Если бы, предположим такую фантастическую ситуацию, ко мне подошли двое мужчин и сказали: «Мариэтта, мы все берем на себя. Займитесь своей наукой», я просто встала бы перед ними на колени. И занялась бы только и исключительно литературой советского времени.

Как же так! Уехать они все хотят! А кто будет заботиться о России? Кто поможет наладить здесь нормальную жизнь? Разве это не наша страна? Разве мы не хозяева в своей империи?

© «Пробел-2000», 2022

© Коллектив авторов, 2022

Я не первый раз берусь за подобную работу, но такую ответственность ощущаю впервые. Стараюсь не думать об этом, а просто делать по возможности хорошо.

Мы с Машей Чудаковой знакомы давно, но в основном понаслышке, а подружились сравнительно недавно. Я, пусть не слишком обоснованно, все же считаю себя ученицей Мариэтты Омаровны, так что мы с Машей в некотором смысле родственники. Маша нередко говорит: «ты совсем как моя мама!» Ну, не то чтобы совсем, но какие-то черты характера унаследовала, а именно зверскую работоспособность, упертость, «векторность» в ущерб нормальным человеческим представлениям о жизни и быте. Не примазываюсь, но не гордиться не могу.

Вот эти-то черты и помогают мне составлять книжки, которым пора бы уже положить конец, не хочу, чтобы все время умирали хорошие люди. Но когда это происходит, я чувствую, что должна за пару месяцев собрать какую-то еще не остывшую память. Два месяца – правильный срок, дольше трудно оставаться во власти одного вектора, всю голову класть на выполнение одной задачи. Кроме того, именно за это время набирается около 130 страниц, больше уже критично – не впишешься в формат. Лучший формат – большая тетрадь на скрепке. Никаких твердых обложек, никаких редакционных тягот. Только люди, ты, буквы, типографский станок.

21 ноября 2021 года я уже знала, что мы с Машей будем делать. (Как выяснилось, точная дата – 20 ноября.) Мы сразу начали собирать все, до чего дотянулись. Самое верное средство от горя: «надо же что-то делать!». Задача была – по возможности без глобальных обобщений и оценок просто записать все, что помним. Живые жесты, слова, картинки. Живой человек вышел из комнаты, сейчас вернется.

Написали и позвонили друзьям и знакомым. Тут меня поджидала сложность, с которой я раньше не сталкивалась: филологи – не рокеры, они хором сказали, что говорить не будут, а лучше напишут. Некоторые так и не написали, и я их понимаю. Сама пишу это предисловие к практически готовому сборнику до того, как, наконец, материализовать собственный текст, уже полтора месяца набухающий в голове. Единственный человек, с которым получилось записать устный рассказ – сама Маша Чудакова. У нее есть еще пара-тройка записанных аудиоинтервью, но в это издание они уже не попадают. Вообще главная настоящая книга впереди, и делать ее буду не я. Мариэтта Омаровна, безусловно, достойна тома ЖЗЛ. А перед вами – поспешная самоделка, ядро, зародыш большой книги.

Материалы расположены по алфавиту – по фамилиям авторов. Наверное, даже не все авторы знают, что их слова попали сюда. Но раз они их опубликовали в интернете, значит, отвечают, правильно? Поток некрологов иссяк, стали присылать какие-то более легкие и даже смешные вещи. Наша героиня, несмотря на серьезные занятия, огромные достижения и взрывной характер, была легким, веселым, остроумным человеком. Главное (для меня) выражение ее лица – улыбка с чуть нахмуренными бровями. Как у моей мамы, но это уже другая история.

Маша, дочь архивистов, хотела к каждому материалу дать врез об авторе: кто такой да чем знаменит. Мне удалось ее отговорить. Как попало не годится, надо по уму, а это бы сильно замедлило процесс. Об одном страницу можно написать, о другом и пары предложений много. Все авторы очень разные. Редакция, как говорится, не обязательно согласна с их мнением. Тем не менее редактуре тексты не подвергались. В ряде случаев сделаны мелкие (буквально копеечные) купюры и конъектуры, обозначенные угловыми скобками. Проведена унификация знаков препинания, да еще (извините) убраны почти все точки над ё: это разумнее и легче, чем расставлять их в тех случаях, когда автор не пользуется этой буквой на печати. Хотите, наберу их вам тут отдельно – пусть лежат кучкой, как маковые зернышки в пакете из-под бубликов.

Ах, Мариэтта Омаровна, Мариэтта Омаровна. Что же Вы, где же Вы, как же Вы – надо же…

Всегда Ваша

А. Г.

Инна Мишина

Лола Абдураимова

Энсли Морс

Евгения Абелюк

Елена Мочалова

Евгения Аверьянова

Андрей Немзер

Евгений Белодубровский

Наталья Новикова

Анна Берсенева

Ирина Орлова

Алла Боссарт

Наталья Осипова

Евгений Волков

Александр Осовцов

Марат Гаджиев

Александр Острожский

Матвей Ганапольский

Владимир Паперный

Сергей Гандлевский

Алексей Петров

Юлия Геба

Людмила Петрушевская

Аня Герасимова

Иван Плигин

Елена Герчук

Константин Поливанов

Михаил Гохман

Зинаида Поляк

Патриция Деотто

Ия Пьянзина

Вероника Долина

Ольга Ревзина

Дмитрий Ермольцев

Кирилл Рогов

Александр Закуренко

Татьяна Рогозовская

Наталия Зейфман

Ирина Роскина

Наталья Зимянина

Марина Савранская

Андрей Зубов

Наталья Сафонова

Елена Калашникова

Константин Селин

Дмитрий Крылов

Елена Семенова

Ирина Ковалева

Евгений Сидоров

Артем Комаров

Ольга Скибина

Нина Константинова

Сергей Солоух

Анатолий Копейкин

Павел Сурков

Евгения Коробкова

Роман Тименчик

Наталья Косторных

Дмитрий Травин

Нина Кудякова

Артем Упоров

Елена Кузьмина

Наталья Усенко

Маша Кузьмина

Данил Файзов

Борис Кутенков

Женя Фотченкова

Леонид Латынин

Юрий Цветков

Ольга Лебёдушкина

Олег Чуб

Алексей Левинсон

Маша Чудакова

Георгий Левинтон

Татьяна Чудотворцева

Олег Лекманов

Михаил Шевелев

Александр Лобанов

Зоя Шитова

Катя Марголис

Ася Шульбаева

Вера Матвеева

Александр Якушев

Константин Мильчин

<Из письма Маше Чудаковой>

…вспомнила, как в магазине «Диета», на Миклухо-Маклая, он потом стал называться как-то по-другому, в очереди в кассу я стояла за Вашей мамой. Мялась, мялась – ну как поздороваться в спину, да и вообще неловко… Но когда Мариэтта Омаровна расплатилась и стала собирать покупки в пакет, я, набравшись смелости, поздоровалась, что-то еще сказала. Она так искренне удивилась – вы, мол, меня знаете? это год, наверное, 2005-й. Ну как же не знать?! Помню взгляд – добрейший, умный, веселый. Чудесная, конечно…

В память о дорогой для меня Мариэтте Омаровне Чудаковой выкладываю сценарий фильма о ней, который когда-то делала для канала «Культура».

Несколько слов из ее монолога процитирую – это об очень важном для нее принципе. Поразительном, тем более поразительном, что его озвучивает Мариэтта Омаровна, человек, никогда не умевший думать о себе.

«Когда-то я изобрела свой собственный, как сегодня бы сказали, слоган. “Помни: идут лучшие дни твоей жизни”.

Вообще каждый взрослый человек, который чуть подумает, он поймет, что это тоже связано с советской властью. Советская власть всеми силами хотела уничтожить сегодняшний день, текущую минуту. Я это ощущала физически. Я написала одно стихотворение, в котором была строчка: “умри скорей, не сделав ничего”. Вот столько-то до конца пятилетки осталось. Столько-то до исторического съезда такого-то. Заранее съезд и заранее исторический. И т. д. Т. е. шло пожирание нашего времени. <Мы> все силы тратили на борьбу с цензурой. Вот вернусь на секунду к обзору архива Булгакова. Когда я потом, после того, как он был опубликован, прикинула в голове: он 120 типографских страниц. Я прикинула в голове то время, которое пошло на его написание. Согласитесь, если это обзор архива, то фактический материал огромный.

Так вот, я поняла, что силы и время, пошедшие на написание, представляют собой 5 % от общего времени, пошедшего на то, чтобы его опубликовать. Вот такой был КПД. Поэтому, конечно, нашу жизнь отнимали. Вот скорей лечь, забыться, и утром опять снова всё. А я очень ценила и ценю текущую жизнь. Поэтому я решила помогать себе и своей семье этим лозунгом. И дома он висит сейчас. У нас дома. “Помни (двоеточие): идут лучшие дни твоей жизни”».

<В оригинале в коллаж из сценария вошло много цитат из интервью других людей. Здесь оставлена в основном прямая речь Мариэтты Омаровны, с незначительными купюрами, а также убраны цифры тайминга и многоточия на месте пропусков (не любила она этот знак препинания). Полный текст и видео можно найти в интернете. – Ред.>

В. Гудкова: «Вот есть такие люди, которые идут первыми, часто они провоцируют какие- то сложности. Очень часто их не принимают. Они очень часто идут на то, что сообщают обществу какие-то вещи непривычные, временами неприглядные, дискомфортные. Затем приходят вторые, повторяют примерно то же самое уже вслед за первопроходцами и как бы получают пряники. А вот Мариэтта Омаровна относится к числу тех, которые произносят важные вещи, <и она их> произносила первой».

М.О. Чудакова: «Дело в том, что не было выхода никакого. Пути было, собственно, наверное, четыре, да. Я сейчас поняла, что было четыре пути. Или уходить в диссиденты: ни я, ни мой муж Александр Павлович <этого> не хотели. Хотя мы были очень близки со многими, всей душой сочувствовали. Но мы хотели заниматься наукой, научным делом. Мы очень любили свое дело. Значит, один путь – диссидентство. Второй путь – отказаться от своей профессии, заняться чем-то другим. Мы очень любили свою профессию.

Возвращаемся опять же к первому. Третий путь – уехать. Мы не мыслили и не мыслим своей жизни без России. Четвертый путь, значит, вот такой, какой мы выбрали. Потому что работать в своей профессии и писать последнюю чепуху, которую потом (когда кончится советская власть, в чем мы не сомневались) нельзя будет перепечатывать, – мы совершенно не могли. У нас не было выхода. Вот и все. Это от безвыходности. Я боролась с цензурой от безвыходности только. Выхода не было другого».

«Я хотела заниматься только литературой советского времени, всегда и до сей поры. Можно сказать, с детства, с 15 лет».

«У меня были благополучные обстоятельства. Были прекрасные родители, у которых был дома культ науки. Пять человек детей, все учились отлично, никогда в доме не было сказано, что вот выучишься, будешь зарабатывать деньги. Слово “деньги” вообще не существовало в нашем доме. Что надо? Работать надо, заниматься наукой, работать на общество. И это было очень <правильно>. Потом дальше благополучная семейная жизнь. Вообще обстоятельства мне очень благоприятствовали – я могла реализовывать то, что я хотела».

«Книга о Зощенко была первой моей книгой. Вышла она третьей, а была первой. Я писала ее, еще не успев защитить диссертацию».

«Именно первую книгу надо было писать в стол. Это мое решение было. Я за него себя постоянно хвалила потом. В свободной ситуации, не думая впрямую о цензуре, я писала свободно, думая над литературным процессом 20-х–30-х годов. Эта свобода мне очень много дала».

«Вставал неприятный вопрос. Как же быть-то, заниматься своим делом, а в то же время не врать, не стыдиться самой себя. Непреложный вопрос. Или – или. И тогда, если мы хотели как-то выразить то, что мы думаем, в печати, то жизнь превращалась практически в извечную борьбу. Я не хочу сказать, что краски жизни поблекли, нет. Потому что были победы какие-то помимо этого, вообще – жизнь. Это другое дело. Но профессия составляла значительную часть жизни. Хотелось бы не бороться, конечно. И тогда хотелось. Но… нужно было разработать целую систему. Она разрабатывалась в процессе. Каким образом так писать, чтобы читателю было понятно, а прошло через цензуру».

«На это уходило очень много сил – на упаковку своих мыслей в эту подцензурную форму. Никакого вранья, умолчаний немало, непременно. И так проходило через цензуру. Например, важную мысль нужно было поместить в середину абзаца – технология. Нельзя было с той мысли, которая остра, начинать абзац. Нельзя было начинать главку этой мыслью и заканчивать. А надо было где-то между делом, где-то в глубине абзаца».

«Сегодняшняя молодежь просто не в силах понять этого, наверное. Иду я по Стромынке после университета, готовлюсь защищать диссертацию, и думаю, о чем я буду писать дальше. И вдруг на меня снисходит озарение. Я понимаю, что я могу – вот прошло уже, ряд лет прошел после 1956 года, после съезда, – я понимаю вдруг, это именно открытие для меня такое, я прекрасно помню этот момент, – я понимаю, что я могу писать о любом из писателей, просто которого я люблю. Вот я хочу, чтобы поняли другие поколения, родившиеся уже в России, накануне свободы, – что это было открытие, личное открытие. Потому что до этого господствовало слово “надо”, “положено”. У меня захватило дух от этого, от этой мысли. Собственно говоря, надо помнить, что Россия после Сталина и после XX съезда все-таки была очень другая, чем до. Хотя до этого было мое детство, но в воздухе все это чувствовалось. Воздух, воздух оттепели, как-то пахло таянием снегов. Пьянящий воздух имелся, я поняла, что это. И я подумала: кого я люблю? Я очень любила Тынянова и вот Зощенко, Цветаеву любила. Прозу Цветаевой уже так немножко знала. Я любила очень Зощенко в детстве. Я подумала: я буду писать о Зощенко. Причем я прекрасно знала, что постановление <Постановление оргбюро ЦК ВКП(б) “О журналах «Звезда» и «Ленинград»” 1946 г. – Ред.> не снято. Так вот, поэтому надо было писать в стол, а там будь что будет. Вот так я стала писать о Зощенко. И чем больше писала, тем больше его любила. Тем больше говорила с людьми, которые его знали, с его женой, явно героиней его рассказиков. Тем больше он был для меня трогателен. Щемящее чувство к нему испытывала и испытываю до сих пор. Дома мы говорили языком Зощенко – <то есть> не языком Зощенко, а его фразами. И люблю его до сих пор. А с Булгаковым – прямо силою вещей, можно сказать, получилось помимо воли даже, в известном смысле. Я знала его, знала, что было напечатано. В аспирантские годы я читала, конечно, “Роковые яйца” в “Недрах”, “Дьяволиаду”, читала в “России” не допечатанную “Белую гвардию”. Смотрела “Дни Турбиных” в театре Станиславского, а не во МХАТе, восстановленном тогда. А я пошла работать в Отдел рукописей. Я пошла умственным и волевым усилием. Я знала, что все, что я захочу писать, я буду писать ночью. Я очень хорошо уже знала формалистов, конечно, …и как-то взяла их на вооружение. А филологическая база, я считала, у меня мала. И я так для себя сформулировала: мне надо расширить свою филологическую базу. И я пошла в Отдел рукописей, меня взяли туда, потому что искали человека, чтобы готовить материалы к грядущему 50-летию cоветской власти. Ну, это особая тема, как я готовила материалы, но через год начали частями покупать архив Булгакова. И через несколько лет встал вопрос, кто будет его обрабатывать. А так как я была единственный специалист по советской литературе, меня и брали в этом качестве, – то я и стала им заниматься. Вот и все, все очень просто».

«На меня действовали биографии их обоих очень сильно. Хотя я занималась поэтикой Зощенко, а не биографией. Я очень хотела заниматься его биографией, но это было невозможно, потому что нельзя было написать об этой биографии правду. С Булгаковым было еще более серьезно. Обзор архива не предполагает касаться биографии писателя. Потому что человек описывать должен рукописи, хранящиеся в архиве, а к биографии делать отсылки. Но так как отсылки делать было практически некуда, то я должна была <сама> каким-то образом рассказать его биографию. Для меня важно было именно здесь, где его сгноили, напечатать о нем, – как я тогда формулировала, – напечатать посильную правду о его биографии. И вот я должна сказать, что и биография Зощенко, этого человека, обладавшего биологической смелостью, с совершенно врожденным чувством чести (и поэтому оскорбленного до глубины души докладом, где он был назван подонком и трусом), – страшно действовала на меня. И не усиливала, понятно, симпатии к советской власти. Вообще как-то действовала на мировидение, что ли. Даже, может быть, на способ действий. И так же Булгаков. Я видела: ему силу давало то, что, в отличие от многих его сотоварищей, он не питал иллюзий. В отличие от тех, кто с радостью принял революцию, а потом увидел ее последствия, он никогда не верил в революцию, <в то,> что революционным путем, социальной революцией так называемой, можно что-то решить. И он писал в письме 1930 года правительству о «моем, – как он пишет, – глубоком скептицизме в отношении революционного процесса в моей отсталой стране». И, если на то пошло, мне были близки его слова: «моя страна», «в моей стране». Потому что так воспринимала и я».

А. Немзер: «В филологии Мариэтта Омаровна Чудакова сделала много важного. Но все это есть лишь некоторая составляющая другого. Вот Лидия Яковлевна Гинзбург писала в свое время о том, что настоящие научные работы удаются, когда в них есть интимная, личная, очень личная мысль. В любой работе Мариэтты Омаровны пульсирует личная интимная мысль, которая сводится к простой фразе, много раз мною от нее слышанной, и, думаю, не только мною: “Мы живем в своей стране, а не в чужой”».

М. Чудакова: «И когда я говорила с партчиновниками разными, то всегда давала им как- то понять, что я не у них в гостях на краешке стула, а в своей стране. На что они очень нервно реагировали обычно, если я давала это понять. И вот это чувство: что есть власть, а есть своя страна, и это, в общем, разные вещи».

«И наконец дело дошло до того, что я сумела попасть к главному цензору, практически главному цензору, то есть главному по художественной литературе и литературоведению. Владимир Алексеевич Солодин. Полтора часа я с ним вместе изучала верстку обзора, испещренную красным карандашом его подручных. “Ну, – говорит, – вы не пугайтесь, они всегда <так>, мы их учим, чтобы они больше делали с запасом, а мы тут разберемся”. И вот мы дошли до места, где “Собачье сердце” описывается. “Собачье сердце” неупоминаемо было. Обычно в обзоре архива, <это> знают все архивисты и пользователи, так сказать (те, кто пользуется этими произведениями, этим жанром), непременно отражены главные рукописи писателя. Не отражено может быть только самое третьестепенное. И мало того, должны быть указаны шифры в скобках, где эта рукопись хранится».

«Если бы у меня выкинули кусок про “Собачье сердце”, это значит, я заявила бы на весь мир, что рукописи данной повести вообще нет. Для меня это было абсолютно невозможно. Поэтому мое положение было совершенно безвыходным. Я не знала, что делать, – если мне зарубит это главный цензор, то дальше абсолютно неизвестно, что делать. Я не могла печатать <такое> под своим именем. Вот это и называлось – предел умолчания. Вот это то, о чем нельзя умалчивать. Я могла умалчивать о некоторых аспектах биографии Булгакова, но я не могла умалчивать относительно того, что в архиве Булгакова хранилась запрещенная рукопись “Собачьего сердца”. И в архиве своем я прибегла к такому хитрому ходу: я писала про “Дьяволиаду” – повесть “Дьяволиада”, дальше повесть “Роковые яйца”, и следующий абзац я начала словами: “Что касается третьей повести Булгакова, где действует Филипп Филиппович…” и т. д. На что, значит, когда мы дошли до этого места, Солодин сказал мне: “Ну, тут вы, конечно, пишете о «Собачьем сердце», вы же знаете, что о ней не пишется в наших статьях. Ну, я вижу, вы прибегли к такому ходу, что вы не называете заглавие повести”. И дальше он сказал такую вещь: “Но ведь мы не можем нарушать волю автора, он же назвал повесть «Собачье сердце»”. И здесь, в точности, как у одного из героев Ильфа и Петрова, который взлетел и сам не понял, как взлетел на высокий утес и потом не мог с него выбраться, – видимо, в ситуации стресса происходит какое-то прочищение мозгов, или наоборот, – что-то с мозгами происходит необыкновенное. И я сказала ему такой текст: “Ну как сказать, Владимир Алексеевич, авторская воля, ведь повесть не была напечатана, значит, это один из вариантов названия, мы же не знаем, может, в процессе печатанья Булгаков дал бы какое-нибудь другое, так что не думаю, что мы нарушаем авторскую волю”, – сказала я, глядя на него честными правдивыми глазами. На что он, несколько опешив, сказал: “Ну да, действительно, резон есть в ваших утверждениях”».

В. Гудкова: «Мариэтту Омаровну я видела разной, но вот самое главное качество этой филологической исследовательницы, мне кажется, страстность, невероятная страстность и азартность натуры. Это такой человек-боец, который, чем сложней задача, тем больше мобилизуется и тем большего результата достигает. Я помню, что мы с ней познакомились, видимо, после 1977 года, когда вышел ее знаменитый теперь обзор архива Булгакова, который был выпущен Библиотекой Ленина. И его начали мгновенно ксерокопировать, потому что там был очень маленький тираж издания, а обзор был замечательный. По сути дела, это была такая первая монография о Булгакове в те годы. До всякой перестройки за десять лет».

«Я никогда не забуду один разговор, который у меня просто живет в сознании, видимо, будет жить теперь уже всегда, потому что прошло уже достаточное количество времени с тех пор. Дело заключается в том, что Булгаков в 1920 году хотел уйти в эмиграцию из Батуми. У него не получилось по чистой случайности, он свалился в тифу. И потом высказывал претензии жене, что она его не смогла вывезти больного. И вот тогда были споры булгаковедов: надо ли, чтоб этот факт был известен широкой общественности? Тогда речь шла о том, будут его публиковать или не будут, произведения были еще далеко не все известны, в частности, “Собачье сердце” было впервые опубликовано только в 87-м. И я помню, как я, исполненная тогда благих советских побуждений, будучи аспиранткой, иду с Мариэттой Омаровной рядом с Александровским садиком, там, где она работала в Библиотеке Ленина, и говорю: “Мариэтта Омаровна, а какой же смысл сейчас, если мы будем об этом говорить вслух, что он хотел эмигрировать”. И тут Мариэтта Омаровна отчеканила фразу, которую я очень хорошо запомнила. “Правда, – говорит она, – всегда имеет смысл”. Вот была такая фраза, которую можно интерпретировать так ли, этак ли. Но вот эта отчеканенная фраза “Правда всегда имеет смысл” – всегда со мной. И я в течение лет поняла, насколько это точно, и насколько это трудно – делать правду достоянием общественности».

«Именно Мариэтта Омаровна пробила дикими трудами, хитростями, обходными путями, женским обаянием, невероятной настойчивостью, чтоб не сказать более резкого слова, – Тыняновские чтения, которые начались в 1981 году. Это расцвет застоя».

«В 1982 году жизнь была глухая. Я не очень понимаю, могут ли себе представить молодые, которым в 82-м было, скажем, семь лет, – что это такое было, когда весь цвет филологии на грани диссидентства. Когда ты занимался своим конкретным предметом и казалось, что ты далек от каких-то политических сложностей и проблем, – ты обязательно натыкался на какой-нибудь факт, который ну совершенно никак не мог быть ни опубликован, ни напечатан, а ты не мог без этого факта, без его публикации двигаться дальше. Любой конкретный человек, он все равно рано или поздно приходил в столкновение с системой просто из-за своего профессионализма в узкой области, как это ни парадоксально звучит».

М. Чудакова: «Один из способов преодолевать цензуру (мы искали разные способы), среди прочего: Тыняновские чтения мы задумали на родине Тынянова еще и потому, что “от их всевидящего ока, от их всеслышащих ушей” подальше. Латвия, Резекне, это маленький город. Подальше. И издавать, я решила обязательно издавать сборник. Мне никто не верил, что они могут быть, что Тыняновские чтения могут издаваться в Латвии: – Вы что? на русские темы в Латвии издавать такой научный, высоконаучный сборник? Но я говорю: “Мы попробуем”».

«Я там ходила в Министерство просвещения латвийское, доказывала, что это методические рекомендации музею, к работе музея Тынянова в Резекне, а музей – это школьный музей. Это полкласса занимала комнатка с экспонатами тогда. Я сказала: “да, вот под грифом музея мы будем издавать это в качестве методических рекомендаций”. И да, это была попытка, во-первых, собрать людей для свободного научного разговора, что и было (вот этим летом будет 20-летие Тыняновских чтений). А, во-вторых, издавать сборники, чтобы там не было, – как и среди докладов, – не было никакой чепухи демагогической. Обычно разбавлялись конференции, вообще приглашения рассылались по институтам, кто приедет. Мы рассылали только персональные приглашения и, так сказать, по негласному уговору ни слова демагогии. Только дельные доклады».

«Дело было в том, чтобы рисковать, пробовать. Был, например, случай уже в Тыняновском сборнике, не с моей работой, – а я уговорила Лидию Яковлевну Гинзбург <опубликовать> ее эссе мемуарное, которое она писала только для самой себя и для очень узкого круга, она читала каждому индивидуально это. О 20-х–30-х годах замечательное свое повествование. Оно называлось тогда “Марина Цветаева и Пугачев”. И я была первая, кто, прослушав, сказал ей: “Лидия Яковлевна, а давайте попробуем. (Это был 84-й год.) Попробуем напечатать. Я попробую напечатать в Тыняновском сборнике”. Она своим неповторимым голосом сказала: “Ну что вы, Мариэтта Омаровна, это абсолютно невозможно”».

«На что я сказала: “Ну так ничто ж не мешает попробовать”. У меня было твердое ощущение, что пробовать надо, что цензуру пройдет. Мне стоило труда этого замечательного человека уговорить попробовать. Я сыграла роль цензора. Я сказала: “Единственная у меня к вам просьба: заглавие «Марина Цветаева и Пугачев» не пройдет. На него сразу обратят внимание. Нужно другое название”. Она сказала: “Мне очень важно это заглавие”. На что я сказала ей: “Лидия Яковлевна, – тоже меня осенило, – а вы сделайте так. Заглавие придумайте другое, а начните свое повествование такими словами: эти заметки должны были называться «Марина Цветаева и Пугачев»”. Она так и сделала».

«Это было напечатано в советское время. Еще смешная подробность: когда мой соредактор Юра Цивьян, известный киновед, это читал (я дала ему это прочитать: вот это мы сейчас помещаем в Тыняновский сборник, вы член редколлегии). Он остроумный очень человек, он прочитал и сказал: “Так, Мариэтта, только если печатать, то поскорее, дома это хранить нельзя”».

«Все удивлялись, американцы и европейцы, которые приезжали. Приезжали всякие. Побегает две недели в библиотеку, потом прибегает к нам с вытаращенными глазами, столкнувшись с условиями работы, когда надо рукой переписывать – никаких ксероксов, все надо рукой. Они говорят: “Я не понимаю, когда вы написала свою книгу?” В общем, действительно непонятно, когда мы работали, когда мы писали. Сейчас трудно себе представить, что не было ксерокса. Вся жизнь прошла на переписывание рукой. Другая часть жизни пошла на рабочий день, третья на заработки. Я долгие годы работала рецензентом самотека прозы “Нового мира”. Это было очень интересно, но это делалось для заработка. Потому что кооперативная квартира двухкомнатная, ее надо было оплачивать. Зарплаты не хватало. Рабочий день, потом только рабочая ночь и суббота, воскресенье на книги. Я не могу ответить на вопрос, когда это было все написано. Я никогда не могла этого понять».

«Презрение, ненависть к советской власти возникли в течение четырех часов. Когда я слушала, в тогда называвшейся коммунистической, а теперь снова богословской, аудитории в аудиторном корпусе Московского Университета доклад, который нам зачитывали, доклад Хрущева на ХХ съезде. Зачитывали так называемому партийно-комсомольскому активу, с удостоверением, со студенческим билетом каждый мог туда войти. 4 часа, кажется, он шел. И действительно можно сказать: вошла одним человеком – вышла другим. По всем обстоятельствам я вообще должна была бы дальше вступать в партию и т. д., у меня в семье было три коммуниста: мой отец и два старших брата. Один старше меня на 12 лет, другой на 10. Все трое – это, бесспорно, самые честные люди, которых я встречала в своей жизни. И, казалось, мой путь выбран, но этот доклад, он действительно произвел такую революцию у меня в душе, что <я поняла:> нет такой идеи, ради которой можно было бы загубить миллионы человеческих жизней».

«С этого момента начало катастрофически быстро утрачиваться какое-то мое положительное отношение к идее коммунизма и тем более к советской власти. Процесс этот шел с нарастанием в течение двух-трех лет. И закончился через несколько лет полностью. И я всегда говорила, и повторю и сегодня, что после ХХ съезда понять, что такое Ленин и что такое Октябрьский переворот, было делом техники. Поэтому кто говорит, что он понял это в 1990–91 году, тот лжет или себе, или нам. В этом я абсолютно убеждена».

«Разочаровавшись в советской власти полностью, я, конечно, не хотела заниматься никакой общественной деятельностью. Но до конца 5-го курса с удовольствием была редактором стенгазеты. И там много было интересного. Но в дальнейшем я пошла сама по собственной, по доброй воле работать в школу на два года. Это еще пока поступала в аспирантуру. И там меня тащили в партию. Для меня был вопрос совершенно, полностью решен тогда».

«Я не хотела ни малейшего прикосновения иметь к тогдашней советской общественной работе. Когда началась перестройка, тем более я не собиралась заниматься никакой общественной работой. Я страшно радовалась всему этому, и видела, что полно народу, тех, кого назвали “прорабы перестройки”, – <они> прекрасно взяли на свои плечи задачу объяснения людям через массовую печать, “Огонек», через “Московские новости”, через телевидение: что такое советская власть, что такое было наше прошлое. Я очень этому радовалась, и я считала, что наступил момент, наконец-то, для меня более свободного писания на любимые мною темы. И я занималась усиленно научной работой в те первые годы перестройки. И выпустила “Жизнеописание Михаила Булгакова” в 1988 году, и так далее. Первым толчком были наши танки в Вильнюсе. И я поняла просто физически, что я не могу. Я сидела, писала, работала – и я поняла, что не могу писать, пока каким-то образом на это не откликнусь. Я позвонила нескольким друзьям, сказала: “Я хочу написать письмо от нас, вы подпишете?” Сережа Аверинцев, Сергей Георгиевич Бочаров сказали: “Да-да, давай, пиши, мы это подпишем”. Я написала тогда. Это был мой первый общественный акт, январь 1991 года. А дальше вдруг я с ужасом увидела, что многое как-то изменилось. И люди как бы готовятся снова к диктатуре, сдать страну диктатуре. Причем интеллигенция как раз. Ну, что же делать, вот вроде оттепель очередная, ну, не получилось. Вот такие были настроения, не знаю, помнят ли их люди, но я их прекрасно помню. Тогда я тоже решила написать статью на тему, что если мы сейчас сдадим, в этих условиях, это совсем другое дело, чем при советской власти. При советской власти мы могли сказать своим детям: “Мы ничего не могли сделать”. Сейчас мы можем сделать. Мы можем свободу удержать и продолжать ее дальше завоевывать. Вот это была моя вторая общественная акция. А дальше Белый дом, эта ночь с 20 на 21, известная и памятная всем, по крайней мере, кто там был. И следующее потрясающее, потрясшее меня обстоятельство, когда я увидела, что интеллигенция вместо того, чтобы объединиться с президентом России, который сдернул скатерть со стола сразу, вместе со Сталиным, Лениным впридачу, и с Октябрем, – я увидела жуткую оппозицию Ельцину, который ничем не заслужил тогда, и не желание продолжать укреплять свободу, а какую-то непонятную, непонятно на чем основанную борьбу. На каких-то амбициях, видимо. Стали доказывать, что у Белого дома – это был театр вообще, представление. Я говорю: “Ну, правильно, когда занавес опустился, можно уже считать, что это был театр, что это было представление”. И силою вещей я была вынуждена, я почувствовала моральную вынужденность заняться этим».

«С 1994 года я была членом Президентского совета у Бориса Николаевича Ельцина. И приняла посильное участие в предвыборной кампании его. Для меня даже не было вопроса: помогать тому, чтобы президентом стал Ельцин, а не Зюганов, или нет. Я взяла в своем институте отпуск на три месяца за свой счет. Как я, смеясь, говорила друзьям: я взяла отпуск за свой счет, которого у меня нет, – для того, чтобы не было двусмысленной позиции, что я получаю зарплату, а куда-то в это время поехала. И ездила по городам и весям, не то чтобы агитировала, а просто осуществляла там какую-то посильную помощь людям, и так далее. Вообще говорила с людьми на эту тему. Потому что вопрос стоял – или вернуться к той советской власти, о которой мы говорили, с цензурой и прочим, или двигаться дальше. Для меня вопроса не было. И потом я узнала, что президент объявил мне благодарность. И она, благодарность, мне была торжественно вручена. Так как дома у меня, в Москве, нет живого места, все занято книгами, поставить ее некуда, она стоит у меня здесь. Я ею горжусь».

А.П. Чудаков: «Нет, ну у нее безусловно сильный характер, конечно. Она, как сказать, никогда, никогда не отступает и прочее. Но в семейной жизни это не очень проявляется. Т. е. я бы не сказал, что она там на чем-то настаивает. Умная женщина всегда уступает, потому что они умнее, женщины вообще лучше. Она всегда считает, что, если заходит какой-то спор, то надо уступить где-то. И это делает, что, может быть, и непохоже со стороны, …тем более еще несколько лет тому назад видели ее в постоянной борьбе с чиновниками, с системой и т. д. Конечно, трудно было представить ее в другой ипостаси».

«Мы отмечаем всегда дни рождения. Мы приглашали всегда наших друзей. У нас бывали, ну скажем, Борис Балтер, Наум Коржавин, Войнович. За нашим столом сидели Фазиль Искандер и другие. А когда у нас появилась эта дача, то мы стали приглашать друзей на дачу».

«На байдарках у нас тоже была литературная компания. Но вообще, понимаете, когда плывешь на байдарке, особенно по опасной реке с порогами, там вообще не до разговоров, не только о литературе, но и вообще. Мы просто любили иногда сидеть у костра молча и смотреть на огонь».

«Когда-то в далекой юности я прочел высказывание Юрия Олеши, тогда в только что вышедшем его однотомнике, его долго не переиздавали. Там у него есть такое замечательное рассуждение, что раньше я всегда чего-то ждал, вот думал: ну сейчас я, конечно, занят, я расстроен, я вот пишу роман, я допишу роман, и я начну жить, сейчас у меня плохо, у меня нет квартиры, но я получу квартиру и тогда начну самостоятельную жизнь. А потом я понял, что, – а между тем эта жизнь проходит, эта та единственная жизнь, которая мне и дана. И на меня это произвело очень сильное впечатление. И я вот не помню, на Мариэтту именно это произвело или нет, но во всяком случае мы как-то в этом сошлись и действительно стали считать, так согласно, что идут действительно лучшие дни нашей жизни, и что их нужно вот так вот жить и ничего не ждать. А наслаждаться этой единственной данной нам жизнью».

А. Немзер: «Принято говорить, скорее за кадром, чем в кадр, о некоторой резкости и однонаправленности Мариэтты Омаровны. Разумеется, всякий человек, соприкасавшийся с ней лично в той или иной мере, этот пафос досжимания, доведения до конца на себе испытывал. Всегда ли это, что называется, душу греет? Да нет. Бывает по-разному. И мне приходилось испытывать недоумение в иных ситуациях. И, ну, не обиду, но что-то близкое, наверное. Какую-то досаду, мне иногда казалось, что меня не поняли или кого-то там из моих коллег, друзей не поняли. Но при любом таком недоразумении я ощущал, во-первых, человеческую красоту вот этого направленного движения отстаивания своих позиций.

А во-вторых, какие мы все обходительные, уж так мы все любим уступать дорогу. Уж так при этом, уступая дорогу, умеем за глаза Бог знает что говорить и душу свою отводить. Нам необходим некоторый урок наступательности и прямоты».

«Без целенаправленности и энергии Мариэтты Омаровны мы были бы другими. Воздух бы наш был другой. Мое поколение».

Сегодня в реанимации больницы в Коммунарке на 85-м году жизни от коронавируса скончалась известный литературовед Мариэтта Омаровна Чудакова.

Заочно с Мариэттой Омаровной я познакомилась в выпуске программы «Школа злословия». Яркая, харизматичная, энергичная, твердо уверенная в своих взглядах, она просто приковывала к себе внимание. Меня восхитили ясность ее ума и масштаб личности.

Мариэтта Чудакова – крупнейший специалист по истории русской литературы XX века, занималась изучением творчества Булгакова, Зощенко и Юрия Олеши. Ее муж, Александр Чудаков, был лучшим специалистом по творчеству и биографии Чехова в России, а родной брат, Селим Хан-Магомедов, известнейшим искусствоведом и историком архитектуры.

Помимо своей литературной деятельности, Мариэтта Омаровна активно участвовала в общественной жизни, организовывала за свой счет и своими силами сбор книг и их доставку в отдаленные сельские библиотеки, читала лекции для школьников, писала книги для детей, потому что была уверена, что гражданина и патриота своей страны нужно растить с детства.

В 2016 году Чудакова посетила с визитом и лекцией Нижний Новгород. Когда я прочитала анонс на ее странице в Фейсбуке, тут же предложила свою помощь, если она потребуется. Меня попросили повозить Мариэтту Омаровну по городу, и я, разумеется, согласилась. Было очень интересно слушать ее рассказы и впитывать потрясающую энергетику этой миниатюрной женщины. В конце дня состоялась лекция в Высшей Школе Экономики, и на нее стоило пойти, хотя бы для того, чтобы увидеть, как Мариэтта Омаровна держит внимание зала, разговаривая с ним на прекрасном русском языке. Навсегда мне запомнилась ее командная фраза: «Когда профессор заходит в аудиторию, слушатели должны вставать».

Можно соглашаться или не соглашаться с политическими взглядами Чудаковой, но нельзя отрицать, что ее уход – огромная утрата для культуры нашей страны. Я хочу оставить в память о ней ссылку на тот самый выпуск программы «Школа злословия», где Мариэтта Омаровна очень точно называет себя «активным гражданином». Да, именно этому она и старалась учить всех нас – интересоваться жизнью своей страны, участвовать в ней, быть активными и не перекладывать ответственность за будущее России на других. Светлая память!

Мариэтта Омаровна Чудакова!

Последняя из могикан.

Воительница.

Начальник стаи.

Вожак!

А еще про таких ученых и светлых личностей, как Мариэтта Чудакова, говорят: «Светило».

За ней оставалось и первое, и – последнее слово.

Как в шахматах: «Белые начинают и – выигрывают».

Ее девиз: Я лучше Вас знаю…

Понимаете, л у ч ш е… И весь сказ… И ключик от архива, и замочек с секретом в свой рундук.

Приехала в Ленинград; я ее встречал, проводил на Канал к Томашевским – Зоя Борисовна приболела… Вечером Зоя звонит мне: Мариэтте все почти отдала, но как отказать, ведь знает про папу и про брата папиного больше меня. Так и с Ольгой Борисовной Эйхенбаум… А Зощенко…

Это покуда мы тут ленинградские цирлих-манирлих: у нас и не то в голове; у нас Пушкин, Федор Михайлович, Блок, Анна Андреевна, Бродский, нас «не замай»…

И все правда!!! Мариэтта (и – нарицательно) это – авторитет, и знание, и уверенность, что никто, кроме… Короче, хотите знать о себе больше – Идите к Мариэтте!!!..

Так и есть, ведь она была открыта всем ветрам, как сказал бы Достоевский, «до нитки»… Ведь никто – никто за годы, годы и годы ни камня не бросил – ни пылинки, ни бревна, ни колышка в ее «глазу» не нашел…

Деспот, тиран – а ты невольно принимаешь Ее сторону. Вот она не словом, так взглядом или жестом руками настежь как жахнет, закачаешься, не спустит – если не в ту степь, и за ушко прямо в корзину, вместе с чернильницей, и из сердца – вон, а похвалит – запьешь от радости, и всех по миру – известит.

Так и сталось со мной… Она меня со второго раза (если не с первого) называла Женей… «Нашего цеху» – ее слова. Эта похвала меня настигла и застала врасплох прямо в аудитории, когда Мариэтта Омаровна вдруг уступила мне свое место на кафедре и предложила поведать всем присутствующим о судьбе некоей неизвестной доселе ученой дамы Марии Ливеровской – дамы и полусвета, и петербургского «серебряного века», которая перевела «Новую Жизнь» Данте в 18-м году в военной Самаре… И первый экземпляр поднесла Блоку. И этот случай еще более ценен тем, что она отдала мне большую часть своего времени, что было абсолютно против ее правил. Да, мне вообще сильно повезло: ведь я слушал лекции Мариэтты Омаровны в Литинституте студентом-заочником все 4 года учебы. Одну лекцию – 1986 год, «Стихи о неизвестном солдате» Осипа Мандельштама – я запомнил на всю жизнь.

Было дело, что я несколько раз провожал Мариэтту Омаровну до метро «Пушкинская» по ее приглашению – прямым ходом от Твербуля. Помню – был дождь, мы остановились в сквере – шел разговор об Эйхенбауме и Шкловском и об их Льве Толстом. Мы увлеклись я был на стороне Виктора Борисовича, что ее сильно задело. И вдруг посреди разговора мы заметили, что стоим в луже и мокнем, как суслики. И строгая Мариэтта вдруг – улыбнулась. Я был счастлив. Да и любой бы на моем месте… Через много лет – мы встретились в Петербурге, и Мариэтта Омаровна напомнила мне эту «лужу»…

Лучшая книга Мариэтты Омаровны: скромная на плохонькой бумаге в 180 страничек, набранная школьным шрифтом в картонной обложке «Рукопись и книга. Книга для учителя». 1986. Москва. Изд-во «Просвещение». И вправду – замечательная книга, написанная Мариэттой Омаровной легким, почти детским языком, доступным и старому, и малому шедевр на нашем поле…

Читать – не перечитать. Простой учебник, а светится и горит маяком, как – «Завещание профессора Мариэтты Чудаковой». Ибо, по моему скромному мнению, написать учебник по своей науке – едва ли не главное в высокой миссии настоящего ученого…

<Маше Чудаковой>

…Я думаю, Маша, что девизом (смыслом, заветом, миссией, зачином) жизни М.О., Вашей Мамы, может служить стихотворение Бориса Пастернака:

56 год! Кончен Роман, почти… Дело Жизни – сделано. И вот – точка: он, Пастернак, первый (нет; один из первых Поэтов той эпохи), такой смуглой скулой своей, прямо с места в карьер со страстью шпарит пером по бумаге свое кредо…

Не озираясь, без заглавия, без даты, прямо, с местоимением «во» – как Гамлет рапирой на смертельном турнире, в упор, как предъявление счета самому себе и будущими недоумкам-современникам.

Мы же прочтем это стихотворение уже после его мучительной смерти.

И то, до чего «хотелось» дойти Пастернаку (ведь он почти добрел в сумеречной эпохе) – довершила при Жизни, до самых краев, Она, Мариэтта Омаровна.

И по праву первой, добровольно взявшей на себя миссию впередсмотрящих (не только во взглядах на историю советской литературы 20-х годов, но и вовне), – Мариэтта Омаровна, Гуру, с той же страстью, без оглядки, как Пастернак на своем турнире, требовала от нас и в учении, и в творчестве, и в поисках истины стремиться по мере сил и интеллекта брать планку выше и тем приблизиться к той самой «сути» (в большом и малом) хоть на грош, хоть на градус – но выше.

До точки – еще далеко…

Помню, как увидела ее впервые. Это были первые годы перестройки и «возвращенной литературы». Мариэтта Омаровна читала лекции о никому тогда не известной литературе 20х годов в Литинституте, и надо было успевать занять место, потому что ее хотели слушать гораздо больше людей, чем могла вместить аудитория. И как это было необыкновенно ново, содержательно, ярко! В том числе и об этом я вспоминала в последний год перед локдауном – когда у нас совпадали «окна» между лекциями, и мы с Мариэттой Омаровной по пятницам проводили время за разговорами в пустой литинститутской аудитории. Мне тогда хотелось расспросить ее об Александре Павловиче, но я не решалась, о чем сейчас очень жалею. И думаю о том, что и вообще можно было бы разговаривать больше, дольше, а не перемолвливаться немногими словами каждый раз, когда на протяжении многих лет мы с Володей встречались с ней в каких-нибудь очень хороших местах, где собирались дорогие нашему сердцу и разуму люди. Она была яркая, умная, ни в малой мере не принимающая компромисса со злом и при этом абсолютно убежденная в том, что в России есть множество достойнейших людей, особенно детей, ради которых и нельзя поддаваться злу. Светлая память Мариэтте Омаровне. Дорогая Маша, мы разделяем с вами это горе.

Мариэтта Чудакова являлась мне, как некое потустороннее существо, со свистом пролетая по коридорам журнальчика «В мире книг», где я служила в начале 70-х. Она работала в архивах отдела рукописей Библиотеки им. Ленина, смежного с нашей редакцией. Копаясь в архивах, Мариэтта одевалась по-рабочему: треники с коленями, какая-то фуфайка… И не скажешь, что это – великий просветитель, доктор наук и открыватель Булгакова для одной шестой части.

Все знали ее в лицо – почему, неизвестно. Ну да, она была нашим автором. Но мало ли было у нас авторов. А Мариэтту знали. Вокруг нее пространство искрило. «О, Омаровна помчалась», – говорил мой начальник.

К тому моменту все приличные люди уже прочитали «М&М», а я так и вообще раньше всех, так как после школы (1966) трудилась корректором в типографии «Красный пролетарий», где печатался журнал «Москва». Мне очень хотелось рассказать Мариэтте об этом эпизоде моей биографии, но я робела.

Могла ли я тогда, в 1971 году, вообразить, что спустя сорок лет великая Мариэтта ибн Омар, как называли ее мы с моим мужем Игорем Иртеньевым (знаю, что неправильно), вдруг ни с того ни с сего пригласит меня отобедать! Так просто, поболтать в симпатичном местечке. Конечно, мы уже были знакомы, Чудакова за какие-то мифические доблести меня уважала, называя в знак особого расположения «Алка Боссарт, огонь-девка». Но я никак не ожидала, что удостоюсь ее предложения «пообщаться».

Симпатичное местечко располагалось в двух шагах от Литинститута (бывший дом Герцена, он же Грибоедова), где МО читала лекции. Легко можно было вообразить, что мы практически в ресторане «Грибоедова».

Пришла она с дочерью Машей. Мы с Машей, конечно, не особо открывали рот, поскольку Мариэтта, сохраняя еще инерцию лекционного азарта, горячо рассказывала мне о людях, помогающих ей в ее просветительской работе – как на подбор, гениях. Время от времени я вставляла реплики, Мариэтта, уже порядком тугоухая, переспрашивала, Маша пыталась транслировать, что вызывало гром и молнии:

– Ты можешь минуту помолчать?! – кипела она. – Ужас! Не дает мне рта раскрыть! Стоит мне сесть поболтать с друзьями – она давай трещать!..

Мариэтта царственным жестом поманила к нашему столу юношу, сидевшего за пианино.

– Мой молодой гениальный друг, – представила она мальчика. – Гений. Абсолютный гений. Что, Маша? У тебя есть возражения? Не беспокойся, я прекрасно слышу, и как он играет, и что ты там ворчишь себе под нос.

Так я и не рассказала любимой Мариэтте ибн Омар, как довелось мне в 1966 году прочитать в гранках великий роман, за который она героически боролась и который открыла нам, несмотря на общую глухоту и слепоту страны, где мы, во многом благодаря ей, не превратились в тупых истуканов.

<Письмо Маше Чудаковой>

Добрый день!

Мария, примите мои соболезнования в связи со смертью вашей мамы. Это огромная потеря, как бы это громко ни звучало, для всей России.

Я архитектор из Екатеринбурга. О Мариэтте Омаровне, как и многие, узнал из передачи «Школа злословия», которая произвела на меня неизгладимое впечатление. С тех пор внимательно следил за публикациями и выступлениями.

Вживую видел М.О. один раз в Екатеринбурге на презентации первой книги про Женю Осинкину. В дарственной надписи М.О. написала, что уверена в моих будущих успехах, так как обладает даром предвидения.

Эта надпись греет меня до сих пор, т. к. я действительно верю в ее дар.

С уважением,

Евгений Волков.

(Махачкала)

Доктор филологических наук, преподаватель, писатель Мариэтта Омаровна Чудакова была председателем жюри Дагестанской книжной ярмарки «Тарки-Тау – 2014».

Справка:

Мариэтта Омаровна, рожденная как Хан-Магомедова, появилась на свет 2 января в страшном 1937 году в Москве. Отец, военный инженер Омар Курбанович Хан-Магомедов родом из Дагестана, был выпускником Тимирязевской сельскохозяйственной академии, а мама Клавдия Васильевна Махова – педагогом дошкольного образования. У них была большая семья. Братья Чудаковой – Джан-Булат, Селим и сестры-близняшки Бэла и Инна. Селим Хан-Магомедов стал известным архитектором и историком архитектуры; Инна Мишина – директором Московского музея Булгакова в «Нехорошей квартире». Творчество Булгакова стало большой частью жизни самой Мариэтты Омаровны.

В 1959 году она закончила филологический факультет МГУ. Первые публикации вышли в 1958 г. Два года в одной из московских школ преподавала русский язык и литературу.

Начало шестидесятых связано с первыми поездками на родину – в Дагестан. В 1964 году, после окончания аспирантуры, она защитила диссертацию на соискание ученой степени кандидата филологических наук по теме «Творчество Эффенди Капиева». Мариэтта Омаровна рассказывала, что те поездки оставили в ее памяти противоречивые чувства. С одной стороны – трагическая биография Капиева, общение с родственниками, Натальей Капиевой, погружение в письма самого писателя и удовлетворение от издания книги в серии «ЖЗЛ». С другой – она никак не может избавиться от некоторых неприятных эпизодов поведения горцев по отношению к ней, молодой девушке. «У меня перед глазами всегда был образ отца, который все мое детство олицетворял настоящего мужчину, горца. Слово – кремень… Я уезжала из Дагестана и думала, что, наверное, больше не вернусь».

Эти слова Мариэтта Омаровна эмоционально высказывала мне по телефону, когда я приглашал ее к нам на книжную ярмарку «Тарки-Тау». Она как будто давно ждала такого вот звонка с родины отца. Я, безусловно, читал ее книги и слышал лекции в цикле передач «Академия» по телеканалу «Культура». Но представить себе не мог, что на меня выльется давняя обида этой гениальной женщины.

Впрочем, когда мы перешли на переписку, все это куда-то улетучилось, и мы подружились, стали вместе планировать мероприятия на ярмарке, поскольку она – человек принципиальный и любит заниматься делом.

У меня до сих пор перед глазами картина прибытия Чудаковой в Махачкалу. Возле Национальной библиотеки им. Расула Гамзатова остановился джип с прицепом. Она приехала со своим бессменным помощником-водителем Андреем Мосиным. Высокий мужчина, прошедший Афган, сопровождает ее в поездках по просторам России. А выезжала она в регионы, как выяснилось, довольно часто. Это встречи в школах, открытые уроки по литературе и русскому языку со школьниками. Она провела небольшую олимпиаду и с нашими ребятами в библиотеке. И результаты очень удивили ее. Она готовилась к худшему, но школьники показали достойные результаты. Как пояснила тогда Мариэтта Омаровна, все эти материалы она готовит для своей новой книги, поэтому записала фамилии лучших учеников.

Следующее удивление вызвала ее ответственность за порученную на ярмарке работу. «Раз я – председатель жюри, то должна досконально изучить представленные на конкурс книги». – И попросила поднять всю эту гору в ее гостиничный номер. «Мне для работы нужен письменный стол и настольная лампа», – безапелляционно заявила она дежурной по этажу. В глазах горничной я увидел удивление, переходящее в испуг. На три дня мы подняли в гостиницу «Ленинград» небольшой письменный стол из библиотеки.

Ее жаркий спор на совете жюри и твердое решение по победителям, а еще замечания по ведению церемонии закрытия ярмарки, сделанные лично мне, до сих пор в ушах звучат. «Не озвучить, а огласить список победителей, Марат».

Что еще важного в ее характере? Она – боец, и это стало понятно во время дружеского застолья – запела любимую песню отца «Вихри враждебные». Она дружила с Егором Гайдаром и написала про него книгу. Написала цикл книг для детей по возрастам.

В Махачкалу приехала не с пустыми руками. Джип Андрея Мосина был забит под завязку ее книгами, которые она передала библиотекарям республики бесплатно.

Возвращаясь к Михаилу Булгакову, надо заметить, что Мариэтта Омаровна работала с рукописями, которые предоставляла супруга писателя, и ее исследование является просто уникальным.

«Эффенди Капиев» (1970), «Мастерство Юрия Олеши» (1972), «Беседы об архивах» (1975), «Поэтика Михаила Зощенко» (1979), «Рукопись и книга», рассказ об архивоведении, текстологии, хранилищах рукописей писателей (1986), «Жизнеописание Михаила Булгакова» (1988), «Литература советского прошлого» (2001).

Художественные произведения: «Мирные досуги инспектора Крафта», рассказы (2005), «Дела и ужасы Жени Осинкиной», путешествие в трех томах, а также последующие необычные, ужасные и счастливые истории, случившиеся с ней самой и ее друзьями (2005–2007), «Не для взрослых. Время читать! Полка первая» (2009), «Не для взрослых. Время читать! Полка вторая» (2009), «Не для взрослых. Время читать! Полка третья» (2011), «Егор: биографический роман. Книжка для смышленых людей от десяти до шестнадцати лет» (2012).

Мариэтта Омаровна, я надеялся, что еще раз увижу вас в Махачкале…

В 2017 году мы провели в Национальной библиотеке мероприятие, посвященное ее 80летию. Предварительно я позвонил в Москву и попросил ее записать нам видеообращение на 20 минут. Отправил племянника, живущего в столице, и ему сказал сделать запись на столько-то минут. Он записывал больше часа: «Я просто не имел права ее прерывать!»

Через год на фестивале «Нон-фикшн» я общался с ней последний раз. Это был короткий диалог: «Давайте поговорим позже, у меня к вам разговор». Мариэтта Омаровна с книгами в руке стремительно шла в сторону зала презентаций, и вместе с ней и чуть позади двигалось человек двадцать. Замыкал это собрание Андрей Мосин. Он крепко пожал мне руку видимо, не забыл дорогу в Дагестан и наш кофе в «ЗМ». С Мариэттой Омаровной разговаривалось не просто, она категорична и настойчива. Политика, права человека, Гайдар… Я старался ничего не утверждать, поскольку часто «не попадал в ноту», и тогда возникала буря под названием Мариэтта, которая сотрясала это небольшое заведение. Равновесие добавлял Андрей, который сидел спокойно с невозмутимым видом, и в его глазах читалось: «Все нормально, обычный разговор».

(«Эхо Москвы», расшифровка с минимальной редактурой)

Я хотел начать – вы это не пережили, а я пережил… Одно из невероятных событий моей жизни – это когда в Киеве, старшим школьником, я пришел к одному писателю, поэту киевскому, у которого была собачка такса. Мы пили чай, и он спросил у меня, читал ли я «Мастера и Маргариту». Ну, я вообще не понял, что такое он сказал… Он мне дал потрепанный журнал, и я поехал домой. Я жил на Ветряных Горах, это довольно далеко, туда сейчас ходит 72-й автобус. ЛАЗ, Львовского автозавода. Сейчас они другие, а тогда угарный газ шел прямо в автобус.

Я открыл журнал и стал читать. И скажу, что произошло. Я, обычный пацан с окраины Киева, стал читать, и вышло вот что: я доехал до конца, потом автобус поехал назад, потом еще раз, туда-сюда я раз пять проехал. А после этого автобус поехал в парк, он меня не заметил. И я оказался в парке. Как добирался домой, я уже не помню – по-моему, пришел в три часа ночи.

Вот так я познакомился с романом «Мастер и Маргарита». Я его прочитал, но это такая книга, которую надо понимать. То есть, кроме того, чтобы прочитать и иметь свои впечатления, надо еще понять, откуда это чудо взялось, – если ты интересуешься чуть шире этим романом, чем просто фабулой. И так вышло, что через много лет на «Эхо» пришла Мариэтта Чудакова и стала говорить о Булгакове, и этим она замкнула круг – мне стало понятно, откуда ноги растут и из-за чего все это произошло. Боже мой – она была столь компетентна, профессиональна и смела, что я вдруг стал обращать на нее внимание как на человека, который ничего не боится. Даже когда она говорила, – такое ощущение, что она стояла на какой-то стене, и допрыгнуть до нее невозможно. Боже мой, сколько она знала. Алла Боссарт о ней написала коротко: бесстрашная, неутомимая, в работе своей упорная и талантливая бесконечно, доблестная. Не знаю, кто еще из современников так полно воплощал это высокое слово… Она никогда не занималась политикой – ну, подписывала всякое, говорила всякое, критиковала Горбачева за его перестройку. Но это была такая женщина – «коня на скаку остановит, в горящую избу войдет» – наверное, это про нее. Ушла в 85 лет от ковида. Моя мама тоже ушла в 85, хотя не было никакого ковида.

Хорошую она жизнь прожила. Мы с ней знакомы не были, я видел ее пару раз в коридоре, но слушал все ее программы. Хочу сказать, что потрясающий человек. О ней ни одного никто плохого слова… Это как надо прожить жизнь со своим мнением, профессионализмом, со всем своим, рожденным внутри тебя, – для того, чтобы никто не сказал «да ладно» и не спорил. Я не представляю, как с ней о чем-то можно было спорить. Мариэтта Чудакова, удивительный человек, ушла от нас. Ковид…

Десять лет назад в «Новом издательстве» готовили юбилейный сборник М.О. Чудаковой, в который я написал эту заметку. Вывешиваю ее сегодня в ФБ, потому что такой я буду любить и помнить Мариэтту Омаровну. Светлая память!

Моя молодость протекала вдали от филологии и филологов, так что какое-то время я списывал на собственную рассеянность тот факт, что автор с одной и той же фамилией оказывался мужчиной, когда писал о Чехове, и женщиной – когда о советской литературе.

В начале 70-х, купив проездом в Душанбе книжку о Зощенко и прочитав ее уже на Памире – по месту работы в гляциологической партии, я с удивлением узнал, что знаменитый советский писатель был вовсе не эстрадным зубоскалом, как я привычно считал с чьей-то там подачи, а серьезным талантом и трагической личностью.

По прошествии нескольких лет, зная уже, кто есть кто в супружеском союзе двух замечательных ученых, я впервые слушал лекцию Чудаковой в клубе «Московское время», появившемся в перестройку. Из этого выступления я снова же с удивлением узнал, что советская литература не однородна и скучна, как было принято думать в нашем максималистском кругу, а интересна, даже когда убога, и не лишена подковерного драматизма и своих взлетов. Я помню, например, что повесть «Судьба барабанщика» исследовательница уподобила Кафке. Помню еще, что когда речь дошла до вопросов и ответов, Чудакова сказала, что мужчина, несущий на шее гирлянду добытой с боем туалетной бумаги, вряд ли способен на социальный протест.

Если бы я был наблюдательней, я бы задолго до личного и очень лестного для меня знакомства с Мариэттой Омаровной отметил одну стойкую особенность Чудаковой: решительную неприязнь к общим местам.

Она не понимает, или делает вид, что не понимает, любимых фигур речи интеллигентского общения. Скажем, на известный застольный вздох: «А что мы можем поделать, ведь от нас ничего не зависит?» Мариэтта Омаровна непременно вмешается и, испортив весь спектакль, выскажется, что именно, на ее взгляд, можно было бы предпринять, и когда вмешательство в ситуацию не лишено смысла, раз уж говорящий задается таким вопросом – будто бы вопрос не был изначально риторическим.

Интересно, что Александр Павлович Чудаков занимался Чеховым, который, сам будучи человеком чрезвычайно деятельным, иногда – героически деятельным, по большей части описывал людей, увлеченных сотрясением воздуха. У Чудаковой же, в отличие от многих чеховских персонажей, зазор между убеждением и деянием минимальный.

Я чуть было автоматически, под влиянием тех самых общих мест, не назвал такую манеру поведения мужественной, если бы мой жизненный опыт не напомнил мне, что она свойственна скорее женщинам: мужчин нередко вполне удовлетворяет гамлетовщина на мелководье.

Мы совсем не часто видимся, но при каждой встрече я узнаю о серьезных общественных делах и начинаниях Мариэтты Омаровны – и это, как говорилось в СССР, «в нагрузку» к профессии литературоведа – да еще какого!

Несколько лет назад она мимоходом сказала, что опекает детский туберкулезный санаторий на Алтае. Жена моя увлеклась Чудаковой, и на какое-то время наша квартира стала подобием вещевого склада: знакомые сносили к нам одежду б/у, одеяла и проч. для отправки на Алтай. Я слышал от рассудительных людей, что кое-что из предпринятого Чудаковой можно было бы сделать и рациональней. Допускаю. Но делает именно она – с помощью своего верного друга и «оруженосца» Андрея Мосина, в прошлом «афганца».

Когда мы виделись в последний раз, речь шла уже о лекционных поездках (причем на легковой машине!) по городам и весям страны, включая Сибирь и Дальний Восток, с грузом книг Егора Гайдара и т. п. То есть – о гражданском просвещении соотечественников наперерез СМИ, злостно плодящим лживые мифы о советской истории.

Мариэтта Омаровна – последовательный защитник 90-х годов, которые нынче люди недобросовестные или среднего ума, но с претензией, иначе как с кривой улыбкой не поминают. Это – форменная загадка! Как если бы человек поливал грязью пору своей первой влюбленности! Что за циничная радость очернять один из просветов в русском ХХ столетии, которых, вообще-то говоря, наперечет?!

Чудакову отличает нелицеприятная прямота в общении, иногда под прозрачной завесой сарказма. Вот довольно забавный случай. Я проходил таможенный досмотр в Шереметьево-2 перед полетом во Францию на католическое Рождество (для меня такие вояжи вовсе не в порядке вещей). И надо было, чтобы Мариэтта Омаровна позвонила мне именно в тот момент! Я объяснил ситуацию, извинился за отрывистость. Чудакова невозмутимо пожелала мне приятного путешествия, вскользь обронив, что наутро ей с единомышленниками предстоит участие в митинге, вполне вероятно, осложненное потасовкой с провокаторами и стычкой с ОМОНом. Примерно понятно, в каком настроении я пребывал некоторое время после этого телефонного разговора.

Страстная, требовательная и будоражащая собеседника в личном общении, Чудакова сдержанна, объективна и абсолютно корректна в научных трудах. Я сталкивался с подобным «двуличием» у стоящих поэтов – так холерик в быту может быть автором умиротворенных элегий; оказывается, та же двойственность свойственна и хорошим ученым. Мне это нравится: работа по призванию и должна наделять центром тяжести. Пребывание в окрестностях истины уравновешивает. Не говоря уже о том, что находить для разных жизненных обстоятельств уместный тон и жанр, а не дудеть в одну и ту же дуду – признак подлинной культуры.

Я рад, дорогая Мариэтта Омаровна, быть Вашим почтительным знакомым!

Продолжайте в том же духе еще долгие и долгие годы, дорогая Мариэтта Омаровна!

2011

Сегодня похороны Мариэтты Омаровны. Немыслимое сочетание слов. В конце шестидесятых, когда Мариэтта обрабатывала архив Михаила Булгакова, поступивший в Отдел рукописей Ленинской библиотеки, и приступала к первой биографии писателя, она много общалась с Еленой Сергеевной Булгаковой. И однажды сказала ей по поводу публикации в советской печати «Мастера и Маргариты»: «Вы своими слабыми женскими руками ночью выкатили огромный валун на тропу, по которой все ходят на службу. И утром все должны были делать вид, что он всегда здесь лежал».

Елене Сергеевне это сравнение очень понравилось. А мне кажется, оно и про Мариэтту. Она не только выкатила, но и сама стала таким неудобным валуном на пути всего косного, сталинского, замшелого. Маленькая и сильная, кабинетный ученый и деятельный преобразователь. Не считаться с ней было нельзя. И дальше будет нельзя. Хочется ей это сегодня пообещать.

Простите за все, Мариэтта Омаровна.

Мариэтта Омаровна сыграла в моей жизни судьбоносную роль. Это в чистом виде история о том, как один человек способен повлиять на жизнь другого.

В школьные годы я никак не могла определиться с профессией. Родители тянули в сторону своей потомственной геологии. А я просто бренчала на пианино, плавала в бассейне и читала, читала… В библиотеке давно стала своим человеком, мне разрешали брать стремянку и ползать по полкам, хотя читателей в фонды допускали неохотно. И вот однажды в конце восьмого класса я случайно выудила книгу, которая сразила меня наповал. Ничего похожего раньше мне не встречалось. Это было точнейшее попадание в какую-то очень важную личную струну. Книга называлась «Беседы об архивах», автор – Мариэтта Чудакова. Меня покорила приоткрывшаяся кухня профессионального архивиста: работа с рукописями, текстами, историческими источниками, личными архивами. А еще необычная авторская манера – серьезная и гуманная, речь знающего и очень увлеченного человека вкупе с абсолютной свободой от марксистко-ленинской нелепицы (и это в издании 1980 года). После этой книги ни о какой другой профессии окромя архивиста слышать я не хотела и мечтала об одном – побыстрее оказаться в «одном из важнейших резервуаров памяти человечества в архивах» (МЧ).

Два года уговоров ни к чему не привели – я нацелилась исключительно в Историко- архивный институт. Немедленно нашлись знакомые, которые сто раз безуспешно поступали и горячо доказывали, что попасть туда можно только за деньги. Папа намекал хотя бы на истфак университета, где у него были знакомые. Бабушка каждое утро начинала со стенаний: «Строить жизнь по какой-то книге! История, архивы – это так ненадежно и опасно». (Она знала, что говорила, семья была перепахана репрессиями.) – «Ну почему не фармацевтический?! При любой власти – гарантированный кусок хлеба».

Но я уже закусила удила. А конкурс в тогдашний МГИАИ был действительно огромный, перестроечное время – все мечтали открывать архивы. Очередь на сдачу документов вилась по всей Никольской. Но я поступила, с медалью тогда достаточно было получить «пятерку» по истории, и прекрасно сделала – учиться было необыкновенно интересно. Чего не скажешь о последующем трудоустройстве. Прожить на зарплату архивиста в девяностые было нереально, не уверена, что хоть кто-то из нашего курса остался в архиве. Нужно было идти зарабатывать, покупать квартиру и т. д.

Тем не менее я не переставала пристально следить за деятельностью МО. Юношеский ожог от «Бесед» никуда не делся. В доинтернетовскую эпоху это было сложнее, зато лучше усваивалось, тем более я всегда работала с периодикой. Читала все ее полемические статьи. В день выхода нового тома «Жени Осинкиной» первой стояла у дверей книжного магазина «Молодая гвардия». Безусловно сочувствовала и разделяла ее общественную позицию, изменила «Яблоку» и голосовала за СПС, когда МО вошла в тройку лидеров партии.

Получив в институте надежную прививку от культа личности, если кого и могла считать своим кумиром, то только Чудакову.

Поэтому когда материальные проблемы потеряли остроту, зато подкрался кризис среднего возраста, за спасением я обратилась к МО.

Что я сделала? Я написала письмо. Длинное. Смысл его был таким: Вы в ответе за того, кто в юности поверил вашей книге, оттого вопрос – нет ли у Вас для меня работы. Деньги меня не интересуют, а интересует дух, по ведомству которого у меня проходите Вы. Хочу вернуться к тому, чем мечтала заниматься.

С этим письмом я заявилась на книжную выставку-ярмарку на ВДНХ, где МО представляла сборник литературоведческих статей «Новые работы». Тогда я впервые увидела ее вживую. Выстояла очередь, взяла автограф, мы немного поговорили, и я сунула ей конверт. «Что это?» – исподлобья, сурово, как она умела, спросила МО. «Пи-и-исьмо», – проблеяла я в ответ.

А дальше… Ну, это нужно знать Мариэтту Омаровну. На следующее (!) утро в 7.30 (!) звонок. Я еще дрыхну. Беру трубку: «Говорит Чудакова». Я где стояла, там и рухнула. Произведенный эффект был таким, как если бы правоверному англичанину королева-мать позвонила. «Приходите сегодня в Музей Булгакова».

Так я стала ученым секретарем в «Нехорошей квартире», где МО была председателем Попечительского совета и курировала научную работу.

Работать с ней было непросто.

Во-первых, в силу ее крайней занятости по всем фронтам. Одновременно она трудилась над несколькими статьями, книгой и предисловием еще к чьей-то книге. Преподавала в Литературном институте. Когда нужно была что-то написать, завизировать для музея, приходилось за ней гоняться и буквально терроризировать. А она отбивалась, к примеру так: «Безымянная погибающая над ноутбуком со сломанной правой рукой» (в тот момент она писала «Егора»). Или так: «Скоро я перед Вами оправдаюсь – пришлю докладец».

С другой стороны, она постоянно придумывала разные проекты, фонтанировала идеями. Мне, в силу своей созерцательности, часто трудновато было справляться с ее напором. «Вы же моя находка!» – пинала она меня, давая очередное поручение. «Вообще-то я сама нашлась», – случалось мне огрызаться.

Она постоянно моталась по городам и весям то с книгами, то с вещами и игрушками. И только слала приветы: «Всегда Ваша, но пропадающая от дел-писаний».

Однажды один прекрасный автор и давний приятель МО обиделся на нее «за говорящее ледяное молчание», о чем поведал мне в таком же ледяном письме. Но я-то знаю – если это молчание о чем и говорит, так только о вечном цейтноте его визави. Успокаиваю, как могу. Через некоторое время Мариэтта сообщает: «Все в порядке, пали друг другу на грудь. Скоро в их края повезу книги». Бывший обиженный: «С замиранием сердца жду появления здесь МО. Страшусь и радуюсь!»

Однако в ответственный момент всегда была рядом и излучала спокойствие. Помню, как проводили самую первую международную научную конференцию «М.А. Булгаков в потоке истории XX–XXI вв.». Долго готовились, собирали и утверждали доклады. Но прямо накануне, когда были уже распечатаны программки и заказаны гостиницы, спикеры начали расползаться: двое заболели, причем один оказался в реанимации, у третьей предзащитные дела, четвертая испугалась, что недостаточно хороша для выступления, у пятой юбилей кафедры… Я впала в прострацию, близкую к коме, а МО командовала: «Оптимизма терять ни за что не будем, все образуется!» (Эту фразу я слышала от нее не раз.) В общем, так и случилось, конференция прошла прекрасно.

Она была серьезным ученым и отличным оратором. Я неизменно восхищалась методологией, точностью выбранных слов, бережной работой с источниками, когда читала ее работы; умом и памятью (какая у нее была память!), когда слушала.

Она осторожно и скрупулезно обращалась с фактами, отвергая беллетристический подход многих любителей Булгакова. В его биографии немало лакун, и спекуляция на этих белых страницах ее возмущала. Эмоциональная в жизни, в работе она старалась быть «холоднее, академичнее» (МЧ), избегать додумывания, а также моральных оценок из сегодняшнего дня.

Но это что касается науки. Во «внешней» жизни все было жарко.

«Вы ведь любите детей?» – один из ее первых вопросов. – «Ну…» – я совсем не была уверена, что люблю всех детей скопом. «Любите», – резюмировала почти с угрозой.

Подростки были ее главной неизбывной заботой. Ей справедливо казалось, что именно на их просвещение нужно бросить главные силы. Разоблачать лживый официоз, рассказывать правду об Октябрьской революции, Ленине, Сталине. Поэтому писала для них книги, составляла «полки» лучшего чтения. Организовывала мероприятия: сочинения для школьников, викторины, экскурсии. Покупала, отбирала для поездок не абстрактные «книги», а те, которые считала обязательными к прочтению и которые до маленьких библиотек точно бы никогда не добрались. Она всегда очень светло думала о будущем поколении. И, как ни странно, обязательно рядом с ней находились дети, подтверждающие ее мысли, – умные, читающие.

Вообще удивительно, что, хорошо зная жизнь, историю XX века, которую изучала профессионально, она верила в людей. И в человечество в целом, и в роль личности в истории, особенно в России. Постоянно доказывала, как важны усилия каждого человека. «По каждому из нас… поют трубы истории» (МЧ). Убеждала всех (и меня лично, видя мое скептическое отношение), что возможно изменить историко-общественную ситуацию, даже если она всем кажется неизменной. У нее было много примеров таких «одиночек», один из любимых – Сарра Житомирская, руководитель Отдела рукописей ГБЛ, ее начальник и друг, которая на четверть века создала уникальное для советской страны учреждение.

МО очень любила свою семью и друзей, помогала и, когда подступала нужда, отдавала буквально все. Даже того, что я знаю (ничтожную часть), достаточно, чтобы это утверждать.

При этом на заботу о себе времени не хватало. Для вечерних мероприятий иногда покупали угощения. Директор музея (младшая сестра, Инна, у них были очень нежные отношения) отправляла меня в «Бахетле» за пирогами с капустой – «Мариэтта любит, хоть накормим ее», но Мариэтте, как обычно, некогда было рассиживаться. В редкие счастливые моменты она пила с нами чай, обычно же после окончания лекции, концерта или открытия выставки мчалась к своим писаниям, а кусок пирога мы украдкой закидывали в ее убегающую сумку.

Очень ценила интеллект, буквально наслаждалась умными людьми и говорила им об этом, не стесняясь. Совершенно не обращая внимания, заслуженный человек или нет, с регалиями или без таковых, – если чувствовала талант или божью искру, тут же сообщала, включала в «свой круг».

В то же время ей были чужды «телячьи нежности», она часто была строга и язвительна. Со мной – строго на «вы». Когда злилась, задуманное не удавалось: «Ковалева, так шо делать будем?!» Но когда я как-то смущенно отмахнулась от ее неожиданно щедрой похвалы: «А не верить моим словам нельзя – я практически не вру. И дочери с двух лет говорила: “Прощу все, кроме вранья”».

Ценила хорошую шутку, но не любила насмешек и злого «поддразнивания», как она это определяла.

Бывала горяча, потому что живая. Однажды сошлась в споре с одной ученой дамой (имена боюсь называть) по поводу эпизода из булгаковской юности. Только пух и перья летали по коридорам! Я спряталась на коммунальной кухне квартиры 50, боясь попасть под раздачу. Тем более, именно я эту даму и пригласила. Потом помирились.

Она была действительно уникальным, штучным человеком. Тормошила людей, вытаскивала из состояния привычной обреченности «а что мы можем». Многое, к сожалению, не удавалось в силу постоянных препон – чиновничьих, человечьих.

У нее было много врагов и недоброжелателей. Понятно, что у любого яркого и активного человека их много. Я уж не говорю про политических оппонентов, имя им легион, но и в филологической среде. Окунувшись в булгаковский мир, я была поражена, какие там бушуют страсти. Относительно трактовки творчества, оценки биографических деталей, обладания документами и мемориальными вещами. Люди, считавшие себя рафинированными эстетами, делали и говорили отвратительные вещи. Но она им не сдавалась. Умела отсечь эмоции, чтобы продолжать делать то, что считала необходимым.

У нас было два довольно откровенных разговора о смерти. Первый раз – когда я была несчастливо влюблена, расставалась и дала ей почитать пару своих мрачных текстов и стишков. Она все это упадничество раскритиковала (ясное дело). О себе сказала, что смерти не боится, готова к ней, вот только любимая дочь… Другой раз – когда скоропостижно умерла моя младшая сестра. Ее слова, на первый взгляд совсем не утешительные, мне тогда очень помогли.

Я не знаю, в чем она черпала свою энергию. У нее как будто специальные часы тикали: надо спешить, надо успевать, не спать.

Одной из последних ее работ стали «Рассказы про Россию» для детей, и, как любому автору, ей важна была обратная связь. Я прочитала сборник сначала сама, потом с одиннадцатилетним ребенком. Он – наиважнейший, такого рода детских книг, разбирающихся с нашей сплошь мифологизированной историей, просто не существует! Но все-таки современным подросткам необходимо давать много пояснений. Поэтому мы читали вслух, разбирая каждую главу. И я собиралась подробно отчитаться. Не просто формально (понравилось), а отмечая сложные места, но все откладывала, ленилась. Думала, вот буду поздравлять с 85-летием, и тогда…

Ничего откладывать нельзя. Мариэтта это понимала лучше всех.

«Время-то не безразмерное», – написала она в серии «Не для взрослых». Не безразмерное. Но смогло вместить в себя целую планету под именем Мариэтта Чудакова.

Я много раз все это рассказывала и писала. Но не все же обязаны меня слушать и читать, так что на всякий случай повторю.

Дело было в самом что ни на есть 1984 году. Я училась в аспирантуре Литинститута, выбрав для диссертации озорную тему – про обэриутов – по совету моего тогдашнего мужа Егора Радова: как-то, еще до всякой аспирантуры, мы с ним сидели и говорили о том, что я буду делать со всеми своими пятерками (Литинститут – контора не самая академическая, отличницей там быть несложно, особенно с моими амбициями). И о чем можно, если что, написать диссертацию, без необходимости защищать. «Напиши про Введенского», – пошутил Егор. Мы тогда как раз были без ума от «ардисовского» Введенского в исполнении Мейлаха и Эрля, там/самиздат, наизусть и до дыр. Совиные же крыла простерлись уже до такой степени, что ни о какой возможности просвета речи не было, и это было даже как-то весело.

В смысле «наук ученье изучать» Литинститут был не очень, зато по части фронды под партой, особенно на общем тогдашнем фоне, – впереди планеты всей. Как максимум получишь нагоняй от местного Брежнева – ректора В.Ф. Пименова, но и он, кажется, смотрел на все сквозь пальцы, тем более, как поговаривали, лично им командовала красавица и умница Инна Люциановна Вишневская, ведущая семинара драматургии. Он даже внешне похож был на Брежнева – такой же чернобровый красавец-функционер довоенного разлива. В целом, говоря словами того же поэта, «он был нестрашный». Например, знаменитая история, когда после радовского рассказа про моржиху (прототипом которой выступила его няня Ульяна Андреевна, к которой мы все очень тепло относились) кто-то стукнул на Егора, Пименов вызвал его на ковер и стал вменять «порнографию». Егор отпирался: я, мол, порнографию не пишу. – «Ну у вас же мальчик живет с рыбой?!» – сказал Владимир Федорович. Фраза передавалась из уст в уста и неизменно радовала.

Поступить в аспирантуру оказалось легче легкого. И там меня поначалу никто не трогал, тем более что я хитрила с названием: в заявке (или как ее там) назвала тему «Поэзия 20-х годов», потом уточнила: «Николай Заболоцкий и его литературное окружение». Что-то кусочками писала, типа: «Заболоцкий и Рабле», «Заболоцкий и лубок». На советской кафедре подвизались разной степени пузатости дядечки с поросшими шерстью ушами: один всю жизнь занимался Шолоховым, другой Горьким, третий Фадеевым, в лучшем случае – Маяковским. Кто такие обэриуты, знать не знали, относились ко мне беззлобно. Однажды кто-то ляпнул: «а у них уже есть литература?» – приняв это за название экзотической народности, а доцент Власенко, блокируя меня брюхом в узком коридоре, расплывался в улыбке: «обериуточка наша!». Постепенно, однако, стало ясно, что без научного руководителя меня все равно скоро выгонят. А найти в тогдашней Москве доктора филологических наук, тем более по специальности «советская литература», который взялся бы за такую стремную тему, оказалось практически невозможно. Несмотря на все знакомства родителей и прочее «литературное окружение» – шарахались как черт от ладана, только что пальцем у виска не крутили. Внезапная помощь пришла от Константина Кедрова. Он у нас читал «фольклор» и отвечал за фронду: под видом фольклора протаскивал продвинутые теории от Фрейда до Флоренского, любил Хлебникова, писал авангардные стихи, приглашал нас к себе в гости, продвигал и подкармливал молодых поэтов Парщикова, Жданова, Еременко и других, пытаясь сколотить из них поэтическое движение «метаметафористов». С ним можно было говорить без скидок и умолчаний. Вот он-то на очередной мой отчаянный вопрос и ответил, что да, знает одного приличного доктора наук, и тут же дал мне его телефон. (Они, как сообщила мне только что Маша, незадолго до того познакомились и подружились то ли в Коктебеле, то ли еще на каком-то писательском отдыхе; в одном из альбомов у Александра Павловича есть фотографии Кедрова и его жены Елены Кацюбы.)

Живо помню мерзлый зимний вечер, темноту за окном, у которого стоял на тумбочке наш немного замурзанный сливочно-белый телефон, и дружелюбный голос в трубке: «Да, но я занимаюсь, в общем-то, девятнадцатым веком, Чеховым… – (сердце мое упало), – так что вам скорее к моей жене». Тут же трубку взяла Мариэтта Омаровна – и мгновенно, без всяких раздумий, решительно согласилась. Я была совершенно поражена.

Не знаю, кстати, были ли у нее до меня аспиранты. В любом случае она сразу отнеслась к этому делу и лично ко мне очень серьезно и ответственно, тем самым отрезав пути к отступлению: я поняла, что шутки кончились, на шару протусоваться не получится.

Так эта женщина с чудным диковинным именем стала моим научным – или, как она говаривала, художественным – руководителем. Она безусловно, видела, что я не слишком подхожу на роль кабинетного ученого, и, как сейчас понимаю, тем более ценила мои движения в эту сторону. Вообще, похоже, она нередко брала под свою опеку как раз таких, не вполне кондиционных ребят, которые без ее помощи вряд ли вскарабкались бы на филологические высоты. Или это мы ее выбирали? Во всяком случае, уже сейчас, когда мы подружились с Машей Чудаковой, она сообщила мне, что мама приводила меня ей в пример: «вот видишь, Аня хоть и дурит, а дело делает». Лестный отзыв. Я стала ездить к ней с кусками будущей книжки (слово «диссертация» до сих пор без смеха применять к себе отказываюсь), и у нас случались интересные беседы, отчасти зафиксированные.

Вот запись из моего дневника того времени. Я, правда, ее уже публиковала в приложении к своей книжке «Проблема смешного» (диссертация, статьи, фрагменты дневников), но мне кажется, здесь она будет к месту.

7 июня 1985. Вчера вечером у Чудаковой масса удовольствия. Я, при своей полной академической несостоятельности, блещу майкой Green Apple (мама в ужасе) и умением гнать телеги. Битый час мы обсуждали проблему, стоит или не стоит ее какой-то подруге сниматься таксистом, который младше ее на 10 лет и притом мингрел. В качестве свойской богемной герлы я куда свободнее себя чувствую, чем в качестве автора бестолковых писулек о людях, ногтя которых я не стою; Мариэтта тонко подкалывала меня: «хорошо, что вы залезли в гущу… но не надо сидеть там и хлюпать, в этой гуще, больше анализа»; «вам следовало бы перечитать (ха-ха!) формалистов, если вы не считаете их безнадежно устаревшими»; «у нас, слава богу, хватает людей, которые тонко понимают текст, этого недостаточно; “вот, какая я тонкая”, – это недостаточно для диссертации…» Моя беспомощная статейка насчет Олейникова подверглась критике по линии отделения биографии от художественного наследия, фактов от текста; по этому поводу я сбивчиво бормотала что-то следующее:

– В случае с Олейниковым все особенно сложно, так как его стихи как бы претендуют на неотделимость от быта, это все окололитературные жанры, якобы привязанные к ситуации (послания, застольные стихи, стихи на случай, записки и т. д.), якобы следующие за реальностью, на самом деле эта связь фиктивна, фиктивны как чувства, так и события, которые якобы служат толчком к стихотворчеству. С другой стороны, само поведение Олейникова в быту тоже было как бы фиктивным, это был человек-image, причем такое ощущение, что превращение произошло внезапно (М. Ч.: «Ударился оземь и стал писаным красавцем»). Вот-вот. Его, по выражению Кьеркегора, «не было», он «отсутствовал» – не только в своих произведениях, но и в самом себе.

М. Ч.: – Пантелеев в свое время расказывал мне, что Олейников, кажется, пристукнул потом своего отца (который выдал его белым). Пантелеев говорил: Это был человек бездн, за ним стояло какое-то очень страшное прошлое.

Я: – Раз он отсутствовал и в стихах, и в быту, где же он был? Л. Гинзбург считает, что в этих «вечных» словах, заключенных в пародийный контекст (поэт, любовь, смерть и т. д.) Но так ли это? – и т. д.

Сейчас еще придумала следующее: Олейников превратился в image, причем image негативный, целиком построенный на автоэпатаже (выражение Флейшмана). <…>

Когда произошло «превращение» и куда девался Ол<ейников>-человек? вот вопрос. (Но, честно говоря, не совсем по теме).

Все надо переписать ПОЛНОСТЬЮ. Я перекушала мемуаров и впала в «Жизнь замечательных людей».

М. Ч.: – Хармс иногда совершал действительно необъяснимые поступки. Например, Харджиев рассказывал мне, как, когда он приезжал к Хармсу в Ленинград, Хармс настаивал, чтобы он спал в той же комнате, что и они с женой: «А то я обижусь». Это действительно совершенно непонятно…

М. Ч.: – Вообще, Аня, я уважаю вас еще и за то, что вы смело берете проблему смерти. Правда, посмотрите в философском словаре статью П. Гайденко «Смерть». Там отмечено, что проблема смерти не является онтологической для марксистской философии. Впервые это я отметила в своем Эф<ф>енди Капиевиче [ее книга о Капиеве в ЖЗЛ], а вот она тоже, молодец. Так что вас могут за это зацепить.

– А что я, я иду за текстом. Я не занимаюсь же марксистской философией.

– Да. Что касается меня, я уже давно, в 60-е годы, зареклась писать о смерти. Тогда все склоняли это, все кому не лень, разменивали, это тоже было тошно.

Я: – Просто они заклинали свой страх, боролись с собственными комплексами.

М. Ч.: – Да. Так же, как потом, уже позже, зареклась употреблять слова «моральный», «духовный», «нравственный», а еще прежде – «реализм» и особенно «историзм»… (Я ушла от нее в час ночи).

Конец фрагмента. Поясню, что ярко-красная футболка с ярко-зеленым, «вырви глаз», логотипом Green Apple Books, книжного магазина в Сан-Франциско, была получена в подарок от американца, с которым мы случайно познакомились и разговорились на Пушке он работал в этом магазине (увы, знакомство не имело продолжения); она вызывала изумление прохожих, раздражение мамы, восторг и зависть друзей, но через год была оттяпана поносить Аркашей Гуру – конечно же, безвозвратно. «Перечитать» формалистов – подчеркнуто не без умысла; то ли Мариэтте Омаровне в голову не приходило, то ли она из милосердия не показывала виду, что поняла: формалистов я тогда знала только понаслышке, из Тынянова читала разве что «Кюхлю» да «Пушкина» и ловко прикрывала природной бойкостью и сообразительностью непростительные пробелы в образовании. Потом я, конечно же, прочла, восхитилась, взяла на вооружение, – и всю свою дальнейшую деятельность по работе с текстами поставила на этот безоговорочный фундамент. Саша Закуренко пишет, что Мариэтта прочила его, через поколение (т. е. себя), во внуки формалистов; припоминаю, что похожий разговор был и со мной. У нее, несомненно, был огромный педагогический талант, и в других обстоятельствах вокруг нее образовалась бы целая филологическая школа, но «судьбе было угодно» сделать из нее одинокого воина- подвижника.

С названием она мне тоже помогла. Говорит: «просто “про обэриутов” нельзя, надо обозначить проблему». Ну, поскольку мне тогда (да и сейчас, в общем-то) было главным образом смешно, я и обозначила: «Проблема смешного». И потом всю первую главу посвятила обоснованию термина «смешное», правомерного (якобы) при разговоре о маргинальных явлениях, в противовес термину «комическое», который применяется к произведениям так называемого искусства. Получилось, по-моему, смешно. И Мариэтта Омаровна, человек серьезный, но с прекрасным чувством смешного, не возражала.

Еще один важный момент. В первом куске, который я ей принесла, еще были элементы, так сказать, журнального «художественного литературоведения», которого я начиталась в юности, всяческое красное словцо, в частности, многоточия. Мариэтта Омаровна за несколько секунд объяснила мне, почему это недопустимо. «Многоточие, – сказала она, знак неясности мысли». Уж не знаю, сама она это сформулировала или процитировала кого- то, но точнее не скажешь. С тех пор я этот знак искореняю, где только могу. И если возникает желание его поставить, сразу проверяю: не неясна ли мне собственная мысль, и пытаюсь по мере сил прояснить.

Но главное, – она спросила, какими я пользуюсь текстами. О, это у меня было: тот самый двухтомник Введенского (полуслепой четвертый ксерокс на голубоватой рыхлой бумаге), а также так называемый «абрамкинский» Хармс (машинописный самиздатский сборник), еще в десятом классе попавший ко мне от старшей сестры, и непонятного происхождения машинопись пары десятков стихотворений Олейникова. Как Валерий Абрамкин, так и Михаил Мейлах в тот момент находились в местах лишения свободы, упоминать их не рекомендовалось. Единственный официальный источник – собрание стихотворений Заболоцкого, плюс успевшие проскользнуть в печать в годы оттепели воспоминания современников о странных непонятных «чудаках» и крайне малочисленные публикации их произведений в специальных, малотиражных или периферийных изданиях. («Детские» Хармс и Введенский в расчет не брались.)

– Это не годится, – сказала Чудакова. – Надо ехать в архив.

И я с изумлением узнала, что Хармс и Введенский практически целиком хранятся в Публичной библиотеке в Ленинграде, в составе архива Я.С. Друскина, которым, собственно, публикаторы и пользовались, пока он еще не был сдан в библиотеку, при жизни Друскина (а умер он совсем недавно, в 1980 году). Архив еще недоразобран, но попасть туда можно.

– А меня туда пустят? – усомнилась я.

– Пустят, – сказала Мариэтта Омаровна уверенно.

Разборкой и описанием архива Друскина занимался В.Н. Сажин, которому Чудакова меня и рекомендовала (следовало, правда, еще подготовить какие-то официальные бумаги от института, но это было делом техники и времени). Так с ее помощью осенью 1985 года я впервые попала в настоящий рукописный архив, и с тех пор в Фонде 1232 РНБ им. М.Е. Салтыкова-Щедрина во многих листах пользования моя фамилия значится первой, в крайнем случае второй после Ж.-Ф. Жаккара, швейцарского исследователя, с которым мы потом познакомились и подружились. Пустили меня, правда, не с первого раза, а в Пушкинский Дом тогда, в 80-х, и вовсе не пустили, но тут это не важно. А важно то, что меня, как щенка в воду, буквально бросили прямо в серьезную взрослую работу с текстами, причем никому, кроме нескольких посвященных, не известными. Ничего не оставалось, как самостоятельно учиться во всем этом плавать.

Мариэтта Омаровна очень внимательно и пристрастно читала все, что я ей приносила, давала советы, делала пометки на полях (черновики с пометами у меня сохранились). Носить написанные куски на кафедру, как требовалось от аспирантов, было нельзя – меня тут же выперли бы. Поэтому диссертацию я писала так же, как мы читали на первых курсах Ерофеева и Кьеркегора – под партой, и не сомневалась, что там она, под партой, и останется. А вот Чудакова, напротив, была полна оптимизма:

– Все только и ждут, когда махнут рукой и скажут: «МОЖНО!» – (размашистый жест сплеча). – А у вас уже диссертация написана!

Насчет марксистской философии тоже был разговор. Известно, что сама она первую книгу писала в стол и гордилась, что в библиографии нет ни одной «марксистско-ленинской» позиции. Но мне она, кажется, такой судьбы не желала. Во всяком случае, когда (не зная о ней этих фактов) я устроила ровно то же самое (у меня была одна-единственная цитата из Гегеля, а вместо классиков марксизма в теоретической части – выпендрежные три кита: Кьеркегор, Витгенштейн и Ортега-и-Гассет), она в последний момент спросила, как-то без нажима, в скобках (может, с подачи моей мамы? вот не знаю): не хочу ли я хотя бы просто вставить в библиографию какие-то положенные фамилии? можно даже в тексте не цитировать, просто для отмазки… Но я гордо отказалась: у меня ведь не было цели защищаться и вливаться в ряды советских кандидатов наук. И она (мне кажется, с облегчением) не стала настаивать.

Постепенно веселая свободная жизнь стала перевешивать. Мне уже совершенно не хотелось писать диссертацию, даже интересную. Как-то весной 1986 года я приперлась на заседание кафедры – и заснула, потому что черт его знает, чем я ночью занималась, а тут было тепло и скучно. И слышу сквозь сон (честное слово, все так и было – момент очень драматичный, театральный даже), как в общий бубнеж вплетается моя фамилия: кто-то из дядечек говорит, что вот Герасимова плохо занимается, заседания пропускает, куски на обсуждение не приносит, и, наверное, пора поставить вопрос о ее отчислении.

И тут – ей-Богу, так все и было! – распахивается дверь, и врывается, как вихрь, маленькая яростная Чудакова. Даже сейчас, хоть я уже наизусть знаю всю эту историю, мурашки по коже бегут, когда печатаю и перечитываю эти слова. И буквально кричит на этих дядечек – я аж проснулась:

– У вас единственная нормальная аспирантка пишет нормальную диссертацию, а вы ее выгонять собрались! Вы что, с ума сошли?

И представьте себе – они ее почему-то испугались и послушались. Это, конечно, тоже налагало ответственность. В меня так верят, а я не оправдаю? Некрасиво!

Тут, видимо, пора поставить пластинку «Без ноги», среди своих заезженную, но большинству читателей этой книги, полагаю, не известную. Летом 1986 года я уже рвалась в облака, как наполненный гелием шарик. Роль хорошей девочки, аспирантки и молодой матери, мне окончательно осточертела, хотелось орать песни под забором и шляться по дорогам, но, как сказано у меня в дневнике – «не могу же я предать Введенского ради клевой жизни!» В этом полуразодранном состоянии я приехала на дачу, где в тот момент находились мои родители с моим четырехлетним сыном (они еще работали на работе, и мы сменяли друг друга). Необходимо было написать введение к уже готовой диссертации которая, к слову сказать, получилась вдвое толще, чем положено, 250 страниц, в частности, потому, что я обильно цитировала тексты, не запрещенные только потому, что практически неизвестные – мне казалось, что это главная моя миссия, ведь диссертация (в случае успешной защиты) будет лежать в библиотеке, где каждый сможет с ней ознакомиться. Писать введение, как многие знают, занятие весьма занудное, особенно если вы шарик с гелием. С сожалением оторвавшись от «клевой жизни», я мрачно примчалась на дачу и тут же, для утешения, побежала купаться на озеро, – естественно, босиком. И, конечно, налетела на бугрящийся из тропинки корень (он и по сей день там торчит), и мизинец правой ноги встал перпендикулярно вбок. Было очень больно. Ступня мгновенно опухла, я, матерясь, допрыгала на одной ноге до дачи (примерно километр), папа посадил в меня в машину, отвез в Загорск в травмпункт, палец одним щелчком поставили на место, загипсовали ногу до колена (!), папа купил мне в аптеке тяжеленные металлические костыли за пять рублей (они до сих пор хранятся на балконе), пришлось неделю сидеть на даче и писать это чертово Введение. Надо сказать, что я его таки-да написала. Более того: необходимость показать его Мариэтте Омаровне была достаточным поводом для того, чтоб меня опять отпустили в город, где костыли и гипс оказались никаким не препятствием для продолжения банкета. Но и к Мариэтте Омаровне в Беляево я все же заявилась: в зеленых, отрезанных до колена штанах, в безразмерной мужской дурдомовской рубахе, подаренной кем-то из друзей, на костылях, – и с пачкой бумаги, исписанной бойким полупечатным почерком; мне казалось, что это очень стильно и по-американски, да и печатать на машинке с загипсованной ногой, наверное, было затруднительно.

Мариэтта Омаровна приняла меня совершенно невозмутимо – не такого еще навидалась от дикой шестидесятной богемы, подумала я и еще больше ее зауважала. Спокойно взяла мои мятые бумажки и говорит:

– Был у меня один друг, тоже начал в какой-то момент писать печатными буквами. Он потом с ума сошел.

Ну, этого вы от меня не дождетесь, подумала я. И была права: несмотря на все старания, голова у меня оказалась чрезвычайно крепкая. И диссертацию, несмотря ни на что, дописала. И она даже была рекомендована к защите – в Литинституте нет спецсовета, и у нас была возможна только «предзащита» – чтобы защищаться потом в другом вузе, например, в МГУ. Что и произошло весьма триумфально, но только через три года; за три года, пока она гордо лежала «в столе», ситуация в стране и в отечественной филологии кардинально изменилась, и стало «МОЖНО!» (а у меня уже диссертация написана). С этой «предзащитой» связана моя самая любимая история – Чудакова ее тоже помнила и неоднократно рассказывала.

Как-то, гуляя с ребенком, я нашла в песочнице (не в нашем дворе, а в соседнем, глубже в квартал) пластмассовую вампирскую челюсть с клыками. Это сейчас таких хэллоуинских приблуд валом, а по тем временам – редкость, ценная находка. Поэтому, преодолевая легкую брезгливость, я ее принесла домой, вымыла с мылом, обдала кипятком, – и предмет был готов к употреблению. Я засунула его в рот (надевается, довольно удобно, сверху на ваши собственные зубы) и радостно пугала всех подряд – однокашников, детей, прохожих. Приперлась в этой челюсти, с очередным написанным куском (в зубах – зачеркнуто) к Мариэтте Омаровне. Она, противу ожиданий, очень обрадовалась. Говорит:

– Надо и мне такую же. Представляете себе – идет защита, и тут вы открываете рот и показываете всем эту челюсть. Все возмущены, смотрят на меня – и тут я открываю рот, и у меня такая же!

Посмеялись. А через год или полтора – Литинститут, актовый зал, предзащита, сидят наши ученые мужи, я сгруппировалась, выступаю как следует, произношу заранее заготовленную благородную эпохальную речь насчет того, что не собираюсь быть кандидатом наук, просто хотелось написать такую книгу, и спасибо, мол, что дали мне это дело довести до конца. Смотрю на Мариэтту – а она приоткрывает рот и зубками эдак щелк- щелк, на манер кавказской пленницы. Запомнила! Ох, я тогда «многое поняла».

Активный образ жизни, путешествия, походы, лыжи – обо всем этом я узнала только позже, но это чувствовалось: напор, всепобеждающий вектор как основа личности. Сходятся противоположности, а мы в чем-то были очень похожи (вплоть до открытой форточки и пирогов с капустой), Боливар вряд ли выдержал бы двоих. Кроме того, несмотря на настойчивую демократичность по отношению к младшим, я всегда испытываю пиетет по отношению к старшим «по званию», соблюдаю субординацию, иногда себе в ущерб, но тут ничего не поделаешь. Так что, к сожалению, близко дружить мы не стали. Могли завязаться более тесные академические отношения, но и этого не случилось, несмотря на то, что ее взяли на работу в Литинститут, – я как раз тогда от этого Литинститута и вообще от литературной работы бежала на вольную волю.

Припоминаю, что моя мама, Белла Иосифовна Залесская, в последние свои годы рассказывала, что взяли Мариэтту туда не без ее участия: то ли посоветовала, то ли слово замолвила. Мама много лет работала в Союзе писателей консультантом по литовской литературе и была в дружеских отношениях с нашим проректором Евгением Юрьевичем Сидоровым, тайным и деятельным вольнодумцем при заскорузлом Пименове. Как бы то ни было, мама с Мариэттой друг друга поддерживали и одобряли. Можно только представить себе, какие телефонные беседы о моей пошатнувшейся судьбе вели эти две железные леди, пока я бороздила землю и космос в физических и химических путешествиях. Через некоторое время, однако, шарик удалось притянуть за веревочку назад, я вернулась к так называемой нормальной жизни, и впереди неизбежно замаячила защита, еще несколько лет назад казавшаяся невозможной. Ну и жалко, конечно, было бы совсем скидывать со счетов такую интересную работу, да и амбиции пальцем не размажешь. Помню, как Мариэтта Омаровна сказала мне по телефону: «и передайте привет своему мужу, который привел вас в христианский вид». Здесь все было хорошо: и сведения о роли мужа (уже не Егора, второго), явно от мамы, и оценка этой роли, явно не феминистическая, и намек на положительное отношение к христианству, и иронически-архаичное выражение «христианский вид» вместо привычного «божеский». Мне вообще нравится, когда сильная самостоятельная женщина признает главенствующую позицию мужчины, я и в себе это культивирую (не всегда успешно), а тут оказалось, что мой художественный руководитель тоже из наших. Кстати, из того же дневника я с изумлением узнала, что кто-то тогда же назвал меня «самой умной красавицей после Маргариты Наваррской и Мариэтты Чудаковой». Устно и, что особенно ценно, за глаза. Обсуждать правомерность этого титула не буду, но и скромничать глупо, – говоря словами самой М.О., «считайте меня похвальбушкой».

С ее же помощью, кстати, этот домострой (сопровождавшийся нешуточными успехами в стремительно распространявшемся повальном обэриутоведении) и закончился. Летом 1994 года меня взяли на Тыняновские чтения в Резекне. Кроме прочего, это был законный повод свалить из опостылевшего (во многом благодаря этому самому мужу, который не справился с классической ролью, которую на себя взвалил) дома опять-таки на волю. Интересно стало уже в поезде, где уважаемые филологи устроили столь любезный моему тогдашнему сердцу дым коромыслом. В Резекне, тихом заштатном городке, безлюдной весенней ночью – сейчас или никогда! – я бросилась гулять с одним молодым филологом и быстро догулялась до бешеного романа, выудившего меня, как рыбку, из тупикового брака, и, как результат обратно в пение песен и всяческую веселую жизнь.

Так что, выходит, опять Мариэтта Омаровна сыграла в моей жизни судьбоносную роль.

Из тех чтений я, кроме этого молодого человека и себя лично, почти ничего не помню, разве что замечательный момент, связанный с Александром Павловичем Чудаковым, с которым мы раньше, кажется, лично знакомы не были. Он огорошил меня вопросом: «А вы знаете, почему военные так долго живут?» Я, разумеется, не знала. Оказалось – не мучаются выбором: приказ есть приказ. «Нет ничего губительнее для личности, чем возможность выбора, – сказал Александр Павлович. – Поэтому, когда я вижу водоем, то, не раздумывая, тут же в нем купаюсь». Очень близкая мне постановка вопроса, тем более что так всегда поступал мой папа. И мы в чем попало полезли купаться в холодное местное озеро. Этот постулат Александра Павловича Чудакова я хорошо запомнила и часто цитирую.

Больше меня на Тыняновские чтения не приглашали, да я и не рвалась. Правда, позже довелось участвовать в одном из Тыняновских сборников – с занятным (как мне кажется) сообщением о параллелях между Хармсом и немецким комиком Карлом Фалентином, хотя прямых указаний на то, что Хармс был знаком с его фильмами и скетчами, нет. Но подготовка этого сборника длилась так долго и – честно говоря – нудно, и текст надо было так скрупулезно выверять в соответствии с научными стандартами, что я потеряла к нему всякий интерес. В то время можно было уже публиковать любые тексты где угодно, и научное крохоборство казалось мне чем-то избыточным, странной анахроничной игрой.

Из филологии меня унесло – я надеялась, что навсегда.

В 1996 году над сквотом в Булгаковском доме на Садовой («Булхаус» или «Биса» – с ударением на «а», от «302-бис») нависла угроза. То было время перераспределения недвижимости, и многие хорошие старые дома в центре пустовали, уже выселенные и купленные, но еще не прибранные к рукам. В этом смысле Москва начала 90-х была не хуже какого-нибудь Берлина: в «ничейных» квартирах поселялась маргинальная публика художники, музыканты, «неформалы» всех мастей; устраивали там неофициальные студии, мастерские, выставки, вели бурную молодежную, а порой и просто тихую семейную жизнь. «На Бисах» был сквотирован целый подъезд, не во дворе, где «нехорошая квартира» и сейчас музей (даже два), а со стороны Садового кольца, первый слева. Попав туда в начале 90-х после какой-то выставки, я обнаружила, что в каждой квартире живут какие-нибудь мои друзья из прошлой или позапрошлой жизни, и стала ходить в гости чуть ли не каждый день. Самую козырную квартиру на третьем этаже занимал мой старинный приятель, музыкант и художник, с красавицей женой и кучей друзей. Когда-то она принадлежала хозяину дома, табачному фабриканту, и была богато отделана в стиле модерн: штофные обои, лепнина, изящные дверные и оконные ручки и так далее. Все это, правда, потертое, облупившееся, но целое, в сочетании с авангардной живописью и множеством изобретательно сочетающихся предметов неизвестного назначения (да еще под аккомпанемент гнездившихся там живых музыкантов с гитарами и барабанами) производило сильное впечатление. (В сети можно найти обрывки видеозаписей из этой квартиры.) Но тут новый русский капитализм окреп, встал на ножки, отрастил загребущие ручки, заточил зубки на все, что плохо лежит, и ребят стали выгонять. Ясное дело, удивительные интерьеры должны были (как и в аналогичных случаях в Берлине) пойти под нож. Хотелось что-то сохранить, желательно вкупе с неповторимым человеческим материалом, и я привлекла, как мне казалось, бронебойную силу в лице Мариэтты Омаровны. В дневнике есть запись о встрече гигантов. Хозяин квартиры, красивый эффектный чувак, стал привычно рассказывать историю создания сквота: что здесь было все замусорено, загажено, «и тут пришли молодые люди, с молодыми руками, которые они не боялись запачкать по локоть…» «Надеюсь, не в крови», – заметила Чудакова, и эффект был несколько смазан. Надо сказать, что даже ее деятельное участие не спасло дом от зачистки, и вскоре всю красоту уничтожил русский евроремонт, бессмысленный и беспощадный.

В последние годы мы пересекались редко. Когда у меня выходили книжки, как мне казалось, достойные ее внимания, я пыталась ей их как-то предъявить, – например, «Метелингу» (переводы из Томаса Венцловы) или «Проблему смешного» (та самая смешная диссертация плюс еще много чего). Книжки она брала охотно, но читать отказывалась – времени не было, что вполне понятно. Хотела сразу много экземпляров, чтобы возить и раздавать их по дальним губерниям вместе с остальной гуманитарной (в прямом смысле слова – здесь оно как раз уместно) помощью. Так я узнала о ее удивительных путешествиях по стране – и, хоть я сама постоянно колесила с концертами и чтениями, даже захотелось составить ей компанию. Правда, я не люблю долго ехать на легковой машине, а вот у нее как- то получалось. Этот ее трудовой подвиг считаю очень почетным и полезным.

Мне, правда, не всегда понятны были ее политические пристрастия, и как-то в телефонном разговоре я задала ей осторожный вопрос, практически процитировав вопрос ко мне М.Л. Гаспарова. Он ведь согласился тогда, в 1989-м, быть оппонентом на моей защите и, прочитав мою писанину, спросил, взглянув сверху вниз сквозь огромные очки: «Вы это серьезно?» «Конечно, нет», – отвечала я честно. «А, ну тогда ладно», – сказал Михаил Леонович. Тут вышло совсем наоборот: я получила такую отповедь, что больше не высовывалась и на всякий случай вообще не отсвечивала.

А один был смешной разговор, – когда мы с Мариэттой Омаровной вдруг одновременно оказались в Америке двенадцать лет назад. Кто-то из тамошних литературных друзей сообщил мне об этом, дал ее местный номер, и мне почему-то очень захотелось ей позвонить. Помню обстоятельства: прозрачный (весной или осенью?) лесок или парк; год помню точно – у меня как раз родился внук, о чем я не преминула сообщить. «И вы что, не кормите?!» – возмущенно воскликнула она: то ли недослышала, то ли (скорее всего) не могла себе представить, что у меня, по ее понятиям совсем юной, может родиться кто-то, кроме сына, и кормить его мне не надо. Насилу объяснила. Мы обе были слегка смущены.

Между прочим, когда я презентовала книжку «Проблема смешного. Вокруг ОБЭРИУ и не только», Мариэтта Омаровна откликнулась на мой призыв, пришла в Зверевский центр и выступила, и мы на пару с ней травили байки про наше общее прошлое. По-моему, никто не снимал, очень жаль. Уже после этого я внезапно, по постороннему поводу, сдружилась с Машей, так что новости про Мариэтту стала узнавать от нее. И когда Мариэтта ушла в жесткий карантин и вознамерилась пересидеть пандемию, а заодно дописать все, что хотелось дописать – я как-то сразу почуяла, что добром не кончится. Нельзя таких людей держать взаперти.

И еще одну вещь добавлю, уже вдогонку улетающей в печать книге. Может, я и не уполномочена об этом писать, но Маша не написала, и я ее хорошо понимаю. (Вообще то, что Маша делала вместе со мной эту книгу, – я считаю, с ее стороны подвиг, вполне достойный ее родителей.) Мариэтта Омаровна очень не хотела в больницу. Увезти смогли только потому, что она уже обессилела. И вот там, в «Коммунарке», пока не началось все вот это – кислород, искусственная кома – у нее была медсестра (или скорее лечащий врач) с небывалым именем Небия. И эта почти небесная уже сестра говорила Маше: «мы ее так все полюбили, она нам столько интересного рассказывает, какая у нее речь!..» Ладно дальнобойщики бастующие – ты попробуй в палате смертников сохрани лицо.

Хватит, наверное, писать, и так уже много получилось.

Я очень люблю ее и скучаю по ней.

А у меня она почему-то стоит в глазах на похоронах Гайдара. Зима, холодно, да еще и метет временами; и километровая очередь к прощанию вдоль больничного забора. И М.О., безуспешно пытающаяся прикрыть свой чудесный букет роз полой полушубочка… Виделись- то с ней много раз, все по книжным делам, разумеется – а запомнилось вот это. И до слёз.

Мариэтта Чудакова умерла. Ковид. Замечательный человек, писатель, литературовед, общественный деятель. Все больше чувствуется разреженность среды. Вакуум образуется, воздуха не хватает, когда такие люди уходят.

В 1994 году она нас, «молодых», позвала на встречу Бориса Ельцина с творческой интеллигенцией, а несколько лет спустя, на съезде «Выбора России», откуда я писал репортаж для «Русской мысли», Игорь Сошников из Петербурга в сердцах назвал ее всероссийской тетенькой (они спорили о том, вставать в оппозицию к Ельцину или нет). Я оставил эту цитату в прямой речи, а через пару дней мне позвонила Арина Гинзбург: «Миша, вы хотите, чтобы мы с Аликом развелись, или вы оба собираетесь меня с подругой поссорить?! Я три раза эту вашу “тетеньку” вычеркивала, а он, хулиган, ее обратно вставляет!» Давно уже нет Алика, умер Игорь Сошников, летом ушла Арина. С той встречи 1994 года, где рядом с Ельциным сидели Мариэтта Омаровна и Дмитрий Сергеевич Лихачев, теперь остались, по-моему, только мы, «молодежь». Будем помнить.

(Перевела с итальянского Маша Чудакова)

Последняя наша встреча с Мариэттой Чудаковой произошла в 2012 году. Она приехала в Милан на машине 29 апреля с Андреем, верным своим водителем, внушительным молодым человеком, бывшим «афганцем», c которым Мариэтта и колесила по Сибири, развозя книги в забытые Богом сельские детские библиотеки.

В те апрельские дни она была в Париже и перед возвращением в Россию решила сделать крюк, чтобы увидеться со своей подругой Юлией Добровольской.

Так мы вчетвером оказались за столом дома у Юлии, у которой было только три тарелки: новые покупать, она считала, уже бессмысленно. На самом деле вышло по-другому, и прожила она еще несколько лет <умерла в 2016 – Ред.>.

Мариэтта и Андрей подкрепили силы мясом с капустой. Потом мы пили чай с божественным печеньем из кондитерской «Панарелло», Юлия и Мариэтта говорили, как часто бывало, об ужасах коммунизма, о Кубе, о рецензиях в итальянской прессе на «Шум времени» Мандельштама и на вышедшую в 2012 книгу фотографий «Жизнь в одном взгляде: жертвы Большого сталинского террора» (авторы Л. Скараффиа и М. Делл’Аста).

Юлия повернулась ко мне и спросила, была ли в «Коррьере делла сера» рецензия на «Жизнь и судьбу» Гроссмана, которая вышла несколько лет назад в новом переводе Клаудии Зонгетти. Она уже давно не покупала «Коррьере», на ее взгляд чересчур полевевшего, и стала верной читательницей «Либеро».

2 мая Мариэтта Омаровна и Андрей собрались было покинуть Милан и направиться в Россию, но возникли проблемы с машиной, а Мариэтте необходимо было быть в Москве к 4 мая, у нее было намечено выступление о смертной казни в телепередаче «Cовершенно секретно».

С раннего утра мы начали кружить по Милану в поисках сервис-центра «Фольксваген», дабы раздобыть там запчасти к довольно редкому «Туарегу».

Пока Андрей прочесывал город, Мариэтта рассказывала мне о русской литературе и объясняла разницу между ссылкой (как изгнание и запрет жить в определенном месте, например, в Москве и Ленинграде) и высылкой (изгнание из России великих ученых в 1922 году) и т. д.

В конце концов была найдена автомастерская, где вроде бы устранили поломку, но это не точно, так как нужных запчастей у них не было. Но Андрей не привык сдаваться. Юлия направила их в другой сервисный центр – в район города Брешии. Через час Андрей позвонил мне и попросил быть переводчиком в разговоре с механиком. Я как-то выкрутилась, не владея автомобильной лексикой даже по-итальянски. Казалось, машину починили, и путешественники продолжили путь.

На самом деле поломка оказалась гораздо серьезнее, чем думали, но Андрей все же дотащил машину до Москвы, хотя на передачу Мариэтта и не успела.

Страшный пробой в нашей экосистеме, в нашей вселенной. Мариэтта Чудакова, Мариэтта Омаровна дорогая…… А я пару дней назад стих для Маши Чудаковой сделала. Надеялась немного на наше 2 января рожденческое, на Св. Терезу надеялась. Ничего не вышло. Никто не помиловал.

Как-то Мариэтта Омаровна пригласила меня к себе и, стоя в коридорчике, сказала: вот эти книжные полки сделаны моим мужем, а эти рабочими. Какие лучше? Конечно же, сделанные Чудаковым были лучше, чем его роман «Ложится мгла на старые ступени». Тут не было места дипломатическим увертам и извивам. Мне не нужно было изображать вежливость. Просто чудаковские были лучше, и все.

Как-то Мариэтта Омаровна позвонила мне и сказала: поедем книги повезем в библиотеки, там будет храм, самый красивый в России. Глубокая пауза. Я понимаю, что если ошибусь, она меня никогда никуда больше не позовет. Я: Покрова на Нерли. Она: да, поехали.

Я не уверен, что этот храм лучший в России, но когда имеешь дело с таким резким и быстрым человеком, сам пошевеливаешься живее, это формирует реакцию, волю и мозги. В том числе и поэтому Аня Герасимова такая четкая, хотя, наверное, она уже и до Мариэтты Омаровны была в целом такая.

Как-то Мариэтта Омаровна сказала: Дима, вы походник? Да, конечно, только не водяной, а горный. Она: годится. После этого я сколько-то колов времени пробивал дорогу в снежном поле, а она вдруг потеряла равновесие и пала в снег за моей спиной. Я ее достал из сугроба, как пушинку, поскольку Кант сообщает, что легкое тело не может тяжело упасть. Ну, это уже около эпитафии, но ее не будет, все же легкое.

Мариэтта Омаровна появилась у нас курсе на третьем, четвертом. Она вела семинар текущей литературы и читала у нас спецкурс по советской литературе. Буквально с первого занятия я ощутил совершенно иной способ речи, другую свободу, какую-то глубочайшую внутреннюю энергию и силу, исходящую от нее. Всегда подтянутая среди нашего созерцательного поэтического бытия – всегда точная, даже до болезненности – с требованиями формулировать все мысли, доказывать, но при этом слышащая и слышащая возражения – и, главное, четкое и ясное понимание правды.

Она не боялась говорить именно то, что думала. И быть в этом говорении достаточно жесткой. Я ходил на другой семинар по текущей литературе – его вел парторг института Буханцов, человек мягкий, добрый, но совершенно никакой. И я, ни с кем не сговариваясь, перешел на семинар к Чудаковой, – каждое ее занятие, обсуждения, мысли, споры – это была радость, которую я не мог и не хотел терять. Я в ней опознал своего/свою – поскольку именно так я и представлял поведение свободного человека в ситуации несвободы и лжи.

Пока не смогу написать полно и точно, слишком сильно чувствую ее потерю. Но в один из самых сложных периодов моей жизни именно Мариэтта Омаровна меня поддержала.

Началось с приглашения в аспирантуру. Помню хорошо этот момент – мы стояли во дворике Литинститута, о чем-то спорили, и вдруг она сказала: «Саша, а вы не хотите в аспирантуру, ко мне?»

Я опешил, поскольку понимал, что никакая аспирантура мне не светит.

И я честно ей ответил: «Спасибо, Мариэтта Омаровна, но меня все равно не примут, только вас подставлю». И рассказал, не вдаваясь в подробности, о своей истории с КГБ, о том, что я под надзором недреманного ока и в любую секунду меня могут взять повторно.

Она восприняла мой рассказ совершенно спокойно, даже улыбнулась и ответила: «Половина моих друзей Там – кивком в сторону Лубянки, – побывало. Давайте попробуем».

Тогда я сказал, что вообще не собираюсь заниматься наукой, не буду защищаться, и мне интересно и важно писать самому. Она снова улыбнулась: «Ну и не надо, у вас три года в Москве появятся, чтобы просто жить нормально».

Через полтора года меня выгнали из аспирантуры за отказ сдавать кандминимум по диамату – я требовал свободный экзамен по философии, писал письма министрам, обещая скорое падение коммунистической идеи и т. д. Кончилось тем, что, когда из аспирантуры я ушел, из общежития меня выселили, и я оказался зимой в Москве без жилья.

Мариэтта Омаровна во всех моих безумных действиях поддерживала меня, и когда еще в 1987 году я решил писать диссертацию по теме «Русская революция в поэтике акмеизма», Чудакова, как мой научный руководитель, бросилась в бой и на Ученом Совете защищала мою концепцию. Через год боев с противниками этой темы тему, к нашему удивлению, утвердили. Это была первая в СССР официально разрешенная диссертация по акмеизму. И роль Мариэтты Омаровны в ее утверждении была чрезвычайно высока. Надо сказать, что при этом высоком тонусе сопротивления лжи советской идеологии Мариэтта Омаровна не была конъюнктурна в политическом смысле, а в самом высоком смысле была именно ученым, анализирующим, думающим, сомневающимся. Когда я предлагал ей всякие завиральные философско-богословские идеи, она всегда скромно говорила: «Саша, я историк литературы. Это не ко мне».

Но, возвращаясь к зиме 1988 года, – мне негде было жить, и я устроился сторожем в Строительном банке на Тверской, в двух шагах от Литературного института. Там же я работал, питался и спал. И Мариэтта Омаровна стала приглашать меня к себе – на Миклухо- Маклая, подкармливала, поила чаем. Помню, как ночами, когда я сидел за столиком вахтера в банке, она звонила на мой пост или предлагала перезвонить ей, и мы вели ночные беседы обо всем. Литературе, жизни, как лечить кашель. Она относилась ко мне очень заботливо, всегда интересовалась моим здоровьем. И эта очень волевая, очень сильная женщина открылась мне совсем другой стороной – теплым участием в моей жизни. Надежностью, порядочностью.

Она подарила мне несколько замечательных людей – в Киеве я познакомился с ее подачи и по ее инициативе с Мироном Семеновичем Петровским, с семьей Букреевых (она всех киевлян знала по работе над Булгаковым). И тут снова проявилась ее щедрость любые мои просьбы связать с кем-то из нужных по работе людей – и она давала координаты.

Тименчик, Фрейдин, Левин, Чертков – я звонил им и ссылался на Чудакову. И всегда (почти всегда) был принят и получал ценную и нужную информацию.

Когда в 90-е я стал преподавать в школе, я всегда обращался за помощью к ней. Составлял письма о защите литературы, о новых программах, о смене учебников присылал ей. Она читала, делала правку и подписывала. И я всегда чувствовал этот надежный тыл крупного ученого, уже тогда и общественной фигуры – и знал, что она не откажет в помощи, если речь будет идти о чем-то важном и существенном.

Несколько лет назад я столкнулся с ней в «Мемориале», она презентовала свою книгу, я ей подарил свою и написал на обложке – «От бывшего аспиранта».

Она мне ответила в духе своего любимого писателя: «Саша, бывших аспирантов не бывает».

Спасибо Вам, Мариэтта Омаровна – за все Ваши уроки, за Вашу честность и стойкость. Спасибо и простите, если я многого не успел сказать Вам при жизни.

<Добавление>

После того, как Чудакова пригласила меня в аспирантуру, я уехал в Киев, где должен был взять направление от украинского Союза писателей.

И отзыв о моих научных работах.

Со всем этим пакетом и вступительной работой «Поэт и государство» я приехал снова в Москву, в родной институт.

В начале своей работы о Мандельштаме я предлагал сделать 27 декабря днем памяти всех убиенных советской властью.

Чудакова прочитала, хмыкнула, но ничего не сказала. Мы шли ва-банк.

Первый же вступительный экзамен в аспирантуру – история КПСС – мог стать для меня и последним.

Принимал его наш парторг, Мальков. Бывший военный прокурор, посланный на новую работу партией укреплять шатающуюся в литературной среде дисциплину.

Мальков знал, что я злостный антисоветчик, думаю, знал и про то, что меня таскали на Лубянку и я отказался быть осведомителем, понятно, что такого нестойкого враждебного кадра пропускать в аспирантуру было нельзя.

Кроме этого, когда я институт заканчивал – я уже сталкивался с ним и сдавал ему зачет по советскому праву, и когда вытащил билет с вопросом о советской Конституции, ответил, что не могу говорить о конституции в тоталитарной стране, поскольку все равно ее положения не выполняются. После этого заявления, сделанного мною вслух прямо на кафедре марксизма- ленинизма, Мальков увел меня со второго этажа на первый и заперся со мной в учебной части.

Там мы весьма долго беседовали (о чем – тема отдельной главки), но в конце он пожал мне руку и сказал, что врагов (меня) нужно знать в лицо.

И вот я вошел в кабинет, за длинным столом восседал с одной стороны Мальков с другой стоял стул для испытуемого.

Проректор, Е.Ю. Сидоров, сидел за другим столом, стоящим перпендикулярно основному длинному – буквой то ли Г, то ли Т. Рядом с ним находилась Мариэтта Омаровна. Она пришла, как я понял, поддержать меня, зная более или менее ситуацию и понимая, что меня будут валить.

Я обычно, когда готовился к экзаменам, просто выучивал тексты, которые было нельзя понять, – а к таким относились все учебники по отсутствующей дисциплине – истории то ли КПСС, то ли ВКП(б), то ли марксистско-ленинской философии, – наизусть.

У меня была фотографическая память, я запоминал даже цифры удоя в колхозах пути коммунизма и партийных зорь, и цифры выплавки стали.

Когда-то в школе из-за этой особенности памяти я чуть не остался на второй год – меня заподозрили в списывании на экзамене по географии – я в своем ответе написал точное количество серых почтовых голубей в ГДР…

И вот я взял билет, оба вопроса я знал по памяти, и я их быстро и складно произнес.

Мальков спросил, какое количество стали планировали выплавить в первый год пятилетки по решениям ХХV съезда КПСС – я ответил точно.

Он поднял брови и спросил, какое количество чугуна – я вновь ответил.

После нескольких неудачных попыток завалить меня по материалам съездов компартии бывший прокурор задумался и спросил наконец – а чем отличается выплавка стали от выплавки чугуна.

Этот вопрос в программу не входил, и я его не знал. Я понял, что дальше последует вопрос о химическом составе козьего молока или о весе куриного яйца в миллиграммах.

И я не выдержал. «Гражданин Мальков, – сказал я. – Вы, возможно, забыли, что сейчас находитесь не в суде и не выполняете роли прокурора, а я не ваш подсудимый». Я хотел сказать еще многое – но прокурор начал наливаться красной краской и напоминать кумачовый революционный стяг.

«Саша, выйдите, пожалуйста, из аудитории», – железным голосом произнесла Чудакова. Она наблюдала за всем этим эпическим сражением и тоже, чувствовалось, ей хотелось многое сказать коллеге и парторгу. Но твердая воля и большой опыт общения с партийными кретинами помог сдержаться.

Я попытался еще что-то вякнуть – но, когда Мариэтта Омаровна произносила литые слова – приходилось выполнять.

И я вышел, мысленно распрощавшись с аспирантурой и Москвой…

В коридоре второго этажа стояли другие абитуриенты в аспирантуру – они сочувственно смотрели на меня, кажется, Дик был свидетелем моего опроса и все рассказал.

Внутри было тихо, и тишина все нарастала.

Может, Чудакова душит Малькова? – с надеждой подумал я.

Минут через 20 дверь открылась и вышел, весь красный, Евгений Юрьевич Сидоров всегда элегантный и легкий. Он подошел ко мне и сказал: «Саша, благодарите Мариэтту Омаровну – она не дала поставить вам двойку. Готовьтесь дальше». И ушел.

Затем вышла Мариэтта Омаровна, наоборот, вся белая.

– Саша, благодарите Евгения Юрьевича – он запретил как председатель комиссии ставить вам два. Готовьтесь дальше. Только без фокусов. – И тоже ушла.

Все остальные экзамены я сдал на отлично, по вступительной работе получил отлично и в аспирантуру прошел с лучшим баллом.

Говорят, что я был единственным в СССР человеком, поступившим в аспирантуру с тройкой по истории КПСС.

Меня отвоевали Е.Ю. Сидоров и М.О. Чудакова.

И дали мне полтора года нормальной жизни в Москве. Даже со стипендией.

<Из разговоров с М. Чудаковой>

Я училась у Шкловского, Эйхенбаума, Жирмунского. Я их научная дочь, вы учитесь у меня, Саша. Вы мой научный сын, значит – вы внук русских формалистов.

На мой вопрос о Лидии Яновской, которая как раз подала на Чудакову в суд:

– Саша, ей-Богу, поверьте. Я ее даже не видела ни разу. Совсем не знаю. Ну не крала я никаких рукописей, вы же понимаете, что это бред? Странная женщина, ну поговорила бы хотя бы со мной…

Меня часто спрашивали в разных органах, когда хотели намекнуть, что что-то нельзя: «ну, вы же понимаете, о чем речь? Ну понимаете?»

И я всегда ломала их игру – «нет, не понимаю. Объясните».

Я десять лет своей жизни отдала, чтобы напечатать Тынянова. Десять лет!!! Просто чтобы напечатать без купюр ученого.

Я не хочу, чтобы такое в моей стране повторялось.

Саша, поверите ли. Я ни разу в своей диссертации не упомянула ни Маркса, ни Энгельса, ни Ленина. Я решила их не упоминать и в «Тынянове» – и столько лет пришлось все это пробивать.

Я пришла в отдел рукописей ГБЛ после университета в 1962 году, незадолго до прихода Мариэтты. Однажды Сарра Владимировна звонит и говорит: Наташа, внизу около милиционера стоит женщина, пожалуйста, приведите ее ко мне. Я вышла, взяла женщину у милиционера, и мы пошли наверх. Смотрю – какая-то странная, маленькая, не слишком хорошо одетая; правда, у нее замечательная фигурка и особенные глаза, они меняли цвет: иногда совсем прозрачные, иногда зеленые. Я немного ее разглядела, а она мне говорит: кажется, я у вас буду работать. Я промолчала: мне показалось, что она выглядит как-то не так, как надо бы…

Потом я узнала, на что именно ее пригласили: она должна была работать с архивом Фурманова, и она сразу стала им заниматься, быстро ходила по проходам в каталоге с карандашом во рту. Знакомство еще не состоялось.

И очень быстро случилось это замечательное, предвещающее нашу долгую дружбу на всю оставшуюся жизнь. Мы одновременно поучаствовали в делах друг друга, как бы обменявшись шагами друг к другу. Звонок, я подхожу к телефону, какой-то человек, говоривший с акцентом, просит Мариэтту Омаровну – а ее как раз не было в отделе. Он просит передать, что ему позвонили из детского сада и что у ее маленькой дочери (а он дедушка) подозревают дизентерию и требуют, чтобы он отвез ее в больницу. Я тут же приступила к делу, и мне удалось убедить его не рисковать больницей, а забрать девочку домой (потом выяснилось, что дизентерии не было). Только я закончила говорить с ним позвонил мой папа, что он ждет меня внизу и просит к нему выйти. Он сидел при входе на широком подоконнике, а голова у него была перевязана. Что такое? Мне, говорит, в метро стало плохо и я упал, когда поднимался по лестнице; меня пытались поставить на ноги, но, к счастью, какая-то женщина добилась, чтобы принесли стул и на нем перенесли меня в каптерку; я отсиделся и дошел до тебя. – Когда Мариэтта вернулась, я рассказала ей, что говорила с ее отцом и спасла ее дочь от больницы, а Мариэтта рассказала мне, как только что помогла в метро немолодому человеку, которому стало плохо: его хотели заставить идти, а она не допустила. – Это мой папа!!! Папа потом пригласил ее и нас с мамой вместе на Арбате посидеть, – поблагодарить Мариэтту, – есть такая фотография… <см.>

А потом был такой случай. В отделе была небольшая проходная комната, где можно было разговаривать, стоял круглый стол, а в углу мраморная Эсфирь с головой Олоферна. Вхожу и вижу: Мариэтта сидит за этим столиком и разговаривает с моим шефом, Петром Андреевичем Зайончковским. И разговаривает так свободно… Я подумала: ого, ничего себе! Я, когда говорила с Петром Андреевичем, была вся в смущении. Я потом узнала, о чем они говорили: Петр Андреевич пригласил Мариэтту и Сашу учить его дочь русскому языку.

Моя комната была наверху, а Мариэтта работала внизу, поэтому первое время мы встречались мало. И вот однажды праздновали Новый год. Сарра Владимировна всех собрала. Были какие-то смешные сцены, в них участвовали Мариэтта и еще одна наша смешливая сотрудница. В.Б. Кобрин, у которого есть текст под названием «Кому ты опасен, историк?», ходил с мешочком, и все должны были вытаскивать из этого мешочка фанты. У меня вытянулся фант со словами «Счастье твое ты себе получишь, человече»… Мариэтта тоже вытащила себе что-то хорошее, и мы вместе смеялись… И мы начали сближаться.

Помогали друг другу. Я ездила куда-то, на «Сокол», что ли, отвозила деньги за квартиру, которую они с Сашей купили, – была зима, почему-то надо было быстро бежать, а они не могли, и маму Мариэтты попросить тоже нельзя было… Я прикрывала ее, когда ей надо было убегать, а убегать надо было потому, что приходилось зарабатывать. Зарабатывала она внутренними рецензиями в «Новом мире», когда-то бегала туда вместе с дочерью Машей, та была еще совсем маленькая… с коляской. Но, конечно, моя ей помощь ни в какое сравнение не идет с ее заботой обо мне – в мелочах и в судьбоносном. Например, когда она консультировала Симонова на съемках фильма о Булгакове, она взяла меня с собой на крышу Пашкова дома, где Воланд беседовал с Левием Матвеем. Работая над архивом Булгакова в доме Елены Сергеевны, она брала меня с собой. Мы пили чай, разговаривали… Из этого получился такой эпизод. Кто-то по цепочке знакомств указал отцу Нади Рушевой на меня как на имеющую доступ к вдове Булгакова. Он обратился ко мне, и я представила его Елене Сергеевне. В первую же секунду он упал перед нею на колени. Потом они долго говорили, Елене Сергеевне очень понравились иллюстрации Рушевой к роману, а кончилось тем, что Е. С. подошла к шкафу, просунула руку куда-то в глубину за дверцу и вытащила гипсовую посмертную маску Булгакова.

Когда умер мой папа, Мариэтта все время была со мной. Когда началась церемония прощания, Мариэтта, ничего не сказав, ненадолго убежала куда-то. И только потом кто-то сказал мне, что она ходила посмотреть на папу, чтобы узнать, выглядит ли он так, чтобы можно было показать его мне. А самое главное – она открыла мне дорогу в достойную жизнь, когда я с семьей переехала в Израиль (хотя она до последнего нашего с ней телефонного разговора не одобряла этого отъезда), – она дала мне рекомендательные письма к своим коллегам, и у меня все получилось. Это подробно описано в моей книжке, которую выдумала она же – однажды, глядя на море, она окликнула меня: «Наташка, то, что с вами случилось, ты одна можешь честно описать: что происходит, когда люди бросают свою прежнюю родину и должны войти в новую, незнакомую». Она сразу стала писать для меня тезисы, а я за это время написала первые полтора листа книги. Она посмотрела и сказала: Издание беру на себя. Книжка «Еще одна жизнь» получилась знакомой приехавшим тогда русским евреям.

В отделе она держала себя очень уверенно. Помню такой эпизод: «древнюю» группу у нас возглавлял очень тяжелый человек Кудрявцев. Ему, видимо, не хотелось, чтобы я в библиотеке работала. Он сказал мне что-то нехорошее про евреев, я рассказала Мариэтте, она рассвирепела, не дав мне договорить, побежала к нему чинить расправу…

А потом она перешла на второй этаж, поближе ко мне, впереди был архив Булгакова. Эта история широко известна, а вот как мне и еще двоим-троим из отдела повезло прочесть роман прямо в рукописи. Мы выбирали удобный момент, и Мариэтта приносила машинопись кусками, главное было не выдать себя циркулирующей по отделу Тигановой. Мы давились бешеными приступами смеха над злоключениями Бездомного и озирались по сторонам. А я, добежав до дому, немедленно пересказывала Косте все слово в слово.

…У меня был маленький закуток, полуоткрытый, за ширмой, за моей спиной еще кто-то сидел; рядом с моим рабочим местом стояло гостевое кресло, замечательное, пушкинского времени, буквально; и Мариэтта стала приходить ко мне и сидеть в этом кресле. Мы долго разговаривали, про все на свете. Мариэтта начала меня образовывать. Она имела право брать книги из спецхрана и начала таскать их мне. Розанова, например. Продолжалось это много лет, мы стали друг для друга необходимыми.

Еды особенно не было никакой, бегали в буфет пить чай. «Вам с лимоном? – Да, с лимоном». Вообще же надо было еду с собой приносить и оставлять внизу, в раздевалке. Мы же в Доме Пашкова тогда сидели, далеко от читательского буфета.

В буфет иногда с нами ходили друзья Мариэтты, и это было очень здорово. Зиновий Паперный, например. Он хорошо хохотал. Они с Мариэттой очень друг друга любили.

Мариэтта работала над книгой о Зощенко, и когда закончила – а времена были очень плохие – захотела спрятать рукопись и отдала ее мне (полную версию – а у нее на руках оставалась сокращенная). Мы положили ее на антресоль, и там она пролежала несколько лет. Когда это было? До 1975 года точно… Мы жили тогда еще на Пивченкова… Мариэтта попросила спрятать еще Домбровского, «Факультет ненужных вещей», самиздат.

Каверин, мое знакомство с ним – от Мариэтты. Она познакомила меня с ним (чтобы я помогала ему разбирать его архив), – привела, постояла минут десять и убежала.

Из разряда совпадений вспомнила. В 2008 году я была в Москве, в командировке, жила у подруги. В ночь перед тем, когда было объявлено, что Солженицын умер, мне почему-то захотелось перечитать «В круге первом». Взяла и читала. Утром я позвонила Мариэтте, и оказалось, что и она тоже в эту ночь читала Солженицына! «Наташка! – сказала она. Я уверена, что в эту ночь только мы с тобой на всю Россию его и читали». Его «Архипелаг…» на папиросной бумаге мне когда-то принесла Мариэтта, принесла и сказала: «как хочешь, но завтра верни». Тоже ночью читала.

И еще про Мариэтту. В Отделе рукописей еженедельно делалась политинформация, делали по очереди. Мне это было невыносимо, однажды я просто не могла заставить себя войти в комнату, где это происходило, стояла в дверях и не могла. Мимо проходила Сарра Владимировна, я ей пожаловалась, она же мне: «Да будет вам, Наташа, идите…» – пришлось войти. И вот однажды пришла очередь Мариэтты, но она не была бы собой, если бы стала говорить о политике. Вместо этого она говорила о литературе, например, о современной поэзии, в частности, о Кушнере. Так и пошло. Кажется, это было в начале семидесятых, продолжалось сезон. Среди слушателей были люди разные, но никто не донес. Сарра Владимировна объясняла это так: «Видимо, им тоже очень понравилось».

Тогда все было по-человечески. Под Новый год пришел Андроников, одно время он работал в отделе, и Житомирская с ним дружила. Пришел, сел во главе стола и начал смешить. Был такой хохот, что мы с Мариэттой сползли со стульев и оказались под столом. Потом смешила Мариэтта. Когда она уставала от работы, она выходила на середину и возглашала: «На арене Мариэтта Чудакова!» После чего начинался общий хохот. Ей хорошо подыгрывала талантливая к смеху Дворцына. Из своего кабинета выходила Житомирская и тоже смеялась до слёз. Особенно участникам этого веселья нравилось потешаться надо мной, потому что, раз начавши смеяться, я никак не могла остановиться… И еще один рисуночек небольшой, засевший в памяти. Машке пять лет, мы с Мариэттой стоим у старой станции метро «Арбатская» и ждем, когда Роскина привезет Машку откуда-то. Стоим, говорим, забыли о ней, и Машка появляется неожиданно и бежит к нам, и у нее длинные-длинные ноги в красных чулках. Смотрим на нее, и Мариэтта говорит: «до сих пор не верю, не понимаю, что это мой ребенок. Не привыкла еще».

А когда Маша рожала, Мариэтта позвонила с сообщением, что вот-вот и собираются делать кесарево. Я, примерно как в случае с дизентерией, кинулась спасать Машу и уговорила-таки Мариэтту притормозить кесарево на полчаса. И ровно через полчаса звонок: «Наташка! Она родила!»

К нам в Израиль она приезжала с чемоданом книг, садилась на балконе и работала; садилась так, чтобы поднять глаза – и видно было Мертвое море (сейчас его уже отсюда не увидишь, построили дома, и они закрыли).

Дружба и взаимная любовь на всю жизнь. Вот три дарственные надписи. Ранние две на ее книге «Беседы об архивах»:

Друзей много, а подруга одна.

Дорогой Наташке и Косте

навеки преданная

Мариэтта

23 января 1976 г.

И, в другой раз, на другом экземпляре:

Дорогой Наташе

на память о нашей

– о чем же? о чем?

юности? молодости?

– о нашей прекрасной,

несмотря ни на что,

жизни,

с вечной благодарностью

за дружбу,

с пожеланиями

блага детям, Косте

и маме,

от Мариэтты

Апрель 1980

И много времени спустя – на «Мирных досугах инспектора Крафта»:

Наташе и Косте

– привет из общей

юности —

сердечно!

Мариэтта

18 сентября 2005

Москва

Два обращения к общей юности с интервалом в 25 лет… А до конца – больше, чем 45 лет вместе… Это только по дарственным…

И еще одно дружеское дело Мариэтты надо упомянуть. Я – в соавторстве – сделала очень важную (общественно важную) работу, увековечивающую память о моем отце, которому страна обязана появлению в СССР созданного на Западе пенициллина, и одновременно – кладущую конец исторической фальшивке об изобретении пенициллина в СССР Ермольевой. Написаны две статьи: первая статья трактует историю технологии и организации отцом производства, за что он был ошельмован, посажен и сослан; вторая статья – это публикация его собственного рассказа о своей тюремной судьбе, о том, как ему удалось совершить чудо – доказать свою правоту и заменить расстрельную 52а на мелкую уголовную. Обе эти статьи появились в печати стараниями глубоко почитавшей моего папу Мариэтты: первую она поместила у Харичева (спасибо ему!) в журнале «Знание – сила», а вторую («Самозащита репрессированного») Мариэтта дала возможность опубликовать в 15-м Тыняновском сборнике в разделе «Из истории советского общества».

Умерла Мариэтта Омаровна Чудакова.

Она даже в метро спокойно ехать не могла – к ней все время подходили и спрашивали: как жить дальше? Золотой ум, светлая голова. Иногда это совмещается. Трудно сразу собрать в памяти, как долго и как потрясающе она поддерживала лично меня. А уж сколько она сделала для страны, причем тихо, не выпячивая себя. Многие ли знают, что она по деревенским библиотекам развозила книги, беседовала там с детьми? Она восхищалась этими ребятами. Она так верила в Россию, в ее народ, так верила в какую-то его необоримую нравственность. Попробуй возрази – тут была целая буря: «А вот увидите!»

Однажды мы вместе были в Большом театре. Она очень любила музыку, особенно хороших певцов. Смотрите: еще спектакль не начался, а Мариэтта уже достала какой-то блокнотик и строчит там свои соображения. Потому что к ложе, которая чуть выше партера, завидев Чудакову, все время подходили люди и задавали те же вопросы, мы фактически не смогли выйти в фойе в антракте.

Великий талант, великая труженица, великий борец. Такая маленькая и хрупкая. Всем нам пример.

Светлая и вечная память.

На митинге о лжи наших СМИ в отношении Украины в апреле 2014 г. она подошла ко мне, когда я только готовился выступать. Мариэтта Омаровна была одним из организаторов. «Спасибо, что Вы пришли, Андрей Борисович, многие уже боятся». И потом совсем дружески, хотя мы почти не знали друг друга лично: «Андрей Борисович, вы же историк, скажите, когда это кончится и как кончится? Новый Сталин, новая тирания, или есть надежда?» Ее ясные глаза смотрели на меня испытующе. Я понял, что для себя Мариэтта Омаровна знала ответ и ответ этот не был плачем безнадежности. – «Как историк, дорогая Мариэтта Омаровна, я уверен, что этот режим ненадолго. Долго рецидивы в истории не существуют». – «И я так же думаю. Спасибо вам за вашу «Историю России», она вдохновляет меня. Всю прочла». – «Спасибо Вам, Мариэтта Омаровна, вы вдохновляете меня каждым вашим словом, присутствием на демонстрациях, участием в митингах. Вот и в этом тоже».

Потом мы встречались много раз, беседовали по телефону. Мариэтта Омаровна желала провести публичный процесс над Сталиным, над КПСС, просила меня помочь в сборе материалов. Каюсь, помогал не всегда. Не было ни времени, ни сил.

Помню ее взгляд, очень добрый и одновременно очень сильный, мужественный и твердый. Ее борьба с <…> наследием большевицкого тоталитаризма была непримиримой. И ее стояние за правду в отношении Украины, Сирии, Грузии…

Она не была другом свободы, она и была свободой – свободой духа, совести и интеллекта.

Не удалось Вам на этой земле увидеть свершившимися свои мечты, дорогая Марэтта Омаровна. Жизни, даже долгой, оказалось мало. Ненадолго оказалось надолго. Пошел уже восьмой год войны с Украиной. И конца не видно. Но этот, еще невидимый, но безусловный конец и войны, и режима приближали Вы, дорогая Марэтта Омаровна, когда академическую работу стали делить с политической.

Для России и для страны предков Вашего отца Омара Хан-Магомедова – для Дагестана, Вы навсегда будете примером ума, гражданственности и совести. А еще – добра. Добра, думаю, в первую очередь.

Наш разговор с Мариэттой Омаровной состоялся благодаря Сергею Дмитренко – он предложил сделать интервью для газеты «Литература» издательского дома «Первое сентября», где он тогда работал. А познакомилась с Сергеем Романовичем я в Литературном институте – на первом курсе он вел занятия по русской литературе второй половины XIX века, и это было интересно. Очень жаль, что у нас, переводчиков, Мариэтта Омаровна ничего не читала, но на первом курсе про русскую литературу XIX века рассказывал ее муж Александр Павлович Чудаков.

23 августа 2009 года я приехала к Мариэтте Омаровне на радиостанцию «Русская служба новостей», где она вела рубрику «Русским языком вам говорят». Был теплый солнечный день. Я принесла ей экземпляр своей книги – «По-русски с любовью. Беседы с переводчиками» (М.: Новое литературное обозрение, 2008). После разговора, как обычно, сделала несколько снимков, и один из них опубликовали с нашим интервью (в октябре 2009).

Несколько раз после этой встречи-знакомства я отправляла Мариэтте Омаровне приглашения на вечера Вячеслава Вс. Иванова, Евгения Солоновича, Георгия Ефремова, Аллы Шараповой, Сергея Ильина (на протяжении двенадцати лет я проводила цикл встреч с переводчиками). А через какое-то время на литературном банкете познакомилась с ее дочерью Машей.

Весной 2016, готовясь к встречам, посвященным Булгакову, – старшеклассникам я рассказывала про его творчество, придумала и вела вечер «Полвека с “Мастером и Маргаритой”» в библиотеке Культурного центра ЗИЛ, – я, конечно же, слушала и переслушивала лекции Мариэтты Омаровны, читала ее работы на эту тему.

Главные впечатления от Чудаковой – увлеченность делом, страстность, сильный яркий кипучий характер… Из нашего интервью понятно, как много было заложено в детстве родителями, окружением, и как дальше она себя развивала. Для меня важны ее слова про долг и то, чем бы она хотела заниматься: «С пятого класса я мечтала заниматься наукой, а с пятнадцати лет – литературой советского времени, тогда ее называли советской литературой. В то время у меня было о ней совершенно другое представление, но тяга – та же. Поэтому я больше всего люблю свои историко-литературные занятия. Но, к сожалению, жизнь в нашей стране не дает возможности только на них сосредоточиться. Я чувствую моральный диктат, родители нас учили: надо, говоря высокопарно, служить обществу, хотя отец понимал это по- своему. Поэтому приходится отвлекаться. Если бы, предположим такую фантастическую ситуацию, ко мне подошли двое мужчин и сказали: “Мариэтта, мы все берем на себя. Займитесь своей наукой”, я просто встала бы перед ними на колени. И занялась бы только и исключительно литературой советского времени».

Мариэтта Омаровна Чудакова – литературовед, критик, писательница, мемуарист, общественный деятель. Доктор филологических наук, профессор Литературного института имени А.М. Горького. Автор более четырехсот научных работ и статей в области истории литературы XX века, истории филологической науки и литературной критики, в их числе «Мастерство Юрия Олеши», «Беседы об архивах», «Поэтика Михаила Зощенко», «Жизнеописание Михаила Булгакова», «Не для взрослых. Время читать! Полка первая». Выпустила книги прозы «Мирные досуги инспектора Крафта», «Дела и ужасы Жени Осинкиной» и др.

Мариэтта Омаровна, вы были у истоков советского булгаковедения. Как вы оцениваете его современное состояние?

Было бы довольно глупо с моей стороны характеризовать булгаковедение. Могу только вслед за Пушкиным повторить: «И не попал он в цех задорный // Людей, о коих не сужу, // Затем, что к ним принадлежу». Сейчас я готовлю третье издание своей книги «Жизнеописание Михаила Булгакова», два предыдущих вышли в 1988 году. Нынешнее издание будет в двух томах, там будет гораздо больше о самом творчестве. Оно и называться, наверное, будет иначе. В нем я довольно широко ссылаюсь на зарубежное и наше булгаковедение – и тем самым даю в каком-то смысле ответ на ваш вопрос.

Если говорить не о булгаковедении, а о восприятии Булгакова сегодняшним обществом, то усиливается критическое отношение к тому – если сказать довольно примитивно заигрыванию с нечистой силой, которое видят в «Мастере и Маргарите». Такой морализаторский подход неизбежен, он возник еще у первых читателей романа. Когда-то замечательный человек – Камиль Икрамов принес мне свою очень интересную работу, о которой я впервые рассказала в «Литературном обозрении» в 1991 году, уже после его смерти. Потом она была напечатана в 1993 году в журнале «НЛО», № 4. У него был расстрелян отец, он ясно видел суть сталинского времени. Икрамов писал, что главный герой романа – Пилат, и Мастер смотрит на него с чувством восторга и рад быть полезен ему – в конце романа. Икрамов резюмировал: «Может быть, в этом его главная трагедия, которую не осознает ни он, ни критики романа!» Академик Аркадий Бенционович Мигдал говорил мне о том, как тяжело ему было читать веселое описание сцен, где требуют сдать золото: «Я вообще не мог понять эту главу. Моих родителей – и многих других – держали в душной камере, заставляя сказать, где у них спрятано золото и драгоценности. А дети, задыхавшиеся в душных камерах, кричали: “Скажите, наконец, чтобы нас выпустили!”» В своей книге я обращаюсь к этой теме и к этим этическим проблемам тоже.

Насколько текст «Мастера и Маргариты» соответствует авторской воле и какова степень участия в нем Елены Сергеевны Булгаковой?

Всем этим нужно заново заниматься. Когда я стала обрабатывать архив Булгакова, то установила, что в старательно подготовленном Еленой Сергеевной машинописном тексте, в котором она свела все поправки и вставки, не хватает одной из двух тетрадок с дополнениями. Я написала об этом в обзоре материалов архива Булгакова в 1976 году в «Записках Отдела рукописей»: рукописного текста нет, а машинописный явно с чего-то перепечатан. Также не была передана в архив после смерти Елены Сергеевны первая тетрадка ее дневника – мы располагаем только переписанным ею уже в 1950-е годы текстом. Это дало повод – растление ведь охватывает и широкие круги булгаковедов – некоторым заявлять, что раз я об этом пишу, то я, соответственно, сама же их и украла – или Житомирская, заведующая Отделом рукописей… И та, и другая тетрадки лежат, думаю, в давно не выдвигавшемся ящике какого-то близкого Елене Сергеевне дома и рано или поздно явятся на свет.

Для того, чтобы напечатать «Белую гвардию», Елена Сергеевна вместе с Ермолинским изымала из текста большие куски, посвященные Украине, а из «Жизнеописания господина де Мольера» по требованию издательства – все, что связано с кровосмешением. Что касается «Мастера и Маргариты», в настоящее время проблема текстологии романа еще не разрешена. В последней рукописи много слоев. Я прекрасно понимала, что, если ею заниматься по- настоящему, на это нужен год-полтора, я этой возможности во время обработки архива не имела. А у тех, кто роман издавал, в середине 1970-х, времени было мало. Конечно, текстология продвинулась, и пример тому – пятитомное собрание сочинений Булгакова. Недавняя книга, включающая в себя все редакции «Мастера и Маргариты», плохо подготовлена, ее научный редактор Борис Соколов не обратил на это в своем предисловии ни малейшего внимания. То есть последние лет пятнадцать-двадцать текстам Булгакова не очень-то везло. На них решали не научные вопросы, а вопросы амбиций, своего места в издательской жизни.

Как читать «Мастера и Маргариту» в школе? Я имею в виду евангельские темы в романе. Может ли это как-то соотноситься с требованиями ввести курс по изучению вероучений?

Зачем же соотносить изучение романа с требованиями, когда они еще, к счастью, не реализованы?.. Наше общество и Министерство образования не готовы к тому, чтобы вводить этот курс, для него нет пока базы. Когда Булгакова только включили в школьную программу, по просьбе издательства «Просвещение» я собрала его «Избранное» и снабдила своим специально для школы написанным послесловием. В первом разделе, «Романы», был роман «Мастер и Маргарита», во втором, «Рассказы», – три рассказа, третий – «Публицистика». Я считаю первым публицистическим его произведением статью «Грядущие перспективы» (1919), вторым – письмо Правительству (1930). В комментарии говорю о том, как изучать в школе творчество Булгакова. Иногда, к счастью, я встречала учителей (тираж издания был большой), которые говорили, что используют мою книгу в работе.

Что из литературы советского периода, официально признанной тогда, хорошо бы представить в нынешней школьной программе?

Я даю ответ на этот вопрос в «Истории литературы советского времени», над которой немало лет работаю. Наверное, это будет двухтомное издание, довольно много уже написано. В школе необходимо давать представление о Зощенко, Бабеле, том же Булгакове, Платонове, Алексее Толстом… Обязательно должны быть обзорные темы. Но самое главное: ученики должны читать несколько текстов писателя, которого проходят, один-два его рассказа, иначе все бессмысленно.

Для младших классов надо вводить нашу детскую литературу – лучшие ее образцы относятся к 1939–1941 годам, но немало хорошего было и раньше. С 1930-х до 1953-го во взрослой все было регламентировано, поэтому писатели кинулись в литературу для детей и в литературу о природе. Так, в 1936-м появилась повесть Пришвина «Жень-шень». Не от хорошей жизни, конечно, но получилось замечательное произведение – целая повесть об оленихе. Оказалось, что философский взгляд на вещи возможен только в книгах о животных, а в произведениях о людях надо было предъявлять марксистское, материалистическое мировоззрение.

Из вершинных произведений той поры «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви» Фраермана, «Судьба барабанщика» и «Тимур и его команда» Гайдара («Тимур и его команда» – бессмертная, на мой взгляд, повесть). Надо читать и более простенькие книги, но таинственным образом не несущие на себе печати советского времени. Одна из них – моя любимая – «Марка страны Гонделупы» Софьи Могилевской, сильно испорченная в 1960– 1970-е требованиями убрать из текста все «украинское». Видно, никак не могли простить Украине долгого послевоенного сопротивления западных ее областей советской власти, в эти годы уже и украинские власти попали под подозрение в национализме. Вместо Петрика и Опанаса появились Петя и Вова. Вместо восьми братьев Чернопятко (Ивась, Грицко), которые один за другим садятся на забор, и Петрик в ужасе уходит, не имея возможности с ними со всеми сражаться, появились приехавшие в гости русские двоюродные братья Вовы. Поэтому читать «Марку страны Гонделупы» надо в издании 1941 года. В течение жизни я перечитывала ее раза четыре, и ни разу не разочаровалась. О ней я подробно рассказываю в книжке «Не для взрослых. Время читать! Полка вторая», которая только что издана. Прекрасны вышедшие в 1940 году рассказы Осеевой – «Бабка» и «Рыжий кот», первый том «Двух капитанов» Каверина. Эти замечательные произведения надо не столько даже изучать, сколько убеждать детей их прочесть.

Как вы относитесь к ЕГЭ по литературе и к реформе школьного образования?

Мой взгляд на преподавание литературы в школе отличается от взглядов многих, кто занимается этими реформами. Я его в свое время высказывала, делала доклад на Общественном совете при Высшей школе экономики под председательством ректора школы Ярослава Кузьминова, где обсуждался школьный стандарт, который пытались тогда наскоро ввести. Я говорила, что нужна коренная реформа. Еще в 1916 году замечательный филолог Борис Михайлович Эйхенбаум увидел опасные тенденции, которые в советское время расцвели: в школе изучают литературоведение. Оно нужно в гуманитарном лицее и гимназии, но не в школе. Конечно, ученику надо дать представление о стихосложении (ямбе-хорее), но не заниматься «образами», когда мало кто читает те произведения, о которых они говорят и пишут. Я считаю, три четверти урока литературы должно быть отдано чтению текстов вслух – учителем и теми, кто хорошо читает. Читать вслух, делать паузы, обмениваться немногими словами по поводу прочитанного.

ЕГЭ предполагает совсем иной подход, поэтому я к нему скептически отношусь. Главной задачей при создании ЕГЭ было уйти от коррупции в вузе, все об этом писали и говорили, но вместо этого мы получили коррупцию в школе. Поэтому идти тут надо наперерез изменить характер уроков литературы. Повторяю, читать вслух не менее трех четвертей времени урока, половина – это минимум. И стихи читать, и учить их наизусть. Сейчас ведь все зависит от учителя: одни на этом настаивают, другие – нет. Если не принуждать школьников учить, скажем, монологи Чацкого, Фамусова из «Горя от ума» Грибоедова, мы получим глубочайшую трещину внутри нации – она пройдет по языку, речевой деятельности… Младшее поколение не будет понимать, какими это поговорками обменивается старшее.

Когда вы работали с архивами писателей, то общались и с их вдовами – Верой Владимировной Зощенко, Еленой Сергеевной Булгаковой… В заметках «Людская молвь и конский топ» вы приводите комментарий из своей записной книжки от 14 июля 1971 года: «Вдовы цеплялись за меня своими хладеющими руками; слабыми телами они старались прикрыть тени своих мужей, защитить их, недобравших славы при жизни, от бесстрастия исследовательского разума, потому что бесстрастию этому приличествовало появляться лишь вслед за славою, иной порядок был безнравственен». Какое впечатление они на вас производили?

Они были такие разные! Не думаю, что есть общее понятие вдов. Елена Сергеевна Булгакова была человеком железной внутренней силы, так сказать, платиновой твердости. Это главное впечатление, которое от нее исходило, при всей ее женственности и обаянии. Несомненно, через все творчество Булгакова проходит внутренний культ силы, в том числе женской. Он нашел в ней, на мой взгляд, то, что искал.

Я очень хорошо знала Татьяну Николаевну Лаппа, первую жену Булгакова. Трижды ездила к ней в Туапсе, она меня поселяла в своей однокомнатной квартире. Она была одной из самых обаятельных личностей, которых я встречала. Абсолютно бесхитростная, честная, искренняя. У меня было впечатление, что она осталась той саратовской гимназисткой, которую в свое время полюбил Булгаков. Я сумела ее разговорить, правильно поставить вопросы, не подсказывать ответы. Сначала ей казалось, что она ничего не помнит, но постепенно я вывела ее на воспоминания, на важные вещи. Они широко цитируются в моем «Жизнеописании Михаила Булгакова». Была видна ее самоотверженность, полная поглощенность жизнью Булгакова, и то, что он в прямом смысле слова разрушил ее жизнь. В творчестве есть жестокость, эта коллизия непреодолима – человек делает жестокие вещи, потому что его главная задача – творчество, и все, что ему мешает, он откидывает. Это же не просто: любил одну, полюбил другую, нет, здесь все глубже – на новом этапе ему была нужна не просто обаятельная и более молодая Любовь Евгеньевна Белозерская. Для него было важно, что она явилась из Европы, куда он так и не попал. Татьяна Николаевна вспоминала, что Булгаков не раз серьезно говорил ей: «Меня за тебя Бог накажет». Недаром перед смертью он послал свою младшую сестру разыскать ее, несомненно, хотел просить прощения. Но Татьяна Николаевна к тому времени оказалась в Сибири.

В «Постскриптуме» к переизданию своей книги «Поэтика Михаила Зощенко» я подробно описала свои встречи с Верой Владимировной Зощенко. Она была интересным, симпатичным человеком – явной героиней Зощенко. Сама говорила, что она и есть героиня «Аристократки»: «“Кутается в платок” и “стрижет глазами” – это мой портрет». Зощенко ей постоянно говорил: «Я от тебя никогда не уйду». Хотя у него было множество женщин, но он не хотел расставаться с ней. Творческая жизнь писателя связана, увы, с энтропией остальной жизни. Лучше всех об этом сказал Лев Толстой в одном из частных писем: писатель вкладывает в свои романы все лучшее, что в нем есть, и потому романы его прекрасны, а жизнь дурна…

Встречи с этими женщинами помогли вам по-иному взглянуть на сами тексты?

Они много добавили, хотя мало что изменили в понимании творчества писателей. Текст самодостаточен. Но когда ты исследуешь весь творческий путь писателя, нужно, конечно, многое знать помимо текста. С Верой Владимировной Зощенко я встретилась тогда, когда концепция книги у меня уже сложилась: Зощенко отказался от своего языка и все понятия перевел на язык героя своих текстов – полупролетария. Я написала, что его рассказы – это перевод с языка, подлинник которого утрачен. Когда мы читаем Лескова, мы затылком ощущаем, что его собственный язык отличается от языка Левши или женщины, которая рассказывает о «тупейном художнике». Мы это ощущаем, хотя у Лескова об этом нигде прямо не сказано. А Зощенко всем строем своей прозы утверждает: этот язык не мой, но другого сегодня нет.

Вы родились в многодетной семье – у вас двое братьев и две сестры. Как вас воспитывали родители? Можно ли это назвать воспитанием?

Мама всегда говорила: «Не понимаю, как это люди говорят, что детей воспитывает школа. Я воспитываю своих детей, а школа только обучает». Я высоко ценю, и с годами все больше, атмосферу семьи, созданную нашими родителями.

У нас был большой разрыв в возрасте: старший брат на семнадцать лет старше самой младшей. Он в 1943 году ушел на фронт и, к счастью, вернулся живой. Отец пошел в первые недели войны добровольцем – рядовым пехотинцем. Не только в войну, но и после войны семья очень бедствовала, почти на грани нищеты – отец-инженер кормил четверых детей. Но при этом нельзя было представить, чтобы родители спросили: «Где те пятьдесят копеек, которые мы тебе вчера дали?» Нам совали последние деньги – мне, например, на завтрак в университет, а мы отказывались. Сливочное масло стали ставить на стол, когда я уже, кажется, кончала учебу в университете. А до этого хватало только помазать каждому тонким слоем на кусочек хлеба. У маминой подруги, дочери старого большевика (она жила в знаменитом Доме на набережной), было несколько приемных детей, и у одной девочки предрасположенность к туберкулезу. И вот мама рассказывала: «Знаешь, она заставляет Светлану ложкой есть масло!» При этом в ее словах не было ни грамма зависти. Просто было понятно, что одни живут так, другие – иначе.

В доме господствовало уважение к детям. Нас ни в чем не подозревали, не обвиняли. Мама говорила: «Я презираю слово “наказывать”. Кто-то говорит: “Я своего ребенка наказал”. Как это? Мои дети сами знают, когда они сделали что-то плохое, видят, что я обиделась на них». Она могла делать нам какие угодно выговоры, но понятия наказания в семье не было.

И вот что еще важно: мой дед с отцовской стороны, до революции – российский офицер, был в 1937-м арестован. Я была четвертой в семье и не знала об этом, в отличие от старших. Когда отец в 1956-м получил бумажку о реабилитации деда, там, как всегда, было написано вранье, что он умер в лагере в 1942-м от воспаления легких. Отец, уходя на фронт, считал, что он еще в лагере. Тогда не знали, что десять лет без права переписки – это конец. Только после смерти отца я выписала из Махачкалы дело деда и узнала, что он был расстрелян через три месяца после ареста, в январе 1938 года. Он не дал так называемых признательных показаний, на все отвечал: «Этого не было», «Неправда», и под каждым листом протокола твердым почерком его фамилия. То есть он выдержал все пытки, которые, думаю, в Дагестане были еще ужаснее. Отец мой остался на свободе только потому, что в 1934-м уехал в Москву. До этого он окончил Тимирязевскую академию: Дагестан послал его учиться на инженера по рыбным промыслам, вернулся на родину он с женой и двумя сыновьями, там родилась моя старшая сестра. Отец был заведующим промыслами, семья жила в двухэтажной вилле на берегу Каспийского моря. Но мама не вылезала из тропической лихорадки, и в этом состоянии рожала мою сестру, она тоже болела. И тогда врач сказал: «Так ты погубишь семью. Русские не выдерживают нашего климата». И они уехали. А через три года в Дагестане всех Хан-Магомедовых арестовали и расстреляли. Тогда был принцип брать на месте, не успевали разыскивать людей с такой же фамилией в других местах. Не все это видели, иначе разъехались бы. Только много позже я поняла, что отец ждал ареста каждый день: и до войны, и после, когда повторно брали самых разных людей. Он был партийный, в анкете писал: «Отец репрессирован», никогда от него не отказывался. Фотография деда в форме царского офицера по-прежнему открывала семейный альбом. И по сей день я благодарна отцу за то, что у нас в доме не было атмосферы страха. Мы знали: наш папа никого не боится. Это имело большое значение для всех нас. Самый старший брат, фронтовик, теоретик уголовного права, жизнь положивший на попытки смягчения, как он говорил, «нашего самого жестокого в мире уголовного кодекса», скончался в 1983 году; другой – Селим Омарович Хан-Магомедов, искусствовед, ученый с мировым именем. Он всегда шел наперерез потоку, в первую очередь в своей науке. В советское время это было очень сложно.

А кто вам из родителей был ближе?

Они были очень разные. Отец как-то сидел с нами, мне было лет шестнадцать, и задумчиво сказал: «Да, вам, девочкам, нельзя выходить за дагестанцев». Хотя мы, видит Бог, и не собирались. «Вы – люди русской культуры. Никто из вас с дагестанцем жить не сможет». Помолчал и сказал замечательную фразу: «С дагестанцем может жить только такой ангел, как ваша мама». Мама – из-под Суздаля, из села Вишенки, умела утишить его непредсказуемую вспыльчивость, мягко, мило привести отца в чувство. Он отдавал себе в этом отчет, это видно по его словам.

Отец говорил: «В Дагестане мужчины не врут». Врать считалось бесчестным. Это было, конечно, до революции. Он рассказывал, как его отец перегонял как-то большое стадо баранов – так называемую баранту, а на межах стояли вооруженные люди. На вопрос «Чья баранта?» почему-то надо было сказать, что не его. Гаджи-Курбан, мой дед, потом говорил: «Не буду же я врать из-за какой-то тысячи баранты!» Он сказал, что его, и у него все отобрали. Отец тоже просто не умел врать.

Дома у нас был культ образования, все должны были учиться на пятерки, других отметок отец не представлял. «Твоя четверка для меня все равно что двойка».

Учеба вам легко давалась?

Первые три класса, видимо, даже слишком легко. Как-то отец при мне сказал маме: «Она десять минут тратит на уроки и получает пятерки. У нее же не выработается работоспособность». И предложил мне перескочить через четвертый класс: «Хочешь, возьми учебники за четвертый класс и за лето подготовься к экзаменам. Если подготовишься, я договорюсь с директором – соберут экзаменационную комиссию, а не подготовишься, пойдешь в четвертый; твое дело». Я знала, что он не будет обижаться, сердиться, он полностью предоставил это дело мне. После четвертого класса тогда сдавали устную и письменную арифметику, русский язык, а мне надо было еще сдавать ботанику, географию, историю. Нас вдвоем с младшей сестрой отправляли на лето к маминой подруге под тогдашний Загорск. И там, вдалеке от родителей, во дворике на окраине города я готовилась к экзаменам. Когда приехала, папа спросил: «Подготовилась?» – «Да, папа». Он договорился, чтобы у меня приняли экзамены, я все сдала и пошла в пятый класс. Первые дни меня встретил полный афронт одноклассниц. Причем я еще никак не успела себя проявить скажем, задрать нос и т. д. Нет, их возмутил сам факт: «Зачем перескочила? Никто не перескакивает, а ты, выскочка, перескочила». Только много-много позже, буквально лет десять назад, я поняла, что это явление можно назвать реликтами общинного мышления. Каждый раз после уроков меня провожали двадцать одноклассниц: «Мы тебя изобьем». А я из-за гордости не шла сразу домой, где меня старшие взяли бы под защиту, а долго ходила по Сокольникам, пока девчонки от меня не отвязывались. Но на следующий год меня уже избрали председателем совета отряда, отношения наладились.

Мне все предметы давались легко, но физику и математику я с большим трудом дотащила до конца десятого класса на пятерку. Получила медаль и больше не хотела заниматься подсчетами, все-таки я гуманитарного склада.

Как вы воспитывали свою дочь Машу? В такой же системе?

Ей с раннего детства было внушено: «Можешь делать все, что угодно, лишь бы это не мешало другим». Потом оказалось, что это и есть принцип свободы. Я ненавижу насилие над личностью: мужа – над женой, жены – над мужем, родителей – над детьми, что в нашей стране укоренено и легко применяется.

В старших классах и в студенческие годы ограничение было одно: дочка должна быть дома не позже половины двенадцатого. И когда однажды на втором или третьем курсе она позвонила – захотела переночевать у подруги, а утром пойти в университет, до которого оттуда было ближе, я сказала: «Спрошу у папы, что он скажет». Мой муж, Александр Павлович Чудаков, сказал: «Нет, пусть возвращается. Девочка должна ночевать дома». Она вернулась, разумеется, крайне недовольная и спросила меня: «Сколько же мне так возвращаться в половине двенадцатого?!» И сама попала на наживку. «Я тебе точно скажу: до замужества». Она наивно спросила: «А потом?» «А потом за тебя будет отвечать твой муж. Может, ему будет нравиться, что ты приходишь в пять утра. Это уже будет ваше с ним дело».

Вы ведете рубрику «Успеть прочесть» в журнале «Семья и школа», «Русским языком вам говорят» на радио «Русская служба новостей». Видите ли вы результаты этой деятельности?

Хотя я урожденная москвичка, всегда физически ощущала своего читателя и слушателя вплоть до Тихого океана, хотя во Владивосток попала только в 2006-м – и проехала на машине до Москвы. У нас такая большая страна, что даже один процент населения – это около полутора миллионов. И меня вполне устраивает, если этот процент меня слышит, читает и что-то интересное от меня узнаёт.

Это работа на настоящее или будущее?

У нас всё любят откладывать на потом. Советская власть делала все для того, чтобы сегодняшнего дня не существовало, а было только прошлое и будущее. «Осталось два года до исторического двадцать четвертого съезда. Осталось полтора года до конца пятилетки». Мы должны были пробегать, не замечая текущее в этот момент – самое ценное! – время. Некоторые философы говорят, что существует только настоящее. Для меня существует в настоящем и прошлое – детство, родители, не говоря уже о муже, все они всегда со мной.

Но в ответ на ваш вопрос могу сказать: наверное, я работаю на настоящее, которое скажется, возможно, и в будущем.

Чем отличаются нынешние студенты Литературного института, где вы преподаете, от тех, кто поступал туда десять лет назад?

Смело могу сказать (не знаю, как обстоят дела в других институтах): мои студенты год от года все лучше, интереснее, эрудированнее.

С кем-то из бывших студентов вы поддерживаете отношения? Следите за их судьбой?

Иногда встречаю в разных местах Даниила Файзова, Юру Цветкова, общаюсь с ними. С интересом слежу за работой в качестве редакторa ExLibris’а моего талантливого студента Евгения Лесина. Юля Латынина была на четвертом, кажется, курсе лучшей моей студенткой. Кого-то постоянно вижу, как, например, Диму Гасина: он – менеджер в издательстве «Время». Так или иначе в литературной жизни с ними пересекаюсь.

Вы довольны судьбой своих книг – о Жене Осинкиной, детективе Крафте, «Не для взрослых. Время читать! Полка первая»?..

Детективы я писала для собственного удовольствия, издательство уговорило меня их опубликовать. Иногда вижу на них очень даже замечательные отклики, значит, кому-то они пришлись по душе. «Женю Осинкину» я стала писать из идейных соображений. Как-то у меня брала интервью корреспондент из газеты «Культура», тогда еще «Советской культуры». Я ей сказала, что мой отец был идейный, убежденный коммунист, а я с давних времен идейный, убежденный антикоммунист, но идейность и убежденность у меня от него. Сказала спонтанно, а потом, думая над этими словами, убедилась, что они точны. В последние годы – я поняла это в 2003-м – семьи, даже интеллигентные, во многом разлагают своих детей-подростков. Родители, беседуя между собой, невольно внушают им уверенность, что в этой стране им нечего делать, что за них все решено. Я пытаюсь объяснить подросткам, что это их страна, и она ждет их рук и ума. Я в этом уверена. Что касается «Не для взрослых. Время читать!» – это настоящий просветительский проект. Если родители откроют мою книгу, они поймут, что она освобождает им массу времени: можно дать ее ребенку и уже не беседовать с ним о том, что читать.

Какое из многочисленных занятий вам сейчас интереснее всего?

С пятого класса я мечтала заниматься наукой, а с пятнадцати лет – литературой советского времени, тогда ее называли советской литературой. В то время у меня было о ней совершенно другое представление, но тяга – та же. Поэтому я больше всего люблю свои историко-литературные занятия. Но, к сожалению, жизнь в нашей стране не дает возможности только на них сосредоточиться. Я чувствую моральный диктат, родители нас учили: надо, говоря высокопарно, служить обществу, хотя отец понимал это по-своему. Поэтому приходится отвлекаться. Если бы, предположим такую фантастическую ситуацию, ко мне подошли двое мужчин и сказали: «Мариэтта, мы все берем на себя. Займитесь своей наукой», я просто встала бы перед ними на колени. И занялась бы только и исключительно литературой советского времени.

«Мы без конца проклинаем товарища Цукерберга, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить – кто написал в фейсбуке четыре миллиарда комментов и постов?» (С. Довлатов, почти).

Благодаря этому проклинаемому нами чудовищу по кличке FB некоторые из нас так подружились и сблизились (впрочем, иногда это оказывается иллюзией дружбы, но «…ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»), что даже если мы не встречались ни разу в жизни живьем, возникает ощущение (иллюзия), что мы знали друг дружку тысячу лет, что мы единочувственники.

Я не встречался с героиней моего сюжета в реальной жизни, только один раз во сне мы встретились как очень близкие друзья и крепко поцеловались, как мужчина и женщина, а так я знал ее, как и большинство из нас, обывателей, по публикациям и книгам, по Репутации, в ее случае она с прописной буквы. И вот что значит эта Репутация, один незначительный, но для меня выразительный и памятный пример.

Это было давно, в марте 2010 года, когда в сети появилось известное письмо-обращение, собравшее за 7 лет более 152 000 подписей. Подписывая, мы понимали, чем наше участие может обернуться. Это получилась перепись личных врагов.

Мне это аукнулось чувствительными отместками и занесением в серый список. Как-то вскоре вечером раздался звонок от сослуживицы, про которую мог бы сказать расхожей фразой: «Врет, как дышит». Разговор завела вроде как по душам. Я догадывался, но не был уверен о цели ее звонка. Но вскоре через невразумительность, несвязность разговора и паузы я вдруг отчетливо увидел, как она сидит в кабинете у серого кардинала и, растерянно поглядывая на него, ведет со мной разговор по громкой связи, увидел так отчетливо, как будто сидел рядом с ними.

И Остапа понесло. Не знаю отчего, но, предвосхищая ее вопросы, я стал отвечать ей намеренно откровенно. Какой-то азарт игры. Я видел их мимику, я угадывал следующий вопрос и… в общем, не в этом дело, я знал, что это за люди и их сущность. Тут удивительно другое. Когда эти дознаватели, после моих слов, как я оцениваю атмосферу в обществе, спросили меня, кого же тогда я считаю светлым человеком, я не задумываясь сказал Мариэтту Омаровну Чудакову. Повисла пауза, дознавательница не знала, кто это, и вопросительно посмотрела на старшего следователя, он замер на несколько секунд и одобрительно кивнул ей.

Остальное было, да и есть, не важно, главное тут, что даже этот нравственный… как бы это помягче… нет, не подберу, инстинкт самосохранения срабатывает, этот… о-о, нехороший человек, как бы сказал джентльмен удачи Василий Алибабаевич, – даже он оценил Великую Мариэтту Омаровну Чудакову, о которой в нашем фейсбуке сегодня написали сердечные и душевные слова и те, кто ее знал близко, и те, кто знал ее косвенно. В редкой нашей переписке я не обращался к ней по отчеству, потому что мы почти ровесники, но сейчас, следуя русской традиции, скажу: Мариэтта Омаровна, сударыня, Вы были лучом маяка, что указывал заблудшим или следующим в опасных скалистых водах, путь… так, стоп, звучит чуть комично, почти как «донна Роза, я почувствовал себя утомленным путником, который на склоне жизненного пути… узрел на озаренном солнцем поле… нежную, донна Ррроза!!! фиалку». И все же, донна Мариэтта, ясноглазая фиалка, таких маяков на побережье Нормандии и Бретани немало, но постепенно они, увы, затухают, однако свет их остается в нашей памяти, пока мы сами при памяти, он нам помогал и будет еще помогать ориентироваться в сумеречном промозглом пространстве. Не геройский герой одного такого маяка сказал: «Зима будет долгой, надо приготовиться». Вы нас, как могли, готовили и снаряжали, спасибо, дорогая.

Проводили сегодня Мариэтту Омаровну в последний путь. «Это маленький человек, который хотел осветить весь мир, это сгусток энергии», – так сказал, едва сдерживая слезы, Андрей Мосин, бывший «афганец», помощник и бессменный водитель, с ним Мариэтта Чудакова 25 лет ездила по стране, за которую она постоянно ощущала личную ответственность, огромную страну она всегда чувствовала за своей спиной. Символично, что отпевали Мариэтту Омаровну в старинном соборе Веры, Надежды, Любови и матери их Софии, что на Миуссах. Это именно то, что Мариэтта Омаровна давала людям, просвещая их, специально для девятилетних детей писала книги по истории России. Уверенная в том, что все будет хорошо, несмотря ни на что, она наполняла своей Верой других, даря им Надежду. Она утверждала Любовь как главное в отношениях людей: помогала многим, работала в Комиссии по помилованию, везла вещи, продукты, лекарства, книги, все необходимое в детские санатории, детские и женские колонии.

Многие восприняли неожиданный, несправедливый уход Мариэтты Омаровны как личное горе, растерялись, озирая враз опустевший мир, но Мариэтте Омаровне это бы не понравилось: она была человеком действия, не признавала и не понимала уныния и бездеятельности. И это главный ее урок жизненной Мудрости – надо что-то делать, а дальше видно будет! Игорь Харичев рассказал сегодня, как Мариэтта Омаровна, обсуждая неизбежность конца человеческой жизни, переживала, как же она сама ТАМ будет – просто гулять и ничего не делать?!! Для нее это было совершенно невозможное состояние, она представить себе этого абсолютно не могла!

В прощальном слове священник напомнил всем, что необходимо живым молиться об ушедших, потому что те уже не могут ни молиться за себя, ни каяться: ТАМ нет покаяния, ТАМ только ВОЗДАЯНИЕ. За так или иначе прожитую жизнь.

Хочу поделиться с вами, дорогой читатель, фрагментами воспоминаний о Мариэтте Омаровне Чудаковой. Память человеческая во многом фрагментарна, мои страницы воспоминаний лишний раз подтверждают этот несложный тезис.

Итак, в моей жизни, да и литературной биографии, было, признаться, три Чудаковых: это Сергей Иванович Чудаков, поэт, и его не менее талантливые однофамильцы, – семья Чудаковых – Александр Павлович и Мариэтта Омаровна. Первого я хорошо знал из устных рассказов и книги Льва Георгиевича Прыгунова, а про Чудаковых я услышал, кажется, сначала из книг.

Собственно, говоря, роман – «Ложится мгла на старые ступени» Александра Чудакова был и остается честной попыткой взглянуть на события внутри страны и разглядеть в них мир отдельно взятой семьи и, возможно, человека. Как говорила сама Мариэтта Омаровна: это – «роман-идиллия». «Раскрытие окна, свежий ветер. Такого нет сейчас. Это счастливая книга, книга о счастье, вопреки всему…», – эти, так и не опубликованные слова приводила Чудакова в предисловии к роману своего мужа с поэтическим названием «Ложится мгла на старые ступени». Великий ли это роман или нет, судить не мне, но свой след в моей памяти он оставил. И это факт.

К сожалению, А.П. Чудакова я не знал, не привелось… А с его замечательной супругой Мариэттой Омаровной история была немножко другая…

Мне всегда казалось, что Мариэтта Омаровна – человек не отсюда. Доктор филологических наук, литературовед, педагог, она была немножко отстраненной, не от этого века. В этом плане она несколько оправдывала свою фамилию – «Чудакова». В то же время она была связующей ниточкой с культурой 60-х, 70-х, 80-х. Пообщавшись с ней, ты понимал, почему она такая свободная, волевая, и тебе хотелось хоть в чем-то походить на нее, на людей ее времени и окружения. Для многих она была и остается учителем, гуру, феноменально образованным человеком.

Мне рассказывали, что во времена, когда бастовали водители грузовиков из-за нововведенной системы «Платон», Мариэтта Омаровна приходила к ним читать лекцию про Александра I. Абсолютно бесплатно! Вы можете себе такое представить в XXI веке? Это был всего лишь маленький пример гениальных, геройских поступков, коих в ее жизни не счесть…

Не могу сказать, что мы были очень хорошо знакомы. Однако приведу несколько интересных, с моей точки зрения, случаев и жизненных эпизодов тех лет.

Однажды Мариэтта Омаровна услышала от меня, что критик Лев Аннинский рекомендует мне поступать в Литинститут, зная, что я пишу стихи. Она согласилась с этим напутствием – образование никогда не бывает лишним.

Принимая во внимание мое стихосложение, мои «столбцы», она выделяла из всех стихотворений стихотворение «Про лето»:

И далее:

Возможно, это стихотворение рисовало не только мой повседневный быт, но и быт семьи Чудаковых. Она любила, и знала толк в поэзии. Это мое стихотворение ей нравилось, и мне это приятно. Ее отношение к молодым было уважительным и товарищеским.

Или она еще любила вот эти мои стихи:

И так дальше…

В этих стихах весь «Я». Вот это ощущение бунтующей сути живой было ей очень хорошо знакомо по себе. «А он, мятежный, просит бури, как будто в бурях есть покой!» И она сама, да и настроение моего стихотворения было таким по тональности – мятежным. А Евтушенко говорил, что «отсутствие таланта есть – невозможность мятежа». Что ж…

Некоторые мои стихи она не понимала и не принимала. Были и такие, за которые мне сегодня стыдно. Но – общения было очень и очень мало! Увы.

Она была сложный человек с крутым нравом, но среди близких людей она была очень доброй и простой в общении.

Честная, бескомпромиссная, она жила не по законам социума, а по велению собственной души.

Возможно, этим и объясняется ее оппозиционный настрой, ее участие в митингах. Она была активным человеком, вооруженным знаниями и желанием помогать людям верой и правдой. Гражданином!

Исследователь Булгакова, Олеши, Зощенко, Замятина, она прививала любовь к литературе следующим поколениям. Моя любовь к Булгакову и Олеше – это результат ее кропотливого разбора, ее философских и литературоведческих штудий.

Всегда было интересно слушать ее лекции: живые, яркие, запоминающиеся, как и она сама.

Я не могу сказать о ней в прошедшем времени – «была», поскольку она была, есть и будет с нами, пока жива память о ней, пока читают ее талантливые, ни на кого не похожие литературоведческие работы. Она была настоящая. Спасибо, что Мариэтта Омаровна была с нами и подавала определенный пример того, каким надо быть в России XXI века. Будем любить ее и помнить вечно.

(Глава из книги воспоминаний)

Событием для многих ребят нашего курса и для меня лично стал Александр Павлович Чудаков, появившийся на тогдашней кафедре русского языка, говоря прозаическим языком, как почасовик, а языком несколько поэтизированным – как вдруг вспыхнувшее на небе яркое сияние. В 1971 году прошло всего два года, как умер Виноградов, а язык художественной литературы на кафедре был уже в абсолютном загоне. (Впрочем, не в особой чести он там и поныне: тлеет что-то в сырых дровишках О. Ревзиной.) И вдруг моя соседка по комнате в общежитии Таня Седова сообщает: «Я сегодня ходила на новый спецкурс к Чудакову на «Поэтику Чехова». Спецкурс, между прочим, по кафедре русского языка. Это его книжка у тебя на столе лежит, а ты все ее никак не раскроешь». – И с присущей Тане эмоциональностью был немного гнусавым голосом вынесен приговор спецкурсу Чудакова: «Потрясающе!».

Книжка называлась так же, как и спецкурс; и я ее тут же и раскрыла, и очень быстро прочитала, и вслед за Таней на следующем семинаре уже слушала и самого Чудакова. Я сидела на семинаре и, помню, у меня в голове все зудела мысль о том, как я пять лет назад случайно подслушала его разговор с Виноградовым и Шанским. Была зима 1968 года. Я готовилась поступать в университет на филфак и, кроме литературы на подготовительных курсах, ходила на филфак слушать лекции С.М. Бонди и спецкурс В.В. Виноградова по Гоголю. Никто тогда не спрашивал никаких документов. В.В. читал спецкурс в 30 аудитории. Я пришла немного раньше и стояла в коридоре, ожидая начала. Вдруг из кабинета Виноградова вышел он сам вместе с двумя мужчинами: один совсем молодой, с длинными руками, высокий и вообще какой-то очень большой; второй – постарше, скорее невысокий, чем среднего роста, косоглазый и несимпатичный.

Они загородили проход, а я ожидала, когда смогу пройти, и невольно наблюдала интереснейший разговор, стоя поодаль и делая вид, что просто, как говорят, «поджидаю поезд».

Виноградов, обращаясь к высокому, спрашивал: «Над чем же вы сейчас работаете?» Тот отвечал что-то вроде того, что «пишу книгу о Чехове, по существу уже заканчиваю». ВВВ вдруг обеспокоенно спросил: «А сколько вам лет? Вам пора уже писать докторскую». «29», – ответил высокий. Виноградов оживился: «Ну, давайте побыстрее, в вашем возрасте я уже был профессором». И маленький косоглазый вдруг весь вытянулся, скосил лицо в сторону академика, сладко заулыбался и подобострастно сказал: «Так это ж вы, Виктор Владимирович!..» ВВВ поджал губы, скользнул <взглядом> по лицу откровенного льстеца и быстро распрощался с обоими.

В сентябре того же года, уже будучи студенткой первого курса, я узнала, что маленький был Николай Максимович Шанский. А через четыре года, уже на четвертом курсе, читать спецкурс по поэтике Чехова к нам пришел Чудаков, у которого только что вышла книга «Поэтика Чехова», и я узнала, что высокий в том разговоре с ВВВ был Александром Павловичем Чудаковым. Я как-то напомнила ему об этом разговоре. Он его тоже не забыл.

Чудакова было трудно не узнать: внешность его как-то сразу выделяла его из толпы: он был очень высокий, <…> с длинными и гибкими кистями, которыми постоянно жестикулировал во время лекций, да и во время разговора. В прошлом он был пловец, входил в университетскую сборную.

Многие его друзья вспоминают, каким спортивным человеком он был, как запросто переплывал Москва-реку, а переплыв, еще босиком мог пробежаться по заснеженному берегу. Он очень осознанно относился к режиму, хотя при их с женой научной загруженности далеко не всегда мог ему следовать. Я помню, как он восхищался в этом Валентином Катаевым человеком строгого режима: тот вставал всю жизнь в 6 утра, прогулка, потом работа, днем пару часов отдыхал, потом опять работа и опять прогулка, – то есть строго следовал раз навсегда установленным для себя правилам. «Все его друзья-писатели смеялись над ним из- за этого… И где они, эти друзья?.. Их давно нет, а он жив! И к концу жизни пишет все лучше…», – именно так сказал как-то Александр Павлович.

Мне всегда казалось, что нет разницы, как и во что Чудаков одет: и в вытянутом старом свитере, и в новом светло-сером прекрасно сшитом элегантном костюме он оставался тем же обаятельным Александром Павловичем: и улыбка, и взгляд, который очки как-то дробили, и знаменитое «дда-а-а…» с покачиванием головы из стороны в сторону…

Он любил смотреть на красивых людей – и мужчин, и женщин. Он вообще умел во всем заметить и отметить красоту. Как-то заговорили о комментарии, который они с его женой Мариэттой Омаровной и Е. Тоддесом делали к тому Ю.Н. Тынянова о Пушкине. Я тут же: «Тынянов и безмерно талантлив, и красив…» А Чудаков вдруг ушел от Тынянова: «Вот Сережа Бочаров… красавец! Не находите?» Я: «Да, глаза у него необыкновенные!» Чудаков: «И умница…» Я засмеялась: «Это ему еще красоты прибавляет!» Чудаков тоже рассмеялся.

Когда я узнала семью Чудаковых поближе, я поняла, что они, работая на двух работах, еще напряженно работают и дома: именно в то время ночами они и писали этот комментарий к сборнику статей Ю.Н. Тынянова – образцовый комментарий, это уж точно, вряд ли можно указать другой столь же основательный. Александр Павлович как-то нам с Таней Седовой рассказывал, как реагировала их школьница-дочка Маша на эти их ночные бдения: ложится она спать – сидят, ночью встанет – сидят, утром просыпается – опять сидят. И ученица пятого класса ясно сформулировала свое отношение: она сказала, что никогда не будет филологом. Как им удалось переубедить ее, не могу представить даже. Наверное, это заслуга Мариэтты Омаровны, которая могла убедить кого хочешь.

Они жили в тесной двухкомнатной квартире где-то у черта на рогах (это была пятиэтажка, кажется, на улице Тухачевского), и в квартире даже телефона не было. Квартира, может, была и не очень маленькой, но огромными были библиотека и архив, которые съедали все жилое пространство и были везде, на кухне в том числе. Когда организовывался новый жилой кооператив, расположенный в Беляево, на ул. Миклухо-Маклая, они подали заявление на трехкомнатную квартиру; это заявление принимали с большим скрипом, хотя оба они были даже членами Союза писателей. Александр Павлович решил выступить на собрании кооператива в свою поддержку. Узнавшая об этом Мариэтта Омаровна задумчиво сказала: «Ну, попробуй… А в следующий раз я пойду». Он, как ему казалось, прекрасно все им изложил, но никого его речь не убедила. И тогда за дело взялась Мариэтта Омаровна. Она пошла на следующее то ли заседание правления, то ли на собрание кооператива, взяла слово – и через несколько минут все согласились с тем, что молодым перспективным ученым, на одном из которых еще и лежит ответственность за хранение, обработку и издание рукописей Булгакова, Олеши, Зощенко и т. д., – таким ученым (кто сомневается?!), разумеется, нужна квартира попросторнее.

Александр Павлович восхищался этой ее способностью убеждать. Вообще он всегда с восторгом и восхищением говорил о своей жене. Помню, я как-то спросила, как долго он писал «Поэтику Чехова». Он как-то невнятно начал объяснять, что это же его кандидатская, ее легко было переделать в книгу… А потом вдруг перескочил на Мариэтту: «А вот Мариэтта очень быстро пишет. Знаете, за сколько она написала “Эффенди Капиева”?» Вопрос был задан с каким-то подвохом и с такой интонацией, что я подумала и спросила: «Неужели за две недели?!» Чудаков ошарашенно посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков: «Ну вы хватили!.. Нет. Но – за два месяца! Воображаете? Поехала в Дубулты в Дом творчества – и через два месяца вернулась с книгой!» Или, например, хвастал тем, что его Мариэтта ухитрилась в своей докторской диссертации ни разу не упомянуть ни о каких классиках марксизма-ленинизма! Да, тогда это был поступок!

Очень симпатичным было в нем (да и в его жене тоже) абсолютное равнодушие к внешнему виду. Но через год, когда мы были на пятом курсе и оба они читали нашему курсу свои спецкурсы, с ними словно что-то произошло: он вдруг стал элегантным мужчиной в серых костюмах, она – дамой в красивых кофточках и строгих выглаженных юбках. А уж обаяния и ума обоим было не занимать.

Вообще энергии и решительности у Мариэтты Омаровны можно было бы поучиться многим и многим. Так, когда я уже написала диплом, на рецензию он был отдан В.В. Одинцову – достаточно традиционному ученому, хоть и писавшему о прозе Пушкина, но, на мой пристрастный взгляд, мало что в ней понимавшему. Не знаю, почему Александр Павлович решил взять его мне в рецензенты. Короче, когда Одинцов прочитал диплом, он сказал, что все эти уровневые методы анализа ему чужды, неприемлемы, и что глупость считать «Метель» Пушкина, да и вообще «Повести Белкина», пародией, что он может оценить мою работу только как отрицательный результат подобного типа исследования и выше четверки поставить не может. Я с его отзывом приехала к Чудаковым как в воду опущенная, хоть меня обычно окунуть туда даже на мгновение не так-то просто. Мариэтта Омаровна к тому времени тоже прочитала мой диплом. И когда я в красках начала изображать, как Одинцов все это еще и говорил, она вскипела: «Я тоже поеду на защиту. Он что, глухой и слепой? Он каждый день читает такие дипломы?..» Александр Павлович мягко успокоил нас обеих. Потом все в конце концов «разрулилось». Но решимость и благородство Мариэтты Омаровны я оценила и запомнила с благодарностью.

Она читала нам спецкурс по советской прозе 20-х–30-х годов; почему-то именно читала, быстро-быстро и невнятно произнося слова, перебирая листочки на высокой кафедре. Пишет она несравненно ярче и талантливее. Обычно все говорят о ее книгах о Булгакове, Зощенко, Олеше. Но я никогда не слышала, чтоб кто-нибудь сказал хоть слово об «Эффенди Капиеве» или о «Беседах об архивах». А и они действительно прекрасные книги и, как мне показалось, в чем-то очень личные: и о горячей мягкой пыли, в которой играют ребятишки в горном ауле, и о необходимости собирать и хранить архивы, письма, воспоминания – все написано с внутренней страстью и с поистине восточным изяществом. Не зря девичья фамилия Мариэтты Омаровны – Хан-Магомедова.

Александр Павлович свои спецкурсы читал замечательно. Он, конечно, иногда что-то высматривал в своих бумажках, но в основном это были импровизации на тему материала, в котором он ориентировался, как у себя в квартире. Он прекрасно отвечал на вопросы, остро чувствуя, что именно интересует студента. У него были широкие филологические ассоциации, неожиданные, но всегда основательные. Он знал все новейшие литературоведческие и лингвистические концепции. И в нем всегда – вольно или невольно – чувствовался ученик Виноградова: он шел от текста, от его речевой фактуры, и был к нему предельно внимательным.

Основное, что меня в нем подкупило, – это абсолютная свобода, которую он дал мне при написании курсовой на четвертом курсе. После хализевского давления это много значило. Я написала курсовую о «Повестях Белкина», хотя сама понимала, что в работе должна была быть большая системность и строгость. Как бы в оправдание я взяла к курсовой эпиграф из «Капитанской дочки»: «Савельич поглядел на меня с глубокой горечью… Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю…» Чудаков, конечно, тогда мало смахивал на старика (ему было лет 35), но, взглянув на первую страницу текста курсовой, намек понял ясно и, хмыкнув, только покачал головой и с загадочной улыбкой произнес свое любимое «Да-а-а…».

Вообще для меня это был идеальный научный руководитель: он с полуслова понимал, о чем я не только внятно говорила, но и, так сказать, мычала. Кстати сказать, Чудакова я воспринимала тогда как старшего товарища – умного, образованного, тонкого, и, может быть, попросилась к нему в ученицы именно потому, что он не давил своим знанием абсолютной истины, как это делал Хализев. Чудакова, с одной стороны, отличала свежесть научного знания, а с другой – лично я ощущала в нем виноградовскую традицию. Для меня это было то, чего я ожидала от филфака.

Идея писать у него курсовую пришла мне первой из спецкурса, и это было в нарушение существующих правил, когда курсовые пишутся в спецсеминарах, а не у лекторов спецкурсов. Я спросила, можно ли написать у него курсовую, он сказал «пожалуйста». Потом к нему пошли Таня Седова, и Лариса Айзенштадт, и Лена Киндякова, и Аня Гончарова. Чудаков всех взял к себе.

На пятом курсе мы решили и дипломы писать у него. И тут началось!.. Таня Седова получила тему по структуре повествования в «Мертвых душах». Тему-то получила, а наводящих инструкций – нет. Сидит рыдает. Я показала ей на первой, на второй главе эту пресловутую структуру повествования. «Понятно?» – «Ой, все, оказывается, так просто! Понятно». Она взялась за третью – и вновь рыдания. «Тань, ты же сказала, что все просто». – «Да, но это была маниловская глава, вот и было просто!..» Короче, Чудаков, видимо, привык, что Виноградов его не баловал особыми консультациями, и сам поступал со студентами так же. Но для одних такая метода была рай земной, а для других – тяжелая каторга. Чудаков и сам тяготился такими ученицами, особенно когда они стали дипломницами.

Александр Павлович очень любил рассказывать. К каждой ситуации у него была наготове притча, анекдот, история. Так, разговор зашел о Казахстане, откуда он родом. Кто-то сказал: «А, у вас же там целину поднимали комсомольцы!..» Ну и Чудаков рассказал, что плодородный-то слой почвы на целине – всего сантиметров 10–15, и когда эти степи распахали, именно эти верхние сантиметры легко стали подниматься ветрами, обнажался песок, а песок-то легко выносится ветрами. Вот теперь чуть ли не до Астрахани доносит суховей этот песок. И тут же он рассказал один из своих любимых анекдотов. Не могу удержаться, чтоб не рассказать. В Финляндии проводится международный конкурс лесорубов. Каждой паре порубщиков дается полоса, и – рубите. Дали сигнал, и какая-то пара африканцев, далеко позади оставив своих конкурентов, пришла первой. Все потрясены: «Ребята, вы откуда?» – «Из Сахары!» – «Как из Сахары?.. Там же пустыня!» – «Теперь пустыня!..»

Чудаков был не просто рассказчиком – он был превосходным рассказчиком. Я помню, как мы гуляли – то вокруг МГУ, то вокруг дачи в Ромашково, то по какой-то зимней деревне, где он снимал дом и куда я приезжала с кусками написанного текста, – и беседы были обо всем на свете: то мы говорили о проблемах нашего спецсеминара, то обсуждали мою курсовую или диплом, то делились впечатлениями о его институтских или моих факультетских делах. Даже уже после университета я иногда виделась с ним, и некоторые серьезные жизненные решения принимала после обсуждения с Александром Павловичем. Он был и смешливый, и ироничный человек, но прежде всего – глубокий, умный и доброжелательный. Когда я собралась поступать в аспирантуру, я советовалась с ним, куда идти – в университет или в ИМЛИ. Мне хотелось, конечно, в университет: здесь все было известно и понятно, хотя, конечно, даже студентами мы знали о не очень симпатичной атмосфере сплетен и подковерных интриг, которыми славился филфак, особенно кафедра русского языка. ИМЛИ мне тоже не очень подходил: мне нужно было заниматься не собственно литературой, а языком художественной литературы. Мудрый Александр Павлович отговорил меня от университета: сам он был там только почасовиком, читающим единственный спецкурс и не имеющим права брать аспирантов, а больше, в сущности, идти на кафедру русского языка тогда было не к кому. «Идите в ленинский пединститут, – посоветовал он. – Там работает Максимов, он прекрасный лингвист и, судя по его журналу, человек очень широких взглядов, сам очень увлечен языком художественной литературы». И я решила идти в аспирантуру в пединститут.

Он легко прерывал свою речь историями, которых у него было в изобилии; они естественно и органично входили в беседу. Он часто рассказывал и о своей студенческой жизни, и об их преподавателях. Он вообще умел, говоря о, казалось бы, ерундовых эпизодах, – чего бы они ни касались: истории литературы или литературной жизни, бытовых эпизодов его жизни, событий студенческой поры, – он умел видеть их сюжетность и тем самым сообщать любой детали остроту и свежесть.

Помню (это было уже после университета), я поделилась с ним впечатлениями о последнем перед отъездом в эмиграцию концерте Ростроповича, на котором играл Ваня Монигетти, а Ростропович дирижировал. Мы с подругой узнали об этом концерте в последний момент, но все-таки нарядились и в выбивающихся из-под плащей вечерних платьях бегали перед входом в консерваторию от одного внушающего надежду одарить лишним билетом к другому… Чудаков как-то странно посмотрел и сказал: «Я всегда в таких случаях сначала внимательно присматривался, высматривал кого-то наверняка – и билет появлялся. А в консерваторию мы, бывало, ходили в спортивных костюмах с начесом, либо были такие синие тренировочные костюмы из тонкого хлопчатого трикотажа, стоили семь пятьдесят: университет был рядом с консерваторией, а ехать переодеваться на Стромынку в общежитие обычно времени недоставало. Да и переодеваться было особенно не во что…»

Конечно, его замечание – деталь, маленький штрих, но даже моему поколению узнать об этом было и любопытно, и удивительно. Что уж говорить о нынешних студентах!..

Я помню, как я, тогда еще студентка 5 курса, слушая его рассказы об отношениях Чехова с Сувориным, с женщинами, поражалась массе деталей, подробностей быта и самих Чеховых, и вообще бытовой культуры того времени. Я сама слабо это представляла и сказала, что вот вы так хорошо и живо это знаете, и как всем было бы интересно прочитать об этом времени! А то мы Пушкинскую эпоху лучше представляем, чем Чеховскую. Поэтика – это для ограниченного круга людей, а такая книга была бы для всех любителей Чехова. Александр Павлович улыбнулся и ответил, что придет, наверное, и для этого время.

С другой стороны, Чудаков знал и любил рассказывать и очень интересные вещи о многих известных людях. Например, я записала его рассказ о В.Б. Шкловском: последняя телеграмма, которую отправил Керенский перед своим бегством, была приблизительно такого содержания: «Зимний окружен броневиками Шкловского». Будущий знаменитый формалист, автор статьи «Искусство как прием» Виктор Борисович Шкловский был эсер и командовал броневым батальоном. В «Белой гвардии» Булгакова он выведен «гастролирующим» в Киеве – тоже в качестве «специалиста» по мортирам, насыпавшего сахар в их баки, так что ни одна из трех машин не могла сдвинуться с места, «словно их разбил паралич». Но в «Белой гвардии» автор слегка видоизменил ему фамилию – здесь он именуется Михаилом Семеновичем Шполянским. Чудаков комментировал: «Ну а если вспомнить эпизод на Малопровальной – этот портрет с бакенбардами и даму-содержанку, да и пришедшего на прием к Турбину сифилитика, называвшего Михаила Семеновича Шполянского, “злого гения его жизни”, “предтечей антихриста”, то понятно, почему Шкловский так не любил Булгакова… Не мог же он в самом деле не понимать масштаб булгаковского творчества!..»

Чудаков, кстати, рассказывал мне как-то еще одну историю о Шкловском – о потрясающей его смелости и мужестве. Когда в Ленинграде началась кампания против эсеров и всех уже «брали», Шкловский понял, что надо уходить – в Финляндию, что ли, а там видно будет. Но не было достаточно денег. И он, зная, что его могут арестовать в любом месте города, все-таки отправился в издательство, где должен был получить гонорар; получил его, потом решил зайти домой взять кое-что из вещей. Но, подойдя к дому, он увидел в окне своей квартиры свет: там вовсю шел обыск. Шкловский развернулся и через лед залива пешком двинулся в Финляндию. Вот такая история. И таких историй Чудаков знал сотни. Он просто жонглировал ими во время прогулок, поездок в электричке, разговоров, застолья. Причем любая тут же приобретала характер завершенного и обработанного литературного сюжета… Конечно, теперь, когда в ЖЗЛ вышла книга Березина о Шкловском и мы можем сопоставить рассказы об этом эпизоде сразу нескольких свидетелей, – это одно дело, а в конце 60-х – начале 70-х это было совсем другое дело. Кстати, все, что Чудаков знал о Шкловском, он знал от него лично.

Однажды на встрече выпускников, обсуждая с бывшими сокурсниками его полумемуары-полуроман «Ложится мгла на старые ступени», мы согласились, что это все же своеобразный и замечательный роман, хоть в нем так и прорывается живой голос Александра Павловича, и хоть ясно, что этот его герой Антон – это зачастую он сам, которого, кстати, родители хотели сначала назвать тоже Антоном. «Представляете, я мог бы быть Антоном Павловичем!..» – сокрушался Чудаков, любимым писателем которого был Чехов. Свое имя Александр Павлович, впрочем, тоже любил: он не без гордости рассказал мне, как он бывал у Виноградовых дома и как Надежда Матвеевна, жена Виктора Владимировича, при первом знакомстве с аспирантом мужа отметила: «Имя-то у вас царское!..»

Обсуждая с моими сокурсниками его книгу, мы тешили себя мыслью о некой должной следовать за первой книгой второй, – о продолжении первой: мы предполагали, что, возможно, подробности своей университетской жизни он опишет в ней… Да, мы ждали продолжения его прозы. Но (так говорил он сам), «как всегда бывает», следующей книге не случилось быть. Мы все были потрясены и шокированы ужасной его гибелью.

До сих пор, кажется, так и не раскрыто это преступление, не названы те, кто напал на него. И наши власти, похоже, успокоились, предоставив нам довольствоваться слухами и сплетнями. И все они, известные мне, – это не более чем слухи. Мне не хочется верить ни в одну из них. Но все-таки: первую я услышала на его похоронах. Он возвращался поздно вечером домой к дочери Маше. Она жила на улице Миклухо-Маклая за большим гастрономом. До перестройки это была знаменитая «Диета» на Беляево. И какие-то люди избили его, проломив череп. Его не ограбили. Кажется, из бывшего при нем портфеля пропал только его дневник. Окровавленный, Чудаков сумел добраться до двери квартиры дочери и позвонить. Маша вызвала скорую; они с Мариэттой Омаровной отвезли его в клинику Бурденко. Там сразу же начали оперировать. Но во время операции он умер. Тут же пополз слух, что на него напали наркоманы, которыми кишит район Университета Дружбы народов. И то, что убийцы ничего не взяли, еще ни о чем не говорит: такой сильный и спортивный человек, как Чудаков, конечно же, не ждал, когда они его убьют, а отвечал им. Возможно, они разбежались: может, кто-то их спугнул… Такова первая версия, вполне правдоподобная.

Впрочем, как сообщил мой знакомый коллега-литературовед, приятель Александра Павловича (и это как бы вторая версия), сама Мариэтта Омаровна склонна считать, что это убийство связано с его занятием в последнее время историей создания «Тихого Дона», которая, как известно, до сих пор у любого нормального филолога вызывает много вопросов.

Сам Чудаков – это я лично могу свидетельствовать – был абсолютно убежден, что к авторству этой эпопеи Шолохов имеет весьма-а-а косвенное отношение. Кроме аргументов чисто текстовых, как и внетекстовых, фактических, Александр Павлович приводил простой, но убийственный аргумент: в 21 год, считал он, человек не может создать эпическое произведение такого уровня и масштаба, притом в прозе. «Нас не могут удивлять гениальные стихи в 21 год (мы знаем и более ранние!), но большая проза?..» – вот в чем он был абсолютно уверен. Кстати, он рассказывал мне, что как-то обратился к Виноградову и спросил, что тот думает: можно ли сделать стилистический анализ «Тихого Дона», чтоб доказать, что это вещь другого автора? На что Виноградов махнул рукой и сказал: «Да что вы!.. Там уже все так перемешалось!..» То есть Виноградов тоже сомневался в авторстве Шолохова и считал, что к первичному чужому авторскому тексту вполне мог приложить руку и сам Шолохов, и кто-то из его литературных «рабов».

Кстати, Чудаков же рассказывал мне озадачившую и поразившую его историю о том, как уже тяжело больной Твардовский, находясь на очередном курсе лечения в Кремлевской больнице, получил из Ленинграда письмо от сестры Федора Крюкова. Она писала, что у нее сохранились автографы брата к «Донским рассказам» и черновики «Тихого Дона». Почувствовав себя через какое-то время несколько лучше, Твардовский поехал в Питер. Но, заметил Александр Павлович, «как всегда в таких случаях бывает», старушка за это время померла. От соседей он узнал также, что пару недель назад туда же наведался Шолохов… «Что ему там было нужно?..» – задал риторический вопрос Чудаков.

Почему, почему не расследовано убийство Чудакова, как, кстати, и убийство Похлебкина? Почему все повисло в воздухе?!.

Очень горько и больно было узнать о его смерти: он был здоров, полон сил, мог написать еще много прекрасных книг. С ним можно было общаться, разговаривать… Он знал какое-то бесконечное множество интереснейших историй о писателях, литературоведах, лингвистах. А в последней книге он раскрылся и как оригинальный и замечательный писатель…

Странно: недавно я читала его изданные Мариэттой Омаровной дневники, и в записи от 17 апреля 2000 года он с горечью пишет об убийстве Вильяма Похлебкина, называя его «мой единомышленник и брат по ощущению предметного мира человечества…» (поневоле вспоминаешь пушкинское: «мой брат родной по музе, по судьбам…»). И буквально через две строчки: «А еще говорят – нет знаков, предопределения…» Чудаков так симпатизировал Похлебкину, что, даже заваривая какой-либо чай, спрашивал: «Какой способ заваривания предпочитаете? Вот Похлебкин…» – и увлеченно начинал рассказывать о способах, описанных последним… О каких знаках и предопределении он думал?..

Кстати, в его книге «Ложится мгла на старые ступени», когда рассказывается о сосланных в места его детства, почему-то нет того, о чем ему рассказывали родители, а он сам как-то рассказывал мне: раскулаченных привозили в октябре-ноябре, когда в северном Казахстане уже вовсю бушевали ледяные ветры и метели. Несчастных выгружали прямо на снег – с детьми, нехитрым скарбом, что успели они захватить и, главное, сохранить за время перевозки. И они начинали в этом мерзлом грунте рыть землянки. Гибло много народу. Но те, кто выживал, быстро обрастали хозяйством, и, заключал Александр Павлович, их могли уже через пять лет снова раскулачивать: они умели работать, работали в любых условиях и результаты, разумеется, были налицо.

Позже, читая его дневники и некоторые комментарии к ним Мариэтты Омаровны, я понимала: конечно, она подбивала его писать роман, так как не могла не осознавать литературности восприятия им жизни. Всегда: готовя кофе, гуляя, разливая по рюмкам водку или пробежав по берегу полузамерзшей реки после купания в ней, – всегда он готов был с улыбкой как бы сопровождать свои действия рассказом – из своей жизни, из жизни друзей, из жизни исторических персонажей… Какие-то обрывки, лоскутки, но каждый сюжетно оформлен. Мне было странно читать его «Ложится мгла…» – последовательную, закругленную, мягко перетекающую от события к событию. Видимо, основные усилия и труды при написании ушли у него именно на то, чтоб связать в линии и узлы эти пестрые ворохи историй, событий, воспоминаний…

Мне кажется, что он и научные труды «организовывал» из таких же «обрывков, клочков» мыслей. И «клочки» здесь – и буквально, и фигурально. Как-то, приехав в Ромашково (это была дача, которую ему дала на лето Ольга Сигизмундовна Попова, сама снимавшая ее у какого-то пасечника), я посмотрела на его письменный стол: он весь был завален кучками исписанных клочков бумаги. Поморщившись, я спросила: «Почему такие обрывки?.. Не очень-то удобно…». Александр Павлович засмеялся: «Мариэтта тоже всегда поражается. Это у вас женский эстетизм. Наоборот, очень удобно!»

Литературность своего восприятия жизни, особое отношение к слову Александр Павлович часто подчеркивал сам. Как-то он рассказал о недолгом расставании с женщиной, к которой был очень неравнодушен, может, даже влюблен: «Ну, она уехала, я, конечно, скучал, но не так чтобы очень… Сидел целыми днями, работал. И вдруг я увидел лист бумаги, который она оставила на столе в соседней комнате: там было одно четверостишие, ее грустные любовные стихи. И, поскольку слово я чувствую острее, чем жизнь, то тут уж я места себе не находил…»

В моих записях есть его рассказ о похоронах М.М. Бахтина. Это было «по свежим следам»: Бахтин умер 7 марта 1975 года, а моя запись – 13 марта. Хоронили Бахтина на Немецком кладбище в воскресенье. Народу было больше полутораста человек. Чудаков назвал С. Бочарова, В. Кожина, И. Роднянскую, были и они с Мариэттой. Всем управляла Ляля (Леонтина Сергеевна. – Н. К.) Мелихова с каким-то архитектором. Чудаков восхитился мужеством Ляли: она все последнее время, когда Бахтин еще был жив, но уже очень болен, ухаживала за ним, а до этого – за его очень больной женой.

Чудаков отметил момент, который его больше всего поразил: на похоронах никто ничего не говорил – так решили Ляля и ее товарищ. И все чувствовали, возмущался Чудаков, как что-то важное было не сделано, как чего-то, если можно в таком случае так выразиться, недоставало. Они возвращались домой с С. Бочаровым и И. Роднянской. И Роднянская тоже недоумевала, почему так ничего и не было сказано, хоть она и понимает другой взгляд на это. Конечно, вроде бы действительно: что уж тут говорить?.. А ведь есть ЧТО! и как у всех много этого ЧЕГО!..

Чудаков стал вспоминать, как на похоронах Ю.Г. Оксмана выступали Шкловский, Эткинд и Жирмунский. Я, кстати, видела фотографии Шкловского на этих похоронах, его обезображенное от плача лицо. Он, прекрасный оратор, не мог говорить из-за слёз… А Эткинд сказал фразу, застрявшую у всех в памяти: «Кому это надо, чтоб такую энергию и такое мужество зарывали в песок?!.» И действительно: ведь массу всевозможных организаций (архивов, например), Академическое издание Пушкина (а заодно и Пушкинскую комиссию) организовал именно Оксман! Причем сидел. И долго, почти 10 лет… А если бы нет?.. Судя по рассказам тех, кто его знал, это был человек необыкновенной памяти и широчайших знаний. И все ушло…

По отношению к Бахтину, сказал Чудаков, молчание на похоронах несправедливо: человек, который всю жизнь занимался словом, – такого человека нужно и проводить на покой со словом. Нужно было бы рассказать, какую тяжелейшую жизнь прожил этот человек, которого никогда не оставили в покое и сослали сначала в Кустанай, где вокруг степь и песчаный ветер и где он работал над Рабле, почти не имея литературы, а потом сослали в Саранск. Он был уже в ссылке, когда вышла его книга «Проблемы поэтики Достоевского»…

…В Чудакове очень чувствовалось, что он занимается Чеховым и бесконечно любит его. Многие явления жизни, многие события он как бы видел его взглядом; всегда у него был юмор в отношении к ним. Не знаю, может, это такой феномен, когда творчество Чехова преображает человека, воспитывает его, а может, и берутся за его произведения те, кому он внутренне близок, кому созвучны его мысли, образы, отношение к миру.

В Чехове человек и художник слиты воедино, нравственное и художественное переплетено. Я, помню, была удивлена, когда читала статью Набокова о Чехове: высокомерного и язвительного Набокова словно подменили – в его статье столько тепла, доброты, искреннего восхищения человеческими качествами Антона Павловича, трогательного сочувствия его невзгодам и нездоровью!.. А уж Чехов-художник!.. Запросто можно изучать творчество того же Набокова, оставаясь ему внутренне чуждым, но о Чехове писать можно, только любя его и сочувственно принимая его мировоззрение.

Задумываясь о наших учителях, понимаешь, что мы, по существу, о большинстве из них почти ничего не знали, не знали их судеб. Я не говорю о тех, у кого мы писали курсовые или дипломы, хотя тут тоже кто-то «впускал» в свою личность, в свою жизнь, а кто-то оставался холодным и отстраненным. Что уж говорить о преподавателях обычных курсов по специальности? Еще раз замечу, что по факультету ходили какие-то обрывочные слухи, сплетни, по-женски и по-филфаковски «отредактированные» случаи жизни тех, кто готовил нас к будущей работе, профессии. Но к жизни?.. Вряд ли.

Часто встречаясь с Чудаковым, я обсуждала с ним не только курсовую, диплом или мои идеи по диссертации. Например, когда я перед защитой диссертации поехала в Переделкино к Д.Д. Благому, который захотел написать отзыв на мой автореферат, я все его благодарила и даже удивлялась его доброте. В ответ Благой вдруг заявил мне, что он много в жизни грешил, что надо искупать свои грехи. Я, конечно, пересказала все Чудакову, который с иронической улыбкой выслушал, хмыкнул, а потом своим несколько гортанным голосом поведал историю об одном из свеженьких «грешков» Благого. «Грех» случился с ним в ИМЛИ. Сектор истории русской литературы ХIХ века работал над Академическим изданием Чехова. И вот из его писем разных лет издатели из чистого озорства выбрали какие-то фрагменты, где речь шла об интимной жизни писателя. Ну, например, пишет он брату что-то вроде того, что тот сидит там в Москве, штаны просиживает, а вот сам он тут, на берегу океана, имел близость с японкой. У Чехова таких откровенных признаний не так уж и мало, но все же они, естественно, не составляют основного содержания писем. Когда они разбросаны по отдельным письмам, их почти не замечаешь, а когда сведены на нескольких страницах – это производит впечатление. Теперь, когда переведена книга Доналда Рейфилда «Жизнь Антона Чехова», уже никого не смутили бы эти тексты, но при советском целомудрии печати, когда «секса не было», когда издаваемые у нас биографии наших писателей, по меткому выражению того же Рейфилда, были «похожи на жития святых», а цензура требовала, чтоб все классики изображались как девственники или кастраты, – в советское время это имело эффект. Вполне возможно, что распечатали эти страницы в секторе как раз в пику официозности, но и, конечно, чтоб местный народ повеселился. Прошло немного времени, недели две, – и вдруг в институт наведывается комиссия из ЦК: «Что за собрания сочинений Чехова вы тут издаете? Какая-то порнография!..» – и следует серьезная проверка, с хорошей нервотрепкой. Члены сектора быстро решили собрать розданные экземпляры, чтоб выяснить, кто «стукнул» в ЦК. Сдали все, за исключением Благого. Он объяснил, что свой экземпляр потерял…

Мы <с А.П.> обычно при этом шли куда-то прогуляться и поговорить, и я с жадностью слушала его рассказы. Он-то понимал, что значит настоящие филологические корни, он живо интересовался не только работами своих учителей, но и историей их жизни. Он вообще воспринимал человека в совокупности его существования: и биография его, и работа, и общение с коллегами, с семьей, студентами… И часто степень уважения и почтительности определялась какими-то мелкими, но характерными проявлениями. Например, как проф. Е.М. Галкина-Федорук, шедшая по коридору старого филфака за Чудаковым и его приятелем, которому он сокрушенно говорил о покупке книг в букинистическом и оставшихся в бюджете 50 копейках (а до стипендии еще неделя!), услышала это, ухватила его за локоть и заставила взять у нее в долг десяток рублей с предупреждением: «Когда будете профессором, обязательно отдадите!..» И Чудаков подавленно и с горечью покачал головой: «И вот теперь я, можно сказать, профессор, но Евдокии-то Михайловны нет!..»

Итак, умерла Мариэтта Омаровна Чудакова.

Сказать, что она повлияла на наше поколение гуманитариев – это ничего не сказать. Книга Тынянова (лит. критика, кино и т. д.) с комментариями ее и Александра Чудакова была настольной в конце 1970-х для студентов гуманитарных факультетов.

Когда она приехала во время перестройки в Париж и мы сидели дома у Горбаневской, я ей сказал:

– Мариэтта Омаровна! Да зеленый Тынянов с вашими комментариями был понимаете чем? Это же было такое!

– Говорите, Копейкин, говорите, – сказала М.О.

В Фейсбуке у нее со мной отношения не сложились, пришлось ее забанить.

Царство Небесное рабе Божией Мариэтте.

(«Комсомольская правда»)

Всю жизнь Мариэтта Чудакова верила, что над человеком не властвует судьба и что каждый сам способен повлиять не только на свою жизнь, но и на будущее целой страны. «Все в наших руках. Кроме волоска, на котором подвешена жизнь. Перерезать его может только тот, кто подвесил», – говорила она.

Этот волосок был перерезан 21 ноября 2021 года. Мариэтты Чудаковой не стало в больнице Коммунарки. Ей было 84 года.

По странному совпадению этот день смерти Чудаковой оказался днем ангела Михаила, самый чтимый праздник в семье Булгакова, с чьим именем неразрывно связана жизнь (а теперь и смерть) Чудаковой.

Разным людям она известна в разных ипостасях. Прежде всего, конечно, как первый и наиболее выдающийся булгаковед. Чудакова – автор первой научной биографии Михаила Афанасьевича. И, думаю, что среди старшего поколения не найдется человека, кто бы не зачитывался ее «Жизнеописанием Михаила Булгакова».

Принято считать, что филологи вообще не умеют интересно писать, но энергичная и яркая Чудакова обрушила этот стереотип. Она как никто умела совмещать научность и доступность изложения. А уж какие лекции она читала в музее-квартире Булгакова, куда набивалась вся Москва, чтобы послушать Чудакову! (К слову, музей в Москве появился исключительно благодаря ее усилиям).

«Она была просветитель просветителей», – сказал кто-то из поклонников ее таланта. И это совершенно точно.

В девяностые и двухтысячные Чудакову часто показывали по телевизору. Она входила в президентскую комиссию по помилованию, много ездила по стране и выступала как правозащитник. (Впрочем, сама себя называла просто активным гражданином, любящим свою родину.)

Ну, а для студентов Литературного института она была живой легендой и преподавателем одного из самых сложных предметов.

«Я патриот, и мне глубоко противно, что наши дипломы не котируются во всем мире. Поэтому я сделаю все, чтобы по моему предмету диплом котировался», – сообщила легенда на первом же занятии.

Далее последовала блистательная лекция. Но сдать предмет Чудаковой было делом почти нереальным. «Я и так сократила список литературы до минимума. До одной страницы. А дальше – начинается пучина невежества», – предупреждала она.

Чудакова любила задавать маленькие и, казалось бы, самые простые вопросы, ответы на которые всегда терялись в недрах памяти. «Как звали Печорина»? И здесь, как правило, у любого отличника срывалась пятерка…

Сама же Мариэтта Омаровна отличалась изумительной писательской внимательностью и к словам, и к деталям. Помню, как много лет назад, пересекшись с легендой где-то на парах, я поздоровалась и с удивлением услышала в ответ:

– Здравствуйте, Женя.

Я удивилась, и переспросила, откуда она знает мое имя. В то время Мариэтта Чудакова у нас вообще ничего не вела и знать меня не могла.

Чудакова гордо сверкнула зелеными глазами: «Я просто сопоставила вашу манеру говорить с вашей внешностью и поняла, что вы Женя».

Потом помолчала и добавила: «Да и вообще, я немножечко телепат и могу читать мысли. Мой муж, Александр Чудаков, все удивляется: бывало, купит стройматериалов целую машину и спрашивает: “Как ты думаешь, сколько стоит?” А я ему – раз – и точную цифру называю. Он даже предлагал мне в цирке выступать с номером “чтение мыслей зрителей”».

Цирк не цирк, но в умении расположить к себе даже нелояльную аудиторию ей не было равных. Помню, как после выступления на книжной ярмарке Тарки-Тау в Дагестане горцы просто носили Чудакову на руках, хотя она говорила довольно специфические для кавказской республики вещи. Например, то, что русский язык – это настоящая скрепа нации, что он по- настоящему объединяет Россию. И что дагестанцам надо особенно беречь и уважать русский язык, ведь он для них второй, а значит, спрос с них – больше, чем с тех, кому русский язык достался «бесплатно», с молоком матери.

– А ведь она наша, дагестанка, – восхищенно прошептал сидевший в зале местный житель.

И снова я открыла рот от изумления. Никогда не приходило в голову, что такая вся русская Мариэтта Омаровна может быть не совсем русской. Ну понятно, что отчество специфическое, но всегда думалось, что может быть, отец звался Омаром для красоты и выпендрежа. Оказалось, ничего подобного. Мама у Чудаковой – русская, а вот отец – горец, точнее, табасаранец Омар Хан-Магомедов.

Вообще, это была уникальная семья. Из пятерых детей трое стали докторами наук, а старший брат Мариэтты Омаровны, Селим Хан-Магомедов – был известным на весь мир искусствоведом и специалистом по русскому авангарду. Как рассказывала Чудакова, именно отец познакомил ее с русскими пословицами и поговорками и – что особенно поразительно – от него она услышала и библейские истории.

С пятнадцати лет Мариэтта Омаровна поняла, что хочет стать филологом и изучать советскую литературу. И, как признавалась сама, с годами это желание не угасло, а разгоралось все сильней. В своей деятельности она оставалась и революционеркой и хулиганкой одновременно: шла до конца, говорила, что думает, и пробивала стены. Однажды в дневниках Фурманова молодая исследовательница нашла кровожадную запись. Будущий советский писатель рассуждал о том, как «страшно и весело» играть с чужой жизнью; и как они приговорили к расстрелу одного солдата и это обстоятельство как-то по-особенному волнует кровь Фурманова.

«Умру, но опубликую это. Пусть все знают», – решила Мариэтта Омаровна и добилась своего. Сумела тиснуть крамолу аж в сборник, посвященный юбилею советской власти!

Хулиганила Мариэтта Омаровна и на научных конференциях. Как-то, после доклада одного очень известного литературоведа, мы подошли к ней и попросили объяснить, что означает такое и такое слово. Литературовед сыпал умными словами, смысла которых мы не знали.

– Да я сама ничего не поняла, – довольно громко ответила Чудакова. И пояснила, что совсем не поддерживает стремлений большинства ученых нагнать мороку умными фразами. Согласно ее позиции, говорить нужно было четко и просто. По Эйнштейну: чтобы теорию относительности понял пятилетний ребенок.

Наверное, надо сказать, что, конечно же, не всем была по нраву ее неуемная деятельность. Она обращалась к Ельцину с просьбой запретить коммунистические партии. Она подписывала «письмо 42» с требованием разогнать парламент, причем и по прошествии многих лет говорила, что ни грамма не жалеет об этом. Коллеги-филологи часто жаловались, что Чудакова не очень прислушивается к иным точкам зрения по поводу Булгакова. Причем ее действительно побаивались. Не так давно на публичном выступлении, отвечая на вопрос из зала, один известный литературовед вдруг замялся и сказал, что свою точку зрения он не будет озвучивать, потому что «не дай бог, это вылезет в соцсети, а Мариэтта Омаровна прочтет и обидится».

Словом, не зря мама Мариэтты Омаровны шутила: дочь хотя внешне и не похожа на отца-горца, но характером – вся в него. На ногу ей не наступи.

В отличие от коллег, сама Чудакова не боялась говорить то, что думает. Не лукавила, не плела интриги, не наводила тень на плетень, а действовала как есть, открыто. И, в отличие от многих, все, что она делала – было не ради денег, не ради какой-то выгоды, а исключительно из интереса и только по любви. Конечно, как и всякий человек, она заблуждалась – но искренне и не боясь в этом признаться. Да, когда-то она была убежденной сталинисткой; да, с той же силой она стала убежденной антисоветчицей.

Она любила покритиковать то, что происходит сегодня. Но, в отличие от многих, была мила своим оптимизмом и неподдельной любовью к стране.

Для этого у нее была специальная любимая притча. Как перед уходом отца на войну маленькая Мариэтта так кричала и так цеплялась за одежду отца, что все провожающие на вокзале констатировали: «ребенок все чувствует. Не вернется отец».

А оказалось, что скорбные крики значили что-то другое. Отец не просто вернулся, отец сумел выбраться живым из-под Сталинграда, когда, казалось, живым не выберется никто.

Бывало даже смешно наблюдать, когда на каком-нибудь околополитическом мероприятии Чудакова артистично и смешно ругает все, что происходит вокруг.

– Все так плохо. А что-то хорошее предвидится? – робко спрашивают ее.

И здесь глаза Мариэтты Омаровны загораются зеленым огнем.

– Вы еще сомневаетесь? Такая страна, как Россия – на дороге не валяется!

Светлая память вам, дорогая Мариэтта Омаровна. Другой такой уже никогда не будет.

Ушла сегодня ночью веселая, любопытная, гениальная, простая, мудрая, смелая, отчаянная, очень молодая. Объехала за последние годы тысячи километров, помогая библиотекам в самых дальних городках и поселках. Возила книжки, устраивала литературные конкурсы, читала лекции. Делала что могла, больше, чем многие и многие. Обожала взаимно молодежь, находила точные слова для всех. Настаивала, что Россия обязана уделять особое внимание образованию и культуре подрастающего поколения. Со своей страницы на ФБ разговаривала, заявляла, поздравляла кого-то с успехами, передавала приветы тем, кому хотела, в любой момент, и они всегда доходили до адресатов. Миротворец и миссионер, ходила на все митинги, где нужна была поддержка свободе. Светлая, честная, отважная наша. Прощайте, дорогая Мариэтта Омаровна. Спасибо вам за все.

Поскольку Женю <дочь Маши, внучку Мариэтты – Ред.> я узнала еще в бессознательном возрасте в песочнице, ее прародители казались мне обычными людьми, как у всех. Просто папа, просто мама, просто бабушка и дедушка. Последних я, правда, не видела никогда вживую, а только слышала о них разговоры взрослых: «они оба ученые, (с придыханием) филологи!..» Для меня ученый было равно изобретателю, и обязательно эликсира молодости или летательного аппарата, или других чудес. Кто такие филологи, мне не объяснили, и оставалось только догадываться. Я представляла себе очень серьезных людей, которые денно-нощно сидят за столом с крайне серьезным видом и что-то изобретают. Тот факт, что я их не наблюдала ни на детских площадках, ни у Жени дома, напускал больше таинственности на эти две и без того загадочные фигуры.

Позже я узнала, что женину бабушку зовут Мариэтта. Мне очень понравилось это необычное и бойкое имя. А когда выяснилось, что фамилия у нее Чудакова, то и вовсе пришла в восторг – это же от слова «чудо»! Значит, она умеет творить чудеса, думала я лет в 5. Потому что так и не узнала, что же она на самом деле делает по той самой секретной профессии.

Уже в школе все начало проясняться, но не до конца. «Булгаковед» мне уже на что-то намекало, благо «Мастер и Маргарита» я прочитала рано. Тогда же, с появлением у нас мобильников, я впервые, кажется, услышала ее голос – очень энергичный и внушительный. Или внушающий. Доверие и уважение. Моментально и безапелляционно. И как осмысленно и быстро подбиралось каждое слово, и какое! Будто печаталось на машинке. Тогда я поняла, что мои детские фантазии о серьезных людях были недалеки от реальности. И тогда же я осознала, как сильно бабушка любит свою внучку. По этим долгим расспросам о здоровье и том, что она ела сегодня на обед, по искреннему интересу к ее повседневным занятиям: куда и с кем ходила, а что там делала, а почему нравится это, а не то и т. д.

Со временем таинственная фигура становилась еще более загадочной: общественный деятель; вместе с Чубайсом; при самом Ельцине; профессор академии; научные труды; биография Булгакова; просвещение; литературные гранты. Тогда же и появилось понятное и ребенку слово «писатели». Фигура возрастала все выше и шире, и в то же время никак не совпадала с понятием «женина бабушка». Бабушки – они же обычно старенькие, на пенсии, часто беспомощные и слабые, не хотят никаких перемен и вообще носки вяжут дома. Тогда еще не осознавался масштаб этого человека, так просто Женя о ней говорила всегда «моя бабушка» и такие вроде бы простые житейские вещи.

Только приехав на дачу в поселок «Московский писатель», увидев воочию стены книг, стопки рукописей и тот самый стол, за которым действительно работали над серьезными вещами, только тогда начало приходить осознание.

Мы сидели в гостиной, мне понравилась картина на стене: там девочка с взъерошенными волосами и большущим псом сидела на крыше, а сзади будто весь мир. Я спросила, откуда она. Оказалось, что это одна художница нарисовала Женю Осинкину. Ту самую, про которую серия книг вышла. Их Мариэтта написала, Чудакова, – узнала я только тогда. Так значит, твоя бабушка настоящий писатель? Вот это новость!..

Когда в институте однокурсники цитировали Мариэтту Омаровну, я между делом ввернула: «так это же бабушка моей подруги!» Сколько удивления было в их глазах, а я не до конца понимала, почему. Это же женина бабушка, почти родной человек. Я же ночевала в ее комнате на даче, разглядывала ее фотографии, почитывала летней ночью ее книги. Но так ни разу и не встретила вживую.

Потом уже я слушала ее лекции, читала ее книги про литературу и про историю России, изучила биографию, хотела даже взять интервью. Но не успела. За 30 лет так ни разу и не смогли пересечься, увидеться, поговорить, хотя знали друг о друге многое. Только уже во время <ее> болезни мы встретились во сне, но тоже не поговорили.

Поэтому в памяти осталась некая двойственность: с одной стороны, выдающаяся фигура, писатель, ученый, общественный деятель, борец за свободы и правду, а с другой – женина бабушка, почти моя, очень реальная и очень любящая. Но так и не увиденная вживую, отчего создается ощущение какой-то литературности – будто из романа или повести. Как будто самый главный Писатель ее создал. Хотя всю свою жизнь Мариэтта осознанно и уверенно создавала сама.

Дорогая Маша! Мне повезло узнать вашу маму много лет назад. Это часть моей жизни. Часть самых лучших воспоминаний.

Первый раз я услышала фамилию Чудакова больше сорока лет назад в стенах ВГБИЛ, в которой я работала с 1974 года, после окончания МГУ.

В тот день состоялась защита двух докторских диссертаций. Сотрудники нашей исследовательской группы живо обсуждали, что одну защиту «завалили». Мы знали, что одна из докторских «про Булгакова», и были уверены, что ее и завалили. Как же мы обрадовались, когда узнали – не ее. Тогда я впервые услышала редкое имя – Мариэтта Омаровна. Через пару лет, в 80 или 81 году, я ее впервые увидела на методологическом семинаре, который собирался в нашем научно-исследовательском отделе ГИВЦ Мин. культуры на Суворовском бульваре. Раз в месяц в нашем тесном обшарпанном помещении собирались мы и наши знакомые коллеги-гуманитарии из других библиотек, музеев и НИИ, чтобы послушать Юрия Леваду, Льва Аннинского, Станислава Шаталина, Даниила Дондурея и еще многих достойных людей. Когда прошел слух, что к нам придет Чудакова, народу собралось так много, что даже сама Мариэтта Омаровна – худенькая, хрупкая женщина – с трудом протиснулась к столу. Как же интересно она говорила! Какая же была живая беседа умных людей! Какой это был интересный вечер!

Третий раз мы оказались с Мариэттой Омаровной на мосту на месте убийства Бориса Немцова. В тот день я шла в потоке людей, потрясенных этой трагедией. Когда дошла, поклонилась этому страшному месту и остановилась в растерянности, я вдруг увидела давно знакомого и почитаемого человека. Минут пять, пока не подошли друзья Мариэтты Омаровны, мы стояли и говорили. Мне даже показалось, что она меня узнала. Вряд ли, но то, что мы были едины в чувствах и словах, несомненно.

Какая же это неправда – незаменимых нет. Есть! И время это не лечит.

Примите мои соболезнования.

С уважением, Кузьмина Елена Рафаэлевна, доцент кафедры психологической антропологии Института детства МПГУ.

Я тут должна кое-что рассказать, простите, если слишком длинно. Читали мы с мальчиком «Му-му», и под конец он меня спрашивает: а зачем Герасим собачку утопил? Я пытаюсь донести вот это все про самодуров-помещиков, про рабовладельческий строй, про христианское смирение и пр. Нет, говорит сын, это нелогично: он же потом сбежал, в деревню ушел? Да, говорю, переполнилась чаша народного терпения лалала… Ну и зря, резюмирует юнош, мог бы и собачку с собой взять.

Слегка опешив, спрашиваю: а вы крепостное право уже проходили? – Нет. – А что у вас по истории сейчас? – Древний Египет. – А по географии? – Великие географические открытия.

Пришлось брать в руки шашку – тем более, что на горизонте маячил «Дубровский» и в обнимку с глобусом объяснять, что к чему. Чтоб вы понимали – «тучки небесные вечные странники» я полтора часа разъясняла, а там полсотни слов всего. Ума не приложу, как справляются родители без Литинститута в анамнезе.

К слову, о Литинституте. Вступительные экзамены я чуть не провалила. На экзамене по русской литературе сосед мой вытащил билет с одним вопросом про Гоголя, другим про Набокова (я взвыла от зависти), мне достался образ молодежи 60-х годов у Тургенева и Достоевского и поэтика Заболоцкого. С последним было худо: я случайно знала одно стихотворение про «колотушку тук-тук-тук», и всё. Увиливать было бессмысленно. Бодро оттарабанив Базарова, я призналась, что в Заболоцком – и в целом в поэзии XX века – ни бельмеса.

– А что же вам нравится из XX века? – искренне поинтересовалась экзаменатор.

Я ляпнула, что Булгаков. В самом деле «Мастер и Маргарита» на тот момент, пожалуй, был самым подходящим для экзамена произведением: впервые я прочитала его в десять лет на море, отлично запомнила Бегемота, но не очень поняла, кто такой Иешуа; а потом перечитывала каждое лето (и каждый раз как первый). Так что к моменту поступления текст был прочитан шесть раз.

– Булгаков? – заинтересовалась Мариэтта Омаровна (а это была она), выкладывайте!

Далее произошло нечто вроде салонной беседы, благодаря усилиям Чудаковой даже мои реплики звучали уместно. Воспользовавшись случаем, пяток оставшихся абитуриентов устроил быстрый брэйн-сторм по своим вопросам. Все вроде бы шло гладко, но Заболоцкий меня тревожил: это ж наполовину проваленный билет…

– Ну что же, для того вы и поступаете, чтобы учиться, верно? а поэзию у нас преподают прекрасные педагоги! – сказала Мариэтта Омаровна (и не обманула, чего стоил хотя бы профессор Илюшин), – желаю успехов!

Поставила четверку. В таких случаях говорят, что человек открыл тебе дверь в учреждение, в профессию, в жизнь твою. Ну или хотя бы просто не закрыл.

После мне повезло учиться и у нее самой, и у Чудакова: ну, то есть учиться повезло почти сразу, а насколько повезло – стало понятно позднее.

Однажды я заметила их в вагоне метро: пока мы ехали до Пушкинской, оба стояли у дверей (Чудаков – склонившись) и оживленно о чем-то спорили (может быть, фантазирую, но кажется, я слышала имя де Соссюра). И тогда меня это очень впечатлило: люди работают вместе, живут вместе, едут с утра на работу вместе, и им есть о чем поговорить – настолько важном и срочном, что они готовы перекрикивать шум вагона. Книгу «Ложится мгла на старые ступени» я тоже перечитывала раз десять. Конечно, это весьма распространенный случай, когда учитель оказывает огромное влияние. Но весьма редкий, когда влияние оказывается незаметно: и только созрев, ты способен дотумкать, что это кто-то вырастил тебя, вложил тебе в голову, завел пружину.

Чудаков погиб слишком рано. Мариэтта Омаровна уже вторую неделю лежит в Коммунарке, с понедельника – на ИВЛ. Дочка их сообщает на странице в фб краткие сводки – сатурация, давление, пульс… а люди, множество людей, пишут самые ободряющие комментарии. Кто-то пишет «держитесь», кто-то «молимся о здравии».

Вот этому я не обучена, не умею. Мне ближе языческие дудки и барабаны, поющие чаши, которые призваны, в сущности, настраивать пространство. Как мастер бренчащему пианино возвращает строй, так и буддийские мантры, и музыка Чайковского, и стихи Пушкина чинят настройки, если сбились. Ну или вот мы читаем вслух книжку Мариэтты Омаровны «Рассказы про Россию», она начинается как раз с отмены крепостного права. Ведь в хорошо настроенном мире люди свободны, живут в ладу, а Мариэтта Омаровна не болеет – она ведь тоже настройщик, и она же камертон.

Социальная поэтика Мариэтты Омаровны Чудаковой, человека необыкновенной харизмы и колоссальных организаторских способностей, была глубоко индивидуалистичной – ее не интересовали организации и структуры, она в общем не шла за большой аудиторией, не мыслила институтами (как, так или иначе, мы все сейчас мыслим). Она запросто могла бы создать возглавить и т. п. – центр, кафедру, музей, все что угодно – но ей явно было тесно в любых институциональных рамках.

Дело в том, что М.О. исповедовала одну радикальную, даже экстравагантную идею – идею персональной исторической ответственности, личного исторического действия. Звучит красиво, но когда примериваешь на себя, она сильно жмет – вменяет необходимость что-то делать, эту самую ответственность и вину и т. п. М.О. этот костюм был впору, она носила его каждый день, действительно думала и действовала так, как будто именно от нее все зависит.

Конечно, эта идея по своей природе была глубоко полемична – М.О. много лет держала пари с московской интеллигенцией, с ее сфокусированностью на себе и так называемой выученной беспомощностью; доказывала – не словами, но эффектным примером, – что действие результативно, личное усилие не бессмысленно, что именно оно – движущая сила истории.

Тут был свой (анти)интеллигентский пафос, назидательность, но была еще одна важная краска, один важный источник, об этом хочется сказать. Фигура социальной морали, где повседневные роли сил и намерений поставлены с ног на голову, явлена в нашей культуре не только в образе эксцентричного проповедника (который пашет вместе с крестьянами или просит, чтобы ему разогревали селедку), но и в образе героя приключенческого жанра, того самого, который М.О. так хорошо знала и как ученый, и как писатель, и ценила как читатель.

Она и сама ощущала себя таким героем и несомненно была им – этот задор часто чувствовался в ее словах и интонациях, и в поступках. Источником ее необыкновенной жизненной силы была не только доведенная до логического предела идея гражданственности, но и азарт героя приключенческой книжки, не боящегося ни злодеев, ни обстоятельств.

Что, кроме поверженных врагов и пройденных путей, кроме величественной легенды остается от такого героя после смерти? Незабываемая улыбка.

(Тбилиси)

Меня зовут Алла, 10 лет назад я приехала в Москву из Петербурга и почти сразу стала работать на «Эхе Москвы». Я отвечала в том числе и за блоги, они тогда только появились: и жанр, и даже само слово. Я немного пользовалась своим положением, чтобы предложить писать для «Эха» колонки-блоги людям, с которыми в другой ситуации я бы, конечно, никогда не познакомилась.

В общем, я позвонила Мариэтте Омаровне.

<…> Все тексты я немного «выпрашивала»: звонила, мы с М.О. обсуждали темы и поводы по телефону. Тогда, а тем более сейчас (перечитывала нашу переписку) меня особенно поражало ее внимание ко мне, тогда 23-летней – а однажды она вообще позвонила мне ровно в мой 24-й день рождения. Я в те дни читала «Егора», мы обсуждали сначала новостную повестку, коротко, а следом подробно мои впечатления от книги, по просьбе М.О.

Обрывки писем:

«Дорогая Алла,

спасибо за письмо!

Честно скажу – буду ждать и дальнейших Ваших впечатлений, они мне очень важны».

«Дорогая Алла, сообщите, пожалуйста, о получении-ВПЕЧАТЛЕНИИ.

Не знаю – в масть ли… Сама-то я уверена, что пишу нужное…»

«Большое спасибо за сообщение и ОБОДРЕНИЕ!

Я рада, если по Вашим меркам это – мощно.

Я удивилась, честно говоря, что мало помоев, и даже – благодарят…

…Всегда верила, что все – не зря…

Ваша (целиком и полностью Вами – в моей сегодняшней сверхзанятости спровоцированная на текст)

МЧ»

* <Маше Чудаковой> Шесть лет назад я переехала в Тбилиси. Спустя несколько лет один мой хороший друг прислал мне по почте книгу вашего папы «Ложится мгла на старые ступени». Я прочла ее здесь, в Грузии, впервые. Книга меня настолько поразила, ну… об этом даже и писать неловко, как будто неправильно (все будет не то). Она, книга, и сейчас со мной. Во время пандемии, когда Грузия больше года жила в полностью закрытых границах и я пережила здесь довольно непростой период, перечитывала книгу фрагментами почти каждый день: то одно, то другое. Особенно почему-то спасали эпизоды про верблюдов и псов. Но и все – про деда. Главу «Натуральное хозяйство XX века» выучила почти наизусть.

Обо всем этом хотела и стеснялась написать Мариэтте Омаровне. У меня и черновик письма сохранился. А еще словарь слов, которые я выписывала из книги и которые узнала впервые. Эти слова – они как мои секретные камушки, катала их за щекой до посинения.

Не написала, потому что боялась отвлечь, написать не то, не так. Недостаточно вглубь, что ли.

Разрешите вас обнять, больше не знаю способа передать то, что чувствую в эти дни.

(«Алтайский листок»)

21 ноября в московском коронавирусном госпитале «Коммунарка» скончалась Мариэтта Омаровна Чудакова – писатель, литературовед, исследователь творчества Михаила Булгакова. Ей было 84 года. Мариэтта Омаровна жила в Москве, но не раз бывала в Республике Алтай, заглядывала в гости в редакцию «ЛИСтка». Познакомились с Мариэттой Омаровной мы в середине 2000-х – она со своим помощником, ветераном Афганской войны Андреем Мосиным (которого когда-то «выцарапала» из лап Бердникова) путешествовала на машине по Алтаю.

Помню, у нас тогда в редакции не было ни одного зеркала, и Мариэтта Омаровна, обнаружив это, сказала нам с ныне уже покойным редактором «ЛИСтка» Виталием Бочкаревым – «Все с вами понятно… Мужичьё, не краситесь, вот и нет зеркала…» В 2007-м Мариэтта Омаровна была в «тройке» партийного списка «Союза правых сил» (первым номером был позднее расстрелянный у стен Кремля Борис Немцов), и я в «ЛИСтке» пытался призвать земляков проголосовать за нее.

В 2009-м Мариэтта Омаровна (по старой памяти, в детстве она переболела туберкулезом) попыталась помочь детскому противотуберкулезному санаторию в Чемальском районе – за счет средств благотворителей построить там небольшой домик для родителей, приезжающих навестить своих детей. Неожиданно наткнулась на жесткое сопротивление местных чиновников во главе с Антарадоновым и Яимовым, даже митинг у Минздрава (его тогда возглавлял Яимов) прошел. Мы писали об этой истории в «ЛИСтке». Последний раз я видел Мариэтту Омаровну года три назад – несмотря на преклонный возраст, она пришла на Марш памяти Немцова в Москве.

Мариэтта Омаровна участвовала в общественной деятельности и правозащите, была противницей агрессивной имперской политики <…>, в 2014-м году была одним из организаторов митинга в защиту Украины…

Светлая память…

Очень остро переживаю уход Мариэтты Омаровны.

Она была не просто «человеком-стимулом», а той, кто каждый день, каждым своим поступком, самим существованием, образом жизни побуждала хоть немного соответствовать. Соответствовать масштабам труда, честности, деятельной любви к литературе.

Только для нее необходимость продвижения литературы – как личное дело – была неотделима от общественной задачи.

Только она могла прийти в свои 77 на случайный, в общем-то, и незнакомый круглый стол по приглашению (вне конъюнктуры, вне разделения на «своих / не своих»), – и прочитать пылкую лекцию о сегодняшнем извращенном понимании патриотизма со стороны депутатов Госдумы. А перед этим не полениться найти стихи организатора, позвонить ему казалось бы, безо всякой причины, – и честно высказаться о них (настоящий профессиональный жест).

Только она могла прийти на мероприятие в маленькую подмосковную библиотеку (по такому же приглашению «со стороны») и буквально вцепиться в библиотекарей с вопросом, есть ли у них книги Светланы Алексиевич; и отругать за то, что их нет. И пожелать их закупить. И уверен: закупила. А ответив на опрос журнала, непременно спрашивала, что сам организатор опроса думает об этом: кажется, никто больше так не делал – важно было ощущение обратной связи, лица перед собой, разговора с человеком.

Только она неустанно в свои годы ездила по всей стране, проводила тестирования для подростков, дарила книги – и любое невежество, любое незнание литературных реалий переживала как удар по нравственному здоровью нации, и эмоционально писала об этом.

Она благословила наши чтения «Они ушли. Они остались» в первый год их существования (вот так же, получив письмо в общей рассылке – и не поленившись откликнуться и написать, какое это важное дело). Была нашим преподавателем в Литинституте – и по ее курсу (литература XX века) я прочитал, пожалуй, больше, чем по любому другому: был еще один преподаватель – но там действовало, что он драл семь шкур, а в случае с Мариэттой Омаровной важно было хоть чуточку заслужить ее уважение (вернее, не так: стыдно было не заслужить и показать себя невеждой). На экзамене с ней спорили о Юрии Олеше – и немного гордился, что сдал на «отлично», и, кажется, не было для нее проблемы в литературе, к которой она подходила бы формально или поверхностно, не вкладывала всю душу.

В последний раз мы с ней общались в 2019 году – я хотел взять интервью для «Учительской газеты», она первоначально согласилась, но потом довольно резко отреагировала, попросив, чтобы к ней не приставали, – она должна успеть дописать то, что ДОЛЖНА дописать. «Дорогой Борис, не обижайтесь на искренность – мое пожелание одно: чтобы меня все оставили в покое!!…Мне надо писать (встаю в 5 утра, раньше – уже опасно…), а не разговоры разговаривать…»

Ее дело будет жить, ее книги – переиздаваться, о ней самой должны быть написаны многие книги, а ее пример общественного подвижника должен жить в поколениях.

Много еще можно вспомнить о Мариэтте Омаровне (честно говоря, не читал фб в эти дни: многие ее коллеги наверняка написали куда лучше меня). <…> приведу просто один отрывок, который постоянно вдохновляет – и помогает определить точку нравственного самостояния в ситуации нынешней политической цензуры, борьбы – или ухода от нее, постоянного сложного выбора среди нынешнего закручивания гаек:

МЧ: «И вот с конца августа 1968 года я не знаю покоя. И приближаюсь к мысли выйти куда-то с плакатом про Прагу. И все пытаюсь приучить себя к дальнейшему существованию в лагере (уже известном нам всем с 1962 года по “Одному дню Ивана Денисовича”, а нам с Чудаковым – еще и по разговорам с Юрием Домбровским, с которым мы, смею сказать, сдружились с середины 1960-х) – и в какой-то степени в этом преуспеваю. И, наконец, делюсь этими своими мыслями с Сашей…

Он относится к этому очень серьезно. Его монолог – сыгравший решающую роль помню дословно.

– Конечно, ты вправе определять свою судьбу. Машу я выращу – здесь вопроса нет. Вопрос – в цели твоей жизни. Ты выйдешь на площадь с плакатом, простоишь там пять минут – и после этого на долгие годы будешь полностью оторвана от своего любимого дела. Дело не только в том, что – любимого, а в том, что, я уверен, ты в нем сможешь сделать то, чего не сделают другие. Что же – ты хочешь оставить наших школьников и студентов только с лживыми книгами В.?.. (Он говорил об известном ленинградском профессоре, демагогические книги которого изучались на всех филфаках страны). А так – думай, конечно, сама.

Его мнение оказалось для меня решающим.

В последующие постоттепельные годы мы старались противостоять заморозкам в своих работах. Но, конечно, высоко ценили подвиг тех наших современников, кто жертвовал свободой и жизнью».

(Дискуссия «Однажды в 68-м», «Знамя», № 8, 2018)

Пространство памяти о Мариэтте Чудаковой во мне освещено Страхом и Благодарностью.

Страхом не потому, что я боюсь ее, как и кого-то из людей (слишком давно живу в себе, где нет и тени того, что называется социум, люди, власть, время или границы), но страхом, что могу вызвать вспышку (пусть и несправедливой) нечаянно нанесенной обиды. И этот страх во мне, как реликт, существует и вообще (спасибо уцелевшему прошлому разуму) определенно и в изобилии.

О природе моего страха в случае Мариэтты – никакой мистики.

В одной из очередных встреч при расставании я пожелал Мариэтте наряду с другими приятными вещами, достаточно буднично, можно сказать, не очень вдумываясь в смысл (и уж точно не ожидая ТАКОЙ реакции), всего лишь – УДАЧИ.

И вдруг за этим последовала довольно протяженная во времени лекция об унизительности и оскорбительности этого пожелания. И вместо того, чтобы разойтись по домам и делам, мы сели на скамейку на бульваре, и время полетело незаметно и обильно в никуда.

Не помогли даже найденные мной в своей бедной дырявой памяти слова Черчилля перед раздраженной и укоряющей энергией Мариэтты – «Не желайте здоровья и богатства, а желайте удачи, ведь на Титанике все были богаты и здоровы, а удачливыми оказались единицы».

Но мысль Черчилля, увы, не произвела на оппонента никакого впечатления. Ощущение своей тотальной правоты в ней всегда занимало все пространство ее воли.

Но так велик был в ней дар убеждения, что к концу лекции о верховенстве труда и суммы вложенных сил, и что только они определяют итог судьбы любого человека, а зависимость от любых даже благоприятных случайностей для Человека оскорбительна и унизительна, я был сломлен ее напором и почти согласился с нею.

К сожалению, после этого (и пары аналогичных эпизодов) в общении невольно возникло ощущение наличия минного поля, карта которого пропала. В том смысле, что я перестал понимать, ЧТО может задеть или ранить Мариэтту.

В то время как мне было раненно даже от самой мысли случайно причинить ей нечаянную боль.

Ибо я любил и люблю восхищенно ее Дар – веры, глубины и оснащенности мысли, жертвенности, трудолюбия и причастности ее мысли к высокой идее (утраченной социумом) служения, да, да – Отечеству в его версии «малых дел». И главное – легкому и веселому умению не ступать по земле, а жить над землей безоглядно, оставаясь только собой, независимо от обстоятельств и событий, которые на наших глазах, торопясь и противореча себе, сменяют друг друга.

К этому следует прибавить еще и частный случай моей личной благодарности человеку, – не только участнику истории, но и ее делателю.

Уфф, надеюсь, слова благодарности сложатся легче и веселее, не спотыкаясь о камни высокого слога (вынужденно в случае Мариэтты и заслуженно неизбежного).

А теперь только один из эпизодов моей (простите) личной благодарности за ее личное благо-дарение.

Наши отношения с Мариэттой сложились как-то незаметно и стихийно. Алла Латынина работала в «Литературке», и Мариэтта была ее автором (много раз от ее отдела ездила в командировки по булгаковским и прочим ей нужным адресам). А потом, в середине 70-х, был летний Коктебель, в котором мы оказались соседями: нам достался деревянный коттедж на две семьи, и сложилось само по себе интенсивное общение.

Долгие и частые походы по побережью через знаменитые бухты – «Лягушачья», «Лисья», «Тихая», «Разбойничья», подъемы на Кара-Даг и неторопливое частое (даже в дороге) бурное общение в пределах литературы и истории, изуродованной идеологией до неузнаваемости и которую знали и воспринимали схоже, закрепили эти отношения. Правда, Мариэтта не всегда принимала участие в этих походах – чаще Саша Чудаков отправлялся с дочерью Машей, а мы с Аллой – брали с собой Юлю; Мариэтта же и в отдыхальном Коктебеле умудрялась бурно работать. Цена времени была для нее избыточно высока. Помню однажды сказанную ею фразу, когда провожал после домашней встречи с Бронной до Маяковской: «Как жаль, что пропадает время в метро и там нельзя принять душ».

Коктебельское общение было продолжено в Москве; вот почему, когда мной был закончен второй вариант романа «Гример и Муза», я прежде всего показал его Чудаковым.

Так случилось, что это был канун Нового года. Встретить его решили у нас на Малой Бронной. Времени – скоро одиннадцать, ждем гостей, но вместо звонка в дверь телефонный звонок от Саши: у них ЧП.

Оказывается, у Мариэтты – традиция. В канун Нового года вечером она запирается (!) в своей комнате – достает список дел на текущий год и подводит итог сделанного и не сделанного. И намечает новый свод.

Список был проверен. Новый составлен. И все шло своим чередом согласно традиции.

НО.

Замок заклинило, и Мариэтта не могла выйти из комнаты. И Саша сообщил нам, что он пытается выломать дверь, и потом они непременно приедут. Выламывание двери потребовало больше времени, чем рассчитывал Саша, и мы уже думали, что Чудаковы, может, и не приедут (к тому же в тот год стояли адские морозы), но за две минуты до полуночи раздался звонок в дверь, и замерзшие Мариэтта с Сашей появились у нас. С облегчением выпили шампанское – и за Новый год, и за успешно взломанную дверь. Потом, конечно, были и тосты, и разговоры.

Но главными для меня в эту новогоднюю ночь все же оказались слова, произнесенные Мариэттой о романе «Гример и Муза»:

«Я поздравляю тебя, – сказала Мариэтта, – это первое движение литературы после Булгакова» (помню дословно).

Для меня эти слова тогда стали тайной «охранной грамотой» от рефлексий и справедливых и несправедливых реакций на роман. Это потом уже случились печатные отзывы о «Гримере» Георгия Гачева, Вадима Скуратовского, Алексея Парщикова, Клода Фриу и других любезных мне людей, и множества других после перевода романа на европейские языки, но реакция Мариэтты была первой и для меня драгоценной…

Я со временем еще вернусь к этим воспоминаниям, но у меня deadline, определенный Аней Герасимовой (когда-то аспиранткой Мариэтты, автора блистательной грандиозной работы о Обэриутах и яркого музыканта). Она вместе с замечательной Машей Чудаковой готовит книгу воспоминаний о Мариэтте Чудаковой.

И в заключение все же – щепоть мистики – когда я отвлекся на другую работу и пропустил день в написании текста, то немедленно получил именно от ФБ напоминание Маши Чудаковой о юбилее нашей дружбы («Наконец-то подружились через 30 лет!»).

Это сделал ФБ как раз в этот день.

И это было ВТОРОЕ напоминание ФБ.

ПЕРВОЕ – Мариэтты Чудаковой.

Потрясенный уходом Мариэтты (случайность встречи с «новой чумой», не совершили чуда врачи) я написал стихотворение, в какой-то степени передающее ощущение от ее несправедливого, раннего, да, да, раннего (куча планов, несколько книг в работе, ясный мощный феноменально оснащенный ум) ухода Мариэтты. Как раз не стало и Градского, с которым тоже были связаны долгие отношения, и я решил стихотворение оставить без посвящения, просто строки об ушедших друзьях – и в эту минуту (!) прочитал напоминание ФБ:

«В ЭТОТ ДЕНЬ

9 лет назад

Мариэтта Чудакова – Леониду Латынину. 6 декабря 2012 г.

Да, Леня!.. Пора, пора нам подружиться!»

И я, вздрогнув, немедленно вернул посвящение.

Вот это стихотворение —

Мариэтте Чудаковой

Таковы на этот час мои «Страх и Благодарность» Мариэтте ЧУДАКОВОЙ.

Сказать, что Мариэтте Омаровне Чудаковой я благодарна за очень многое в моей жизни, значит – не сказать ничего. Она остается для меня не просто любимым преподавателем в студенчестве и научным руководителем моей кандидатской диссертации. Немцы шутливо называют научных руководителей «докторфатер» или «доктормуттер», и в этом есть точный смысл, который больше, чем метафора. Люди, направляющие нас в научной работе, отчасти превращаются в наших родителей. Конечно, это касается тех, кому так фантастически повезло, как мне с Мариэттой Омаровной. Это именно тот случай, когда помощь выходит за рамки только науки и становится человеческой поддержкой в трудную минуту, личным примером в жизни и даже просто тем чувством во многом иррациональной, но сильной и теплой защищенности, которое не покидает нас, пока живы наши родители, и наличие которого мы осознаём, только когда они уходят.

Мне посчастливилось быть студенткой и аспиранткой Мариэтты Омаровны Чудаковой в годы ее работы в Литинституте в конце 1980-х – начале 1990-х. Под ее руководством я защитила диссертацию о прозе Леонида Петровича Гроссмана. Собиралась писать об Ахматовой, но Мариэтта Омаровна строго и быстро на меня глянула («Об Ахматовой пишут все, кому не лень, и кому лень тоже, а мы живем во время колоссального количества неразобранных архивов и незаслуженно забытых писателей») и отправила меня к Елене Цезаревне Чуковской заниматься перепиской К.И. Чуковского и Л.П. Гроссмана. Гроссман потом в работе возобладал, и это тоже было замечательно. Благодаря Мариэтте Омаровне мне выпала честь опубликовать несколько статей в легендарных «Тыняновских сборниках», принять участие в Каверинских чтениях в Пскове и других серьезных конференциях. После защиты диссертации по рекомендации Мариэтты Омаровны меня взяли в отдел прозы журнала «Новый мир», где тогда работали Инна Петровна Борисова и Наталья Михайловна Долотова, легендарные редакторы школы Твардовского, и это был короткий, но прекрасный опыт.

Перечислять можно еще долго, но сейчас, когда свежа утрата, перед глазами всплывают какие-то моментальные фотографии, наброски к портрету, который, несомненно, будет написан в будущем.

А сама Мариэтта Омаровна для меня до сих пор в настоящем времени: ее имя и образ с прошедшим временем никак не согласуются.

…Вот, маленькая, стремительная, она не входит, а всякий раз врывается в аудиторию, и не с дамской сумкой, а с огромным красным рюкзаком с надписью Stanford University, доверху набитым книгами. Одним движением вытряхивает содержимое на стол, что-то падает на пол, мы бросаемся поднимать. Главное, чтобы при этом не потерялись закладки…

Вместе с лекциями Мариэтты Омаровны по истории русской литературы 1920–1930-х годов в нашу студенческую жизнь вошла такая культура цитирования, о которой мы не имели представления раньше. Конечно, наши лучшие преподаватели жонглировали цитатами и чтением наизусть, но потом, что неизбежно, приходилось многое перепроверять и уточнять. Профессор Чудакова сразу показала на собственном примере, что во всем должна быть абсолютная точность. Теперь, проработав почти двадцать лет в высшей школе, я понимаю, что иногда ей просто не хватало времени на то, чтобы сделать все нужные выписки, но каждая цитата у нее всегда должна была подтверждаться источником, и лучше, чтобы источник можно было увидеть и потрогать. Книги, которые она приносила на занятия, были тоже необыкновенными: раритетные издания 1920-х годов, «тамиздат», только-только выходящий из-под тотального запрета. Возможно, еще и поэтому ей было важно, чтобы мы «знали в лицо» эти книги, которые больше не нужно было прятать. Вещи, которые она говорила, были тоже еще недавно немыслимыми и в нашей, и в других аудиториях. «Как писал Петр Бернгардович Струве…», «как указывал Федор Августович Степун…» Мариэтта Омаровна разговаривала с нами на равных, словно эти имена для нас – что-то само собой разумеющееся. Как и новая терминология – «литературная ситуация», «социокультурный контекст», «рецепция», «подтекст».

Научность была для нее не только главным принципом, но и своего рода нравственной категорией, синонимом честности и порядочности. А еще – инструментом проверки на подлинность любых идей или убеждений. Если не поддается научной формулировке, значит – ничего не стоит.

В связи с этим вспоминается забавный случай. 1996 год. Кафедра культурологии Балашовского пединститута, где я тогда работала, проводит межрегиональную конференцию «Диалог культур». Мариэтте Омаровне послали приглашение без особых надежд на то, что она откликнется. В то время она не только делала свою огромную научную и академическую работу, но и была членом президентского совета, входила в комиссию по помилованию при президенте России. До нас ли тут! Откликнулась. И приехала. Даже не в областной Саратов с его университетскими традициями, а в маленький Балашов.

…Мариэтта Омаровна выступает на пленарном заседании. Рассказывает о том, как в 1920-е годы русская литература под идеологическим прессом пыталась выживать, о своих знаменитых «экологических нишах». Актовый зал – битком. Не только студенты и преподаватели – вся местная интеллигенция собралась послушать саму Чудакову. После доклада начинаются вопросы. В основном, умные, профессиональные и по делу. Но, разумеется, находится человек из той породы, которую Мариэтта Омаровна особенно раздражала.

– Госпожа Чудакова, – спрашивает один из местных графоманов-«почвенников», нажимая на «госпожа», – вот скажите, пожалуйста, за что вы нас так ненавидите?

– Кого конкретно?

– Ну, нас, русских людей, русских писателей…

– Сформулируйте вопрос научно, и я на него отвечу, – чеканит Мариэтта Омаровна.

(Смех и аплодисменты в зале.)

Ее чувство юмора обезоруживало и спасало.

Еще из студенческих времен: к сожалению, кафедра, на которую пришла работать Мариэтта Омаровна, оставалась кафедрой советской литературы даже после переименования в кафедру русской литературы ХХ века. Став аспиранткой и получив возможность участвовать в заседаниях этой кафедры, я вдруг с удивлением обнаружила, как нелегко обожаемой студентами Мариэтте Омаровне там приходилось. Часто такие мероприятия превращались в бесконечные суды над профессором Чудаковой, которая посмела сказать о каком-нибудь советском классике что-то резкое, которая не сдала вовремя отчет, которая опоздала на занятие на полчаса (она, как всегда, откуда-то мчалась, делая сорок дел одновременно, но потому и просила себе последние пары в расписании, чтобы иметь возможность закончить лекцию после звонка).

…Однажды, по окончании очередного разноса, взял слово шолоховед Бирюков, чьи семинары отличались редкостной скукой. Студенты к нему традиционно не ходили или подтягивались к концу пары. На это он жаловался постоянно, как обычно, пространно и многословно. «И вот представляете, дорогие коллеги, – вещает он, – за полчаса до звонка распахивается дверь и на пороге возникает высокая фигура в черном пальто и шляпе…» Он делает паузу, чтобы потом назвать имя преступника – особо им не любимого поэта Гриши Марговского. И тут мгновенно реагирует недавно обвиненная во всех смертных грехах Мариэтта Омаровна. «Уважаемый Федор Григорьевич, – обращается она к оратору своей неподражаемой скороговоркой, – вы ведь не будете утверждать, что это также была я?»

Кафедру накрывает ураганный хохот. Смеются все: и те, кто с наслаждением Чудакову отчитывал, и те, кто ей искренне сочувствовал.

Можно было только догадываться, какой ценой давались ее внешнее спокойствие, элегантные шутки и убийственная ирония.

…«Оля, – шепчет она мне в институтском дворике, отведя в сторону, и сует рецепт и деньги, – сбегайте в аптеку, купите вот это… У меня сейчас семинар, вызовите меня в коридор. И главное – никому, НИКОМУ об этом не говорите. И не только здесь. Об этом даже дома не знают…» Я заглядываю в рецепт. Там серьезный сердечный препарат, такой принимает моя мама…

Говорю об этом только сейчас. Надеюсь, Мариэтта Омаровна меня простит где-то там, далеко. Да и срок давности истек. Почему-то многим она казалась железной, многие ее панически боялись. Но она была вот такой – блистательной, гениальной (любимое литинститутское занятие – выяснять, кто гений, а кто нет, а тем временем гений и правда почтил своим присутствием стены этого заведения) и в то же время уязвимой. Потому что была очень живой. Такой и останется.

Я понимаю, что многие участники этих воспоминаний писали сразу после известий о смерти, после похорон. В этом случае трудно не сбиться на жанр некролога. Я же пишу последним, как уже давно напоминает мне Умка, поэтому мне хочется писать не в некрологическом стиле, а скорее в мемуарном, как бы отстраняя легкостью тона боль и тяжесть потери. В конце концов, в традиционном обряде похорон обязательно присутствуют комические элементы. Отсюда этот безответственный жанр разрозненных фрагментарных воспоминаний (исповедь горячего сердца в анекдотах), никак не претендующих ни на оценку деятельности Мариэтты Омаровны, ученой и гражданской, ни на очерк ее характера. Когда я при знакомстве или в каком-то из первых разговоров назвал ее так (М.О.), она строго велела называть ее по имени и пригрозила, что в противном случае тоже будет называть меня по имени-отчеству.

Едва ли не раньше, чем встретился с ней, я услышал о ее докладе, который недавно упоминала Оля Ревзина в ФБ, назвав докладом об устной речи. Моя соученица Е.Г. Рабинович приехала из Тарту после Летней школы (кажется, 3-й, 1968 года) и похвасталась: «Моей ручкой был написан лучший доклад на школе» – оказалось, что она одолжила свою ручку Мариэтте. Сама Мариэтта в воспоминаниях о Лотмане описывает свой доклад о Зощенко, но не на школе, а на кафедре. У меня – твердое сознание, что я этот доклад читал, там речь шла о логике обыденного мышления и материал был – частично или полностью – взят из Зощенко. Никаких следов этого доклада в материалах всех школ обнаружить не удалось.

Одна из первых встреч была на докладе Вяч. Вс. Иванова в Литературном музее на Петровке, я пришел туда после обеда в «Будапеште», не вполне трезвый. В каких-то кулуарах я увидел, как мне казалось, Наташу Горбаневскую и подошел поздороваться, я хотел потрепать ее по плечу и поднял уже руку (левую) – и тут с ужасом понял, что это не она, а Мариэтта. Я как-то умудрился заменить левую руку правой, и неприличие свелось к тому, что я первым протянул даме руку, но ошибочное узнавание мне удалось скрыть – и слава Богу, по слухам, они обе терпеть не могли друг друга, что было вполне естественно при взрывчатом характере обеих.

Дальше буду вспоминать без хронологии, в случайном порядке.

Помню какой-то темный вечер в Резекне, мы почему-то долго ждали автобуса (не рейсового, а нашего) около Дома Культуры – всего несколько человек – и Мариэтта, видимо, не могла выйти из колеи, ставшей ей более привычной, она долго рассуждала о необходимости отмены смертной казни. Я был согласен с ее аргументами, но говорил, что казнь необходима в борьбе с террористами (тогда это слово не приобрело столь бессмысленно расширенного значения, как сейчас).

Тоже в Резекне кто-то при мне сказал ей про какой-то проект, к которому она имела отношение, что против него возражает министр (кажется, культуры) – это было начало 90-х годов, и Мариэтта, кажется, еще не имела тех постов и того влияния, какие получила вскоре после этого. Она ответила: «Ну мы и при советской власти министров не боялись». Было ли это «авторское мы» или «мы с Сашей» – сказать не могу.

Мариэтта любила – и в разговорах, и в работах (по крайней мере докладах) – делиться опытом советской жизни. К этому пласту относятся и попытки изучать специфически советскую лексику (так, эпитет «непростой», кажется, по ее мнению, означал умеренную степень крамольности, но я мог неверно запомнить). Конечно, мастерским ходом был выпуск книги Тынянова без именного указателя – чтобы не облегчать работу цензорам (говорю, разумеется, для самых младших, мы-то все это помним). Однажды Мариэтта рассказывала, как опытный редактор исправил ее (может быть, с Сашей) текст: там было, в историческом контексте, сказано «фюрер» (естественно, о Гитлере). Редакторша вставила: «бесноватый фюрер». Это вызвало и недоумение, и, в общем, возмущение автора или авторов. Редактор ответила: «Вы хотите, чтобы книга вышла? Пишите бесноватый». Книга вышла.

Говорить о политике я, в общем, не хочу (хотя трудно не вспомнить лицо Мариэтты на телеэкране в октябре 1993 года), но нужно подчеркнуть неизменную лояльность Мариэтты к 90-м годам и к Б.Н. Ельцину. Она настаивала на том, что президент был готов к сотрудничеству с интеллигенцией и наше чистоплюйство и автоматическая неприязнь к любой власти заставили нас упустить уникальный шанс. Последующее время, с совсем новыми возможностями и с их усечением, с чувством ответственности «за все сразу», сильно изменило ее – если не взгляды, то интересы и непосредственное применение сил.

Вообще в ее системе была особая ценность – быть мужчиной, не в том смысле, что это лучше, чем быть женщиной (хотя Мариэтта называла себя антифеминисткой), а в том, что есть мужские качества, которых многие мужчины лишены. Как пример она привела: начать и завершить какое-нибудь долгое дело, например, собрание сочинений – кажется, повод для этого разговора подала моя неприязнь к Фридлендеру – редактору собрания сочинений Достоевского. Думаю, что в ее глазах Ельцин вполне обладал этим качеством.

Уже после смерти Ельцина я как-то спросил, знает ли она, что в Таллине на городской стене есть мемориальная доска, посвященная ему как человеку, способствовавшему мирному освобождению Эстонии (не знаю, последовали ли этому примеру другие республики). Мариэтта ответила: «Нет, мне никто не сказал» и поблагодарила за сообщение, явно важное для нее.

Эта фраза «почему мне не сказали» – была довольно частотной и вовсе не вызванной этим свойством «ответственности за все» или каким-то особым влиянием на окружающие дела. Например, еще в 80-е годы или в начале 90-х мы с ней обсуждали болезни – а именно оба перенесли ячмень, я очень крупный, а Мариэтта несколько раз подряд. Я сказал, что ходил в пункт глазной скорой помощи и мне посоветовали делать повязку с соленой водой. Мариэтта возмущенно ответила: «Почему мне никто этого не сказал». Сам ячмень тоже был косвенно связан с Чудаковыми. Он начался в Резекне (или в Даугавпилсе, не помню, где в этом году была Тыняновка), возник ночью, причем на внутренней стороне века, так что снаружи глаз выглядел, как огромный синяк. Когда я утром вышел из номера, первый, кого я встретил, был Саша Чудаков, он посмотрел и спросил: «Кто это вас так?» Я ответил: «Должны были бы вы». Дело в том, что накануне была довольно оживленная пьянка, и мы с Мариэттой в обнимку шли какой-то бесконечной улицей к озеру или к реке, кажется, даже распевая что-то.

Иногда она вдруг меняла стилистику. Например, во время Ахматовской конференции мы небольшой группой пошли обедать в ЦДЛ. Кроме Мариэтты, помню И.Д. Прохорову – тогда редактора в журнале «Лит. Обозрение». Кто-то предложил заказать шампанское. Мариэтта взглянула на бутылку и, прервав какое-то рассуждение, заметила: «Для чего и публикуемся».

Некоторый педантизм был ей свойственен. В Киеве на съезде славистов в 1983 г. мы шли с Мариэттой и Сашей по довольно красочной ярмарке, и я пытался сообразить, куда делась моя жена – она разговаривала со своей мачехой, а потом я ее как-то потерял. Я сказал собеседникам про это. Мариэтта ответила: «Ну, жена найдется». Я ответил: «А мать сыночка никогда». Саша захохотал, а Мариэтта вполне серьезно стала объяснять, что она ничего такого не говорила (этот эпизод можно назвать «виньеткой», если понимать это слово как «рассказ о собственном остроумии»).

Из антифеминистских реплик Мариэтты приведу рассказ моей знакомой достаточно вольного поведения (она любила рассказывать про выговоры или уроки, которые получала от более устойчивых дам). Она ехала куда-то в Юрмалу, и ей нужно было переночевать в Риге. Какие-то знакомые пристроили ее к Тоддесу, и в этот же вечер то ли к нему приехала Мариэтта, то ли они вместе с Женей приехали из Москвы. Нужно было распределить трех человек по двум комнатам; поначалу предполагалось, что дамы займут одну комнату, а хозяин другую – пока рассказчица не узнала, что Мариэтта всегда спит с открытым окном. Она решительно заявила, что скорее готова спать в комнате с незнакомым мужчиной, чем в комнате с раскрытым окном. Через несколько дней она увидела Мариэтту на пляже и поклонилась или помахала рукой. Та не ответила, она подошла и спросила: «Вы меня не узнали?» – «Что вы, – сказала Мариэтта, – я вас прекрасно узнала».

Другой отдаленно похожий случай то ли я наблюдал сам, то ли мне рассказали о нем сразу после события. Одна знакомая, уезжая с конференции, имела неосторожность похвастаться справкой о целомудренном поведении, которую ей выдали собутыльники. Мариэта проявила живейший интерес и стала подробно расспрашивать несчастную: «А вы всегда привозите такие справки?» и т. д.

Наряду с умением обрезать и поставить на место, Мариэтта бывала и комплиментарна. Например, об общей знакомой: «Это самая красивая женщина из тех, кого я знала» (разговор был в Дрездене, в нем участвовала Т.М. Николаева и кто-то еще, уже не помню). После смерти Жени Тоддеса она два или три раза говорила мне: «Женя говорил, что единственный настоящий филолог из нас всех – это (следовало мое имя)». Я, признаться, не вполне верю, что Женя в самом деле это говорил, более вероятным казалось мне, что она сама это придумала.

Самый большой комплимент, который я получил от нее, был бессловесным. На первой «Тыняновке» я делал доклад утром последнего дня, чуть ли не первым. Предыдущим вечером, разумеется, был неформальный банкет (формальный давали городские власти, и он был в последний день). Так что состояние мое было отмечено некоторой слабостью и прежде всего жаждой. В резекненском Доме культуры основным сосудом служили не стаканы, а стеклянные бокалы с высокой талией и короткой ножкой. На кафедре передо мной стоял такой бокал, и я не отрывал от него левой руки, как бы держась за него. Потом кто-то из остроумцев, кажется, Тоддес, сказал, что это выглядело не как доклад, а скорее как тост. Говорил я долго, примеры вязались друг за друга, и председательствующий (В.А. Каверин) меня не прерывал. Естественно, что минеральная вода в бокале в какой-то момент кончилась. Я жалобно посмотрел на зал и после паузы продолжал говорить. Тогда Мариэтта, сидевшая в середине зала, встала, твердым шагом прошла этот зал, поднялась на сцену, взяла со стола президиума бутылку воды и, подойдя к кафедре, наполнила мой бокал. Зрелище, ритм, функция хозяйки конференции – все было как будто отрепетировано, я даже не могу вспомнить, замолчал ли я на время этого прохода или продолжал говорить.

Историю Тыняновских чтений и Тыняновских сборников – не здесь нужно вспоминать, они касаются не одной Мариэтты, – хотя с нею связаны в первую очередь. Кое-какие мелочи я здесь, конечно, уже привел, все-таки именно Тыняновки были основным местом нашего наиболее интенсивного общения. Помню, как я привез туда для нее сборник памяти моей жены – у них были свои отношения; особенно ясно помню Мариэтту в дни вокруг похорон моего тестя Г.В. Степанова.

В какой-то момент в начале 90-х годов мы с женой сидели почти без денег, обе зарплаты разлетались почти немедленно. Неожиданно появляется девушка и передает от Мариэтты $20 – в тот момент это была существенная сумма, которая нам действительно помогла продержаться. Девушка приходила в мое отсутствие, и я познакомился с ней позже, это была Кэрин Эванс Ромейн, ученица Ронена и Осповата, которая тогда работала в американском посольстве в Москве.

Намного позже, в конце 2010 годов, Мариэтта каким-то образом (звонком или емелей) предупредила меня, что Татьяна Вольтская едет из Москвы и везет от нее что-то для меня. Мы встретились в Фонтанном доме. Что она передала, я сейчас не помню, но хорошо помню, что в записке Мариэтты была лаконичная и содержательная оценка новой книги Вольтской (разумеется, положительная).

Когда составлялся сборник к юбилею Мариэтты, я, как мне свойственно, опоздал. Потом на следующей (кажется) Тыняновке я прочитал эту статью «От чаши до губ» как доклад. Серия примеров заканчивалась маленьким рассказом Чехова и эпизодом из «Мастера и Маргариты» (как бы подразумевая Сашу и Мариэтту). Я закончил доклад «Посылкой» (Envois): «Дорогая Мариэтта. Это небогатый улов для такой многообещающей темы, но только в таком контексте я мог связать Булгакова и Чехова». Мариэтта, сидевшая близко от кафедры, слушала с улыбкой, слегка застывшей, поэтому у меня осталось ощущение, что «посылки» она не услышала.

Однажды мне довелось обменяться письмами с МО по теме архивной работы, которой она тогда очень много занималась. Я обратился к ней с чем-то, касающимся архивных разысканий. Она мне очень подробно рассказала о том, что меня интересовало, но там же сочла нужным дать ответ на вопрос, который она усмотрела в моих дилетантских рассуждениях – что из документов и писем подлежит сохранению. Сказанное ею характерно предельной решительностью и вообще стремлением к предельным степеням. Ответ был: ВСЁ. Нам не дано знать, зачем и когда каждый данный текст может оказаться нужным.

Из известных мне инициатив МО – скажем, распространение книг среди жителей малых населенных мест, либо создание отечественного детского романа-саги, либо поддержка первого Президента РФ – все отличались этим ее подходом: предельным вложением собственных сил и ожиданием тотального результата. У всех результат не был соразмерен замаху. Но каждый раз я был уверен, что дело не в ошибках ее расчета и не в особенностях ее характера. Так и должна, говорил во мне социолог, заявляться ценностная позиция – всегда как предельно-приоритетная. Потому она всегда недостижима, но в столкновении с другими приоритетами она обретает свое место в практике социального деятеля – коллектива или индивида. В этом смысле я берусь утверждать, что не пропали даром не только те начинания и труды МО, которые получили широкую известность и признание, но и те, которые кажутся неудачами или незавершенными, брошенными проектами.

Характер МО, ее кавказский темперамент – а она из славной семьи Хан- Магомедовых – конечно, тоже очень значимая часть ее личности как публичного деятеля. Ее темперамент – это то, как были темперированы ее публичные выступления. Даже слушающий их так издалека, что не разобрать ее слов, уже узнал бы ее речь среди всех иных по одной только интонации. Интонации пассионария, при этом такого, который не просто зажигает аудиторию, но ее интригует, заставляет изумляться парадоксам или срочно додумывать намеренно недоговоренные оратором слова.

Но так она выступала не только перед широкой аудиторией. Я имел честь быть одним из трех ее собеседников. Она приглашала троих – Б. Дубина, Л. Гудкова и меня – на беседы с нею об обществе и литературе. Это была серия или цикл встреч. В этих вечерних собеседованиях с тремя «молодыми людьми» было много игры, правила которой придумывала и меняла она. В нашем лице она имела тех, кто мог ее познакомить с неизвестной и интересной для нее мыслительной областью – социологией. Но мы безусловно были для нее и аудиторией. Работа ее мысли, которую ей явно нравилось нам показывать, мне казалась похожей на виртуозное соло в балете. После очередного па она на секунду останавливалась и, прищурившись, спрашивала: вы понимаете мою мысль? В этом, видимо, было что-то семейное, родовое. Таким же вопросом перебивал свои монологи ее брат Селим Омарович Хан-Магомедов – теоретик и историк архитектуры и дизайна, которого мне доводилось не раз слушать. И брат, и сестра явно любили мысль – чужую ли, свою ли. Любили ее показать и пригласить ею полюбоваться. От нас как собеседников МО так же ждала не «информации», не «сведений», а мыслей, и удовлетворенно кивала, когда уста кого-нибудь из нас произносили что-то достойное такого названия.

МО, как и полагалось литератору в те годы в СССР, состояла в напряженном общении с редакторами, работниками издательств. В среде пишущих и издающихся авторов постоянными были жалобы и возмущение по поводу того, как с ними поступало то или иное издательство и лица, облеченные полномочиями от его имени – а за ним стояло имя государства. МО тоже немало рассказывала об этом, но это были рассказы о придуманных ею уловках, посредством которых она обыгрывала чиновников, об ее хитростях на манер Ходжи Насреддина. (Он – трикстер, многое от трикстера было и в ней.) Так она добивалась маленьких и больших побед в публикации того, что она считала должно быть сообщено, предъявлено читателю. С ним она хитрить не собиралась. Его она уважала глубоко и серьезно.

«Еще не вспоминая – помня», так назывался мемуарный очерк Мариэтты Омаровны Чудаковой об Эйдельмане, и я тоже, пока твердая память не перетекла в сомнительные воспоминания, спешу написать о самой М.О. несколько слов.

Первым делом почему-то всплывает всякое смешное. Ну, вот, например – один раз я по просьбе М.О. вел аукцион-продажу сборников Тыняновских чтений в музее Булгакова (весь сбор шел на поддержку музея), шутил, как мог, и вообще – был весь вечер на арене, а когда это действо закончилось, М.О. сияющими глазами обвела присутствующих и торжествующе подытожила: «Вот умею я открывать в людях новое! Ведь всем казалось, что Лекманов – сухарь, а я в нем разглядела артистическую жилку».

Как правильно написал Кирилл Рогов – М.О. не только была очень проницательна, но и по-детски трогательно гордилась своей проницательностью.

Или вот еще: однажды М.О. меня вызвала к себе в Беляево о чем-то серьезном поговорить, мы выпили по небольшой порции сладчайшего липкого «Кагора» (только из любви и уважения к М.О. влил я э т о в себя) и вдруг, о ужас, несколько капель «Кагора» упали на ноут-бук М.О., который, не будь дурак, тут же зашипел, скукожился и умер. Я был отряжен в ближайшую компьютерную мастерскую, и пока пытался задобрить недоумевающего мастера («Этому старью место на помойке!»), М.О. несколько раз мне звонила на мобильный и взволнованно говорила: «Передайте ему, что в компьютере лежит книга о России, скажите, что это очень-очень важно для России!»

Это про веру М.О. в российских людей и российскую сознательность.

Да, она была похожа на «толстовскую старуху» (наблюдение Вадима Жука), а еще на русскую императрицу – иногда взбалмошную, даже гневливую, но зато, как немногие, ощущавшую, что Россия – это ее страна, о которой она должна заботиться, которую нужно любить и не давать на откуп всяким сволочам и дуракам.

Как и почти все, наверное, кто подходил к М.О. более или менее близко, я несколько раз вдрызг ссорился с ней (один раз из-за доклада Александра Павловича Чудакова на Тыняновских чтениях, в обсуждении которого, как показалось М.О., я вел себя недостаточно почтительно по отношению к докладчику (этого не было)).

Но не лучшим ли доказательством моей любви к М.О. стала публичная поддержка ее плана по облагораживанию так называемого президента Д. Медведева? Тогда многие очень близкие М.О. люди ее не поддержали, а мне показалось, что нельзя ее в такой ситуации оставлять одну, и я рад, что это понял и оценил один из ее младших, а моих старших друзей.

И в заключение, наверное, о друзьях М.О. Она самоотверженно и действенно умела о них заботиться, а я еще за то буду всегда благодарен М.О., что именно в ее квартире я только один раз, но зато подробно (больше часа) проговорил с одним из самых лучших (если не лучшим, простите все остальные!) исследователей Мандельштама и ближайшим другом М.О. – Евгением Абрамовичем Тоддесом.

Думаю, многие из нас еще поежатся, читая о себе нелицеприятные записи в дневнике, который М.О. вела в течение десятилетий, однако, уверен, когда этот дневник будет опубликован (а он, конечно, будет опубликован), – мы все в полной мере осознаем, насколько ценный это документ об эпохе. Ведь М.О. находилась в центре очень и очень важных событий в истории русской филологии, истории русской литературы, да и истории России в целом.

P. S. Перечитал и вижу, что ни словом не обмолвился о главном деле М.О. – о ее филологических работах. Смешно, но характерно – их масштаб настолько очевиден, что остается как бы за скобками (хотя чувство радостного удивления от впервые прочитанных или услышанных докладов, статей и книг М.О., я думаю, знакомо каждому, кто М.О. слушал или читал).

Non sibi sed omnibus.

Не для себя, но для всех.

Профессор Европейской Академии, главный знаток Булгакова, филантроп, просветитель. Все это Мариэтта Омаровна Чудакова.

Для меня самый впечатляющий факт – ее участие в защите Белого Дома в августе 91.

Она, хрупкая, интеллигентная, на Баррикадах Белого Дома.

Потому что не могла оставаться в стороне в тот момент.

Она всегда в центре событий.

Вот едет в очередной дальний уголок страны, отвезти Книги библиотекарям. Провести викторину со школьниками, пообщаться с умными молодыми людьми.

Она не терпит фальши, всегда четко схватывает суть вопроса. Она уже сформировала мнение и знает ответ на вопрос, но пытливый ум исследователя заставляет задать еще вопрос и еще. Она в постоянном поиске истины, а ее энергии могут завидовать молодые. Я и сам ей завидую.

Искренняя, неутомимая, готовая к решительным действиям, даже если останется одна.

Меня всегда успокаивает, когда она говорит – И один в поле воин.

Это не просто слова, это ее жизненный принцип. Даже если ты одна – идти до конца.

И всегда вокруг нее словно по Божественному промыслу оказывались такие же единомышленники. Готовые и в огонь, и в воду. Потому что знают – Чудакова делает что-то полезное, ее имя – как знак качества.

Она верит в молодежь, верит, что России помогут именно сегодняшние подростки.

Она выкладывается на все 100, чтобы помочь им стать настоящими. Искренними.

Не себе, но для всех.

Заголовок как нельзя лучше характеризует ее.

Сегодня мы прощаемся с ней.

Простите, что не успел сказать все это вам вовремя.

Больно и горько.

Мы осиротели.

Иногда жизнь преподносит совсем уже невозможные рифмы-оксюмороны.

Шел январь 90-го. Я была десятиклассницей. В тот день наша неукротимо прекрасная учительница литературы Элла Эдуардовна Кац предложила нашему классу пойти вечером с ней в ЦДЛ и послушать не менее неукротимо прекрасную Мариэтту Чудакову.

Шел снег. Я, конечно, опаздывала. Троллейбус все не приходил, и я решила бежать пешком: быстро доскакала до угла тогда еще площади Восстания и влетела в знакомый холл Дома литераторов. Вечер Мариэтты Омаровны, посвященный Булгакову, уже начался, а в Большом Зале предполагалось какое-то другое писательское сборище. В гардеробе толпился народ, показавшийся мне немного странным. Какие-то мужики, все как на подбор в шапках. Лиц не помню, но поразило совершенно общее выражение одичания. Не успела я про себя подумать о наследии советской власти и отрицательном писательском и читательском отборе, как передо мной в очередь влез еще один мужик из того же зрительного ряда. И откуда их только берут? Я не хотела опоздать еще больше, чем опоздала уже, и посему вежливо напомнила влезшему о таком понятии, как очередь.

– А ты, жидовка, вообще вали отсюда. Твое место в Израиле.

Это было неожиданно. За словом в карман девочка Катя лезть не стала и быстро объяснила присутствующим про то, что подобные выражения в залах, предназначенных (по идее) любителям и служителям русской литературы – неуместны. Как неуместны они и вообще. Далее следовал краткий экскурс в область прав человека, затем в историю ксенофобии, но тут вся очередь накинулась на меня с криками. Мужики махали кулаками и шапками, что-то орали мне в лицо, обещая перейти на невербальный уровень внушения, так что, я, выкрикнув тоже что-то напоследок, взяла под мышку свое пальто и гордо удалилась в малый зал, где Мариэтта Омаровна жарко и увлекательно говорила о Булгакове, все еще удивляясь и недоумевая про себя, по какому случаю все эти человекообразные животные собрались в ЦДЛ.

Вечер шел своим чередом, рассказ был захватывающ, но за стеной нарастал шум. Лектор, конечно, его слышала, да и не могла не знать о происходящем (к ней подходили организаторы и что-то шептали на ухо). Слышны были крики, удары… но Мариэтта Омаровна лишь набирала темп и взлет, на деле, самой собой олицетворяя внутреннюю форму слова «просвещение», противопоставляя его дикости и насилию. Наконец лекция была закончена, и бледная Элла Эдуардовна велела нам быстро выметаться из зала, не задерживаясь, прямо на улицу. Мариэтта Омаровна спокойно собрала свои книги и очень решительно двинулась к выходу.

Что было дальше, я не знаю.

О том, что там бесчинствовало общество «Память», я узнала из радио и газет.

Это же объяснило и особый биологический вид встретившихся мне в гардеробе. Этот вид никуда не делся, а дал обильное потомство. Из меховых шапок проросли георгиевские ленточки. А слово «Память» еще тогда стало антонимом слова «Мемориал». У них разные корни.

И сегодня в дни постыдного государственного суда над Международным Мемориалом и траура по уходу Мариэтты Омаровны я с особой благодарностью вспоминаю этот ее урок.

Свет во тьме светит.

<Маше Чудаковой>

Маша, примите мои искренние соболезнования. Мы с Вами не знакомы, а с Мариэттой Омаровной встретились дважды в жизни и то случайно. Но обе встречи остались в моей памяти. Прекрасная женщина с чудесным искрометным умом, стойкой жизненной позицией и прекрасным чувством юмора. Один раз моя встреча с МО произошла на борту самолета, летевшего из Ниццы в Москву. Она возвращалась после цикла лекций, которые читала в универе Ниццы. Я узнала ее по голосу. Она сидела за мной по диагонали и беседовала со своей попутчицей. Та ее не знала. Я обернулась, мы встретились взглядами, она поняла, что я ее узнала, улыбнулись друг другу и поздоровались. МО стала рассказывать своей попутчице о Булгакове. Те, кто сидел рядом, вовлеклись в беседу. Очень внимательно слушали рассказ МО, задавали вопросы, на которые она с удовольствием отвечала. Одним словом, на борту самолета состоялась такая а-ля лекция о Булгакове. Она всех заворожила своим повествованием. Кладезь знаний и жизненного опыта. Прекрасная рассказчица. Мы не заметили, как пролетело время полета.

Второй раз мы встретились с МО в магазине «Салита», что на Ленинском проспекте. Там мы обе примеряли зимние пальто-куртки, которые в итоге и купили. Советовали что-то друг другу в процессе примерки и все время смеялись. Она была очень легким человеком в общении. После печальной новости, пришедшей на этой неделе, я только и думаю о МО. Вот и Вам решилась написать, поделиться своими воспоминаниями. Желаю Вам силы и стойкости духа, сейчас для Вас начинается очень сложный период, это из личного опыта. Держитесь! Ваша Мама была очень сильным и умным человеком, надо просто соответствовать ей. Извините, если вдруг нарушила вашу приватность.

С уважением, Вера

Это был обычный вечер на КРЯККе <Красноярская книжная ярмарка – Ред.>, плавно переходивший в ночь. В баре на пятом этаже гостиницы «Сибирь» все столы были заняты, завсегдатые пили свои напитки и вели неторопливые беседы. А потом распахнулась дверь и в комнату вошла она. Мариэтта. Дальше все было как в вестерне: в салун заходит самый меткий стрелок на всем Диком Западе, и даже наиболее дерзкие ковбои замолкают. Омаровна. В баре все разговоры как-то прекратились, а один из столов волшебным образом освободился. Чудакова. Она села за столик, заказала суп, мясо и водку. Вокруг нее образовалась трусливо- почтительная зона отчуждения. Все вполглаза смотрели, как она ест и пьет, но никто не смел ни приблизиться, ни заговорить. Я помолился многочисленным богам, подписал завещание, хлопнул стопку для храбрости и попросил разрешения подсесть. Мариэтта Омаровна рассказала какую-то потрясающую историю: в Красноярск она прибыла вовсе даже не на книжную ярмарку, а это она «приехала из Москвы на машине с друзьями-афганцами, и потом они проследуют дальше на Восток», потому что там кому-то срочно требуется помощь. В общем, совершенно обыденная ситуация для Чудаковой.

(сестра Мариэтты Омаровны)

Я не публичный человек, пишу потому, что может быть, кто знает, она оттуда читает свою страничку.

Ты всегда была со мной, рядом всю мою жизнь, поддерживала, оберегала, направляла, согревала.

И вот теперь тебя нет, и я – одинокий островок в огромном холодном океане.

И только теплится надежда на будущую встречу – может, там мы сможем найти друг друга и снова будем вместе всегда твоя Инка

(Дартмут-колледж)

Вот небольшой текст про единственную мою встречу с Мариэттой Омаровной.

С Мариэттой Омаровной мне выпало счастье встретиться только один раз, летом 2016го, в связи с работой над англоязычным изданием теоретических эссе Тынянова (которое во многом опирается на знаменитый ПИЛК). Мариэтта Омаровна любезно согласилась на воспроизведение / перевод ее (с Чудаковым и Тоддесом) комментариев и еще согласилась на встречу. На встречу я пошла с трепетом: помимо того, что это живая легенда, я еще поняла из прочтенных статей и книг, что Мариэтта Омаровна очень требовательный и бескомпромиссный человек, и я чувствовала себя страшным самозванцем, далеко не достаточно начитанным в области русского формализма (и не только). Мариэтта Омаровна действительно сразу начала говорить по делу, спрашивала про наше издание, его структуру и содержание и т. д., и любезно похвалила нас (переводчиков) за труды. Потом мы как-то перешли на бытовые темы, говорили в том числе и о детях, и когда мне пришлось побежать уже домой к ребенку (дочке тогда было год и три месяца), Мариэтта Омаровна сказала неожиданные, очень теплые слова поддержки в связи с тем, что я ее все еще кормила грудью. Обо всем она говорила решительно, серьезно и заодно с добрым чувством юмора, и я ушла от легенды немного как с Олимпа, немного как с кухни.

«Она не хотела быть падчерицей века в своей стране. И понятно, что этот тип сознания обострял внутреннюю жизнь и поведение». Так писала Мариэтта Омаровна Чудакова о Сарре Владимировне Житомирской. И еще о ней же: «Воля к достижению больших и некорыстных целей – не частая добродетель в российской реальности. Когда с этим качеством соединяются талантливость натуры, яркие способности, почти сверхъестественная работоспособность и полное отсутствие чувства жалости к себе, замененного самоотверженностью, – результаты ожидаемы». Предисловие к замечательным воспоминаниям С.В. «Просто жизнь» (М.: РОССПЭН, 2006; увы, книга увидела свет через три с лишком года после смерти автора) называется «Роль личностей в истории России ХХ века». Мне не по силам найти иные слова для того, чтобы передать свое понимание личности Мариэтты Омаровны и ее роли в истории России ХХ и XXI столетий.

В том же предисловии М.О. писала о том обширном слое, которому принадлежала С.В., о тех людях, что в сталинскую эру, оставаясь на свободе, каждодневно несли непосильные нагрузки, все более и более сознавая их «как долг, как высокую миссию, как нигде не записанное, не объявляемое вслух обязательство – перед собой и перед культурой. Мало того – они все больше понимали, что делают нечто, что не нужно государству и чему оно поэтому чинит препятствия – с разной степенью жесткости и жестокости в разные периоды. И продолжали делать. <…> Можно назвать это подвижничеством, но можно оставить и без всякого именования. Эти люди не искали себе определений».

Думаю, М.О., чувствуя больше, чем благодарность, к лучшим из «старших» – кровную с ними связь, не ради красоты слога указала на необязательность (то есть какую-то в этом случае недостаточность) высокого слова «подвижничество». Здесь слышится предостережение, обращенное к тем, кто решится писать о самой М.О.: лучше бы без «определений».

М.О. не раз и не два называла себя историком русской литературы, преимущественно 1920–30-х гг. Помня о некоторых проговорках (устных и мерцающих в опубликованных работах), рискну предположить, что выбор профессиональной стези был обусловлен читательской страстью, любовью к словесности, завладевшей М.О. в детстве и окрепшей в отрочестве. Восхищение мощью (волшебством) слова, строящего неповторимые поэтические миры, ощущается в каждой работе Чудаковой, прямо посвященной литературе, и так или иначе сказывается в сочинениях на другие темы. Велик соблазн сказать, что «главным» исследовательским объектом М.О. были именно слово писателя и разворачивающийся из него поэтический мир. Проблема в том, что «главное» не могло быть постигнуто и истолковано само по себе. М.О. твердо знала, что литературные тексты создаются конкретными людьми (обретающимися в конкретных исторической эпохе, среде, культурной традиции), о людях (даже в пейзажной лирике или «зауми») и для людей (вне зависимости от того, что думает о «прагматике» сочинения его автор).

Убежденность в том, что писатель – личность, делало для исследователя неизбежными биографические штудии, реконструкции социального, политического, общекультурного, литературного контекстов, аналитическое освоение истории языка (ибо – как неоднократно повторяла М.О. – поэзия есть его высшая форма). Разумеется, многолетняя целенаправленная фальсификация большевиками новейшей отечественной истории придавала проблеме особенную остроту: извлекаемые из небытия стихи и проза прежде запрещенных (зачастую прямо убитых властью или доведенных ею до довременной смерти) оказывались для изрядного числа новых читателей (включая лучших! и даже алчущих истины профессионалов), мягко говоря, не вполне понятными, а охотников до истолкования текстов «реабилитированных» авторов в нужном (допустимом, приемлемом) духе находилось предостаточно. (Как это делалось, к примеру, с Зощенко и Булгаковым, можно узнать из беглых замечаний в работах М.О. конца 1980-х–2010-х гг. и постскриптумов к работам более ранним.) Полагаю, однако, что, если бы в юности М.О. решила заниматься Державиным, Батюшковым, Полонским или Тургеневым, к середине 1950-х изученным все- таки лучше (= оболганным меньше), чем писатели первой половины ХХ века, работала бы она точно так же, как при сделанном ею в реальности выборе. Ибо большевистское переписывание истории и литературы не знало временных границ, а общее движение культуры в целом и филологической мысли в частности требовало новой работы с огромным массивом дореволюционной словесности.

Вопрос о понимании исследователем текста (писателя, литературной эпохи, национальной словесности как целого) сцеплен с вопросом о передаче добытого «знания». Если считаешь важным, чтобы слово писателя (его весть о мире и человеке) досягнуло «читателя в потомстве», современника исследователя (обогатило и укрепило его душу, придало сил, помогло жить), необходимо сделать для него внятным и обретенный тобой «смысл».

А для того необходимо настроить читателя на должную волну, радикально перестроить контекст, отменить ту незаметную, но действенную ложь, что подменяет словесность, искусство, историю теми или иными муляжами. Для того были написаны «Беседы об архивах» (М.: Молодая гвардия, 1975; 2-е изд. – 1980), книга, «популярно» объясняющая каждому ее читателю, что лично он, его родные, друзья, знакомые обретаются (обретались) не где-то и когда-то, а в русской истории, что «частные» события, отразившиеся в старых письмах или чудом сохранившихся дневниках, – неотъемлемая часть той же истории, а происходившее «вчера» и случившееся сегодня (вроде бы имеющее значение лишь для немногих) взывает к фиксации – мемуарной и дневниковой.

Та же потребность просвещать надиктовала в новой социокультурной ситуации три «полки» книг «Не для взрослых» с неизменным императивным подзаголовком «Время читать!» (М.: Время, 2009, 2011). В этот ряд встают организации олимпиад для школьников, живущих во глубине России, попечение о провинциальных библиотеках (добывание и доставка книг, на закупку которых у государственных учреждений нет средств), публичные лекции и встречи с не-столичными читателями, т. е. огромная работа последних десятилетий, требовавшая постоянных путешествий по нашей – своей – неоглядной стране. На мой взгляд, та же воля к просвещению (воспитанию чувств) и вера в ее действенность обусловила сотрудничество М.О. с демократической властью в 1990-х и ее общественную деятельность в новом веке. Не политикой она занималась (даже когда в 2007 г. согласилась войти в первую тройку кандидатов СПС на выборах в Государственную думу!) – пыталась споспешествовать «сбережению народа» (использую речение И.И. Шувалова, приведенное Солженицыным в статье «Как нам обустроить Россию?»), одновременно просвещая тех политиков, что соглашались М.О. слушать. Она была убеждена, что сегодня в нашей стране много достойных, думающих, совестливых, умеющих и хотящих работать людей, которым, как воздух, нужна поддержка. (Ср. в цитированном выше предисловии к книге С.В. Житомирской, после четкой аттестации пореволюционной эпохи обезличивания и «низведения больших масс <…> до низменного уровня: «Но в то же самое время Россия ХХ века дала огромное количество прекрасных людей».) Это были ее читатели «действующие» и потенциальные, и М.О., по всему своему устройству, не могла бросить их на произвол судьбы.

В три последние десятилетия немногие гуманитарии задавались простым вопросом: Чего стоят наши знания, наша верность культуре, наша любовь к родному языку и великой литературе, если завтра «Капитанскую дочку» сожгут в печи? (Пусть иначе, более «цивилизованным» способом, чем это виделось героям «Белой гвардии». Пусть оставив некоторому количеству чудаков возможность сколько угодно – в свободное от зарабатывания денег время – читать и обсуждать в своем кругу не только Шекспира, Пушкина, Диккенса, Толстого, но и Мандельштама с Пастернаком. Да хоть Оруэлла с Солженицыным!) Не задавалась этим вопросом и М.О. Не задавалась потому, что видела натиск «нового» варварства так же ясно, как в 1950–80-х – действенность советского вандализма. Разоблачение неразлучных насилия и лжи необходимо, но никак не достаточно. Оно запросто может повергать в апатию – не только гражданскую, но и духовную. Из чего биться, если «Капитанскую дочку» уже… нет, не «сожгли» – аннигилировали? К чему тратить силы и время, если дети вырастают без «Сказки о царе Салтане…» и «Конька- Горбунка», а для отроковиц и отроков строки крыловских басен, «Горя от ума» и «Евгения Онегина» – китайская грамота? Принять такой порядок вещей М.О. не могла – она верила, что история нами не заканчивается, а «само собой» ничего не происходит. Она строила будущее – всеми возможными способами. Для сбережения и свободного развития русского языка и русской литературы (пребывающих ныне не в лучшей форме) публицистика М.О. (в т. ч. рассказы об ушедших друзьях и коллегах; здесь не могу обминуть пронзающую, как высокие лирические стихи, эпитафию Натану Эйдельману – «Еще не вспоминая – помня», см.: Тыняновский сборник: Четвертые Тыняновские чтения. Рига, 1990) и ее книги для детей (в первую очередь – чудовищно недооцененная трилогия о Жене Осинкиной) имеют не меньшее значение, чем «Поэтика Зощенко», «Жизнеописание Михаила Булгакова», статьи «Три “советских” нобелевских лауреата», «Язык распавшейся цивилизации: Материалы к теме», «Поколение 1890-х в Советской России» (все вошли в книгу «Новые работы: 2003–2006» – М.: Время, 2007). Весьма вероятно, другие читатели работ М.О. (прежде всего родные и по-настоящему близкие) сочтут необходимым список этот скорректировать и расширить. Дело законное. Кроме прочего, потому, что мало кто ответственно поручится, что читал и помнит все написанное М.О. (Про себя со стыдом признаюсь: читал далеко не все, что следовало бы прочесть.) Надо ли говорить, что издание сколь возможно полного библиографического указателя трудов М.О. Чудаковой – дело необходимое и неотложное.

То же относится к републикации исследований Чудаковой, прежде всего не вошедших в «Избранные труды» (М.: Языки русской культуры, 2001; планировавшийся второй том этого издания печати не досягнул) и «Новые работы…». Если эта задача будет выполнена, нам и нашим детям откроется «История русской литературы советского времени», которую М.О. написала, хотя не озаглавила и не представила под одним переплетом или «серией» сходно оформленных книг. Так в 1977 г. тщанием М.О., Евгения Абрамовича Тоддеса и Александра Павловича Чудакова обрело плоть, неотменимо вошло в состав живой культуры прежде распыленное (доступное лишь фрагментарно) и задвинутое в темный угол наследие Тынянова. Создатели тыняновского тома «Поэтика. История литературы. Кино» (его интеллектуальный масштаб ныне потрясает не меньше, чем при первом чтении) исполнили свой долг – тем, кому дороги М.О. и ее дело, надлежит исполнить свой. Ибо мы живем не в чужой, а в своей стране.

Этими словами Мариэтта Омаровна завершила вечер памяти Юлиана Григорьевича Оксмана, приуроченный к 90-летию выдающегося ученого и гражданина, само имя которого (равно ссылки на его классические работы) в позднесоветские времена находилось под жестким запретом. Иногда, впрочем, преодолеваемым. Вечер прошел в музее Маяковского, то есть буквально в пространстве Лубянки. День точно назвать не могу (дневников, увы, никогда не вел), но, поскольку Оксман родился 30 декабря 1894 (11 января 1895), предполагаю, что дело происходило в январе (феврале?) 1985-го. Уверенности при датировке добавляет память о том, что реальный мороз в тот вечер не уступал «метафорическому».

Мариэтта Омаровна с любым подростком запросто находила общий язык. Запросто. И вообще я не встречала людей, которые бы так любили детей, с такой верой в них. Она же не уставала повторять, что если дети чего-то не знают, не умеют, не хотят знать – это наша вина. Когда она приезжала к нам в школу, там как раз учительница одна пришла, с ребенком, и Мариэтта Омаровна взяла его на руки подержать. И он спокойно к ней пошел. А я-то ребеночка этого знаю, он даже взгляда чужих не выдерживал. А тут спокойнехонек. Но на фото <см.> – детишки детдомовские, для них все взрослые – свои. Им Мариэтта Омаровна привезла тогда книги. Сколько ею книг развезено по всей России.

Сегодня прощание с Мариэттой Омаровной.

Из-за болезни не смогу прилететь.

Но в мыслях она рядом постоянно, все эти дни.

Непроизвольно ловлю себя на том, что вот об этом бы ей рассказала, этим бы поделилась, об этом бы расспросила…

Не получается думать в прошедшем времени, да и не хочу.

В 2010 году в июле, 5 и 6, она впервые была у нас в Кузбассе.

5 июля выступала перед битком набитым залом в нашем выставочном центре (а был июль, время отпусков). Ее долго не отпускали, вопросов было много и о литературе, и о политике, и просто о жизни.

Были и местные журналисты, кто-то после встречи подходил поговорить о наболевшем, кто-то брал интервью. По итогу вышло несколько статей. Все интересные и содержательные. Кроме одной, где написали, что приехала пиарить свою партию (не упомянув, какую), и что эта встреча была в рамках предвыборной агитации.

Все статьи переправила Мариэтте Омаровне. Она, прочитав, воскликнула: так вот почему меня боятся некоторые на встречах, агитирую, значит.

А 6 июля в Областной юношеской библиотеке Кемерова была еще одна лекция.

Потом экскурсия по городу, где обязательно музей-заповедник «Красная горка» – музей индустриальной истории, созданный на месте открытия Кузнецкого угольного бассейна. Прекрасный, кстати, со множеством экспонатов и различных локаций.

И это фото <см.> сделано мной у скульптуры «Коногон».

Увидев его, Мариэтта Омаровна запела строчку из народного гимна шахтеров «а молодого коногона несут с разбитой головой».

Сегодня в Кузбассе объявлен трехдневный траур, в Белово на шахте «Листвяжная» погибло 52 шахтера.

Я уверена, что она позвонила и расспросила бы, так было после трагедии в «Зимней вишне».

Наверно, поэтому мое воспоминание сегодня связано с этим фото и первым приездом.

Очень вас будет не хватать, Мариэтта Омаровна.

Скучаю, люблю и спасибо за все!

Сегодня Мариэтте Омаровне 85, мы отметим в кругу семьи эту дату, ведь все мои домочадцы были знакомы с ней, встречались и виделись неоднократно.

44 дня как она ушла, но нет ощущения отсутствия. И с Машей Чудаковой, с Анной Медведевой, с Зоей Шитовой говорим о ней в настоящем времени.

Последний, восьмой, конкурс «Времени Гайдара» прошел в 2019 году, я первый раз летела «Победой» во Внуково (до этого всегда было Домодедово).

Несмотря на хорошее ориентирование на местности, как мне казалось, в этот раз оплошала, запуталась и с какими-то долгими пересадками в маршрутках, троллейбусах и автобусах долго добиралась до Беляево.

Уже почти подъехала, когда раздался звонок от Мариэтты Омаровны: «Ленка, вы где? Уже давно пора приземлиться!»

Объясняю, что еду на троллейбусе, скоро буду. Узнав, где проезжаю в данный момент, дает подробный маршрут следования, где выйти, как перейти, что будет ориентиром, в каком направлении двигаться.

Улыбаясь, машу головой и отвечаю, что все поняла.

До нее добралась уже без приключений.

В первый же раз, в 2012 году, прилетая на 1-й конкурс, по почте получила четкую инструкцию: «Садитесь в последний вагон электрички, доезжаете до Беляево, идете против хода электропоезда к эскалатору, поднимаетесь и сразу налево выход из метро, вновь поворачиваете налево и идете по дворам улицы Миклухо-Маклая…» Я распечатываю эту инструкцию и двигаюсь по ее маршруту, в течение 7 минут достигаю квартиры Мариэтты Омаровны.

Она умеет четко ориентировать в маршрутах, путях, движении.

Сколько раз в ФБ всем унывающим и отчаявшимся говорила, что все зависит от нас самих.

Ориентир есть. Вектор задан.

Идем!

С глубоким уважением и благодарностью к ушедшей недавно от нас Мариэтте Омаровне Чудаковой публикую <в фб> еще раз эту съемку, которая случилась, по сути своей, спонтанно, без особой подготовки, при помощи замечательного Игоря Харичева, главного редактора журнала «Знание – сила», и, конечно, дружественной Маши Чудаковой.

Добавлю здесь немного личного, но искреннего. От сердца.

На такие съемки всегда стараюсь брать сыновей – это и помощь с тяжелой техникой, и несомненная духовная польза и развитие.

Все три тома «Дела и ужасы Жени Осинкиной» младший мой прочитал залпом и хоть лекция была о Булгакове, а он в свои 11 лет одолел тогда только «Собачье сердце», слушал и внимал (впрочем, как и другие дети из библиотечного взрослого зала) с совсем не детским вниманием. Мариэтта Омаровна это умела, – с одной стороны, держать внимание любой аудитории, с другой стороны, расположить, разрушить под конец лекции какую-либо дистанцию «лектор – слушатель».

Абсолютно свободная личность, с особенным вниманием к детям, филолог с философским складом ума, она, как мне кажется, прекрасно понимала, что филология и литературоведение должны быть открыты и доступны ДЛЯ ВСЕХ. Иначе как научить наших современных детей и молодежь читать и любить книги?!. Наука должна быть жизнью. Открытой и свободной.

В конце лекции Мариэтта Омаровна обратилась к присутствующим детям:

– Кто выучит хоть одну главу «Евгения Онегина», тому подарю от себя 5 книг.

Да, это стимул. Для тех, кто уже приобщен и проникся – еще какой!

И хоть, к огромному моему сожалению, Мариэтта Омаровна, полностью главу из «Онегина» мой сын пока не выучил, но! – прочитал тогда, по свежим следам, весь роман, слушал музыкального «Онегина» разных композиторов, знает другие пушкинские <стихи> наизусть, носил Ваши «Рассказы о России» в школу на урок истории, а самое ценное задана высокая планка, вектор развития, и книги Ваши (а у нас их оказалось как раз 5) всегда с нами.

Спасибо Вам!

– Наташа, вы любите родину? – так начала Мариэтта, пригласив меня отдельно ото всех на разговор в ресторан во время Тыняновских чтений 2004 года. Родину я, конечно, любила, но точно понимала, что такой вопрос от Мариэтты означает не философские рассуждения на тему, а практические действия.

И по возрасту и по статусу, конечно, я называла ее Мариэттой Омаровной, хотя она, кажется, предпочитала без отчества, острое и легкое – Мариэтта. На Тыняновке она была королевой, полководцем, атомным реактором, движущим миры. Отказать ей было немыслимо. Впасть в немилость значило исчезнуть из этого круга совершенно особенных, талантливых, смелых и веселых людей, которые делали настоящую науку.

Как я, преподаватель русской литературы Кировского педуниверситета, в этот круг попала – отдельная и удивительная история про другого гениального человека. Меня рекомендовал Омри Ронен, ученик Тарановского, друг М.Л. Гаспарова и Чудаковых. Это было, конечно, незаслуженным даром, но и Александр Павлович, и Мариэтта Омаровна, кажется, были готовы обогревать собой весь мир. После моей первой Тыняновки 2002 года Александр Павлович подарил мне несколько книжек Тыняновских сборников, а Мариэтта Омаровна на долгие годы стала моим товарищем и идеалом, который не давал впасть в уныние.

– Так вы любите родину, Наташа? Мы с моим товарищем Мосиным, он афганец, замечательный человек, задумали автопробег от Дальнего Востока до Москвы. Чубайс нам обещал помочь, издательства нам дадут книги. Нужна ваша помощь!

У Мариэтты все кругом были удивительными и талантливыми, она видела и извлекала из человека то главное, что делало его таким, она обладала такой невероятной верой в людей, что и сами эти люди рядом с ней вдруг становились лучше, умнее, талантливее.

Конечно, и во мне Мариэтта видела то, что я сама о себе не знала. И конечно, я сделала все, что могла, чтобы помочь с организацией лекций и встреч и в Кировской области, и родном универе, и в библиотеке.

Она звонила с дороги и голосом командира полка рапортовала, сколько они проехали, как велика Россия и какие замечательные кругом люди, особенно дети.

– Наташа, а давайте я заеду в какую-нибудь школу Кировской области? Какие там есть школы по дороге?

О Господи?! Какие школы? Как их найти? Через день? – все вопросы существовали только для меня, но не для великого плана Мариэтты. Школу нашли в городе Слободском, помогали мне в этом все, начиная с подруг и каких-то дальних людей до студентов моего научного кружка. И все сложилось и получилось так, как она мыслила.

В универе, где Мариэтта обещала говорить о Булгакове, она, конечно, стала говорить о том, что было ей важно сейчас – о судьбе России. Она прошлась по советскому образованию, рассказала про годы в МГУ, про Ельцина и Гайдара. После лекции на меня обиделись все коллеги: кто-то в эти годы учился в МГУ и гордился своим образованием, которое Мариэтта так смело развенчивала, кому-то показалось, что она говорила не о литературе, а о политике, наконец, кто-то написал ректору донос, ректор вызвал декана, декан меня, и я на полном серьезе писала объяснительную записку на тему, как могло случиться, что в стенах Кировского педагогического института, носящего имя В.И. Ленина с согласия самого вождя, дали выступить известной антисоветчице Мариэтте Чудаковой. Зато студенты были в восторге! Она говорила о том, о чем все молчали, щедро раздавала книги, верила в будущее, которое построят эти студенты, а не их тугодумы-преподаватели.

Но когда через несколько лет Мариэтта снова решила приехать в Киров, уговорить мне удалось только любимую Герценку, где не испугались дать трибуну Чудаковой. Тогда Мариэтта узнала о строительстве памятника Дзержинскому и решили поехать по селам Кировской области, чтобы рассказать людям, кто такой был Дзержинский. Вот да! Она собралась ехать прямо в бывший Вятлаг, чтобы детям и внукам охранников, у которых портрет Дзержинского висел все эти годы, рассказывать о репрессиях и большом терроре. Мне было очень страшно за нее, маленькую, бесстрашную, не знающую запретов и препятствий. Я тогда очень мало чем смогла помочь, что-то мямлила в трубку про отсутствие контактов в этих местах. Тогда Мариэтта позвонила губернатору. Она уже не была членом совета при президенте России, но она была академиком и так и сказала секретарю:

– Передайте губернатору, что звонит академик Чудакова, и что если мне не дадут выступить перед детьми из многодетных семей и подарить им книги, то все газеты узнают, что в Кировской области губернатор не дал академику Чудаковой подарить детям книги.

И опять у нее все получилось. Она говорила с детьми, с их родителями, которым никто бы никогда так бескомпромиссно и честно не стал говорить о больной истории их страны и их близких.

Мариэтта была бы отличным хирургом, рука бы ее не дрогнула. Для истории России она была таким хирургом, вскрывающим боль и страх нескольких поколений, простым языком рассказывающим то, о чем мы до сих пор не научились говорить.

В последний раз мы виделись, когда я уже переехала в Москву, делала литературную школу и по уши ушла в бизнес.

– Наташа, вы должны вернуться в науку! помяните мои слова! – Мариэтта сидела на крошечной, заваленной бумагами кухне. Она угощала меня сладким красным вином из пластиковой бутылки, она рассказывала о своих последних задумках. Ей было нужно столько всего доделать и дописать. Старость очень странно коснулась ее: сморщила лицо, сделала уши большими, а глаза пронзительными прожекторами внутреннего атомного реактора. Но душа ее была юной, мозг ее думал ясно и четко, воля ее не дряхлела и не старела. Помню, как мы с Машей бежали за ней по ВДНХ, без шансов догнать. Она летела стремительно, мы почти бежали следом.

Последний разговор был где-то год назад. Она позвонила и спросила: считаю ли я ее своим другом. «Потому что я считаю вас, Наташа, своим другом!»

Я очень надеялась приехать к ней снова, мы обсуждали с Машей съемки, конечно, когда пандемия утихнет, потому что очень же страшно было рисковать ее здоровьем. Мариэтта полтора года провела дома, чтобы не подхватить эту заразу. И вот Коммунарка, 13 дней сводки Маши, полная невозможность понять, что Мариэтта может уйти. Это так на нее не похоже. Так не вяжется с нашими планами, с ее энергией. И хочется что-то сделать, не ныть и не мямлить, а сделать что-то, сопоставимое с ее масштабом.

С Мариэттой Чудаковой мы не были друзьями, мы были хорошо знакомы и, понятно, одинаково оценивали какие-то базовые вещи, те, которые позволяют нормально общаться и не чураться друг друга, но при этом мы почти в каждом разговоре, в том числе на фб, обычно спорили и не могли прийти к общему мнению. Я сегодня долго не мог сформулировать, что я хочу сказать в память о ней, и вот сейчас понял. Мариэтта Омаровна была из той всегда редкой, а теперь и вовсе уходящей породы людей, с которыми можно спорить без малейшего риска услышать что-то обидное, определенно и открыто не соглашаться, будучи уверенным, что и в глаза, и за глаза твой собеседник скажет одно и то же, и при этом не скажет ничего, что сможет испортить тебе удовольствие от беседы, от общения.

Светлая память умному, очень содержательному и чрезвычайно порядочному человеку.

Мы встретились всего три раза, но разговаривали долго и обо всем. При записи для фильма “Master and Stalin” Мариэтта Омаровна затронула тему влияния личности одного человека на судьбу других людей, рассказала о том, что бывали случаи, когда один разговор между заключенными в тюремной камере радикально менял чье-то мировоззрение. Мариэтта Омаровна была именно такой личностью. Я уверен, что знакомство с ней повлияло на судьбу многих. На меня точно. И это останется со мной навсегда. Светлая память дорогому другу и учителю!

– К нам в «Новый мир», – рассказывала моя мама, Калерия Николаевна Озерова, ходил молодой аспирант, Саша Чудаков, писал короткие рецензии. Один раз спрашивает: «Можно я приведу талантливого автора?» Конечно, можно. Приводит какую-ту девочку, по виду школьницу, на восьмом месяце беременности. Оказывается, это его жена Мариэтта.

Мама была очарована Чудаковыми и их совместными статьями. Я хорошо помню одну из них – «Современная повесть и юмор», явно написанную под влиянием Тынянова. В статье Чудаковы описали литературную тенденцию, они назвали ее «иронически-пародийной манерой», суть которой сводится к замене мудрости юмором. «Пародийное слово, так широко проникшее в литературу, – писали Чудаковы, – лишь по традиции выступает сейчас в качестве сигнала чего-то нового. За ним давно уже стоят каноны, своя инертность мысли и стиля». Сейчас вижу, что замеченная ими в 60-е годы тенденция развивалась, мутировала и в конце концов трансформировалась в «стеб», элементы которого можно заметить, скажем, у Сорокина и позднего Пелевина, не говоря уже о более слабых авторах типа Липскерова.

Мама мечтала, чтобы я познакомился с Чудаковыми, что должно было отвлечь меня от вредного влияния богемы из кафе «Артистическое». Я, как и полагается тинэйджеру, ко всему, что исходило от родителей, относился с предубеждением. К тому же мама избрала совершенно ложную стратегию, она напирала на байдарочные походы, а на мой тогдашний вкус это было полным моветоном.

Не помню, как, но ей все-таки удалось уговорить меня пойти с Чудаковыми в байдарочный поход. Потом я описывал маме свою удивленную реакцию от первой встречи: «Я думал, это какие-то замшелые туристы-байдарочники, а это оказались интеллигентные люди». Мама была счастлива.

Поход на байдарках по Медведице (до впадения ее в Волгу недалеко от Кашина и Калязина) оказался событием, повлиявшим на меня не меньше, чем сидение в «Артистическом». Мне было девятнадцать лет. Саша и Мариэтта казались мне взрослыми, чуть ли не пожилыми людьми. Сейчас я рассматриваю наши походные фотографии и вижу поразительно юную двадцатипятилетнюю пару. Я был под их сильным влиянием. Влияние Мариэтты было очевидным и неизбежным. Мало кто мог устоять под исходившим от нее напором ума, таланта и политического темперамента. Сашино влияние было менее очевидным. К Саше было принято относиться с добродушной иронией, и этот стиль ввела сама Мариэтта. Она создала для своих устных рассказов комический персонаж по имени «Чудаков». Это был такой добрый рассеянный фольклорный богатырь. Что-то среднее между Ильей Муромцем и Самсоном. Он был задумчив и доверчив и из-за этого постоянно попадал в смешные ситуации.

– Стоит как-то раз Чудаков под ледяным душем в бане, – рассказывает Мариэтта. Все вокруг жалуются, что холодные брызги долетают до них. Холодно? Саша переключает душ на кипяток. Окружающие в ужасе разбегаются. Саша, выросший в Сибири и привыкший переносить любую температуру, не понимает, куда они делись.

Мариэтта рассказывает мастерски, с деталями, с интонацией очевидца. В мужской бане она присутствовать не могла – значит, источником был Саша. Получается, что в этой игре участвовал он сам.

– Встречаем мы на днях одну знакомую, – сообщает Мариэтта в другой раз. – Она держится за щеку, говорит, что ей только что вырвали зуб. «Откуда?» – с интересом спрашивает Чудаков. Тут эта интеллигентнная воспитанная пожилая дама не выдерживает и отвечает совершенной непристойностью.

У созданного Мариэттой персонажа есть важное качество – стопроцентная надежность. Что бы ни случилось, добрый богатырь Чудаков придет на помощь. Такой эпизод: мы в другом байдарочном походе, байдарок две. С Чудаковыми плывет еще один чеховед – мой отец. Мариэтта – рулевой. Из-за того, что в байдарке – трое, места для вещей мало, их запихивают в нос, к рулю, стиснув ей ноги, и за спину. Никто из нас не догадывается, что вылезти из байдарки Мариэтта теперь может только с посторонней помощью.

Все трое поют хором русские народные песни. Когда доходят до слов «лучше быть мне в реке утопимому, чем на свете жить нелюбимому», Мариэтта кричит:

– Я суеверная, этих слов мы петь не будем.

– Чтобы доказать, что суеверия бессмысленны, – говорит мой отец, – мы споем эту строчку три раза.

Из уважения к доктору наук Чудаковы поют вместе с ним. На третьем повторе их байдарка попадает в узкий канал для лесосплава, переворачивается, и ее заклинивает под водой в перевернутом состоянии. Мы с сестрой Таней с ужасом смотрим из второй байдарки на расходящиеся по воде круги. Через минуту из воды появляется отец с авторучкой в одной руке и записной книжкой в другой – настоящий филолог. Потом всплывает Саша и вежливо спрашивает отца, не знает ли он, где Мариэтта. Отец растерянно оглядывается, потом с выражением ужаса показывает пальцем вниз. Саша кивает и исчезает в пучине. Еще через минуту он выплывает со спасенной Мариэттой.

– Что ты чувствовала, когда оказалась висящей вниз головой под водой? – спрашиваю я.

– Я была абсолютно спокойна, – объясняет Мариэтта. – Я совершенно точно знала, что Чудаков меня вытащит. А даже если не успеет вытащить вовремя и я захлебнусь, то и это не страшно, потому что Чудаков знает, как откачивать утопленников.

Вот это доверие. Ясно, что ироническая интонация была всего лишь литературным приемом.

Созданный Мариэттой персонаж очень близок к оригиналу, разница только в том, что Саша был глубже и сложнее. Это стало особенно ясно, когда появился его автобиографический роман «Ложится мгла на старые ступени». Героя зовут Антон. Он историк, но при этом он все время мысленно описывает происходящее «книжным языком», как бы репетируя будущий роман. Можно сказать, что в Антоне слились чеховед Чудаков и сам Чехов.

В романе есть стилистическая особенность: повествование в третьем лице («Антон подумал») иногда сменяется первым («я подумал»). Переходы эти кажутся случайными, что напоминает мне о концепции случайных деталей в книге Чудакова «Поэтика Чехова».

Думаю, это «мерцание» точки повествования связано с типом творческого содружества семьи Чудаковых. Они никогда не были просто супружеской парой, а скорее единой творческо-политической организацией, с совпадением литературных оценок, политических взглядов, отношения к труду, к профессионализму, с единой системой ценностей. Даже когда они писали порознь, их участие в творческом процессе друг друга не прекращалось. Мне кажется, что Саша одновременно видел себя изнутри («я») и глазами Мариэтты («Антон») отсюда такая сложная структура повествования.

Литературное творчество Чудакова началось с анализа и отрицания иронически- пародийной манеры и закончилось утверждением серьезного взгляда на мир. Счеты с советской властью он сводит не «стебом», не соцартом, а внимательным вглядыванием, вслушиванием и вдумыванием в людей и события детства. Подзаголовок «роман-идиллия» вполне можно было бы заменить на прустовский «в поисках утраченного времени».

Умирающий дед из романа подводит итог своей жизни: «Они отобрали сад, дом, отца, братьев. Бога они отнять не смогли, ибо царство Божие внутри нас. Но они отняли Россию. И в мои последние дни нет у меня к ним христианского чувства».

Это слова деда, не автора. Но для автора они предельно важны. Не случайно это один из последних абзацев книги. В каком-то смысле жизнь Чудакова была посвящена восстановлению этой разрушенной и исчезнувшей России – это можно видеть и в сфере исследовательских интересов, и в его страстном библиофильстве, и в строительстве собственного дома – за всем этим стоит желание собрать, сохранить, восстановить, продолжить.

Я храню несколько Сашиных подарков. Они нематериальны, в основном это тексты (ода бумажной скульптуре, свиток выступления на презентации) и умения (как разжигать костер под дождем, как ставить палатку на ветру). Самый нематериальный из Сашиных подарков это забытое искусство умножения на пальцах, которому Сашу обучил в Сибири дед. Это то, чего всем не хватает в наш компьютерный век, – способности обходиться без подпорок, без техники, способность полагаться на себя и выживать в непереносимых условиях.

То, чем Саша владел в сильной степени.

Она была прекрасна. Мы познакомились, когда ей было 80, и она приехала в Иркутск на машине через всю страну. Это был октябрь семнадцатого года.

Владимир Демчиков попросил нас помочь в организации мероприятий в Иркутске. Была ее лекция для студентов филфака, а потом мы пили кофе у Марины Борисовны Ташлыковой, и Сергей Андриянович тогда принес книжку «Жизнеописание Михаила Булгакова» 1988 года, чтобы получить автограф. И Мариэтта Омаровна с удовольствием ему ее подписала.

А потом была викторина для молодежи в Иркутской областной юношеской библиотеке им. Уткина, и Мариэтта Омаровна притащила туда целую коробку книжек и дарила их детям.

А потом мы поехали с Гришей Хенохом в Большую Речку. Вернее, я позвонил в школу и говорю, а не будете ли вы против. И там сказали, что «совершенно не против», и я сидел на последней парте и наблюдал, как сельские дети общались с классиком.

А потом на Байкале мы <выпили (в тексте слово пропущено – Ред.)> по рюмашке коньяка и плавали на кораблике, и говорили о литературе.

Уже совсем поздно, вернувшись в город, Мариэтта Омаровна попросила привезти ее в Книжный приют к Евгению Гинтову. Она прочитала тогда о нем в одном из СМИ, и ей хотелось узнать, что это такое за книжный приют. На прощание она купила целую коробку (24 тома) Толстого, который поехал с ней домой в машине, через всю страну.

И лекция в галерее RЕВОЛЮЦИЯ. Мы тогда вели там проект «Оттенки века», читали лекции о революции. А это же был октябрь семнадцатого года. И тема-то была у нее горячая: «А что вы еще не знаете о революции?» И она спорила до хрипоты. И с ней спорили до хрипоты. Потому что по-другому она не умела.

А сегодня, 21 ноября, ее не стало. Ковид. И мне кажется, что литературный мир осиротел.

<Маше Чудаковой>

Dear Маша, а как Мариэтта меня спасла – когда Наташа Крымова отказалась вести мой первый легальный вечер в Доме актера, ей моя пьеса не понравилась – а для меня это был бы просто провал – я позвонила Мариэтте и отвезла ей тексты пьес, в т. числе и запрещенное «Чинзано» (которое впервые должны были играть открыто). Был мороз, еще я и плакала от обиды, кароч: у Мариэтты выпила чаю, успокоилась и двинулась по морозу в долгий путь. И заболела. Звоню в воскресенье, шепчу Мариэтте: потеряла голос. Она мигом у сестры своей, опытного отолора, узнала рецепт, как дышать травами, и я обрела голос в понедельник. Мы выступили на сцене Дома актера, Мариэтта коротенько прочла лекцию об авторе минут на тридцать, я прочла пьесу, нам сыграли «Чинзано», ура. Через день в секции критики был разговор: Крымова сказала, что если б знала, что Люся будет читать другую пьесу, то бы согласилась. А Мариэтта ответила, что с любой пьесой Петрушевской пошла бы ее защищать. Спасибо дорогой Мариэтте. Ждем ее с победой обратно! Мы все. Любим.

О том, как Мариэтта меня спасла, спасла своим кратким, минут на тридцать, вступительным словом мой первый – нелегальный – вечер в Доме актера, я Вам написала. Но она же и еще раз выступила на моем вечере 10 лет спустя, на вечере, посвященном тому, первому, исполнению спектакля «Чинзано». А мы с хохотом вспомнили, что театральная публика Дома актера тогда, 10 лет назад, впервые оказалась на такой подробной и длительной научной лекции обо мне! (Это вообще была первая получасовая лекция в мире на такую тему). И десять лет спустя Мариэтта снова вышла к театральному зрителю в синий зал Дома актера – вспомнить тот первый наш вечер: но с электронным будильником в руке! Демонстрируя тезис «теперь не больше трех минут». Все хохотали…

Храбрая, мужественная Мариэтта, как же она поддерживала запрещенных! Это было тоже дело ее жизни.

(издательство «Пробел-2000»)

Считаю своей обязанностью почтить память Мариэтты Омаровны Чудаковой небольшим текстом, потому что судьба даровала именно мне возможность издать этот сборник.

В 2018 году Аня Герасимова (Умка) попросила отвезти книги, вышедшие в нашем издательстве («Проблема смешного» и «Metelinga») М.О. Вот мне и посчастливилось познакомиться и пообщаться с ней лично. Честно говоря, не думал, что эта встреча будет такой знаменательной. Конечно, я был наслышан об этой легендарной личности (кто же не знает Чудакову?!), но поразился ее напору, энергии, дружелюбию и гостеприимству, едва переступив порог ее квартиры. Думал, что отдам книги, перекинусь парой почтительных слов – и дальше по делам, их всегда невпроворот, но не тут-то было!..

Дверь мне открыла миниатюрная… – хотел написать старушка, но язык не поворачивается – прекраснейшая женщина преклонного возраста (тогда 81!). Глаза ее сверкали, энергия била через край, а сердце – «пламенный мотор», как я понял буквально через несколько минут общения! Такой харизмы я не встречал, пожалуй, никогда в своей жизни, за исключением, разве что у Юза Алешковского, которого мне довелось как-то (осенью 2012 года) целый день катать по Москве на своей машине – наверное, М.О. такое сравнение порадовало бы: знаю, с какой симпатией она к Юзу относилась. За считанные секунды я оказался на кухне «пить чай!», даже сам не поняв, как это произошло. О «кухне» надо сказать отдельно, ибо на деле это оказался рабочий кабинет или даже архив свободного пространства вообще не было, да и пройти туда можно было с большим трудом: книги лежали повсюду – открытые, закрытые, с закладками и без, стопками от пола и практически до потолка! На полках и в буфетах, где у нормальных людей находится посуда, стояли и лежали… правильно – книги! При этом на «кухонный» стол даже кружку некуда было поставить – ни сантиметра свободного пространства, а из хозяйственной утвари я не заметил ровным счетом ничего! Разумеется, до моего появления М.О. работала над каким-то текстом – была открыта тетрадь с ее записями, и сразу с десяток книг с пометками лежали на столе. Я даже не вспомню пил ли я чай тогда, потому что это совершенно не важно, так как тут же был вовлечен в вихрь идей, необходимых свершений, обязательных поездок, зреющих в голове «Великого комбинатора». Помню, подумал тогда: «Вот бы мне такую энергию, в мои-то 40!»

Я потерял счет времени и опомнился, кажется, через час с лишним, посмотрев на часы и вспомнив, что опаздываю на очередную встречу. Причем диалогом наш с М.О. «разговор» назвать затруднительно – я сразу был предупрежден о глухоте хозяйкой на входе, и интуитивно понял, что ответных речей от меня не ждут, за исключением реакции на заданные вопросы. По сути М.О. читала персонально мне предназначенную «лекцию». Конечно, я пытался вставлять свои «5 копеек», но скорее это были охи и ахи восхищения и удивления – непритворные, потому что представить себе ТАКОЙ размах деятельности – в ее-то годы – я просто не мог! М.О. ни секунды не красовалась – это было видно, и чувствовалось по воодушевлению, с которым она рассказывала о городах и весях, заброшенных селах, где побывала, и об умных, интересных ребятах, которых «откопала» в забытых Богом местах. Всех их она называла поименно-пофамильно и рассказывала о каждом, как о родном. Помню, как потеплел взгляд М.О., когда она узнала, что у меня трое уже взрослых сыновей – именно в детях она видела будущее России и все свои силы прикладывала к просвещению юных умов.

У японцев есть такое понятие – «бусидо» – путь воина, самурайский кодекс, набор законов, требований и правил поведения настоящего самурая в обществе, это философия и этика жизни. Когда сталкиваешься с неудачами и трудностями, недостаточно просто не беспокоиться, нужно смело и радостно бросаться вперед. Серьезность болезней и другие несчастья определяются нашим отношением к ним. Человек ничего не стоит, если он не понимает, что «сейчас» и «то самое время» – это одно и то же. Поскольку смерть всегда рядом, нужно прилагать усилия и действовать без промедления. Воистину жизнь человека длится одно мгновение, поэтому живи и делай, что дóлжно.

У Мариэтты был свой собственный Путь, где и «один в поле воин», которому она следовала всю свою жизнь неотступно.

Светлая память Мариэтте Омаровне Чудаковой – прекрасному человеку и просветителю.

Я не возьмусь сейчас (а может быть и никогда) писать полноценные воспоминания о Мариэтте Омаровне Чудаковой, мне посчастливилось быть ее современником, но решусь здесь вспомнить только несколько эпизодов, которые, как мне кажется, могут служить иллюстрацией ее темперамента, ее отношения к жизни и, может быть, даже ее интонаций, которые отпечатались в моей памяти.

В апреле 1984 в главном органе ЦК КПСС газете «Правда» была опубликована статья- письмо Мариэтты Омаровны Чудаковой и Анны Леонидовны Хорошкевич «Не к тому интерес», где описывалась ситуация в Отделе рукописей тогдашней Библиотеки СССР имени Ленина, когда руководство отдела решает (по большей части из идеологических соображений, что тогда написать прямо было невозможно), какие материалы показывать исследователям, а какие нет. Поразительна была сама публикация этого текста, каких трудов стоило М.О. убедить редакторов главного советского печатного органа напечатать материал, замахивающийся на неписаное правило практически всех советских архивных хранилищ, я сегодня могу только догадываться. Тогда я был одним из авторов готовившегося в издательстве «Советская энциклопедия» словаря «Русские писатели 1800–1917» и как человек, пишущий о литераторах, чья жизнь пришлась хотя бы частично и на послереволюционные годы, постоянно сталкивался с тем, что в каких-то документах мне отказывали. В редакции литературы и языка энциклопедии мне сказали, что необходимо, чтобы редактор «Правды» получил бы письма в поддержку опубликованного письма, и не только по почте; меня попросили сходить в редакцию газеты и отнести свое письмо, где были перечислены препятствия, которые чинили мне в Отделе рукописей. Я сходил на улицу «Правды», где помещалась редакция, и вручил письмо представительному и благожелательному редактору отдела писем, он благожелательно расспрашивал о готовящемся словаре и трудностях поиска материалов о малоизвестных авторах. Через несколько дней М.О. назначила мне встречу около редакции журнала «Коммунист», куда ходила, как я понимаю, в связи с теми же библиотечно-архивными проблемами, – уже через несколько дней стало ясно, что у руководства Рукописного отдела есть покровители куда более сильные – главному редактору «Советской энциклопедии» позвонили из ЦК КПСС и сделали жесткое замечание: «Почему это ваши авторы и редакторы ходят в “Правду”?» Но именно тогда, выслушав мой рассказ о походе в газету, М.О. пересказала мне одну из фраз моего недавнего собеседника – «“А ведь она (зав. Отдела рукописей) этих мальчиков еще и хлеба лишает”, сказал он задумчиво» – и тут же в своем очень памятном мне чуть насмешливом стиле спросила: «Костя, вы у него на хлебушек не просили?»

Это была моя первая встреча с Мариэттой Омаровной, в следующие годы мы встречались много раз и по самым разным поводам, оказывались рядом на огромных московских митингах в 1990 и на научных конференциях в Москве, в Стэнфорде, в Марбурге, в 1992 мою публикацию взяли в один из выпусков знаменитых «Тыняновских чтений», 2 января 1993 я был у нее на дне рожденья.

Эпизод, о котором я рискну вспомнить, относится уже к концу 1994. 5 октября 1993 в «Известиях» было опубликовано письмо 42 литераторов к согражданам и президенту с поддержкой решительных действий против попыток коммунистического реванша в России. М.О. поставила под ним свою подпись. Подробно о письме, значении событий тех дней и своей позиции она рассказывала на страницах Colta в 2013 в интервью Елене Рыбаковой. Год спустя, в сентябре 1994, М.О. решила, что нужно снова напомнить президенту Ельцину о том, что те же люди продолжают поддерживать его политику. Она попросила меня обзвонить примерно три десятка прежних подписантов и еще нескольких новых людей и предложить им поддержать новое письмо. Я сейчас уже не вспомню, кто именно из тех, кому я дозвонился, согласился подписаться, но в итоге письмо было опубликовано снова в «Известиях». К письму присоединились отдельным списком и несколько куда менее знаменитых «молодых» журналистов и филологов. В ноябре подписавшие были приглашены на встречу с президентом Ельциным в Кремль. Разговор шел в Георгиевском зале, а потом был продолжен во время обеда в Грановитой палате. Через несколько дней один из молодых журналистов опубликовал насмешливо-издевательский текст об этой встрече.

Так получилось, что я позвонил М.О. по телефону только через полтора месяца и совсем с другим сюжетом; выслушав меня, она очень сухо ответила, что ждала моего звонка раньше, по другому поводу, и, добавив «Оле привет», положила трубку. И до этого случалось, что Мариэтта Омаровна на меня сердилась, но в прежние разы достаточно быстро наступало примирение. Тут прошло едва ли не 10 лет до того, как М.О., где-то меня встретив, сказала: «Ну мы же с вами друзья, Костя».

Я не буду сейчас вспоминать деталей всех наших разговоров о том, чему и как нужно учить школьников и студентов, об учебниках, о русском языке, о филологах старших и младших, об издании книг. Вспоминается, что М.О. всегда говорила горячо, убежденно, с конкретными примерами, после недолгих по времени встреч оставалось ощущение, что сказано ею было очень-очень много важного.

В 2015 я, прочитав с сильным опозданием работу М.О. «Пушкин у Булгакова и “соблазн классики”», решил, что нужно написать ей о своем восхищении, извиняясь, что выгляжу глупо с комплиментами работе двадцатилетней давности, – и буквально через 15 минут получил ответ:

«Дорогой Костя, мне очень-очень приятен Ваш отклик. Честно говоря, я и сама думаю, что статейка – неплохец. Зерно ее (письмо Сталину внутри романа) было мною изложено в 1984 на первом международном симпозиуме по Булгакову (там есть, небось, ссылка) и вообще-то грозило мне прекращением зарубежных контактов… Вообще мой принцип был – ехать каждый раз как в последний. Когда я за обедом при всем честном народе обнялась с появившимся Эткиндом – это был фурор… “Такие времена”».

В заключение мне бы хотелось привести чрезвычайно выразительную надпись М.О. на «Жизнеописании Михаила Булгакова»: «Косте Поливанову и его близким – сердечно, с надеждами на лучшую участь России – от автора – М. Чудакова 23 февраля 1991 г. Москва».

(Казахстан, Алматы)

<Из письма к Маше Чудаковой>

Дорогая Мария Александровна!

Вчера, в день рождения Мариэтты Омаровны, я взялась записать свои короткие заметки с воспоминаниями, которые уже давно обдумывала. Сегодня закончила и оправляю Вам.

Получилось как-то суховато, ни в какое сравнение не идет со многими воспоминаниями из Фейсбука, в которых М.О. видна – как живая – в точных деталях и в сердечном биении любящего ее автора.

Но после упоминания моего имени О. Лекмановым с призывом написать что-нибудь о Тыняновских чтениях, я поняла, что отступать некуда. Надеюсь, более авторитетные участники первых конференций 80-х годов напишут полнее и интереснее, ведь я была на периферии процесса.

Разделяю иронию А. Кушнера по адресу мемуаристов. Но у меня есть оправдание.

Прочитав в юности «Беседы об архивах» М.О. Чудаковой, я заразилась идеей запечатленного в рукописях времени и стала внимательнее относиться к собственному архиву, поэтому в нем сохранились дневники и письма 1980-х годов, на которые и стараюсь опираться в этих заметках.

В 1982 году я узнала от своего научного руководителя Александра Лазаревича Жовтиса, что планируется конференция, посвященная Ю.Н. Тынянову, а во главе процесса подготовки – М.О. Чудакова. Я тогда работала над диссертацией об исторической прозе Ю. Тынянова, поэтому по настоянию Александра Лазаревича (сама бы не решилась) написала Мариэтте Омаровне и предложила тему доклада. Через некоторое время получаю телеграмму: «Ваш доклад включен в программу конференции».

Уже во время Первых Тыняновских чтений я поделилась с Е.А. Тоддесом своим изумлением и благодарным восхищением: «Я до сих пор не могу поверить, что Мариэтта Омаровна пригласила сюда меня, аспирантку из глубокой провинции – фактически “кота в мешке”, и я могу увидеть и услышать здесь лучших филологов страны!» Евгений Абрамович ответил тогда с гордостью: «Да, Мариэтта – такая! Умеет и рисковать, и быть великодушной!»

И как же счастлива я была узнать, что этот риск не был напрасным! Мариэтта Омаровна нашла минутку среди всех своих организационных забот, чтобы подойти ко мне в кулуарах конференции и сообщить: «Сама я, к сожалению, должна была отвлечься во время вашего выступления, но Юрию Михайловичу и Заре Григорьевне ваш доклад понравился!» Получить одобрение Лотмана и Минц! Об этом можно было только мечтать!

Так Мариэтта Омаровна Чудакова стала для меня крестной матерью, ангелом- хранителем, неофициальным научным руководителем – нужное подчеркнуть.

В ноябре 1985 года ее статус в моей научной судьбе получил еще одно определение «первый официальный оппонент на защите кандидатской диссертации».

Защита проходила в Томском государственном университете, а в тот год зима в Сибирь пришла рано: по обочинам улиц лежали двухметровые сугробы и морозы стояли трескучие. То, что Мариэтта Омаровна прочитала мою диссертацию и написала обстоятельный глубокий отзыв, а потом согласилась оставить свои дела и прилететь в Томск, было для меня царским подарком. Но она еще и стоически выдержала задержку рейса, двухчасовое сидение в самолете, стоящем на аэродроме, возвращение в зал ожидания, пронизывающий ветер и прочие дорожные неприятности зимних авиапассажиров. Обо всем этом она бодро и красочно рассказывала по пути из томского аэропорта в гостиницу. Для меня это был еще один урок оптимизма и жизнелюбия.

Уже в гостиничном номере, все-таки утомленная дорогой и слегка простуженная, Мариэтта Омаровна продолжала удивлять меня. «Ничего-ничего, – приговаривала она, завтра я буду в полном порядке». (Мне почему-то запомнились миниатюрный будильник и маленький фен – таких в Алма-Ате еще не было – приметы быта опытной путешественницы.) И действительно, на следующий день, встретив своего драгоценного оппонента в университете, я увидела подтянутую, энергичную, улыбчивую женщину, окруженную всеобщим вниманием.

Ученый совет слушал по две защиты в день, и после заседания мы с коллегой- соискательницей устраивали по традиции обед в ресторане для всех причастных к защите. Я не знала, как подступиться к Мариэтте Омаровне с приглашением на этот обед. Она меня выручила: «Вы же хотите, чтобы все было “как у людей”? Я, конечно, приду!» – сказала она с улыбкой. А когда у гардероба я взялась помогать ей одеться, она строго осекла меня: «Я привыкла, чтобы пальто мне подавали мужчины!» Но тут же смягчилась: «Ну да ладно, раз уж мужчин нет поблизости…» Вот такая она была!

В 1990 году я побывала на Тыняновских чтениях в пятый раз. Приезжая в Резекне каждые два года, я восхищалась даром Мариэтты Омаровны совмещать в себе множество талантов: один из лучших специалистов по русской литературе ХХ века; яркий публицист, полемист и популяризатор науки; умелый организатор научных событий и редактор научных изданий… На чтениях она всегда была в центре всего самого интересного: дискуссий на заседаниях, вечерних бесед и даже купания в озере, вода которого была еще холодной – но только не для Мариэтты Омаровны и Александра Павловича Чудаковых. Я, конечно, не входила в «ближний круг» и любовалась издалека этим умением Мариэтты Омаровны все успевать и не упускать ни единой возможности порадоваться самым простым вещам.

Особая тема – героические усилия Мариэтты Омаровны и ее соратников, направленные на то, чтобы Тыняновские чтения каждые два года состоялись, а их материалы были опубликованы. И даже когда препятствия идеологического порядка исчезли, «события, сопровождающие усилия организаторов конференции и редакторов сборников, отнюдь не утратили своего драматизма»[1]. Весной 2005 года в своём докладе на XIII Банных Чтениях «Научное сообщество в контекстах трех эпох (Тыняновские чтения и Тыняновские сборники: 1982–2004)» М. Чудакова сама рассказала о том, как ей удалось создать эту новую научную институцию[2].

Говоря со своими студентами о М.О. Чудаковой, я всегда упоминаю о ее работе в комиссии по вопросам помилования при президенте России Б.Н. Ельцине, о ее поездках по стране с книгами для сельских библиотек, о просветительской работе и гражданской позиции в последние годы. Молодые должны понимать, сколько важного и доброго может сделать один человек, с возмущением отвергавший лозунг обывателя: «От меня ничего не зависит!».

Конечно, очень многие люди знали Мариэтту Омаровну лучше, чем я, встречались с ней чаще, сотрудничали плотнее. Но могу себе представить, скольких людей она, как меня, одарила своим благодатным влиянием, помогла встать на ноги, окрылила советом и одобрением. А сколько читателей ее книг и статей чувствуют то же самое! А те, кто смотрит записи ее лекций и интервью, испытывают полное ощущение личного знакомства – так горячо и естественно, искренне и неповторимо по-чудаковски она думает и говорит!

С уходом Мариэтты Омаровны такие встречи не прекратились. Они будут длиться, восхищать и радовать нас по-прежнему.

Я помню, как меня к Мариэтте Омаровне посылали книжку на рецензию передавать. Я неделю с учителем и логопедом готовилась, т. к. стыдно было с кашей и неверным русским языком к ней идти. Я далеко не как Игорь Кириллов разговариваю, могу глотать звуки, подграссировать Р, слепить в невнятный звук какое-нибудь соединение шипящей и сонорной букв. К МаРиэтте ОмаРовне явно нельзя было так идти.

В итоге книгу передавала как-то сумбурно и, по-моему, почти не ошиблась в звуках, а учитель моя до сих пор гордится, что ее ученица курьерствовала в сторону самой Чудаковой.

Дорогая, любимая Мариэтта Омаровна,

непримиримая, неистовая, невероятно глубокая, самоотверженная и бесстрашная, проницательная до восторга (перед этой проницательностью), сильная до слабости, «народническая» (как написал КО).

У полутемного окна поезда: «а я – нет, я на любой станции здесь сойду и не оглянусь, моя страна».

Прищур, улыбка: «Помяните мое слово, Кирилл Юрьевич».

Поминаю. Спасибо.

Никогда не видела Мариэтту Омаровну в шляпе. Зимой – в вязаной шапочке – на митингах… Но хочется верить, что песня в исполнении А. Миронова из «Соломенной шляпки», где в припеве многочисленные «этты», но только в конце один раз, с особым вздохом: «Ах, Мариэтта…», – была ей известна. И в эти дни продолжают вздыхать и воспоминать ее в разных странах, градах и весях.

Заочно мы познакомились 20х2 (?) – почти 40 лет назад – разыскивая текст очерка (эссе?) булгаковского «Киев-город», написала ей письмо с просьбой о помощи… Не знаю, дошло ли. Кажется, она уже работала не в Отделе рукописей, а в Музее книги?!. (Текст «разыскала» в газетном спецфонде в Долгопрудном.)

Знакомство состоялось в мае 1986-го («Чернобыльского») в Ленинграде, на первых Булгаковских чтениях. Сразу же протянула для автографа «Беседы об архивах». Надписала она так: «Лидии Абрамовне», контаминировав меня с Л. Яновской. Все остальные книги она мне дарила или подписывала уже «Татьяне»… Однажды в киевском магазине «Педагогическая книга» <я> увидела среди всяких методических брошюр коричневую обложку «Рукопись и книга». На все свои деньги – пять рублей – купила (70 к. = 7 экз.). Все раздарила и не могу найти свой экземпляр (когда Маша маме сообщила, что стала обладательницей оной…). В день похорон Александра Павловича Чудакова и отпевания в церкви возле памятника Юрию Долгорукому забежала в магазин «Москва» и купила его роман. М.О. подписала своим четким почерком: «Помните об авторе. 8 октября 2005 Москва». И еще сказала, что А.П. говорил ей «о наших встречах…». Да я же только раз с ним виделась – в музее А.П. Чехова – она же меня туда и послала… Но мы часто говорили по телефону, когда она стала выезжать. Почему-то журнальная версия прошла мимо меня. Как и многие, романом этим была просто потрясена. Читала потом в троллейбусе и об этом своем впечатлении написала ей письмо… А на кладбище очень запомнилось, что уже возле могилы, обнимая внучку, она произнесла: «Женечка, дедушка тебя очень любил» и сразу поправила себя: «Любит!». И наутро следующего дня в «Иностранке» выступала на «Синявских чтениях». Я сидела в это время в Отделе рукописей.

Виделись мы в Питере, Будапеште, Таллине, Москве и Киеве. Она приезжала на театральный фестиваль в 1987 году. После экскурсии «Киев в жизни и творчестве Булгакова» (с Александром Ершовым, моим соавтором) читала лекцию в Доме актера. Выходя из «Кенасы», она сказала, что неплохо было бы что-то поесть. Я стала лихорадочно вертеть головой в размышлении, где это можно осуществить – кафе тогда было намного меньше, чем сейчас. Заметив мои телодвижения, Алла Латынина произнесла: «Не волнуйтесь за Мариэтту, она не пропадет!»…

Потом я сопровождала ее в издательство. Для 2-го издания «Жизнеописания М.Б.» она вставила несколько страниц в текст. И в 1988 году приезжала читать лекции по приглашению Э.Н. Рахлиной. У меня был единственный выходной – четверг – и на белой рахлинской «Волге» мы ее встречали на вокзале. Потом, после первой триумфальной лекции в б. Педагогическом музее, рядом с б. 1-й гимназией (моя мама даже вспрыгнула к трибуне от восторга), ездили в Белую церковь, заезжали в Пархомовку – Киркевич хотел показать Покровскую церковь и Н. Рериха… так что вместо трех лекций получилось только полторы к огорчению собравшейся публики. А последний приезд в 2016-м уже зафиксирован в сети…

Я училась с Мариэттой и Сашей Чудаковыми в университете. Мы были на разных курсах, в разных семинарах, и никаких общих дел у нас не было. Основанное на взаимной симпатии, наше общение было совершенно частным. Я видела и вижу их всегда зрительно. Вот бассейн на Ленгоре, жарко, 11 часов вечера. Мариэтта и Саша только что победили в соревнованиях (они замечательно плавали), их поздравляют, и между прочим они сообщают, что едва ли не в этот день поженились. Вот я у них дома, совсем недавно родилась маленькая Маша – звучит имя Маня. Вот Мариэтта делает совершенно феерический доклад о разговорной речи на одной из семиотических школ в Кяэрику, невыносимо смешной по форме и очень глубокий по содержащимся в нем прозрениям. Я много раз хотела сослаться на этот доклад и лишь недавно узнала, что она его никогда не публиковала. Как-то некогда было, беспечно сказала Мариэтта. И – многие встречи у меня на кухне. Не могу здесь их все перечислять. У Мариэтты с юношеских лет была эта главная мысль – о России, ее прошлом и будущем. В 60–70-е многие наши знакомые начали уезжать. Мы пересеклись на пороге одного издательства. «Знаешь, – сказала Мариэтта, – но мы должны остаться. Это наша земля и наша культура». Саша всегда летал по лестницам. Был июнь, конец сессии, у лестницы в первом гуме мы и встретились. «Саша, – сказала я, – я прочитала “Ложится мгла на старые ступени”». – «Мы обязательно должны об этом поговорить». Не довелось… Года два уже <назад> через фейсбук Мариэтта позвала меня к себе: «Приезжай, так хочется встретиться». Не довелось…

Сборник «Пятые Тыняновские чтения» заканчивается двумя некрологами. Второй о Лидии Яковлевне Гинзбург – подписан инициалами М.Ч. Его автор Мариэтта Чудакова, а подписано только инициалами, потому что предыдущий некролог – моей маме подписан ее мужем А. Чудаковым – не хотели два раза подряд ставить одну фамилию. Конечно, это случайное совпадение, что Лидия Яковлевна и моя мама умерли в один год, но то, что Чудаковы рядом друг с другом, очень закономерно. И прочитав два этих “in memoriam” подряд, мы увидим, какие общие взгляды были у Саши и Мариэтты, как оба они ценили внутреннюю человеческую свободу и независимость, и верили, что люди, этими качествами обладающие, способствуют приходу будущего свободного общества.

Не помню, какой именно был год, когда мы с мамой (я часто всюду за мамой увязывалась) были в ЦДЛ вместе с Татьяной Максимовной Литвиновой, с которой мама дружила, и впервые встретили Мариэтту. По-моему, 1966, то есть Маша Слоним уже поступила в МГУ, а мне конкурс в этом году предстоит, и я только об этом ужасе и думаю. Значит, маме еще нет сорока, мне двадцати, а Мариэтте тридцати, но она выглядит даже еще на меньше. Очень хорошенькая. Мне сказала, что можно обращаться к ней без отчества. Я иногда говорила с отчеством, а иногда без, как ей, так потом и ему.

А может быть, все-таки 1965, Мариэтта еще вынужденно подрабатывает репетиторством, а суд над Синявским и Даниэлем еще впереди.

Мариэтта – я помню, что это было в проходе – подошла к Татьяне Максимовне, которую уже хорошо знала, а та нас с ней познакомила в очень комплиментарных для Мариэтты словах: умная, тонкий знаток литературы. А Мариэтта сказала, что ей, конечно, прекрасно знакома фамилия моей мамы. И – очень удачно – не вылезла, как, бывало, бестактные люди, с цитированием обращенных к моей маме стихов Заболоцкого, а упомянула труды маминого отца А.И. Роскина о советской литературе, которые она и в то время уже хорошо знала, и в дальнейших работах обращалась к ним. Мало того, она дополнила, что ее муж Саша занимается Чеховым и любит работы о нем А.И. Роскина. Тут мама сразу пригласила Мариэтту в гости с мужем. Сразу договорились, когда они придут. Оба они нам обеим очень понравились, и сразу создалось впечатление, что они восходящие звезды (они и стали звездами) нашего литературоведения.

Они начали часто у нас бывать. В феврале 1969 года мама по какому-то поводу писала Н.Я. Берковскому «…Саша Чудаков (кажется, я Вас уже спрашивала, и Вы сказали, что не знаете его; но я уверена, еще узнаете, это чрезвычайно одаренный человек. Иногда он выступает в соавторстве со своей женой, Мариэттой Чудаковой, тоже великолепной молодой женщиной)». А потом в августе 1969: «Пишу Вам в 3 часа ночи – это совсем не мое время! От меня только что ушли Мариэтта и Саша Чудаковы. Семь часов мы с Мариэттой не умолкали; Саша больше молчал, смотрел книги. Какое счастье иметь друзей, беседовать с ними. Так нам было интересно, хорошо. Между прочим, Мариэтта спросила, удобно ли будет, если она напишет Вам, ей хочется Вас поблагодарить за тот отзыв, что я ей передала…».

Чудаковы позвали меня ехать с ними и их маленькой дочкой Машей на байдарках. Я испугалась неудобств походной жизни и отказалась. А дети Зиновия Самойловича Паперного поехали. Мама очень меня этим корила, страдая, что у Зямы Паперного дети умнее. Я тоже потом всю жизнь огорчалась, что упустила такую замечательную возможность самостоятельно дружить с Чудаковыми. Хотя они и потом по-прежнему готовы были со мной отдельно разговаривать: они и интересовались жизнью следующего поколения, и в них было сильно просветительство, они стремились наставлять молодых. В частности, они пытались объяснить мне, что каждый человек создает вокруг себя свой микроклимат, но не нужно жить в чужом микроклимате. У моей мамы, например, очень сильный микроклимат, но мне надо создавать свой. Помню серьезный разговор о том, что тему исследований надо выбрать как можно раньше – гуманитарный материал так обширен, что для его изучения нужно много времени.

Через какое-то время мама стала часто встречаться и болтать с Мариэттой в Ленинской библиотеке, где Мариэтта работала в Рукописном отделе, который мама посещала как читатель. Мариэтта уговорила маму сдать туда архив А.И. Роскина. А потом – 1974 год обстановка в отделе так изменилась, что мама волновалась, не придется ли эти ящики назад тащить. Перипетию, в этом отделе произошедшую, не мне описывать – одна из многих ужасных советских историй о том, как гноили и гробили.

А с Сашей мама теперь общалась не только дружески, но и по делам академического собрания Чехова, которое наконец стало издаваться. Когда я недавно следила на Фейсбуке за усилиями Маши Чудаковой по пристраиванию котят, мне вспомнилось, что более сорока лет назад (январь 1970) мама описывала Берковскому, что на заседании в ИМЛИ – можно сказать, судьба чеховского издания решалась – Саша Чудаков прислал ей записку: «Наташа, Вам нужен кот?»

В годы работы над чеховским изданием к нам домой Саша заходил обычно один. Поскольку я принимала участие в составлении указателя, то приставала к нему с разными вопросами и радовалась, что он принимал их всерьез.

И какую-то ерунду я помню. Например, съездив с писательской группой в 1981 году в Париж, Саша, естественно, был от всего вне себя, но он был вне себя не только от красоты, культуры и т. д., но и, например, от качества кафеля. Он очень увлеченно говорил о том, как за границей всюду чисто, не только потому что убирают, но и потому что легко убирать. По- моему, хотя для себя он совсем не представлял душевной возможности эмиграции, но ни в коей мере не считал, что оставаться должны все.

Александр Павлович зашел ко мне перед моим отъездом, он хотел на всякий случай написать мне рекомендательное письмо – неизвестно куда, чтобы было. Это не всякий вызовется.

Занявшись в последние годы публикацией маминых писем (Мариэтта когда-то писала: «Архивы наших современников с каждым годом скудеют перепиской», но мой семейный архив опровергает это утверждение), я вижу, насколько Чудаковы были частью нашей московской жизни. А еще для этих публикаций я перечитывала некоторые статьи Мариэтты, заново поражаясь их блеску: как она анализирует Гайдара, как она назвала «Дикую собаку Динго» детской «Анной Карениной», а как у нее про «Ни дня без строчки», что это как попытки взять планку, которые заменяют результат.

Я им благодарна за многое. За хорошие слова, за интересные разговоры, за их замечательные литературоведческие работы.

Два телефонных разговора с Мариэтой Чудаковой, которые внесли серьезные коррективы в мою биографию и через которые я объясню, каким она была человеком для меня.

Контекст: в это, наверное, будет сложно сейчас поверить, но я никогда не была особенно близка к МО, не была ее любимой ученицей, один или два раза я была у нее в гостях – и оба раза «бегом» и чтобы помочь по чьей-то просьбе. Я работала на очень неплохой работе, ничего, правда, не имеющей общего с литературой, а в качестве хобби что-то там писала/редактировала и незадолго до описанного далее разговора помогала МО с огромным файлом ее Словаря советизмов.

Первый телефонный разговор – середина/конец сентября 2013 года, середина рабочего дня:

– Марина, как вы смотрите на то, чтобы устроиться в Музей Булгакова в «Нехорошей квартире»?

– Мариэтта Омаровна, с удовольствием, но, честно говоря, не уверена, что я для этой работы подхожу.

– Марина, вы [растягивая] фи-ло-лог! Владеете двумя языками, разбираетесь в компьютерах – вы как никто другой подходите для работы в Музее Булгакова. [Далее без паузы, не оставляя мне ни секунды на размышления] Напишите коротко о себе, позвоните директору – он молодой симпатичный человек, он вам [так! не «вы ему», а именно «он вам»] понравится.

Второй телефонный разговор – середина/конец октября 2013 года, половина двенадцатого ночи.

Контекст: к моменту описанного далее ночного звонка мое собеседование уже состоялось и прошло согласно правилам булгаковской прозы, а именно – совершенно не так, как можно было бы вначале себе вообразить. Если без обиняков (МО их и не любила), это было, пожалуй, самое ужасное, неприятное и провальное собеседование за всю мою жизнь. Я вышла из «Нехорошей квартиры» примерно в том же состоянии, в каком ее покидали «неудачливые визитеры» – не хватало только черного котенка на голове. Вдобавок ко всему, снова по закону булгаковской прозы, выходя из музея, я споткнулась на первой же ступени и полетела вниз по «Нехорошей лестнице» (прямиком к дядюшке Поплавскому). Только вышедший проводить Володя Репманн спас меня от перелома лица.

– Марина! Я не постигаю! Почему вы сразу же не позвонили мне и не рассказали, как у вас все прошло в музее!? Почему я узнаю обо всем не от вас и через столько дней! Я не постигаю!

– Мариэтта Омаровна, я подумала: раз так вышло, то, наверное, я все-таки не подхожу для работы в Музее Булгакова.

– Марина! Вы не понимаете: это [очень протяжно и громко] прин-ци-пи-альный вопрос!

Если вы не подходите для Музея Булгакова, то я [очень протяжно и очень громко] во-о-бще не знаю, кто-о-о подходит! Вы обязаны прийти туда снова! Это принципиальный вопрос. Звоните им и приходите.

Эту фотографию МО <см.> я сделала где-то через месяц после второго телефонного разговора – примерно в конце ноября 2013 года, восемь лет назад, будучи тогда, как и ныне, сотрудником того самого Музея Михаила Булгакова.

Каждый раз, пересказывая новому человеку эту историю, я задаю собеседнику вопрос: вы вообще когда-нибудь еще слышали/встречали человека с такой сильной, мощной, железобетонной ВЕРОЙ (все буквы должны быть большими):

– в себя

– в свое чутье

– в свою интуицию

– в других – не близких/родных/знакомых, а, по сути, совершенно посторонних людей?

Я – нет.

Встречу ли еще?

Вряд ли.

Буду понемножку рассказывать вам о Мариэтте Чудаковой.

Мариэтта Омаровна не переносила разговоров из серии «надо валить», «все бесполезно», «все плохо», «мы ничего не можем сделать» и т. д.

Страшно кипятилась – «Как же так! Уехать они все хотят! А кто будет заботиться о России? Кто поможет наладить здесь нормальную жизнь? Разве это не наша страна? Разве мы не хозяева в своей империи?» Причем слово империя, она произносила с несколько иронической улыбкой – «Амперия» (может, цитировала кого-нибудь, не знаю).

Слова эти звучали у нее отнюдь не пафосно, не патетически, как может показаться – она действительно говорила о России, как мы бы говорили о своем ребенке, о своей матери, о ком-то близком и родном, которого никак невозможно оставить своими заботами и тем более бросить в беде.

«И это мне пишут мужчины! Ты посмотри – Мужчины!» – горячилась она, показывая мне комментарии в Facebook.

К мужчинам, как девочка, воспитанная в семье отца-дагестанца, она относилась с особым уважением, но и требования у нее к ним были особые.

«Что значит ненавижу советскую власть? Неееет, ненависть слишком сильное слово много чести! Но надо понимать и знать, что власть эта была человеконенавистническая, людоедская была власть, а главным организатором кошмара, который обрушился на Россию в 17-м году, был “дедушка Ленин” – определенно больной человек, а Сталин оказался слишком хорошим учеником.»

«Всех учили. Но зачем же ты оказался первым учеником, скотина такая?» (Е. Шварц)

Это она хотела донести до детей, что и попыталась сделать в одной из последних книг для юношества «Рассказы про Россию 1861–1922: книжка для чтения».

У Мариэтты Омаровны была твердая договоренность со своим организмом.

Она о нем заботится и уважительно относится к его работе, а он в ответ не болеет и подает сигналы, если что.

Она считала, что здоровье ей дано крепкое и вмешиваться в функционирование организма дело пустое и даже вредное.

Во всяком случае, она была в этом убеждена.

Из-за этого своего убеждения она и отказывалась делать прививку.

«Наташка, не морочь мне голову! Я знаю свой организм прекрасно и чувствую, что прививку мне делать не надо. Поговорим о другом, расскажи про что-то хорошее, расскажи про Марусю…»

«Так! Наташа, мы с вами поссоримся, если вы будете продолжать об этом со мной говорить!» (когда сердилась, переходила на вы).

Настаивать, как вы понимаете, было бесполезно совершенно.

Умирать от коронавируса она категорически не собиралась – «Еще чего не хватало! Умру как положено, в свое время, а не от дурацкого вируса. Дома буду сидеть, пока наша наука не разберется с этой напастью, а я уверена, что очень скоро разберется. А мне даже хорошо, что из дома не нужно выходить, допишу, наконец, что не дописано. Работы полно, вот и займусь».

Работала она действительно практически до последнего дня.

На мои неизменные вопросы «Как ваши дела? Как самочувствие?» ответ был всегда один – «Работаю!»

Мариэтта Омаровна была необычайно щедрым человеком в самом широком, я бы даже сказала – в широчайшем, смысле этого слова. А еще сочувствующим и сопереживающим.

Не скупилась на похвалы и слова благодарности, да и вообще на добрые слова.

«Спасибо! Благодарю! Я очень признательна! Я очень ценю!» – все эти слова произносились часто, запросто, без пафоса, в том числе и по самому ничтожному, на мой взгляд, поводу.

Заработанные ею деньги немедленно раздавались нуждающимся людям. Деньги аккуратно распределялись – «Это переведи туда, это сюда, а это съезди, девочка, не поленись, отдай лично в руки». Я переводила, ездила, отдавала.

Впрочем, раздача денег не всегда была аккуратной. Например, мне ее верный оруженосец Мосин рассказывал, что во время их поездок по России она спрашивала у него: «Сколько нам нужно денег на бензин, чтобы вернуться в Москву?» И, получив ответ, отдавала оставшиеся деньги людям, находящимся в бедственном положении.

Большую часть книг для сельских библиотек, друзья мои, она покупала на собственные деньги.

Да и последние поездки были полностью за ее счет. Полностью.

Своими знаниями делилась свободно, широко, с удовольствием, с многочисленными цитатами (у нее была уникальная память), с личными воспоминаниями – это было, как полет, иначе и назвать не могу. Я сидела у нее на кухне распахнув глаза и открыв рот, честное слово.

Но только если я была готова ее слушать. Она была очень чутка, ни в коем случае не навязчива.

Знаете, как иногда говорят про людей – душный, тяжелый, грузит, а сейчас еще модное слово – токсичный. Вот это все вообще не про нее.

Если она чувствовала, что я спешу или устала, то тут же прощалась со мной, непременно сопроводив фразой – «Мне было очень приятно повидаться и поговорить!»

Она всегда интересовалась моим мнением, внимательно слушая, сопровождая репликами – «Очень интересно! Слушаю-слушаю! Надо же, какая интересная мысль! Мне это не приходило в голову… Говори-говори, мне интересно твое мнение. Вот это ты очень верно заметила!» – это давало ощущение собственной значительности, незаслуженно, конечно, но как приятно, чего уж там.

И так она общалась не только со мной, а со всеми симпатичными ей людьми.

И никогда не поучала, никогда!

Мариэтта Омаровна была скромна и неприхотлива в обыденной жизни. По большому счету ей было почти все равно, что есть, где спать, лишь бы было что и где.

Я-то в наших поездках старалась выбирать гостиницу поприличней, кафе посимпатичней, а она мне – «Так! Будем есть, что дадут. Наташка, не переживай, авось щи да кашу умеют варить».

Как-то раз у нас случилась незапланированная ночевка. Местные жители устроили нас в интернате для детей. В комнате было две койки и раскладушка. Нас было трое – я, Маша (медсестра) и Мариэтта Омаровна.

Мариэтта Омаровна решительно заявила – «Я буду спать на раскладушке! Мне все равно, а вам, девки, надо отдохнуть как следует!» (нам надо, а ей не надо?). Еле уговорили ее улечься спать на кровати.

Но однажды в нашей поездке устроила форменную выволочку хозяину маленького придорожного кафе.

В этом кафе был какай-то особенно грязный уличный туалет, да и накопилось – мы уже не раз заходили по дороге в подобные туалеты.

«Это как же надо не уважать своих сограждан и самого себя! – гремела Мариэтта Омаровна. – В России живете, молодой человек! Гордитесь, небось? И ругаете небось все-то у нас не обустроено, все-то кое-как… А сами для себя не можете сделать такую малость – чистый теплый туалет! Внести свой маленький вклад в обустройство России! Позвольте, молодой человек, мне выразить свое вами неудовольствие!» (какая-то подобная сложная формулировка была напоследок).

Хозяин, молодой крупный мужчина, раза в два выше ее, раскраснелся, стоял перед ней с опущенными глазами, как первоклассник-двоечник – усовестился, видимо, уж очень убедительна она была. Пообещал сделать чистый туалет.

«На обратном пути заеду и проверю!» – заявила Мариэтта Омаровна, и мы поехали дальше.

В машине, правда, начала беспокоиться – не слишком ли резка была с молодым человеком. Успокоили, как могли.

Ну, вы понимаете, что даже в этом случае дело было вовсе не в ее личном неудобстве.

Мариэтта Омаровна не считала для себя зазорным сотрудничать с нынешней властью, в хорошем смысле слова – сотрудничать. Она считала, что надо использовать все возможности. Говорила примерно так: – Раз сейчас у этого человека власть, то нужно обратиться к нему за помощью, привлечь внимание к проблеме.

Когда мы были в Архангельской области, она решила поговорить с губернатором, чтобы убедить его не закрывать библиотеки, не укрупнять сельские школы – тогда активно шел этот процесс и она очень переживала.

И поговорила. А он пообещал.

Сделал он что-то или нет – «это науке неизвестно».

А известно нам то, что она не склонна была надевать «белое пальто».

40 дней со дня смерти Мариэтты Чудаковой.

Немного совсем личного.

Мои радостные и теплые переживания и моя скорбь от потери.

Я думаю, вы поймете, друзья мои.

Когда я приходила к Мариэтте Омаровне домой, то обычно она меня встречала в таком виде – одни очки висят на шнурке на шее, другие на лбу, в руках пачка бумаг и ручка.

«Проходи, Наташка, располагайся, можешь не разуваться, я сейчас, мне надо кое-что закончить…»

Я проходила на кухню – кухонный стол завален бумагами и книгами, для еды места нет вообще.

Пока она заканчивала, я расчищала стол, чтобы накрыть его для угощения, которое я привезла.

Мариэтта Омаровна возвращалась на кухню возбужденная и сразу начинала рассказывать мне, что она сейчас делает и что ее беспокоит на данный момент. Совершено забывая о накрытом столе. Первое, что я делала – протирала специальной тряпочкой ее очки, потом устанавливала звонок на мобильном телефоне (он у нее отключался периодически), потом налаживала слуховой аппарат, и она каждый раз говорила – «Надо же, Наташка, как хорошо я теперь вижу и слышу! Я знала, что ты придешь и мне все наладишь».

Такой у нас был ритуал.

И при этом, друзья мои, знаете, какое чувство у меня было, когда я приходила в ее дом?

Чувство защищенности, чувство правильности происходящего, как будто я попадала в объятья родного человека. Хотя вроде как это я о ней заботилась, хотя это я привозила ей еду, прибиралась у нее на кухне и налаживала гаджеты. И все же было чувство, что не я, а она меня обнимает и защищает. Было что-то надежное, теплое, основательное в ее безалаберном, заваленном книгами и рукописями доме. Казалось, что мир стоит надежно, что ничего катастрофически плохого не может случиться.

Вот не знаю, друзья мои, удалось <ли> мне до вас донести, какой уют и спокойствие окружали меня в ее доме, несмотря на внешний хаос и полный беспорядок.

И ведь посмотрите, какой парадокс – я в последние годы ее жизни по глупости своей считала, что это я помогаю ей, я ее поддерживаю, я о ней забочусь, а после ее смерти совершенно точно знаю, что не я, а именно она была для меня самой главной опорой и поддержкой – таков был масштаб ее личности, невероятный масштаб.

Вы не представляете, как мне сейчас этого не хватает…

Я в какой-то момент начала понимать, что она, сидя дома, постепенно начала тосковать по нормальной жизни.

Ей была необходима движуха в буквальном смысле слова.

Тогда мы стали с ней кататься по Москве в моей машине.

Выезжали вечером, когда уже не было больших пробок, и кружили по центру Москвы. Она очень радовалась этим поездкам, и я радовалась вместе с ней.

Однажды весной она меня попросила прокатиться по Москве и полюбоваться на тюльпаны, а я в тот период была очень занята и все откладывала и откладывала нашу поездку, пока тюльпаны не отцвели, и помню очень хорошо, что я ей пообещала, что непременно поедем любоваться на тюльпаны следующей весной. Мариэтта Омаровна с энтузиазмом, без всякого сомнения, без тени упрека, между прочим, согласилась, что да, следующей весной непременно. Не собиралась она умирать.

Я сейчас очень-очень сожалею, что мы тогда не съездили…

Поскольку я ей привозила всякую, на мой взгляд, вкусную еду (просто порадовать хотела, да и подкормить, потому что она склонна была забывать о еде, а тут за компанию ела с удовольствием), она однажды попросила меня купить ей миноги – «Помнишь, Наташка, была такая рыбка?»

До этого она вообще никогда у меня ничего не просила – я покупала ей еду исключительно по собственной инициативе.

«Если тебе попадется эта рыбка, купи мне, пожалуйста», – наивно попросила Мариэтта Омаровна.

Попадется! Можно подумать, эта рыбка может «попасться».

Короче, я поехала в «Азбуку вкуса», и она-таки там обнаружилась. Не спрашивайте, сколько она стоила – это в данном случае совершенно не важно.

(Хотя какого рожна она столько стоит?!)

Важно только то, что мы с Мариэттой Омаровной с удовольствием эту рыбку съели, чем я и она были очень довольны.

А теперь о том, что я уже никогда не услышу, и о том, как мне было приятно это слышать и как я без этого тоскую.

«Тааак! Это звонит мне умная девочка Наташа!

Ну! Сафонова Наташка мне сейчас расскажет что-то интересное! Слушаю внимательно.

Наташка, мне срочно нужно с тобой поговорить! Ты мне скажешь – я совсем выжила из ума, или еще не совсем?

Расскажи мне про твою Марусю! Это удивительная девочка!

Наташа, у тебя очень хороший слог, я только что прочитала твой пост. Я тебе как литературовед говорю – тебе надо писать!

Давай ты соберешь все рассказы про Марусю и мы с тобой издадим книжку!

С изданием я тебе помогу.

Наташка, я совсем пала духом, что мне не свойственно. Давай поговорим о хорошем!

Наташенька, крошка, как хорошо, что ты позвонила! Мне сейчас очень нужно с кем-то поговорить, кто не в таком унынии, как я.

Наташка, я не могла до тебя дозвониться, а мне так много нужно тебе рассказать!

Ничего, если я тебе еще позвоню сегодня?

Наташечка, крошка… звони мне почаще…»

Ну, в общем, вы поняли, друзья мои…

А еще представляю, как бы она отреагировала на ликвидацию «Мемориала» – конечно, была бы в страшном гневе, конечно, огорчалась, что нет у нее сил это изменить, и конечно, все- таки думала о том, что она может сделать, чтобы «Мемориал» продолжал свою работу.

Но, пожалуй, лучше всего об этом написала ее дочь Маша Чудакова.

Цитирую – «Но Мариэтта бы сказала, отчаиваться не надо ни в коем случае. Что-нибудь умные головы придумают. Как все то, что хранилось в Мемориале, сохранить до лучших времен. А что они наступят, в этом не было у нее сомнений даже в куда худшие времена».

Вот точно! Так бы и сказала.

Мы встретились всего один раз 31 декабря 2015 года.

Скоро уже новый год, Мариэтта Омаровна с друзьями приезжает в Химки к бастующим дальнобойщикам. Из багажника вытаскивают елку, игрушки и несколько чемоданов книг. Гостей приглашают в переоборудованную под кухню «буханку», где фигуру небольшой, но сильной женщины сразу обступили десятки взрослых мужиков, повылазивших из своих огромных грузовиков. Все погрузились в несколько часов лекций, разговоров, споров и смеха. Уверен, что у многих эта встреча оставила в душе теплый свет, который греет до сих пор.

Каждому, кто имеет хоть какое-то отношение к дизайну и архитектуре, не надо напоминать, кто такой Селим Омарович Хан-Магомедов. Точно так же каждому, кто имеет отношение к литературоведению, не нужно рассказывать, кто такая Мариэтта Омаровна Чудакова. Две вершины в своем деле. Брат и сестра.

Мы не были знакомы лично, но у гроба Селима Омаровича, с которым мы работали во ВНИИТЭ, 5 мая 2011 Мариэтта Омаровна неожиданно подошла ко мне и сказала, что он был крещен, и попросила меня иногда поминать его в церкви.

Не могу сказать, что я исправно исполнял наказ. Но изредка вспоминал и поминал. Как внезапно сегодня – в Соборе Архистратига Михаила. Главного борца против диавола и всякого беззакония среди людей. Только сел в машину после службы – по радио сообщают: скончалась Мариэтта Чудакова.

(«Независимая газета»)

Мариэтта Омаровна Чудакова читала в Литинституте им. А.М. Горького курс русской литературы 1920–1930-х годов. Тынянов и Олеша, Есенин и Клюев, Хармс и Зощенко, Катаев и Черный. Читала энергично и страстно, взахлеб. Как делала все в жизни. Маленькая, прекрасно сумасшедшая, она шла по двору Литинститута и всегда бубнила себе под нос что- то определенно важное. Когда она хотела – а хотела и зажигала она всегда, – она, казалось, могла взорвать даже айсберг.

Нас, студентов, напугали, что на зачете она ой как строга, и мы тряслись. Но… случилось чудо. Мариэтта Омаровна вошла в аудиторию и сказала – так, ты и ты, вот вам деньги, и дуйте в магазин за лимонадом и печеньками. А потом – заготовленных вопросов на билетиках у нее не было – Чудакова пошла по рядам и, заглядывая каждому в глаза, беспрекословно изрекала примерно в таком духе: так, ты – Маяковский и Пастернак, ты Есенин и Хармс, ты – Булгаков и Зощенко. Мне досталась пара Багрицкий и Клюев, и я с удовольствием сделала сравнительный анализ этой великой пары. В процессе, конечно, пили лимонад, поедали печеньки, а особо отличившимся Мариэтта Омаровна подарила сборники «Тыняновские чтения». Ни разу не встречала в жизни преподавателя, который давал бы подарки за хороший ответ на зачете! Вот такой замечательный был аттракцион.

Чем занималась Мариэтта Чудакова? Легче сказать, чем она не занималась. Доктор филологических наук, литературовед, историк литературы, текстолог, мемуарист, педагог, общественный деятель, активная участница работы Комиссии по вопросам помилования при президенте Российской Федерации, за что получила Благодарность президента РФ (2002). Между прочим, при всем объеме сделанного наград у Мариэтты Омаровны немного, и «НГ» может гордиться, что в 2017 году вручила ей премию «Нонконформизм» в номинации «Нонконформизм-судьба». Всех нас поражали ее бешеная энергия, острый ум, бесконечный позитив и настырность. Мы все по отдельности и в целом Россия потеряли прекрасного исследователя и гражданина. Но сдается мне, что Мариэтта Омаровна и на том свете всех построит и мы еще о ней услышим!

Чудакова, на мой взгляд, была одной из немногих героинь нашего смутного негуманитарного времени. Она обладала редким даром общественного служения. Вот уж для кого история и литература были словом и делом. Втайне горжусь, что завлек Мариэтту Омаровну в Литинститут, где она преподавала до конца своих дней.

Cлучилось это вскоре после того, как ей пришлось уйти из Ленинки, где она несколько лет изучала архив Михаила Афанасьевича Булгакова. Шел тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год, последний советский год активной партийно-государственной борьбы с инакомыслием. C появлением М.С. Горбачева ситуация начала меняться. И Чудакова внесла в стены нашего вуза атмосферу научного и педагогического артистизма, опираясь на творчество Олеши, Зощенко, Замятина, Бабеля, Тынянова и, конечно, Булгакова. Она называла это «историей литературы советского времени», а не «историей советской литературы», и в подобной редакции недвусмысленно звучал вызов.

Хорошее начиналось время. Еще ярче раскрывались дарования педагогов с Тверского бульвара, особенно любимых учениками: С.Б. Джимбинова, С.П. Смирнова, Ю.В. Томашевского, Е.Н. Лебедева. На кафедру литературного мастерства пришли Андрей Битов, Владимир Маканин, Анатолий Ким, Юрий Левитанский. Да и студенты восьмидесятых были в целом замечательные, многие их имена на слуху, и по праву.

В Мариэтте бурно слились две крови – русская и табасаранская. Думаю, это отразилось на ее характере, xотя Дагестан она покинула еще в годы московской студенческой юности. И фамилия, приставшая к ней от мужа, Александра Чудакова, шла Мариэтте больше, чем ему. Он был замечательным писателем и филологом, лучшим знатоком поэтики Чехова, но «чудака» и «чудачеств» больше было в ней, чем в нем.

Порою казалось, что в Чудаковой поразительным образом угнездились христианское милосердие и гордый исламский огонь праведного сопротивления. Cтрогий аналитичный стиль историка-архивиста и романтический порыв интерпретатора, просветителя, художника слова. Она старалась писать и говорить всем людям, а не только приобщенным, и эта обаятельная черта окрашивает ее работы, как научные, так и беллетристические. В свои поздние годы она обратилась к юному читателю, к прямой литературной и гражданской учебе наших детей и внуков, исколесив всю библиотечную провинциальную Россию с книгами и проповедями жизни, какой она должна быть.

Судьба распорядилась так, что однажды мы оказались с Чудаковой под одной булгаковской обложкой. Я знал о ней, но знаком не был. Когда прочел в журнале «Мастера и Маргариту», был взволнован и тут же напечатал свою маленькую восторженную рецензию в пятом номере «Юности» за 1968 год. (Она немедленно вспорхнула на обложку первого в СССР эстонского перевода романа.) К.М. Симонов, председатель Комиссии по наследию Булгакова, решил, что с «Мастером» надо широко познакомить молодежь и издать книгу массовым стотысячным тиражом в молодогвардейской серии «Тебе в дорогу, романтик!» Я быстро написал предисловие для подростков. И что же? ЦК КПСС на корню зарубил прекраснодушную, наивную идею, и весь набор перенесли в издательство «Художественная литература». И выпустили небольшим тиражом с моим же предисловием. Я был страшно огорчен, ибо писал, имея в виду юную аудиторию, которая впервые берет в руки это культовое сочинение. Вышла известная зеленая книжка, которая продавалась в основном в валютной «Березке». И каждый город, где было издательство, печатал роман с моим вступлением, оно считалось как бы каноническим, утвержденным Москвой. C ума сойти! И в конце книги мелким шрифтом три странички (!) комментариев Мариэтты Омаровны Чудаковой! Которая уже тогда была главным исследователем закатного романа Мастера… (Так я нечаянно стал булгаковедом, ни на минуту не будучи им).

А позже с Мариэттой нас сводила общественная стезя. Чудакова поддерживала молодое правительство реформ, очень уважала Егора Гайдара, активно работала в Комиссии по помилованию. В ней проснулся публицист, отважный и бескомпромиссный. C ней было интересно говорить и спорить, потому что она была свободным человеком.

Лева Аннинский весело и незлобиво сказал как-то о Чудаковой: «Кобра в капюшоне!» Капюшон действительно был на куртке, которую Мариэтта носила в осенне-зимнюю пору. Но и без целительного яда ее точных полемических выпадов (устных и письменных) тоже трудно себе представить нашу недавнюю литературно-общественную атмосферу…

След ее незаурядной жизни только начинает отчетливо проступать в сочувственном сознании. Чудакова словно бы остановилась на время, а путь ее продолжается.

В начале двухтысячных я училась в очной докторантуре в Москве. Александр Павлович попросил меня забрать у Мариэтты его книги о Чехове и отвезти при случае в Оренбург. «Очень много книг скопилось у нас на Миклухо-Маклая». Я взяла своего сына-студента МГИМО, чтобы помог донести, если книг будет много. Будущий журналист с удовольствием согласился, ибо слышал о легендарной Мариэтте от своих преподавателей. Был февраль 2001 года. Холодно и скользко. Мы добрались до МО быстро – сын жил в общежитии на Кржижановского. «Кофе?» – спросила Мариэтта. «Да нет, спасибо, что вы…» «А вот зря отказываетесь. Я хорошо варю кофе. В турке, настоящей. И кофе у меня настоящий».

В самом деле кофе был очень вкусный. Пока мы пили, сидя на кухне, Мариэтта сложила приготовленные книги в огромную спортивную сумку. «Охх, – воскликнула я. – Мы и не поднимем столько!» «Ничего подобного, – сказала Мариэтта. – ГЛАВНОЕ, ЧТОБЫ БЫЛ РЫЧАГ». И как-то ловко вскинула сумку себе на плечо. «Вот видите, как легко!» …сумку с книгами мы волочили вдвоем практически по снегу до общаги, а потом так же волоком до Казанского вокзала. В Оренбурге я раздала все книги АП преподавателям и студентам, а в сумку наложила нашей оренбургской картошки. И, вернувшись в Москву, отнесла МО. Вот и вся история.

Нашла и пытаюсь прикрепить свои фотографии. Мариэтта Омаровна в Оренбурге, 13–14 ноября 2012 года. Она возвращалась в Москву из Сибири и останавливалась по пути в тех городах, куда везла книги в библиотеки. Скорее всего ее приезд к нам был незапланированным. Она позвонила мне утром из Тюмени: «Оля, это Мариэтта. Я буду в Оренбурге через… Андрей, через сколько? (Андрей Мосин, шофер, друг, правая рука…) провез ее по всей стране на своем огромном автомобиле, полностью загруженном книгами). «Мариэтта Омаровна, это же больше тысячи км!» – «Ничего, доедем. Андрей домчит. Мне необходимо попасть в вашу областную библиотеку. Надо бы организовать встречу с читателями. Сможете? Да, и… меня тут собака немного покусала, надо бы в больницу. Организуете? И гостиница мне нужна».

Они приехали часов в 10 вечера. Мы с моей коллегой Токаревой Любовью Афанасьевной организовали все, вплоть до реанимации детской областной больницы, где нам согласились помочь. Андрей лег спать, а мы помчались в больницу. Хирирг был страшно удивлен, как М.О. вытерпела боль от рваной раны собаки непонятного происхождения, сделал все необходимое и не отпускал ее из отделения до утра. Не тут-то было! «Я у вас не останусь! На мне, как на собаке, все заживает! – заявила Мариэтта. – Мне тут еще ПОРАБОТАТЬ надо, завтра встреча с читателями»… Весь следующий день она провела в Областной библиотеке имени Крупской, расспрашивала, рассказывала, дарила… После перевязки в той же больнице согласилась поужинать с нами. А наутро умчалась дальше. Именно умчалась, по пути посетив еще две сельские библиотеки нашей области. Вот такая она, Мариэтта. Светлая память! Земля пухом! И да святится имя твое!

(«Новая газета»)

Ее имя прочно вписано в историю гуманитарной науки, масштаб ею сделанного давно очевиден. Она была одним из лучших историков литературы советского времени, и само это понятие ей принадлежит – несоветской литературы советского времени. Главным ее героем стал Михаил Булгаков – она разобрала и восстановила текст «Мастера и Маргариты», она создала «Жизнеописание Михаила Булгакова»; ее новаторские книги о поэтике Юрия Олеши и Михаила Зощенко, ее «Беседы об архивах», ее образцовый комментарий к трудам Ю.Н. Тынянова, сделанный совместно с мужем Александром Чудаковым и ближайшим другом Евгением Тоддесом, – все это настоящая классика литературоведения. В науке Мариэтта была энтузиастом – больше 30 лет она собирала лучших филологов на Тыняновских чтениях, а по результатам их издавала с коллегами бесценные «Тыняновские сборники», теперь это тоже классика.

Науку она считала главным своим делом. Но мы знаем и другую Мариэтту.

На общественной сцене Мариэтта Чудакова появилась с началом перестройки, а в 1990-х стала советником Ельцина и вошла в президентскую комиссии по помилованию – возглавлял ее тогда Анатолий Приставкин, там же работали в разное время Булат Окуджава и Лев Разгон. Тогдашние рассказы ее хорошо помню, они производили впечатление – через комиссию проходили тысячи судеб людей, попавших в беду. При Ельцине комиссия помиловала около 50 000 человек, потом все изменилось, наступила другая эпоха. В 2007 году Мариэтта вместе с Борисом Немцовым и Никитой Белых вошла в предвыборную тройку Союза правых сил, а когда партия провалилась на выборах, она все никак не могла поверить в это.

Был в ней идеализм высокого толка, было чувство правоты – не личной, а исторической, было острое чувство правды, и она умела убеждать одним своим голосом, одним своим видом, будь то пламенная речь перед большой аудиторией или одиночный правозащитный пикет под дождем у Соловецкого камня.

Мариэтта верила в Россию, да простится мне это громкое заявление, верила в ее народ, в просвещение, в молодое поколение – отсюда ее неуемная страсть колесить по стране и общаться с людьми, выступать по библиотекам и школам, проводить литературные конкурсы и раздавать своими руками книги детям в деревнях и селах; она проводила по многу часов в машине на нашем глухом бездорожье, с ноутбуком на коленях, никогда не теряя времени и не отрываясь от основной работы. Всегда непонятно было, когда она спит.

В последние годы Мариэтта неустанно работала на будущее – писала книги для подростков, писала историю России – настоящую, а не такую, какую детям преподносят в школьных учебниках. Она была свято уверена, что достаточно рассказать правду – и все изменится, все будет у нас хорошо.

Мариэтте никогда нельзя было сказать что-то проходное, необдуманное, случайное она буквально цеплялась к каждому слову, переспрашивала строго и требовательно: а что это значит, что вы такое сказали, что имели в виду? И тут приходилось заново думать и уже говорить точнее, не роняя пустых необдуманных слов. Она была очень требовательна к себе и другим.

Будем помнить ее такой, помнить ее несгибаемый дух, ее бескомпромиссность и категоричность, ее острый критический ум, ее энтузиазм и табасаранский темперамент, ее веру в человечество – в нас с вами.

С Мариэттой Омаровной я лишь выпивал. Но это было незабываемо. На книжном фестивале «Белое пятно» в Нск, год 2012-й. То самое время, когда МО на Туареге, набитом книгами, ездила через всю страну от библиотеки к библиотеке. Но это… и многое, многое другое мне тогда еще только предстояло узнать.

Был общий ужин первого дня, МО появилась одна из последних, села на свободный стул во главе длинного стола, а я не растерялся и занял ближайший к ней. Представился и напомнил, что «Игру» <роман С. Солоуха «Игра в ящик», 2011 – Ред.> она как-то перечисляла среди разных прочих новинок в каком-то из обзоров продукции «Времени».

– А, да, – сказала МО, – Помню… Алла Михайловна просила…

И тут же поинтересовалась, что я думаю о врачах и медицинских рекомендациях. Я растерялся:

– Ну…

– Понимаете, – не очень-то слушала МО, – меня тут перед самым отъездом покусала собака, и мне делают уколы, и говорят, что пить при этом категорически нельзя.

– Ну, наверное… наверное… врачи, они такие… всегда добра желают…

– Но мы же с вами русские люди, да? – внезапно объявила МО и посмотрела на меня, я бы сказал, решительно-весело. – А что такое для русского не пить? Это не пить литр водки. Так ведь?

– А, да, пожалуй… норма, наверное, такая… у нашего народа… пороговая… вы правы…

– Ну вот, – продолжила МО, довольная, что наконец попался ей некто равно сообразительный и покладистый, – а мы литр водки с вами и не будем. Мы выпьем всего лишь бутылку вина… Верно?

– Конечно… именно бутылку… и вина…

– Так, давайте, открывайте…

Счет я потом не вел. Возможно, бутылка действительно была одна. Кто знает, у русских ведь не только доктора врут, но и арифметика. Но вечер был прекрасным. То есть больше я уже не вымолвил ни слова. Я только слушал. Но зато потом… потом, когда мы возвращались в гостиницу, потому что «ресторан, простите, уже закрывается», на скользких ступеньках высокого крыльца мне было позволено взять МО под локоток.

Ушла Мариэтта Чудакова.

На этой неделе я читал неожиданно огромную, титаническую лекцию про Булгакова. Ровно перед лекцией меня свалил жесточайший приступ аллергии, но лекцию я не отменил – пугал зрителей говорением в нос и слезящимися глазами.

Но именно «Жизнеописание Михаила Булгакова» было мне опорой в этой лекции непростой, так как про Булгакова, как часто кажется читателю, он-то все знает, он-то проник писателю в голову и все задумки раскусил.

Чудакова была тактична и бережна к Михаилу Афанасьевичу (хотя иногда исторически безжалостна), и это, конечно, не могло не восхищать. Поэтому когда зритель вдруг задает вопрос: «Это вы один так считаете?» – а ты апеллируешь к книге Чудаковой, и ищешь в ней надежного союзника и непререкаемый авторитет, то это дорогого стоит.

Светлая память, Мариэтта Омаровна.

Я делаю это буквально, но сочетание, как сказал бы Брюсов, слов тянет за собой мелодию песенки, прилипавшей в те 60-е годы, когда я познакомился с Мариэттой, как твеновское «Режьте билеты». А за напевом проглядывает и расплывающийся контур этоса навязчивой пьески.

Я гляжу на фотокарточку. Я разглядывал ее каждый раз, когда навещал в последние годы его неумолимой болезни Женю Тоддеса в комнате в Мариэттиной квартире.

Группа сделана подмерзшим курортным светописцем на зимнем пляже рижского Взморья. Мариэтта пригласила коллег на обед в недавно открывшийся тогда ресторан «Юрас перле» у кромки залива. У коллег вид довольный, послеобеденный. Мариэтта шутила в своей беспрекословной манере: «За этот снимок будут давать миллион». <См. фото> Но в ожидании миллиона она очень по-женски попросила в долг в пользу «научной женщины», как она выразилась, джинсы моей жены, правящей на этой тантамареске дровнями, которые оказались полвека спустя телегой жизни, и трудно отказаться от пушкинского напутствия безжалостным саням. Долг этот, как всегда у Мариэтты, был оперативно возвращен.

Тантамарески – фон с прорезанными кружками для лиц – любило русское кабаре 1910-х годов и вводил в свои спектакли Мейерхольд.

Мейерхольд провел один месяц на взморье в 1913 году. В одно лето Мариэтта сняла комнатку в Меллужи на бывшей Дюнной улице, рядом с дачей, где жил когда-то режиссер. Она устроила отвальную для всей рижской компании. Оказавшись в этом месте, я не мог преодолеть поискового искушения и увел нашего покойного друга, режиссера Женю Ратинера, на 10 минут с его неизменным фотоаппаратиком, чтобы общелкать перед сумерками соседнюю двухэтажную дачу. Водка нагревалась на летнем столе, закуски тосковали, и Мариэтта негодовала – неужели нельзя было сделать это в другое время?

Но в ближайшую зиму дом снесли, построили на его месте новую дачу (Капу, 30), и ратинеровский снимок оказался уникальной фиксацией мемориального места. Естественно, память хранит те случаи, когда в постоянных спорах с Мариэттой я оказывался скорее прав. Когда ее прогнозы и догадки подтверждались противу моих, самолюбивая память это микшировала. Пререкались мы с ней постоянно, и я представляю, как это отразилось в ее небеспристрастном дневнике.

Непрестанным поводом для нескладухи диалога было мое равнодушие к текущей советской литературе. Я по долгу службы завлитом в театре почитывал из нее, но по поводу очередных новинок городской и деревенской прозы волнения не испытывал, Мариэтта же обозначала на невидимой будущей карте советской литературы пошаговые прорывы в многословной безнадеге. В ее книгах я стал прототипом эстетического (а по ее логике, немного и этического) антагониста. Где-то отразился наш разговор, когда в ответ на – ну неужели, неужели ничего-ничего из печатного здешнего не по нраву, – я сказал, что отчего же, вот книжечка Голявкина «Привет вам, птицы» и рассказ в «Крокодиле» неизвестного массам Довлатова («Синий не борется!» «И красный не борется!!»).

Наверное, эти горе-дискуссии она помечала в дневнике. Но записывала ли она, сколько времени и сил она отдавала, когда ей (и Саше) казалось, что я, как и другие персонажи пляжной пятерки, нуждался в помощи? Не сомневаюсь, например, что Лазик Флейшман ежедневно, как и я, помнит все добро, сделанное Чудаковыми, даром что Мариэтта ворчала на отвальной при его отбытии навсегда: «Такая страна на дороге не валяется». Она и при нашем решении переехать в Израиль на излете советской власти просила Тоддеса допросить меня о причинах, и он резюмировал ей: «Неубедительно». Мне кажется, что позднее при наших встречах в Израиле она сделала какие-то шаги к пониманию данного случая при всей антипатии к поуехавшим.

В ту юрмальскую зиму мы пару раз на прогулках по пляжу играли с ней в угадайку, она мне – из старых стихов, я ей – из прозы. Я провалился: не узнал строки из брюсовских гребцов триремы, но и она сплоховала на разговоре из моего любимого Добычина («Бога нет». – «Допустим, а как вы объясните выражение “мир божий”?»). Боюсь, что наши пренья походили на этот добычинский диалог.

В ту зиму (кажется, 1970 года) началась ее многолетняя дружба с Тоддесом, завидное душевное и интеллектуальное содружество, с взаимной исчерпывающей преданностью, какое-то уютное, домашнее, с безупречными шутками, «ты еси».

Я гляжу на фотокарточку.

Вот скоро дом она покинет

Бывают дни, когда из жизни уходит столь значимая для нас фигура, что трудно писать и даже размышлять о чем-то еще. Сегодня день памяти Мариэтты Омаровны Чудаковой. Она была крупным литературоведом и выдающимся просветителем, но, думается, каждый, кто непосредственно знал ее, согласится со мной в том, что это был в первую очередь яркий и совершенно уникальный Человек. Рядом с ней мы все просто мельчали, независимо от любых индивидуальных и профессиональных достоинств. Рядом с ней мы чувствовали, что живем лишь наполовину, поскольку Мариэтта Омаровна демонстрировала нам, какой может быть полноценная жизнь – жизнь, в которую вкладываешь все силы, всю энергию, всю свою личность.

Лет десять назад мы вместе участвовали в одном просветительском проекте. Ездили по городам России, встречались с учителями истории, выступали. Чудакова говорила так, что целиком захватывала аудиторию. С ней можно было, наверное, не соглашаться, но трудно было не чувствовать обаяния ее личности. Как человек тогда уже немолодой, она могла, конечно, уставать физически, но Дух ее не уставал, кажется, никогда. На официальных встречах Мариэтта Омаровна говорила о политике и о культуре, о важности либеральных идей и значимости наших личных действий, а в перерывах, за обедом и ужином, в узкой компании рассказывала нам – небольшой группе ее спутников – о том, как ездит по России, по небольшим районным библиотекам, развозит книги, купленные иногда на спонсорские, а иногда на свои собственные деньги, как преодолевает тысячи километров для того, чтобы встретиться с простыми русскими людьми, которые заброшены где-то в глубинке, которые хотят жить и чувствовать, но никому, кроме нее, кажется, не нужны.

Я слушал тогда Чудакову и думал, как вяло и убого живу, хотя моложе ее почти на четверть века. Я слушал и не мог понять, почему Бог наделяет одних людей такой уникальной способностью к жизни и к самореализации, а других не наделяет. Я думал потом над этим несколько лет и наконец понял, что такую способность она в полной мере заслужила масштабом своей личности. Точнее, даже тем, что она не позволяла себе успокоиться, приуныть, опуститься в пессимизм под давлением тех внешних обстоятельств, которые всех нас сегодня угнетают. Она творила себя и вместе с этим творила окружающий мир. Творила из ничего. Из скуки провинциальной жизни, из политических разочарований, из тягот трудовых будней. Когда Мариэтта Омаровна говорила с нами, казалось, что все это уходит куда-то в сторону, и жизнь наполняется смыслом. Она постоянно напоминала нам, как много от нас зависит, от наших действий, от нашего настроя. И хотя умом с ней далеко не всегда можно было согласиться, каждый раз с тех пор, когда меня одолевало чувство безнадеги, я вспоминал эту маленькую старушку с железной волей и неистощимой энергией. Мне становилось стыдно за свою слабость, и вновь пробуждалось желание жить и реализовывать в жизни все то, что во мне заложено. Чудакова, бесспорно, была одним из тех людей, кто очень сильно на меня повлиял, хотя виделись мы нечасто и жили в разных городах.

Однажды, при очередном приезде в Москву, я заглянул к ней в гости. В крошечную квартирку, расположенную далеко от центра – где-то возле метро «Беляево». Там все было завалено книгами, и мне даже неудобно как-то было приносить Мариэтте Омаровне еще одну – мою собственную. Я с удивлением и восхищением осматривал огромную библиотеку, чудом каким-то втиснутую в крохотное жилое пространство. Хозяйка взглянула на меня, поняла мои мысли и пояснила: «Мы с мужем всю жизнь изучали литературу: он девятнадцатый век, я – двадцатый. Так и скопилось…»

Скопилось два века великой русской культуры в этой крохотной квартирке, в этом крохотном человеке, в этой великой душе. Что ни пиши сегодня про Мариэтту Омаровну – все будет неточно, поскольку вообще нельзя никакими словами передать ту энергию жизни, которая в ней была. Энергию, которая не исчезнет с ее кончиной, поскольку так или иначе она распространялась на всех нас – на людей, которым посчастливилось ее видеть и слышать.

Вроде бы я дождался, пока все легли спать. Самое время написать пост о Мариэтте Омаровне.

Картина первая. Я классе в десятом, очень хочу быть филологом, читаю Татьяну Толстую, Василия Розанова и… пожалуй, все. Вижу по телевизору в культовой «Школе злословия» Мариэтту Омаровну Чудакову. С пеной у рта делюсь увиденным с учительницей. Учительница сквозь зубы цедит: «Эта Чудакова некрасивая, похожа на уборщицу». Впервые думаю про взрослого человека: «Ну, ты и дура».

Выходит сериал «Мастер и Маргарита», слежу за полемикой Мариэтты Омаровны и Андрея Кураева. Та же учительница: «Ну ты понимаешь, что Кураев прав». С другой стороны, конечно, понимаю, что и сегодня хотел бы быть той учительницей, которая посмотрела сериал Бортко и полемику Чудаковой и Кураева.

Между делом покупаю книгу М.О. о том, как преподавать литературу. Читаю и ставлю на полку, потому что пока ничего не преподаю.

Становлюсь училкой, меня замечают и утаскивают в Москву. Достаточно оборзев, кидаю заявку в друзья Мариэтте Омаровне («Ну а чо?»). Принимает. Под одним из постов пишет, чтобы я ей позвонил и пришел за книжками. Звоню, прихожу за книжками.

Долго по телефону объясняет, где нужно правильно повернуть таксисту к ее дому. Я почти не слушаю содержание ее речи, потому что слышу голос великой Чудаковой, который спутать ни с чем невозможно, улыбаюсь тому, что она искренне думает, что я что-то буду объяснять таксисту.

Еду на встречу. Ничего таксисту не говорю, потому что <он> сам должен понимать, что я еду к Чудаковой. Приезжаю к ней на Миклухи-Маклая, это недалеко от меня, в общем-то. Выносит четыре книги, все сопровождены дарственными надписями за следующее число. Узнав, что у меня уже есть книжка для учителей, чуть не откусывает мне голову, потому что мало осталось этих книжек, а на меня с дарственной надписью переведена еще одна. Как и обещал, дарю свой экземпляр молодому коллеге по имени Федя.

Разговариваем, сидя на полутораметровом расстоянии друг от друга, минут сорок. Спрашивает обо всем, очень интересуется моей деятельностью. Плавно начинается гроза, но неистовую Мариэтту это не смущает. Уже под дождем она поднимается к себе обратно, а я ошарашенный знакомством с настоящей Чудаковой – под дождем плыву на остановку на улице Миклухи-Маклая.

Вспоминаю, что мы вообще-то с Мариэттой Омаровной знакомы с 2006 года, когда она ехала с гастролями по стране, а я выиграл викторину на филфаке УрФУ. Присылаю ей ее же автограф. Удивляется.

Простите, коллеги, за сентиментальность, но в эти дни я могу ее себе позволить.

Дорогая Мариэтта Омаровна (в данном случае – это я Маше), рядом с Вами не было и нет никого, равного по величине. Я всегда Вам буду благодарен за моментальное приятие и за сорокаминутную дружбу, потому что многие не были удостоены и этого. Я Вас очень сильно люблю и никогда не забуду.

22 ноября 2020 года я писал Мариэтте Омаровне:

«Уважаемая Мариэтта Омаровна!

На протяжении всей этой архисложной осени читал капельными дозами “Женю Осинкину”. Это прекрасное средство от депрессии. Ваша способность видеть Россию целиком, а не набором – по сути – феодальных княжеств, сопряженная с настойчивым авторским оптимизмом, дает удивительный эффект. В какой-то момент забываешь следить за сюжетом (бог с ним, кто там кого убил и кто кого должен спасти) и засматриваешься на персонажей – всех вместе и каждого в отдельности. Ваша книга направлена всей своей энергией в будущее, а не в прошлое. Иногда доходит до поразительных сближений (вот что значит дар писательского прозрения!): “…вирусология сейчас – наш передний край”… Но вообще-то главные прозрения этой книги, конечно, в другом: в том, что сегодня становится с каждым днем, часом и минутой только актуальнее различение истинного патриотизма, выражающегося в поступках, и патриотизма слов и плакатов. От души благодарю Вас за чтение и желаю Вам много здоровья в нашу “коронованную” эпоху, Мариэтта Омаровна».

Ответ Мариэтты Омаровны: «Дорогой Коллега Артем Андреевич, сердечно Вас благодарю! Ваше письмо умнее моей книги! Но вообще-то, скажу нахально, считаю свою книгу недооцененной (что повышает Вашу оценку в цене, простите за тавтологию…) все-таки это вроде бы единственная в России детская книга, где внятно рассказано о Холокосте…

СЕРДЕЧНО

МЧ»

Вечная память, дорогая Мариэтта Омаровна!

Сегодня не стало замечательной Мариэтты Омаровны Чудаковой.

Для нашего музея и для меня лично, как, впрочем, и для очень многих, это огромная утрата. Мы познакомились с Мариэттой Омаровной в 2007 году на открытии выставки Нади Рушевой в Нехорошей квартире. Какое же удовольствие было ее слушать! Эмоциональная! Артистичная! Сколько же всего она знала! И все ей было интересно!

Потом Мариэтта Омаровна приезжала к нам в школу во время съемок фильма о Наде, а в последний раз мы встречались с ней на Книжной выставке на Красной площади в 2017 году, когда была презентация «Мастера и Маргариты» с иллюстрациями Рушевой. Тогда удалось немного поговорить…

Светлая память чудесному человеку и великому ученому…

Мне хотелось бы отметить два качества Мариэтты Омаровны. Она была ужасно увлеченным человеком, отдававшим себя без остатка. Это касалось всего – преподавания, писательства, общественной деятельности.

Вспоминаю одну встречу с ней, которую мы организовывали. Сразу все пошло как-то не так, в «Жан-Жаке», где эта встреча предполагалась, случилась в тот день авария и он срочно закрылся, столь же срочно перенесли мероприятие по другому адресу, и публики было мало, человек семь. Но мы уселись за один стол, заказали чаю, и она увлеченно два часа нам немногим рассказывала о своих образовательных проектах, с которыми объездила всю Россию. С такой страстью, как будто это был многотысячный митинг.

Второе качество – это ответственность. Как минимум – за тех людей, которых она учила. И она гордилась теми из ее студентов, которые чего-то добивались. Я часто слышал от нее: «Да, это мой студент!» Ей это было важно. Приятно. Нам – тоже.

Мне как ее студенту очень повезло. Тот период, который она преподавала у нас в Литературном институте, был для меня одним из самых интересных, большую часть текстов я так или иначе уже знал (хотя отдельное спасибо ей за «Щепку» Зазубрина!). Как раз в это время я работал продавцом в легендарном книжном магазине «ПирОГИ на Пятницкой», и она туда нередко заходила, заказывала себе карпаччо и кофе (иногда и рюмку водки), выбирала новые книги, и мы с ней частенько беседовали. Эти неформальные беседы вне институтских стен значили больше, чем лекции.

Я искренне недоумевал: почему многие однокурсники боялись ее экзамена? Сейчас понимаю – им это было не интересно, а она чувствовала незаинтересованность и очень ее не любила. Вот не интересующиеся, конечно, должны были бояться «прогона» по всему курсу. Я экзамен сдал минуты за 3. По какому изданию «Птицелова» Багрицкого Вы мне цитируете? По 1964, Библиотека поэта, второе издание. Вот и все – остальное она как-то почувствовала.

Заинтересованность не вызубришь. Любовь – не вызубришь.

Не стало Мариэтты Омаровны Чудаковой. Мне посчастливилось учиться у нее в

Литературном институте, посещать ее лекции и семинар по изучению творчества

М.А. Булгакова.

Мне запомнилось – на экзамене я сказала, что вышла замуж и поменяла фамилию…

Мариэтта Омаровна рассказала в ответ, как преподаватель, когда она вышла замуж, сразу отгадал, что теперь у него на курсе будут учиться два человека с одной фамилией – затем она подарила мне книгу работ о Зощенко с дарственной надписью. Она говорила о себе так естественно и непринужденно, без всякой позы и рисовки, и это были свидетельства о времени и о себе. Помню рассказ о том, как готовился сборник Тынянова, вышедший еще в советское время, и как везде в комментариях было велено заменять Николая Гумилева на «мужа Ахматовой», как она пыталась с этим не согласиться, как придирались и вымарывали каждую фразу. «И после этого я тяжело заболела», – говорила Мариэтта Омаровна, и было понятно, какой ценой далась ей эта работа… Она жила вместе со своими героями, словно переживала то же, что и они. И когда говорила, то будто бы дух Булгакова витал в стенах аудитории, он и так витал, так как именно в этих стенах происходило описанное в романе «Мастер и Маргарита», а мы бесконечно бродили на Патриарших после лекций, идти было совсем недалеко… Прощайте, дорогая Мариэтта Омаровна! Спасибо Вам за Ваши уроки, за волшебное погружение в мир писателя и его гениального романа, за Вашу мужественную и гражданскую позицию, за Вашу любовь к людям! Так жалко, что ковид забирает лучших из нас…

Позвонил Даня Файзов. Сообщил, что умерла Мариэтта Омаровна Чудакова (наша преподавательница в Литературном институте). Восемьдесят четыре года. Сразу столько вспомнил.

Как сумасшедше увлеченно читала нам лекции о Булгакове, Замятине, Зощенко, Олеше, других. Даже пугала меня этой увлеченностью, на уровне священнодействия. Иногда, в зависимости от настроения, ее или нашего, мы почему-то называли ее между собой Мариэтта Кальмаровна или Мариэтта Кошмаровна. Но это было с любовью.

«Как вы умудрились в советское время выпустить столько литературоведческих книг?» – спрашивал я. «Я поняла, что, пока книга выйдет в свет, пробираясь через неповоротливую советскую систему книгоиздания с ее цензурой и т. д., проходит очень много времени, несколько лет. Поэтому решила – для того, чтобы ускорить встречу книги с читателем, надо писать сразу несколько книг, писала по три-четыре книги одновременно».

Как настойчиво звала меня с поэзией Набокова (в том числе англоязычной) в аспирантуру. А я испугался. С моим английским? Смалодушничал. Пошел к другому научному руководителю. Когда родились дети и стало не до диссертации (к тому же обидели меня там), ушел. А она бы и в обиду не дала и дотянула меня до диссертации. Волевая была. Кстати, то, что я к ней не пошел – одна из моих больших ошибок в жизни, прошло больше двадцати лет, до сих пор так считаю и жалею.

Как приносила в больших сумках конфеты, печенье на зачеты и экзамены в Литинститут в голодные 1990-е и предлагала студентам не бояться сдавать предмет, вместе с билетом забирать еду и до ответа угощаться. После с внучкой, которая тут же рядом сидела все экзамены, шла на Пушкинскую площадь, катала ее на лошадках.

А замечательный с ней разговор спустя много лет. «Юра, почему вы не пишете новых стихов, вы же талантливый человек?» – «Мариэтта Омаровна, вы же знаете, у меня семья, жена, две маленькие девочки, нам надо выбираться из коммунальной комнаты. Нужны деньги.

Все время работаю. Потом, у меня такая работа, я все время устраиваю литературные вечера, чуть ли не каждый день, а иногда и по нескольку в день. После вечеров часто фуршет, дружеское застолье. Возвращаюсь поздно ночью, а бывает, и под утро. Какие уж здесь стихи». – «А вот был один знаменитый композитор, он был занят не меньше вашего, целый день был на государственной службе. Но каждый день вставал в пять утра, садился за рояль и сочинял. Не пробовали?» – «Мариэтта Омаровна, я могу, конечно, пытаться вставать каждый день в пять утра после вечеров и ночных застолий с поэтами и садиться за письменный стол. Но не уверен, что что-то путное напишу».

Горжусь, что сделали с ней несколько литературных вечеров. В декабре 2007 года в клубе «Улица ОГИ» провели презентацию книги «Новые работы», изданной во «Времени». А в декабре 2016-го она выступила в клубе «Жан-Жак» на Маросейке в рамках наших «Жан-Жаковских чтений».

Горжусь, что вместе с ней выступал в одном вечере. Дело было в 2017 году в Сахаровском центре. Литературный вечер назывался «Живые» // «в обществе мертвых поэтов» в рамках выставки-кенотафа Necropolis Imaginari, которую делали Ирина Драгунская с Марией Попковой и Евгенией Паниной. Выставка была посвящена девяти поэтам и писателям (Исаак Бабель, Александр Введенский, Николай Гумилев, Николай Клюев, Осип Мандельштам, Владимир Нарбут, Борис Пильняк, Даниил Хармс, Марина Цветаева), ставшим жертвами репрессий, ушедшим в безымянные затерянные могилы. Кроме нас, были Михаил Айзенберг, Евгений Бунимович, Данила Давыдов, Геннадий Каневский, Лев Рубинштейн, Елена Фанайлова, Данил Файзов. Я говорил о Николае Гумилеве (был знаком с его сыном Орестом Высотским), она об Исааке Бабеле.

И о политических взглядах, политической позиции Мариэтты Омаровны. Они, в том числе, выстраданы/сформированы безукоризненным знанием истории русской литературы ХХ века, трагических судеб наших писателей. Свободомыслием эпохи конца 1980-х начала 1990-х, духом свободы, присущим ей самой. С ними можно соглашаться или не соглашаться. С ними можно частично соглашаться или частично не соглашаться. Но их невозможно не уважать. Потому что их отличает знание, собственный опыт, открытость миру, принципиальность, ответственность, вера в человека.

Жизнелюбие.

Ко всем своим прочим достоинствам – доктор филологических наук, член Президентского совета, Европейской академии, Союза писателей России, автор 6 книг и 200 научных работ по истории литературы Мариэтта Чудакова (02.01.1937 – 21.11.21) была еще и удивительно отзывчивым и открытым нараспашку человеком.

После буквально нескольких комментариев в FB она пригласила меня к себе в Беляево, в свою забитую книгами по самое немогу квартиру, подарила свою книгу, настояла, чтобы я подарил ей наших Дельфинов, и потом долгий чай с потрясающей беседой. И таких, как я, у нее были сотни, если не тысячи, за долгую жизнь.

R.I.P., Мариэтта Омаровна, вы были очень хорошим человеком, а это даже важнее прекрасных книг, по которым вас будут помнить.

АТЛАНТИДА ЧУДАКОВА Всю неделю прощался с человеком-глыбой и человеком-факелом, освещавшим большую часть моей сознательной жизни. А на исходе стало ясно – прощаться с такими людьми бессмысленно, поскольку они за пределами собственного физического существования никуда не уходят, навсегда растворяясь в нас – последователях, учениках, в своих текстах, книгах, подхваченных продолжателями интонациях и фигурах речи… Они до времени опускаются Атлантидой на свою неведомую глубину, чтобы в одно святое лето вернуться к нам воочию.

Уникальная Атлантида Чудаковой – это царство недосягаемой ныне академической культуры, помноженной на искренний народнический идеализм. Интеллигенция такого типа более, увы, не воспроизводится. Книжные черви, поучающие неразумный народ из Кембриджа – в изобилии; образованцы и полузнайки всех мастей, раздающие со своей мизерабельной колокольни направо и налево непрошеные советы – не ведают переводу. А Чудакова была одна – последний интеллигент-народник, мчащийся в ночи на одной упряжи с Чеховым и Короленко – в глушь, к «малым сим». По-донкихотски веривший в людей. Хотя верят (или просто хотят потрафить?) в народ многие либералы, но безоглядно ехала к ним лишь она одна – не ожидая благодарности, зачастую в такую тмутаракань, о которой никто в столичных салонах и не слыхивал.

Все благословенные Девяностые пассионария российской демократии, как отважная воробьиха, защищающая выпавшего из гнезда птенца, отстаивала идеалы русской интеллигенции, впервые за много веков освободившейся от пут государственной лжи и насилия. Критиковавшая – натурально, за дело – властей предержащих, но никогда не предавшая лично Бориса Николаевича Ельцина, навсегда оставшегося для нее рыцарем священной отваги. Как точно сформулировала тогда Лия Ахеджакова: «Там, где Мариэтта Чудакова – там наши духовные ценности».

А затем «пришли иные времена, взошли иные имена». Все изменилось до неузнаваемости. Говорить о многом стало не то чтобы нельзя, просто критически упала проводимость разговора: ты произносишь правильные слова, а все куда-то падает, словно в дощатый нужник. Модно стало снова звать Русь к топору, а не к знанию. Как говорит наш общий любимец Анатолий Чубайс, сегодня из институционального опыта Девяностых пригодиться не может практически ничего. Единственное, что осталось в нашем арсенале и что будет востребовано всегда – просвещение. Как могла, МО отстаивала необходимость публичной истории – для молодежи прежде всего. Чтобы построить новую Россию, нужно не только отрефлексировать опыт неудач прошлого, но и – что менее очевидно – выписать пантеон гражданских святых, олицетворяющих историю российской свободы. Своим примером Чудакова показала, как это делать, написав первую художественно- публицистическую книгу о Егоре Гайдаре для подростков.

Да – именно с юным поколением МО находила общий язык лучше всего. И неизменно отчитывала меня, когда я по-стариковски брюзжал при виде митингующих с уточками юнцов. «Лучше просветите их – они поумнее многих наших либеральных интеллигентов будут», с пылом убеждала МО. А с какой изящностью и элегантностью она преодолевала «сопротивление материала»! Дмитрий Сергеевич Лихачев называл это элевацией: скульптор преодолевает косность глины, художник – ограниченность красок. Будучи человеком старой формации, она с легкостью необыкновенной находила новые формы диалога, споро освоила интернет и социальные сети. «Культура есть многоканальная коммуникация!»

Однажды я пожаловался, что совершенно не технический человек – де, трудно овладевать современными интернет-технологиями. МО с укоризной посмотрела и спросила: «Это что вы такое сейчас сказали, я не поняла?» Пояснять стало неудобно – пришлось срочно становиться «техническим человеком».

А сегодня все это нужно продолжать – и уже самим. Не подвести.

– Встретимся, покажете, что получилось.

– Натурально!

(Устный рассказ с письменными исправлениями и дополнениями)

Мама почему-то говорила, что у нее продолжительная (продолженная?) память началась в четыре года. Вместе с началом войны.

Но у меня не так, потому что я не она. И мама все время говорит: ну как же так, ты не помнишь себя с ранних лет? Не помню.

В коммуналке на Малой Остроумовской я себя не помню, конечно.

Лет с шести, когда мы ходили в байдарочный поход по реке Медведице – это уже семь, а не шесть, вот это уже я начала помнить себя хорошо – и то только потому, что были фотографии и походный дневник, и во мне выращивалась память об этом походе, и я его запомнила. Мы сплавлялись на байдарках по этой обмелевшей от жары Медведице и доплыли до Астрахани в итоге, а вернулись мы с мамой на пароходе. Они ходили в походы без меня в основном, меня бросали (я обижалась, но позже простила), но этот был легкий, и взяли меня.

Есть фотографии, как они ходили по Карелии, с Паперными в основном, сначала с папой Зиновием Самойловичем, потом с детьми – Вадиком и Таней. Жили мы тогда на ул. Тухачевского. Это был так называемый «кооператив» – первая собственная квартира. Чтобы вляпаться в 1964 году на много лет в выплату долгов, занять у 100 человек (был список фамилий) – это надо было быть очень смелыми и верить в свои силы по заработку. В основном заработки складывались из внутренних рецензий в журнале «Новый мир» – это называлось «cамотек». Платили по 15 р., если я не путаю. Тогда и подружились с К.Н. Озеровой.

Ну так вот, катались на байдарке, жрали икру в Астрахани прямо из брюха осетра, это считалось хорошо… Потом эта икра валялась дома в холодильнике «Север» (газовом?), очень много, ее никто не ел (никто – то есть я). Зато там я впервые увидела поляну земляники с тех пор фанатично люблю землянику. Есть фотографии ч/б, где я сижу с безумными глазами с этим богатством. Там были песчаные берега обрывистые, и в этих обрывах жили ласточки, и мы все это видели, пока плыли. Ласточки летали и пели, это было прекрасно. Ничего особенно важного не помню, лето было, все купались, родители таскали байдарку, потому что все обмелело, а я ничего не делала. А! помню ночевки в настоящих деревнях на настоящей русской печке.

Впервые увидела черно-белых свинок немыслимых, еще были лягушечки. Их я собирала в баночку в байдарке и любовалась. Потом они выпрыгивали обратно. Мама и сама была такая – очень веселилась, когда я рассматривала лягушечек, гусеничек… Они, видимо, взяли меня, чтобы развлекаться, они же молодые были. Я им поставляла каждый день какие- то новые впечатления, и они очень радовались с папой – они меня родили в 24, соответственно им было по 30. Дневник похода хранится дома, я его могу достать. Это, конечно, тоже мама вела вместе с Вадиком Паперным. «Они пытались остановить поезд и бежали за машинистом, бессвязно крича… Машинист пришел в себя только у Кимр.»

…Маму я мало видела в те годы, она все время была на работе, а я была с папой. (До восемьдесят какого-то года она работала в Москве в Библиотекеленина). Поэтому мама когда приходила с работы на Тухачевского, ее надо было встречать, бежать, раскинув руки. Мама потом много раз говорила: «мать ребенок и так любит, а я хотела, чтобы ты полюбила папу». Но мама задавала все равно градус любви такой общей, конечно. И любила я их обоих безумно.

Мама была c моего детства и до конца верный друг. Если я хотела что-то, не для баловства, а для дела, – то получала. Например, швейную машину в 7 классе, они ее сразу мне купили, в рассрочку. Ножная прекрасная машинка «Чайка»! в 13 лет! Сколько я на ней платьев сшила, занавесок разных. И она до сих пор жива.

Я увлеклась ковроткачеством. Коврик этот тоже жив. Такой специальный крючок был нужен – мама привезла из ГДР. Не забыть такое. Но настоящий рай начался с 80-х годов.

Мама впервые полетела в Италию в связи с публикациями Булгакова и накупила мне по моему списку необыкновенных нарядов по 10000 лир, цены были смешные. Сапоги малиновые. Платье клетчатое, джинсы. Счастье свое очень хорошо помню. Сложила я это все на кресло и долго любовалась, не в силах надеть. Долго хранились пакеты со сладостными названиями Rinascente и Upim.

Мама очень любила духи, но в моем детстве доступны были только польские, и я говорила: «Мама, подуши меня Бытьможетом». Фраза осталась навсегда, мама ее часто повторяла.

Все это детство до школы снимали мы какие-то дачи, вот снимали в Отдыхе… единственное помню, что мы возили туда в сумке кошку Феню и возили диван. Там были отвратительные подружки, которые называли кого-то «пАзорница». Это словечко потом надолго укоренилось в нашей семейке. Позже оказалось, что в эти же годы там жили Смеховы, и они дружили.

…Когда я вспоминаю, как мои родители жили, как много они не увидели того, что видели их ровесники за границей в том же 67 году… доступа же ни к чему не было, – мне так всегда грустно. Но они совершенно внешне не расстраивались, видимо, все недостающее читали в книгах о других странах.

<А джаз они не слушали? не говоря уже о роке?> Папа любил классику, слушал Баха, Моцарта, приехал из своей деревни и за год усвоил консерваторию в полном объеме. Все помнил, кто что сочинил, какой опус, и маму приобщал. Когда они поженились, то ходили в консерваторию, сидели там на приставных местах и слушали. Вообще дома ей музыку было как-то некогда слушать, у нас не было магнитофона, папа слушал пластинки и радио. Проигрыватель был, конечно. Но вообще считалось, что все это отвлекает, сидели за столами с 8 утра, когда не было службы. А так, они любили авторские песни, Галича, Окуджаву, Городницкого. Любили еще народные песни и революционные – там, где о свободе. Насчет свободы у мамы было некое такое высшее ощущение, столько песен она знала о ней. У мамы не было слуха, но она все равно пела как-то по-своему, таким домашним народным голосом. Мама очень любила живопись и хорошо разбиралась в ней, думаю, под влиянием брата- архитектора, меня таскала по выставкам с очень ранних лет. Помню, например, выставку рисунков Нади Рушевой, Матисса очень с ранних лет помню.

…Мы по утрам слушали «Радионяню» c папой. Мама говорила в воскресенье: «Это у вас Утро родины, а лично я пошла работать». Ей для работы в те 60-е–70-е годы нужно было уединение, а папа мог и при мне работать, пока я читала, рисовала и клеила в альбом фотографии.

Магнитофон появился только когда я уже в университет поступила. Купила его я сама, простояв часов пять в очереди в ГУМе.

По поводу образования – я не помню, кто меня образовывал, как-то само… наверное, папа. Хармс, зверямс… (мы так говорили, мы все рифмовали, у нас есть семейная тетрадка со стишками, мы все это хранили). Мама участвовала, но меньше, главное папа. Надо было облагородить жизнь стишками, всякими фразочками, например: «если белье не сдается, его уничтожают». Очень рано я начала сочинять стишки и сказки – все это сохранялось в папке и всячески приветствовалось. Кстати, я потом выпросила эту папку у мамы (она не хотела отдавать), и она при переезде у меня пропала. Там были самые ранние рассказы про зверей.

Постепенно всех стал заедать тяжелый советский быт. На мне лежала обязанность сдавать постельное белье в стирку (это уже после переезда в Беляево, с 1974). Это было не очень интересно. Также я вечно мыла посуду. Под это была подведена стихотворная база: «Мой посуду, мой посуду, ты найдешь ее повсюду». То есть папа не поленился ее везде расставить по квартире – под кроватью и тэдэ. Считалось среди него, что я так приучаюсь к чистоте. Мне было лет 9, наверно.

На старой квартире, я помню, мама еще что-то готовила вкусное. Я прочла книжку «Малыш и Карлсон» и требовала от нее, чтобы она готовила такие же блюда, как мама Малыша: булочки с корицей и горячий шоколад. Помню подносы с какими-то тортами – если хотела, она все умела и могла… Помню большой пирог с заварным кремом. Булочек с корицей я так и не добилась. А шоколад был такой тертый, как будто его на терке натерли. Поскольку меня пичкали старинными детскими книжками, там такие были часто идеальные семьи, с бабушкой, с семейными застольями, я мечтала, чтоб мама себя вела со мной, как «нормальные мамы в книжках». На новой квартире уже они были завалены работой, многолетним пробиванием знаменитого ПИЛК (Ю.Н. Тынянов. «Поэтика. История литературы. Кино»), и обеспечение пропитанием авторского коллектива во главе с Е.А. Тоддесом легло на меня.

<А бабушек не было?> Бабушка была одна в Казахстане, одна в Сокольниках – она часто меня забирала к себе. Еще была мамина настоящая няня баба Лена, но она умерла в 68 году. Они жили не с нами, но приезжали, конечно. Это был праздник еды и любви. И я часто ездила к ним.

Мама утверждает, что она сама занималась хозяйством, но я-то не особо помню. Помню вечную дилемму – заняться уборкой или сесть писать. Но на Тухачевского был паркет, и папа даже натирал полы мастикой такой деревянной ножной щеткой.

Вот помню, как отдали меня во французскую школу, по настоянию мамы. Я, конечно, хотела в ту школу, что во дворе, но пошла (поехала на троллейбусе) во французскую. И, конечно же, они были правы: действительно хлеб на всю жизнь, если так-то. Мама хотела, чтобы я культуру французскую восприняла через французский язык. Она сама его хорошо знала. Хотела, чтобы мы вместе поехали в Париж. Потом мы поехали, конечно. Мама смотрела далеко. И хотела, чтобы там в школе была среда, очень опасалась «социальных низов». Папа говорил: «ты, Маня, можешь делать все что хочешь, но избегай социальных низов. Они тебя утянут вниз». Это молодежная часть уже, детство кончилось этой фразой. Но вообще и в школе это было: общайся с умными, идиоты тебя ничему не научат. То есть всяких дур-двоечниц избегай… У мамы было жесткое разделение: троечник и отличник. Отличники – хорошо, троечники – нет. «Ну это же троечники…» – это через всю жизнь она пронесла. «Ну как же так, неужели тебе не хочется быть лучше?» – «Нет, мама, не хочется», – отвечала я. Мне надо было где-то отсидеться, чтоб отстали.

В чем было свободное воспитание? Мне разрешали гулять на улице, жечь какие-то костры, я недавно нашла это место на улице Тухачевского, где я жгла эти костры (дом наш цел)… печь картошку, – ребят потом звали домой, а я могла остаться одна… думаю, речь шла о девяти часах вечера. Ну, это рядом с подъездом. Мне все завидовали: «Маша, иди домой!» – этого вот не было, не было насилия. Еще мне не орали из окон – это считалось неприлично. Читать разрешали допоздна. Я вечно читала, до конца школы.

Мама говорит: «Я, как дура, будучи на работе, доверила твои уроки папе, и только классу к пятому выяснилось, что папа на твои уроки забил, сплошные двойки. Чем вы вообще с ним занимались?» Вот по математике было семь двоек подряд – устный счет. «Почему ты не можешь устный счет?» – «Не хочу и не буду». Но после пятого класса мы переехали, и тема с этой учительницей кончилась. У меня был страшный стресс и возникла ненависть на всю жизнь к математике. Но мама с папой – они пересиливали все это и закончили школу с медалями, а я не могла и не хотела себя в те годы пересиливать. Литературу любила, учила французский успешно – а быть медалисткой не могла. Мама говорила: «Такой любознательный ребенок, каким ты была до школы – и так все это убить – это могли только у нас в Советском Союзе». Она рассказывала, что она приходила в школу и смотрела в щелку двери: все пишут, чего-то делают, а я сижу… (она все показывала это лицо) в полнейшей прострации и совершенно не интересуюсь темой урока. Как они с этим боролись – я не знаю. Но я тем не менее бросила свою лень и в 1978 году поступила в МГУ на ромгерм. Готовил меня к сочинению папа. Он четко рассказал, как строить его, заставил выучить наизусть массу тем. Я слушалась.

Когда я потом стала работать с итальянцами, они мне рассказывали, как много неудачников и двоечников становятся миллионерами – но у меня для этого тоже не хватило драйва, везения… Не доводила до конца мечты.

Французский я обожала, а еще сочинения писала всему классу, точнее сказать, проверяла и исправляла ошибки (я этого не помнила, мне потом одноклассники напомнили).

В четвертом классе появилась новая учительница (это еще школа на «Соколе») по русскому – она делала ошибки, а я нет, я как-то сразу их не делала. И она стала исправлять меня там, где я писала правильно. Мама пришла в школу и говорит: «у моей дочери абсолютная грамотность, а ее исправляют» – и в результате эта учительница не пошла дальше четвертого, не стала вести более старшие классы. Я страдала, как от тюрьмы, от школы. И, наверное, таким, как я, нужно было домашнее обучение. Вот как у Н.Л. Трауберг описано. Я была нежная девочка-одуванчик. Я не могла все эти группировки: этому в нос, этому в промежность ногой… – я этого всего не умела. Папа драться не учил.

А в новой школе (Москва, Хилков переулок) я уже потом начала хулиганить. Но людей я не обижала, просто любила носиться, а не учиться. Дневник мой был с записями: «бегала с мальчишками по подвалам и взрывала пистоны». Я вымучивала эти примеры, папа мне помогал… это был просто кошмар. И мама всю школу удивлялась, как это у нее получилась такая дочь. Я считала, что они этим меня забивали – учись, мол, хорошо. И еще они мне сами находили всяких умных подруг, через дружбу свою с их родителями, и одна прекрасная есть до сих пор – Лана Финн, она живет в Америке, и мы с ней встречались недавно в Москве. Подсовывали мне всяких умных еврейских детей, чтобы я была с мозгами. И дома были у нас одни гении: Натан Эйдельман, Женя Тоддес, Женя Ратинер (когда приезжали из Риги), Ю.О. Домбровский, Леонид Баткин…

В общем и целом школа была для меня кошмар. Хотя была, к примеру, очень хорошая первая учительница французского, поставила мне идеальное произношение сразу во втором классе. А потом, когда я выросла, я говорю: «мама, я же не создавала вам проблем – не была наркоманкой, не валялась по канавам…» И мама: «Действительно…»

Я не валялась по больницам, не брала академ, у меня не было депрессий, я была веселым и психически здоровым человеком. Какие-то были переживания любовные, а потом раз надо диплом быстрей писать…

Я вообще считала себя в детстве очень почему-то одинокой. Такой некий имидж. Родители были вечно заняты. С другими папы ездят в какой-то парк, я присоседилась к чужому папе и тоже еду… С другой стороны, папа был со мной рядом всегда. Мы снимали зимой даже дачу, тогда это было очень дешево. Мама оставалась в Москве, чтобы в выходные писать. Папа мог при мне работать, я валяюсь вечно с какой-то температурой и чего-то клею, а он сидит пишет, ручкой шариковой. Еще мы ходили на лыжах, он водил меня в кинотеатр «Патриот»… мама не водила. Она любой момент использовала для писания и называла себя «машиной по производству письменных текстов». Помню, как с мамой мы ходили в кино много позже, уже с внучкой. Например, она хотела посмотреть фильм по своей любимой книге «Великий Гэтсби», и мы пошли. Помню, как она захотела увидеть фильм «Жизнь других», про штази, она хорошо знала эту тему, и мы его посмотрели.

Меня никогда не ругали за разбитую, например, посуду. Ни одного сервиза не осталось, били их в основном я и мама, нечаянно роняли, а были очень красивые сервизы, например, родителям на свадьбу подарили, – я, когда выросла, очень жалела. Мама не любила много вещей, не привязывалась к ним, а папа любил и привозил из-за границы – он же был из дворянской семьи, у них все было (в остатках и воспомининиях): и крахмальные скатерти, и так далее. В романе папином все это описано.

В моем понимании он был из дворян, а она как бы из разночинцев, по Чернышевскому. Я все хотела, чтобы был уют, диваны, и папа вроде хотел, а мама нет, это считалось мещанство. Места нет, только для книг. Правда, мама умела как-то в мелочах уют создать, всегда были скатерти, потом из всяких стран стала привозить всякую красоту для дома. Но как-то мебели не было. Только письменные столы и простые спальные места. А мама любила мелкие красивые предметы – поставить на письменный стол кусок муранского стекла из Венеции, смотреть на него и радоваться.

Однажды летом я поехала к бабушке и деду в Казахстан, и там дедушка стал вести дневник моего поведения «75 ужасных дней». Мое поведение не отвечало его нормам как учителя школьного (он преподавал в техникуме историю). Возмущался, отчего родители не могли меня нормально одеть. С его точки зрения, у меня в тот момент не были воспитаны какие-то элементарные навыки – мыть посуду и так далее – то есть родители, по его мнению, меня не учили быту, а учили каким-то духовным вещам. Он хотел, чтобы был какой- то распорядок дня… я была безалаберная… я не замечала, что меня как-то там воспитывают, а когда попала к ним – тут уж я заметила. Папа на отца обиделся за этот дневник и передал его мне только в мои 30 лет. А дед лишь хотел помочь.

Итак, мы переехали на улицу Миклухо-Маклая в Беляево, и детство, в общем, кончилось. На меня взвалили уже быт и очереди, это 74-й год, началась плохая часть Советского Союза, и никто меня не переубедит, что «все было»… На меня повесили хозяйство, я с тех пор это возненавидела, я считала, это слишком рано. Считалось, что у родителей нет на это времени. И это так и было. Мама тогда как раз заболела болезнью Меньера – это страшные головокружения, весь мир переворачивается вверх ногами, и надо сесть на кровать или лечь на пол, чтобы не упасть. Видимо, это возникло на нервной почве. Эта болезнь не смертельна, но заканчивается потерей слуха. Диагноз ей поставили только лет через 20. Можно было позже ухо прооперировать, но она была против любого врачебного вмешательства, не любила лечиться и считала, что здорова. У нее не было такого: «Ну как ваши дела?» – «Да вот тянем потихоньку…» – она всегда отвечала: «У меня все прекрасно». Всегда смеялась над теми, кто говорит: «Да вот, скрипим потихоньку… ну как в моем возрасте могут быть дела…» и так далее.

Я никогда не могла (якобы) запомнить, какое у нее ухо хуже работает, мы всегда смеялись, она говорила: «Ну, у меня два уха всего, можно было бы и запомнить…»

Почему-то считалось, что все время нужно покупать книжки – так как в библиотеку ходить за каждой книжкой считалось пустой тратой времени, а надо работать дома (это же было по ночам) и не тратить время на дорогу. Гордость была в том, что у нас все лучшие книги есть дома – вся теория и история литературы, пушкинистика, чеховедение и т. д., все основополагающее. Перед переездом в Беляево все книги были посчитаны, каждая протерта от пыли на балконе (папа меня заставил) и уложены в коробки. Насчитали 5000 томов. Но сейчас, конечно, уже гораздо больше. Ведь прошло 47 лет. Масштаб средней районной библиотеки, а квартиры были маленькие, так что жить, конечно, было негде.

Поэтому, когда мы переросли и эту квартиру, папа решил, что будет еще и дача. Мы и книги туда не помещались. Что-то одно.

…У мамы было очень много всяких простых, но прекрасных украшений, три коробки разных бус, она носила дагестанский кубачинский браслет с 20 лет и до последнего дня причем он потемнел, а на фотографиях он везде блестящий. Потемнел от лежания в коробочке за последние полтора года… Я считаю, что она очень ослабла от сидения дома, она не могла так жить. Говорила: «как хорошо, что я дома, вот я все напишу…» Но организм ее привык к движению…

<А когда мальчики начались, ты делилась с мамой?> Сначала да, делилась, что мальчик не так посмотрел и так далее… а потом на папу переключилась, потому что папа знал психологию мужчин, он мне мог с мужской стороны подсказать – ну, не до деталей, конечно. Он очень внимательно меня всегда слушал и помнил все имена и факты. «Не повторяй, это ты мне уже рассказывала». Еще у нас была фраза: «Ну, я пока посплю, а ты, Маня, неси пока свою околесицу». Но он все запоминал прекрасно и давал хорошие советы.

Мама мне советовала быть гордой… Помню, что уже студенткой меня стали отпускать на каникулы в пансионаты, мы стали с подружками ездить, и никто меня не проверял. Она мне раньше говорила: «Ты забудь, это школа. В школе мы не выбираем, кто нас окружает. А вот когда ты поступишь в Московский государственный университет, там у тебя и подружки новые будут, и мальчики». Ну на филфаке – сама понимаешь: на 260 человек 60 мальчиков – всех, конечно, шустро разобрали. Все курили на сачке в университете, конечно… Я туда не ходила, вот и не досталось мне ни одного мальчика. У нас дома было не принято курить, я этого тоже не делала. Папа выпивал только за столом – но всегда говорил: в 19 лет не начинай сильно пить, сопьешься. А потом говорит: в 50 уже можно, не успеешь спиться! Я почти всегда слушалась папу и ни разу не пожалела.

…Мне не разрешали в гости подружек водить: «Они мешают, ты сама к ним ходи». Кому мешали мои подружки, которые сидят в моей комнате? Кому они мешают? Я страшно убивалась. А их гости приходили к маме в основном на день рождения, 2 января, многолетняя традиция. Мама не пила в те годы вообще, по-моему, ничего. Ну, острила, любила, чтобы ее умные мужчины окружали. Друзья были всегда мужчины. Лучшие умы… Но такого, что, мол, ты, Машенька, скажи что-нибудь, чтобы я тренировалась в умной речи – мне особо не давали высказываться. Слушай и умней!

Еще я лет в десять начиталась Анатолия Алексина и требовала: где наш семейный совет? Чтобы, значит, мы совместно что-то решали, строили планы, например, куда ехать: на юг или куда… «В нашей семье решают родители, никакого семейного совета не будет», – сказали мне. Так что баловства не было. Свободно воспитывали, но без баловства. При этом нельзя было приглашать подруг, и оставаться у подруг ночевать тоже было нельзя. Потом меня поразило во Франции, что дети могут друг у друга ночевать и им все можно, и что дети не должны мыть посуду, ванну, раковину… Там в 1991 году была в семье помощница, приходила и все мыла. Мама всю жизнь мечтала о такой помощнице, но появились они только уже в последние ее годы.

Да, мама всегда мечтала о домработнице, иногда они и появлялись. Может, это были мои няни… Была Мария Марковна – мне было 7 лет – но я в нее кидалась какими-то котлетами, и она быстро сбежала. Милая такая старушка, безобидная. Из школы меня некому было встречать. А куда делся папа? А, он работал. Ехать за мной в школу как-то никому и в голову класса со второго уже не приходило. Ну, там было 5 остановок на троллейбусе. Потом, когда Марии Марковны уже не было, был термос, там был суп куриный. Вот это я помню: куриный суп в термосе.

Щеночки. Они были всегда, их мы с папой подбирали на улице – по одному. Какой-то появлялся вдруг щеночек, объявлялось маме: «мы взяли щеночка блохастого», и мы все это с папой мыли керосином – и потом их пристраивали, папа их уносил, куда-то на стройку, были эти вагончики… А потом уже появилась надолго Жучка. Она гуляла одна, спускалась по лестнице одна (с 12 этажа) и там шлялась. Потом приносила по 8 щенков… Это как-то никого не смущало, называлось «Снова здорово». Главное было дать явлению название! Мама все это терпела. Что меня крайне поражало. Все, что Саша хочет – мама не спорила с ним никогда: раз Саша хочет, это правильно. Она же по крови дагестанка. И в ней это так интересно сочеталось: нежелание заниматься бытом… и в то же время – все, что муж делает, правильно: ездил один куда хотел, свободу его она никогда не ограничивала, по нему студентки сохли…

Мама рассказывала – вот приходит Саша: «Что мне делать, она сказала, что выбросится из окна».

– Саша, скажи ей: выбрасывайся. Ответственность за этот поступок я беру на себя, говорила мама.

Никто, конечно, не выбросился… А он их невольно приручал, покорял своей гениальностью и обаянием, а куда их потом девать. Так говорила мама о его поклонницах- студентках.

Но были и другие прекрасные студентки и аспирантки из его семинаров, дружба с которыми продлилась потом всю папину жизнь и еще передалась мне.

А мама мне: вот, я хорошо училась, а ты нет… и поэтому за мной бегали… надо быть гордой, и тогда, типа… А не было, мне казалось, никакого никогда повода быть с кем-то гордой, как в песне. Не те были мальчики, чтобы на них тренировать какие-то такие качества важные. Она твердо была уверена: будь умной, интересной – и от поклонников отбою не будет. Мда.

…Телефона у нас не было, чтоб не отвлекаться – у всех детей телефоны, все перезваниваются, а я без телефона. Телевизора тоже не было, телефон считался тоже неким явлением, нарушающим покой, необходимый для работы – плюс некое такое советское зло. Мама в 2000 году пишет в дневнике: «хорошо бы телефон хотя бы два часа не звонил». Это уже у нас был телефон – с 80-го примерно года.

Это были уже последние годы ее работы в Комиссии по помилованию – тогда же отменили смертную казнь, уже за это одно Ельцину можно поставить памятник, по маминым словам.

Чтение.

Лучшие детские книги мама приносила мне из библиотеки. Помню «Голубую бусинку» Марии Крюгер, например. В 11 лет мама дала мне «Записки юного врача». (А «Мастера» только в 9 классе, когда книгой напечатали.) Библиотека «Огонек». Я очень ей благодарна и считаю, что это было главное событие в моей жизни. И я сразу все узнала и про медицину, и про роды, и вообще про жизнь, и перестала бояться врачей. И с тех пор я люблю Булгакова. Я эти «Записки юного врача» перечитывала, наверно, раз сорок. Особенно «Серебряное горло» мне нравилось. И еще из любимых у меня были пушкинские «Повести Белкина» по-моему, в этом же возрасте.

Правда же, похоже? Тьма эта, вьюга, все время едут непонятно куда, и короткие фразы эти… Может быть, у мамы есть статья на эту тему. Мне всегда нравились короткие емкие повести. И поэтому же я хотела всегда читать зарубежную литературу, где все было менее растянуто, и событий было больше. Ну, это большая тема, не для детского мемуара.

Мама говорила: «Жизнь – это великий дар. И к ней надо так относиться. Ее надо любить, какая бы она ни была». Да, и жизнь должна быть осмысленной. Цели – и дорога к ним.

Папа мне читал наизусть «Евгения Онегина» в 5 классе и заставлял главы учить, сам его знал наизусть (и мама тоже знала наизусть, так было у них принято). А мама читала мне Евтушенко и Вознесенского, отдельные стихи выбирала, которые считала хорошими. «Идут белые снеги» какие-нибудь. Она умела выискивать в каждом поэте хорошие лирические стихи.

Все детство они мне читали вот эту «Балладу о прокуренном вагоне» – это же было после какой-то катастрофы, где кто-то погиб, в списках ходило. <Стихотворение А. Кочеткова 1932 г. Не погиб, наоборот – спасся, случайно сдав билет. – Ред.>

Еще же с «Архипелагом Гулаг» было все непросто: сначала не пускали моих знакомых, потому что «мешают», а потом – потому что книжки дома запрещенные. <Наверное, и раньше так же? Просто пока ты была маленькая, тебе этого не сообщали. Да и телефона не было по похожим причинам.> Возможно.

На самом деле мама по своей природе была всегда учительницей. Ей нравилось учить детей. И она вернулась после 60 лет к любимой профессии. Два года проработала после МГУ, потом ушла в науку, а потом все же вернулась. Устраивала для детей по всей России эти викторины… Дети же еще не дебилы, это взрослые – дебилы, их уже не переучить, а детей еще можно спасти, так она считала.

…Моим моральным воспитанием занималась мама. Почему-то нельзя было носить в школу конфетку в кармане. Конфетку, нет, шоколадку… или игрушку… игрушку! которую мне подарила моя любимая Маша Слоним, которая английским со мной занималась. Маленькая такая игрушка: кажется, овечка… Может быть, я в нее играла на уроке. И одна девочка в классе настучала на меня учительнице и была какая-то грустная история, чуть ли не в окно учительница ее выбросила. И мама сказала: «ты с этой девочкой больше не дружи, она предательница». – «А она сказала, что это для моей же пользы». – «Это еще ужаснее, они все так говорят». (И никаких вот этих: «она же маленькая…» – ничего не маленькая, она уже сформировалась. Потом: нет понятия «маленький» и «большой», если подлец, то сразу. Это у нее от мамы, мама была воспитательницей в колонии и считала, что к 11 годам ребенок уже сформировался полностью.) В дальнейшем было так же – она спрашивала, что эта подружка говорит, что делает, и советовала: дружить с ней или не дружить. <А как ее звали, эту девочку?> Не помню. Наташа Абубакирова? Где она теперь, бог весть.

Мне не давали смотреть телевизор, собственно, его и не было, советские фильмы не давали смотреть, потому что там «штампы». Штампы не допускались. Это замусоривает мозг. Папа учил меня писать стихи, правильными размерами… Ну научил, да. Я потом всем подругам писала оды на дни рождения. И еще у нас был культ писем – много и моих сохранилось писем детских из пионерлагерей, и писем родителей. Не знаю, когда я смогу их перечитать. Слишком печально.

…Мама всю жизнь хотела, чтобы я занялась делом, писала, реализовала свои способности. Вот теперь я разбираю ее архив, и она бы сказала: «наконец-то ты занялась делом».

(Записала Маша Чудакова)

Мариэтта меня никогда Чудой не звала. И Саша меня звал только Таней. Сашу я раньше узнала, чем Мариэтту. А есть люди, типа Суперфина, которые… я не могу представить, чтобы он ко мне обратился «Таня». Ни разу в жизни. Или Рома Тименчик, или Осповат. Он может, и не знает моего имени даже. Или Лавров, такие друзья, с которыми много было сижено.

Начинаю с начала. Звонит мне Мариэтта и говорит:

– Танечка, я хочу вас пригласить на день рождения.

Я немножко удивляюсь: «Да, да, конечно».

– Но у меня есть условие, – говорит она (или «просьба»)… Я ожидаю все что угодно: принести вина, водки или какой-то такой предмет. – Вы должны с Колей обязательно на моем празднике спеть.

Я онемела. Где она слышала, чтоб я пела? Может, слух по Москве ходил, а может, я спьяну где-то когда-то и спела, потому что я всегда пою на всяких праздниках, до сих пор. Это точно было раньше 90-го года. 87-й или 88-й.

– Мариэтта, – говорю я, – если меня очень сильно напоить, то может, я и спою.

Мой муж <Николай Котрелев – Ред.> очень любил петь, голос у него был хороший, поставленный, и когда он поддавал сильно, то он начинал всякие блатные петь: «Оглядел он ее нешумливо, но быстро, оглядел он ее, как козырную масть. И красавица Нина, эта дочь прокурора, отдалася ему… в какую-то власть». Это Колин репертуар. Я говорю:

– Но что мы вместе, я вам не могу этого обещать.

– Нет, Танечка, ты должна спеть.

Приезжаем мы, вижу я эту их квартирку, и я вижу за столом людей. Не мало, но и не много. У меня все падает. Ни одного знакомого человека. Я в ужасе, что вижу незнакомых людей. И я, будучи от природы не очень умной, я тут же себе сказала, что мы влипли, Мариэтта пригласила родственников с Кавказа и нас. Там сидели люди, которых я никогда в жизни не видела. Когда мы вошли, мой муж с одним из этих «родственников» поздоровался за руку и сказал, что рад его видеть. Рядом сидел другой дяденька, более молодой, в кожаной тужурке, такого абсолютно провинциального вида. Я подумала: это, наверно, дагестанский двоюродный брат. Остальных я не запомнила. Рядом сидела женщина с белыми волосами. Коля знал только лысого дяденьку. Мариэтта говорит:

– Ну, по старшинству мы, наверно, предоставим слово Михаилу Леоновичу.

Я еще не знала, кто это, а это был Гаспаров. Я его знала только по бесконечным письмам и открыткам Коле. Бисерный этот почерк я знала. Он был похож на почерк Лаврова.

– А сейчас мы слово предоставим замечательному писателю земли русской, нашему любимому Владимиру Маканину.

А вот тетенька – это оказалась Петрушевская. Компания совсем не была провинциальная, это я была дурой, никого не знала. Мариэтта дошла до Коли, про него сказала что-то хорошее. Думаю, ну, сейчас до меня дойдет очередь. И вот она говорит:

– Посмотрите на эту малютку, – говорит высокорослая Мариэтта. – Вот тут есть архивисты, еще другие писатели… – а про меня она сказала: – Вот у нее четверо детей.

Я чуть под стол не упала.

С Александром Павловичем мы раньше познакомились, у Вадика Паперного? вот не помню уже… У него с Колей были отдельные отношения. Он к нам еще на Вражек приходил, помню. Был такой эпизод, как я сижу перед Пасхой, пытаюсь убрать нашу комнату, везде картинки моих учеников и мои, я вся в бумагах, в слезах, где дети, я не помню, помню, что входит Саша и так на меня жалостливо смотрит: «Бедная, а что же Коля тебе не помогает?» Коля не помню где был, наверно, в библиотеке. И потом я помню Сашу и Мариэтту на свадьбе Вадика и Гули, в 1966 году.

Первая встреча с Мариэттой: прихожу я на Сивцев, в нашу единственную комнату. В старом драном кресле сидит особа женского пола, очень на вид важная, и я не могла бы назвать ее девушкой, но лет ей, конечно, было мало, может, 24. Мне не было и двадцати, и все, кто хоть на год старше, казались мне совсем взрослыми. И я вижу, как Рома Тименчик и Супер <Суперфин> прыгают, а Коля сидит. Коля всегда выпендривался. Мы оба были молодые, ему 25, а мне 20. Но всегда он был Николай Всеволодович, а я Чуда или Таня.

Так вот, сидит женщина, скорее рязанской внешности, меня представил Рома или Коля: «Чуда, познакомься, это сама Мариэтта Чудакова». Я сделала лицо человека непонимающего. Тогда мне сказали: «Это один из ведущих специалистов по изучению текстов». Занималась она тогда уже Булгаковым и Зощенко, да? А я сказала: «Я люблю Зощенко». В этот момент я его уже любила.

Но у нас не сложилось отдельных отношений, как вот с другими нашими друзьями…

Зимой 2015-го в Химках дальнобойщики выступали против системы «Платон». Подогнали с десяток фур на площадку перед «Ашаном» и встали в знак протеста. Им была нужна солярка. Налил две канистры, привез. В благодарность мне предложили чаю на импровизированной кухне, которая располагалась в кузове фуры. Только тихо, пожалуйста, – попросили, – там сейчас лекция. В кузове обнаружилась Мариэтта Омаровна Чудакова, которая рассказывала водилам о реформах Александра Второго. Ни до, ни после не видел, чтобы кого-то слушали с таким вниманием.

Кажется невозможным, что Мариэтточка никогда больше не спустится со своего 12 этажа на мой 2-й, не сядет уютно у окна, в которое она любила смотреть, и не скажет: «Наконец покой сошел на мою душу», – затем приходит наша кошка Васечка, укладывается возле нее и преданно смотрит на нее своими зелеными глазками, мы станем пить кофе и говорить абсолютно обо всем. Очень часто она читала стихи, она знала их множество. Незадолго я спросила у нее, кто это написал: «Не говори с тоской: их нет…» – и она тут же прочла («Это же Жуковский!»):

Однажды в музее была лекция Мариэтточки, и пришел некий господин, который с порога объявил:

– Хочу послушать живого гения.

Она была невероятно доброжелательным человеком, человеком огромного таланта, всестороннего образования, слушать и общаться с этим чудным человеком было радостью.

Я буду вспоминать о ней всегда с невероятной благодарностью и любовью.

Царствие ей небесное и вечный покой.

<…> я сейчас заглянула в личные сообщения. И увидела, что ровно три года назад, 22 ноября 2018-го, я написала Мариэтте Омаровне свой домашний адрес. Так откликнулась на ее предложение разослать желающим оставшиеся у нее дома несколько десятков книг формата брошюры «Прекрасные девяностые». Написала медсестра из Закарпатья, ставшая предпринимательницей, по предложению и с предисловием Мариэтты Чудаковой. И Мариэтта Омаровна в свои 81 пошла на почту и сама подписала конверты и разослала незнакомым людям эти книжки. Получив, я поблагодарила на странице ФБ. Надо было еще как-то поблагодарить. Светлая память прекрасному человеку!

Сегодня похоронили Мариэтту Омаровну.

Всю эту неделю, каждый день я смотрю по две, по три, по четыре передачи с ее участием, ее лекции, выступления. Некоторые пересматриваю сбился со счета, сколько раз, но нахожу и не виденные мной еще (спасибо, YouTube).

Занятие это для меня привычное. Не помню, как давно, но три года точно смотрю, перасматриваю, слушаю, переслушиваю лекции Чудаковой. Читаю ее книги, разумеется. И буду смотреть и слушать и читать, и старое и новое.

Непривычное то, что в ответ на мой комментарий я уже не получу ответное «Молодец, Якушев!», а чаще «Якушев, не дрейфь!» И привыкать к этому не буду.

Нашел только что это видео <Мариэтта Чудакова о Светлане Алексиевич>. Удивительно и радостно, как, почти слово в слово, Мариэтта Омаровна говорит об Алексиевич то же, что и я думаю. Нам, беларусам, уж точно пора бы уже перестать воротить носы, перестать демонстрировать свое невежество, а надо просто взять и прочесть книги Светланы Алексиевич. Читая их одну за одной, мы поразимся, скольким голосам, скольким нам она не дала кануть в небытие.

Удивительные. Удивительные и вечные.

(Из фб Мариэтты Чудаковой)

6 марта 2018

1.

Когда нашей дочери Маше исполнилось 3 года 3 месяца, я решила, что она сформировалась как личность и можно отдавать ее в детский сад, не боясь, что ее переделают на советский лад (это подтвердилось). Маша пошла в детский сад, а я, оставив ее на отца, уехала в дом творчества в Дубулты писать очередную книжку.

Когда вернулась, А. Чудаков встретил меня на Рижском вокзале чем-то очень смущенный. – Не удивляйся, – сказал он наконец в метро. – Я над Машиным столиком портрет Ленина прикнопил – из газеты вырезал…

…Тут не удивление – была бы послабее, могла бы и в обморок хлопнуться от таких изменений, происшедших в моей семейной жизни.

– Понимаешь – Машу жалко… Они ее затравят… Меня вызвала заведующая, вся кипит…

– Мы готовимся к юбилею Ленина, а ваша дочь ЕДИНСТВЕННАЯ в нашем детском саду не знает Ленина в лицо!! Кого ей ни покажут – она на всех говорит: Лев Толстой!

…Машина мама с ее пытливостью, конечно, вскоре разобралась, откуда тут возник Лев Толстой… Если кого будет мучить любопытство – расскажу.

2.

В конце второй недели обучения в первом классе советской школы семилетняя Маша вернулась домой разгневанная. Шваркнутый на пол ранец поехал в дальний угол комнаты.

– В школу больше не пойду! – объявила она.

– ?!

– Там дураки какие-то! Спрашивают меня: – Девочка, а ты знаешь, как звали дедушку Ленина?.. Откуда я знаю, как звали его дедушку?! Еще про бабушку спросили бы!!..

Занавес.

9 мая 20

С ДНЕМ ПОБЕДЫ!

В 6 утра 9 мая 1945 года меня разбудила моя няня и крестная мать, мамина старшая односельчанка.

– Вставай, вставай – прыгай, победа!

Ликующий голос Левитана по радио. И я понимаю: победа – это значит, вернется домой живой мой любимый папа! (Кто объяснит – как ребенок в 5, 6 и 7 лет может каждый день понимать, что сегодня может погибнуть ее папа?..)

В ночной рубашке я что есть силы подпрыгиваю на постели…

В первой половине июня мама, принарядившись, отправляется на Белорусский вокзал встречать мужа. Вернувшись, поясняет:

– Поезда идут один за другим. Приедет скорей всего сегодня… Идите гулять во двор, встречайте его!

Мы с младшей сестренкой во дворе. Ей три с половиной года, она никогда не видела своего папу.

И вот к нашему подъезду идет боец – в пилотке, в сапогах, с рюкзаком. Сверкнув на нас единственными в мире огненно-карими глазами, входит в подъезд. Я кричу:

– Мама, мама!

В кухонном окне на нашем 4-м этаже появляется мама.

– Мама, сейчас в подъезд вошел дяденька – очень похож на нашего папу!

У нашей мамы нет сомнений, что я узнала отца. Она кричит:

– Так бегите же за ним!

Таща сестренку за руку, вбегаю в наш темный сырой подъезд. И останавливаюсь как вкопанная… Я слышу чей-то истошный (так в деревне бабы голосят над покойником) крик… Неужели он несется с 4-го этажа?.. Я никогда не думала, что наша мама может так кричать… Это отец взлетел (лифты не работают) за полторы минуты на свой этаж – и жена встретила на площадке отца своих пятерых детей, которого ждала четыре года…

С днем Победы!

21 июня 20

СЧИТАЙТЕ МЕНЯ ПОХВАЛЬБУШКОЙ!

В «Лабиринте. ру» – много откликов на мои «Рассказы про Россию». Есть и два враждебных – авторы не могут смириться с тем, что я не люблю Сталина… Но, ребяты, ведь это душевнобольной надо быть, чтоб любить ПАЛАЧА! Загубившего сотни тысяч, а если считать оставшихся в вечной мерзлоте Колымы и Магадана – миллионы…

Одна из многих, сохранивших ясный разум, Елена Телюх пишет: «Хочу поделиться с родителями, а также со всеми, кто занимается воспитанием детей: это необходимая книга! Как хорошо, что есть на что опереться, отвечая на вопросы детей, которым 8–9 лет. Моему внуку 8 лет, и мы читаем эту книгу вместе. Ему интересно! Мне интересно! Многое проговариваем, обсуждаем… Такие книги нельзя пропустить и не купить для детей. Ждем следующие тома!»

Спасибо, Елена, на добром слове! Продолжение пишу день и ночь, сплю не более двух- трех часов в сутки…

27 октября 21

Сегодня – очередная годовщина нашего с Чудаковым соединения в семью. Это было на 4-м курсе. Тогда были в моде комсомольские свадьбы. Но мы были единодушны в том, что это – наше сугубо личное дело и никого, кроме нас, не касается… (На курсе узнали, что мы поженились, спустя много месяцев.) Наши родители были далеко, и денег на свадьбу, даже если бы мы возгорелись таким желанием, взять было неоткуда – нам в обрез хватало на скудное пропитание и на филологическую литературу 20-х годов («формалисты») в букинистических (тогда это было очень дешево). Да, мы были бедны как церковные крысы. В Загс заявились так: я – в мамином осеннем пальто (своего у меня не было), Саша в отцовском брезентовом плаще с огромным масляным пятном… Нам вернули паспорта с проставленной печатью, и Саша скроил рожу, изображая, что жаль чистенькую страничку…. На что я сказала – Ты этого хотел, Жорж Данден!

Вечером пришел мой брат Селим с женой (они жили в соседней комнате), принес нам две очень красивых темно-синих чашки с блюдцами и бутылку шампанского, которую мы и распили за приятной беседой.

С тех пор отмечали этот день 48 раз. Вторых браков (как это давно принято) ни у него, ни у меня не было.

Семья Хан-Магомедовых. 1910-е. Второй слева – Гаджи-Курбан Хан-Магомедов (офицер русской армии, впоследствии расстрелян). Крайний справа – его сын Омар, будущий отец Мариэтты

Омар Хан-Магомедов, 18 августа 1916

Оборот – автограф, открытка дяде

Будущая мать Мариэтты Клавдия Васильевна Махова (Маша: «Она думала, что похожа на Веру Холодную»)

Клавдия Васильевна – средняя в нижнем ряду

Клавдия Васильевна

Мариэтта со старшей сестрой Изабеллой, 1937

С сестрой, братом и няней, конец 1930-х

На обороте: «Мама, Джан, Селим, Белочка, Мариэтта. Накануне Нового 1941-го года»

Александр Чудаков, 20 апреля 1957

Мариэтта Чудакова, тогда же

Июнь 1958, Сухуми (и оборот)

Ессентуки, 1958

Ессентуки, 1958–1959

1959

Сокольники, 1962

Лето 1962

С Машей на теплоходе «Некрасов», 1967

1968 (Маша: «Очевидно, работает над книгой о Зощенко»)

С кошкой Феней, 1968

Чудаковы на реке Медведице, июнь 1968

В походе, 1969

Мариэтта, Евгений Ратинер, Александр Чудаков. Байдарочный поход, август 1969

В походе. Справа Владимир Паперный, слева его жена Гуля, в центре М. и А. Чудаковы, сзади Евгений Ратинер

Страницы самодельного походного журнала

Вильянди, дом творчества, 1970

Мариэтта Чудакова, Лазарь Флейшман, Роман Тименчик, Евгений Тоддес, Сусанна Черноброва. Рижское взморье, Дубулты, 1970

С Львом Копелевым, 1970, снимал Е. Эткинд

1976

С Александром Кушнером, 5 мая 1976

С Сергеем Бочаровым, 9 февраля 1978

С Фазилем Искандером, Малеевка, июль 1981

Ленинград, 29 октября 1981

Дома в Беляево, февраль 1982

Мариэтта, Лев Гудков, Борис Дубин, Резекне, 1982

С Вяч. Вс. Ивановым, Резекне, 1984

С Ефимом Эткиндом и Жоржем Нива, 1984

1985

Александр Осповат, Мариэтта Чудакова, Георгий Левинтон и др. Резекне, 1986

З. Г. Минц, Мариэтта и Маша Чудаковы, Ю. М. Лотман. Резекне, 1 июня 1986

Булгаковские чтения, с Анатолием Смелянским, 1986

Чегет, подъемник, апрель 1986

С Арсением Рогинским, 1987

День рождения – 49 лет. Беляево, 2 января 1986 (Маша: «Она здесь в самодельном платье, просто навертела ткань на бретельки, я опасалась, что гости это заметят»)

С Натаном Эйдельманом, тогда же

Беляево, 1987

1966

2019

Наталия Зейфман, ее мама Екатерина Моисеевна Шейнерман, Мариэтта Чудакова, Вил Иосифович Зейфман. Кафе на Арбате, 1963

1963. Фотографии К. Доррендорфа

Лазарь Флейшман, Вяч. Вс. Иванов, Светлана Иванова. Рижское взморье, август 1973

Мариэтта Чудакова и Наталия Зейфман

Оренбург, 2012. Фото Ольги Скибиной

После интервью, 23 августа 2009. Фото Елены Калашниковой

Москва, Музей М.А. Булгакова, 2013. Фото Марины Савранской

У скульптуры «Коногон». Кемерово, 2010. Фото Елены Мочаловой

В детском доме. Пермь, 2017. Фото Натальи Новиковой

Рогов К. Русский Постструктурализм, или Апология одной научной квазитрадиции (по поводу Шестых Тыняновских чтений) // Новое литературное обозрение. 1992. № 1. С. 355.

И. К. Опыт креативных начал: XII и XIII Банные чтения; Москва, 1–3 апреля 2004 г., 31 марта – 2 апреля 2005 г. // Новое литературное обозрение. 2006. № 1. С. 510–531.