями жениха. Елена оказалась покладистой, поэтому сразу поладила и с мрачной свекровью, и с угрюмым свекром. Любая другая бы на ее месте настояла на переезде - уж очень сложно было терпеть стариков Егоровых, их хмурые лица, вечные посты, - но Елену приучили к послушанию с детства, да и любовь к мужу помогала мириться с положением вещей.

Когда родился Федя, она немного сдала, и муж отправил ее с ребенком в деревню, где у Егоровых было имение, перекупленное у разорившегося аристократа. Там и рос мальчик, крепкий, как дубок, смышленый, непоседливый, любимый матерью, балуемый отцом, шкодливый и бесстрашный. Единственный, кто пугал Федю, так это дед, нечасто наведывающийся в деревню. Длинноволосый, бородатый, одетый в черное старик смотрел пристально, буравя глазами, и был вечно недоволен.

Когда дед приезжал, Федор старался попадаться ему на глаза как можно реже. Но улизнуть ему все равно не удавалось, и старик ловил голопузого внука, ставил перед собой, зажимал коленями крепенькое тельце и заводил одну и ту же песню:

- Чем любишь заниматься, сынок?

Федор деревенел, начинал блуждать взглядом то по напряженному лицу матери, то по делано-веселому - отца, то по круглым дедовым коленкам, лишь бы не наткнуться на его серые пронзительные глаза.

Мать всегда приходила на помощь, видя затруднения сына:

- Лошадок он любит.

Старик фыркал:

- Чай, не конюх растет, хлеб любить должен.

- А он любит, особенно который я пеку.

- Жрать все любят. А вот ты, малой, поле должен любить, колосья.

- Отец, он же не пахарем будет, - вступался средний Егоров. - Зачем ему?

- Он должен понимать, что все это для него значит. Машины ничто, если нет этого, - и старик совал мальчику под нос колосья, сорванные в поле.

- Да мал он еще, ему же четыре только. Вырастет - поймет.

- С детства надо дите приучать. Чтобы землю свою любил, родителей и дело, которому посвятит свою жизнь. На завод его надо свозить, пусть поглядит, как там что. А то носится, как оглашенный, по округе, совсем одичает. Привозите в город, нечего ему здесь бакланиться.

- Папа, - робко вступалась Елена. - Здесь природа, воздух, молочко парное, вон какой Федя здоровенький, а вырастет, так и пожалуйста.

- Испортите парня, - стучал дед кулаком по столу, но колен не разжимал. - Вырастет неженкой, видел я, как вы его тут воспитываете. Сю-сю. Поцелуйчики всякие, он же не баба!

- Ребенку ласка нужна, отец.

- Вона тебя ласкали больше других, а чего вышло? Ветродуй, а не хозяин! Фьють-фьють по тиантрам, барахла полно, а в башке дырка.

Федор тогда не понимал, почему дед так напускается на его отца. Только по прошествии времени, когда сам стал взрослым и лучше узнал старика, разобрался в причине такого отношения. Старшему Егорову неприятно было осознавать, что он - вечный победитель, человек, сделавший себя, построивший империю, не смог взрастить себе замену. У него получалось делать деньги, подминать под себя людей, но воспитать детей он не смог. Именно бессилие так выводило его из себя. Осознавая, что осталось совсем немного, он страшился, что нажитое с таким трудом состояние его непутевые дети пустят по ветру.

Алексей Егоров разбогател довольно поздно - в сорок пять лет, а до этого гнул спину то на одного хозяина, то на другого. Он и бурлаком работал, и грузчиком, и плотником. Самым тяжелым был труд бурлацкий, ох и надрывал пуп будущий миллионер, бредя по берегу Волги в компании таких же оборванцев, как он. Тогда Алексей и женился, взял себе супругу в одном из скитов, строгую, верную, набожную Алевтину.

Первый ребенок появился на свет в то же нищее время. Митя был отцовской отрадой. Умный, неугомонный, наблюдательный, внешне похожий на Алексея, именно для него старался Егоров. Желая лучшей доли для своего сына, он бросил бурлачество и устроился грузчиком-ключником на соляной склад. Новое ремесло не принесло больших барышей, вот и пришлось Алексею срочно срываться с якоря и устраиваться сплавщиком той же соли. Проработал он им долго, пока не понял, что, батрача на дядю, много не заработаешь. Подзаняв деньжонок, дед начал потихоньку покупать товары в дороге, кое-что, затоваренное в N-ске, продавать. Жить Егоровым стало легче, однако Алексею было этого мало, он арендовал барочку и начал самостоятельно сплавлять соль. Потом была первая мельничишка, взятая внаем, первая продуктовая лавка. Дед работал как вол, рисковал, жульничал, надеясь создать что-то, что сможет наследовать Митя.

Другие дети, а их народилось еще трое, его мало занимали.

Иван, следующий после Мити, был если и не дурак, то с большой придурью. Огромный, сильный, готовый быть только грузчиком - ни смекалки, ни хитрости. Ленка - девка, что с нее взять, замуж бы как-нибудь выдать, да и дело с концом. Ну и младший, Гришка-барчук, поздний ребенок, к тому же рожденный в богатстве, оторви и брось. Одна надежда на Митю.

Надежды не оправдались. Парень погиб, не достигнув семнадцатилетия, утонул в реке недалеко от своей мельницы. С тех пор потерял покой Егоров, глядя на своих никчемных детей. Ванька-увалень только и делал, что жрал и охотился, Ленка смышленая, конечно, изворотливая, но баба, где ей фабрикой командовать. Остался Гришка. Не дурак, ученый, но не тянул он на хозяина. Алексей пытался заразить сына любовью к работе, дал должность в правлении, и не то чтобы он не справлялся, но делал все без огонька, лишь бы исполнить отцовскую волю.

Зато сынка родил неплохого. Дед долго приглядывался к маленькому Феде, и то, что он видел, ему нравилось. Щегол еще, пять лет, а уже командует всеми, в том числе и родителями, никого не боится, разве что его, но это и хорошо, к тому же пошел не в своего хлипкого папочку и не в анемичную мамочку, а в деда. Крепыш, брови густые, рот упрямый, а насупится - копия Алексея Федоровича Егорова. Поэтому и строг был так с внуком. Бывало, схватит за шею и начинает учить уму-разуму. Мальчишка злится, пыхтит, но перечить не смеет.

- Аль немой? Чего молчишь, дурень?

- Робеет, - вступалась неизменно матушка.

- Ничего я не робею. Говорить нечего, - вспыхивал Федор, он многое мог перенести, только не обвинение в трусости.

Когда мальчику было пять лет и десять месяцев, мамы не стало. Умерла она внезапно, никто, даже отец Федора, не заметил, когда она занемогла. Казалась всем такой, как обычно, может, чуть бледнее, но однажды, присев отдохнуть, так и не встала.

Федор помнил, как подводил его отец к гробу, в котором лежала совсем непохожая на себя мама, а он не понимал, что должен делать при виде незнакомой восковой куклы, закутанной в саван; ему не удавалось уяснить, что эта кукла не кто иная, как его мать. Он то и дело получал подзатыльники от деда за невнимание и не слишком скорбный вид, а ведь крутился по одной простой причине - он выглядывал Елену в толпе чужих людей, хотел прижаться к ее коленям и спросить, почему все плачут и целуют бледную тетю в ящике в лоб.

Матушку похоронили. Федор не проронил ни слезинки - дед был доволен. Когда поминки закончились и все разошлись, старик усадил внука на одно колено, на другое опустил руку с зажатой в пальцах стопкой и произнес задумчиво:

- Померла мамка-то твоя. Пусть земля ей будет пухом. - И, посидев неподвижно, выпил.

Только тут Федор осознал, что нет больше мамы, что она превратилась в бледную, с ввалившимися щеками куклу, которую закопали недавно в землю. Он сполз с дедова колена, выбежал из дома, пронесся через огород и что есть мочи припустил на сеновал, а там, зарыв лицо в свежее сено, долго плакал навзрыд, умирая от жалости к себе, отцу и недоступной теперь маме, которую так любил.

Ровно через месяц мальчик стоял в холле дедова дома на набережной и слушал наставления бабки:

- По дому не бегать, не шуметь, в кабинет Алексея Федоровича не ходить, со взрослыми первым не заговаривать. Ясно тебе?

Федор кивал и дивился, как можно жить, соблюдая такое количество правил. В деревне ему позволяли все: и бегать, и кричать, и даже скакать на маленькой лошадке.

Поселили Федора в тесной комнатке с одним узким окном; отец протестовал, уверял, что мальчик может пожить с ним в просторной светлой спальне, но дед как отрезал:

- Взрослый уже, нечего у батяни под боками отлеживаться.

А еще через месяц, в день рождения внука, дед отвез его на один из хлебозаводов. И это навечно врезалось в память Федора. Он помнил, как они катили в экипаже по набережной, как свернули в незнакомый район, застроенный приземистыми одноэтажными домами, как он умирал от страха перед дедом и неизвестностью весь этот долгий путь. Еще он не мог забыть, как открылись ворота завода, на которых огромными буквами было написано «Егоровъ», как они ехали по дороге меж хозяйственных построек и как, задрав голову, он увидел цифры «1854» на самом верху длинной трубы. Помнил, как его подташнивало от волнения и как он ненавидел деда, неосознанно, за то, что тот лишил его простых детских радостей вроде торта со свечами и подарков, принятых на день рождения, а вместо этого везет чуть свет куда-то и бубнит всю дорогу о какой-то ответственности. Все это накрепко врезалось в память, а особенно момент, когда все это: и ненависть, и недовольство, и волнение - отступило перед всеобъемлющим чувством гордости и восхищения.

Он стоял посреди цеха, маленький коренастый мужичок, вслушиваясь в рокот машин, и думал, совсем по-взрослому, что все это скоро будет его.

Дед, все это время следивший за выражением лица большеглазого внука, просиял. «Проняло салагу», - буркнул он в бороду и повел маленького Егорова по будущим владениям.

В этот день детство Федора закончилось.

Федор затаился, свернувшись калачиком под лестницей. В пыльном углу он сидел тихо и поглядывал в щель меж досок. Картина была прежней: пустая комната, запертая входная дверь и солнечный отпечаток окна на полу. Но Федор знал, что стоит ему выйти, как появится ненавистная Алевтина с розгами в руках и, несмотря на кажущуюся неповоротливость, ловко схватит за шиворот, повернет к себе спиной и отходит по голым ягодицам.

Федор бабку ненавидел. Ему казалось унизительным получать порку от руки этой никчемной старухи, от деда он еще мог стерпеть (но тот никогда не бил ни детей, ни внуков), а от этой тупой, злющей, каменнолицей бабы - нет.

Первый раз Алевтина выпорола внука на десятый день пребывания мальчика в доме. Не зная, чем заняться (на улицу его не пускали), он нашел себе развлечение - катался по перилам. Лестницы в доме были мраморными, широкими, и перила напоминали длиннющие ледяные горки. Так здорово было слетать с них с бешеной скоростью, а потом взбегать вверх и скатываться вновь.

Федор, заливаясь хохотом, в очередной раз карабкался на свою горку, как вдруг его кто-то схватил за ухо и стащил на пол.

Федор пискнул и обернулся. Перед ним, уперев руки в бока, стояла Алевтина, тучная, с ног до головы укутанная в черное.

- Вы чего щиплетесь? - удивился мальчик: его никогда не таскали за уши.

- Я тебе говорила, что нельзя шуметь и бегать?

- А мама разрешала! - топнул ногой Федор.

- Я тебе говорила или нет? - Мальчик насупился. Бабка ему не нравилась, и он не намерен был с ней разговаривать. - Ты, щенок, так и будешь молчать?

- Я не щенок.

- Ах ты нехристь! Старших не уважаешь, в пост голосишь как резаный.

И она, схватив внука, поволокла его куда-то вниз. Куда - Федор не видел, он крутился, пытался вырваться и кричал при этом басовито: «Ма-а-а-ма!»

Через несколько минут движение прекратилось, мальчик решил, что его отпускают, но стоило ему об этом подумать, как он оказался прижатым лицом к деревянной лавке, и по его голой попке заходили мокрые розги.

Когда экзекуция была закончена, бабка так же за шиворот подняла внука, развернула и произнесла назидательно:

- Не смей мне перечить боле.

Алевтина уже ушла, слезы высохли, а он все стоял в кухне и не понимал, за что его так унизили и причинили столько боли.

Следующую неделю он ходил тихий, задумчивый, чурался всех, даже отца, боясь не выдержать, разреветься, попроситься домой. Григорий перемену в сыне замечал, но, занятый жалостью к себе, не сильно напрягался, чтобы узнать причину.

Через неделю Федор, уставший сидеть взаперти, вышел погулять на задний двор. Там, прислонившись к забору, он наблюдал за проносившимися мимо экипажами и мечтал о тех временах, когда станет большим, уедет в деревню и никому не позволит себя бить.

Простоял он так недолго. Через какое-то время он почувствовал чье-то присутствие за спиной. С опаской обернувшись, он увидел то, что и предполагал, - Алевтина, хмуро смотрящая из-под надвинутого на самый лоб платка, сжимала в мозолистом кулаке розги.

- Я предупреждала, чтобы ты не смел без разрешения выходить на улицу.

- Но мне скучно дома, - тихо оправдывался Федор.

- Неслух! Марш на кухню.

- Не смейте меня бить.

- Еще как посмею, - гаркнула Алевтина и привычным движением ухватила за шиворот.

В тот день порки избежать не удалось, как и в последующие. Била его бабка в среднем раз в месяц, всегда мокрыми розгами, всегда по голым ягодицам и с неизменным каменным выражением лица, на котором не отражалось ни злости, ни жалости.

Через год такой жизни мальчик резко изменился. Он стал пугливым, тихим и немного заторможенным. Часами сидел в своей комнате, разговаривал сам с собой, на отца и деда не реагировал. Ничего его не увлекало, даже поездки на завод. Григорий, оправившись от смерти жены, начал интересоваться делами сына, но мальчик в ответ на отцовы вопросы либо молчал, либо просился к маме.

Не добившись ничего от сына, Григорий решил, что он просто скучает по деревне, и надумал вывезти его в имение. Дед был против, но тут на защиту сына неожиданно встала Алевтина:

- Пусть едет, чегой-то ты не пущаешь?

- Да опять одичает, а ему в гимназию на этот год идти.

- Дак давай я поеду, пригляжу за ним, заодно и сама отдохну немного, - предложила любезная Алевтина и после мужниного согласия пошла собирать вещи.

Так Федор оказался там, куда так стремился весь этот ужасный для себя год.

Первое, что бросилось в глаза по приезде, это то, что дом стал совсем другим - заброшенным, ветхим, поблекшим. И васильки потускнели, и речка не такая глубокая, даже лошадки менее резвые.

Словом, земля обетованная разочаровала.

Федор прожил неделю в деревне. Вел себя хорошо, не кричал, не бегал, близко не подходил к лошадкам, как было велено, но, задумавшись однажды, уронил глиняную тарелку. Она с глухим звуком стукнулась об пол и разломилась надвое.

- Недотепа! - гаркнула бабка и через минуту вернулась с мокрыми розгами.

И тут Федор понял! Что бы он ни делал, как бы хорошо себя ни вел, эта мерзкая старуха всегда найдет повод для наказания. И дело, оказывается, не в нем, а в ней, и значит, он не обязан терпеть, а может драться, кусаться и плевать в ее каменное лицо.

- Только тронь, старая карга! - крикнул он и бросился из комнаты.

Алевтина, впервые встретив сопротивление, очень удивилась, поэтому не среагировала, и Федор получил небольшую фору.

В этот день он пробегал по полю до вечера, искупался, покатался на вороном жеребце Герцоге, повалялся на сеновале, словом, сделал все то, что ему запрещали. Когда солнце скрылось за горизонтом, он вернулся домой.

Били его тогда особенно жестоко и долго, но на этот раз он не рыдал, не умолял, только вздрагивал и тонко пищал, а когда порка закончилась, произнес:

- Я все равно буду делать то, что захочу!

Алевтина вспыхнула и, несмотря на усталость, ударила мальчишку по щеке.

- А когда вырасту, отхлещу тебя нагайкой, старая обезьяна! - После этих слов ему еще досталось, но ему было уже все равно.

С того дня все изменилось. Федор стал самим собой - таким же шустрым и непоседливым. Пороли его теперь почти каждый день, всегда за дело, и не только по ягодицам - на них живого места не осталось, - но и по спине. Иногда он убегал, прятался, но это только оттягивало момент наказания, но не отменяло его.

В вечной борьбе пронеслось лето. Григорий был очень рад переменам, произошедшим в сыне, но шрамы на его спине пугали его. Он делал вид, что верит россказням Феди о падениях на грабли, но сам помнил такие же рубцы на теле сестры (самого его пороли редко, он был тихим и послушным мальчиком) - и все же запретить матери трогать его сына он не смел.

В город они вернулись в конце августа. Алевтина, занятая заготовкой овощей на зиму, о внуке позабыла. Федя воспрял духом и начал мечтать о том, что, когда он станет гимназистом, бабка уже не будет его пороть. С такими оптимистичными мыслями он отправился в первый класс.

Два года спустя

Федор стоял во весь рост на телеге и всматривался в даль. По бескрайней степи ехали, катили, тянулись фуры, телеги, обозы, повозки и кибитки. Лошади, быки, даже странные диковинные животные - верблюды были запряжены в них. Как вечно спешащие по своим делам муравьи, сновали люди, народ был разношерстный: тут и важные господа попадались, и рыбешка помельче - перекупщики и посредники, и крестьяне разных национальностей, кто в потрепанных рубахах и пыльных шапках, кто в стеганых халатах, кто в кафтанах. На горизонте только недавно поднялось ленивое солнце, а на хлебном базаре уже вовсю бурлила жизнь. Отовсюду доносилась то украинская, то татарская, то калмыцкая, то русская речь, а уж сколько оттенков, говорков этой самой русской речи можно было услышать на хлебном базаре: кто-то окал, кто-то тянул окончания, другие прибавляли к любому слову «-та», а некоторые «-ак». «Ак, что хоть слышно нонче? Почем-та пуд?» А еще слышались ругань, полупьяные хриплые песни, заливистый смех, конское ржание…

Балаково!

Дед привез Федора на этот базар впервые. Мальчишке едва исполнилось двенадцать, но он интересовался всем, что связано с мукомольем и зерноторговлей, поболе многих взрослых. Он уже досконально изучил работу предприятий, лавок, бывал частым гостем в главной конторе, однажды посетил вместе с дедом Промышленную ярмарку, и вот теперь попал на главное хлебное торжище.

Приплыли они на буксирном пароходе, принадлежащем их семье, его и баржу оставили на пристани, а сами отправились наблюдать торги. Сначала они, конечно, посетили резиденцию фирмы «Егоровъ», что располагалась в самом центре базара, в здании биржи, а уж потом вышли в народ. Дед, вместо того чтобы посидеть со всеми крупными купцами в чайной, решил показать внуку, как все здесь происходит. Пусть набирается опыта, наблюдает, наматывает на еще не пробившийся ус.

У Федора даже захватило дух, когда он попал в центр этого водоворота. Всюду, куда ни кинь взгляд, мешки с мукой, горы мешков, и люди, кони, быки. Толчея, ор, гам. Мальчик вслушивался в рокот толпы, и среди этого шумового фона то и дело пробивалось: «мартышки, мартышки».

- Кто такие мартышки? - Федор спрыгнул с телеги и возбужденно затряс деда за рукав.

- Это посредники, сынок. Они на таких, как мы, работают. Вот ты, когда вырастешь и станешь хозяином, не будешь же здесь толкаться, торговаться до одури. На это мартышки имеются. Они товар проверят, уговорятся, навар свой получат.

- А какой навар?

- Гривну с пуда, - назидательно протянул дед. - А мы уж повелим грузить зерно на баржи, потом выпьем чайку, да и по домам.

- А почему мартышки? - не унимался Федор.

- Есть, сынок, такие птицы - чайки-мартыны, они над рекой носятся, рыбешку мелкую выискивают, а углядят - да и как сиганут вниз, ну и цап-царап. Сожрал.

- Ага, - мальчик задумался. - Значит, только мелкую? А большая кому?

- Ясно кому - более крупным, сильным, смелым.

- Я ни за что не стал бы мартышкой, - уверенно произнес Федор. Он в один миг вдруг понял, что относится к другой породе людей - он не станет довольствоваться мелкой рыбешкой, ему нужны щуки, сомы, осетры.

Как он горд стал, когда понял, что наступит время, когда десяток мартышек будет сновать по базару, выискивая для него добычу.

- Тебе и не нать. - Дед понаблюдал еще немного за торгующимися, потом, позевнув, позвал: - Пошли отседова.

- Куда? - Феде уходить не хотелось.

- В чайную сходим. Там много наших, n-ских. Побалакаем.

- А мы сейчас покупать разве не будем? Все ведь разберут.

- Сейчас покупают те, кто ждать не может, те, у кого баржи внаем взятые, им по любой цене брать приходится. Мы же подождем маненько, глядишь, цена и упадет, нам ведь торопиться некуда.

Они долго сидели в чайной, вели неспешные беседы с другими купцами. Все они хоть и казались спокойными, но нет-нет да и подходили к окнам поглядеть, что там и как. Старик же Егоров был невозмутим, пил чай из блюдца, почавкивал плюшкой, щурился на пар: он, как видно, уже давно перестал нервничать и торопиться, он был самым матерым среди всех. Федор же не мог усидеть на месте, он ерзал, вытягивал шею, чтобы удостовериться, что на рынке остался хоть один продавец. Когда прошло обеденное время и солнце высоко поднялось над бескрайней степью, купцы высыпали из чайной и разбрелись по базару, окруженные своими мартышками.

- Понял, что значит иметь терпение? - спрашивал дед у внука, когда они проходили по рядам.

- Сэкономили десять копеек с пуда.

- Верно.

- А почему они продают? Это же им не выгодно. - Федя увидел разочарованное и печальное лицо крестьянина, только что продавшего им свой товар.

- Попробуй не продай. К концу торгов цены еще упадут. Смекаешь? Не всегда можно выжидать, иной раз и поторопиться не мешает, а уж когда - это ты почуять должон.

Зерно они закупили за считаные минуты, еще за три часа его погрузили на баржу, а к вечеру она уже отплыла в N-ск.

Федору так не хотелось возвращаться в гимназию после того, как он почувствовал себя взрослым и нужным деду. Зачем, спрашивается, ему эта латынь? А химия? Он считает получше папки своего, да и планирует не хуже, а уж в мукомольном деле разве что дед ему ровня. Федору не терпелось заняться фабриками, но ему все твердили, что сначала надо закончить гимназию. А на кой черт, если дед только три класса сельской школы осилил, а все равно разбогател? Федор не понимал этого, доводов отца не слушал, правда, гимназию все равно посещал. Вот если бы дед позволил не учиться… Но он не позволял.

Еще мальчик не хотел возвращаться в родной город из-за бабки Алевтины. С каждым годом ненависть к ней все росла, и он никак не мог понять, как его обожаемый дедушка может любить эту каргу. Федор, как ни пытался, не мог найти в ней ни одного достойного качества. Пустоголовая, злющая, мстительная.

Алевтина перестала пороть внука розгами с год как. Но это нисколько не облегчило его жизнь. Федору достаточно было ее видеть, слышать ее скрипучий голос, чтобы вся ненависть, бушевавшая в нем годами, выплеснулась со страшной силой. А когда она хлестала его по лицу, если считала поведение внука непотребным, он испытывал такое унижение, что хотелось либо умереть, либо убить ее.

Стоило ей шлепнуть его своей широкой ладонью, как в памяти всплывали все удары, что она сыпала на его попу, спину, плечи, а еще слезы, боль, обида.

Приплыли они в N-ск вечером. Сразу отправились домой, внук хоть и не спешил в особняк, но был довольно резв, зато дед выглядел плохо и хромал. Федор и не замечал раньше, что он такой старый, раньше ему казалось, что дед просто пожилой, но еще крепкий, могучий, а теперь он увидел, как тот морщинист и сед. Мальчик взял Алексея под руку, раньше он себе такого не позволял, и повел к извозчику. Дед благодарно похлопал внука по ладони, оперся на него и зашагал бодрее.

Прошел год со смерти Алевтины. Дед за это время постарел лет на десять, теперь он быстро уставал, мучился бессонницей, а согнуть мог разве что алюминиевую ложку. Федор и не догадывался, что Алевтина так много значила для старшего Егорова, он-то думал, что со смертью ненавистной старухи все в их жизни изменится; оно, конечно, изменилось, но совсем не в лучшую сторону. Сидя у гроба, где лежала бабка, даже в смерти похожая на каменное изваяние, Федя мечтал, как они с дедом будут искать здание под новую контору, и никто не встретит их упреками, не отвесит ему подзатыльник, если они задержатся.

Но даже когда бабка оказалась под слоем земли, она не перестала портить внуку жизнь, ибо дед потерял к работе всякий интерес, захворал, захандрил. Вместо того чтобы ездить по городу в надежде отыскать подходящее здание, дед глотал настойки и лежал в кровати либо сидел в своем кресле и тупо смотрел в окно.

Федор кое-как дотянул до конца учебного года. Настроения у него не было, желания заниматься - тем более, единственное, что приносило радость, так это сознание того, что скоро они с дедом поедут в Балаково. Но и этого он не дождался. На хлебный базар отправился Григорий, сына с собой не взял, решил, что парню лучше отбыть вместе с кузенами в столицу, в которой у теткиного мужа имелись родственники. Федор топал ногами, кричал, обижался, искал поддержки у деда, но тот был поглощен своими переживаниями и только рукой махнул - ах, отстаньте от меня. Так Григорий отплыл в Балаково без сыновьего присмотра, а Федор вместе со своими тупыми братьями отправился в Петербург.

Пробыл мальчик там две недели, по истечении которых был больше не в силах терпеть общество теткиных слюнтяев и, решив, что вырваться из дождливой столицы можно только одним способом, поколотил старшего братца. Федора наказали - выслали из Петербурга на первом пароходе.

Когда парень стоял в мрачном холле родительского особняка, сердце у него перехватывало от радости и надежды. Он дома и завтра же начнет работать. Но отец разочаровал сразу:

- Я нанял тебе репетитора по физике. Тебя еле вытянули в этом году.

- И что?

- Занятия три раза в неделю.

- Мне некогда! - Федор был возмущен. - Мы должны перекупить у Бурковых лавку, а дед…

- Делами фирмы занимаюсь я, сынок, - мягко осадил отец. - Ты должен учиться, а когда станешь большим и умным, все бразды правления перейдут к тебе.

- Дед читает по слогам, а умнее я человека не встречал! - Федор готов был еще приводить кучу аргументов, но, видя, как упрямо сжались губы отца, лишь махнул рукой.

Григорий ведет дела фирмы! Федор фыркнул. Его отец, может, и закончил университет, но коммерсант из него как из коровы балерина. Вот и в Балакове маху дал. Вместо того чтобы выждать подходящего момента, скупил зерно по завышенной цене, еще и грузчикам переплатил, и мартышки у него комиссионных выклянчили больше на копейку. Лет десять такого хозяйствования, и Федору наследовать нечего будет. Единственное, на что он надеялся, так это на выздоровление деда. Вот належится, встанет да как пойдет дела творить!

Но Алексею становилось все хуже. Теперь дед почти не вставал, а настоек в узких бутылочках на его столе появлялось больше и больше, и как ни старался он возродиться, ничего у него не получалось. Настал момент, когда старик уже не мог выезжать даже в контору, и пришлось ему передать всю власть Гришке. Ох не нравилось ему это. Знал Егоров, что никудышный из сына хозяин, да деваться некуда. Не мальцу же четырнадцатилетнему фирмой командовать, хоть и шустер Федька, и умен, и дар у него от бога, да мал еще. Авось Гришка вытянет. Чай, послушает отца, коль он совет захочет дать.

Но Григорий Егоров советов слушать не хотел. Он решил доказать всем: и сыну, который считал себя умнее его, и отцу, недооценивающему своего отпрыска, и недругам, что посмеивались над его мягкостью и безалаберностью, и себе. Себе прежде всего. Слишком часто он слышал от Алексея о своей никчемности, негодности, так что даже сам поверил. И вот настал час, когда он может все изменить и выйти победителем.

Как-то зимой он зашел в комнату к отцу. В помещении было душно и пахло лекарствами. Старик лежал на кровати, глубоко дышал. Григорий вошел, и вместе с ним в комнату ворвалась зима - снежинками, тающими на воротнике пальто, холодом, окутывающим вошедшего, белым налетом на валенках.

Старик открыл глаза и остро посмотрел на сына:

- Из конторы прямо?

- Да. - Григорий бросил шапку на стул, а сам так и остался стоять.

- Сядь. Говори.

- Отец, я решил не покупать суда.

- Да ну? - Дед недовольно поморщился. Определенно, у Гришки мозгов кот наплакал. Алексей уже месяц твердил сыну, что им нужно обзавестись хотя бы парой пароходов, а этот дундук все осторожничает.

- Мы слишком много займем, это рискованно. У нас же есть один пароход и три тягача с баржами, и я не понимаю, зачем влезать в долги, чтобы купить еще два корабля, мы управляемся…

- С пуском новой мельницы, - едко прервал его дед, - мы будем производить муки на 1000 пудов в сутки больше, чем производим сейчас.

- Можно нанимать суда, как делают другие.

Федор, все это время стоявший тихо в коридоре, наконец не выдержал. Он решительно распахнул дверь и вошел.

- Неужели ты не понимаешь, отец, как нам необходим речной флот? - Федор знал, что дед не любит, когда он вмешивается в дела взрослых, но ничего поделать с собой не мог.

- Флот даже? Я думал, речь идет о паре судов.

- Для начала. Но мне кажется, что этого мало, наши тягачи уже пора списывать, да и пароход неновый, а нам так нужны средства для транспортировки муки и зерна. Сейчас в Самаре очень крупный хлебный базар… - Федор увлекся. Видя, с каким вниманием слушает его дед, он говорил и говорил.

- А ты понимаешь, какие проценты с нас взыщет банк? - Григорий взирал на Федора с удивлением, он и не заметил, как его сын с возрастом стал похож на Алексея. Та же коренастая фигура, серые глаза, морщинка меж густых бровей, и та же горячность, преданность делу, уверенность в собственной правоте.

- Нам все равно придется брать ссуду. Надо оборудовать пристани. N-ской и той, что в Балаково, мало, есть еще Самара, Саратов, Симбирск. И лавки надо открывать вне N-ска и губернии. Я подсчитал, что те, которые мы имеем сейчас, приносят три тысячи чистой прибыли, а если…

- Достаточно. - Отец встал, ему было не по себе от того, что подросток вздумал его учить. - Когда ты будешь главой фирмы, делай что хочешь, а пока я распоряжаюсь…

- А ну, сынок, выйди, - скомандовал дед.

Федор постоял немного, переводя взгляд от отца к деду, и заметил, как они непохожи. Высокий, стройный, мягколицый Григорий, в русой бороде которого прятался безвольный рот, был прямой противоположностью Алексея. Дед, даже немощный, производил впечатление сильного, непоколебимого, властного человека. Он никогда не кричал, не бранился, ор и ругань считал признаком слабости и неуверенности, единственное, что он иногда себе позволял, так это повысить голос и шарахнуть кулаком по столу, но даже и без этого старик всегда добивался того, чего хотел. В Григории же была какая-то слабина, и Федор только сейчас ее ощутил.

Он вышел, прикрыл дверь, но не удалился, а встал у замочной скважины и прислушался.

- Даже малец понимает, как надо дела вести. А ты, фитюлька, раньше, вместо того чтобы учиться, все по теантрам кондылял, в нумера заваливался с девками.

- Отец! - возмущенно вскричал Григорий.

- Что «отец»? А то не знаю. У меня сердце обливалось кровью, когда ты, вместо того чтобы опыту набираться, дрых. Вот и проспал урок-то. А теперича покомандовать решил, сынку глотку затыкаешь, хоть малец и дело говорит, поучился бы.

- Зачем ты доверил мне предприятия, если ты считаешь меня фитюлькой?

- А кому еще? Людям, что ль, чужим? Федька-то не скоро еще подрастет. А вот када двадцать один ему стукнет, тада…

- Я не понял… - Голос Григория упал. - Ты завещал все моему сыну?

- Вот именно. И фабрики, и пароходы, и лесные угодья. Все Федор унаследует, када достигнет зрелости.

- А мы, твои дети?

- Вам тоже достанется. Деньжонок вам оставил достаточно, чай, хватит и тебе, и дурню Ивашке, и Ленке. А фабрик вы у меня не получите, а то развеете по ветру все достояние мое. Один Федор надежда моя, дык не доживу, поди, када он на ноги встанет. - Старик прокашлялся, потом грозно продолжил: - И вот что, малец дело сказал. Двух пароходов мало, три покупай, и пристань хоть в Самаре нужна.

- Я же…

- Григорий Лексеич, не перечь Христа ради. Перед сыном можешь корчиться, а передо мной не нать. Вставлять палки в колеса моему делу не позволю, так что подчиняйся, будь добреньким, глядишь, не забуду тебя в завещании, а то смотри, без штанов останешьси.

Федор услышал тяжкий вздох, потом быстрые шаги. Он едва успел спрятаться за занавеской, когда отец вылетел из комнаты. Все стихло. Федя вышел из укрытия и перевел дух.

Значит, все фабрики будут его! И он станет полновластным хозяином трех мельниц. Вот уж развернется, когда время придет. Тут мысль оборвалась. А придет оно, судя по всему, не скоро. Еще семь лет ждать! Это ж целая жизнь. Но Федор отогнал мрачные мысли, главное, не отчаиваться.

Он начнет работать прямо завтра. А учебу бросит, хватит - поучились. И в Балаково поедет по весне сам, как только вода спадет. Больше он бате доверять свое добро не будет. Как-никак, хозяином всего станет он - Федор Егоров.

…Отец старика послушал. К весне фирма «Егоровъ» располагала тремя новыми пароходами. И на одном из них Федор отправился в Балаково, где удивил всех своей прытью и выдержкой. Когда учебный год подошел к концу (отец уговорил сына закончить семестр), парень погрузился в работу с головой.

Его коренастую фигуру видели то на пристани, то в конторе, то в фабричных цехах, серьезное гладкое мальчишечье лицо знали все п-ские купцы, чиновники, банкиры. Завсегдатаи биржи считали своим и долго вспоминали, как он проучил одного ловкого торговца, решившего перебить цены на зерно. В итоге, после того как на каждое его занижение Егоров отвечал еще большим, торговец вышел из соревнования с огромными потерями и больше на бирже не появлялся.

Летом деда, уже совсем дряхлого, перевезли в имение. Там, на лоне природы, старик немного окреп, но совсем ушел в себя. Мысли о деле теперь не одолевали его: видя, как справляется внук, дед приготовился доживать свой век в тишине и покое.

А осенью произошло событие, которого Федор не ожидал. Егоров Григорий Алексеевич объявил сыну, что намерен жениться.

Федор, нахохлившись, сидел на диване в холле и пристально смотрел на дверь. Он знал, что сейчас на пороге их дома появится незнакомая женщина, которую отец намеревался привести сегодня для знакомства.

Федор сделался еще более хмурым. Чего вдруг отцу взбрело в голову жениться? Так им жилось прекрасно без этих баб. Парень злился не потому, что считал поступок отца предательством по отношению к матери, ее-то он совсем забыл; он боялся, причем о страхе этом даже думать не хотелось, что эта женщина окажется такой же властной и злой, какой была Алевтина. Федор женщин опасался потому, что не мог разобраться в причинах их поведения, в их логике, в их слабостях. А как можно сосуществовать с кем-то, кого не понимаешь? Мужчины для него как открытая книга, с ними он знал, как себя вести, на какие кнопки жать, чтобы добиться подчинения. А женщины! Знавал он только двух: мать да бабку, первая умерла, не дав ему ее понять, вторая…

Впрочем, об Алевтине он даже не желал вспоминать.

Входная дверь отворилась. Отец, галантно придержав ее, дал пройти в дом двум женщинам. Одна, постарше, была, скорее всего, невестой, а вторая - ее дочерью. Отцова избранница имела очень привлекательную внешность: черные волнистые волосы, белая кожа с нежным румянцем, голубые глаза; одета женщина была изысканно и очень грациозно двигалась. На младшую Федор сначала не обратил внимания, слишком был занят ее матерью, но когда перевел взгляд… О! Никогда он не встречал столь прелестных девушек. Ей было лет шестнадцать-семнадцать, стройненькая, свежая, с овальным милым личиком, такими же, как у матери, голубыми глазами, но совсем светлыми волосами, серебристыми надломленными бровками и ямочкой на подбородке. Девушка нежно улыбнулась Феде и музыкальным голоском пропела:

- Меня зовут Лизой. А вас как?

- Федор я, - буркнул парень и смутился.

- Ваш папенька рассказывал, что вы уже работаете, а вот скажите…

- Лиззи, не накидывайся на юношу, - улыбнулась ее мать и подошла ближе. - Меня зовут Зинаида Павловна, Федор, мне очень приятно с вами познакомиться.

- Здрасте, - еще больше смутился Федор и замолчал. Если бы эти женщины оказались мегерами, он бы нашел, как себя с ними держать. Но эти дамы излучали такое обаяние и приязнь, что он оторопел.

В тот вечер он едва ли проронил пятнадцать слов. Все больше слушал щебетание Лизы и любовался ее нежным профилем, хрупкими руками и маленькой ножкой в атласной туфельке. Как же она была прекрасна!

Федор окинул себя придирчивым взглядом и остался доволен. Выглядел он элегантно и по-взрослому. За последний год он очень возмужал и казался старше своих неполных восемнадцати. Брызнув на себя еще немного одеколона, Егоров вышел из комнаты и спустился по широкой лестнице вниз.

В гостиной уже собрались все члены семьи: веселый, разряженный по последней моде Григорий, гордая и возбужденная Зинаида, прелестная, окутанная складками шифона Лиза, вся румяная, искрящаяся очарованием, свежая, словно роза. Девушка сидела в кресле, поигрывала кончиком пояска, а с ней рядом, небрежно облокотившись о спинку, стоял высокий, статный юноша.

Федор помрачнел, когда увидел этого хлыща. Он так отталкивающе, отвратительно красив! Безупречная фигура, смоляные блестящие кудри, благородный нос с горбинкой, горящие черные глаза и тонкие пижонские усики. Но если бы только это! Еще гусарский мундир, высокие сапоги и сабля. Какая девушка устоит перед этим бравым воякой?

Известие о том, что в их дом приглашен Лизин жених, Федор воспринял стоически, ничем не выдав своего горя, он улыбнулся несколько холодновато, сказал, что будет рад познакомиться, и не спеша удалился в свою комнату. А уж там, оставшись наедине со своим отчаянием, он бросился на кровать и пролежал без движения до вечера.

Если бы Лиза не воспринимала его как брата, он бы попытался ее завоевать, отбить у этого невесть откуда взявшегося жениха, но девушка любила его сестринской любовью и порой сильно удивляла Федора своей непосредственной откровенностью. «Ах, братишка, знал бы ты, как мне нравятся военные. Я обязательно выйду за одного из них замуж!»

Похоже, ее мечта скоро сбудется.

- А вот и Федор! - Лиза вскочила с кресла и подбежала к чрезмерно серьезному брату. - Знакомься. Это Георгий Сванидзе, мой жених.

- Очень приятно, - поклонился Федор учтиво, но руки для пожатия не подал.

- Георгий, сын князя Сванидзе, он потомок грузинских царей, - горделиво представила гостя Зинаида.

- Ничего, что я внук бурлака? - неприязненно выдавил Федор. Благородное происхождение соперника добавило еще один гвоздь в крышку гроба, в котором покоилось его счастье.

Георгий лишь приподнял свою густую бровь и улыбнулся, похоже, он не собирался ссориться с будущим родственником. Зинаида поспешно вскочила и пригласила всех к столу. Все расселись. Григорий во главе стола, его жена по правую руку, Федор по левую, Георгий рядом с Зинаидой, Лиза напротив. Обед подали.

- Вы потомственный солдат? - отправив очередную ложку супа в рот, спросил Федор.

- Офицер. Потомственный офицер. Мой дед служил с Кутузовым.

- О! А про моего говорят, что он в войну фальшивые деньги печатал. Не слыхали?

- Нет. Я про Алексея Федоровича слышал только хорошее, - спокойно ответил Георгий, потом, промокнув свой красивый рот салфеткой, продолжил: - И про вас слышал много.

- Да ну? Про меня пока говорить нечего.

- Отчего же. Все знают, какой вы одаренный предприниматель. Про вас даже легенды ходят. Говорят, первую сделку вы заключили в возрасте пятнадцати лет.

- Врут. В четырнадцать. - Федору не нравилось, как повернулся разговор, он никак не ожидал, что этот льстивый пижон начнет его восхвалять.

- А еще слышал, что вы хотите построить первую паровую мельницу в губернии.

- Вот это правда. И я ее построю.

- Опять за свое. - Григорий не выдержал. - Ты можешь хоть день не говорить о делах?

- А я больше ни о чем говорить не умею. Парень я темный. Ни театров, ни выставок не посещаю. Одно развлечение - биржа.

- Почему? - Георгий оторвался от еды. - Вам еще и восемнадцати нет, развлекайтесь, пока молоды. Хотите с нами на балет сходить?

- Нет уж, спасибо. - Федора даже передернуло, когда он представил, как будет смотреться рядом с этим высоким стройным красавцем. - У меня нет папани-политика, нет деда-генерала, титула тоже нет, я сам должен о себе заботиться.

- Что вы хотите сказать? - Сванидзе оторвался от еды, его черные глаза засверкали.

- Я-то? Да ничего. Просто мне кажется, что если ты хочешь чего-то добиться, надо отдаваться делу целиком, а не любоваться прыгающими тетками.

- Вы хотите меня оскорбить? - Гость по-прежнему раздувал ноздри, но уже взял себя в руки.

- Разве я посмею оскорблять человека со шпагой на бедре? Она же не декоративная, надеюсь? Так что извините, если что. - Федор встал, церемонно поклонился. - А сейчас мне нужно спешить по делам. Приятного аппетита.

И он ушел, провожаемый абсолютной тишиной.

Лиза после этого с ним неделю не разговаривала, Федор тоже не пытался помириться. Он был обижен на нее, сам не зная за что.

Еще через неделю на заднем дворе Лиза нашла дохлую кошку, горло ее было перерезано, а шкура содрана. Девушка упала в обморок. Федор незаметно ухмыльнулся, а вслух произнес, что это не иначе как завистники подбросили падаль в их сад.

В этот день брат с сестрой помирились. Лиза, девушка добродушная и отходчивая, постучалась в Федину дверь первой.

- Чего тебе? - Егоров хмуро глянул на нее из-под бровей.

- Давай мириться. - Она присела рядом, приобняла его своей нежной ручкой за плечи.

- А я с тобой не ругался.

- Но ты был таким гадким. Зачем ты так с Жорой?

- Он пустозвон и волокита! - выкрикнул Федор и устыдился своего крика. Надо держать себя в руках.

- Ты его совсем не знаешь. Он добрый и смелый.

- К тому же князь.

- Ах, какое это имеет значение. Я люблю его! - И Лизины глаза широко раскрылись, когда она произнесла эти слова. Ее лицо было близко-близко, Федору так захотелось поцеловать ее в румяную щечку. Какой же она ангелочек! Невинная, чистая, неземная…

- Он разобьет тебе сердце. Я знаю таких, как он. Погусарит с тобой и бросит.

- Мы уже назначили день свадьбы! - восторженно вскричала Лиза, а увидев его растерянность, захлопала в ладоши: - Как тебе сюрприз?

- Свадьба? - Федор не верил своим ушам. Он не отпустит ее, не отпустит. - Не выходи за него.

- Почему? - Лиза удивленно распахнула глаза.

- Он папенькин сынок. Он павлин изнеженный…

- Я обижусь на тебя, если ты будешь продолжать в том же духе, - строго предупредила Лиза. Федор замолчал, он не знал, что еще сказать, чтобы она поняла, в голове его был полный сумбур. И вдруг он решился:

- Выходи за меня замуж.

- Что? - Ее удивлению не было предела.

- Стань моей женой. Я смогу о тебе позаботиться, я буду верным…

- Феденька, - Лиза бросилась его обнимать, и Егоров на миг поверил, что она согласна. - Какой ты милый. Ради сестричкиного благополучия ты готов пойти на все. Не расстраивайся, я буду счастлива с Жорой, тебе не надо идти на такие жертвы. - И она вновь рассмеялась. - Надо же, придумал. Ты построишь свою фабрику и станешь самым именитым n-ским предпринимателем. Я уверена. Я же стану Лизаветой Сванидзе и буду самой счастливой женщиной на свете.

Она чмокнула Федора в лоб и выскользнула из комнаты. Егоров остался сидеть на кровати, потерянный, печальный и глубоко несчастный. Она даже не восприняла его слова всерьез. Она его никогда не полюбит!

Федор ехал по проселочной дороге, погруженный в свои думы. Был вечер, теплый, безветренный, такой, когда все - и яркий месяц, и горящие звезды, и стрекот сверчков, и кваканье лягушек - настраивает на романтичный лад. Федор вспоминал Лизу, рисовал в воображении ее нежный образ и грустил. Он не видел ее уже две недели, потому страшно соскучился, вот и ехал этим теплым вечером в имение, никого не предупредив о своем прибытии. Решился он на это в один миг, когда ее ангельское личико всплыло перед глазами, и он не мог больше усидеть на месте, не увидев ее воочию. Он выскочил из-за стола в кабинете, накинул пиджак, запряг коня и вылетел из дома, будто за ним гнались три тысячи чертей.

Так он скакал на своем вороном жеребце (черный он предпочитал не только в одежде) и скучал, надеялся, любил и страдал.

…На фоне синего неба показалась остроконечная крыша дома. Потом и он сам. Дальше из зарослей вынырнули конюшня, баня, сеновал. Сколько ночей он провел, валяясь на свежем сене… Федору вдруг очень захотелось вспомнить детство и понежиться на мягком ложе. Он спрыгнул с коня, привязал его, а сам, уж коль все спят, решил не будить их, а заночевать на сеновале.

Федор вошел, петли, видно, только смазали, и они не скрипели как обычно. Он расстегнул пуговицы, начал стягивать с себя сапоги, как вдруг… Шорох, шепот, возня, девичий стон. Ого! Да никак на сеновале решил понежиться еще кто-то кроме него. Федор ухмыльнулся и тихо подкрался понаблюдать, кто из их челяди грешит на хозяйском сене. Он осторожно разгреб кучу, высунул голову в образовавшийся проем и…

На сене, освещенная луной, которая заглядывала через маленькое окно, обнаженная, бесстыдная, томная, лежала Лизавета, а рядом, такой же голый, безупречно-стройный смуглый Георгий, его рука покоилась у нее на животе, и пальцы нежно поглаживали атласную кожу вокруг ее пупка.

Федору показалось, что он сорвался в пропасть и после мгновенного падения разбился об острые камни. Его нежная, невинная возлюбленная совокупляется на сеновале, как последняя дворовая девка! Он не верил своим глазам, ему казалось, что ехидная луна издевается над ним и преображает своим призрачным светом какую-то другую девушку. Но нет! Это Лиза. Ее волосы, шейка, тонкие руки. И они обвивают стан другого! Нет сил это видеть.

Федор отпрянул, свалился без сил на сено, обхватил голову руками и замер.

Как она могла?!

Он перестал ощущать течение времени, не слышал звуков, не видел ничего, кроме тумана. Он страдал!

Когда наваждение исчезло и он более или менее пришел в себя, оказалось, что Лиза уже ускользнула, он увидел ее удаляющийся хрупкий силуэт в щель меж досок. Остался только Георгий. Красивый, самодовольный и голый, голый… Федор вновь выглянул, Сванидзе, судя по всему, задремал: его черные очи были прикрыты веками, а поза расслабленна.

Егоров чуть слышно подкрался. Георгий, привлеченный тихим шуршанием, открыл один глаз. Потом улыбнулся:

- Что, шалунья, решила вернуться?

И в тот миг, когда эти слова слетели с его языка, в его обнаженную рельефную грудь вонзились острые вилы.

Георгий сипло вздохнул. Глаза стали огромными, удивленными, в его зрачках отразилась луна. Потом он захрипел, булькнул, оросил своей кровью свежее сено и умер. Последнее, что он увидел перед смертью, - это ухмыляющуюся рожу страшного огнеглазого черноволосого демона.

Федор долго простоял над трупом, сколько - он сам не знал. Когда зрелище недвижного, поверженного врага перестало его волновать, он скатился вниз, выбежал из дверей, вскочил на коня и ускакал во весь опор.

Уставший, грязный, хмурый, Федор возвращался из Ольгина домой. Позади остался 10-часовой рабочий день, его строящаяся фабрика, достигшая уже третьего этажа, насыпной берег Сейминки, дубрава; впереди - N-ск, желтый дом с колоннами на Нижнем базаре и Нонна.

Прошло больше года со дня егоровской свадьбы. А помнил ее Федор так смутно, будто произошло это век назад. Церемония была пышной, богатой, тесть - радостным, гости - пьяными. Жених с невестой - странно-спокойными. Егоровы, пожалуй, стали самой негармоничной парой, которая венчалась когда-либо в Старославянском соборе. Жених, девятнадцатилетний юноша с мягкой молодой бородкой, коренастый, крепкий, невысокий, не по годам серьезный, и жена - толстая, чернявая, набыченная, на голову выше жениха и на семь лет старше. Этот мезальянс многих удивлял, кого-то раздражал, но никого не смешил, смеяться над дочкой Астафьева никто не смел.

Познакомился Федор со своей будущей женой у нее в доме. На бирже он часто встречался с ее отцом Емельяном Астафьевым, плутом и богатеем, и Емельян к Егорову был очень расположен. Нравился старику этот наглый, самоуверенный, жесткий паренек именно этими качествами, слюнтяев типа Гришки Егорова он терпеть не мог. Сам Астафьев заработал свои первые деньги разбоем, потом их выгодно вложил, а на старости стал настолько богат, что биржевые махинации, иногда дорогостояще-провальные, расценивал как безобидное развлечение.

В гостиной его дома Егоров и встретил Нонну. Федору она поначалу не понравилась страшно, уж очень громоздкой была, непривлекательной, не по годам старой. А еще она смутно напомнила ему Алевтину. А это было самым ужасным в любой женщине.

Но со временем он к ней привык. Теперь Федор знал, что женщина она неглупая, надежная, спокойная. Самое же главное - влюбленная в него. До чего, оказывается, приятно быть желанным, ловить на себе ласковый взгляд, пусть из-под не по-женски кустистых бровей, но еще приятнее осознавать, что тебя любят настолько, что ради исполнения твоей мечты готовы отдать тебе все свои деньги.

Нонна была последней дочкой Емельяна и не самой удачной. Три старшие пошли в мать и были поминиатюрнее и помилее, но младшая уродилась в бугая тятю. Астафьев давал за нее большое приданое, да охотников находилось мало, уж больно непривлекательна, строга была девица, да и сама она не рвалась за никчемных пустозвонов, желавших ее только из-за ее денег. Федор был другим. В нем она с первого взгляда разглядела силу, хватку, ореол победителя. За это и полюбила, да еще за молодость. Нравились Нонне, еще не реализовавшей свой материнский инстинкт, мальчики.

Она знала, что Федор не захочет ее, как бы она его ни любила, но знала она и то, что больше всего на свете он мечтает о власти, богатстве, триумфе своей воли. На этот крючок его и поймала, естественно, с его полного согласия.

Купчая на земельные угодья в окрестностях поселка Ольгино была ее свадебным подарком. А ровно через месяц Емельян выделил зятю денег на строительство мельницы его мечты. Федор ликовал, теперь он всем покажет! И недругам, которых развелось немало, и папочке родимому, и Лизе… Хотя о ней он поклялся не вспоминать.

Федор тряхнул головой, отгоняя нежный образ, который, что радуга, неожиданно проступал сквозь ненастье. У него есть жена, и он ее, наверное, любит. Конечно, она страшна, ограниченна и набожна сверх меры, но Нонна честная, преданная женщина, которая досталась ему девственницей.

Пожалуй, он ее уважал. И был благодарен. Часто, может, слишком, он повторял себе это. Уважает, ценит, а иногда боится. И страх этот придавал его жизни остроту.

Федор устало обвел взглядом местность. Приземистые деревянные дома остались позади, миновал он и рыночную площадь, и сам рынок, сиротливый, опустевший с наступлением темноты. Съехав под гору, коляска остановилась у желтого особняка. Федор спрыгнул, размял затекшие суставы.

У дверей его встречала Нонна. Огромная, бледная, косы кольцами сложены на макушке, платье из серой шерсти застегнуто под горло.

- Чего не спишь? - буркнул Федор, но сам был доволен такой заботой.

- Тебя дожидаюсь. - Нонна помогла ему снять сапоги. Потом скупо улыбнулась и пригласила в кухню. - Трапезничать будешь? Холодец есть.

- Хорошо. - Егоров откинулся на спинку, пристально поглядел на жену. Хороша, нечего сказать, - грация, как у слонихи. Н-да.

- Как дела?

- Инженер, паскудник, не желает механическую мастерскую размещать там, где я велю. Но это не беда, уговорю. А в остальном все прекрасно. У «Хегенмахера» двенадцать плоских рассевов заказал. Вот уж заработает моя мельница! - Федор даже есть перестал, представив четырехэтажную махину, напичканную новейшей техникой.

- А у папеньки твоего, сказывают, дела плохи.

- Слыхал. - Челюсти Федора вновь заработали, об отце он вспоминал только тогда, когда чувство гордости, переполняющее его при виде строящегося завода, сменялось злорадством. Вот он всем покажет!

- Не повидаться ли вам?

- Нет надобности.

- Зинаида Павловна из заграницы прибыла. Вот и надобность.

- Зинаида? - Федор напрягся, потом старательно вытер рот салфеткой и как бы между прочим спросил: - А Лиза?

- Нет, доченька в Швейцарии, мать ей компаньонку нашла из приличной семьи, а сама прибыла, чтоб папеньке твоему помощь оказать, пьет он шибко.

Федор вышел из-за стола, прошел по коридору. У двери в свою комнату остановился, стараясь унять сердечную дрожь. Как он затрепетал, однако, когда только мысль о приезде Лизы посетила его. Не забыл! По-прежнему любит. Но это пройдет…

Пройдет! Егоров стукнул кулаком по двери. Дверь отворилась. Показалась знакомая обстановка: дубовая кровать, стол, комод, прикрытый самосвязанной салфеткой. Федор вошел, присел на стул, он не любил его - жестко, узко, - но сегодня он кресла не достоин, надо же, нюни распустил, как младенец.

Он ополоснул лицо, разделся, по-прежнему в раздумье лег. Нонна тяжело вошла в комнату, поставила на тумбу свечу.

- Помолимся. - Тон ее был непреклонным: вечерняя молитва для жены - обязательный ритуал.

Федор встал с кровати, опустился на колени рядом с Нонной, наклонил голову и зашептал. Слов не смог бы разобрать никто, кроме Господа, да и он, скорее всего, не обратил бы внимания на это монотонное бормотание. Егоров читал выученную в детстве молитву, но то и дело сбивался и начинал страстно выдыхать: «Помоги, отче, забыть ее, помоги, помоги…»

Когда молитва завершилась заветным «аминь», когда Нонна разоблачилась, когда вместо серого панциря на ней оказалась белая хлопковая рубаха до пят, когда скрип кровати оттого, что на нее взгромоздилось девяностокилограммовое тело, затих, Федор очнулся от мрачных мыслей, привлек жену и сухо поцеловал в губы.

Егоров спал с женой редко, но не потому, что сам этого не хотел, просто то ему было некогда, то ей нельзя, то посты, то критические дни. А вообще Федор любил это дело, хоть и давалось оно им поначалу с трудом. Кто бы посмотрел на них в их первую брачную ночь - жених нецелованный цветок, невеста перезрелая груша, но оба полны желания положение исправить и стыда за то, что никто не может решиться сделать первый шаг. Однако получилось!

С тех пор Федор этих редких ночей ждал. Хотя Нонна могла бы разочаровать кого угодно, для Егорова же ее испуг, покорность, стыд были как бальзам на рану. Почему? Да потому, что он никак не мог отделаться от впечатления, что Нонна копия Алевтины. Та же сухость, неулыбчивость, строгость, набожность, те же черты некрасивого, грубого лица. Иногда Федор даже пугался ее застывшего взгляда, и в его памяти всплывала бабка, и детские страхи оживали вновь. Тогда он, проклиная себя за трусость, мчался из дома и сидел где-нибудь до тех пор, пока наваждение не пройдет. А вот ночью все было по-другому. В кровати он был хозяином, повелителем, победителем, наконец. Все страхи исчезали, когда на ее лице проступала покорность, тело становилось податливым, взгляд потухшим, а уж если ему удавалось каким-нибудь неловким движением причинить ей боль и слезы выступали на ее бесцветных глазах, Егоров испытывал небывалое наслаждение.

…Проснулся на следующее утро Федор рано, впрочем, как всегда. Быстро оделся, выскользнул из комнаты, стараясь не разбудить жену, наскоро перекусил - и в Ольгино. Он понимал, что его каждодневное присутствие на стройке не обязательно, но не мог позволить другим испортить свое детище - Федор не доверял никому, даже именитому московскому архитектору.

Мельницу Егоров решил возвести на насыпном берегу Сейминки, дабы речные воды, на случай неполадок с паровым котлом, смогли питать фабрику силой. Фундамент основного здания покоился на дубовых кряжах, прочных, почти вечных. Само оно, внушительное, кирпичное, четырехэтажное, с высокой остроконечной крышей и длинной трубой, должно было вместить в себя все производственное оборудование, что было внове: на мельницах деда и других промышленников такой компактности не было, а вот Федор решил разместить слесарный, выбойный, зерноочистительный цеха в соседстве с турбинным и машиннокотельным отделениями. Вот так-то. Мельница еще не была достроена, а он ею уже гордился.

В Ольгино он прибыл часам к одиннадцати. К этому времени работа кипела вовсю: подвозились стройматериалы (дерево из близлежащего леса, кирпич с завода по соседству), готовилась известь, распиливались бревна. По площадке бегали взлохмаченный архитектор, злой инженер, крикливый нарядчик, стояли пыль столбом и непрекращающийся шум - буханье, вжиканье, стук и скрежет.

Федора эта суета не обманула, окинув пристальным взором стройку, он понял, что рабочие хоть и делали свое дело, но с ленцой, без азарта, а выглядели при этом смертельно уставшими, словно всю ночь не самогон пили, а собственноручно мололи зерно.

- Чего прохлаждаемся? - рявкнул Егоров на одного из работяг, который прилег на солнышке и курил самокрутку.

- А? - Мужик вскочил, встал по струнке и, смущаясь, произнес: - Дык, Федор Григория, кирпич кончился. Обоз в двух километрах отсюда в грязи застрял, не дождемся.

- Вот паршивцы! - Егоров пихнул мужика и понесся в глубь стройплощадки. Работяги, как увидели хозяина, тут же заработали шустрее, мужики его смертельно боялись, хоть и обзывали за глаза «салагой».

- Где каменщики?! - заорал Федор на прораба.

- Вон сидят под дубами, делать-то им нечего, кирпич не…

- А ну быстро все в лес, обоз из грязи вытаскивать! - скомандовал Егоров, он уже взял себя в руки и выглядел спокойным. Рабочие поднялись безропотно, но лица их были недовольными. - Все телеги давай сюда, народ на них грузи, и этих, - Федор ткнул в пильщиков, - не забудь. Что-то они даже не потные, видать, не перетрудились.

- Сейчас сделаем, - засуетился прораб.

- А ты, леший, что зенки вытаращил? - ехидно обратился он к инженеру. - Без меня работу организовать не можешь, за что деньги плачу тебе? А?

- В мои обязанности…

- Слушать ничего не хочу. Эй вы! - Федор залез на первую телегу и махнул рукой рабочим. - Если до двух кирпич не будет здесь, всем вам не видать денег за сегодняшний день как своих ушей. Но ежели будет, накину вам по чуть-чуть на пиво. А ну давай залазь! - Мужики начали запрыгивать, Егоров зыркнул на прораба, тихо подошедшего и вставшего в стороне. - А тебе, Петруха, особое приглашение надобно?

- Я тоже должен в грязи балакаться?

- А то как же. Чай, не девка красная, ничего с тобой не случится. Залазь, - и он дернул прораба за руку. - Кстати, Петруха, слыхал ты, что грязи многие болезни лечат? В Крыму, моя мачеха сказывала, даже специальный курорт для богатеев есть. Вот мы сейчас и полечимся. И тебе это даже ни копейки не будет стоить.

Мужики загоготали. Хозяин их, что и говорить, строг да жесток, но справедлив и сам от работы не бежит.

К двум часам дня телеги с кирпичом, все в грязи и болотной траве, стояли посреди стройплощадки. Егоров, отряхивая с сюртука комки застывшей глины, прошел к времянке, предназначенной специально для него. Сарайчик был небольшим, но в нем имелось все, что Федору было нужно: стол, стул и узкая кровать.

Прежде чем прилечь отдохнуть, он перепрыгнул через забор, огораживающий стройку, спустился к речке, окунул руки в ледяную прозрачную воду и с наслаждением умылся. Красота! Волнистое песчаное дно, поросший осокой берег, редколесье дубов, орешник, голубое небо, а на его фоне громада завода, при виде которой у Федора захватывало дух. Егоров ополоснул свои грязные до самых голенищ сапоги. Руки заломило от холода - вода в Сейминке даже в самые жаркие дни не прогревалась выше восемнадцати градусов.

Федор огляделся, ему показалось, что он услышал конский топот. Так и есть: с дороги, в сторону стройки, съехал экипаж. Егоров распрямился, приложив руку к глазам, присмотрелся.

Отец?

Господин из экипажа тяжело вылез, осмотрелся и неуверенно пошел к воротам. Федор двинулся туда же.

- Григорий Лексеич, каким ветром?

Отец обернулся. Не виделись Егоровы больше года, и Федор очень удивился переменам, произошедшим с Григорием. Раньше папенька был очень элегантен, идеально причесан, держался прямо, уверенно, и лицо его, гладкое и румяное, выглядело очень располагающим. Теперь от былого Егорова осталось лишь воспоминание. Неряшливая одежда, растрепанные волосы, крошки табака в бороде, под глазами набрякли синюшные мешки.

- Сынок? - удивленно спросил Григорий, он не узнал в этом бородатом серьезном мужчине своего сына.

- Это я, папа. Что ты хотел? - Федор поморщился, уловив запах вина, исходящий изо рта отца.

- Посмотреть на твою мельницу.

- Ну, пойдем. - Сын посторонился, давая Григорию пройти вперед.

Они пошли по утоптанной дорожке к главной стройке, и Федор, зорко следящий за тем, чтобы отец не покачнулся и не упал, вдруг понял, что, вместо того чтобы торжествовать - дождался наконец, что папаня, считавший его мечту утопией, убедится, как он заблуждался, - испытывал смутное чувство разочарования и досады. Все же могло быть иначе! Если бы Григорий не был таким глупым, бездарным, упрямым, они вместе бы радовались сейчас, глядя на мельницу будущего.

- Большая, - протянул отец, с удивлением глядя на огромное строение.

- Будет еще один этаж и высокая крыша.

- Сколько планируешь производить?

- 4500 пудов.

- В неделю?

- В сутки.

- Н-да, - Григорий понурился. Он все никак не решался сказать то, ради чего, собственно, приехал.

- А как дела на наших фабриках?

- Ну. В целом. Пожалуй. Э…

- Так плохо? - Сердце Федора сжалось, ему претила мысль, что то, ради чего дед так много трудился, развалилось.

- Сынок, сейчас такие времена. Ты же знаешь, кризис и все такое. - Григорий горько вздохнул. - Но мы выберемся.

- Зачем ты приехал?

- Я помощи просить хочу. - Отец присел на круглое бревно, зашарил по карманам, выудил из нагрудного плоскую фляжку, свинтил крышку и с жадностью присосался к горлышку. Федора передернуло, он совсем не пил, поэтому считал алкоголиков кончеными людьми.

- Какой?

- Финансовой. - Григорий вытер губы рукавом модного, но мятого пиджака.

- Мне двадцать лет, отец, и у меня нет своих денег.

- Да знаю я, знаю. Но у тестя твоего полно.

- Вот ты у него и попроси.

- Мне он не даст. - Григорий опять поднес фляжку к губам, но там уже не осталось ни капли. Он горестно вздохнул, облизнул пересохшие губы и уставился на сына. - Ну?

- Я попрошу.

- Правда? - Взгляд отца просветлел.

- Но с условием.

- Конечно, проценты…

- Ты сложишь с себя все полномочия. Я знаю, что унаследую фирму только через год, но ты можешь назначить меня управляющим или коммерческим директором.

- А это видел? - И Григорий сунул под нос сына кукиш. Его уже пошатывало, и взгляд из усталого стал стеклянным, ничего не выражающим.

- Из-за гордыни ты готов проср… пустить по ветру все наше состояние?

- Да! Да! Вот посмотрим, что ты сделаешь, когда фирма будет твоей. Посмотрим, как склеишь разбитую чашку. - Григорий пьяно хихикнул. - Умный ты очень. Куда мне до тебя? Вот и жди, дедов любимчик, когда рак на горе… А! - Он махнул рукой, пошатываясь, развернулся и, неловко ступая, побрел по дороге к воротам.

Федор смотрел отцу вслед, пока тот не скрылся из виду. И неожиданно для себя понял, что помимо гордыни, упрямства, тупой самоуверенности Григория останавливает еще кое-что. Может быть, ненависть к сыну за то, что его Алексей любил больше, больше доверял, больше считался и никогда не называл «фитюлькой». Неужели родной отец настолько ревнив, злораден, мелочен, что готов пойти на все, чтобы Федор унаследовал лишь обломки былой непоколебимой империи? Мысль эта пронзила Егорова, пригвоздила к месту, и неожиданно горько стало на сердце оттого, что еще один родной человек его предал.

В родном имении Федор не был уже давно - с той ночи, когда увидел на сеновале то, что не следовало. Но в этот пасмурный ноябрьский день, когда серая дорожная грязь мешалась с первым снегом и тусклое солнце пробивалось сквозь пелену облаков, он трясся в экипаже, приближаясь к деревне.

На поездку его уговорила Нонна, она очень хотела помирить Егоровых, да и не терпелось ей познакомиться с Зинаидой. Родственники, как-никак. Егоров долго отнекивался, ссылался на занятость, но жена, как надоедливая муха, все жужжала и жужжала, да еще таращилась на него из-под своих кустистых бровей, так что Федор не мог больше сопротивляться и нехотя согласился. Хотя, если уж положить руку на сердце, побывать в имении ему хотелось не меньше, чем Нонне. Почему? Да потому, что он давно не видел Зинаиду, которую почти любил, и очень давно не говорил с отцом по душам. Да, Григорий совсем не тот родитель, которого он себе выбрал бы, но все же родная кровь. А дед его всегда учил, что доверять можно только своим. Федор был не согласен - доверять нельзя никому, даже Николаю-угоднику, тот хоть и святой, но и его может бес попутать, - но иногда ему казалось, что, если бы его поддерживал родной человек, ему было бы гораздо легче. А то все сам, сам. Чужаки кругом, враги, недоброжелатели, завистники и дураки. Разве только тесть да Нонна в него верили. Но уж если они, чужие люди, смогли стать ему поддержкой, почему бы не опереться на родного отца!

Федор оглядывался напряженно. Родные места - березняк, ручей с деревянным мостком, колодец-журавль, скрипучий, старый, - не радовали взора. То ли погода была виной, то ли… Федор воскресил в памяти застывшее лицо Георгия, его пронзенную грудь и понял, что дело не в этом. Что есть поверженный враг? Лишь повод для торжества. А вот тоска, одиночество - это действительно страшно. Дед умер, мамы нет давно, даже конь Герцог околел, а без них имение уже не то. И сеновал снесли, и дом одряхлел, и в конюшне, кроме пары кобыл, нет уже никого. А еще эта осень противная, изморозь, грязь непролазная.

Они подъехали к крыльцу. На нем, закутанная в шаль, стояла Зинаида, она улыбалась, но во взгляде ее не было веселья. Она изменилась: в черных волосах появилась седина, кожа утратила эластичность, да и одета она была на этот раз совсем не модно.

- Приехали? Как я рада. - Мачеха чмокнула Федора в щеку, сердечно поздоровалась с Нонной. - Проходите в дом, замерзли, наверное.

Федор вошел в знакомый коридорчик, скинул перчатки, не глядя бросил их на кованый бабкин сундук, который он не раз вскрывал в детстве, надеясь найти там скелеты убиенных и съеденных ею людей. Потом он прошел в светлую горницу; скромная, совсем не барская, она была любимым местом старшего Егорова, дальше по коридору столовая, затем спальня.

- А отец где?

- Отдыхает, - поспешно ответила Зинаида. Федор понял, что отец пьян, но промолчал.

- Как доченька ваша? - участливо спросила Нонна.

- Получше, спасибо.

- Домой не собирается?

- Нет.

Зинаида как отрезала, больше они о Лизе не разговаривали, хотя Федор так надеялся узнать о девушке побольше.

Отец встал сразу, как они расселись в столовой, вышел из комнаты, весь взлохмаченный, помятый, сел за стол и протянул:

- За приезд бы, матушка.

- Григорий, опомнись, ты же с утра уже принял. - Зинаида умолкла поспешно - ей было стыдно.

- Ну так и что? Сынок приехал, как-никак.

- Налейте ему немного, - велел Федор, ему было тошно оттого, что отец клянчит стопку наливки.

- С ночевкой приехали? - Григорий потянулся за стопкой, рука его дрожала.

- Нет, мне поутру в N-ске надо быть. Дела.

- Жаль, я думал, поживете тут. Ты любил раньше именье-то.

- Я и сейчас люблю, но у меня встреча.

- Может, Нонна сможет остаться? - Зинаида умоляюще посмотрела на Федора, ей так хотелось поговорить с кем-то, кто выслушал бы, посочувствовал.

- Как пожелает.

- Я с удовольствием останусь. Мне нравится у вас.

- Спасибо.

Зинаида благодарно улыбнулась, и Федор только тут заметил, как много у нее появилось морщин у глаз. Он опустил голову в тарелку, но успел заметить, как потянулась рука отца к графину. А он, Федор, еще собирался мириться! Как можно говорить о серьезных вещах с человеком, который не видит ничего, кроме наливки? И как ему можно доверять? Уж лучше все сам. Федор со злостью вгрызся в бублик. Вот если бы дед был жив…

Григорий после третьей стопки заснул за столом, и им пришлось перетаскивать его в постель. Они немного посидели, но разговор не клеился, Зинаида все печально вздыхала, Федор хмурился, погруженный в свои думы. Когда начало темнеть, он откланялся и с облегчением покинул родное имение.

В двухэтажном здании из серого кирпича, что на Народной, вот уже пятьдесят лет располагалась контора фирмы «Егоровъ». Дом был старым, обшарпанным, но с претензией на западный шик. Федор не любил его, особенно не нравились ему фитюльки на балконах, да и сами балконы ему казались лишними. Они с дедом давно хотели это здание продать, а под контору найти нечто более подходящее - элегантное, серьезное, современное.

Федор оглядел кабинет, в котором ему предстоит провести многие трудовые часы. Да, помещение - дрянь. Потолок протекает, вон в углу слой штукатурки обвалился, паркет сто лет не натирался, и воздух какой-то спертый, влажный, как в склепе. Все в этом помещении, несмотря на довольно новую дубовую мебель, говорило об упадке.

Федор подошел к окну, с силой рванул створки на себя. В комнату вместе с городским шумом, тусклым светом дня ворвался поток ледяного воздуха, и запахло ранней весной.

Адвокат фирмы, господин Рихтер, вопросительно поднял на Егорова глаза.

- Продолжайте, пожалуйста, - кивнул ему Федор и удовлетворенно сел в свое кресло. В комнате стало прохладно, но так было гораздо лучше.

- «Когда же внук мой, Федор Григорьевич Егоров, достигнет совершеннолетия, то есть двадцати одного года, фирма «Егоровъ» переходит в его полновластное владение. До этого же срока душеприказчиком его назначаю сына своего - Григория, он же исполняет обязанности главы фирмы, не имея права нанять на свое место никого постороннего».

- Все? - Федор вопросительно глянул на адвоката.

- Нет. В завещании есть еще два пункта, касающиеся вас.

- Читайте, - скомандовал Федор и бросил взгляд на отца, который занимал хозяйское кресло и скромно сидел, положив безвольные руки на рабочий стол.

- «Тебе же, внук, даю такой наказ - никогда не допускать к руководству ни единой души, не имеющей отношения к нашей семье. Помощников ищи хоть в Африке, но владей всем безраздельно. Хозяин у чего угодно может быть только один. - Федор молча слушал, а перед его глазами стоял, как живой, дед, и казалось, что слова, читаемые господином Рихтером, произносит он сам. - Так что требую я, и требование это должно неукоснительно соблюдаться. - Адвокат остро посмотрел на Федора. - Фирма «Егоровъ» может переходить по наследству только от отца к сыну либо к дочери, ежели наступит такое время, когда баба наберется ума и сможет командовать фабриками. Ежели же Федор не обзаведется потомством, завещаю создать фонд, проценты с которого распределить велю так - десять городу, по сорок пять благотворительным учреждениям и старообрядческим церквям». - Рихтер замолчал.

- Все? - Егоров оторвал задумчивый взгляд от своих остроносых сапог.

- Еще один пункт. Дом на набережной Алексей Федорович завещал также вам и на том же условии - не продавать, не отдавать, не рушить. Цитирую: «Дом сей мечтал я сделать отчим для всех поколений Егоровых, его я строил для семьи своей: жены, детей и внуков».

- И папенька мой, поди, знал, что особняк не его вовсе?

- Естественно. Завещание было оглашено, когда ваш дед скончался.

- А мне ведь не говорил. - Федор зыркнул на отца.

- Сын, я…

- Значит, так, мне двадцать один, и теперь фирма моя. - Федор встал, подошел к креслу, занимаемому отцом, брезгливо тронул Григория за плечо. - Вас, Григорий Лексеич, прошу освободить местечко. Оно теперь по праву мое.

Отец поспешно поднялся, вышел из-за стола, потом растерянно присел на стул сбоку.

- Давайте, господин Рихтер, теперь о главном. В каком состоянии дела фирмы?

- В плачевном, - лаконично ответил адвокат и озабоченно выложил на стол бумаги. - Прибыль дает только новый мельзавод, два других убыточные, производят они муку самого плохого качества, а сбыть ее очень трудно.

- Глупость. Ее-то продать легче легкого. Армия на что? Тюрьмы? Солдат да арестант все съедят.

- Федор, тебе не кажется… - Отец приподнялся на стуле, и на его опухшем лице читалась решимость.

- А вы что здесь делаете? - Егоров так удивленно воззрился на отца, что казалось, он и не замечал раньше его присутствия.

- Не понял. - Григорий вновь сел, сжавшись под взглядом сына. Он вдруг осознал, как нелепо выглядит в своем костюме, который стал ему на два размера велик, и как он жалок, беспомощен, смешон.

- Вы уже достаточно сделали, чтобы развалить мою фирму, теперь от вас требуется только держаться от нее подальше. Так что выйдите из кабинета.

Григорий не шелохнулся. Тогда Федор раздраженно встал, быстро прошел к двери, высунулся в коридор, огляделся, не увидев ни одной живой души, поманил отца пальцем. Григорий нехотя подошел. Дальше произошло очень неприятное и унизительное для него событие. Его собственный сын схватил его за шиворот и вышвырнул из кабинета, как котенка.

- Да как ты смеешь! - разъярился Григорий. Одернув на себе пиджак, он вновь ринулся к двери. - Я опротестую завещание, если ты будешь так со мной обращаться.

- Попробуй, - спокойно парировал Федор. Его отцов гнев нисколько не пугал.

- Надо же так несправедливо! Мы, его дети, получили жалкие гроши…

- Вам по сто тысяч было положено, даже дурню Ивашке. И это ты называешь грошами?

- Да! - все больше распалялся Григорий. Он кричал, брызгал слюной и беспорядочно махал руками. - Тебе же и дом, и имение, и фирму.

- Вряд ли фирма сейчас стоит сто тысяч, - саркастично заметил Федор. - Благодаря тебе.

- Фирму в безраздельное владение! Ни о Ленкиных детях не подумал тятюшка мой, ни о моих, может, у меня еще будут…

- Профукал, что ли, батино наследство уже?

- Я не профукал! Я Лизоньку лечил, я… - Григорий замолк и всхлипнул.

- Пойдите-ка вы отсель, папаня. Мне работать надобно.

Федор вернулся за стол, как ни в чем не бывало бодро взял у адвоката бумаги.

- Флот наш как?

- Простаивает. Вот уже три дня баржа на пристани ждет отплытия, да никак не дождется. Некуда везти муку, сбыт не найден.

- Ясно. Два парохода можно пока сдать в аренду, нечего им гнить без дела. Теперь… - Федор нахмурился и пробежал колонки цифр глазами. - Подготовьте документы для продажи убыточных мельниц.

- Резонно ли?

- Резонно. Ольгинская принесет за год, по предварительным подсчетам, двести пятьдесят тысяч.

Григорий, все это время стоящий у двери в надежде, что его заметят, развернулся, горестно махнул рукой и, по-стариковски шаркая, вышел из кабинета. Федор не поднял головы, по-прежнему деловито и собранно он давал указания.

Из конторы он уехал поздно, совещание с бухгалтерами и адвокатом длилось четыре часа. Но, несмотря на усталость, он отправился не домой, а объехал фабрики, заглянул на пристань, наведался на биржу. Освободился он только к вечеру. Удрученный, возвращался он в гостиницу на ярмарке, где жил последний месяц.

Он проехал по мосту через Волгу, свернул на Ярмарочную площадь, как вдруг передумал. Почему он должен ехать в безликий номер, если у него есть дом? Его родной дом, завещанный дедом. Федор велел кучеру разворачиваться - едем на набережную.

Серый особняк, как всегда, первый показался из-за поворота. Сразу вспомнились каждодневные прогулки, совершаемые Федей-гимназистом, вечерние вылазки к реке, ночные бдения на гигантском тополе у банка - малыш Егоров все надеялся поймать грабителей. Как давно это было!

Федор поднялся на крыльцо. Постучал. Дверь открыла горничная Соня.

Егоров вошел в холл. Пробежал глазами по мебели. Н-да. Сразу видно, что в доме нет хозяйки, со смертью Зинаиды особняк стал похож на нежилой. Ее любимые китайские вазы потускнели, цветы в них завяли, всегда до блеска отполированный журнальный столик покрыт пылью, портьеры давно не стираны.

- Ты бы, Соня, пыль хоть протерла и веники выкинула. Почему грязища такая?

- Я, барин, одна не успеваю.

- Больше нет, что ли, прислуги?

- Одна я. Других рассчитали.

- Почему?

- Я сказывала Григорию Лексеичу, чтоб еще хоть одну девчонку взял, да ему не до этого. А почему рассчитали, не ведаю. Видать, платить нечем, - важно изрекла Соня.

- Где он, кстати?

- В кабинете. Пьют-с.

- А Лизавета?

- У себя в опочивальне. Грустная, как всегда. Все о Швейцарии мечтает, видать, сердечко ее там осталося…

- Есть в этом доме шампанское?

- Есть бутылка одна, ее еще Зинаида Павловна приберегла.

- Тащи. А потом за Григорием Алексеичем зайди, скажи, что я зову его. Поняла?

- Ага, - кивнула Соня и убежала.

Федор расстегнул пуговицы сюртука, прилег на диван. Хоть он и не пил ни разу в жизни, разве кагор, которым его причащали, но сегодня решил изменить своим правилам. Сегодня он выпьет. Да не абы чего, а шампанского!

- Принесла. - Соня поставила поднос с бутылкой и двумя фужерами на стол. Федор потрогал шампанское - вполне холодное.

- Один убери.

- А вы не с тятей пить будете?

- Нет, не с тятей! - гаркнул Федор. - Иди отсюда.

Девушка убежала, да так, что засверкали грязные пятки. Егоров остался один. Немного подумав, он откупорил бутылку, дал крышке громко хлопнуть и взметнуться к потолку. Искрящийся напиток наполнил фужер. Федор поднял его, дотронулся губами. Сотни пузырьков защекотали нос, Егоров засмеялся и чихнул.

- За что пьешь? - из кабинета вышел Григорий. Его пошатывало, но в руке его, несмотря на это, была зажата почти полная бутылка дешевой водки.

- За себя! - Федор отсалютовал отцу фужером и выпил. - Вкусно. И почему ты употребляешь всякую гадость? Неужели от ста тысяч не осталось ничего? И прислугу рассчитал, живешь как в хлеву.

- Это мой дом и…

- Это мой дом. - Федор налил себе еще. - И я попросил бы тебя покинуть его.

- Что?

- Катись отсюда, разве не ясно?

- Я не уеду. Мне некуда идти! - Григорий качнулся и повалился на кресло. - Не поеду.

- Чтобы через час духу твоего здесь не было! - строго бросил Федор и вернулся к своему шампанскому.

- Кого я вырастил? - пьяно зашептал Григорий. - Чудо-о-о-о-вище.

- Лучше быть чудовищем, чем фитюлькой.

- Нет, не лучше. Да, я слабый, я пьющий, бездарный, но я не чудовище.

- Ты хуже. Ты - убийца.

- Да, из-за меня погибли люди, да, да! Но знал бы ты, как я раскаиваюсь, как страдаю. Но ты-ы-ы! - Григорий пучил свои красные глаза и тянул к сыну палец. - Ты убил, хладнокровно, беспощадно и ни разу не пожалел об этом.

- У тебя, папаня, никак белая горячка?

- Я знаю, что ты это Жорку загубил. И Лиза знает, и Зинаида догадывалась, но она, добрейшая душа, не хотела в это верить. Я же тебя знаю, ты…

- Чудовище. - Федор отставил фужер, у него от шампанского началась изжога. - Не повторяйся, пожалуйста.

- Я б убил тебя, если б мог.

- Ты можешь только беззащитных женщин жизни лишать, где тебе со мной тягаться.

- Да я…! - Григорий рванулся к сыну. Его скрюченные пальцы замельтешили прямо перед лицом Федора.

- Папа! Папочка, перестань. - Егоровы застыли, и отец и сын обернулись на девичий крик. На лестнице в ночной рубашке стояла Лиза. - Не марай о него руки. Его Бог накажет. - Григорий несколько секунд тупо смотрел на дочь, потом икнул, опустился на пол и заскулил. Девушка сбежала к нему, шлепая по полу босыми ногами. - Пойдем в комнату, поспишь.

- У него нет больше комнаты, - презрительно бросил Федор. - Он переезжает.

- Куда?

- Мне плевать.

- Тогда и я с ним.

- Прекрасно, катитесь оба. - Федор развернулся и направился в кабинет, но на полпути остановился, обернулся к Лизе и задумчиво произнес: - Для тебя у меня есть предложение, пройдем со мной, поговорим.

- Я не буду с тобой разговаривать, пока ты не откажешься от своего решения.

- От решений своих я никогда не отказываюсь, потому что не принимаю их необдуманно. А коль ты не хочешь разговаривать, так и не надо, я хотел с тобой обсудить твою очередную поездку в Швейцарию.

- Ты, ты можешь… - Лиза сделала шаг к Федору. - Ты позволишь мне уехать?

- Конечно, я же не твой хозяин.

- Да, я понимаю, но это так дорого. А у нас нет денег.

- У вас нет, а у меня есть. Ну так что? Согласна на разговор?

- Да. Сейчас только оденусь.

Через пятнадцать минут они сидели друг напротив друга в кабинете. Лиза взволнованная, наскоро причесанная, Федор серьезный, собранный, вновь застегнутый до горла.

- Ты по-прежнему мечтаешь туда вернуться?

- Да.

- У меня нет наличных. Я бы с радостью отправил тебя завтра, но, как ты сама заметила, это требует больших денег, а у меня их сейчас нет.

- Хорошо. Я согласна. Могу идти? - Лиза привстала.

- Нет еще. Ты считаешь, что это я убил Сванидзе?

- Да. И ты это сам мне дал понять.

- Я не убивал его. Я не мог бы, даже если бы захотел. Весь вечер я был в N-ске.

- Его убили ночью.

- Всю ночь я провел в этом кабинете. - Федор посмотрел ей прямо в глаза. - Веришь?

- Не знаю, - тихо ответила Лиза.

- Мне важно знать, что ты не считаешь меня чудовищем.

- А кем тебя считать, пусть ты даже не убивал его? Ты же отца, больного человека, выгоняешь на улицу.

- Он убил мою жену и мою мать. Да, Зинаиду я любил как родную и не хочу ему этого прощать.

- Он же не нарочно.

- Это еще хуже! - Федор яростно стукнул кулаком по столу. Потом, взяв себя в руки, более спокойно продолжил: - Мне нужна твоя помощь. Этот особняк пришел в запустение, его необходимо подновить, сменить мебель, вымыть, наконец. Я хотел бы тебя попросить заняться завтра поиском прислуги, выбором мебели, гардин, покрывал. А через два месяца ты смело можешь возвращаться в свою заграницу.

- А отец?

- Он поживет у тетки Лены или у брата. Может даже переехать в пустующий особняк моей жены, если ему совесть позволит. Пусть обитает где хочет, но только не здесь, здесь теперь живу я, и я не потерплю его в своем доме.

- Хорошо. - Лиза устало вздохнула, встала и тихо вышла из кабинета.

Федор закрыл глаза, откинулся на спинку стула и задумался. Два месяца. Он дал себе два месяца. Этого мало. Но он обязательно что-нибудь придумает. И Лиза станет его. По-хорошему ли, по-плохому - это не важно. Главное: он добьется своего, и ее белое податливое тело будет подмято его крепким, коренастым. Вот тогда он испытает настоящее блаженство! Если она согласится по-хорошему, он станет ей верным мужем, другом, положит к ее ногам свою любовь и весь мир…

А по-плохому… Что ж, тогда она пожалеет, что предала его когда-то, и заплатит ему за все страдания.

Через два месяца!

С того вечера прошло сорок три дня. Дом за это время был вымыт с подвала до чердака, мебель в нем заменена на новую, на полу в гостиной появился огромный пакистанский палас, в вазах вновь стояли свежие цветы. Пожалуй, особняк по-прежнему был мрачноват, но теперь это объяснялось лишь тем, что в помещение попадало слишком мало света через узкие окна. В остальном же дом преобразился, особенно он был уютен вечерами, когда зажигали камин и дюжины свечей. Федору нравились новые напольные часы с басовитым боем, поставленные к нему в кабинет, статуя Венеры, в руках которой был зажат цветок-светильник, английские гобелены, пресс-папье в виде головы Цезаря и небольшой портрет Лизы в золоченой рамке, украшающий каминную полку.

Еще в доме появились новая горничная, кухарка и гроза всех девок сорокалетний Фома: он числился кучером, но был скорее секретарем и камердинером Егорова. Мужика этого, веселого, бесшабашного, страшно пьющего, Федор нашел у себя на стройке, ему понравился этот балагур, его хитрый прищур, готовность услужить и способность трезво мыслить даже после трех бутылок водки.

В остальном все было по-прежнему - Федор много работал, дома бывал редко, с Лизой общался мало. Не то чтобы он не предпринимал попыток к сближению - предпринимал, и не раз, но девушка, неизменно вежливая, немного холодная, старалась побыстрее улизнуть и избавить себя от его общества. Федор злился, хандрил и страдал, причем так, что даже Фома не мог отвлечь его.

Лиза все эти сорок три дня вела себя в целом безукоризненно, ни словом она не обмолвилась о том, как ей не терпится вернуться в Швейцарию, не дала понять, что осуждает Федора за то, что он выгнал отца из родительского дома, не напомнила о своем давнем подозрении относительно Сванидзе. Она была безупречна, как воспитанная гостья.

Егоров любил наблюдать за ней, когда был уверен, что она не замечает его взгляда. В эти минуты на ее лице, всегда холодном и бесстрастном на публике, появлялась такая гамма чувств, что Федор диву давался. Вот она - с опущенными уголками губ, туманными глазами, грустная, вспоминает о чем-то. Вот - повеселела, встрепенулась, ожила, и во взгляде не осталось ни грамма тоски, а задышала нежность, мечтательность. Как он зол был в эти мгновения, как хотелось ему сделать какую-нибудь пакость, что угодно, лишь бы она не вспоминала о НИХ. О да! Он был уверен, что печалится она о Сванидзе, а мечтает о Платове.

Платов Сергей Константинович. Для нее Сереженька. Сколько писем она написала ему, сколько жемчужных слезинок уронила на бумагу, сколько нежных слов смогла поместить на сравнительно небольшой белый прямоугольник. Уж Федор знает! Он читал. Да, он рылся в ее вещах, просматривал корреспонденцию и бесслезно плакал над ее любовными письмами. А потом, когда не мог больше терпеть, он купил почтмейстера, и с того дня все Лизины послания, впрочем, как и Сергеевы, попадали на его дубовый стол. ЕЕ письма он прочитывал, аккуратно складывал и усилием воли заставлял себя поверить, что их она пишет ему, ЕГО же послания разрывались в мелкие кусочки и выбрасывались в урну.

С той поры Федору еще больше нравилось подглядывать за Лизой, и ее тоска, удивление, растерянность были ему самой лучшей микстурой. Она разлюбит! И тогда он займет место в ее сердце.

Как-то вечером Егоров вернулся из Ольгина. Довольный, умиротворенный. Его мельница прекрасно работала, и первые партии продукции уже были распроданы, приятнее же всего то, что он вовремя почуял, что спрос на муку высших сортов скоро упадет, уж больно перенасыщен ею стал рынок, и велел переналадить оборудование на помол более грубый. Так что, пока другие охали и жаловались на трудные времена, Егоров, к зависти жалобщиков, молол и продавал так много, как все они, вместе взятые.

Федор сошел с коляски. Было душно, мрачное небо предвещало грозу. Егоров глянул на нависшие над городом тучи, поежился и двинулся к крыльцу, Фома затрусил следом.

В доме было темно - света еще не зажгли - и пустынно. В гостиную через распахнутое окно пробрались духота и предгрозовая тяжесть. Федор с удовольствием сел в новое, красного дерева кресло, позволил Фоме снять с себя сапоги, закрыл глаза и приготовился думать. Ан не пришлось. В дверь торопливо затарабанили, Егоров сначала подумал, что дождь начался.

- Открой, Фома. Баб не дождешься, - буркнул он.

- Кого нелегкая принесла? Отдохнуть не дадут, - забубнил кучер, но больше для виду, отличался он бабьим любопытством и деятельностью.

- Господина Егорова дом? - услышал Федор взволнованный молодой голос.

- Чаво надоть?

- У меня поручение от его превосходительства господина полицмейстера.

- Заходь. - Фома впустил гостя. Им оказался розовощекий юноша в новехоньком полицейском мундире.

- Что надобно от меня вашему начальнику?

- Ваш папенька был найден. То есть обнаружился… - сбивчиво начал объяснять молодой человек.

- Короче, прошу вас, мне некогда выслушивать, где найден мой папенька, чай, не клад.

- Городовой его подобрал у трактира на Большой Скобе. Григорий Алексеич был вусмерть пьян, около него уже крутились сомнительные личности, обобрать хотели, наверное.

- Дальше чаво? - Фома разважничался. Он сравнивал все это время своего хозяина и молодого гостя, и сравнение вышло в пользу Егорова. Поди, Федька и помоложе будет, а вона какой важный, губа вперед, взгляд орлиный, чисто Цезарь бронзовый из кабинета.

- Городовой его узнал, ну, в участок привез. Спит он там.

- И ладно. Пусть почивает, раз притомился, - хмыкнул Федор.

- А господин полицмейстер, он с тятей вашим приятельствовал, сказал, что негоже уважаемому человеку с шелупенью всякой отираться. Езжай, говорит, Мартын…

- Кто есть Мартын? - встрял Фома.

- Я, - замигал своими щенячьими глазами молодец, потом, вспомнив о важности поручения, бодро продолжил: - И послал он меня к вам. Пусть, говорит, приедет заберет папаню, штрафик заплатит, и с Богом.

- Тащи, Фома, сапоги, будем собираться.

- Куды?

- На кудыкины горы. - Федор отвесил конюху затрещину и резко встал.

…Григория из участка они забрали, был он и впрямь в отключке, что вызвало отвращение что у Федора, что у Фомы: сын не любил всю пьянь без исключения, конюх - ту, что не держалась на своих ногах, а падала и пускала пузыри.

Они погрузили вялого, бормочущего всякую нелепицу Григория в экипаж и отъехали.

- Домой повезем? - робко спросил Фома, он после тяжелой затрещины на время присмирел.

- На кой черт он мне дома? Соплями ковры мне испоганит. Давай к Ленке.

Федор пихнул отца в бок. Григорий зашлепал губами, выпустил изо рта пузырь и вновь замер.

Было уже совсем темно, когда они прибыли, но гроза так и не началась. Федор пробежал к крыльцу, часто застучал, ему открыли. Через минуту они уже стояли лицом к лицу - тетка и племянник.

- Чего тебе? - Лена парня недолюбливала, ей не нравилась его надменность.

- Не хочешь на брата посмотреть?

- Не видела я его, что ли?

- У тебя живет?

- Да уж, коль сынок из дому выкинул.

- Мне пьяная скотина в доме не нужна.

- Мне очень нужна! - Тетка подбоченилась, готовая к перепалке. - У меня дите десятилетнее, какой пример Гришка-то подает? У нас в семье как-никак все трезвенники. А этот шалопутный только и делает, что пьет да опохмеляется!

- И что делать будем?

- Сам разбирайся, он твой отец, - отрезала тетка, потом, еще больше нахмурясь, едко заметила: - Спихнул на меня папеньку, а мне своих забот хватает.

- Завтра, - заговорил Федор после недолгого раздумья, - к тебе от меня человек придет, ты подпиши документик один…

- Какой еще документ? Ничего подписывать не буду. - Тетка испугалась.

- Я ему клинику найду, кое-кого я уже поспрашивал, разузнал, что есть такая недалече. Алкоголиков в ней лечат, ты не слышала? Нет? А я слышал. Вот мы его и подлечим.

- Зачем тогда я что-то подписывать должна?

- Он добровольно не ляжет, а мы, как его ближайшие родственники, имеем право его направить на принудительное лечение.

- Что-то я такого не слышала, - с сомнением протянула тетка Лена.

- А ты о многом не слышала, - процедил Федор. - Это еще ни о чем не говорит. Если хочешь избавить себя от забот о брате, не кочевряжься, я тебя прошу.

- Да ладно, мне что. Твой тятя-то.

- Вот и ладненько.

Уже к вечеру следующего дня Григорий был заперт за решетками психиатрической лечебницы. Тетка все бумаги подписала, даже не взглянув, ей так было спокойнее, Федор о своих намерениях сообщил только купленному им доктору, Лизу уверили, что Григория отправили на воды лечиться. Так что ни одна живая душа не узнала, куда запропастился сизоносый хнычущий пьяница, в недалеком прошлом бывший могущественным, богатым, счастливым человеком.

В семь утра Лиза сидела напротив Егорова и тупо смотрела на круглую бронзовую голову Цезаря. Она не спала в эту ночь ни минуты - горькие мысли вырывали ее из объятий дремы, и она, измотанная бессонницей и этими думами, изнывала на холодной кровати, таращилась в потолок и пугалась каждого шороха. Любой стук, скрежет, скрип доводил ее до полуобморока, а бой часов, гулко разносящийся по дому, рождал в ее воображении самые страшные картины. Почему? Неужели в каждом шорохе и стуке ей чудились ЕГО шаги?

Федор просматривал какие-то бумаги и демонстративно не обращал на Лизу внимания. Выглядел он хорошо - гладко причесан, свеж, ничто в его облике не говорило о том, что и он не спал этой ночью. Наконец он отодвинул документы, отбросил в сторону перо, сложил свои мужицкие руки на столе и начал:

- Не передумала?

- Нет. Я уезжаю.

- Куда?

- У меня есть сто рублей, я сниму комнату…

- Ты знаешь, на сколько хватит тебе этих денег?

- Нет, но…

- На день.

- Я буду экономить.

- Тогда на два.

- Я пойду работать.

- Ты ничего не умеешь делать, Лизавета. Ты жила за счет то маменьки, то папеньки моего, то меня. Ты как та стрекоза из басни Крылова, только петь да порхать можешь.

- Ты обещал выдать…

- Хм. Все веришь моим обещаниям? Ну, дам я тебе двести рублей, предположим, и крестьянин смог бы прожить на них пять лет, при этом содержа всю свою семью, но тебе их хватит на месяц.

- Через месяц папенька выйдет из клиники, и мы что-нибудь придумаем.

- Боюсь, что папенька не выйдет из клиники никогда, - злорадно процедил Федор. - Он в сумасшедшем доме.

- Как?

- Так. Пускает слюни на воротник своей смирительной рубашки, если у нее, конечно, есть воротник. Что теперь скажешь?

- Ты запер отца в психушке? Да как ты мог!

- Он покусал врача и выпил у них весь спирт. Что я мог сделать?

Лизе было страшно смотреть в это чужое жестокое лицо. Она не верила ему, но в одном он был прав - ей некуда пойти, негде искать помощи.

- А вот теперь я хотел бы сообщить тебе то, ради чего я тебя позвал. - Егоров вздохнул. - Значит, так, мое предложение остается в силе.

- Я не выйду за тебя!

- Я богат, молод, недурен собой, конечно, до Жорки мне далеко, но это не так важно, главное, я смогу содержать тебя. Платья, драгоценности, курорты - все это ты будешь иметь. - Федор горько заметил: - Вчера я обещал тебе любовь, сегодня только деньги, как в сказке о свинопасе. Согласна?

- Нет, - твердо ответила Лиза.

- Нет? Ладно. Тогда я вынужден. Фомка, поди сюда, - гаркнул он. - Тебя я выкинуть на улицу не могу, мне папаню до сих пор вспоминают, заботиться о тебе мне неохота, значит, придется тебя выдать замуж. Фома, где ты, черт тебя дери?

- Здеся. - Кучер вразвалку вошел в комнату. Был он нечесан, слегка пьян, а из разбитых сапог выглядывали грязные корявые пальцы.

- Помнишь, говорил ты мне, что нравится тебе сестрица моя?

- Ну. Дык. Кажись, - засмущался Фома.

- Хотел бы иметь такую женку, а?

- Да куды мне?

- Ну а вдруг Господь смилостивился бы над тобой, и на - подарочек.

- Да не, в полюбовницы бы взял, а в жены… - Фома окинул девушку прищуренным наглым взглядом. Лиза, покрасневшая, униженная, захотела убежать, но Федор сжал ее плечо своими железными пальцами и усадил на место.

- Что так?

- Дык где на нее денег бы набраться. Вона одно платье скоко стоит, поди.

- А с приданым?

- А скоко?

- Рублей пятьсот.

- Ну, это другое дело! - зацокал Фома. - Можно на них домишко построить в деревне, корову купить, гусей, хозяйство завести, огородик там. Она девка справная, чай, сдюжит.

- Ну, иди пока. - Федор махнул рукой на размечтавшегося конюха.

- А насчет, ну, это, Лизаветы батьковны?

- Иди отсель, поганка, сказано же!

Фома, сопя, вышел. Егоров уставился на Лизу, долго буравил ее глазами, пока она не подняла на него своих. Несколько секунд она смотрела на него молча и как-то удивленно, словно не могла поверить в то, что все происходящее не кошмар, но когда ее взгляд натолкнулся на его холодные, почти мертвые глаза, Лиза вздрогнула и выдавила из себя:

- Я ненавижу тебя. Ты еще хуже, чем я думала.

- Ясно дело, что Фомка лучше. Он и гол как сокол, и пьет по-черному, и до баб большой охотник, вот он тебе хорошим мужем будет, не то что я.

- Ты не посмеешь, - прошептала Лиза.

- Ой, да не смеши. Я выдам тебя замуж за конюха-пьяницу, а все скажут, что ты до того опустилась, что спуталась с Фомкой, нагуляла от него ублюдка, а бедному брату приходится теперь в спешном порядке полюбовников под венец вести.

- Никто так про меня не подумает, все знают, какая я.

- Вот-вот. Весь город до сих пор гадает, сколько раз ты бегала на сеновал для занятий греховной любовью и не для того ли ездила за границу, чтобы избавиться от плода этой самой любви.

- Врешь!

- Фома, - рыкнул Федор.

- Тута я. - Хитрая морда показалась в дверях.

- А ежели прынцесса подпорченная малость, возьмешь?

- Как так?

- Ну как, известно, на сеновале, при луне.

- А. - Фома понимающе кивнул. - Тада подбавить надобно.

- Сколько?

- Да рублей сто.

- Не жирно?

- Хватит, - хрипло прошептала Лиза.

- Чего?

- Я согласна. - Еще тише, почти беззвучно.

- Сгинь, Фома. - Егоров зыркнул на конюха. - Не расслышал я. Повтори, душа моя.

- Я согласна стать твоей женой, Федор.

- Да ну? Все ж получше я Фомки, видимо.

Лиза молчала. Крупные горькие слезы скатывались по ее щекам. Плечи дрожали, а руки были так холодны, словно их сковал лед.

- Спасибо за честь, - холодно проговорил Егоров. - Завтра поедем в Ольгино, мельницу тебе свою покажу, там и обвенчаемся.

Лиза так же молча вышла, даже не кивнув. Федор проводил ее глазами, а когда остался один, рухнул в кресло, зажал голову руками, подобрал ноги, скукожился, пытаясь унять дрожь во всем теле. Она станет его! Наконец.

Прошло семь лет

1902 год был для Федора триумфальным. Годовой оборот фирмы составлял пять миллионов рублей. По Волге и Оке ходило шесть ЕГО пароходов, перевозя ЕГО муку, зерно, лес, ЕМУ принадлежали пятнадцать пристаней в разных городах со складами и грузоразгрузочными хозяйствами, столько же лавок и магазинов. Еще он владел двенадцатью доходными домами, тремя лесными дачами, пятьюстами десятинами земельных угодий.

Ему едва исполнилось тридцать пять, а он уже имел самый высокий купеческий статус, был членом комитета речной полиции, почетным мировым судьей, старшиной биржевого комитета.

Егоров был на коне. Сколько раз за этот год он, обозревая окрестности из окна своего кабинета, говорил себе: «Это все мое!» Даже белокаменная златоглавая церковь, появившаяся на месте старой, обшарпанной, и та его. Ее он преподнес в дар Богу и покойной Лизавете, как и обещал. И в ней в этот майский полдень он должен обвенчаться со своей невестой Катериной Мамаевой.

Начался их роман, если его можно было так назвать, давно, еще когда Егорову не было тридцати трех. Мамаев, владелец химического завода, был соседом Федора по имению. Жил он в основном в деревне, по причине плохого здоровья, а дела за него вел его шурин. Было Мамаеву уже под семьдесят, и его мучил артрит. Старик рано овдовел, дети его все поумирали, осталась только внученька Катюша. Жила она с ним в имении, было ей на тот момент шестнадцать, и поразила она Егорова своей милой внешностью и неуловимым сходством с Лизой.

Познакомился он с девушкой, когда приехал к Мамаеву насчет земли, которой тот владел, под названием «Большое болото». Для старика она была, по мнению Федора, лишь обузой, зато ему сулила немалые прибыли - с недавних пор он занялся торфоразработками. Они сидели на веранде, пили чай с китайковым вареньем, дули на пар, жмурились и вели неторопливую беседу.

- Что ж вы, Федор Григории, не женитесь? Давно уж траур пора снять, - любопытствовал Мамаев, кивая на черный сюртук Егорова.

- Да я бы с радостью, да неколи мне невест выискивать, работы полно.

- Знаю, знаю, какой вы трудяга. Слыхал, министр какой-то, не то финансов, не то сельского хозяйства, хлопочет за вас?

- Да ну?

- Слыхал, выхлопочут вам контракт на поставку хлеба армии.

- Какой вы, однако, осведомленный, - хмыкнул Федор и отхлебнул с шумом чай.

- В этом году, сказывают, купцы в свое общество объединяются. Дали небось на это деньжонок?

- Дал десять тысяч.

- Вот и молодец, Федор Григории. Нужное это дело, на такое и не жаль.

Вот тут и выскочила на веранду внучка Мамаева. Была она одета в льняное полосатое платье, на ее головке красовалась шляпа с широкими завязками, из-под которой выбивались темно-русые пышные волосы. Катя держала в одной руке корзину, в другой лохматого коричневого щенка, только-только пойманного.

- Вы кто? - выпалила она, ничуть не смутившись постороннего.

- Поздоровайся сначала, детка, - назидательно произнес дед и ласково глянул на любимицу.

- Здрасьте. - Катя присела в быстром реверансе.

- Добрый вечер. Меня зовут Федор.

- Это гость мой, господин Егоров. Он «Большое болото» у нас покупает.

- Да? И за сколько?

- За три с половиной тысячи.

- Вы прогадали, сударь. Там, кроме топей да комаров, нет ничего.

- Катя! - возмутился Мамаев.

Федор развеселился. Какая милая, непосредственная девушка. Озорная, веселая, такая же, как Лиза когда-то. А ведь и впрямь очень похожа. Та же фигура, овал лица, та же полудетская грация, но волосы темнее, глаза тоже, и над верхней губой у этой озорницы яркая родинка.

- Вы не были на балу у Сомовых три дня назад? - Катя плюхнулсь в плетеное кресло и заболтала ножками.

- Нет, - с улыбкой ответил Егоров.

- А я была, там официант опрокинул поднос на графа Назарова.

- Весело было?

- Ага! Так ему и надо, не будет задаваться.

Она еще долго щебетала, а мужчины умильно слушали. Федор все больше очаровывался своей новой знакомой, бесшабашной, легкомысленной кокеткой.

С того вечера он стал бывать у Мамаевых почти каждую неделю. Подолгу беседовал со стариком, слушал трескотню Кати, играл с ее глупым щенком. Иногда он привозил им всем подарки: деду коробку сигар, внучке дорогую безделушку, псу мячик.

Девушка к Федору привязалась, но в ее отношении к нему не было романтизма, она не вздыхала грустно, когда он уезжал, не грезила о нем, не мечтала, чтобы он наконец ее поцеловал. Он знал это и понимал ее. Какая юная девушка будет грезить о полном, седом, скованном мужике в вечном сюртуке? Да никакая. Тем более ветреная, утонченная, балованная Катя. Но он все же приезжал к ней в гости, был неизменно внимателен и ласков, и если и мечтал о ней, то глубоко в душе, так глубоко, что не хотелось даже доставать эту мечту на поверхность.

Два года он был гостем в их доме. Два года он ни словом, ни взглядом не выдал своей заинтересованности Катей. Он очень радовался тому, что за это время она так и не вышла замуж, но удивлялся: у нее должно быть полно поклонников. Почему она еще не просватана? Почему?

Ответ оказался так очевиден, что никогда не приходил ему в голову. Катя ждала, когда он, Егоров, попросит ее руки. Но разве он мог об этом мечтать? Хорошенькая, юная вертихвостка желает выйти за него замуж. Вот это радость!

Надо сказать, что при всей своей внешней бесшабашности Катерина была девушкой очень практичной, даже очень-очень. С юных лет она поняла, что романтическая любовь хороша только в книжках, а в жизни приходится крутиться и уметь выживать в любых условиях, тут уж не до чувств. Красавец-юнкер, лихой кавалерист, элегантный аристократ, возвышенный художник - все эти типажи, которыми напичканы французские романы и о которых вздыхают молоденькие девушки, не волновали воображение Катерины.

Главное, что должно выделять мужчину, по ее мнению, это не красота, не манеры, не титул, даже не ум, а способность заработать как можно больше денег и создать для нее, девицы Мамаевой, такую жизнь, о которой она мечтает.

Федор ей подходил. Конечно, она бы не обиделась на судьбу, если бы он был покрасивее, постройнее, поромантичнее, но уж какой есть. Его миллионы делали его и стройнее, и краше. В тот день, когда она узнала от деда, насколько он богат, Катя поняла, что станет его женой. Оставалось только ждать. Она надеялась, что Егоров не будет тянуть, видела же, как он на нее смотрит, но оказалось, что Федор Григорьевич мужик неторопливый, ко всему прочему непонятливый и тугодумный в делах сердечных. Вот и пришлось им с дедом почти навязываться самим. А было это так.

Ранним весенним вечером, в марте, заехал Егоров к Мамаевым на огонек. Уже темнело, и серое тяжелое небо нависало над заснеженной равниной. Федор, потирая промерзшие в кожаных перчатках руки, вошел в дом.

Его провели к старику, тот лежал в своей комнате и вид имел усталый и больной.

- Прихворнули? - участливо спросил гость. К Мамаеву он за эти годы привязался, так что интересовался искренне.

- Да уж, годы свое берут, - хрипло ответил старик и выпростал свои скрюченные руки на одеяло.

- Поживете еще.

- А на кой? Не жизнь уж, а мучение.

- Бросьте, вам еще Катюшу замуж выдать надо, - бодро молвил Федор безо всякого умысла.

- Вот и я о том. Да не дождусь уж, наверно.

- Что ж так? Чай, женихов навалом, только свистни.

- Неужто не понимаете, Федор Григорич? - Старик сощурился. Пристально понаблюдал за удивленным лицом гостя, потом покачал головой - эка, непонятливый какой, - и выдал: - Все о вас думает девица моя пригожая.

- Ой ли?

- Вот тебе и «ой». Да и в округе все уж о вас судят да рядят, когда свадебку сыграете, думают, что помолвлены вы уж давно.

- Не знал. - Федор задумался. В словах старика был резон, чего к девице в гости шастать, бирюльки дарить, ежели под венец вести не хочешь? Мамаев понял молчание Егорова по-своему:

- Может, вы и не имели чего на уме, но Катюшка девушка у меня мечтательная, напридумывала, поди, себе… - Он замолчал, увидев, как смягчилось лицо Федора. - Уж больно умирать-то страшно, не устроив кровинушку мою. Вот охмурит какой стервец, чай, девка она небедная, и ворочайся я в гробу, вместо того чтоб отдыхать себе с миром.

- Удивили вы меня, скрывать не буду.

- Что ж так, аль не думали о моей внученьке?

- Думал, но не верилось, что такая юная и прекрасная девица может мной увлечься. На романтичного героя я не похож, а только из-за денег Катерина, пожалуй, за меня бы не пошла, сами говорите - небедная.

- Я в девичьих сердцах копаться не умею, кто их, женщин, разберет, - проворчал Мамаев, а после задорно подмигнул.

Так Федора просватали. Прошло с того дня больше двух месяцев, немного, но со свадьбой решили не тянуть, лето все же скоро, пора прекрасная, романтичная, созданная будто специально для молодоженов.

Громкий лязгающий звук разнесся по пустынной набережной. Федор поднял глаза от коричневой поверхности стола и тупо посмотрел в окно. За грязноватым конторским стеклом протарахтел, качаясь и скрипя, первый городской трамвай. Вот уж чудище тупомордое! Не первый год по N-ску громыхает, а Федор все никак к нему не привыкнет.

Егоров глубоко вздохнул, получилось жалостно, горестно, по-бабьи. Он прикрыл форточку, отгораживаясь от шума просыпающегося города, вновь сел и уронил голову на сложенные руки. Как же он несчастен! Пусть он богат, уважаем, здоров, силен, он такой, каким всегда хотел быть, но в то же время и беден, и немощен, и далеко не так всесилен, как ему казалось. Он бесплоден! В этом его слабость, в этом несчастье.

Когда после года семейной жизни Катя так и не забеременела, Федор забеспокоился. Ему нужен наследник, чай, не мальчик, пора отцом становиться, да и ей на пользу пойдет материнство, а то все наряды да прогулки по парку с подружками. Но сколько они ни старались, сколько ни кувыркались на скрипучей, еще отцовой, кровати, зачатие так и не происходило.

Егоров стал косо посматривать на жену, вот задохлик достался, у других девать чебышей некуда, а его баба и одного заделать не может. Когда еще год прошел, уже Катерина на мужа ополчилась.

- Чего ты вдруг решил, что во мне дело? У меня по женской части все в порядке.

- У меня по мужской тоже вроде, - злился Федор.

- Тебе сорок скоро стукнет, а еще ни одна тебе не принесла, не удивительно ли?

- А кому приносить? Жена-покойница то постилась, то молилась. Неколи ей было глупостями заниматься.

Отругивался Егоров, а в душе холодел. Может, и права Катька-то. Сколько баб у него было кроме Нонны, а ни одна… Хотя бы вот Лушка. Только к Фоме кувыркнулась в койку, и на тебе - через девять месяцев аж двойня.

Тайно Федор прошел обследование у доктора Косицкого, известного в губернии специалиста. Кровь сдавал, мочу, мазки-помазки всякие. И что же? Когда, профессор, у меня будут дети? НИ-КОГ-ДА! - вынес Косицкий приговор. А потом успокаивал, про усыновление талдычил, про бедных, несчастных сироток бухтел. Да только Егорову чужие не нужны.

Катя долго плакала, всю ночь, но уже на следующий день пришла в себя настолько, что попросила новый пеньюар и аршин золотой тесьмы на отделку шляпки. Видать, не особо и переживала. А вот Федор сам себе удивлялся. Раньше и не думал о детях особо, и пухлые ребячьи мордашки не вызывали у него привычного для многих взрослых умиления, а вот поди ж ты, узнав, что такого пухляка у него никогда не будет, загрустил, сник, на судьбу шибко осерчал.

Вот и теперь вместо того, чтобы делами заняться, пялится на причудливый узор стола, перегибы всякие, плетения прожилок рассматривает, словно, разобравшись в их лабиринте, постигнет всю тайну мироздания.

- Федор Григории, можно? - лысоватая голова адвоката Рихтера просунулась в дверь.

- А что, восемь уже? Тогда заходите.

Рихтер сел, блеснул проницательными карими глазами из-под стекол очков.

- О чем вы хотели посоветоваться?

- Помните завещание деда моего? - После кивка Федор продолжил: - Там сказано, что фирму я должен завещать только своим детям, а до этого единолично владеть и управлять.

- Точной формулировки я сейчас не смогу вспомнить, но суть такова.

- Я вот что думаю. - Федор задумчиво подергал себя за бороду. - Ежели реорганизовать фирму в акционерное общество, а семьдесят процентов акций оставить себе, это не будет нарушением?

- Ну… - Рихтер сосредоточенно замолчал. - В юридическом смысле вы перестанете… Хотя, пожалуй, все же… - Он решительно хлопнул по подлокотнику. - Не советую.

- Я же останусь формальным владельцем.

- Но юридически вы перестанете им быть.

- Чем мне это грозит?

- Понимаете, обосновать можно любой поступок. Юриспруденция вещь гибкая. Но! - Рихтер самодовольно улыбнулся. - Своей реорганизацией вы можете нарваться на опротестование завещания со стороны других формальных наследников.

- Значит, мне нельзя этого делать?

- Я этого не говорил. - Рихтер заерзал возбужденно. - Просто я хотел сказать, что у ваших родственников появится шанс отсудить часть акций.

- Вы моих родственников видели? Иван-дурак, тятя-придурок да тетка, эта, конечно, не дура, но баба темная.

- Но у нее есть муж, дети.

- Пфффф, - Егоров презрительно скривился. - Мозгов у них меньше, чем у вас волос на голове.

- Им подсказать кто-то может, надоумить, потом, когда дело заходит о больших деньгах…

- А если я сам им подарю акции эти?

- Прекрасно, но лучше расписочку возьмите. Так и так, претензий не имеем.

- Возьму. - Егоров навалился грудью на стол. - Но если что, с вас голова полетит.

- То есть как? - испугался адвокат.

- Да ладно, не пужайтесь. У меня родственники либо душевнобольные, либо пустоголовые. Нам ли их бояться. Подарю чудикам теткиным по три процента, да и хватит с них, пятнадцать выброшу на торги, все остальное себе.

- Можно полюбопытствовать, зачем вам это?

- А вы не догадываетесь?

- Из-за налогов?

- Именно. После реорганизации налоги пойдут не с общего оборота, а с отдельного пая, а это экономит мне тысячи. Так-то!

Хорошее настроение вновь вернулось к Федору. Грела мысль о том, что он вновь хозяин судьбы, а еще радовала предстоящая поездка в Ольгино.

Ольгино. Аккуратные домики, утопающие в сирени, тенистые леса, быстрые прозрачные воды Сейминки, берега ее, то крутые, обрывистые, поросшие кислым щавелем, то пологие, песчаные. А еще там есть две его красавицы-мельницы, величавые, мощные, и терем из красного дерева, притаившийся в зарослях пируса.

Любил он свою дачу, больше чем любой дом за свою жизнь. Нравились Федору и лубочность его, и узорчатость, и цвет, глубокий, матовый, словно в глубине дерева, как муха в янтаре, застыл давным-давно плененный богами огонь.

А сколько ругани было с архитектором, а с Катей! Первый все финтифлюшки дурацкие приделать собирался, даже - надо было додуматься - петушка на башенку водрузить, словно на птицеферме какой, а вторая, пустоголовая, львов мраморных требовала, да чтоб лапами шеи чесали. Зоопарк какой-то!

С архитектором Егоров быстро разобрался, приказ отдал, и все дела, а вот с благоверной своей повозиться пришлось. Уж и тряпки дарил, и денег давал, и Мамаеву чудодейственного лекарства из заграницы заказал, а ей все одно - львов подавай.

- Хошь, комнату тебе сделаем, как в замке шотландском? - нашелся Федор.

- Это как?

- А с камином, гобеленами, чучелами.

- Львов?

- Да что ты привязалась-то ко львам этим?

- Львов хочу.

Но все же сдалась.

Егоров хмыкнул, вспоминая тот разговор. Упертая баба у него, капризная, а все равно без нее плохо. Как бы он без Катьки-то Лизу черным углем в памяти замалевал. То-то и оно!

Приехал Федор в Ольгино еще засветло. На мельницах побывал, с пристани мужиков разогнал, лавку проинспектировал. К восьми к даче подъехал. Только на крыльцо - а из дверей Катя, в слезах, лохматая:

- Дедушка умер! - И бросилась ему на грудь.

Алый горизонт кровавым пятном выделялся на темной поверхности слившихся в один цвет земли и неба. Где-то в зарослях гугукал филин. Вечер был мрачным, пророчески гнетущим. Хмурый Федор сидел в коляске, стараясь не смотреть на расплывающееся по небу кровавое пятно заката.

Сегодня ему исполнилось сорок. А чувствует он себя на сто сорок. А еще тьма, эти отблески красного на всем, даже на его руках. Угнетало это и пугало до холода в сердце.

- Закат, видали, какой? - обернулся к хозяину Миха. - К похолоданию.

- Умен больно. Ехай давай, не болтай, - грубо ответил Федор, но успокоился немного. Значит, эта кровавая пелена просто предвестник холодов. А он уж напридумывал.

Через некоторое время они выехали на знакомую улицу. Пронеслись меж аккуратных домиков, подняли пыль, улегшуюся за день, разозлили собак и с шумом подкатили к резному крыльцу.

Окно любимой Катиной комнаты - английской гостиной - светилось. Скорее всего, жена сидит перед камином, положив ноги на маленький табурет, гладит кошку и рисует в голове фасон очередного своего платья.

Федор остановился под тускло светящимся окном и поймал внутри себя ощущение покоя. Сейчас он войдет в дом, поднимется на второй этаж, отворит тяжелую дверь, приблизится к камину, сядет у ног своей жены, прижмется к ним, теплым от огня, своей бородатой щекой. А потом они выпьют шампанского - и плевать на изжогу! - поговорят, как давно не говорили, помолчат, как давно не молчали, и мирно уснут, прижавшись друг к другу боками.

Тяжелая дверь отворилась. Федор переступил через порог. Катя, как он и предполагал, сидела в кресле, но не у камина, а в центре комнаты, и на руках ее не мурчал ее любимый дымчатый кот.

- Добрый вечер, - учтиво поздоровался Егоров и приблизился.

- Здравствуй. - Катерина встала, скользнула губами по его щеке. - Поздравляю с днем рождения.

- Спасибо.

Федор немного смутился, как всегда, когда его поздравляли с чем-то. Катя протянула ему пакет, перевязанный атласной лентой, и вновь опустилась в кресло.

- Подарок? - Егоров развернул толстую оберточную бумагу и непонимающе уставился на содержимое пакета. - Что это?

- Акции. Те, что ты мне подарил в прошлом году. Два процента.

- Но это же твои.

- Теперь твои.

- А нельзя было ограничиться открыткой?

- Мне они теперь не нужны, бери. - Катя была какой-то странной. Не вертлявой, кокетливой, как обычно, а спокойно-сосредоточенной.

- Не понял.

- Я хочу развода, Федор.

- Но акции зачем…? - Он еще не понял, не уловил смысла ее слов.

- Мне они без надобности, у меня своих полно, вот и дарю. Я же знаю, что для тебя твоя фирма как для других ребенок единственный.

- Ну спасибо. - Федор поморщился, вспоминая. - А что ты до этого говорила?

- Я хочу развода.

- Че-е-го?

- Знаю, что это очень трудно, но ты такой могущественный, ты, если надо, даже специального императорского указа добьешься.

- Не понял я.

- Да что тут непонятного? - вскричала Катя. - Жить с тобой больше мочи нет. Все равно что в берлоге с медведем. Не знаешь, задавишь или погодишь.

- Да я к тебе относился лучше, чем к кому бы то ни было.

- Спасибочки. Но мне нужны любовь и понимание, а не тычки и оплеухи.

- Да я за каждую оплеуху тебе отваливаю.

- Ты меня содержишь, потому что ты взял на себя это обязательство. А твои зверства я терпеть больше не желаю, пусть ты бы мне даже сундук с золотом посулил.

- А мне, моя дорогая, на это с высокой колокольни. - И Федор плюнул себе под ноги. - Никакого развода ты не получишь. Я в церкви с тобой венчался, а перед Богом мы муж и жена, пока смерть не разлучит нас.

- Ишь как удобно устроился! - Катя вскочила с кресла. - О Боге небось не вспоминаешь, когда пинаешь меня, когда муку с червем солдатикам поставляешь, когда…

- Заткнись, дура.

- Не заткнусь! - взвизгнула Катя и лягнула Егорова по колену. Федор поморщился - вот разошлась моська! - и толкнул жену на место.

- Чего взбеленилась? Шубу новую хочешь? Куплю. Авто? Без проблем. Что тебе надо?

- РАЗ-ВО-ДА! - по слогам рубанула она. - Мне твои поганые шубы не нужны. Мне воздуха хочется, жизни, детей, наконец. Что уставился? Мне годков еще мало, десяток нарожать успею.

Федор пораженно молчал. Он как впервые разглядывал свою жену. И совсем она не дите, а очень даже разумная баба, причем с такой хваткой, которой и волк позавидует.

- Аль появился кто? - пробасил Егоров.

- А если и появился, не твое дело.

- Побогаче меня небось?

- Отстань.

- Кто же это в городе меня богаче, а? Даже и не знаю.

- Да нет у меня никого. Нет. Кто свяжется с женой такого чудовища, как ты? Тебя же весь город боится, как Змея Горыныча.

- А ты, видать, нет?

- Отбоялась. - Катя встала, поправила прическу. - Пошла я спать.

- Разговор не окончен.

- Я сказала все, что хотела. Завтра я уеду отсюда, буду ждать, когда ты выхлопочешь развод.

- Не дождешься.

- Федор, я ведь тебе могу подгадить, ты об этом не думал? - Катя остановилась на полпути и прищурилась.

- Каким образом, стрекоза безмозглая?

- Ты во власть рвешься, я знаю, тебе же все мало ее. А я много порассказать могу, что репутацию твою подпортит.

- Еще один скандал? Пф! Меня такой ерундой не напухаешь.

- Ты меня все эти годы за дуру держал, а я все про твои делишки знаю. И про махинации с налогами, и про контрабанду соли, ты же главный в той «соляной афере» был, и про спекуляции, и про купленных тобой чиновников.

- И что?

- А то, что и у моего папеньки связи имелись, и в столичных газетах, и среди министров. Если надо, я до Петербурга доберусь, а потом посмотрим, кому позволят хлеб армии поставлять, посмотрим, кому мануфактур-советника присвоят.

- Вот змея. - Егоров даже растерялся, впервые он не знал, что ответить. И кому? Своей дурочке-женушке.

- С кем поведешься, - устало огрызнулась Катя. - Пошла я спать, надоел ты мне.

- Погодь, - Егоров преградил ей путь. - Здесь оставайся.

- Чего это?

- А вот хочу так, - рыкнул он и швырнул ее со злостью в центр комнаты.

Катя, испуганно моргая, отлетела. Федор уже шел к двери, когда она осела на диван, когда же она всхлипнула, он обернулся. Осмотрел комнату - камин, кресла, гобелены, чучела животных с пустыми черными глазами, остановился на портрете в золоченой раме, на котором изображена была прелестная девушка со светлыми локонами; а перед тем, как закрыть дверь, будто вспомнив, чиркнул взглядом, как ножичком острым, по лицу Кати.

Потом он вышел. Дверь захлопнулась. Ключ повернулся с обратной стороны.

Катя выглянула в окно. Все за ним было черно, только маленький кровавый ручеек бежал между траурных берегов - земли и неба. Ей стало не по себе. Она задернула портьеры и опустилась на диван. Только бы пережить эту страшную ночь!

Уставшее оранжевое солнце закатывалось за горизонт. Ока была неподвижна. Все будто замерло, и только крикливые чайки то опускались на воду, то взмывали ввысь, нарушая своими воплями первозданную тишину. Интересно, эти крутобокие птицы и есть «мартышки»?

Федор отъехал от пристани, провожая глазами застывший пейзаж. Даже не верилось, что еще днем здесь бурлила жизнь: неразгруженные баржи протяжно гудели, грубо матерились и стучали палками по перевернутым лодкам рабочие, бегали агитаторы, ругались бригадиры, а меж их быстрых ног сновали любопытные брехливые собаки. Вот уж сумасшедший дом был!

Егорова вызвали из N-ска в спешном порядке. Узнав, что на его окской пристани уже два дня не ведется разгрузка, Федор выехал тут же. Прибыл он на своем пароходе прямо по реке.

- Чего шумите? - выкрикнул он, не сходя с палубы. Народ, взбудораженный анархией и самогоном, замолотил палками с новой силой. Федор энергичным жестом подозвал капитана с соседнего парохода. - Чего им надо, дармоедам?

- Прибавки просят, ясно чего, - сплюнул капитан в воду. - Вон шустрики, видите, бегают, те, которые трезвые, подбивают мужиков. А дурни наши и рады стараться, им погорлопанить одно удовольствие.

- Давно это безобразие началось?

- Второй день уж.

- К ядрене-фене! - выругался Федор, потом схватил рупор и заорал: - Эй вы, работнички, а ну давайте сюда самого вашего главного, говорить будем.

От толпы отделился один, интеллигентный, бледный, очень опрятно одетый мужчина.

- Ты кто такой?

- Лавров.

- Грузчик?

- Нет, я, собственно…

- И на кой черт ты прешься? Где бригадир артели грузчиков? - вновь крикнул Егоров в рупор. - Подь сюда.

На этот раз подошел совсем другой, пьяненький, лохматый.

- Чего надобно вам, горлопаны?

- Прибавочки бы, батюшка.

- Скока, милок? - издевательски пропищал Егоров, но мужик издевки не учуял и радостно так сообщил:

- Хоть 50 копеек за каждую тысячу пудов.

- Разорить меня хотите, разбойники? - рыкнул Федор в рупор. - А ну пошли все вон с пристани, кто работать не хочет! Пока я войска не вызвал!

Толпа зашумела.

- Если сегодня зерно не разгрузить, - спросил Егоров у приказчика, - мельницы встанут?

- Завтра же. Сырье на исходе.

- Тогда какого черта вы тут сюсюкаете с ними? - Федор приблизил рупор ко рту. - Если разгрузка барж не начнется сейчас же, все вы будете уволены. Из Горбатки уже везут временных грузчиков, так что вы можете остаться и без тех денег, которые зарабатываете сейчас.

- Правда везут? - шепнул приказчик.

- Об этом вы должны были позаботиться, - строго проговорил Егоров. - Кругом полно мужиков, которые любой копейке рады, а вы с этими нянькаетесь.

В итоге забастовщики баржи разгрузили. И не получили ни копейки прибавки. Федор был доволен.

Поздним вечером он сидел в столовой своей дачи, пил чай, грел руки о чашку и смотрел, как за окном гнутся ветки деревьев. Давненько он здесь не бывал. А как раньше любил посидеть, отгоняя веткой орешника комаров, на резном балкончике, поболтать с Михой, поесть пируса, прямо не вставая, или спуститься в сад, поискать счастливые цветочки с пятью лепестками на сирени. Но это все весной и летом, а вот зимой ему нравилось выбегать из бани на снег, падать на него плашкой и лежать так, ни о чем не думая.

Однако давно он ничего этого не делал. И на даче бывал не чаще раза в месяц. Хотя год назад, когда жила у него Танюшка, наведывался почаще. Что за девица была - огонь. Чернявая, смуглая, как цыганка, краси-и-и-вая жуть! А как песни пела, как плясала, а уж любила как! От одних ее поцелуев у Федора голова кругом шла.

Была она местной, ольгинской, встретил ее Егоров, когда она по воду пошла. Издали приметил. Походка плавная, коса смоляная из стороны в сторону ходит. На следующий день пришел в Танин дом человек от Егорова, работу девице по хозяйству предложил. Все, конечно, знали, в чем истинная работа заключается, да виду не подали. Большой честью в Ольгине было быть замеченной самим Егоровым. А как иначе? Когда он, наигравшись-налюбившись, девке дом строит да мужа подходящего из своих работников подбирает, а бывает еще и денег даст, аж тыщу.

Полгода Танюшка в тереме прожила, да потом с позором выдворена была. Ни дома, ни мужа, срамота одна! Понравилось ей больно в хоромах жить, подарки дорогие - башмачки да ленты - принимать, вот и решила смекалистая девица Егорову ребеночка родить. Да так хорошо все вышло, как раз намедни с Микиткой-возчиком любовь у нее случилась, ну и, как положено после этой самой любви, почувствовала Танюшка головокружение да тошноту. А уж когда сомнений насчет своего состояния она не имела, упала она Федору Григоричу в ноги и сообщила радостную для него новость. Ребеночек у нас будет, батюшка! Вот тогда ее с позором и выгнали! Просчиталась, голубушка. А опосля повесилась.

Теперь Федор больше любил в своем сером доме сидеть, в том, что на набережной, а еще в церкви бывать. Кто бы мог подумать, что золотой алтарь, горящие под иконами свечи, запах ладана и вечности приманят Егорова. Он никогда не был религиозным, да и теперь, пожалуй, не стал, но что-то внутри этого по сути обычного строения под золоченым куполом успокаивало его. Часами он мог просиживать на коленях перед ликом какого-нибудь (а какого - не важно) святого и ловить в себе этот самый покой. Как поймает, встает, дует на свечу и уходит из церкви, даже не перекрестившись.

А с недавних пор он еще и благотворительностью занялся. Ночлежку построил, дом для вдов, больницу. Отвалит иной раз денег на строительство храма и ждет дивидендов. Где, Господи, твоя милость? Где благодарность за щедрость мою? Но Богу все не до Егорова. Но однажды…

Скакал Федор по лесу на своем вороном, в память о детстве нареченном Герцогом. Красота кругом, золото да багрянец.

Воздух теплый, ласковый ветерок дует с юга, и солнце протискивает свои лучи меж лохматых веток.

Далеко Федор от Ольгина ускакал, в места незнакомые, но все никак не хотел возвращаться. Небось последний денек теплый, погреться надо, золотом леса полюбоваться. Вон и впереди девчонка какая-то, как и он, жизни радуется, подставляет мордашку свою солнцу и ветру. Волосы растрепались, пальтецо нараспашку, корзина пустая на руке болтается. Тут Федору послышалось, что колокольчик зазвенел, маленький такой, нежный. Откуда? Неужто девчонка так смеется?

Егоров обогнал путницу, скользнул по ней равнодушным взглядом. Молоденькая, румяная, глазки голубые. Похожа на кого-то. И тут дошло до него, на кого…

Он обернулся резко. Призрак? Лесная фея? Нет, пожалуй, для феи слишком дурно одета, да еще корзинка эта. Но разве бывает такое сходство? Чтоб и лицо, и походка, и смех. Девушка отвернулась, Федор смог разглядеть ее профиль. Носик маленький, ямочки на щеках и нежный локон выбивается из-за ушка. Лиза - один к одному. Он еще несколько секунд смотрел, как ветер играет с ее волосами, а потом вдруг пришпорил коня и, гонимый мистическим страхом, понесся по тропе в неизвестность.

Как он потом жалел, что не спросил, кто она и откуда, не предложил подвезти. Сколько он искал ее по окрестным деревням, сколько раз ездил в тот лес. Безрезультатно. Девушка исчезла.

В итоге он поверил, что в тот золотой день он встретил фею. Пусть в обносках, пусть с корзиной. Но это была лесная нимфа.

И вот три дня назад - Федор блаженно улыбнулся и прижал руку к груди, чтоб не дать сердцу выпрыгнуть оттуда, - он встретил свою нимфу в графском доме. Арина Барышникова, а не фея, не призрак Лизы. Реальная девушка, милая, нежная, до слез красивая. А еще невинная, честная, добрая. Святая.

Неужто боги вспомнили о нем?

Федор распахнул окно, влез на подоконник, вздохнул полной грудью и, когда чистый кислород наполнил его легкие, почувствовал, пожалуй, впервые, такое беспредельное счастье, что захотелось оттолкнуться, взмахнуть руками, взмыть ввысь и расцеловать глупую луну, такую одинокую, такую несчастную, такую, каким и он был до недавнего времени.

Спасибо, боги! Теперь я буду счастлив.

Свадьба состоялась в начале мая. День стоял пасмурный - тяжелые тучи нависали над городом, почти насаживаясь на купола церкви. Дул северный ветер, срывающий с гостей шляпы и цилиндры, невеста же, исхлестанная по лицу фатой, не знала, куда от него спрятаться. По булыжной мостовой носились отцветшие лепестки черемухи вперемешку с мусором.

Народу на свадьбе было немного: только самые близкие. Жених, в черном фраке и с подстриженной по случаю бородой, выглядел очень импозантно. Хорош был отец невесты, граф Барышников. Элегантный старик с прекрасной осанкой и бриллиантовой галстучной булавкой привлекал всеобщее внимание. Сама же невеста, хоть и молодая, и привлекательная, и великолепно одетая, вызывала необъяснимую жалость. Девушка была спокойна, улыбчива, но холодна как лед. Она смирно простояла всю службу, сдержанно приняла поздравления, отстраненно поцеловала жениха, когда же свадебная процессия спустилась по церковной лестнице, задумчиво посмотрела вдаль. На ее лице мелькнула мгновенная надежда и тут же растаяла. Не появился! Предал! Арина вздернула подбородок и пошла к запряженной белыми конями тройке, гордая, с застывшим, словно восковым, лицом, опираясь на руку мужа.

На праздничном обеде в доме Барышниковых, когда все шумно веселились и пили вино, невеста тихо сидела и думала о своем. Вот она и замужняя женщина. Теперь пути назад нет. Арина дала клятву стать хорошей женой. Егоров достоин уважения и любви. Пусть он некрасив, довольно стар, хмур, но наверняка добр, участлив, бескорыстен. Иначе он не взял бы в жены бедную, опороченную девушку, к тому же беременную от другого. Арина до сих пор не могла понять, как он согласился.

После разговора с отцом (в тот день, когда он передал предложение Федора) девушка уснула, а проснувшись, и не вспомнила о нем. Зачем думать о том, чему не суждено сбыться? Хватит - помечтала.

На следующий день, к удивлению Арины, разговор возобновился. Отец поведал ей, что имел беседу с Егоровым, в которой изложил суть проблемы, и та Федора не испугала. «Детишки не бывают в тягость», - заверил Алексея жених и обязался принять малыша как родного. Именно по этой причине отец с будущим зятем сговорились сыграть свадьбу спешно, чтобы рождение ребенка раньше срока не выглядело подозрительным. Арина, выслушав отца, была поражена. Неужели бывают на свете такие всепрощающие люди? Способные понять и принять слабости и грехи других. Она тут же прониклась уважением и симпатией к этому достойному человеку, а немного погодя, когда чувства улеглись, Арина приняла решение. Она станет женой Егорова. Пусть Никита катится к чертям! Наперекор ему и судьбе она станет счастливой. И ребенок, которого она ждет, будет иметь отца. Достойного, доброго, умеющего любить.

Арина встретилась с Егоровым в субботу, пообедала, поговорила. На этот раз он был приветливее.

Много рассказывал о себе, ее расспрашивал, улыбался не раз, шутил. Арина все ждала, когда он заговорит о ее будущем ребенке, предложит обсудить его судьбу, но Федор об этом даже не заикался, как решила невеста, из-за своей тактичности. Она не знала, что жених пребывает в неведении относительно ее положения. Барышников всех обманул. В отчаянии, что может сорваться сделка века, он просто-напросто скрыл от Егорова факт беременности, а дочке наплел небылиц о благородстве суженого. Невинная дурочка-дочурка купилась, даже умилилась, всплакнула. Знали бы горожане, в чью добродетель она поверила, рассмеялись бы сквозь слезы. Егоров - благородный, терпимый добряк? Да о его самодурстве, закоснелости, ханжестве знали все. Все, кроме Арины. И вот теперь, до поры счастливая в своем неведении, она радовалась удаче и строила планы. Конечно, она опасалась, что не сойдется с мужем характером, переживала о том, что не знает его привязанностей. Но в одном она была уверена - она предпримет все, чтобы полюбить этого человека и сделать его счастливым.

Вечером молодожены отправились в путешествие по Волге на личном пароходе жениха. Он оказался современным и прекрасно оборудованным. Каюта, в которой они расположились, была комфортной, элегантно отделанной дубом, с большой кроватью и задрапированным бархатом иллюминатором. Арина нервничала. Вся ее холодность и уверенность в себе улетучились. Впереди была первая брачная ночь, и она до смерти боялась оказаться в постели со своим мужем. Если бы она была девственницей, она бы тоже переживала, но теперь была просто в панике. Как можно лечь в постель с мужчиной, которого едва знаешь и к которому не испытываешь никаких чувств? С Никитой она не боялась, не думала, не оборачивалась назад. Она отдавалась любимому естественно, без стыда и опаски. Но то был ЛЮБИМЫЙ. А этот чужой, загадочный, хмурый.

- Хочешь проветриться? - Арина услышала голос мужа и отвлеклась от своих мыслей.

- Очень. - Она благодарно посмотрела на Федора. Какой тактичный, понимает, что она волнуется.

Они вышли на палубу. Погода изменилась. Ветер стих, клочки черных туч уплывали вдаль, открывая чистое темнеющее небо. Река была фиолетовой. Берега, покрытые ивняком, почти черными.

- Нравится река? - Федор повернулся к жене. В темноте его глаза сверкали, как куски льда под солнцем.

- Да. Нервы успокаивает.

- А ты нервничаешь?

- Немного. Все-таки замуж впервые выхожу.

- Понимаю. Я женюсь третий раз, но тоже не привыкну никак.

- Вы помните, как встретили меня в лесу?

- Помню, конечно.

- Вы так странно на меня посмотрели тогда. Почему?

- Я говорил твоему отцу, что спутал тебя с Лизой, сводной сестрой. Та же фигура, глаза, губы, только волосы немного другого оттенка. У тебя золотые, а у нее серебряные.

- От чего она умерла?

- Она погибла молодой. Несчастный случай.

- Вы любили ее?

- Очень. Мы вместе росли. Я был к ней привязан, ведь родных братьев и сестер у меня не было.

- И тогда в лесу вы…

- Я подумал, что она воскресла. Я потом тебя в деревне искал, думал, ты крестьянка, одета ты была очень просто. Не нашел. Каково же было мое удивление, когда я встретил тебя у графа в доме. - Егоров замолчал. Потом посмотрел на Арину пристально: - Замерзла?

- Немного. - Она и впрямь ежилась, но скорее от непроходящего волнения.

- Пойдем в каюту. - Он властно обнял ее за плечи и повел вниз. - Раздевайся, я сейчас распоряжусь насчет ужина и приду.

Арина, как в тумане, разделась. Залезла под одеяло, закрыла глаза. Страшно! Почему только? Федор хороший, он не сделает ей ничего плохого. Дверь отворилась. Вошел ее муж. Постоял немного, потом начал раздеваться. В комнате было светло - шторы на иллюминаторе кто-то раздернул. Арина видела, как Федор снимает сюртук, стаскивает узкие хромовые сапоги, скидывает брюки. Вот он уже обнаженный стоит перед ней, освещенный молодой луной. Арину передернуло. До чего некрасив. Кривые ноги, дряблое тело, нависающий живот.

Егоров скользнул под одеяло. Прижался к жене. От него пахло потом и дешевым хозяйственным мылом. Влажные руки погладили ее шею, спустились ниже. Арина зажмурилась. Она не могла видеть это дряблое белесое тело без единого волоска. Когда пальцы вновь заскользили по ее груди, она представила, что принадлежат они тому, кто разбил ей сердце, но так красиво, что до сих пор, стоило ей вспомнить его мускулистый, золотистый от загара и покрывающих его курчавых волосков торс, ее тело становилось сосудом наслаждения.

Арина застонала чуть слышно. Почувствовала на своих губах вкус слюнявого поцелуя. Охнула под тяжестью грузного тела. Плотнее зажмурилась, когда ощутила давление на свое тайное место. Секунда-другая. Скоро все кончится! Вдруг мужчина над ней застыл. Арина открыла глаза. На нее, освещенное холодной луной, смотрело жесткое, не менее холодное, чем лунный свет, лицо.

- Что случилось? - Она увидела, как Егоров отстранился, привстал.

- Шлюха. - Он отшвырнул одеяло.

- Я не понимаю.

- С кем ты шоркалась до меня, шалава? - Федор склонился над ней, кулаки его то сжимались, то разжимались.

- Разве папа тебе не говорил?

- Твой папаша говорил только, что ты невинна и чиста, как Дева Мария.

- Он должен был, я просила рассказать тебе правду.

- И что это за правда? Что ты шлюха? Графиня-потаскуха?

- Я не шлюха. Я единственный раз отдалась мужчине, которого любила.

- Все вы так говорите. Каждая продажная девка твердит то же самое. - Егоров выпрыгнул из кровати, начал торопливо одеваться.

- Куда ты?

- Замаливать твои грехи.

- Федор, послушай… - Она схватила его за руку, желая повиниться за отца.

- Пошла прочь! - Он развернулся и хлестнул ее наотмашь по лицу. Потом брезгливо вытер руку о штанину и вышел.

Арина осталась одна.

Прибыли в N-ск Егоровы через два дня. Федор с пристани сразу пошел в свою контору, Арину отправили домой.

Новое жилище девушке не понравилось. Большой серый дом с колоннами мрачен и строг. Обстановка в нем скромная, но дорогая. Темные ковры, тяжелая мебель, бронзовые ручки - все это так не вязалось с тем, что Арина привыкла видеть всю свою сознательную жизнь. Она вспомнила свет и золото, царящие в их особняке, и погрустнела еще больше. А грустить было из-за чего, помимо не устроившего ее жилища.

Федор не разговаривал с ней все два дня пути. Не пытался быть внимательным и вежливым даже перед членами экипажа. Он попросту ее не замечал. Стоило же ей обратиться к нему с каким-то предложением, он обдавал ее волной такого презрения, что Арина опускала глаза. Самое страшное, как она поняла, ждало ее впереди. Скоро он узнает, что она не просто подпорченная, но и беременная. Арина похолодела, представив его реакцию. Почему, почему она поверила отцу? Как дала себя уговорить? Как позволила судьбе вновь заманить себя в ловушку?

Арина прошлась по мрачному холлу. Раздернула шторы. Света стало больше, но недостаточно - узкие окна не позволяли солнцу захватить помещение целиком. Девушка села в кресло, решив подождать мужа. В конце концов, им надо все выяснить. Прийти к компромиссу. Она прикрылась покрывалом, свернулась удобно и, сама не зная как, уснула.

Проснулась от страха. Открыла глаза, огляделась и обнаружила, что напротив нее стоит Егоров и не мигая, подобно змее, смотрит.

- Поговорим?

- О чем, моя невинная жена?

- О нас.

- Давай лучше о твоем папаше-аферисте. Ты, например, знаешь, во сколько он мне обошелся?

- При чем здесь мой отец?

- При том, что он обманом всучил мне бракованный товар. А меня это злит. Я не привык переплачивать.

- Оставь отца. Поговорим о нас. Что ты намерен делать?

- Жить. А ты?

- Так, как эти два дня?

- Нет, дорогая, гораздо интереснее.

- Мы пойдем в театр?

- Театр? - Федор громко-зловеще расхохотался. - Тебе не сказали, что я не хожу по театрам? По балам, приемам, выставкам. Ты хотела веселой, бурной жизни. Думала, раз подцепила миллионера, будешь жить царицей? Просчиталась. Веселиться буду я, а ты - СТРАДАТЬ.

- Что? - Арина побледнела. Егорова она не узнавала. Теперь перед ней стоял не тот человек, с которым она разговаривала на палубе. Егоров стал страшным, жестоким, со взглядом, полным ненависти.

- Я отомщу и тебе, и твоему папочке за ваш обман. Никто не смеет смеяться над Егоровым.

- Но я и не думала. Послушай, позволь мне объяснить.

- Нет, слушать я тебя не желаю. Сначала я должен знать, сколько их было у тебя.

- Я же сказала.

- Один. Хорошо, сделаю вид, что поверил. Кто он?

- Не важно.

- Важно. Андрюшка если, женишок московский, значит, ты развращенная с шестнадцати лет. Если…

- Это не Андрей.

- Или холоп какой? Слыхал я, что красавец один из черни сбежал от вас. Неспроста, поди?

- Я тебе ничего не скажу! - Арина развернулась - она не намерена слушать издевательства.

- Я не закончил. Вернись, - грозно скомандовал Федор, Арина не подчинилась. Егоров побагровел, рванулся к ней, схватил за плечи. - Никто не смеет меня игнорировать.

- Я не хочу тебя слушать. Отстань от меня.

- Нет, ты будешь! - Он встряхнул ее что есть силы.

- Не смей меня трогать!

- Еще как посмею! Я твой муж. До конца твоих дней. - Егоров захохотал, запрокинув голову, Арина, воспользовавшись этим, ткнула его в грудь и выскользнула.

Смех оборвался. Сильные руки схватили ее, бросили на пол. Арина упала, больно стукнувшись о ножку кресла. Егоров ударил ее по лицу. Теперь не ладонью, а крепко сжатым кулаком. Голова ее дернулась, из уголка рта вытекла струйка крови. Сквозь слезы Арина увидела, как его нога замахивается и стремительно приближается к ее телу.

- Только не по животу! - истерически закричала она, сжалась, прикрывая коленями чрево.

- Что-о-о? - Егоров замер. Лицо его исказилось. - Значит, мне еще и ублюдка хотели подкинуть. Хорошо приданое - честь и невинность невесты и непорочно зачатое дите в утробе. Думали, что я его за своего приму. То-то батянька так со свадьбой торопился. Я-то, грешным делом, думал, что ему деньжонками разжиться не терпится. А тут вон какой подарочек. Просчитались и на этот раз графья-интриганы.

- Перестань. Дай мне объяснить. - Арина немного оправилась от страха. Не зверь же он, чтоб бить беременную. Она распрямилась, встала на колени.

- Апостолу Павлу объяснишь, когда он тебя в рай не пустит, - грубо отрезал он, а потом с каменным лицом занес ногу в хромовом сапоге и пнул что есть силы по Арининому животу. - Своих иметь не могу, но и выродки холопские мне не нужны.

Арина упала. Что-то внутри нее разорвалось, и град осколков разлетелся по телу, неся боль и ужас. Арина стукнулась головой об пол, раскинула руки и потеряла сознание, будто оно вытекло из ее лона вместе с кровью и сгустками.

Арина дремала. Уснуть ей не давала тупая боль внизу живота. Девушка то проваливалась в забытье, то выныривала из него.

Светало. Рядом с ней клевала носом няня. Извозчик вяло подстегивал уставших лошадей.

Они ехали по ухабистой дороге. Вдоль нее тянулись поля, вдали был виден лес. Арина огляделась. Места ей были не знакомы.

- Далеко ли еще до Перелесья? - спросила она у извозчика.

- С часок езды. Больно дорога плохая. Развезло.

- Мы уже так давно едем, а еще час?

- Не меньше. Не терпится домой?

- Вы угадали.

- Хорошо, что меня нашли. Другой бы ночью в такую даль не повез, сколько ни сули деньжонок.

- Спасибо вам.

- Не на чем.

Арина вновь задремала. Ей снилось Перелесье. Речка, лесок, одуванчиковые поля. Сквозь сон она услышала резвый конский топот. Арина открыла глаза. К ним на бешеной скорости, разбрызгивая вокруг себя комья грязи, приближалась повозка. В ней во весь рост стоял грозный бородатый мужчина в черном сюртуке. Егоров! Сердце Арины испуганно шарахнулось, сама она похолодела, а боль, до сего момента несильная, стала нестерпимой.

Без единого слова Федор вытащил жену из экипажа, перенес ее вещи, кивнул хмуро няне, сунул извозчику пять рублей и увез Арину в прекрасную тюрьму под названием Ольгино.

Село это располагалось на берегу мелководной, но быстрой реки Сейминки. На противоположном росли чудные дубравы. А на самом высоком холме высилась построенная Егоровым церковь.

Арину везли по главной улице вдоль ладных маленьких домиков, утопающих в цветущих садах. Было солнечно. Воздух наполнял аромат цветущей вишни. Повозка выехала на обширную площадь. В центре ее был фонтан, вокруг него крепкие каменные строения. Одно особенно привлекало внимание: трехэтажное, построенное из красного кирпича, украшенное огромными круглыми часами, увенчанное гербом: ветряная мельница, колос и надпись «Егоровъ».

Повозка свернула. Показался высокий забор, ворота в нем. Они въехали. Кругом было зелено от буйно растущего пируса. Лошади встали. Арина вылезла из повозки, завороженно глядя на дом, к которому они подъехали. Чудеса! Удивительный сказочный терем, словно сошедший с лубочной картины. Дом был двухэтажным, бревенчатым, с высоким крыльцом, балкончиками, узкими вытянутыми окнами с резными белыми наличниками, венчала же его остроконечная башенка. Арина взошла на крыльцо следом за мужем. Колонны, подпирающие навес, тоже были резными, впрочем, как и балконные перегородки, окантовка крыши, бортики. Дом казался кружевным, сотканным каким-то всесильным волшебником из дерева.

Егоров открыл дверь. Вошел. Арина следом. Выглянув из-за спины мужа, она с любопытством стала разглядывать дом изнутри. Большая прихожая, казавшаяся огромной из-за пустоты рубленых стен, на полу домотканая дорожка, резные перила лестницы, ведущей на неведомый второй этаж.

Маленькие решетчатые окна впускали в комнату мало света, поэтому помещение казалось мрачным, стены - бордовыми, а лестница тонула во тьме. Внутри дом Арине не понравился.

Ей выделили комнату на втором этаже. Маленькую, со скудной обстановкой, радовало только то, что она была светлее других - окна выходили на юг. Еще имелся балкон. И вид с него открывался красивейший. Мельзавод, площадь, склады и прочие плоды человеческого труда увидеть можно было из окон на северной стороне. Из ее же - изгиб реки, поросшие орешником берега, уходящий до горизонта дубняк. Няню поселили на первом этаже, где и бойкую девчонку Дуняшу, помогающую по хозяйству. Вечером Арину позвал к себе муж.

Она вошла в столовую, длинную комнату с дубовым столом в центре. Егоров сидел на жестком стуле, ел окрошку и о чем-то думал. Увидев жену, он замер, не донеся ложку до рта.

- Никак не могу привыкнуть к тому, что ты копия Лизы.

- Что тебе надо? - Арина, не дожидаясь приглашения, села. Реплику Федора она пропустила мимо ушей.

- Ничего.

- Зачем тогда позвал?

- Чтобы ты поела. Ужин в семь. Изволь подчиняться распорядку.

- Я не хочу есть.

- Надо. Я не желаю, чтоб ты умерла раньше времени.

- Не хочу, - упрямо повторила Арина.

- Мне заставить? - Егоров приподнял одну бровь. Взгляд его стал колючим.

- Опять бить меня начнешь? Ну давай.

- Не боишься? - ухмыльнулся он.

- Нет. - На самом деле Арина умирала от страха. - Убьешь меня, мне же лучше. Жить все равно не для чего.

- Не рассчитывай даже. Помучаешься еще, прежде чем умереть. Как тебе дом?

- Красивый. Только мрачный.

- Знаешь, из чего?

- Из дерева.

- Не просто из дерева, а из красного. Улавливаешь разницу?

- Нет.

- Огромных денег стоит. Я его по частям перевозил из Китая.

- Зачем? - Арина отщипнула немного хлеба, пожевала. Вкуса не почувствовала.

- Понимаешь… А впрочем, не важно. Тебя не касается. Ты должна знать вот что - я уеду завтра. Буду через неделю. Желаю, чтобы ты вела себя хорошо. Не вздумай сбегать. Если попробуешь - найду, побью, а потом запру в темной комнате.

- И такая есть?

- Есть. У меня много сюрпризов для тебя.

- Федор, опомнись, - Арина взмолилась, прижала руку к груди на уровне сердца, - отпусти ты меня. Дай уехать в имение. Мне не надо никаких денег. Ничего от тебя не надо. Только позволь жить, как мне хочется.

- Ишь какая умная! - Егоров бросил ложку. Глаза его вновь стали злыми. - Ты моя жена перед Богом и людьми. То, что ты оказалась шлюхой, меняет только мое отношение к тебе. Так что готовься.

- К чему? - В голосе Арины появилась паника, хоть она и старалась не показывать своего страха.

- Я же обещал тебе, что расквитаюсь с вами. Пока я не придумал, что сделаю твоему папочке. А что сделаю с тобой, мне и придумывать не надо. Просто буду с тобой жить. А это ох как весело! - Егоров захохотал, задрав бороду к потолку. Во рту блеснули крупные, влажные клыки. Арина в испуге вскочила и выбежала из комнаты. Но еще долго в ушах у нее стоял раскатистый дьявольский смех.

Спать она легла рано, теша себя мыслью, что утром Егорова уже не будет. От переживаний и усталости уснула быстро. Но среди ночи ее разбудил шорох. Арина испуганно поднялась на кровати. Протерла заспанные глаза. Когда зрение сфокусировалось, она увидела стоящего у изголовья Федора. «Что тебе надо?» - хотела спросить она, но не успела.

Егоров навалился на нее, расплющил по кровати, задрал ночную рубашку. Арина вырывалась, старалась укусить. Но он был гораздо сильнее. Одной рукой он зажал, словно тисками, ее запястья, другой развел ноги. После чего вошел в нее, раздирая все внутренности, запыхтел, зарычал. Через несколько секунд, издав последний рык, поднялся. Застегнул ширинку и ушел, оставив жену наедине с болью и отвращением.

На следующий день он уехал, как и обещал.

Арина, оставшись одна, обследовала дом, окрестности, съездила на реку. Первые дни она ощущала себя почти счастливой. Свобода, окружающая природа, милая няня рядом, новая подруга - бездомная ласковая собака с шершавым языком, - что еще надо? Но чем ближе был конец недели, тем неспокойнее становилось. Мысль о том, что Егоров скоро прибудет, не давала покоя, заставляла плакать и просыпаться среди ночи в холодном поту.

Федор вернулся на день раньше срока. Поел, почитал газеты, пообщался с управляющим завода, побранил Дуняшу, изнасиловал в очередной раз жену, после чего уехал опять на неделю.

Так продолжалось ровно год.

Арине исполнилось двадцать три. Муж в этот день дома отсутствовал - что стало для именинницы самым лучшим подарком. Няня связала для своей воспитанницы теплую шаль (очень кстати, Арина опять простыла) и испекла клюквенный пирог. Они сели на балкончике первого этажа втроем - именинница, няня и Дуняша - пить чай. Пирус протягивал свои ветки почти им в чашки, сквозь резные бревнышки просовывала острую мордочку собака - Подружка. На самом высоком тополе сидела маленькая птица и весело чирикала.

Этот приятный день Арина запомнила надолго, ибо он был последним спокойным днем в ее жизни. Чай они попили, съели пирог, потом шустрая Дуняша принесла графинчик вишневой наливки из своих запасов. Сама она пить не стала, мала еще, а Арина с няней выпили с удовольствием. Разомлевшие, веселые, они кормили Подружку корками пирога и слушали чириканье залетной птицы. Они и не заметили, как перед ними вырос Егоров, злой, косматый, словно демон из страшной сказки.

- Наслаждаемся? - грозно спросил он. Дуняша тут же унеслась в дом. Арина же с няней остались.

- Чай, день рождения у девчонки. Поздравили бы.

- Ты, старая карга, не учи меня. Поди в дом.

- Чичас. Тока Аринушку дождуся.

- Выгнать тебя взашей надо. А это что еще такое? - Он ткнул пальцем в Подружку.

- Собака.

- Я вижу, что не кошка. Что она здесь делает? - Он ткнул кулаком псине в морду. Подружка, обычно дружелюбная, предупреждающе зарычала.

- Оставь ее, Федор. Пес голодный, мы его покормили немного.

- Вижу я, какие бока у него круглые, от голода, наверное. Пшел! - Федор замахнулся на собаку нагайкой - вечной своей спутницей. - Ну, пошел, говорю. - Подружка зарычала громче. Егоров зло стегнул ее по боку. - Порычи мне.

- Оставь собаку, ирод.

Няня схватила Федора за руку. Он удивленно обернулся. Смерил старуху презрительным взглядом, после чего двинул ей по уху. Няня упала, Арина бросилась ее поднимать, а Федор, не обращая на них внимания, обрушил на Подружку град быстрых ударов. Собака взвыла и убежала, поскуливая.

- Как ты посмел на няню руку поднять, животное? - Арина закричала. Слезы струились по ее щекам.

- Что хочу в своем доме, то и делаю, - спокойно ответил он и так же спокойно стегнул нагайкой по плечу жены. Арина охнула, прижала руку к больному месту.

- Чтоб ты сдох, окаянный! - Няня потрясла в воздухе сухоньким кулачком.

- Ты быстрее сдохнешь, дура старая. - Он замахнулся, ухмыляясь сквозь зубы. Арина, забыв о боли, вцепилась в его руку.

- Меня убей, только няню не трогай!

Егоров руку не вырвал. Посмотрел издевательски, как бы говоря, убью, какой разговор, после чего чмокнул Арину в костяшки пальцев. Она отдернула руку, словно поцелуй ее обжег, и повела трясущуюся няню в дом.

Через месяц старушка умерла. Еще через месяц Егоров пристрелил Подружку. Так Арина осталась одна.

Из комнаты ее не выпускали в течение двух недель. На следующее утро после расправы, когда она еще не оправилась от шока, вошел Егоров. Постоял молча с каменным лицом, потом бросил ей принесенное платье и удалился. Ключ повернулся вновь. Арина услышала голос из-за двери: «Из комнаты не выпускать, кормить два раза в день. Приеду через неделю. Ослушаетесь - хуже будет».

Полностью пришла в себя Арина только на следующий день. Встала, увидела поднос с едой около двери. Вид пищи родил урчание в желудке, но она есть не стала - ее тошнило от боли. Вся спина горела, лицо опухло и ныло, во рту по-прежнему стоял привкус крови.

В комнате царила тьма, только из-под двери просачивалась полосочка света, позволяя разглядеть поднос и спинку дивана.

Арина легла на живот. Закрыла глаза. Боль не давала отрешиться от реальности. За дверью раздались шаги. Арина привстала, схватила подсвечник: если это опять Егоров, она без боя не дастся.

Дверь распахнулась. В комнату хлынул поток дневного света и запах свежести. На пороге стояла Дуняша. Прищурившись, она смотрела в темноту.

- Детка, что тебе? - спросила ласково Арина.

- Хозяйка, что он сделал с вами? - В голосе девчонки слышались слезы. Она подбежала, порывисто обняла.

- Успокойся, все уже позади.

- Да где ж позади, коль у вас спина вся истерзана! Я вот мази принесла. Чичас помажем, вам полегче будет. Давайте-ка. - Арина повернулась к Дуняше своей кровоточащей спиной. Девчушка запричитала, потом сбегала, принесла теплой воды, обмыла, помазала густой, приятно пахнущей полынью мазью.

Потом Арина немного поела и легла на диван. Двухнедельное заточение началось.

Поначалу все было более или менее нормально. Дуняша носила еду, книги - в комнате остались спички и свечи, поэтому можно было читать, - разговаривала с хозяйкой. Арине не хватало свежего воздуха, но и к этому она привыкла, тем более что Дуня намыла в комнате полы и в ней стало значительно легче дышать.

Через неделю Егоров не приехал. Это могло бы и порадовать, но Арина начала заболевать. То ли лежание на холодном полу в полураздетом виде, то ли недоедание, то ли нехватка свежего воздуха, а скорее все вместе послужило причиной недомогания. Сначала оно Арину не напугало - она слишком часто хворала, чтобы небольшой жар мог ее выбить из колеи. Но с каждым днем ей становилось все хуже. Температура подскочила до критической, в груди появились хрипы. Потом Арина начала задыхаться и бредить. Она просилась на воздух, раздирала на груди платье, стонала, звала какого-то Никиту. Прислуга не находила себе места, каждый понимал, что хозяйке нужен врач и другое помещение, но ослушаться приказа никто не смел, поэтому лечение сводилось к отпаиванью отварами и настежь распахнутой двери - чтобы больная могла видеть свет.

Егоров вернулся с недельным опозданием. Сразу прошел на второй этаж. Увидев незапертую дверь, зло нахмурился. Тут же ему в ноги бросилась заплаканная Дуняша и начала сбивчиво объяснять, что приключилось с их хозяйкой. Федор не на шутку испугался.

Велел перенести горячую, обливающуюся потом жену в свою комнату. После рыкнул на челядь, послал за доктором своего кучера и сел у кровати ждать.

Болезнь оказалась серьезной, но не смертельной. Грипп. Доктор, милый сухонький еврей, поднял Арину на ноги уже через неделю. Все это время Егоров не отлучался из Ольгина, сидел подолгу у постели жены, много молился и дождался наконец, когда супруга откроет глаза и осмысленно на него взглянет.

- Очнулась, душа моя? - радостно спросил он.

- А тебе есть дело до этого? - чуть слышно проговорила Арина. Она чувствовала слабость во всем теле и опустошение в душе.

- Конечно. - Федор был на удивление весел. - А знаешь почему? Потому что ты умрешь, когда я этого захочу.

- О господи, опять. - Арина отвернулась к стене, не желая видеть торжествующую рожу своего мучителя.

- Смотри на меня! - грозно приказал Федор и грубо повернул ее к себе. - С папашей твоим я уже почти расквитался. Осталось чуть подождать.

- Что ты опять придумал, изверг?

- С твоим батянькой ничего и придумывать не надо. Чтобы его погубить, надо просто дать ему волю делать так, как он хочет. - Егоров сидел в кресле, постукивая нагайкой по голенищу сапога, и казался очень довольным. - Вот поразительно, старик уже, того гляди рассыплется, а все туда же. Картишки, рулеточка, бабы продажные. Слышишь меня, по девкам все шастает петушок наш.

- Оставь меня в покое. Я больна, слаба. Дай мне выздороветь или умереть! - выкрикнула Арина и тут же, будто выдохлась, в изнеможении опустилась на подушку.

- В покое я тебя не оставлю, даже не мечтай.

- Федор, ты женился на мне только для того, чтобы мучить? Зачем было платить так дорого за столь сомнительное удовольствие?

- Я женился, чтобы жить счастливо. - Он вскочил со своего кресла, навис над ней. - Я мечтал о тихой семейной жизни, о преданной жене. Твое ангельское личико только маска, но я на него купился. А ты оказалась шлюхой, что же мне прикажешь с тобой делать? Уж не любить ли?

- Отпустить.

- Куда? В имение? Все мечтаешь об этом? Забудь. - Он опять сел. Теперь лицо его было спокойно. - Кстати, не хочешь спасти батяньку? Его скоро посадят в долговую яму. Но если ты передашь мне права на Перелесье, которое я по глупости тебе подарил, я, может, выручу тестюшку. А?

- Не получишь ты от меня ничего.

- Не жалко папеньку?

- Жалко. Но я знаю, что твои слова гроша ломаного не стоят.

- Да ну? А мне кажется, что ты сбежать надумала. Дык не поможет. Опять найду и приволоку обратно. - Он встал, потянулся. - Засиделся я с тобой. Пойду свечу поставлю в церкви. Одну за здравие, другую за упокой.

- Кого похоронил?

- Еще не похоронили, но ждем-с.

- Федор, ты правда в Бога веруешь?

- Конечно. Не слышала разве, сколько я церквей на свои средства построил?

- Слышала. Но не пойму, как истинно верующий может быть таким жестоким.

- Я не жестокий, а справедливый. А то, что грешу иногда, так это не беда, авось бабульки в церквях замолят. Ну, выздоравливай. Я в N-ск. Приеду не знаю когда. Но ты жди, моя верная жена.

Вернулся Егоров неожиданно рано - через пару дней. Арина уже вставала и даже выходила на балкон подышать морозным воздухом, но, увидев приближающуюся тройку, вернулась в комнату, прилегла и сделала вид, что спит. Федор вошел к ней, не раздеваясь. Постоял хмуро, потом приказал:

- Собирайся. Через полчаса поезд в N-ск.

- Мы едем в город? Но зачем?

- На похороны.

- Кого?

- Батяньки твоего. Застрелился он.

Через месяц Егоров вернулся. Арина встречать мужа не вышла. Она заперлась в своей комнате и, сжимая в руках подсвечник, притаилась. С того дня как она увидела, что с ее имением сделал Егоров, ее не покидала жажда мести. Единственное, что остановило ее, когда уже одна нога была занесена над обрывом и желание умереть вытеснило все остальные, так это видение ЕГО кончины. Арина, застыв над проклюнувшейся изо льда черной водой, представила, как обрушивает на ЕГО голову тяжелый подсвечник. После чего Егоров падает у ее ног и истекает кровью.

«Я убью его», - решила она и отправилась назад в Ольгино.

Теперь ее мечта исполнится. Она знала, что он придет незамедлительно и, встретив препятствие в виде запертой двери, сокрушит его. Тут она и ударит. Что будет потом - смерть или каторга, ее не волнует. В любом случае не страшнее, чем жизнь с НИМ.

- Открой, - послышался знакомый властный голос из-за двери.

- Катись отсюда, - выкрикнула Арина и крепче сжала подсвечник.

- Я все равно попаду к тебе в комнату. Дверь можно сломать, дура. Но тогда тебе будет только хуже, лучше пусти.

- Зачем ты сжег мой дом?

- А, значит, все-таки пыталась удрать. - Его злорадный смех заставил Арину поежиться. Как же она его боялась! - Открой. Ну!

- Уйди.

- Не видела своего любимого мужа целый месяц и даже не соскучилась. Ай да жена! - Арина вздрогнула, когда дверь затряслась под сильными ударами. - Молись, женушка. Твой супруг почти с тобой!

Арина отступила. Толчки стали сильнее. И вот он ворвался в комнату. Потный, злой, страшный. Ничего не видя перед собой от гнева, Федор остановился. Арина размахнулась и что есть силы ударила его по опущенной голове. Раздался хруст. На черных волосах выступила кровь. Егоров покачнулся, поднял удивленные и совсем не страшные в этот момент глаза на жену, после чего рухнул.

Убила!

Арина вылетела из комнаты. Схватила пальто, сумку и, полуживая от страха, побежала на станцию.

Вечером она была в N-ске. Причесавшись, надев лучшее платье, она села в гостиной ждать. Она была уверена, что с минуты на минуту за ней придет полиция. Ее арестуют, потом сошлют в Сибирь. И все будут говорить, что она убила мужа из-за денег. А из-за чего же еще?

Арина была спокойна, так спокойна, как никогда за последние несколько лет. Наконец в дверь постучали. Она пошла открывать. На лице милая улыбка, а в сердце ни грамма сожаления.

Дверь открыта. На ступенях с перевязанной головой - Егоров. Живой, только усталый и бледный.

«Я же его убила!» Арина отшатнулась от призрака, охнула.

- Испугалась, душа моя? Не бойся. Это муженек твой. - Он схватил ее за горло, впихнул в дом. - Я же говорил, что меня нелегко убить. Меня Бог бережет. Мы друг другу многим обязаны.

Прошло чуть меньше 2 лет

Спустя несколько месяцев

С тех пор они начали встречаться регулярно. Обычно в саду, иногда у реки, куда она уходила тайком, редко у нее в комнате. Любовь в Арине вспыхнула с новой силой, теперь она превратилась в извергающийся нежностью и обожанием вулкан.

Егоров в Ольгине появлялся редко - раз в месяц. Все остальное время он был занят своими новыми обязанностями городского главы да еще зачастил последнее время в Петербург. То на прием к императору, то в гости к министру, то за орденом. Федору присвоили звание коммерции советника, что сделало его более важным. И богатым. Связи с сильными мира сего позволили заключить новые контракты на поставку зерна для фронта. Егоров толстел, матерел, поднимался выше и выше и совсем забыл о своей жене. Арине только этого и надо было.

Никита навещал ее раз в неделю. Встречались они очень осторожно, с оглядкой, каждый понимал, что стоит Егорову услышать хоть намек, он раздавит их, как букашек. Отношения их носили чисто платонический характер, но и им они были рады. Обычно сводились свидания к разговорам и признаниям, да нежным поцелуям, большего они позволить себе не могли. Никита, правда, забирался по балкону в Аринину комнату, но оставался там недолго, зная, что ее часто навещает среди ночи Глаша, которая ради хозяйской похвалы готова была на все. К тому же Егоров в последнее время к своей огненноголовой любовнице, то ли из-за возраста, то ли занятости, охладел. Вот Глаша и следила за всем неусыпно, особенно за ненормальной супругой, надеясь, что благодарность за заботу всколыхнет в Егорове другие чувства.

Никита лез по резному балкону на второй этаж. Дом, темный и тихий, походил на скалу. Заветное окно не светилось, но было распахнуто, и ветер ласково трепал занавеску на нем.

Никита, сделав последнее усилие, перевалился через подоконник. В комнате стоял мрак, за окном глубокая безлунная ночь. Ничего не видя перед собой, он сделал шаг. Прислушался. Шепотом спросил:

- Арина, ты спишь?

- Скорее всего. - Голос раздался совсем близко. Никита услышал, как чиркнула спичка, осветив мгновенной вспышкой полное бородатое лицо. Потом загорелась свеча, и можно было уже разглядеть и кресло, и самого Егорова, сидящего в нем, и пистолет, зажатый в его руке. - Колыбельную хотел спеть?

- Федор Григории, вы? Но…

- А ты меня за дурня держал? Думал, не прознаю про ваши с моей женушкой шашни? Лопух. Я еще до твоего отъезда в N-ск вас раскусил. Вот и потащил тебя с собой.

- Но зачем?

- Интересно было посмотреть, как вы разлуку перенесете. Аринку-дуру немного понервировать, а к тебе приглядеться получше.

- Приглядеться?

- Нравишься ты мне. Наглый ты, хваткий, смышленый. А самое главное - шибко умный и хитрый. На меня похож. - Егоров сидел не шевелясь и улыбался. Никита растерялся, понимая абсурдность ситуации. Вместо того чтобы пристрелить на месте незваного гостя, Федор поет ему дифирамбы. Хозяин тем временем продолжил: - Про вашу «амор» я знаю. Причем полюбопытствовал, когда зародилась она, и обомлел. Оказалось, что ты охмурил женку мою еще мальцом. Порассчитал, что графская дочка будет тебе неплохой партией. Ну и на абордаж! С твоей физиономией запудрить мозги дурной бабе дело плевое. Но просчитался ты. Графиня оказалась, что мышь церковная. И тебе батянька ее мозги запудрил, он мастер по этому делу был. Так вот. Влюбилась девка в тебя как кошка. А ты, когда просек, что невеста твоя, мало что больная и бедная, еще и беременная, спужался. Вот и рванул из N-ска. Так, что ли?

- Все неправда от начала и до конца. - Никита незаметно пятился к окну, надеясь выскользнуть, он знал, что Егоров с разговоров начинает, но заканчивает делами, причем обычно неправедными.

- А конец я недорассказал. Помотался ты по миру. Мир тебе, видать, не понравился, ты и прибег к благодетелю своему. Ко мне то есть. Ну а тут оказалось, что баба моя - та самая графиня, которую ты обрюхатил. Та, да не та. Теперь она богачка, а это тебе по нраву пришлось больше. Ну и охмурил дуру по новой. Наобещал увезти от мужа-тирана, а сам замыслил укокошить меня, а деньжонки присвоить. Так, что ли? Али супружница моя верная подсказала?

- Федор Григория, голубчик. Послушайте. Виноват я перед вами, признаю. Но Арина - женщина моей жизни. Я люблю ее. И прошу вас отпустить нас с богом.

- Ай да проныра. Неужто и без денег возьмешь?

- Больная, бедная - все равно. Я люблю ее и не променяю ни на какие деньги.

- Да ну! Тебе просто не предлагали. А вот скажи, за сколько отказался бы от нее?

- Я не откажусь от Арины никогда! - Никита уперся спиной в подоконник, взялся за него руками и приготовился запрыгнуть на него…

- Стоять! - рявкнул Егоров и нацелил дуло ему в лоб. - Шаг, и ты покойник. Сядь лучше, поговорим.

- Что вы собираетесь с нами сделать? - Никита осторожно сел. Пристально посмотрел на Федора. Никаких сомнений - такой убьет и не раскается.

- А это от тебя зависит. Что ты выбираешь? Жизнь или смерть?

- Если жизнь без Арины, то лучше смерть.

- Ай да Ромео! - Егоров расхохотался, завибрировал всем телом, но пистолет в его руках не дрогнул. - Слишком упрощаешь, мальчик. Я предлагаю смерть или мечту.

- Вы нас отпустите?

- Житье в глуши с больной бабой для тебя предел мечтаний?

- Я…

- Заткнись ты. Знаю, что скажешь. Аринка-дура, скажешь, все, что тебе от жизни надо. Не лги хоть самому себе. Ты мечтаешь о власти, о богатстве, об уважении. Так?

- Я добьюсь этого.

- Как? Мельничишку построишь? Слыхал я о блажи твоей от твоих же так называемых партнеров. Артельщиков-коммунаров! - Он сощурился издевательски. - И что вы со своим мешочком будете делать на рынке, когда у меня амбар? Я уничтожу вас. Задавлю. Пока я жив, ты не продашь ни крупинки. Этим миром правлю я.

- Недолго вам править осталось…

- Размечтался! Думаешь, ваше пролетарское счастье долго продлится? Думаешь, вы, голозадые, в наших кабинетах навечно поселились?! Шиш вам! - Егоров выставил вперед кукиш. - Скоро все на свои места вернется! Мы свои заводы обратно получим, а вот вы… Рабами нашими станете! Ноги целовать будете, чтобы вам работу дали! А мы еще подумаем…

Егоров резко замолчал, поняв, что отвлекся от главной темы. Посидев несколько секунд в неподвижности, подался вперед всем своим тучным телом и вкрадчиво заговорил:

- Пойми. Я тебя убью не раздумывая. Скажу, что ты хотел меня ограбить, а мою жену изнасиловать, и мне ничего за тебя не будет. Понял ты это? Надеюсь, что да. Так вот, я хочу предложить тебе, если ты откажешься от жены моей, конечно, ольгинскую мельницу.

- Предложить?

- Подарить то есть.

- Но…

- Дорогой подарок, скажешь? Да от меня не убудет. У меня десяток таких. Пусть пока в них хозяйничают бунтари-голодранцы, но дэк недолго им осталось! Все ко мне вернутся! Все, кроме Ольгинской. Она станет твоей, если пожелаешь…

- Какой же вам резон? Чего вы хотите, доказать себе, что все в жизни продается, даже любовь?

- Себе? - Егоров опять захохотал, а Никита вздрогнул. Ему и так было не по себе, а от этого зловещего смеха по коже бежали мурашки. - Сам я уверился в этом давным-давно. Я хочу доказать это Арине.

- Я не понимаю…

- Вот дурень. Если ты сейчас пойдешь к ней и скажешь, за сколько ее продал, что, между прочим, любой бы бабе польстило, я подарю тебе не только жизнь, но и свою мельницу.

- Ни за что! - Никита гневно приподнялся.

- Ну ты подумай. На что тебе графиня эта? Чахлая, не первой свежести, дурная к тому же? Станешь заводчиком и найдешь себе молодую, ладную.

- Я люблю Арину. Я не откажусь от нее ни за что! - Никита со страхом поднял глаза. Он не сомневался, что в лице Егорова сам дьявол искушает его.

- Ну и дурак. Тогда прощай. - Федор нацелился. Никита услышал, как щелкнул взведенный курок, увидел черное дуло, направленное на его лоб, уловил, как передвинулся палец на спусковом крючке.

Еще миг, и смерть.

СМЕРТЬ. Какое страшное, ледяное слово, обжигающее своим холодом. Миг - и все перестанет существовать. Ни ветра, ни солнца, ни звезд. Сплошной мрак и ледяная бездна…

- Стойте! - Никита, весь в поту, откинулся на спинку кресла. Он не хотел умирать! Он боялся смерти! Но больше ее, костлявой, он страшился того, что в мир иной он уйдет, не простившись с Ариной. Не увидев ее лучистых глаз, нежного рта, мягкого облака волос над чистым лбом… И не сказав в последний раз: «Я люблю тебя!» Значит, надо делать вид, что согласен. Тогда Егоров, по крайней мере, позволит им увидеться…

- Ну что, удалец-молодец, скажешь? - ухмыльнулся Федор. - Соглашаться будем аль как?

- Федор Григория, помилуйте. Просите что угодно, но только…

- А что взять с тебя? Шерсти твоей золотой клок?

- Рабом вашим буду. Только не заставляйте любовь свою предать.

- Условие одно. Ты говоришь ей в лицо, слышишь, в лицо, о нашем договоре. Потом получаешь жизнь, свободу и богатство. Неужто мало за такую ерунду? А теперь пошли. Только без глупостей. - Егоров встал, кивнул Никите, приглашая его выйти первым, и, не отрывая взгляда от его спины и не опуская дула, проследовал за ним.

Они шли по темному коридору. Никита впереди, Федор за ним, шаг в шаг, как черная тень. Дуло его пистолета упиралось в спину Никиты. Дыхание жгло шею.

Коридор кончился. Они оказались перед тяжелой дверью. Кругом было темно, только свеча, поставленная Федором на перила лестницы, дарила маленький круг света. Никита, сгорбившийся, стоял перед дверью. Ему оставалось только повернуть ключ и войти, но он оттягивал и оттягивал этот момент. Он не знал, как себя повести, не знал, что сказать, чтобы не испугать Арину, но в то же время дать понять, что они больше не увидятся…

Егоров не торопил. Он стоял позади. Молчаливый. Не отрывающий дула от спины своего врага. Никита собрался с духом, поднял глаза. Неожиданно взгляд его упал на зеркало, висящее у двери. В нем отражались темная лестница, нависающий потолок, свеча и колеблющееся пламя. Еще отражался Егоров.

Федор, уверенный, что его лица не видно, избавился от маски добродушия. Теперь в зеркале отражался дьявол. Злорадный, жестокий, торжествующий и… лукавый. Никита обмер, когда увидел это лицо. А потом понял все.

Егоров его обманул. Он не собирался его миловать и одаривать, он только жаждал Никитиного предательства и Арининого горя. А еще смерти Никиты на Арининых глазах! Что бы сейчас ни сказал ей Лошадник - Егоров выстрелит. И будет наслаждаться не столько видом истекающего кровью врага, сколько страданиями жены…

Значит, попрощаться не получится! Придется умирать сейчас.

Никита прижался лбом к двери. Мысленно перекрестился и крикнул:

- Арина, я люблю тебя!

За дверью послышался шум, быстрые шаги, потом тихий голос, плач и слова: «Любимый мой».

Никита развернулся, чтобы попытаться выбить пистолет из рук Егорова, но тут раздался выстрел. Запахло порохом. Света стало еще меньше. Никита, пока не понявший, что произошло, повалился на пол. Последнее, что он видел перед тем, как провалиться во мрак, это хромовые сапоги своего убийцы. Последнее, что слышал, - крик любимой женщины.

Арина без чувств лежала на полу. С того страшного выстрела прошло больше двух часов. За окнами забрезжил рассвет, от дома отъехали двое конных полицейских, Егоров в своей комнате прилег на диван. Ничего этого Арина не знала. Она пребывала в мире теней и тумана, не желая возвращаться в реальный мир боли и отчаяния.

Наступило утро. Через узкую щель в ставнях просачивался золотистый свет. Арина приподнялась с пола, приоткрыла глаза. Все то же пустынное помещение. Та же обугленная стена, только теперь без каминной решетки. Та же темнота и пыль. И то же отчаяние.

Арина подошла к двери, прислушалась. Гробовое молчание, словно дом пуст. Она застучала кулаками по дереву. Никакого ответа, даже шороха.

- Выпусти меня! - заорала она в замочную скважину.

Ответом была тишина.

Арина села на порожек, прислонилась спиной к двери. Устало закрыла глаза, задумалась. Что же произошло этой ночью? Она слышала Никитин голос, потом выстрел. Больше ничего. После она упала на пыльный пол и провалилась в небытие. Егоров убил Никиту? Не может быть! Арине казалось, что если бы ее любимый умер, она почувствовала бы это. Или же ее сердце перестало биться сразу же, когда остановилось его. Он жив! Жив.

Егоров пришел к ней на следующую ночь. Усталый, в пыльном сюртуке и грязных сапогах.

- Куда ты ездил? - Арина вскочила. Остатки дремы сразу слетели с нее.

- Жмурика отвозил. - Федор грубо толкнул жену, а когда она упала на пол, навис над ней, уперев руки в бока.

- Кого?

- Лошадника твоего покойного. Знаешь, наверное, что убил я его.

- Ты врешь! - выкрикнула Арина и начала было подниматься, но нога в заляпанном грязью сапоге пихнула ее в грудь.

- Разве не слышала выстрел? Али меня не знаешь? Я предательства не прощаю. Сдох твой полюбовник.

- Не верю! Не верю! - тихо твердила Арина, глядя Егорову прямо в глаза.

- Глянь тогда. - Он отворил дверь и показал на пол в коридоре. На нем, прямо у порога, сначала растеклось, а потом застыло огромное кровавое пятно. - Прямо в сердце попал.

- Убью! - Арина, как дикая кошка, напрыгнула на Федора, вцепилась ногтями в его лицо.

Егоров, не ожидавший столь мощной атаки, сначала растерялся. Но через несколько секунд пришел в себя. Оторвал беснующуюся жену, бросил на пол, пнул ногой в живот, чтобы поутихла. Потом достал нагайку и обрушил на ее худенькую спину град ударов.

Бил с явным удовольствием, но без обычного исступления. Быстро устал, видно, годы сказывались, и даже не изнасиловал. Арина рыдала, кусала кулак, сотрясаясь всем телом под ударами, но не просила пощады - она знала, что это не поможет. Ее муж не знал сострадания.

Ушел он неслышно. Вернулся примерно через день, принес кое-какую еду и воду, пару раз стегнул плеткой и пропал еще на несколько дней. Так он наведывался к ней периодически, всегда нежданный, всегда готовый к злодейству. Хуже физической боли, которую причиняла ЕГО плетка, была боль душевная, которую несли его слова. Егоров истязал ее - рассказывал о Никитином предательстве, о его бабах, которых он таскал в свою комнату в N-ске, потом, видя, что жена в это не верит, смаковал подробности той ночи, когда окровавленное тело ее Лошадника рухнуло на дощатый пол.

Арина затыкала уши, сжималась, забивалась в угол, но Федор был неумолим. Голос его, зычный и в то же время вкрадчивый, проникал в нее, будил сомнения, зачинал горе. Когда разговоры ему надоедали, в ход шла плетка, иногда сапоги. Теперь ему больше нравилось пинать ее, особенно в живот, видно, эти удары рождали приятные воспоминания о том дне, когда он убил ее ребенка.

Арина изнемогла от боли и отчаяния. Но теперь она цеплялась за жизнь, да так, что Федор дивился. «Я не умру!» - кричала она хрипло и отрывала его пальцы от своей шеи. Жить, несмотря ни на что. Дышать и любить. Не сомневаться. Бороться. И ждать.

Прошел месяц. Однажды Арина проснулась от того, что в глаза ей бил свет. Это было необычно и даже больно. Она приподняла веки и обнаружила, что одно из окон не закрыто ставнями. Арина подбежала к нему, выглянула на улицу. На дворе было ясно, безветренно, горизонт побелел от пушистых облаков, опустившихся к самой реке. В садике она увидела своих собачек, они, повиливая хвостами, что-то ели с аппетитом. Что они там нашли? Арина думала, что кормить их больше некому. Оказывается, нашлась добрая душа. Неужто сам Егоров проявил собаколюбие?

Будто в ответ на ее мысли, из дома вышел Федор. Он потрепал собак по загривкам, потом посмотрел на окно, в котором стояла Арина, увидев ее, улыбнулся.

А затем случилось страшное. Собаки рухнули одна за другой на землю, задергали лапами, заскулили. Или последнее только показалось? Арина, вцепившись в подоконник, наблюдала за этим зрелищем и не могла понять, что произошло. Поняла она только тогда, когда Егоров достал огромный нож и с той же улыбкой перерезал всем собакам горло.

Когда земля была усеяна трупами и залита кровью, ОН поднял глаза, встретился взглядом с Арининым, позволил ей прочитать в своем торжество, вытер нож о штанину и залился беззвучным дьявольским смехом.

В этот миг надежда покинула ее.

Арина упала на пол, моля Бога о смерти. Бог не сжалился. Она не умерла и даже не потеряла сознания. Так и осталась лежать, застывшая от горя, парализованная страхом, скованная ужасом.

Бостон. США. Наши дни