— А Олег Петров женился!

Нет, мы не ослышались. На пороге нашего «нумера» с великолепным видом на бухту Золотой Рог стоял не кто иной, как наш друг и товарищ, пограничный лейтенант Владимир Матросов. Два огромных чемодана и неизменное ружье в шикарном, желтой кожи, чехле — все это покоилось у его ног как весомое доказательство свершившегося. Твердым шагом в безмолвной тишине прошел он на середину «нумера», совсем как в пьесе «Ревизор» Николая Васильевича Гоголя.

Как и положено по пьесе, мы вскочили о кроватей и изобразили финальную немую сцену. А что нам оставалось делать? Такого убежденного холостяка, такого дисциплинированного офицера, как наш Олег Петров, надо было еще поискать.

Первым опомнился Витенька Тарантович.

— В отпуске женился?.. — спросил он упавшим голосом.

— В поезде.

— В каком еще поезде? — был мой неуместный вопрос.

— Москва — Владивосток.

Матросов, конечно, был в своем репертуаре и упражнялся в лаконизме: пришел, увидел, полюбил, женился.

— Постой, постой, ничего не понимаю! В субботу мы вас провожали с Ярославского, вчера вылетели сюда самолетом… — Стасу Прокофьеву надо было все это еще переварить. Рассудительный он у нас товарищ.

— А что тут понимать? — сказал наш Суворов. — Сели в поезд. Познакомились. Полюбили. Ну и…

— Все верно, — оживился вдруг Стас. — Поезд идет семь суток, сегодня как раз следующая суббота. Все совпадает. Вот.

— Ничего не совпадает, — сказал Валька Альзоба. — Был один человек — Олег Петров, а теперь их двое…

— А где они расписались? — наивно поинтересовался Витенька Тарантович.

— А-а! — махнул рукой Валька. — В своей записной книжке. Какое это имеет теперь значение!.. Как она?

— В порядке, — ответил Володька солидно.

— Везет же человеку, — сказал Витенька Тарантович. — Верно, Дима?

Единственный человек, с философским спокойствием взиравший на нас, позволил себе улыбнуться.

Когда сегодня утром наша шумная компания прямо с самолета ввалилась сюда, в этот «нумер», где он спал, он не обиделся, он так же мило улыбнулся и встретил нас как хлебосольный хозяин. Выпускник нашего училища, он прослужил уже лет пять на южной границе и щеголял в звании старшего лейтенанта. Был он еще молод, но катастрофически быстро лысел, что не мешало, однако, оставаться ему весельчаком и относиться к себе с той долей иронии, которая всегда притягивала и располагала к нему всех знакомых и незнакомых.

Так вот, Дима Новиков очаровательно так улыбнулся и ответил Тарантовичу, что от такого везения он недавно едва ноги унес.

Мы помолчали. Что там ни говори, а Володькин сюрприз навел нас на грустные размышления, и поняли мы вдруг, что это неизменно ждет каждого, и… «Кто же следующий?» — приблизительно так думал каждый из нас в то первое во Владивостоке утро, когда город только пробуждался, а порт уже жил своей обычной жизнью, и отсюда, из окон нашей скромной гостиницы, идеально открывалась эта картина. Довелось мне повидать и Каспий, и Балтику, и Черное море, но все это вдруг померкло перед зрелищем более впечатляющим. Сапфировая гладь воды, четко расчерченная белоснежными бурунами морских трамваев, уходящих на Эгершельд и на Русский остров; проткнувшие нежную синеву неба стрелы массивных портальных кранов; неуклюжий док, выползший на средину бухты и сверкающий ослепительным светом электросварки; неистовое множество пароходов, сейнеров, буксиров, барж, — все это двигалось и говорило каждый своим языком. И в этом сонме то исчезал, то появлялся одинокий белый парус, маленький и легкий, как чайка, летящая навстречу солнцу. И невольно мыслями и вниманием нашим безраздельно завладел он, этот белый флажок, и мы уже с неподдельным волнением следили за ним, будто был он сама наша судьба, еще неясная, но в трудностях, в борьбе, в пути…

Город встретил нас по-летнему ярким солнцем, загорелыми улыбчивыми лицами прохожих, обилием бананов и арбузов, веселым треньканьем трамваев, густо облепленных полуголыми мальчишками. Впрочем, удивляться нам здесь не пристало. Ожидаемую картину сурового, необжитого края сменили вдруг мягкие океанские субтропики, а вместо провинции глухой предстал перед нами вполне современный город, веселый, уютный, несколько необычный, с разудалостью бородатых китобоев с флотилии «Алеут» и джентльменской обходительностью моряков торгового флота. С атмосферой романтики и бродяжничества, неуемной жажды дорог, открытий, приключений и прочих атрибутов неустроенной походной жизни.

Нетрудно догадаться, что все это как нельзя близко пришлось нам по душе, ибо мы тоже были молоды, полны сил и мечтали о трудностях, лишениях и подвигах. Нас просто взвинтил этот первый субботний день, и мы жаждали, жаждали лишь одного — быстрее оказаться там, за чертой горизонта, в числе всех «презревших грошевой уют».

С легкого этого настроения мы нанесли визит нашему семейному другу в гостиницу «Золотой Рог» и великодушно простили ему «измену», а потом поиронизировали (что уже совсем не этично) над Димкиной мечтой окопаться после солнечного Кавказа в теплом Приморье. Потом нас могли видеть и на берегу Студенческой гавани, и на стадионе, и в кинотеатре «Приморье», и в ресторане «Арагви», и, наконец, на танцплощадке в парке. Мы торопились сжечь мосты, не ведая о том, что впереди у нас еще целая неделя ожидания, семь таких же взбалмошных, праздных и… тягучих дней. С утра мы часами слонялись по штабу — ловили новости, потом обедали, ходили в кино, на танцы, валялись на пляже, встречались с девушками, были еще частицей этого веселого города, но нами уже безраздельно владела дорога, и мы с нетерпением ждали своей судьбы.

И вот на седьмые сутки она явилась перед нами… в образе майора из отдела кадров. И указка в его твердой руке забегала по огромной, во всю стену, карте. И замельтешили перед глазами острова и полуострова, моря и архипелаги — неизведанные, необжитые, белые наши материки с алыми флажками далеких пограничных застав. Ветер свободно проникал в раскрытые окна, шуршал калькой на столах, но совершенно нечем было дышать. Даже на госэкзамене я так не волновался. Стас стоял рядом и стирал с лица обильный пот. Остальных я не видел. Они были за моей спиной.

— Приморье, Сахалин, Камчатка, Чукотка, Курильские острова, — бесстрастным голосом перечислял майор.

Нет, нас не торопили с ответом.

— Подумайте, — сказал майор, — ваше право, подумайте.

— Подумаем, — пообещали мы и вышли из штаба.

С бухты тянуло разными морскими запахами, чем-то острым, как нашатырь. По крайней мере, здесь можно было отдышаться и прийти в себя.

В сквере напротив нас ждал Димка.

— Ну как? — спросил он.

— Да так, — ответили мы небрежно. — Надо подумать.

Мы зашли в «Арагви», заказали обед и стали думать.

Так прошло битых два часа. В яростных спорах о рыбалке, об охоте, о бурых и белых медведях, о вулканах и гейзерах, о теплых и холодных течениях, о китах, об альпинизме, об айнах, о Головнине, Крузенштерне и об игре в пинг-понг были основательно исчерпаны наши скромные познания в географии, зоологии, ботанике и прочих науках, но согласие наше было призрачным, и надо было еще крепко думать, и тогда слово взял лейтенант Матросов, он же — наш казначей.

— Вот что, друга, думать больше не будем. Думать больше не на что. Тити-мити не позволяют. А скажу я вам одно: уж если мы приехали на ДВК[1] (Матросов любил употреблять аббревиатуры), так и надо не трепаться, а ехать на самый дальний ДВК.

Такую вот содержательную речь произнес наш казначей.

— Ну а точнее? — спросили мы.

— На Курилы.

Потом была тишина, правда относительная. И уязвленный Стас сказал не без оттенка зависти!

— А ведь он прав, черт подери!

— Он прав! — вскричали мы. — Владимир Матросов, вы — гений!.. Качать лейтенанта Матросова!

Мы медленно брели вдоль набережной. Мы провожали закат — быть может, последний для нас в этом городе, — и ту одинокую розовую яхту у самого горизонта провожали мы, и эту Студенческую гавань, уплывающую куда-то за гаснущим солнцем, и нарядных девушек, и прохожих, но грусти не было, как не было и сожаления, ибо потери в этом возрасте неощутимы и с лихвой компенсируются ожиданием будущего. Так вот, были мы веселы и беззаботны в тот вечер, и лишь один Димка непривычно задумчив. Что-то, видно, потемнело на безоблачном его горизонте. Но что? Разве голубое Приморье не лежало в его правом кармане вместе с назначением?..

Закусить и собраться на танцы было делом пятнадцати минут. Правда, мы с Матросовым что-то замешкались в «нумере», кажется, искали бриолин. Володька открыл один из своих «купеческих сундуков», и — о небо! — он оказался полон гражданских шмуток. Когда, где (тысяча вопросов!) он собирался все это носить?

Но вопросов не последовало. Мы многозначительно переглянулись.

— А если…

— Идея! — Он понял меня сразу.

Мы вышли из гостиницы, чуть изменив походку. Мы слегка пустили пыль в глаза своим военным товарищам. Сегодня был наш вечер.

— Стиляги, — сказал Стас. А что он мог еще сказать?

Но, к сожалению, так расценили и на танцплощадке. Когда мы были на достаточном удалении от своих, какие-то предприимчивые немногословные мальчики пригласили нас выйти.

— Выйдем, — сказали они и, не оглядываясь, прошли вперед.

— Минутку, — сказали мы своим дамам, — извините, — и вышли из освещенного круга. Мужской закон.

Их было гораздо больше, чем мы ожидали. Они стали полукругом, отрезав нам все пути отступления, оставляя за нашей спиной лишь темный клочок набережной и маслянистые воды бухты. Сообразительные ребята, ничего не скажешь.

— Вот что, мальчики, — сказал один из них, нахального вида тип, испещренный наколками. — Или вы ай момэнт хиляете отсюда к… или… мы слегка обновим ваши паспорта. Эй, синий пиджак, вытащи руку из кармана! — Это уже относилось персонально ко мне.

Надо ли говорить, что вся наша мужская гордость плюс офицерское достоинство, скрытое модным барахлом, бурно восстали против этого насилия. Но… опрометчивость могла нас погубить. Тут надо было действовать только наверняка.

— Может, договоримся? — спросил Матросов вполне миролюбиво, но мне шепнул: — Сбей правого, отходим назад…

«Отлично, — подумал я, воодушевляясь, — отлично. Лейтенант Матросов правильно понимает задачу… Только почему назад? Сзади вода. Может, патруль?» Верно, впереди у веранды прохаживался военный патруль. Черт! Придется купаться. На всякий случай я вспомнил о документах.

Наши противники не приняли предложения. Фонарь, раскачиваясь под ветром, на секунду выхватил из мрака их лица, и я нащупал взглядом челюсть правого, достаточно мощную челюсть.

— Ну?! — угрожающе спросил испещренный наколками, и полукруг безмолвно придвинулся.

Всё. Руки были развязаны. «Врагу не сдается наш гордый «Варят»…» — пело где-то внутри. — А вода, наверно, холодная…»

Вдруг фонарь осветил наши решительные физиономии, и один из наших противников вскрикнул:

— Стой, братва! Это же пограничники! Честно! Я их вчера видел на Ленинской. Верно, ребята?

— Верно, а что? — ответили мы с достоинством.

Их боевой полукруг сломался, нас окружили и стали извиняться.

— Ошибочка, — сказал испещренный наколками. — Мы думали, вы просто мелкие пижоны. Извините, но мы не любим мелких пижонов, ребята…

На следующее утро уезжал Олег Петров, Без речей, без суеты, без апломба, он собрал свои чемоданы и отбывал водой на Чукотку.

Когда мы прибежали на четвертый причал, трапы были уже убраны, Олег стоял на верхней палубе океанского лайнера «Советский Союз», и рядом с ним была Юля, его жена. В руках у нас были букетики цветов, купленные впопыхах, но передать их уже не было возможности, и мы размахивали ими, демонстрируя таким образом свои дружеские чувства. А Олег улыбался, махал нам со своей верхотуры и что-то кричал, но провожающих было много, и с причала тоже кричали, и ничего нельзя было разобрать. Юля нам тоже улыбалась и махала рукой, и мы ничего теперь не имели против ее существования, более того, мы даже любили ее за то, что в такую минуту была она рядом с нашим товарищем и готовилась разделить с ним и радости и горести — словом, все то, что ждало их на далекой чукотской заставе.

Между тем два крохотных буксира швартовались к носу лайнера. Потом призывно взревел гудок. Буксиры тонко ответили, густо задымили и, яростно отплевываясь, стали медленно разворачивать двухсотметровую махину. И долго еще, пока не исчезли из глаз очертания парохода, мы оставались на причале, сжимая в руках увядшие, никому теперь не нужные цветы.

Наш «Балхаш» уходил на следующий день. Был вечер, тот же причал, чудесная летняя погода. Швартуясь, деловито посапывали буксиры. Внизу на причале столпились провожающие. Кому-то махали девушки. Заодно махали и нам. Мы тоже им отвечали, и тоже между делом, — мы терпеливо искали в толпе розовую Димкину лысину или хотя бы зеленую фуражку.

— А ведь обещал, — сокрушался Тарантович. — Лично мне говорил: забегу в штаб, одна нога здесь, другая — там…

Убрали трапы. Оставили один. Дежурный. Сейчас уберут и его.

«Не пришел. Эх, Димка, Димка!..»

— Смотрите! Смотрите! — крикнул вдруг Стас.

Неужели успел? Нет, не похож. Этот — с чемоданами. Опоздавший. Тоже офицер, пограничник, обвешан сумками, плащ-накидками. Не хватает только противогаза.

Подняли трап.

— Это его чемодан, — сказал убежденно Валька. — Видел, Стас?

— Какой чемодан? Чей?

— Да ну тебя! — кипятился Валька. — Ну, кто видел? Никто? Неужели не заметили? Тоже мне пограничники! Клянусь, это  е г о  чемодан!

Через минуту Димка уже рядом с нами. Он тяжело дышит, усердно трет платком свою потную лысину, а мы молчим, и сло́ва из нас не вытянешь.

— Дима, неужели?.. — произносит наконец Стас.

— Странный вопрос! Куда же я теперь без вас?..

А берег между тем отодвигается и блекнет, будто заплывает чем-то голубым, и дома уже не белые, а синие и даже какие-то фиолетовые. Только телевышка все время в фокусе и далеко высвечивает красным. Бухта изгибается, мы минуем Русский остров и Босфором Восточным выходим в залив Петра Великого. Издали огоньком маяка машет нам вслед Эгершельд. Вскоре ночь глушит и этот последний привет Большой земли. Впереди — трое суток пути по океану и незнакомая, загадочная земля бородатых айнов.

Тринадцать — число все же несчастливое. Готов это утверждать категорически, потому что рейс наш начался именно тринадцатого, и именно в понедельник.

Говорят, моряки — народ суеверный. Не берусь утверждать, но еще во Владивостоке, во время погрузки, мимоходом пришлось услышать, как один матрос сказал другому: «Тринадцатое! — пути не будет…» Что бы там ни было, но он оказался прав.

По дороге на Сахалин мы должны были зайти в Находку и взять там какой-то груз. С вечера немного покачивало. Дул юго-восточный ветер. Мы сходили в ресторан, поужинали. Матросов (жмот) заказал нам самый дешевый ужин — салат из морской капусты, мясо мидии и минеральную воду — и заставил нас краснеть перед метром, но еще больше перед Верочкой, молоденькой официанткой, которая нас обслуживала. Потом Валька побренчал на гитаре, а Димка, обследовав пароход, принес новость: с завтрашнего вечера в кают-компании — танцы. И мы расползлись по нарам. Из своего небольшого морского опыта мы уже твердо успели уяснить, что качку лучше всего переносить в положении горизонтальном.

Где-то среди ночи я неожиданно был выброшен из своего ложа сильным и хлестким ударом. Тут же мне на голову с верхних нар свалился Матросов. Стас, как позже выяснилось, таранил лбом переборку, а Димка и Витенька Тарантович ничего не слышали. Тем не менее уже в следующее мгновение все мы были на ногах. В наступившей тишине нам явственно слышалось журчание воды через пробоину. В иллюминаторе было мутно. Мы с тревогой, переглянулись: не тонем ли? Наконец зарычало переговорное устройство, и чей-то голос лениво пробасил: «Товарищи, спокойно! Наш пароход прибыл в порт-пункт Находку. Высадки на берег не будет».

— Довольно мрачный юмор, — заметил Димка.

Спать больше не хотелось. Я накинул на плечи шинель и поднялся на палубу. Порт, подернутый плотной дымкой тумана, угадывался лишь расплывчатой россыпью огней. Было свежо. Ветер переменился и дул порывами. Внизу у причала кто-то невидимый бегал, суетился, перебранивался с матросами нашего парохода, потом тонко просипел маневровый на подъездных путях, запыхтели паровые лебедки. Лишь когда совсем рассвело и восходящее солнце рассеяло ночной туман, мы увидели развороченный пирс и сдвинутые в сторону подъездные пути — результат нашей ночной швартовки.

Акты, дебаты, погрузка — мы выбились из расписания ровно на сутки. К исходу лишь второго дня показался Сахалин.

Матросов страшно экономил. Он кормил нас один раз в сутки, в обед, и то очень скудно. Правда, Димка приправлял это известной долей юмора, но Верочка все равно смотрела на нас печально. Она все понимала, и ей было жалко нас. Она даже готова была кормить нас бесплатно, но Матросов с аккуратностью ростовщика отсчитывал ей положенное. И Верочка краснела при этом: так ей было жалко нас и стыдно за себя. По-моему, Верочка вообще всех жалела — такое у нее было выражение лица.

Обычно после обеда мы задерживались за столом, чтобы поболтать с Верочкой, пригласить ее на танцы, и тогда из глубин ресторана выплывала лоснящаяся физиономия метра и он начинал нас по-дружески увещевать:

— Фатит, фатит, товарищи офицеры, совсем девку в краску вогнали, теперь ей не работать, а только посуду бить. Вот на танцах — там и разговор другой…

— Резонно, папаша, резонно. — Мы вставали и уходили.

Только на танцах Верочки почему-то никогда не было.

Мы швартуемся в сахалинском порту Корсаков и, пока идет разгрузка, высаживаем на берег десант. Наш казначей выгребает последние гроши, и мы решаемся на крайнюю меру: оставшиеся двое суток прожить на черном хлебе, кабачковой икре и на кипятке с сахаром. Валька и Стас, наши интенданты, отправляются в город. Все это, конечно, с шутками-прибаутками, под раскатистый Димкин смех и его очередной SOS: «Шестеро нерасчетливых людей с лайнера «Балхаш» терпят бедствие тчк спасите наши желудки от происков товарища Матросова тчк».

Завтра у Вальки Альзобы день рождения. Что уж некстати так некстати. Я говорю об этом Матросову.

— Подумаем, — обещает Володька и озабоченно морщит лоб.

Утром следующего дня мы видим его с каким-то бородатым дядей, по виду охотником или лесничим. Они стоят на верхней палубе и о чем-то бойко толкуют. «Рыбак рыбака видит издалека», — думаем мы и идем на корму поглазеть на резвящихся дельфинов.

Вечером, когда мы готовимся чем-нибудь заслонить от себя время ужина, вваливается возбужденный Матросов и неожиданно приглашает нас в ресторан.

Стол уже накрыт. Шикарный стол. Не стол, а целая уйма денег, наш недельный запас питания. Глазки у Верочки смеются, и вся она такая праздничная, но ей по-прежнему нас жалко. Да, Верочка тут ни при чем. «Матросов что-то отмочил, как пить дать», — думаю я. Мы садимся за стол, и Матросов выслушивает от каждого из нас пять одинаковых вопросов: «Откуда деньги?», на что отвечает, загадочно, улыбаясь: «Уметь надо…»

Мы больше не мучаем Матросова расспросами, но чувствуем себя не в своей тарелке. И только потом, когда мы воздаем должное Валькиным родителям, Матросову — за находчивость, Верочке — за душевную улыбку и сострадание к нам, все постепенно становится на свои привычные места. Валька порывается петь, Дима травит какую-то очередную свою быль-небылицу, а Матросов говорит вполголоса Верочке:

— Верочка, а Верочка, высаживайся с нами на Курилах, а? Не пожалеешь, честное слово, не пожалеешь…

— Такое скажете… — отвечает Верочка, и видно, что ей жалко Матросова. — Такое скажете, не подумавши…

И только вскользь замечаю я, как неусыпный глаз метра держит под контролем наш стол и нашу официантку. Несколько раз я порываюсь встать и подойти к этому скользкому человеку, так неспроста наблюдающему за нами, и кажется мне, что тогда Верочкиным путам и этому унизительному надзору придет конец и она даже сможет высадиться с нами на Курилах, но всякий раз, когда я порываюсь встать, произносится очередной спич в Валькину честь, и я остаюсь на месте.

На следующий день разыгрался настоящий шторм. Огромные волны с упорной последовательностью обрушивались на стальную коробку парохода, и наш в общем-то немаленький «Балхаш» швыряло, словно жалкую лодчонку. С каждым новым ударом нас основательно встряхивало, а вода каким-то чудом просачивалась через наглухо завинченный иллюминатор и стекала на стол. Встать и двигаться без риска быть тут же сбитым было просто немыслимо. Спать уже давно никто не спал, но подняться тоже не было сил. Я не рисковал отрывать голову от подушки: сразу начинало мутить и к горлу подкатывала противная тошнота. Есть и шевелиться совершенно не хотелось, даже книги были заброшены. Шторм не утихал и весь следующий день. Шли пятые сутки нашего необычного путешествия.

Володька Матросов несколько раз настойчиво пытался поднять наш общий тонус, но, кроме жалких улыбок, ему больше ничего не удавалось выжать из наших побледневших физиономий.

— Это все оттого, что ты нас морил голодом, Матросов, — выдавливал из себя Димка и падал на подушку в изнеможении.

Поразительно, но из всей нашей компании один лишь Володька сохранил способность двигаться и успешно бороться с качкой. Он доставал кипяток, мастерил нам сложные, замысловатые бутерброды и регулярно приносил новости: «Дрейфуем в море. До Курил — еще сутки пути. С кормового трюма сорвало брезент…»

Наутро неожиданно стих ветер. Правда, покачивало по-прежнему: разыгравшееся море никак не могло успокоиться. Мы с горем пополам поднялись на палубу, на свежий воздух. Вокруг, насколько мог видеть глаз, все было в сплошных белых пятнах-барашках. Сквозь густую завесу сизых туч едва пробивалось солнце, холодное и чужое.

Мы собрались к столу. Запасы у нас кончились. Денег не было. Валька грыз сухарь, Димка вспоминал аппетитный вкус биточков «арагви». Наконец появился загадочно исчезнувший куда-то Матросов. Физиономия его почему-то глупо сияла.

— Ну-с, господа путешественнички, прошу облюбовать новую прическу. На предмет ношения. — Он снял фуражку и театрально поклонился. — А-ля Курилы!

Мы едва посмотрели в его сторону. Вместо роскошных волос на голове нашего отчаянного оптимиста торчала коротенькая неровная стрижка. В другое время и при иных обстоятельствах не миновать бы Матросову наших шуточек и издевок, но теперь это не вызвало у нас абсолютно никаких эмоций. Тонус иссяк. Сраженный таким небывалым равнодушием, Володька как-то сразу сник, хотел привычным жестом поправить свою былую шевелюру, но тут же опомнился, отдернул руку и в сердцах произнес:

— Пижоны! Стоило ли из-за ваших кислых рож рисковать приличной прической!

К вечеру пароход ожил. Врубили музыку, вовсю заработали рестораны, в кают-компании объявили танцы.

Мы немного поразмыслили, прикинули силы и возможности и двинулись на танцы. Дорога в кают-компанию вела мимо ресторана первого класса. Боже мой, какие запахи неслись оттуда! Мы с меланхолическим видом благополучно миновали (чего это нам стоило!) эти врата рая, но нас остановил метр.

— Милости просим, товарищи офицеры! — Его угодливая физиономия лоснилась как никогда. Лицемерная образина, он прекрасно, конечно, знал всю непривлекательность нашего положения на сегодняшний день и тем не менее решил поиздеваться.

Но мы сдержали себя. Мы умели держать себя в руках, когда это было необходимо, этого у нас не отнимешь. Мы даже могли любезно улыбнуться этому типу и с равнодушным видом сказать примерно следующее:

— Мы только что прекрасно отобедали у себя в каюте.

— Володькиной прической, — вполголоса добавил Димка, и мы двинулись дальше.

— Но может, вы все-таки зайдете поужинать… — Теперь он уже в открытую смеялся над нами.

Это уже было слишком! Димка осторожно взял метра за черный лацкан и вытащил его в коридор.

— Фатит, фатит, а то как фачу форостиной по фосту, — раздельно произнес Димка в самое удивленное метрово лицо и, понизив голос, добавил! — А девчонку ты оставь в покое. Понял?

— Я вызову, я позову, я ничего… — лепетал покрасневший от натуги метр.

Димка отшвырнул его, и мы продолжили свой путь.

Верочка сидела с нами в кают-компании за шахматным столиком и, всхлипывая, рассказывала, как метр, этот старый лис, постепенно прибирал ее к рукам. Потом Верочка успокоилась и говорила, что он, этот Ярошенко, один-одинешенек, жена его бросила, словом, все то, что и он ей напевал на досуге, и было видно, что она его очень жалеет в этот момент, как жалеет она и Володьку, который поминутно твердит ей о высадке на Курилах. И мне становится вдруг невыносимо душно в кают-компании, за этим столиком, и я ухожу на палубу, на свежий воздух.

Была ночь. Последняя ночь перед нашим прибытием.

Это слово, невесть кем брошенное в гулкую пустоту нашего твиндека, вытолкнуло меня из теплых нар. Ребята были уже на ногах и молча, деловито собирались. Сосредоточенно посапывал Матросов. В иллюминатор сочился слабый, разжиженный свет. Вода монотонно, точно кувалдой, молотила в борт. С каждым таким ударом захлестывало иллюминатор, и делалось совсем темно. Было такое ощущение, что мы откуда-то сорвались и летим прямиком в бездну. На миг я усомнился в реальности происходящего. Мне вдруг представилось, что мы снова в училище и очередная боевая тревога подняла нас среди ночи. Сейчас последует команда «Строиться», и молча, без суеты, мы станем в шеренги, в ряды и уйдем в слякотный, неуютный мрак бездорожья. Будем неудержимо штурмовать «вражескую» оборону, форсировать водные преграды, бежать в противогазе по «зараженной» местности и валиться с ног от усталости во время коротких перекуров. А потом где-нибудь в лесу или в поле на рассвете нас догонит походная кухня. Какое блаженство после трудов ратных лежать где-нибудь в лесочке под кустом и под плоские шуточки штатного остряка-самоучки уплетать за обе щеки свою порцию «кирзы» с тушенкой! Какое это блаженство, братцы!

Гулкий топот бегущих по трапу людей вернул меня к действительности. Стряхнув с себя остатки сна, мы, как мальчишки, наперегонки бросились вслед за всеми на палубу.

В предрассветной дымке медленно и скупо прорезались очертания неведомой, загадочной земли. Чуть заметным голубым абрисом рисовалась ломкая линия гор и перешейков, выделялись геометрически четкие силуэты вулканов, все это как бы парило над темными водами океана, едва высветленного утренним неярким небом. Прошло еще не менее двух часов, прежде чем все мы, стоящие на палубе, смогли воочию увидеть, какая она, эта долгожданная курильская земля.

Мы шли вдоль острова, который на карте был похож на большую черную рыбу. Название его на языке айнов, древних обитателей Курил, означало «лосось». Мои скромные познания Курил ограничивались скупыми сведениями из Большой Советской Энциклопедии, почерпнутыми к тому же буквально накануне отъезда из Москвы, когда я, повинуясь неожиданному бессознательному позыву, раскопал нужные тома и проштудировал все, что там было написано по этому поводу. Тем не менее я не преминул блеснуть перед ребятами своей эрудицией. К моему удивлению, никто из них даже ухом не повел в мою сторону. И такое выражение было на их целомудренных физиономиях, что я прикусил язык и устыдился своих энциклопедических речей. Боже мой, что случилось с нашей шумной, веселой компанией! Куда вдруг подевались Димкины остроты, оптимистические тирады Матросова, Валькины куплеты, веские междометия Стаса? «Куда все это сгинуло? — думал я. — Или у меня просто звуковая галлюцинация?» Весь наш «экипаж», всегда такой общительный и энергичный, тут вдруг как в рот воды набрал. Даже ребята из «оргнабора», которые всю эту неделю наших мытарств демонстрировали полнейшее безразличие ко всему на свете, кроме карт, и то остепенились и приумолкли…

«А может, новые земли так и открывают — без трепа и восторгов? — подумал я. — В тишине. Торжественно и многозначительно…»

Тем временем перед нашим изумленным взором разворачивались новые картины, одна ярче другой. Скалы самой причудливой формы, струи водопадов, будто застывшие белые колонны, изваянные природой, черные лавовые потоки, похожие на окаменевшие реки, живописные распадки с поразительно буйной зеленью и одинокие однобокие деревья на вершинах сопок, словно рваные флаги, придавленные и изуродованные ветрами. И над всем этим — громады вулканов, вознесенные к небу голубые конусы со снежными шапками наверху. Честно говоря, все это сильно напоминало иллюстрацию к фантастике об иных мирах и еще — северные пейзажи Рокуэлла Кента: такой же резкий световой контраст и космическая мощь.

В чем, в чем, а уж в сентиментальности нас, современных двадцатилетних людей, заподозрить трудно. И все-таки без восклицаний здесь не обошлось.

— Сила! — сказал Стас.

— Мощь! — сказал Матросов.

— Чудо! — сказал Димка.

— Мираж! — сказал Тарантович.

— Сказка! — сказал Валька.

И лишь я промолчал.

…Разгрузка началась в полдень.

Как только наш «Балхаш», обогнув отлогий мыс с маяком, встал под его защитой на рейде, а на заднем плане голубой усеченной пирамидой, будто на двух этажах, четко обозначился красавец вулкан Тятя, от берега к нам рванулась целая флотилия разнокалиберных лодок, катеров, самоходных барж и прочих незнакомых глазу плавсредств. Видно, не часто приходят сюда с Большой земли корабли, если нам оказывали такой королевский прием.

Поселок Южный, районный центр и конечный пункт нашего недельного мытарства по морю, впечатления не произвел. Несколько десятков домов, разбросанных по берегу, сиротливо жались к сопке. Маяк, корпуса рыбозавода и сферическая антенна «Орбиты» — вот, пожалуй, и все достопримечательности. Несколько скрашивал картину вулкан — экзотическое творение природы. Мы еще не знали, что пройдет совсем немного времени и этот крохотный, невзрачный поселочек на берегу океана станет для нас и столицей мира, и центром Вселенной, и очагом цивилизации, и бог знает еще чем ни этой не очень-то обитаемой земле. Попасть сюда хотя бы на два-три дня станет нашей голубой мечтой. Но все это будет потом. А пока мы без особого волнения взирали на то, как местная флотилия шла на сближение с нашим «Балхашом». Уже можно было различить лица людей, густо облепивших катера и баржи, и даже прочесть на них веселую решимость достичь вожделенной цели.

Мы вытащили свои нехитрые пожитки на палубу и стали готовиться к выгрузке. Под этот шумок куда-то загадочно исчез Матросов, видно, помчался в ресторан. Он на полном серьезе решил уговорить Верочку списаться на берег здесь, в Южном. Несколько раз мелькало в толпе пассажиров хищное обличье метра Ярошенко, и он недвусмысленно посматривал в нашу сторону. Неожиданно я заметил того бородатого дядю, с которым Матросов таинственно шептался дня три назад, накануне Валькиных именин. Точнее, вовсе не он привлек мое внимание, а чехол желтой кожи из-под ружья на его плече. У меня даже дух захватило от неожиданности. Ружье Матросова и этот его желтый фирменный чехол — подарок отца, их бы я не спутал ни с чем другим, ошибка здесь исключалась. Но я почему-то медлил. Ноги мои точно приросли к палубе. Вместо того чтобы что-нибудь предпринять, я стоял и глазел на этого дядю. Неожиданная догадка развеяла мои сомнения. Так вот откуда у Матросова появились вдруг деньги! Вот о чем они так таинственно шептались тогда с этим дядей, уединяясь на палубе: рыбак рыбака видит издалека… А мы-то, мы-то наивные пижоны! Без угрызений совести взять и промотать за один вечер в ресторане Володькино ружье, батин подарок! Нет, так не годится! Я толкнул в бок стоявшего рядом Стаса. Тот от удивления открыл рот. Пока он переваривал впечатления и пропускал их через свой компьютер, я подошел к бородатому дяде.

— Ничего ружье, — начал я.

— Годится, — ответил дядя.

Бородач с виду был ничего, крепкий еще мужик, да и ростом на полголовы выше меня, как раз под Стаса.

— Вы бы вернули ружье по назначению, — сказал я мирюлюбиво. — Деньги мы отдадим, вы не волнуйтесь.

— Ни к чему, — бросил дядя, не вынимая трубку изо рта.

— Что — ни к чему? — не понял Валька.

Ребята были уже рядом и обступили нас о дядей полукругом.

— Так, ни к чему. — Бородач явно переоценивал свои силы, он даже не смотрел в нашу сторону, будто мы пай-мальчики и забоимся замарать ручки.

— Нет, дядя, так не пойдет, — жестко сказал Валька. — Ружье ты нам все-таки отдай! Дареное оно потому что…

Я чувствовал, ребята уже завелись, и думал сейчас только о том, как бы предотвратить назревавший скандал. Я взял Вальку за руку.

— Ни к чему. Дело сделано. — Бородач явно продолжал испытывать наше терпение. Правда, он почувствовал угрозу в нашем сомкнутом полукруге и повернулся вполоборота, жестко сцепив руки на груди.

— Мы ценим юмор, но не настолько! — веско сказал Стас, выгибая грудь колесом и сжимая увесистые кулаки. — Замашки у тебя, дядя, какие-то, извини, не советские…

В бой вступили силы главного калибра. Дело принимало серьезный оборот.

Матросов появился вовремя. Он кинулся между Стасом и бородачом и оттеснил нас от него на безопасное расстояние. Инцидент был исчерпан. Но ненадолго. Теперь в позу уже встал Валька. Дескать, не нужны ему такие жертвы, могли бы, мол, и без ресторана обойтись, и вообще, он не Золушка, а Матросов не Рокфеллер.

Дав Вальке выговориться сполна, Матросов увлек нас в сторону и, сияя, заговорщицки сообщил: «Она согласна…»

Мы опешили.

— Ты женишься? — наконец выдавил из себя Витенька Тарантович.

— Ты очень догадлив, — заметил Димка.

— При чем тут — женишься? — сказал Матросов. — Просто Верочка согласна списаться с этой посудины и остаться здесь. Вот главное!

Мы ошарашенно молчали. В последнее время судьба расточительно баловала нас сюрпризами. Сначала Олег Петров, теперь вот Матросов. На глазах разваливался наш монолитный, сплоченный коллектив. Наши душевные муки прервал голос старпома, многократно усиленный мегафоном. Начиналась разгрузка. Описывать ее я не стану. Разгрузка как разгрузка. И высадку на берег тоже. Обычная высадка. Только земля под ногами покачивалась, как палуба «Балхаша». А потом мы мчались на перекладных в штаб отряда, подгоняемые стенаниями Матросова, который торопился вернуться на пирс. Формальности отняли совсем немного времени. Мы доложили дежурному по части о своем прибытии, заскочили в финчасть, взяли денежный аванс и устремились в обратный путь. До Южного было километров семь по отливу, но попутный транспорт, как на грех, не попадался. Матросов начал психовать. Мы все успокаивали его как могли.

Наконец нам повезло. Ехал какой-то газик. Мы голоснули, шофер остановился.

— Куда?

— На пирс.

— Порядок.

Уселись кое-как: в машине лежали чьи-то вещи. Димке места не досталось, и он уселся Стасу на колени:

— Эх, в тесноте, но зато обидно!

— Не знаю кому, — буркнул Стас.

Матросов сразу повеселел. Сжимая в руке шесть сотен аванса, наш казначей строил радужные планы:

— Братцы, мы закупим сейчас весь ресторан. Мы закатим такой пир! Мы утрем нос этому Ярошенко. А потом я ему дам чаевые. Хорошо? Нет, лучше так: мы отдаем все деньги Верочке. Пусть устроится, обживется. Верно, мальчики? Себе оставим только на обед. Скромно так, поесть…

— Опять мидий? — не удержался Димка.

— Ладно тебе, — оскорбился Матросов, — не похудеешь.

Шофер наш демонстрировал высший класс езды. Газик на предельной скорости мчался по укатанному морем песчаному отливу, ловко ускользая от настигавших его волн и вновь азартно устремляясь за ними вниз, к самой кромке воды.

— Сальто-мортале, смертельный номер! — прокомментировал очередной такой пируэт Валька.

— Курильский асфальт, — спокойно резюмировал шофер.

Когда мы подлетели к поселку и выскочили из машины, «Балхаша» на рейде уже не было. Лишь дымный след медленно таял над бухтой. Вслед за Матросовым мы бросились к пирсам. На грузовом вовсю кипела работа, пассажирский же почти опустел. Последние прибывшие пароходом пассажиры покидали его. Нашей Верочки среди них не было…

Пройдет год. Матросов будет возвращаться из Владика[2] с окружных стрелковых соревнований. Мы с ним случайно встретимся здесь, в Южном, и он мне скажет: «Да, чуть не забыл. Ты Верочку помнишь? Так вот, захожу как-то в «Золотой Рог» поужинать, смотрю — она, официанткой. Узнала меня, конечно. Глаза прячет, неловко ей… — И после паузы: — А метром там, между прочим, наш старый знакомый — Ярошенко».

Мальчишка лет десяти стоит перед нами и растерянно мнет в руках свою шапку. А мы, шестеро здоровенных дядей, недоуменно переглядываемся и смотрим на его босые ноги. В октябре босиком? Да, чудеса!

Наконец мальчишка, видимо, смекает, в чем дело, ковыряет ногой песок и снисходительно прощает нам нашу наивность:

— Это же Горячий пляж. Вы что, первый день на Курилах?

Он прав, так оно и есть — первый. Мы признаемся в этом.

— А?! — Мальчишка с интересом рассматривает нас. Особенно его привлекают золотые лейтенантские погоны.

Витенька Тарантович между тем ощупывает рукой песок под ногами и не может скрыть наивного удивления:

— Братцы, в самом деле горячий!

Несколько часов назад, когда мы примчались сюда прямо, как говорится, с корабля на бал, а точнее, за авансом, подгоняемые Матросовым и страстным желанием вырвать Верочку из грязных лап Ярошенко, нам было, конечно, не до пейзажа. А потому только теперь, мало-помалу придя в себя и успокоившись (к Матросову это не относится), мы с удивлением замечаем, что пляж действительно горячий, что из земли вокруг струится легкий белый пар и что здесь теплее, чем, скажем, на пирсе или в поселке, и что запах в этом месте какой-то специфический, с кислинкой. Словом, в нас пробуждается прежний вкус к жизни (к Матросову опять же это не относится).

А наш новый знакомый, которого зовут Коля, похоже, рад дремучей непросвещенности взрослых дядей. На правах аборигена, к тому же закончившего три класса начальной школы, он продолжает будоражить наше воображение:

— Видите трубочки на крышах домов и дымок над ними? Это — паровое отопление. А это, — продолжает он взахлеб, указывая на большое, аккуратно рубленное строение, — наша баня. Работает, между прочим, круглые сутки без перерыва. И бесплатно. Потому что топлива никакого не надо. Гейзеры. — Последнее слово он произносит с гордостью, как будто гейзеры — это его изобретение.

Мы молча киваем Коле-аборигену, славному мальчугану, а он продолжает, не давая нам опомниться:

— Хотите искупаться? — И, заметив нашу нерешительность, быстро добавляет: — Нет, не в бане. Это неинтересно. В настоящей серной ванне — хотите?

И вот мы уже покорно следуем за нашим добровольным экскурсоводом. Через весь поселок. Молча, без обычных шуток. Предупредительно так уступаем друг другу дорогу, предлагаем услуги: «Вова, давай понесу плащ-накидку», «Дима, закури «Ароматных»…». Вообще ведем мы себя поразительно покладисто, как пай-мальчики, которых водят за ручку по музею. Что-то непонятное происходит с нами. Даже глаза друг от друга отводим.

И вдруг сквозь монотонный шум прибоя и крик чаек я отчетливо начинаю слышать, как пронзительной нотой звенит в каждом из нас грусть. Грусть близкого и неотвратимого расставания. Еще вчера нам казалось, что это будет не скоро. А может, мы просто не хотели думать об этом? Мы привыкли быть вместе, нам было хорошо, и этого было довольно. И вот теперь все круто менялось в нашей жизни. Особенно остро мы это почувствовали после разговора с батей — начальником пограничного отряда.

Встретили нас в штабе радушно, жали руки, поздравляли с прибытием, спрашивали, из какого мы училища. Ходовой шуткой сделался наш первый блицвизит в финчасть за авансом. Правда, нам тут же намекнули, что в этом мы не оригинальны, многие так начинали. А потом был тот самый разговор, после которого мы поняли, что наша жизнь начинается с новой спирали, если говорить языком диалектики. Что касается самого бати, то он нам как-то сразу показался. Совсем еще молодой майор, энергичный, уверенный в себе, с внешностью и манерами профессионального военного, которого иначе как в форме и представить себе трудно, он производил впечатление человека знающего и строгого, но не педанта. И звали его, разумеется, Василием Ивановичем, что тоже нас нисколько не удивило.

Словом, батя нам безоговорочно понравился. Впрочем, это уже чисто штатский разговор. Командиру не обязательно нравиться своим подчиненным, он должен знать дело и быть справедливым, а уж потом лирика и все остальное. По крайней мере, мы так считали. Батя, чувствовалось, дело знал. С остальным у него, видно, тоже все было в полном порядке. Во всяком случае, это чувствовалось потому, как он говорил и держался с нами. Строгости лишней на себя не напускал, трудностями не пугал, но и молочных рек с кисельными берегами не обещал. Ясно и четко дал понять, что мы, молодые, его надежда и опора и что он крепко на нас рассчитывает. Мы, со своей стороны, тоже дали понять, что в грязь лицом не ударим, не посрамим родное училище и пограничное звание. После этого начальник штаба объявил приказ о нашем назначении. Я оставался здесь, на этом острове, Стас Прокофьев и Витя Тарантович отбывали на соседний, Володе Матросову одному предстояло высадиться еще дальше, а Вале Альзобе и Диме Новикову достался самый северный остров. Словом, почти как в песне поется: «На запад поедет один из вас, на Дальний Восток другой…» Мы вышли из штаба, спустились к берегу океана и только тут поняли, что нам осталось быть вместе считанные часы…

— Ну вот и пришли, — говорит нам «экскурсовод», и мы останавливаемся на берегу странной черной реки, бросающей свой застывший поток прямо в океан. Сотни лет назад, извергаясь, вулкан излил из своего огнедышащего чрева поток раскаленной лавы. Остыв, она превратилась в каменную реку, сочащуюся кое-где горячими ключами. Яростно грохочет о прибрежные скалы прибой, фонтаны брызг высоко взлетают над берегом. Пахнет сыростью, водорослями и сероводородом.

— Эх, не повезло! Прилив! — вздыхает Коля. — Придется подождать малость.

Сидим, ждем. Молча курим. Постепенно волна слабеет, шум глохнет, и вода нехотя отступает от берега, обнажая неровное русло черной реки. Из расселин в камнях начинает сочиться белый пар, сильнее пахнет серой. Наконец обозначились и сами ванны — овальные впадины под тонким слоем прилива. Камни над ними почти оранжевого цвета, словно обожженные на сильном огне. Зрелище впечатляющее. Именно так, наверно, выглядит чистилище…

Совершив ритуальное омовение в серных ваннах Горячего пляжа, мы возвращаемся в поселок.

Время к ужину. Небо немного очистилось от хмари и посветлело. На горизонте обозначилась ярко-оранжевая полоска заката. Над одноэтажными деревянными домишками призывно струятся дымы. От Горячего пляжа к жилью дружно потянулись женщины с кастрюльками в руках. Плывут мимо нас аппетитные запахи снеди, будоража и без того изголодавшиеся за семь дней пути наши желудки. Женщины приветливо улыбаются на наше обходительное «здрасте» и торжественно проплывают мимо. Некоторые оглядываются. Как же интересно — сразу столько новеньких в поселке!

Коля-гид робко жмется к нам и прячется за наши спины. Солнце на его безоблачном горизонте вдруг померкло.

— Николай, а Николай! — окликают его. — А уроки?..

— Ма, я тут товарищам новеньким офицерам чудеса показывал, — объясняет Коля.

— Ступай домой! Теперь я тебе чудеса стану показывать. Ишь, моду взял — целыми днями шляться!

Мы участливо смотрим Коле вслед. Сердобольный Витя заклинает молодую мать:

— Вы его не очень ругайте. Он — хороший!

— Да, хороший, покуда спит…

В гостинице нас никто не ждет. За исключением одноглазого кота, которого Димка тут же наградил прозвищем Бен-Гурион. Ужин, разумеется, нам тоже никто не приносит. Прелести холостяцкой жизни налицо. Как тут не позавидуешь Олегу Петрову! Тянем спички — бежать в магазин выпадает Вите Тарантовичу. По части жребия он у нас шестерка, из «рабства» не вылезает. Минут через двадцать он является основательно загруженный консервами — тушенка, рыба, компоты, даже ананас в собственном соку. В придачу каждому — по коробке конфет «Садко».

— Детишкам на молочишко, — шутит Димка.

— Да, детишкам, — серьезным тоном парирует наш кормилец. — А то приедешь на заставу с пустыми руками, а тебе какой-нибудь карапуз возьмет и скажет: «Дядя — бяка!» Так и начнешь свою карьеру с плохой характеристики.

Мы молча переглядываемся: крыть нечем, копнул глубоко. Он у нас такой, Витя Тарантович, предусмотрительный. Я бы лично ни за что не догадался.

Трапезничаем мы, как всегда, весело. Острим, подначиваем козла отпущения. Сегодня дежурным козлом у нас опять же Витя. Но на всем этом нашем веселье уже лежит печать разлуки, и я это очень остро чувствую. Остальные тоже чувствуют. Вижу по глазам, да и сам их отвожу в сторону при каждом удобном случае.

Валька берет в руки свою подружку-гитару и трогает струну. Она издает протяжный печальный звук, от которого вдруг першит в горле. Веселью нашему приходит конец. Сидим как в воду опущенные. Не могу смотреть на Вальку. Что-то творится с нашим менестрелем.

— Ну что мы как в церкви? — говорит Матросов наигранно бодрым тоном. — Хороним кого? А ну, Валя, рвани там про обезьян!

Есть в нашем репертуаре такая бестолковая песенка на все случаи жизни: «Там, где обезьяны кушают бананы, где на краю света племя «ням» живет…»

— Не надо, Вова, это серьезно, — тихо сказал Валька. — Ребята, поймите, это ведь так серьезно — наша разлука. Вот мы тут все вместе, и нам все нипочем… Я не представляю, как мы будем врозь. Не представляю…

— Ну мы же в одном отряде! — сказал Витенька Тарантович. — Это здорово! Мы будем видеться. Нас скоро вызовут на сборы…

— А годика через два отпустят в очередной отпуск, — вставил Димка. — Как поется в популярной песне: «…и до грядущего подать рукой».

— Братцы, спуститесь-ка на грешную землю, — призывает Стас. — Ничего особенного не происходит. Просто чудес на свете не бывает. Их нет, и точка. Для каждого в жизни наступает момент, когда надо начинать жить и мыслить самостоятельно. Считайте, что наше время пришло, и тогда все станет на свои места.

Стас, как всегда, прав. Самый серьезный и самый рассудительный человек среди нас. Оказывается, все так просто и понятно, стоит только спуститься с небес. Стас, ты мудр, как Минерва!

А все-таки обидно, что чудес на свете нет.

— Вы на заставу Рогозного? Тогда мигом на пирс — там ваш начальник загружает продовольствие. Шхуна скоро отходит. Спешите, лейтенант! В другой раз такого комфорта не будет. — Замначштаба пожимает мне руку и загадочно улыбается. — Считайте, что вам крупно повезло. Ваша застава хотя и на этом острове, но для нас как обратная сторона Луны…

На скоростях я прощаюсь с ребятами, гордый оттого, что первым отбываю к месту службы, прыгаю на ходу в попутную машину и мчусь в Южный на пирс.

Вечер. Сыплет бус — противный такой, мелкий дождичек. Пирс теряется в сумеречной хляби, точно в тумане. Ни бухты, ни поселка рассмотреть невозможно. Море угадывается лишь по ударам волн в сваи пирса и равномерному вдоху-выдоху, сопровождающему каждый такой удар. Дождь просачивается во все поры плащ-накидки, обволакивает тело сыростью. Уже битый час я торчу здесь в ожидании погрузки. Но не видно ни обещанного замначштаба транспорта, ни самого груза, вообще ничего не видно. Только голый пирс да неизвестно что охраняющий часовой. Все попытки наладить с ним контакт ни к чему не привели: устав караульной службы часовой знает туго.

Стемнело. Со стороны поселка и рыбозавода пробивается слабый, разжиженный свет, где-то неподалеку играет музыка. Наверно, в местном клубе «крутят» танцы.

Одиноко и неуютно. Чувствую себя прескверно. Не при деле. Точно рекламный манекен с витрины столичного военторга, выставленный за ненадобностью под дождь. Нелепей картинки не придумаешь! Нет, совсем не так я представлял свое вступление в должность.

Сплюнув с досады, отхожу к краю скользкого дощатого настила, покореженного колесами и траками, и, отвернувшись от часового, закуриваю. В душе закипает обида.

Сколько проходит времени, не знаю. Вдруг за спиной слышу шаги, и чей-то простуженный голос спрашивает закурить. Оборачиваюсь — передо мной незнакомый офицер невысокого роста, но шире меня в плечах и плотнее. Из-за плохой видимости лица рассмотреть не удается.

— Ого! «Ароматные»! С материка! — уважительно говорит незнакомец, аппетитно затягиваясь сигаретой. — Погодка, а? Черт бы ее побрал! А еще субтропики… Ждем?

— Ждем, — отвечаю с неохотой.

— Кого? — не унимается незнакомец.

— Да тут… капитана одного. Загулял, видно, в поселке. — «Ну и настырный малый, — думаю себе, — катился бы своей дорогой. И так на душе муторно…»

Незнакомец неожиданно умолкает. Потом после паузы говорит:

— Извините, тот капитан, который «загулял в поселке», это я.

Наступает моя очередь сконфуженно помолчать.

— Ну что ж, будем знакомы, — дружелюбно говорит он, будто ничего и не случилось. — Рогозный Николай Павлович. — И первый протягивает руку.

Ох и работнули мы в тот вечер! Никогда в жизни я не трудился с таким азартом и охотой. А бус, туман, промозглый колючий ветер — все эти мелочи бытия мы просто не замечали.

Мой начальник оказался общительным, свойским малым, к тому же человеком дела. Не успел он появиться на пирсе, как сюда невесть откуда сквозь дождь и туман потянулись машины, груженные всякой всячиной — картошкой, кирпичом, стеклом, соляром, — а со стороны бухты неслышно вынырнула и стала швартоваться у стенки какая-то посудина, видно, та самая шхуна, которую в штабе называли счастливой оказией. И все вокруг вдруг ожило, задвигалось, заспорилось, подчиненное твердой воле Рогозного, хотя тот и не руководил в обычном понимании, а, сбросив с себя плащ-накидку и портупею, сам вкалывал наравне со всеми. Лихо взметнув на плечи мешок с картошкой, он азартно выкладывал:

— Понимаешь, провозился я тут с «Черчиллем», мать его за ногу! Еле выбил. Зам по тылу ни в какую: не дам, говорит, и точка. Пирса у тебя на заставе нет, а на понтоне утопишь. А это тебе не игрушка, а дизель — больших денег стоит. Я тогда к бате: без «Черчилля», говорю, из отряда не уеду, хоть под арест меня сажайте. На заставе обещал — с каким лицом появлюсь? И вообще, до каких пор без электричества сидеть, товарищ майор, седьмой десяток Советской власти. В общем, языком плаката стал говорить. А что делать? А батя в ответ: «Хитрец ты, Рогозный, ну а если утопишь движок, «Черчилля» этого?» Что ж, товарищ майор, отвечаю ему, буду платить из своего кармана, поработаю маленько на электрификацию всей страны. Батя смеется: «Ладно, уговорил. Только просьба у меня к тебе, Рогозный, уезжай-ка ты побыстрей отсюда, а то весь отряд у меня растащишь…»

— Ага, вот как раз его, голубчика, и везут, — оживился капитан, разглядев в плотных сумерках пару слабо светящихся фар. — Отличный, скажу я тебе, этот дизель — «Черчилль»! Сто лошадок, а работает, мерзавец, как часы. — И он, радуясь, точно дитя, бросился навстречу машине, которая уже въезжала на пирс с драгоценным грузом…

Погрузка продолжалась почти всю ночь, и я чувствовал, как что-то во мне ломается, делится, и за той неведомой чертой, которая вот-вот исчезнет, канет в прошлое и наша беззаботная курсантская жизнь, и красивые праздничные парады, и увольнения в город, и вечера в пединституте, а останется со мной этот напористый капитан, пирс, бус, стосильный «Черчилль», 1000 литров солярки, 500 килограммов картошки, стекло, кирпич, гвозди и прочая мелочь, которая сейчас позарез нужна моей заставе. Словом, вся та романтика, которой мы вдоволь нашпигованы в двадцать лет, неожиданно для меня самого трансформировалась в эту обыкновенную, рядовую по своей сути ночную погрузку. Обыкновенную для всех остальных, для меня же исполненную наивысшего смысла. Я словно бы заново узнавал себя: что я за человек, что я люблю и что ненавижу, добрый я или злой, что я могу и чего не умею. Правда, еще довольно смутно, но я уже понимал: это и есть моя новая жизнь, то, о чем часа три назад говорил Стас.

Мы вошли с Рогозным в азарт, легко ворочали тяжелые ящики, мешки и прочую бочкотару, будто старались показать друг другу товар лицом. Нас захватил какой-то необъяснимый порыв энергии и энтузиазма. Нам было легко, весело и хорошо. Мы громко переговаривались и еще громче хохотали, тревожа ночной безлюдный пирс и редких прохожих на берегу.

— Ты женат? — кричал мне Рогозный, увлекая к шхуне ящик с гвоздями.

— Что я тебе плохого сделал? — еще громче кричал я в ответ.

— Ха-ха, молодец! Люблю таких!

Потом мы сели перекурить, и Рогозный признался в своих опасениях. Без всякой рисовки, просто и очень откровенно.

— Когда батя сказал, что заместителя дает — молодого, только из училища, — обрадовался я. Наконец, думаю, повезло, а то все один да один — как белка в колесе крутишься. А потом вдруг боязно стало. Думаю, встанет мой зам в сторонке, форму новенькую одернет, фуражечку поправит, чтобы, значит, кокарда на одной линии с носом была, ручки в карманы и будет себе спокойненько так глазеть на погрузку. Каков пример для подчиненных! Сразу конец всей репутации. А ты — молодец! Вкалываешь за милую душу — не угонишься! Поговорить — одно удовольствие: подкован на все четыре. По-моему, сработаемся. А? За форму не переживай. Женька постирает. Жена моя.

В полдень мы проходим пролив Екатерины. Без курьеза здесь не обходится. Правда, отделываюсь я легким испугом. Но швыряло и трепало наше суденышко (без преувеличения) как щепку. И это в штилевую погоду! Оказалось, что вся эта свистопляска — обычное для курильских проливов явление — сулои. Проще говоря, толчея и завихрение воды, океан в вечном единоборстве спорит с морем. Но выяснилось все это потом, а поначалу было вовсе не до шуток. Особенно мне, еще не бывавшему в таких переделках. На палубе просто сшибало с ног, а в кубрике я с непривычки изрядно приложился лбом о переборку. «Конец света, — думаю, — напоролись на камни!»

Наш доблестный командир Леня Петров (однофамилец нашего Олега) долго хохотал потом: «Вот и облобызала тебя, лейтенант, Катерина на предмет знакомства…» Леня Петров хороший человек, но так зло я бы не шутил, от этого поцелуя у меня даже в глазах потемнело.

В проливе на самом мысу стоит маяк. Рядом с маяком — крохотный домишко. На одну семью, самое большее — на две. И вокруг на многие километры, кроме дикой мрачной природы и бушующего океана, нет ничего живого. Этот маяк — последний обитаемый клочок земли на пути к нашей заставе. И единственный в радиусе полусотни миль. Так, по крайней мере, говорил мне накануне Рогозный.

Я уже привык к тому, что по мере моего продвижения к месту назначения стремительно, по убывающей, менялись масштабы населенных пунктов и, наоборот, в обратной последовательности — мое представление о них. Кто знает, не займет ли со временем этот маяк достойное место в ряду прочих «столиц мира»?

После болтанки в проливе мы оказались в спокойных охотских водах. И словно бы попали в другой мир. Стояла такая тишина, что слышно было, как жирные топорки плюхались в воду метров за двадцать от нашего «фрегата». Очередная смена декораций. Охотское побережье, в отличие от Тихоокеанского, более возвышенное и, пожалуй, более мрачное. Скалы нависают над морем исполинскими глыбами. У берега, подобно нацеленным в небо гигантским перстам, торчат кекуры, или, как называют их здесь, чертовы пальцы, — одинокие остроконечные скалы из черного базальта. Бухт почти нет, береговая линия изрезана слабо, и оттого сам берег кажется сплошным монолитом. Словом, природа поработала здесь масштабно. Чтобы достойно завершить начатую картину, она ко всему еще взгромоздила над всем этим вулканы. Представляю, как смотримся мы со своей посудиной с вершин этих заоблачных гигантов. Лилипуты в стране Гулливерии…

Я часто думал потом, почему Курилы производят в первый раз такое ошеломляющее впечатление. Конечно, все это необычно. Экзотика. Но еще и контрасты, некий географический обман. Возьмите любую карту мира и попытайтесь отыскать на ней Курильские острова. В лучшем случае это — крохотные крапинки суши, не больше булавочной головки. А наяву перед вами — вдруг такая махина! Космос! Вы буквально теряетесь в этом мире.

Пока я предавался праздным размышлениям, мой начальник развил бурную деятельность. Краем глаза я вижу, как двое прикомандированных пограничников и матрос начинают сортировать на палубе наш груз. Наконец до меня доходит, в чем тут дело. Я срываюсь с места и бегу на мостик. От одной только мысли, что меня могут опередить, мне делается страшно, как будто от этого зависит вся моя дальнейшая судьба. Дело тут не в суеверии, убеждаю я себя, но я должен первым увидеть ее. Потому что все первое для человека всегда очень важно и памятно. Первое — это на всю жизнь, что бы потом с ним ни происходило. «Тебя ж, как первую любовь, поэта сердце не забудет!..» А может: «…России сердце не забудет!..» Что-то вдруг все перепуталось в моей голове…

Леня Петров без лишних слов протягивает мне свой бинокль. Старый морской волк, он чувствует мое состояние.

— Да ты не волнуйся. Будем подходить, я тебе просигналю.

Я ничего не отвечаю Петрову и даже, кажется, не благодарю его. Просто с запоздалым раскаянием думаю: «И такого человека я мог так зло обидеть!..»

Застава открывается передо мной вся сразу, как только мы огибаем мыс под названием «Шпиль». Я вижу маленькую удобную бухту, распадок, зажатый двумя поросшими лесом сопками, речушку и несколько приземистых неказистых строений. Еще — красный флаг на мачте и маленькую группку людей на берегу, дружно размахивающих руками. Отрываю от глаз бинокль. Этот моментальный снимок остается мне на память. Может быть, на всю жизнь.

Начинаем разгрузку. С первым понтоном уходит Рогозный, чтобы организовать на берегу прием «Черчилля».

— Останешься здесь, — говорит он мне. — Пойдешь последним понтоном.

Я молча киваю. Что это меня все сегодня опекают? Неужели он думает, что, если утопит «Черчилля», мое дело сторона? Но я не спорю. Приказ начальника.

Делаем пару удачных пробных ходок и грузим дизель. Понтон заметно оседает. Его борта едва возвышаются над водой. Хорошо еще, что море спокойное. Затаив дыхание, следим — и мы, и там, на берегу, — как четверо матросов в оранжевых спасательных жилетах осторожно выгребают против небольшой боковой волны. Все идет нормально, но вдруг у самого берега заминка — отхлынувший накат разворачивает понтон бортом и грозит захлестнуть. Но все обходится. Вовремя летит с понтона на берег конец, еще несколько томительных, напряженных минут, и вот уже дружными усилиями «Черчилля» под крики «ура» выволакивают на берег. В бинокль я вижу, как несколько человек исполняют вокруг дизеля нечто вроде ритуального танца племени папуасов. Там неподдельное веселье. Да зальет электрический свет эти дикие берега!

Еще несколько ходок к берегу, и мы чиним понтон. Три секции, как говорится, в лоскуты!

Погода заметно портится. С моря начинает дуть ветерок. С волн срываются белые барашки. Чайки с гомоном носятся над самой водой. Петров озабоченно морщит лоб, попыхивая в рыжие усы коротенькой шкиперской трубочкой.

— Быстрей, ребята! Навались! — поторапливает он матросов и сам за милую душу ворочает тяжеленные ящики. — А ты, лейтенант, не марал бы уж форму. Мы как-нибудь сами.

«Вот оно, возмездие», — думаю я и еще рьянее включаюсь в работу.

«Учти, каплей Леня Петров — личность непростая. По нашим курильским меркам — даже легендарная», — предупредил меня Рогозный, когда знакомил с нашим командиром. И оказался прав. «Легендарная личность» действительно меня поразила. Это был небольшого роста, невзрачный на вид человек в видавшем виды кителе и таких же замызганных брюках, небрежно заправленных в нечищенные кирзовые сапоги.

Пират был совершенно рыжий, настолько, насколько мог быть рыжим человек, то есть абсолютно: волосы, лицо, кожа, даже ворот свитера, выпущенный поверх кителя. Не скажу, что я был в восторге от его внешнего вида. Я считаю, что офицер при всех обстоятельствах должен быть на уровне. Но мне понравилось, как он держится. Да и команда, чувствовалось, его боготворила. И это несколько скрасило первое впечатление. Потом мы обедали в кают-компании, и я бросил ту «сакраментальную» фразу, из-за которой все и началось. Откупорив бутылочку ликера «Вана Таллин», каким-то чудом оказавшегося на этой посудине, Петров, помню, сказал: «Лейтенант, я тоже приехал сюда из училища, таким же бравым и блестящим, как и вы, и меня тоже поначалу угнетали мои нечищенные сапоги и намокшее новое обмундирование. Но потом, со временем, я понял, что жизнь офицера состоит не из одних только парадов и праздников, но из будней, полных труда, грязи и пота. Да-да, грязи и пота тоже, хотя это и режет ваш слух».

«По этой причине вы и перестали следить за собой? Да?» — вырвалось у меня. Петров ничего не ответил, но речь свою прервал и ликер пить не стал, а через минуту его вызвали на мостик, и он, извинившись, ушел. Компания наша расстроилась, обед тоже.

«Напрасно ты так, — сказал мне Рогозный, когда мы остались одни. — Если ты думаешь, что он только картошку развозит по заставам и всякие там гвозди, то крепко ошибаешься. Он еще и нарушителей задерживает. Да-да, не смотри на меня так. У него пять боевых задержаний. А сколько людей обязаны ему жизнью! А ты спроси, сколько у него крестников здесь, на Курилах! Никогда не суди строго о человеке, которого не знаешь. О Петрове — тем более…»

Так бы и таскать мне на себе груз этой вины до следующей нашей встречи с Петровым, но в проливе совершенно неожиданно произошло наше примирение. И первый шаг сделал сам Петров. Чтобы как-то скрасить мое казусное положение, он и пошутил насчет поцелуя Екатерины. А я усвоил в этот день вторую важную для себя истину: будь великодушным.

Я ухожу последним понтоном. Сумерки скрыли очертания бухты. Вязко трется о борт волна. На берегу полыхает костер — единственный ориентир, и в его желтом свете я вижу мельтешение людей. Нас ждут. Море разбушевалось не на шутку. Наш искалеченный, бесформенный понтон извивается под нами, как живое существо, к тому же черпает через борт воду. Сижу на каких-то ящиках. Справа — бесценный груз — стекло, слева — мои чемоданы, ноги упираются опять же в ящик с гвоздями. Тут же кирпич, цемент и все остальное, что не успели переправить на берег; в общем, под завязку. Медленно, очень медленно растет в размерах пламя костра. Чем ближе к берегу — крупнее и напористее волна. Слышно, как грохочет о скалы накат. Удастся ли причалить? Становится как-то не по себе. Чтобы не быть сторонним наблюдателем, отламываю от ящика доску и тоже начинаю грести — все же какая-то помощь выбившимся из сил матросам. До берега остается всего метров двадцать — двадцать пять, но дальше мы не можем продвинуться ни на шаг. Мощный накат, отхлынув от берега, раз за разом отбрасывает нас от этой роковой черты. Вода заливает понтон, мы мокрые до последней нитки, но, странное дело, я совершенно не чувствую холода. Силы наши на исходе. Самое удивительное, что в такой обстановке у меня еще хватает юмора посмотреть на себя со стороны: «Бравый молодой лейтенант при полном параде на борту славного «Кон-Тики» прибывает под звуки тамтама к туземцам острова Пасхи…» Это последнее, о чем я успел подумать.

Огромная волна, стеной вспучившись перед нами, накрыла наш понтон. Не знаю почему (скорее — инстинктивно), но в последнее мгновение я мертвой хваткой вцепился в ручку своего чемодана. Рогозный часто потом подтрунивал, что меня, дескать, так и вытащили из воды — с чемоданом в руках. Ни за что не хотел разжать пальцы. Словом, все обошлось. Спасли даже дефицитные гвозди и кирпич. Но об этом я узнал гораздо позже. А тогда был провал — сплошное темное пятно в памяти…

Очнулся я в канцелярии. На столе горела свеча. В углу потрескивала дровами печь, и по потолку метались веселые сполохи. Было тепло. Прямо передо мной над низкой спинкой кровати мигал зеленый глазок индикатора. Мой капитан (да-да, я не обознался, это был Рогозный) играл в шахматы с незнакомым офицером. Как же он был сосредоточен! А часы выстукивали где-то под потолком, и не было сил поднять голову — так томно и грустно пел бас в ящике батарейного приемника. «А я мог погибнуть, просто утонуть вместе со стеклом», — подумал я, и мне стало очень себя жалко. И вдруг я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. И увидел, что от порога кто-то в упор меня разглядывает. Это была маленькая девочка лет четырех — в зеленом коротком пальтишке и такой же зеленой шапочке. В руках она крепко сжимала коробку конфет «Садко», изрядно подмоченную морской водой. «Как это хорошо, что Тарантович догадался купить конфет», — подумал я и улыбнулся ей. Она тоже улыбнулась и сказала:

— Я — Марина. Почему ты спишь?..

Ночь. Темень — хоть глаз коли. Ветер шуршит сухими стеблями. Кряхтит и стонет, как живое существо, искалеченное бурей дерево. Жутко. Мороз по коже… Бамбук, как ощетинившийся еж, распушил колкие свои упругие стебли и, кажется, перекрыл все пути. Тропы не видно. Продвигаемся почти на ощупь. С трудом различаю впереди своего младшего наряда — ефрейтора Шарамка. Шарамок — детина под два метра, косая сажень в плечах, но как ловко ввинчивается в бамбуковые заросли — диву даешься! К тому же бесшумно, как крот. Вот что значит навык, тренировка! У меня так не получается, несмотря на все мои старания. Никак не привыкну к этим бамбуковым тропам. Кажется, шума я создаю больше, чем наш движок «Черчилль», который мы вчера торжественно запустили. К тому же, как тяжелую ношу, я тащу за собой ощущение тревоги. Чье-то незримое присутствие сторожит каждый мой шаг. Вот уже полчаса я не могу избавиться от этой галлюцинации. Решаю себя проверить. Останавливаюсь, замираю, прислушиваюсь. Тот, невидимый, тоже останавливается и тоже замирает. Начинаю двигаться — он двигается тоже. Нет, не по тропе, идет прямо по бамбуку параллельным курсом и ни на шаг не отстает. Он в точности повторяет все мои движения. Невероятно! Теряюсь в догадках: явь это или дурной сон? Если явь, то почему ничего не слышит Шарамок? Наконец я не выдерживаю. Сигналю Шарамку «Стоп», подзываю к себе и спрашиваю:

— Слышите что-нибудь, ефрейтор?

— Никак нет, товарищ лейтенант. Все спокойно.

«Странно, — думаю я, — что это со мной происходит? Неужели трушу?» Даже как-то совестно перед подчиненным…

Только двинулись дальше — снова шум. Теперь уже очень явственно — треск бамбука под чьим-то грузным телом и какие-то вздохи.

— Ну вот, — говорю я Шарамку. — Теперь слышите?

Тот прислушивается.

— Так это же мишка! — улыбается он. — Обыкновенный медведь…

Дальше идем втроем: мы с Шарамком по тропе, медведь — рядом, по бамбучнику. Третий в составе нашего пограничного наряда. Я успокоился. Даже любопытно как-то: чем все это кончится? Минут двадцать мы с мишкой несем охрану границы. Потом шум грузных медвежьих шагов удаляется и вскоре затихает совсем. «Умаялся, видно. Не его это работа — границу охранять. Пошел себе досыпать», — думаю и… неожиданно с размаху натыкаюсь на спину Шарамка, точно на каменную стену; тот даже не пошатнулся.

— В чем дело? — спрашиваю.

— Медведь.

Присматриваюсь. На фоне чуть посеревшего неба впереди на тропе внушительных размеров силуэт. Большой медведь!

— Ну и что теперь? — спрашиваю у Шарамка.

— Обычное дело. Загорать. Кто кого пересидит.

Минут десять ждем. Медведь ни с места! Смотрю на светящиеся стрелки часов. Скоро оттуда навстречу нам должен пройти пограничный наряд. Надо что-то делать.

— Давайте пугнем его, Шарамок, — предлагаю своему младшему.

— Может, на котлеты, товарищ лейтенант? — делает тот встречное предложение.

— Отставить! — Вот публика! С такой не соскучишься. — Дайте ракетницу.

На ощупь, по пупырышкам на торце гильзы, отыскиваю белую ракету и загоняю в патронник. Поднимаю ракетницу, но стрелять не стреляю. Это не выход. Так мы обнаружим себя. Ненужная демаскировка.

— Послушайте, Шарамок, говорят, медведь труслив по натуре…

— Говорят, — улыбается Шарамок, еще не зная, куда я клоню.

— Дайте-ка мне автомат, — говорю Шарамку, а сам протягиваю ему ракетницу.

Рожок на месте. Патрон — в патронник. Предохранитель. Так, порядок. Самые трудные — первые два шага…

— Товарищ лейтенант, может, не надо…

Я улавливаю в голосе Шарамка тревожные нотки, и это еще больше меня раззадоривает. Ничего, пусть видит, что командир его не размазня. «Нужна нам отвага для первого шага… — Странное дело, когда волнуюсь, в голову обязательно лезут всякие стихи. — Для первого шага нужна нам отвага. А кто упадет, но рискнет на второй, тот дважды герой…»

Десять метров, восемь, пять… Этот темный силуэт на тропе вырастает до устрашающих размеров. У меня холодеют руки. Автомата совсем не чувствую, как будто держу наперевес полено. «А кто упадет, но рискнет на второй…» Я рискую. И вдруг сзади, из-за моей спины, с шипением уходит в небо белая ракета. Ослепленный, я ничего не вижу. Когда же наконец глаза снова привыкают к темноте, медведя на тропе уже нет. След простыл…

Утро. Возвращаемся с границы. Сапоги белые от росы. Вокруг тоже белым-бело, куда ни кинь взгляд. Туман. В распадке молочная река плывет от моря вверх вопреки всякому смыслу и законам физики. И посреди этой реки, как одинокий корабль в безбрежной мгле, — наша застава, наш «Казбек»…

Никогда бы не подумал, что один только вид обыкновенного рубленого дома способен всколыхнуть во мне столько всяких хороших чувств. Мне искренне жаль тех людей, кто ни разу в жизни так и не испытает этого удивительного ощущения умиротворенности и блаженства, когда после трудной, бессонной ночи ты видишь свою заставу — свой дом, где ждет тебя горячий завтрак, чистая постель и, главное, честно заслуженный отдых как награда за все твои волнения и труды… Скажете — примитивно, лишено высокого смысла? Тогда попробуйте сами. Это у моего деда есть такая расхожая шутка, а может, и не шутка вовсе. На вопрос, трудно ли тридцать пять лет отслужить в армии, он, в прошлом кадровый военный, неизменно отвечает: «Пустяки! Попробуйте сами…» Только здесь, на Курилах, я, кажется, начинаю постигать истинный смысл этих его слов. Что ж, недаром говорится, что самый трудный и самый прекрасный способ познания мира — это путь собственного опыта.

Прошел ровно месяц с того дня, а точнее, вечера, когда Рогозный представил меня личному составу заставы. Было это на боевом расчете, весьма торжественно. Николай Павлович постарался. А вот я сплоховал. До сих пор неловко. Стою перед строем, меня замполитом представляют, а у этого самого замполита щеки двумя красными яблоками пылают, и ничего он не может поделать с собой. Вот положение! «Как девица на выданье, — шутил потом Рогозный. — Ничего, не каждый день в должность вступаешь, это даже хорошо, что так волновался». Может, это и хорошо, но репутацию свою, считаю, подмочил крепко. Это факт. Ведь никому не закроешь глаза на то, как лейтенант пыжится из последних сил, стараясь казаться в свои неполные двадцать лет взрослым и солидным.

Вот так все и началось — с конфуза. А в общем, на заставе я уже освоился. Малость пообтерся. Правда, новые ремни все еще поскрипывают, как сказал бы мой дед. И местами сильно поскрипывают. Это я и сам чувствую. Но Рогозный — мужик мудрый. И терпение проявляет, и такт. Самостоятельность и инициативу тоже не сдерживает — пробуй, дерзай. Хотя другие на его месте не многим бы поступились: салага, мол, дров еще наломает. Знаю, встречал таких на стажировке. Да их и понять можно: кому рисковать охота, если можно и без этого? А Рогозный не испугался. Вот я и пробую. Окунулся с головой, и во все сразу. А точнее, не окунулся, а закрыл глаза и булькнул. Аж голова кру́гом пошла.

Занятия, граница, стрельбище, НП — все завертелось, как в калейдоскопе. В гору некогда глянуть, не говоря уж — на себя со стороны, как там все это у меня получается, и получается ли вообще. Иногда накрутишься за день, думаешь — только бы до постели добраться. А глаза закроешь — сна ни в одном глазу. Все взвешиваешь, анализируешь, сравниваешь: «А Стас бы не так сделал. А Витенька Тарантович так бы не поступил…» Словом, все не в мою пользу выходит. Хотя вроде бы правильно делаю, как учили, по конспекту. Правда, если вдуматься, то по конспекту тоже не жизнь. Да и нет такого конспекта, который на все вопросы готовый ответ бы дал. Вот хотя бы сегодняшний случай с медведем…

Выслушав доклад дежурного, отправляю на границу очередной пограничный наряд, пробегаю глазами поступившие за ночь телефонограммы и, прежде чем прилечь на пару часов отдохнуть, иду в столовую, откуда даже через закрытые двери сочатся умопомрачительные запахи свежеиспеченного хлеба. Наш повар-хлебопек Ульямиша, должно быть, только что снял ночную выпечку, и я живо представил себе гору круглых подрумяненных караваев на оцинкованном столе. Предвкушая приятное, спешу на этот запах.

В дверях столовой меня неожиданно останавливает голос Шарамка.

— Гляжу, — рассказывает он кому-то, — лейтенант уже рядом с медведем. Ну, думаю, крышка…

— А дальше, дальше что? — торопят Шарамка.

— А что дальше? Пришлось спасать лейтенанта…

Глупо. Ужасно глупо… Я отхожу от двери. В столовую не иду. В столовую идти стыдно, да и аппетит пропал. Погнался за дешевым авторитетом. Тоже мне герой!..

День в самом разгаре. Мой калейдоскоп раскручивается на полную катушку. Только поспевай.

Занятия по тактике. Тема — самоокапывание. Еще вчера за стрельбищем на взгорке я выбрал подходящее место — сухо, земля не очень твердая, да и бамбучник хилый, сантиметров на двадцать. Рассредоточив заставу и проведя по всем правилам инженерного дела трассировку местности, приступаю к практическим действиям. В глазах моего «доблестного войска» застывает недоумение, граничащее с паническим ужасом: неужели это я на полном серьезе заставлю их сию минуту, да еще на время, отрыть окоп полного профиля? Ничего, переживут. Отступать я не намерен. Достаю свой шанцевый инструмент под названием «лопата» и первым ложусь на землю. Поворачиваюсь на бок, изготавливаюсь поудобней, поднимаю вверх руку с часами и командую: «Начали!» Заработали дружно, почувствовал по ударам железа о землю, по шумному, энергичному дыханию соседа за спиной. Вот в чем сила личного примера! Не знаю, как коллеги, а дед бы меня похвалил. Это его наука: «Учи не сказом, а показом…» А землица здесь твердая, вся в корневищах, как в железной арматуре. Ничего удивительного. Вполне возможно, что целых тысячу лет к ней не прикасалась рука человека… Не прерывая работы, краем глаза наблюдаю за «доблестным войском». Кое-кто пробует сачковать.

— Мулев, в таком окопчике противник прострелит вам пятки!

— Товарищ лейтенант, а я использую естественные складки местности.

Находчивый парень, ничего не скажешь. За словом в карман не лезет.

— Хорошо, Мулев, потом я займусь с вами индивидуально, — отвечаю я под общий смех.

— Товарищ лейтенант, чувствую, индивидуально у меня не получится. Лучше я с коллективом, — в тон мне отвечает Мулев.

Опять дружный смех. Настрой ничего, интонацию, кажется, нашли.

— То-то, Мулев. Отрываться от коллектива нельзя…

Стрельбище. Всей заставой отрабатываем огонь по появляющимся целям. Рогозный — на исходном рубеже у телефона, командует показчиками, я — на огневом, руковожу стрельбой. В смене три человека, столько же показчиков там, в поле, в блиндажах, в ста пятидесяти метрах отсюда. У одного из них, а конкретно — у ефрейтора Трофимова, к уху привязана телефонная трубка. Рогозный командует: «Показать!», Трофимов дублирует его команду голосом (да так, что даже здесь, на огневом, слышно!), и все три мишени синхронно появляются над рыжеватыми брустверами блиндажей. Все поле перед нами до самого леса и справа, до тех пределов, где обрывается круто к морю, густо усеяно кустами жимолости с перезрелой уже, сморщенной ягодой темно-фиолетового цвета. И тут, на огневом рубеже, очередная смена тоже ложится прямо в жимолость, черня ею свои сапоги и обмундирование, — так много ее в этом году уродилось!

В тихие погожие дни, когда стрельбище отдыхает от наших выстрелов, здесь кормятся птицы и всякое зверье, забредают полакомиться даже заставские коровы, хотя вся эта территория и обнесена деревенским двухпрясловым забором. Сюда же ходит наш повар Ульямиша, собирает ягоду для своего фирменного узварчика. А Женя, жена Рогозного, варит из нее варенье. Угощала меня. Потрясающая штука! Бальзам. Правда, сейчас нам не до этого. Кому в голову придет смотреть себе под ноги и обходить кусты, когда мишень появляется всего на пять секунд! Надо успеть изготовиться, прицелиться и произвести выстрел. И попасть, разумеется, что тоже немаловажно.

В очередной смене стреляет Ульямиша. Повар на заставе — фигура заметная по многим причинам, и, как водится в подобных случаях, без подначки тут не обходится: «Повар, покажи класс! Миша, ударь бронебойным по молоку…»

— К бою! — командую я. — Заряжай! — И после того как появляются мишени: — Огонь!

Только захлопали первые выстрелы, как за моей спиной кто-то нервно закричал:

— Прекратить стрельбу! Прекратить!..

Я обернулся. От исходного рубежа к нам бежал взъерошенный Рогозный и отчаянно размахивал руками. Все это было обращено через наши головы куда-то в поле, к блиндажам. Скорее инстинктивно, чем осмысленно, я кинулся к Ульямише, который все еще продолжал целиться, и снизу вверх под цевье подбил его автомат. Короткая очередь, помеченная трассирующими пулями, ушла в небо, и в этот же момент я увидел, что прямо в секторе огня к нам бежит человек.

— Какого черта, Трофимов! — зло выругался Рогозный, когда тот, кто бежал от блиндажей, остановился перед огневым рубежом, точно наткнувшись на невидимое препятствие. — Вы что, с ума спятили?

Да, это был Трофимов, ефрейтор, пограничник второго года службы, человек опытный во всех смыслах, и тем неожиданней выглядел его поступок. То ли от быстрого бега, то ли от пережитого только что страха он не мог вымолвить ни слова. На нем, что называется, лица не было.

— Пять суток ареста! — отчеканил Рогозный, уже вполне владея собой.

Наступила неловкая пауза. Смена продолжала лежать на огневом рубеже в том положении, в каком застала ее команда, на исходном — выжидающе притихли остальные.

— Товарищ капитан, разрешите доложить… — запинаясь, вымолвил наконец Трофимов. — Там гадюки в блиндаже. Целый клубок… — И он для убедительности развел руки (совсем как охотник с картины Перова), показывая всем, какой по размеру был клубок гадюк.

Рогозный, видно, окончательно остыл.

— Отставить пять суток ареста! Пять нарядов вне очереди! — И, не повышая интонации: — Соображать надо, Трофимов, у вас же телефон… — И он ткнул пальцем в трубку, привязанную к уху нашего незадачливого показчика.

Как ни драматичен был момент, никто из нас не смог удержаться от смеха. Смеялся и сам Трофимов…

Политзанятия. Ленинская комната. Тепло, уютно. Мои подопечные деловито шуршат конспектами. Это прогресс. Ульямиша старательно ищет на политической карте мира государство Свазиленд. Это вообще переворот. По крайней мере, в его сознании, потому что месяц назад нашему повару и в голову не пришло бы искать на карте какой-то там Свазиленд или Ботсвану. Без ложной скромности отношу сии достижения на свой счет и, если откровенно, горжусь этим. А Стас еще смел намекать на то, что у меня не все в порядке с честолюбием! Правда, радоваться мне еще рано. Есть тут у меня один. Буквально замучил вопросами, житья не дает. Чуть что: «Товарищ лейтенант, прошу объяснить…» — и выдает. Иной раз такое отмочит! Как-то спрашиваю у него: «Послушайте, Завалишин (фамилия у него такая, исторически известная), вы, случайно, не из декабристов будете?» «Так точно, — отвечает, — из декабристов, предок у меня в Сибирь по этапу ходил». А у самого физиономия так и сияет, будто это он сам по этапу прошел и вся его пытливая, свободолюбивая и демократическая натура — суть их фамильной родословной. Поначалу мне казалось, что это у него возрастное: привык в детстве каверзные вопросы задавать. А потом понял: нет, просто человек так себя утверждает. Один на стрельбище — меткой стрельбой, другой на НП — наблюдательностью, третий дрова рубит — любо-дорого посмотреть, а вот Завалишин таким образом — эрудицию демонстрирует. Только мне эта его эрудиция поперек горла встала. Как слышу его голос, звонкий и ясный, сдается мне — кто-то команду «Застава, в ружье!» подает. Готовлюсь, как к схватке. С одной стороны, может, это и хорошо — в любом деле нужна своя щука, чтоб карась не дремал, — но только в роли карася выступать приятного мало, да и перед подчиненными неловко. А вот разумного выхода из создавшейся ситуации пока не вижу. Можно, конечно, власть употребив, оборвать раз-другой Завалишина, поумерить его прыть, объяснить, что его вопросы не по теме и задавать их следует на досуге, но, чувствую, это будет неубедительно. «Ничего не доказывает тот, кто доказывает грубо» — так, кажется, гласит народная мудрость, а народную мудрость следует уважать. Ну вот, опять Завалишин руку тянет…

Срочный вызов с НП. Бегу через стрельбище на дальний мысок. Три минуты пограничной рысью. Проверено по часам. Конечно, можно и не бежать, ситуация предельно ясна — цель двигается по кромке нейтральных вод, — но желание увидеть потенциального нарушителя собственными глазами толкает меня вперед. Краем глаза успеваю заметить в районе блиндажей черное пятно на рыжем фоне. Это Дон Карлос, наш бык, краса и гордость заставы. На почтительном расстоянии от него держится остальное стадо. Это, я понимаю, субординация!..

В окулярах ТЗК застывает четкий силуэт рыбацкой шхуны. Наша старая знакомая — «Юсе-мару» рыщет у кромки нейтральных вод. Коварство «Юсе-мару» нам хорошо знакомо и, честно говоря, наскучило уже. Вечером, поближе к ночи, она, не зажигая бортовых огней, по-воровски войдет в наши воды и поставит сети. И снова весь день будет рыскать по кромке нейтральных вод, выжидая и играя у нас на нервах. А на следующую ночь попытается поднять сети и, если все благополучно, возьмет рыбу и уберется восвояси. Наш «Казбек» уже неоднократно наводил на «Юсе-мару» пограничные корабли, но… мощный ее локатор работает, на нашу беду, безотказно. К тому же сендо[3] там — битый волк. Всякий раз «Юсе-мару» успевает вовремя сняться и уйти в нейтральные воды…

На обратном пути, увлеченный планами поимки «Юсе-мару», я не сразу замечаю опасность. А когда замечаю, раздумывать уже поздно, приходится спасаться бегством. Ситуация, прямо скажем, трагикомическая: бравый лейтенант, к тому же при оружии, дает крупного деру от преследующего его быка; не хватает только зрителей. Мне известна вероломная тактика нашего Дон Карлоса: в сторону НП пропускает всех, и вид при этом как у божьей коровки, а на обратном пути чуть зазевался — пиши пропало, одна надежда — дай бог резвые ноги! Вот так меня и подловил. Правда, Дон Карлоса я все-таки перехитрил. Сначала несколько минут пересидел в блиндаже, том самом, где Трофимову во время стрельб померещился огромный клубок гадюк, а потом, улучив момент, сделал бросок к обрывистому берегу и — был таков. Оставалось спуститься по шатким туфовым кругляшам к кромке прибоя и берегом дойти до заставы. Путь не самый удобный, зато безопасный.

Могучая рогатая голова Дон Карлоса нависает над обрывом почти прямо надо мной. Красавец бык, черный как смоль и свирепый, как тигр, трясет в бесполезном гневе мощными рогами и роет землю, как бульдозер, но ничего поделать, увы, не может — на большее он просто не способен, я вне его досягаемости. Все, разминка закончена. Чао, Дон Карлос, до следующего раза…

День по инерции катится к вечеру. Теперь самое время сбросить с себя груз накопившихся эмоций и быть к боевому расчету как стеклышко — чистым и прозрачным. Кстати, кто знает, почему на пограничной заставе сутки начинаются не в 24.00, как обычно, а в 20? Странно, что Завалишин до сих пор не спросил меня об этом…

Не знаю, как у других, а у нас на «Казбеке» хозработы — это своего рода аттракцион — состязание в силе, ловкости и удали. То, что у старшины Малецкого по программе на сегодня, я бы назвал художественной рубкой дров. Кроме шуток. Правда, лично я — житель городской и топора в руках, признаюсь, не держал. Теперь каюсь и уже дал себе слово непременно изжить этот позорящий мужчину недостаток. А вот Рогозный… В последнее время я все чаще и чаще ловлю себя на мысли, что самым беспардонным образом завидую авторитету своего начальника. Ну и как тут не позавидуешь! Посмотришь со стороны — у него, на удивление, все просто. Сегодня днем на стрельбище, к примеру, вовсю распекал Трофимова, пять нарядов ему отвалил (и поделом), а теперь вот с шуточками да прибауточками соревнуются на пару в колке дров, даже в азарте покрикивают друг на друга. И на лице у Трофимова ну ни чуточки обиды, а у Рогозного ну ни малейшего угрызения совести! Как будто так и должно быть. Смотрю я на все это и спрашиваю себя: «А может, и в самом деле  т а к  и  д о л ж н о  б ы т ь? Не с ракетницей на медведя, не коррида с Дон Карлосом, не пыль в глаза, а вот так, без лишних слов, просто и ясно?»

Это не будильник, а какой-то псих. Когда он вдруг начинает трещать у меня под ухом, то первое, что приходит мне в голову, — куда бежать? К пирамиде с оружием или в траншею опорного пункта? Правда, на этот раз будильник ни при чем. Свою разбойничью песню он грянул тогда, когда я уже не спал…

Морозное ноябрьское утро. Под ногами похрустывает первый тонкий ледок. На мачте рядом с казармой — новое полотнище флага, поднятое сегодня чуть свет старшиной Малецким, над крыльцом — кумачовый лозунг «Слава Великому Октябрю!». На море легкая дымка. Хмуро. Но настроение у нас приподнятое. Еще бы — сегодня праздник! Это первые мои курильские праздники. Надо ли говорить, с каким нетерпением я их ждал и как к ним готовился. Мне почему-то казалось — в этот день должно произойти что-то необыкновенное, что-то такое, что непременно выделит его из общей шеренги наших будней, насыщенных всякими делами и заботами, но, увы, каких-то одноликих. Забегая вперед, скажу, что так оно и случилось. Но… обо всем по порядку.

Накануне вечером после боевого расчета все мы (разумеется, свободные от службы) были в делах. Наводили марафет в казарме, драили полы, гладили, брились, варили, жарили, пекли — одним словом, готовились. Праздничные хлопоты — приятные хлопоты. Лично я корпел над лозунгом, который красуется теперь над входом в казарму. Помогал мне наш «декабрист». Жребий нам выпал не из легких, почти все пришлось изобретать из подручных и «подножных» средств. Краску сотворили из зубного порошка и клея, а кисть повозочный Шарамок надергал из хвоста нашего мерина по кличке Вулкан. Подрамник сбили из досок, найденных на отливе после очередного шторма, и только один кумачовый материал был из личных запасов нашего старшины, щедрость которого в тот вечер не знала границ. Прилагая поистине героические усилия, мы с Завалишиным упорно осваивали технику отечественной плакатной каллиграфии.

А между тем, дразня наше обоняние, со стороны кухни по заставе разлетались на редкость аппетитные запахи — там священнодействовали наш шеф-кок и Женя. Маринка доложила нам по секрету, что на ужин готовится пирог с жимолостью, еще пельмени, еще какие-то пирожки и еще что-то такое вкусненькое, чего она и сама пока не знает. Шустрая востроглазая Маринка курсирует между нами и остальной заставой и исправно снабжает нас информацией самого неожиданного свойства, в том числе и курьезной: «Дядя Шарамок подоил коровок, а одна коровка молока не дала, потому что дядя Шарамок заругался при ней». Мы с Завалишиным, конечно, тут же осудили этот недостойный поступок дяди Шарамка. «Ай-яй-яй, — сказали мы строго, — как не стыдно дяде Шарамку ругаться в присутствии дам! Пусть он сейчас же пойдет и извинится перед той коровкой». Маринка тотчас убежала передать Шарамку наш джентльменский демарш, а мы о новой энергией принялись за работу…

Когда мы наконец водрузили наш транспарант на его законное место, над «Казбеком» распростерлось чистое, без единого облачка, небо, щедро усеянное яркими мерцающими звездами. Слегка подморозило, но ночь была тихая и мягкая. Даже шум прибоя, к которому я уже почти привык, казался глуше и вкрадчивей. И все вокруг — море, сопки, лес, наша речка Докучаевка — было окрашено гипнотическим светом луны, круглый лик которой приклеился к загривку нашего кекура под названием «Шпиль», перстом своим указывающего вход в бухту. Завороженный этим видом, я стоял минут десять на крыльце, пока основательно не продрог…

А ночью мне приснилась она. Впервые после нашего с нею объяснения и разрыва. Приснилась такой, какой я ее видел однажды в лесу летом, когда мы еще учились в девятом классе и у нас все только начиналось. И даже стихи чьи-то приснились: «Ее такую и запомню, такую в сердце унесу. Напуганная первой любовью, девчонка плакала в лесу…» А может, они и не приснились вовсе, эти стихи, а просто сами собой пришли в голову, когда я уже был под впечатлением этого неожиданного ночного кино. Что бы там ни было, а стихи и сон соединились в моем растревоженном сознании в поразительно точную и реальную картину и стали маленьким режиссерским шедевром, по прихоти которого Наташка действительно плакала, как и предписывали ей стихи. А вот плакала ли она на самом деле тогда, пять лет назад, в лесу, я уже не помнил. Да и какое это могло иметь значение теперь, когда мы с ней, выражаясь популярно, разошлись как в море корабли, и я сделал все, чтобы вытравить ее из памяти, забыть, зачеркнуть. «Печали вечной в мире нет, и нет тоски неизлечимой…» И вот на тебе — этот злополучный сон! Определенно тут виной всему луна, вчерашний вечер и моя десятиминутная меланхолия…

Я быстро поднялся, убрал постель, размялся в коридоре со штангой и обошел территорию заставы, как это обычно делал по утрам Рогозный. Строгим, придирчивым взглядом окинул наше хозяйство — конюшню, коровник, склады, баню, агрегатную с «Черчиллем» — и сделал дежурному пару замечаний, для порядка, а Шарамка предупредил, чтобы впредь не ругался вслух на животных, а то от этого одни убытки, да и неэтично — на всю округу слышно. Потом спустился к речке, к мосткам, и принял водные процедуры. Вода в нашей Докучаевке прозрачная, горная, каждый камешек на дне просматривается, но холодная — жуть, даже мышцы на груди свело. И то сказать — ноябрь уже.

Рядом, в двух шагах от меня, плескался Завалишин. Интеллигентно так плескался — без фуфырканья, не раздеваясь. Гимнастерочка щегольски подрезана, брюки с подсечками, голенища сапог заужены, ладненький такой весь, наглаженный, точно на танцы собрался. Попался бы он сейчас на глаза нашему старшине Васе Звягину — это была бы картина! Отбрил бы так, что только перья по сторонам! Легко и весело мелькнула у меня эта озорная мысль, и в душе я порадовался тому, что сон все-таки не выбил меня из колеи и я сполна ощущаю все краски праздничного утра. А вообще, «декабрист» хороший парень. Даже где-то в душе я понимаю его. Что ни говори, нелегко у нас на заставе завоевать себе авторитет, даже простому рядовому. Тем более о такой профессией, как у Завалишина, — дамский мастер. Казалось бы, чего еще надо — всей заставе бесплатный брадобрей и цирюльник, к тому же безотказный, а поди же — смотрят косо: что, мол, за профессия такая «шибко интеллигентная», не мужская. Конечно, у нас тут больше шахтеры с Донбасса да заводские ребята из Москвы, и у них свое мерило достоинств. Так что вопросы Завалишина на политзанятиях и его щеголеватый независимый вид мне очень даже понятны.

Мы поздравляем друг друга с праздником и идем в столовую завтракать. В казарме чисто, тепло и тихо. Застава отдыхает. Под утро самый сон. Ночные наряды только-только вернулись с границы, позавтракали и, как говорят у нас, пошли давить ухо.

— Товарищ лейтенант, а вы где в Москве жили? — неожиданно спрашивает у меня Завалишин.

— На Смоленской, — отвечаю.

— На Смоленской? — Брови на подвижном лице Завалишина подскакивают кверху, выражая крайнюю степень удивления. — А я на Плющихе. Знаете, у «Кадра»?

Еще бы не знать мне «Стрелу» и «Кадр», наши придворные кинотеатры. Сколько прожито здесь счастливых и волнующих часов! Сколько раз, зажав в кулаке заветные десять копеек, мы решительно и твердо шли на штурм этих цитаделей и, обрывая последние пуговицы, бросались на амбразуры касс. А потом, усыпив бдительность старух контролерш, смотрели особо полюбившийся фильм по пять-шесть сеансов подряд. Может, именно здесь и пересеклись впервые наши с Завалишиным стежки-дорожки. А вот теперь на Курилах, за десять тысяч километров от дома, странным, непостижимым образом они сошлись снова…

Ульямиша ставит на стол аппетитно дымящиеся миски с макаронами по-флотски, кофе с молоком, масло, пирог. Сегодня наш повар с головы до ног ослепительно белоснежен, стараниями Жени хрустяще накрахмален даже колпак на голове.

— Снимите пробу, товарищ лейтенант, — предлагает он.

— А капитан? — спрашиваю я, зная, что Рогозный уже должен вернуться с границы.

— Товарищ капитан уже сняли, еще в пять часов, — отвечает Ульямиша и, улыбаясь, поправляет свой головной убор.

— То-то, я смотрю, у вас колпак на голове.

Повар добродушно смеется: что верно, то верно — колпак он почему-то органически не выносит и все норовит засунуть куда-нибудь подальше. И в эту самую минуту в столовой начинает твориться что-то непонятное. Пол под ногами вдруг качнуло, и по всему телу пробежала мелкая неприятная дрожь. Стол затрясся и стал подпрыгивать, а все, что было на нем, — дребезжать и позванивать. С потолка посыпалась штукатурка, и большой ее кусок шлепнулся прямо в мои нетронутые еще макароны. Я поднял голову. Лампочка надо мной раскачивалась, точно маятник огромных часов. С неприятным протяжным звоном лопнуло и осыпалось оконное стекло. Что-то с грохотом и стуком обрушилось на пол у Ульямиши на кухне, и оттуда через приоткрытую дверь и «амбразуру» для раздачи повалил густой черный дым. Мы все трое вскочили и, хватаясь за стены, которые тоже раскачивались и жалобно поскрипывали, застыли в нелепых позах.

Вся эта музыка на миг загипнотизировала меня, и я не мог сообразить, в чем же дело. Но потом моментально сработала память: землетрясение! И передо мной вдруг отчетливо и ясно встали похожие кадры: осыпавшееся стекло, падающая с потолка штукатурка, раскачивающаяся электрическая лампочка… Я вспомнил, как мать рассказывала мне о землетрясении в Самарканде, где она была в эвакуации во время войны. Все это сработало в моем сознании в считанные доли секунды, а уже в следующее мгновение я скомандовал «За мной!» и, оттолкнув плечом оторопевшего повара, бросился на кухню. Густой черный дым застилал все вокруг. Видно, на чердаке обрушилась печная труба и завалило дымоход. Надо было срочно, во избежание пожара, загасить печь. Ощупью я бросился к тому месту, где стояла кадка с водой, натыкаясь по дороге на какие-то предметы, хаотично разбросанные по полу. С трудом отыскал ведро, зачерпнул воды и, изловчившись, влил ее в огнедышащее печное чрево. Струя раскаленного пара обожгла мне руку, но я не почувствовал боли.

— Ульямиша, Завалишин, воды! Быстро! — крикнул я и снова бросился к кадке.

Дым безбожно драл глотку, нечем было дышать. Мы метались по кухне, натыкаясь друг на друга, падали и вставали, но дело свое делали. Мелькал перед глазами нелепый колпак Ульямиши…

Когда мы выбрались наконец из своего «чистилища», во дворе уже собралась вся застава. Не отошедшие еще ото сна люди, поднятые неожиданно из теплых постелей, полуодетые, а то и просто налегке, молча и недоуменно взирали вокруг. А стихия продолжала бесноваться. Земля мелко, неровно подрагивала и уходила из-под ног. И от этой дрожи внутри все обрывалось и подкатывало к горлу. С грохотом рушились где-то на берегу скалы, тихо, точно подкошенные, печально падали на противоположной сопке огромные деревья, мрачными бесформенными тенями носилось в небе воронье. Над нашим распадком зловещей протяжной нотой висел густой гул. Было такое впечатление, что где-то совсем рядом разверзлась земля. На мгновение мой взгляд выхватил из толпы бледное растерянное лицо Жени и прижатое к нему перепуганное Маринкино, и я бросился к ним не раздумывая, как на крик души…

Неожиданно разом все стихло. Будто время остановилось. Даже жутко вдруг стало от такой тишины. И в этой абсолютной тишине неправдоподобно спокойно и обыденно прозвучала реплика Рогозного:

— Концерт баллов на девять, не меньше.

Оказывается, он стоял рядом с Женей, а я в суете и волнении просто не заметил его. Голос Рогозного, точно громоотвод, разом снял с нас оцепенение. И тут словно прорвало словесную плотину — заговорили все сразу. Задымили папиросами и самокрутками. Посыпались шутки. Командир отделения Кузнецов даже разыграл короткую пантомиму, изображая, как его подчиненный Панкратенко метался в одном сапоге по казарме и с причитаниями «Дэ ж мий чебот?» разыскивал второй, в то время как тот злополучный предмет был зажат у него под мышкой. А Трофимов, собрав вокруг себя нескольких «молодых», настойчиво уверял их, что, если бы его не растолкали и не стащили насильно с постели, он бы и не подумал проснуться. Подумаешь, невидаль — землетрясение! Маринка щебетала рядом:

— Мамочка, мамочка, ты не беспокойся, я совсем не испугалась. Ну честное слово…

Пока раскуривали да дебатировали, наиболее сообразительные во главе с Мулевым сплоченными рядами двинулись в столовую. (Стихия стихией, а голод не тетка.) Они-то первыми и заметили клубы дыма над нашей казармой и подняли тревогу. На этот раз наша отлаженная в тренировках заставская машина сработала как часы. Ей бы могла позавидовать любая пожарная команда на континенте. Мы быстро приставили лестницы, вскрыли чердак, притащили со склада помпу, завели шланг в речку, и через десять минут все было кончено. Оказывается, на чердаке, несмотря на наши с Ульямишей и Завалишиным «героические» усилия, загорелась-таки в обрушенном дымоходе сажа.

Перепачканные с ног до головы, усталые, ввалились мы с Рогозным в канцелярию.

— Ну вот, кажется, и все, — сказал Николай Павлович и тяжело опустился на стул.

Но лучше бы он и не говорил этих слов. Буквально в ту же секунду дверь в канцелярию распахнулась, и наш заставский радист ефрейтор Хабибулин без всяких предисловий с порога выпалил:

Море уходило. Оно уже обнажило широкую полосу корявого илистого дна и продолжало отступать от берега. От непривычной тишины, повисшей над распадком, звенело в ушах. Как чего-то жизненно необходимого, недоставало привычных звуков — грохота прибоя, шелеста отхлынувшего наката, лениво перекатывающего гальку на берегу, гортанных криков вездесущих ворон, словом, всего того, чем обычно живет природа и мы с нею. Теперь все это куда-то попряталось, подевалось, смолкло, вымерло, сгинуло. И от этого тишина сделалась еще более зловещей. То, что сейчас происходило на моих глазах, совсем не было похоже на обычный отлив. Казалось, я был один в мире, совершенно один, где не слышно ничьих голосов, кроме моего собственного, в первозданном мире, каким его когда-то увидел человек. «И бездна нам обнажена…»

Жутко и одиноко было на этом мертвом берегу. Хотелось тут же повернуться и бежать без оглядки, куда глаза глядят. Но я пересилил себя. Теперь самое время разобраться в своих мыслях и ощущениях. «И наша жизнь стоит пред нами, как призрак, на краю земли…» Просто не знаю, как мне бороться с собственной памятью! Опять в голову пачками лезли стихи — верный признак того, что волнуюсь. Впрочем, ничего странного. Покажите мне того человека, который бы сказал: «Я ничего на свете не боюсь». Интересно, а как там у Тютчева было сначала? Я стал вспоминать и, на удивление, легко вспомнил: «Нам мнится: мир осиротелый неотразимый Рок настиг — и мы, в борьбе, природой целой покинуты на нас самих…» Покинуты? Чепуха! Во-первых, мы с Хабибулиным остались здесь сами, добровольно, а во-вторых, обреченными себя не считаем…

С той самой минуты как мы с ребятами высадились с «Балхаша» на эту землю, нас повсюду, неотступно, как тень, преследовало это округло-динамическое слово — цунами. В нем было заключено что-то напористо-тревожное и одновременно притягательно-таинственное, что нет-нет, а помимо нашей воли напоминало о себе. Мы попытались было по старой своей привычке каламбурить по этому поводу, но быстро прикусили языки, после того как в штабе нам поведали о трагедии пятьдесят второго года, когда, рожденная извержением подводного вулкана и начиненная дьявольской разрушительной силой, огромная волна начисто смыла один из островов. Кто из нас думал тогда, что совсем скоро мы окажемся с этой грозной стихией с глазу на глаз?

И вот сейчас где-то в просторах океана, со стороны Гавайев, а может, Филиппин, шла в атаку на нас эта самая волна. Надвигалась быстро и грозно, как разящий удар клинка, со скоростью реактивного лайнера, сметая все на своем пути и выбирая узкие открытые бухты, вроде нашей, чтобы сотворить свое черное дело…

Полчаса назад ушла в сопки застава. Если сейчас обернуться и посмотреть строго на юг, взяв за ориентир двуглавую вершину вулкана Руруй, то еще можно увидеть, как, закручиваясь упругой спиралью, походная колонна со всем нашим хозяйством — лошадьми, коровами, прочей живностью — поднимается в гору. Но я не хочу оборачиваться и не хочу смотреть. Нет, я не боюсь, что мне изменит выдержка и я пожалею, что настоял на своем. Просто стараюсь ни на секунду не выпускать из виду то, что происходит в открытом море, у горизонта. Это сейчас самое главное. По крайней мере, для нас с Хабибулиным… Эвакуация заставы была проведена по всем правилам и в рекордные сроки — всего за двадцать минут. Не зря мы с Рогозным так дотошно отрабатывали вводные на случай всяких тревог и чрезвычайных обстоятельств. Правда, одного обстоятельства мы все-таки не учли. Все у нас шло без паники, четко и быстро, до той самой минуты, пока не встал вопрос, как быть со связью и как быть с радистом. Дело в том, что ни одна из наших переносных раций, как выяснилось, отряд не брала — нас разделял мощный скальный «экран» в виде двуглавого Руруя. Тем не менее положение обязывало нас не прерывать связи с отрядом. Наш «Казбек» был одним из звеньев в системе оповещения по литеру «Цунами», и свернуть его работу вот так, за здоро́во живешь, мы не имели права. Мы оба хорошо понимали: если в нужный момент не сработает хотя бы одно из звеньев этой цепи, жизнь многих людей окажется под угрозой. Но нам с Рогозным было ясно и то, что рацию-стационар в сопки с собой не потащишь, как не оставишь Хабибулина в такой час на берегу одного. Выход был один: остаться здесь с радистом кому-то из нас двоих…

Море у горизонта по-прежнему было идеально ровным, а на вид кротким и безмятежным, без каких-либо явных признаков надвигавшейся катастрофы, хотя и продолжало отступать от берега. Я обернулся и мысленно прикинул, что мы с Хабибулиным успеем сделать для своего спасения, если такая необходимость все-таки возникнет. Прямо от бревенчатых стен казармы и расположенного чуть выше маленького домика радиостанции, где работал сейчас радист, круто вверх поднималась сопка, поросшая кряжистыми разлапистыми пихтами и увядшим, уже тронутым первым ночным морозцем разнотравьем. Там еле различимым пунктиром угадывалась тропа. Это ж был наш единственный шанс…

Последний наш разговор с Рогозным получился нелицеприятным. Даже вспоминать как-то неловко. Впервые со дня нашего знакомства мы поговорили с ним «крупно» — на басах, отбросив в сторону субординацию и прочие формальности. Что было делать — каждый из нас твердо стоял на своем, отстаивая свое право остаться на берегу. Рогозный кипятился и «давил» авторитетом, я — занял круговую оборону и не отступал. Мы оба по-своему были правы, а главное — хорошо понимали, что в приказном порядке такие вопросы не решаются. Но поскольку двух правд быть не может, кто-то из нас должен был уступить. В конце концов это сделал Рогозный. Не думаю, что я его в чем-то переубедил. Мне кажется, он просто понял или догадался (а по моему виду, наверно, это было нетрудно), что значит лично для меня сегодняшний день и это — быть может, первое в жизни — ответственное решение. Мы с ним больше никогда не возвращались к этому разговору, даже не вспоминали о нем. Да и столь ли это важно? В конце концов кто-то ведь должен был после всей этой катавасии принять сигнал отбоя и выпустить в небо три зеленые ракеты. Не век же куковать в сопках нашей заставе!

И вот мы с Хабибулиным одни. Он на рации, держит связь с отрядом, а я вот на берегу — жду у моря погоды. А если буквально, смотрю, как все дальше и дальше отступает от берега море, готовясь к внезапному и решительному броску.

Я поражаюсь спокойствию и выдержке нашего радиста. Он сидит сейчас в рубке, отбивает на ключе свои точки и тире, эти неовеществленные, бесстрастные знаки, и с тех пор, как наши ушли в сопки, еще ни разу не выглянул оттуда даже перекурить. Фарид Хабибулин — исключительно волевой человек. Я говорю так, потому что знаю. Второй год он на заставе и второй год держит стабильный вес — пятьдесят четыре килограмма. Он не делает секрета из того, что готовит себя в жокеи, и этому подчинено все: режим, питание, тренировки. Но на службе это никак не отражается. Хабибулин скорее бы презрел себя, чем попросил для этого каких-то послаблений. Он — человек долга.

Тихий, спокойный, даже стеснительный в жизни, в седле он буквально преображается. Становится резким, решительным, темпераментным. Я сам прилично сижу в седле, как-никак за плечами три года кавалерийской подготовки, но Хабибулин, конечно, профессионал. Правда, спарринг-партнер у него явно слабоват. Наш старый и не в меру ленивый мерин Вулкан, как только видит своего «друга» Хабибулина, без оглядки бежит в лес, предпочитая встречу с медведем, чем железную хватку нашего жокея…

Вдруг за моей спиной в абсолютной тишине, в той звенящей тишине, в которой было заключено для меня и движение времени и ожидание, что-то ожило и подало свой голос. Я быстро обернулся. Шагах в пятнадцати от берега, в вымоине с водой, точно в луже посреди пустыни, трепетала, отчаянно билась большая рыба. Оскальзываясь и путаясь в крошеве морской капусты, темно-бурыми змеевидными стеблями устлавшей обнаженное дно бухты, по щиколотку проваливаясь в вязкий черный ил, я добрался наконец до рыбы. Это был огромный красногрудый окунь — сильный, нетерпеливый. Забившись головой в ил, он отчаянно молотил хвостом. Изловчившись, я схватил его в руки и понес к воде. Дважды он вырывался и шлепался в ил; он так боролся за жизнь, что мне казалось, я чувствую его большое трепещущее-сердце. Размахнувшись, я швырнул его в воду, и он тотчас исчез, только круги — один за другим — разошлись по вязкой спокойной поверхности бухты. И тут же вне всякой связи с происходящим я подумал, что сон — это те же круги по воде, одно воспоминание обязательно влечет за собой другое…

В памяти возникла наша последняя с Наташкой встреча. Вечер. Мы идем по Арбату. Я в парадной форме. На нас, кажется, обращают внимание. Но я вижу только ее одну. Мне хорошо. Она вдруг останавливается… Нет, сначала она очень долго и странно смотрит на меня, а потом уже останавливается и говорит. Отчетливо говорит, ясным своим, ангельским голосом: «Андрей, ты отличный парень». Я, кажется, улыбаюсь в ответ. Мне хорошо. Это моя девушка. Красивая девушка, картинка. «Нет, серьезно, ты всегда был отличным парнем», — продолжает она. Такая преамбула ничего плохого не предвещает, и я продолжаю улыбаться. Эту девчонку я люблю с девятого класса. Поразительно, как мы могли обходиться друг без друга раньше? Она будет моей женой. «Но, понимаешь… — продолжает она, — как бы это тебе объяснить?..» «Что объяснять, зачем объяснять?» — думаю я. Наверно, я слишком высоко парю над землей. «Я полюбила другого…»

Скрипнула и захромала земная ось. «Нет!» Это я уже слетел с небес, и в горле моем застрял этот протестующий, отчаянный крик… Крушение всех моих надежд означали для меня тогда ее слова. Теперь я так не думаю. «Да, не думаю», — громко говорю я вслух, и сопки вторят мне эхом…

В канцелярии тишина дробилась о время, которое отсчитывали на стене старые ходики. Из этого рождалась иллюзия чего-то живого. Волнение мое мало-помалу улеглось. Я сел к столу и стал смотреть в окно — благо отсюда хорошо была видна вся наша бухта, до самого горизонта. И стал думать о ребятах. Я часто о них думаю. Когда мне хорошо и когда — не очень. А уж если что-то решаю всерьез, мысленно проигрываю мнение всех пятерых — ведь они такие разные. Как там они сейчас? За Димку, Стаса и Матросова я спокоен. Это люди без комплексов. Вите и Валентину в одиночку, наверно, трудно. Впрочем, как и мне. Особенно Вальке. Впечатлительная и мечтательная натура. Мне кажется, наша разлука больнее всего ударила по нему. О Вальке я думаю почему-то чаще, чем о других…

Потом я открыл стол и увидел свой пистолет — впопыхах не успел даже вооружиться. Вынул его и положил перед собой. Прикосновение к холодному металлу подействовало на меня отрезвляюще, и я решил больше не отвлекаться, сосредоточиться на главном — наблюдении. Но на месте не сиделось, и я стал ходить по канцелярии взад-вперед, от одного окна к другому. Внезапно нить времени оборвалась. Все стихло и поплыло словно в вакууме. Поначалу я даже не сообразил, в чем дело. Потом догадался посмотреть на ходики. Они стояли. Гиря лежала на крышке приемника. Я подошел, подтянул гирю, толкнул маятник и машинально включил приемник. И тотчас звуки эфира в клочья разнесли тишину. Канцелярия наполнилась громкими, бравурными звуками военного оркестра, приподнято-радостными голосами каких-то людей, читающих нараспев приподнято-радостные стихи. Этот приступ безудержного ликования и веселья мгновенно заполнил комнату, всю до самого потолка, будто наглухо залил ее водой.

Поначалу мне это показалось кощунственно-бестактным по отношению к нам с Хабибулиным, к нашему положению. Все это как-то не стыковалось одно с другим, выглядело до обидного нелепым. Но уже в следующее мгновение я жадно потянулся к приемнику — Москва транслировала репортаж с Красной площади. Там все было готово к военному параду. Раздавались четкие команды. Чеканя шаг, занимали свои места линейные. Оркестр играл военный марш, и тысячеголосое «ура» гремело с перекатами из края в край огромной площади… Я все это увидел отчетливо и ясно, как будто находился там, в гуще событий, а не за десять тысяч километров, в комнате с бревенчатыми стенами, окруженной, точно броней, непроницаемой тишиной.

И мне вдруг снова захотелось окунуться в ту, с детства усвоенную счастливую иллюзию праздника с его добрыми волшебными приметами, которые непременно сбываются, стоит лишь очень их захотеть. Это военный мундир деда со всеми регалиями и запах пирогов на кухне. Это праздничный стол с массой вкусных вещей, гости, вечером — салют. Это нарядные улицы, шумный наш двор. Это Наташка в новом своем нарядном платье и обязательный сеанс в кино. Это — Красная площадь. Непременно, чего бы это ни стоило, в любую погоду — как раз и навсегда заведенный ритуал. Сначала с дедом за руку, потом с дружками самостоятельно, втайне от «предков», а последние два года перед училищем — вдвоем с Наташкой… И вот мысленно я снова там. Всем своим существом ловлю слова команд и ощущаю ритм идущих в парадном строю войск…

Диссонансом в мое сознание, точно грохочущий обвал, врываются посторонние звуки. Я вижу черный квадрат распахнутой двери и в нем, как на экране, широко расставленные, округлившиеся то ли в испуге, то ли от удивления глаза Хабибулина: «Волна!»

Я отпрянул от приемника, развернулся вокруг своей оси. Я что-то искал, что-то лихорадочно искал. «Вот наступил и наш последний парад», — где-то далеко в подсознании молнией мелькнула и тотчас исчезла мысль. Наконец на глаза мне попался пистолет. Я зачем-то схватил его, и мы с Хабибулиным выскочили на крыльцо.

По всему фронту, от края до края бухты, на нас шел водяной вал. Он скользил быстро и бесшумно и по мере сужения бухты заметно набирал силу и мощь. Насколько я смог точно и быстро сориентироваться, в высоту он едва превышал два — два с половиной метра и вряд ли мог причинить нам большие неприятности — все наши постройки, за исключением складов и бани, стояли значительно выше. Между тем вал достиг берега и с ходу ударил. Ударил как артиллерийский залп тяжелого калибра — мощно, глухо, раскатисто. Бедная наша Докучаевка! Ее мгновенно развернуло вспять и погнало в обратную сторону, вплоть до бани, как щепу, сорвав по дороге два мостика и ничего не оставив от умывальни. Что там сталось со складами на берегу, отсюда нам не было видно. Исчерпав всю свою мощь, волна отхлынула. Но мы с Хабибулиным не спешили радоваться и пулять в небо три зеленые ракеты. Мы знали, что вслед за основной волной идет отраженная и она-то чаще всего и бывает более мощная и более разрушительная. Но нам с ним определенно везло в тот день: вторая волна оказалась слабее.

Мы передали все данные в отряд, а через час с небольшим приняли общий «Отбой». И с чистой совестью могли давать нашим в сопки сигнал возвращения, что я с превеликим удовольствием и сделал.

А потом мы стояли с Хабибулиным на берегу и долго, до хрипоты, смеялись над тем, как я схватил свой пистолет и с решительным видом, увлекая за собой подчиненного, ринулся навстречу коварной стихии…

— Ну нет, так дело не пойдет! — Рогозный с самым решительным видом вошел в канцелярию. — Баста! Два года без выходных — что я, перпетуум-мобиле? Или у меня нет семьи? Куда смотрит профсоюз? Партийная организация?

«Это что-то новенькое», — подумал я, отрываясь от своего конспекта. Обычно Рогозный не произносит такие длинные тирады. К чему бы это?

— Вот тебе ключи от сейфа, от складов. Вот тебе мой командирский жезл и мое благословение. Командуй! Воюй! До понедельника меня дома нет. Телефон отключаю… Точка!

Когда он вышел, меня стало распирать от смеха. Ну, Павлович! Ну, комик! Разыграть такой концерт! Будто я какой-то несмышленыш и не в состоянии догадаться, что все это значит. Да и не усидит он дома до понедельника. Ни за что не усидит. Просто в очередной раз нашел предлог избавить меня от своей опеки, развязать, так сказать, руки, предоставить самостоятельность. Ну что ж, ладно. Кто бы возражал, а я — «за». Будем «воевать»…

19.00. Время боевого расчета. Ровно за минуту дежурный входит в канцелярию и четко докладывает, что застава построена. Последний критический взгляд на себя в зеркало: уши все-таки неинтеллигентно красные, волнуюсь. Ничего, прорвемся!

Старшина рубит строевым так, что позванивают в окнах стекла, доклад его тоже четок. Строй молодецки подтянут. Стойка образцово-показательная, каждому под каблук можно подсунуть лист бумаги. Сегодня все делается подчеркнуто по уставу, как требую того постоянно на занятиях по строевой. Пожинаю первые плоды. Неплохо. В ответ на мое приветствие постарались так, что, наверно, было слышно в сопках. А уж Рогозному наверняка, хотя он и выходной сегодня. Здороваться вечером — это я, честно говоря, никак не возьму в толк. Но ритуал есть ритуал.

Все идет нормально. Подвожу итоги службы и объявляю наряд на предстоящие сутки.

— Государственную границу охраняем нормально…

Чуть дрогнула бровь у правофлангового Мулева, да сибиряк Герасимов с надеждой покосился на земляка — авось на этот раз попадем на службу вместе.

— В наряд идут…

Четкие ответы, серьезные лица. Что мне нравится в боевом расчете — это его железная логика. Слово командира — приказ Родины, твой ответ — беспрекословная готовность выполнить этот приказ. Хотя, допускаю, в душе ты можешь быть чем-то недоволен, мечтал о лучшей смене или о более легком участке, о непрерывном восьмичасовом сне или о выходном дне на завтра. Да мало ли у солдата за душой сокровенного! Но ты сознательно все это стараешься в себе заглушить и даешь волю лишь одному своему чувству — чувству долга. Так должно быть…

— Дозор на левый фланг — Максимов, Машонов. — Называю время — начало и конец службы.

Чуть слышный шумок по рядам. Поднимаю глаза: в чем дело? На лице Максимова еле заметная скептическая улыбочка. Беру себя в руки. Только бы не сорваться. Объявляю наряд до конца.

— Вопросы?

— Разрешите? — Это Максимов, Худощавое лицо, чуть насмешливые глаза.

— Пожалуйста. — Я подчеркнуто вежлив, порядок есть порядок.

— Товарищ лейтенант, а за сколько можно дойти дозором до левого фланга и обратно?

Вопрос явно с подтекстом: «Рогозный давал времени на час больше, а вы по молодости и неопытности своей этот час у нас отбираете». Но я делаю вид, что подтекста не улавливаю. Продумывая план охраны, я решил ограничить действия дозора локальной задачей и не держать его на стыке лишний час, как это обычно делал Рогозный, когда речь шла об обмене с соседями почтой и кинофильмами. Я мог бы сейчас выложить этот аргумент, но я сделал вид, что не уловил подтекста. Мне важен сам принцип: боевой расчет — это боевой расчет, и нечего его превращать в говорильню. И я решил это дать понять раз и навсегда. У Рогозного наверняка подобного бы не случилось.

— Если вы не расслышали, ефрейтор Максимов, повторяю…

Выслушав меня, Максимов пожал плечами.

— А в чем, собственно, дело? Вы сомневаетесь? — Я сам умышленно обострил ситуацию. Здесь, на глазах у заставы, считал я, вопрос должен быть исчерпан до конца. Иначе это лишние разговоры в кулуарах, как мы называли нашу сушилку, шушуканье по углам. — Хорошо, Максимов, — говорю я. — Завтра мы с вами вдвоем проверим это практически. Любая теория проверяется практикой. Верно? — Это уже относилось ко всем, и мне ответили молчаливым согласием.

Сомнения грызли меня весь вечер: правильно ли я поступил, намеренно обострив ситуацию, и вообще, правомочен ли командир таким вот образом решать свой спор с подчиненными? Честно говоря, моя принципиальность уже не казалась мне такой убедительной. Но дело было сделано, поезд, как говорится, ушел, и надо было готовить себя к наряду. Я еще не знал, каким странным образом все это обернется против меня завтра…

Рассвет мы с Максимовым встретили в пути. Еще затемно в темпе проскочили первые пять километров — участок этот тыловой, несложный и считается у нас «прогулочным» — и вышли к «Разлуке». Перемахнув эту сопку (происхождение ее странного названия мне предстояло еще выяснить), мы спустились к морю и оказались во власти камня, мелкой сыпучей гальки и коварных непропусков. Начали мы резво, легко и ловко прыгая с камня на камень, точно горные архары. В Максимове без труда угадывался умелый ходок. Сухой, поджарый, хорошо координированный, он играючи расправлялся со сложным маршрутом, безошибочно выбирая в хаотичном нагромождении валунов и вулканических бомб самый рациональный путь, умудряясь при этом держать в поле зрения и опасный обрывистый берег, нависавший над нами, и капризный морской накат. Шли мы налегке, в штормкуртках, имея при себе только самое необходимое: оружие, боеприпасы, бинокль, телефонную трубку, сухой паек. Погода нам тоже благоприятствовала. Выпавший два дня назад мокрый снег начисто был съеден туманом. В свою очередь туман ночью разогнало ветром, и видимость с утра была нормальная. Единственное, что меня заботило, это непропуски. Отлив еще не начался, и они нас здорово могли задержать. И все-таки настроение у меня было хорошее. Да и отчего ему быть плохим? Темп мы с самого начала взяли отменный. Если и дальше дело пойдет таким образом, мы с Максимовым намного перекроем тот график, который я определил на боевом расчете. Собственно, Максимов сам, своими ногами доказывал то, что должен был, по идее, доказать ему я. Дальнейший наш путь представлялся мне такой же несложной прогулкой, и в душе я уже радовался тому, что вышло именно так. Что киснуть на «Казбеке»? Особых дел сегодня нет. Занятие по строевой проведет старшина. А к бане и боевому расчету мы поспеем. В ту минуту мне и в голову не могло прийти, что все обстояло совсем не так легко и просто, как казалось на первый взгляд. К сожалению, я понял это с большим опозданием…

За первые два часа пути мы не обменялись с Максимовым ни словом, ни даже взглядом. Как и положено младшему наряда, он шел впереди и в мою сторону старался не оборачиваться. Привлекать его внимание у меня тоже не было особой необходимости, а отвлекать — тем более не в моих интересах. Мы отмахали уже приличное расстояние. Один за другим мелькали знакомые по схеме ориентиры. С ходу мы проскочили мыс Нескучный, форсировали две небольшие речушки, миновали то место, где море выбросило когда-то на камни рыбацкую шхуну — напоминанием о ней и сейчас торчали крепко засевшие в расселинах скал обглоданные ребра шпангоутов и массивный ржавый двигатель. И только тут я обратил внимание, что Максимов все наращивает и наращивает темп, и у меня шевельнулась первая запоздалая догадка…

Прошло еще минут сорок. Теперь мы уже не шли, а буквально галопом неслись по берегу. Темп был сумасшедший. В сплошном мельтешении камней я едва успевал находить удобоваримый путь, не говоря уже о чем другом. Насчет намерений Максимова я больше не заблуждался. Теперь, задним числом, мне вдруг стали понятны многие моменты вчерашнего вечера: и необычное оживление в сушилке, царящее до самого отбоя, и то, как неожиданно все замолчали, едва я вошел в столовую. Значит, эта ситуация обсуждалась и проигрывалась, так сказать, коллективно, и вот результат — Максимов экзаменует меня на предмет выносливости. Чтобы доказать мою неправоту. Видимо, это следует понимать именно так. Ну что ж, в остроумии моим подчиненным не откажешь. Расчет тут беспроигрышный: или я скисну, «распишусь» на дистанции, или вынужден буду в приказном порядке прекратить эту бессмысленную гонку. Занятная складывалась ситуация. А главное — непростая. Не скажу, что у меня не было вариантов выйти из «игры», но парадокс заключался в том, что ни один из них я не мог осуществить. В шахматах такое положение, кажется, называется цугцванг. Любой следующий ход ведет к поражению. И я решил: ничего менять не буду, пусть все идет своим чередом, посмотрим — кто кого. В конце концов, этот эксперимент — моя инициатива. А в таких случаях принято говорить: нет обиды тому, кто сам того захотел.

Между тем началось самое трудное: пошли непропуски, а в промежутках — мелкая сыпучая галька и обожженный сероводородом берег. Бурлит, клокочет земля, изрытая из своих недр клубы пара и фонтаны горячей воды. Экзотика. Только мне сейчас не до нее. Темп нашей гонки по-прежнему изнурительный, и я чувствую первые признаки усталости. Все бы ничего, но в глазах рябит от мельтешения камней, не так уверенно держат ноги, к тому же мучает жажда. На мою беду, попадаются только теплые да горячие ручьи с ржавыми от сероводорода руслами, с непригодной для питья водой. В местах их слияния с морем берег парит, и в воздухе стоит резкий запах тухлых яиц. Совершенно нечем дышать. Соленый пот ест глаза. У одного ручья я не выдерживаю и незаметно для Максимова зачерпываю в пригоршню воды. Она теплая, кислая, с отвратительным запахом. И я кляну себя за минутную слабость. Почему-то вдруг вспомнилось последнее письмо матери: «У вас, наверно, уже холода. Надевай теплые вещи, не пей сырую воду…» Надо будет ответить, что пью исключительно кипяченую…

Особенно досаждают непропуски, коих здесь, на левом фланге, не счесть. Они сбивают с ритма, нервируют. Тут я проигрываю Максимову чисто. Сказывается его опыт, знание участка, Он проскакивает их шутя, угадывая паузы между волнами на глаз, интуитивно. Обычно их амплитуда затухает в районе седьмой, восьмой или девятой волны, и ты должен безошибочно попасть в эту паузу и кинуться в узкую горловину непропуска между скалой и морем. И прежде чем вскинется очередная волна и захлопнет этот коридор, ты должен быть уже вне ее досягаемости. Иначе все может кончиться весьма плачевно, в лучшем случае — ледяной купелью. До поры до времени все обходится. Но вот я увидел стремительно удаляющуюся равнодушно-спокойную спину Максимова на той стороне непропуска, заторопился, не рассчитал и… оказался в каменном мешке. Волна вскинулась неожиданно, пути к отступлению были отрезаны. Раздумывать не приходилось. Я кинулся к отвесной стене, увидел крошечный выступ над головой, подпрыгнул, ухватился за него и подтянулся. Благо камень оказался нескользким и тело меня еще слушалось. И тут же хлестко ударило по ногам и потащило вниз. Невероятно, но я удержался. Второй удар был уже слабее. Спиной, нутром я почувствовал спасительную паузу, а может, больше не было сил держаться, разжал руки и, оскальзываясь, побежал по шуршащей гальке… По ту сторону непропуска меня ждал Максимов. Видимо, он все-таки заметил мое исчезновение и вернулся. В его глазах я прочел тревогу и сочувствие, но, поборов ответное чувство, сделал знак рукой — все в порядке, вперед! Я не нуждался сейчас ни в участии, ни в снисхождении. От кого бы это ни исходило. Злость, обида, упрямство переполняли мою душу, Нет, я не считал, что после цунами мой авторитет на заставе утвердился окончательно и бесповоротно и я заслужил право на особое к себе отношение. Отнюдь. Кто-то очень правильно сказал, что нельзя победить раз и навсегда, побеждать надо ежедневно. Но неужели путь к истине, а заодно и к солдатскому сердцу должен обязательно лежать через подобную проверку? И нет более гуманного способа для определения простых человеческих ценностей? Ну что ж, даже если это не так, я пройду все до конца. Обязан пройти. Чего бы мне это ни стоило…

Остаток пути прохожу словно в кошмарном сне. Камни, камни, камни. Все вокруг — море, небо, берег — видится мне в оплошной грязно-серой гамме. Кружится голова, мучает жажда. Ловлю себя на том, что беспрестанно твержу какие-то слова, прежде чем до меня доходит их смысл: «Еще немного, еще чуть-чуть, последний бой, он трудный самый…» Полный разбаланс личности, думаю я, сильный разум пытается взбодрить исчерпавшую свои возможности плоть.

На стык мы с Максимовым приходим нога в ногу, как образцово-показательный взвод на марш-броске. Трогательное единение. Только тут я замечаю, какой ценой дался моему визави этот «пробег» — потное осунувшееся лицо, каждый сантиметр одежды источает пар…

Бурная речушка, завладев живописным распадком, привольно и размашисто выводит его к морю. Это и есть стык. У самого берега прилепился наш обогреватель — крохотный домишко с печкой, нарами, запасом дров. Чуть в стороне — хозяйство рыбаков-сезонников, которые дважды в году высаживаются здесь во время путины. Что-то вроде летнего цеха — легкий навес, под ним огромные, в человеческий рост, чаны для засолки рыбы, короба для соли.

— Чайку согреть, товарищ лейтенант? — предлагает Максимов.

— Да не помешало бы, — отвечаю я и вспоминаю о мучившей меня жажде.

Максимов открывает обогреватель, достает топор, откалывает от сухого полена несколько лучин и разжигает печь.

— Вы в училище, наверно, много ходили? — неожиданно спрашивает он меня.

— Приходилось. — Я усмехаюсь про себя и мысленно благодарю наших отцов-командиров за выучку, за то, что не баловали нас праздной и вольготной жизнью даже по воскресеньям. Что-что, а свое увольнение и танцы в пединституте мы отрабатывали честно: традиционная десятка с полной выкладкой, ящик патронов на взвод, ну и прочие там «прелести».

Больше мы не говорим друг другу ни слова. Да и о чем говорить? Все и так понятно…

После бани и боевого расчета я сидел в канцелярии и составлял расписание занятий, когда вошел дежурный и обратился ко мне:

— Товарищ лейтенант, застава ждет вас к ужину…

Признаться, я опешил. Может, потому, что слова эти звучали для меня впервые. Или сказаны они были как-то по-особому — искренне и просто. Не знаю. Но я вдруг совершенно ясно и отчетливо понял: вот и пришел конец того испытательного срока, который определили для меня мои подчиненные. Поборов растерянность, я спокойно ответил:

— Добро, Кузнецов. Сейчас буду.

С последней почтой неожиданно пришло письмо от Наташки. Для меня это было как гром среди ясного неба, как землетрясение, как цунами. Я даже глазам своим не поверил, когда дежурный протянул мне два конверта. На первом — хорошо знакомый, с характерным наклоном влево, почерк мамы, а на втором… «Но прежних сердца ран, глубоких ран любви, ничто не излечило…» Нет, напрасно я лгал себе все эти долгие месяцы нашей разлуки, настойчиво и исступленно внушал, гоня прочь ее образ, что между нами все кончено, все в прошлом, что ее следует забыть, вычеркнуть из жизни. Слишком многое нас связывало. «Было волшебно все: даже бумажный сор…» И даже мстительная, подленькая мыслишка, таившаяся где-то в глубине моего уязвленного сознания, которая должна была, казалось, возликовать сейчас («Быть может, некогда восплачет обо мне…»), не принесла мне ожидаемого облегчения. Сердце мое предательски затрепыхалось…

Говорят, во всяком правильно работающем мозгу господствующая мысль засыпает последней и первая озаряет пробуждающееся сознание. Так это или иначе, но все эти дни я засыпаю и просыпаюсь с мыслью о погоде и с тоской смотрю на низкое тяжелое небо, готовое в любой момент взорваться пургой. Сам не знаю, почему я так тороплюсь с выходом на правый фланг. Рогозный все откладывает, а я все настаиваю, как будто там, и именно там, должно решиться что-то очень для меня важное. Я догадываюсь, в чем тут дело. Просто хочется побыть одному, собраться с мыслями.

Наконец природа сжалилась надо мной. В сером, мрачном монолите, нависшем над нашим «Казбеком», появляется брешь, через которую с заоблачных высот сочатся давно забытые нами голубые краски неба, подсвеченные изнутри ярким сиянием невидимого светила. И вот мы в пути. Со мной Мулев и Зрайченко. Еще — рядовая необученная дворняга по кличке Матрос. До соседней бухты нас провожает Завалишин. У «декабриста» сегодня выходной день, и он решил скоротать его с удочкой. Конечно, можно рыбачить и у нас на Докучаевке. Благо кумжи и форели там хватает. Но он предпочел соседнюю речушку. Видно, тоже захотелось уединения. Пожалуй, это единственная привилегия, которой мы с Рогозным одариваем наших отдыхающих. Отношения у нас с Завалишиным специфические. Нечто вроде молчаливого перемирия. Как-никак земляки, почти с одной улицы. Но вопросы на политзанятиях он мне все же подбрасывает, скучать не дает. Да еще какие вопросы! Недавно такое выдал, какую-то архимудреную абракадабру: «Субстанциональность психического субстрата констатируется единством трансцедентальной апперцепции…» — и далее в том же духе еще секунд на сорок. Выговорить трудно, а тут еще изволь объяснить. Ну никакой сознательности у человека…

Вскоре наши пути расходятся: Завалишину — направо, в распадок, нам — прямо. Желаем друг другу удачи.

— Даешь «Любовь»! — салютует нам «декабрист».

— Даешь царский ужин! — отвечает ему Мулев.

Матрос, секунду поколебавшись, бросает Завалишина и увязывается за Мулевым. И как ни звал его тот, как ни уговаривал, какие посулы ни обещал, пес даже ни разу не обернулся. Решил, как отрезал. Вообще наш Матрос — уникальная собака. Пожалуй, единственная в своем собачьем роде. По крайней мере здесь, на Курилах. Очень любит ловить рыбу. До дрожи в теле, до умопомрачения. Когда идет лосось, Матроса от воды не оттащишь. А ловит он его оригинальнейшим образом. Но это не опишешь. Если бы я не видел этот аттракцион собственными глазами, ни за что бы не поверил, что такое может быть.

Море сегодня на редкость спокойное. Отлив. Остро пахнет водорослями, горы которых распластались на обнаженном берегу, — чуть сладковатый душок прели вперемешку с парами йода и освежающим морским озоном. Люблю этот резкий, как у нашатыря, запах. Здорово прочищает мозги. Как раз то, что мне сейчас необходимо. Когда Завалишин сказал «Даешь «Любовь»!», сердце мое, признаться, в очередной раз екнуло. Хотя имел он в виду, конечно, не чувство как таковое, а обыкновенную сопку, обозначающую наш правый стык с соседней заставой. Совпадение это было, разумеется, чисто случайным, но во мне сейчас все так обострено, так настроено на эту волну, что я увидел в этом некую символику.

Кому, когда и почему пришла в голову такая фантазия — назвать сопку «Любовь»? Хотя почему — фантазия? Разве не сказал кто-то: «Любовь — над бурей поднятый маяк, не меркнущий во мраке и тумане…» Да мало ли еще какие могли быть ассоциации. А вот для меня этот маяк померк. Конечно, ее письмо у меня в кармане, и еще в моих силах все поправить, все вернуть. Нет, она не пишет об этом прямо (знаю, слишком горда для этого), но за каждой ее строкой я чувствую мольбу о помощи и надежду на прощение. Вот уже несколько дней в моей голове сплошной ералаш. Я не знаю, что делать. Я понимаю, что кощунственно не протянуть руку помощи, когда человек нуждается в этом. Любимый человек. Конечно, во имя этого у меня хватило бы сил переступить через свою обиду, гордость, отвергнутые чувства. Но, честно говоря, я не знаю, что мне ей ответить. Я лишь чувствую — а сейчас на берегу особенно остро — от меня безвозвратно что-то ушло, что-то во мне навсегда убито…

Меня отвлекает свист. Это Мулев подзывает стайку нерп, сопровождающих нас от самого «Шпиля». Удивительно любознательные, симпатичные и музыкальные существа! Круглые их головы, как футбольные мячи, то и дело появляются из воды буквально в нескольких метрах от нас, буравят нашу компанию круглыми пытливыми глазками и, как локаторы, настраиваются на переливчатый мулевский свист. Концерт, да и только. Нашему Матросу явно не по вкусу это соседство. Время от времени он лениво облаивает нерпичий выводок, и Мулеву приходится его урезонивать. Надо слышать, как он это делает: спокойно, рассудительно, как с человеком беседует.

Мне нравится Мулев. Стройный, подтянутый, веселый парень. Спортсмен, гитарист, фотограф, заводила. Я понимаю, командиру иметь любимчиков негоже, но чисто по-человечески я ему симпатизирую. В нем есть та незаданная открытость и ясность, которая, как магнит, притягивает к себе людей. Вряд ли у нас на заставе найдется человек, который бы не мечтал сходить с ним в наряд и по-настоящему не был бы счастлив, если вдруг выпадала такая удача. Для него всегда припасено хорошее местечко во время киносеанса, в столовой, в сушилке. А наши «молодые» его просто боготворят, потому что с ними он прост и незаносчив и в любую минуту готов помочь. У него удивительный контакт с людьми. Да и не только с людьми. Вся наша заставская живность — его друзья. Его даже Дон Карлос не трогает, ведет себя с ним как безобидная овечка. А сейчас вот увязался наш Матрос, без колебания бросив Завалишина с его рыбалкой и сытным ужином. А еще Мулев — наш заставский запевала. Помню, на первом занятии по строевой они мне дружно грянули: «Для тебя, моя родная, эта песенка простая. Я влюблен — ать, два, — и ты, быть может — ать, два, — потеряла сердце тоже…» «Застава, стой! — скомандовал я. — Что это такое? Мулев, объясните…» «Строевая лирическая песня на тему любви, — с невозмутимым видом ответил наш запевала. — А что, товарищ лейтенант, эта тема у нас больше неактуальна?» «Почему же? — ответил я. — Вполне. И даже очень. Но давайте договоримся раз и навсегда: на строевой будем петь только строевые песни…» Теперь они у меня лихо исполняют нашу «Курсантскую» и «Махорку»:

Правда, иногда Мулев шутки ради все-таки норовит: «И улыбка, без сомненья, вдруг коснется ваших глаз…» Но, заметив мой строгий взгляд, тут же на ходу меняет пластинку: «…Вдаль глядят дозоры зорко…» И еще я заметил, что Мулев всегда очень переживает, когда Завалишин задает мне свои каверзные вопросы, и искренне бывает рад, если я с честью выхожу из трудного положения. При этом у него такой вид, будто это он лично выиграл трудную словесную баталию.

Сержант Зрайченко — человек иного склада. Он тоже компанейский, веселый, но то, что его сокровенное, то его, это он на люди выносить не спешит. И вообще он не по возрасту, и уж тем более не по внешнему виду (пацан пацаном), рассудителен, нетороплив и мудр. Слова роняет скупо, продуманно — этакий бывалый мужичок с ноготок, — хотя при случае за шуткой в карман не лезет, она у него всегда наготове, как патрон в патроннике. И разит тоже, как пуля, остро и метко. Словом, оба моих спутника в разведку годятся. Если за Мулевым чистота и верность, за Зрайченко — твердость и надежность. А в жизни они очень разные. Вот такая подобралась у нас в этот день компания для восхождения на «Любовь»…

Между тем мы мало-помалу разматываем наш нелегкий маршрут. Каждый мыс таит для меня загадку: за одним — сыпучая галька, в которой по щиколотку вязнут ноги, за другим — огромные, в человеческий рост, кругляши — вулканические бомбы, за третьим — один за другим, как барьеры на стометровке, непропуски. А вот «Осыпи» — длинная, в несколько сот метров, сыпучая гора, медленно сползающая в море. Нетрудно представить себе, что здесь творится во время шторма. Ад кромешный! Вся эта махина приходит в движение, сметая и круша все на своем пути, и не дай бог оказаться там в ту минуту. Недаром каждую неделю наши наряды чинят здесь линию связи, а мы с Рогозным ломаем голову, как найти выход из положения. Все это я подмечаю, наматываю, как говорится, себе на ус, запоминаю ориентиры, хотя мысли мои далеко отсюда.

Всю эту механическую работу исправно делает мое сознание: глазами, ногами, запахами впечатываются в память все эти мысочки, распадки, непропуски. Даже идея интересная приходит в голову: наиболее опасные места с ориентирами заснять на фото и — на большую схему в дежурку, пусть зрительно впишется в память каждому, чтобы помнил всегда — и во сне и наяву. И, словно читая мои мысли, Мулев расчехляет свой старенький ФЭД и начинает отщелкивать кадр за кадром.

Распогодилось. Через слоеный пирог облаков настойчиво пробивается долгожданное светило, но пока тщетны все его потуги. Я погружен в свои мысли, как лакмусовая бумажка в щелочной раствор. Вот только когда и что проявится на ней, неизвестно. И проявится ли вообще?..

Забывал я Наташку, мою Наташку, мучительно и трудно. Когда безотчетно, всем сердцем, любишь человека, не задумываешься над тем, что тебе в нем нравится больше. А вот когда его теряешь, то близкое, дорогое тебе в нем дробится на множество мелочей и деталей, утрата каждой из которых — уже сама по себе трагедия. Я жестоко страдал от одной лишь мысли, что ее руки касается теперь чья-то посторонняя рука, а ее губ — чьи-то чужие губы. То, что было интимно нашим, сокровенным, кощунственно становилось доступно другому. Это было для меня невыносимо, я чувствовал себя обкраденным и опустошенным. Еще пребывая в том нереальном мире, который я сам для себя создал, я представлял себя и Ромео, и Вайсмюллером, исполнителем роли Тарзана, и еще бог знает кем, когда мое пылкое воображение рисовало мне самые неожиданные и фантастические препятствия на пути нашей с Наташкой любви, которые мне надо было преодолевать. Наяву же наше чувство не выдержало и первого серьезного испытания. Почему так случилось? Я ломал себе голову и не находил ответа.

Оставшиеся перед отъездом из Москвы дни были для меня форменной пыткой, кошмарным сном. Мать, дед, сестренка Ринка — все в доме понимали мое состояние и всячески пытались его облегчить. Они обходились со мной как с больным, что, впрочем, было недалеко от истины. Встреча с ребятами, Владивосток, назначение, наша курильская одиссея мало-помалу меня отвлекли. Раны мои стали затягиваться. И все же, когда я почувствовал фальшь в поведении Верочки там, на «Балхаше», когда Матросов уговаривал ее списаться на берег, мне это было невыносимо, и я уже заранее знал, чем все это кончится. И оказался прав…

И вот теперь это письмо. Его но́шу я ощущаю почти физически. Оно все время напоминает о себе и требует, требует ответа. Она пишет о постигшем ее разочаровании (как будто мне это незнакомо), жалуется, что прошла через обман, унижение и страдания (как будто я не испытал того же), и уверяет, что я единственный для нее на целом свете человек, которому можно верить и на которого всегда можно положиться. (А я? Смогу ли я ей верить?)

Теперь, задним числом, я начинаю понимать, что на первом плане у нее всегда были ЕЕ чувства, ЕЕ ощущения, ЕЕ желания и мало интересовали и интересуют чужие боли и печали. Какое ей дело до того, что́ я пережил тогда, через что́ прошел, что́ сию минуту чувствую и ощущаю. Она верила и продолжает верить в безраздельную власть надо мной. В силу своей любви. Впрочем, какой любви? Если бы ее чувства ко мне хотя бы в какой-то степени были соразмерны моим, нас бы никогда и ничто не разлучило. Вся беда в том, что она не любила. Она лишь позволяла себя любить. «Влюблять — это подло, когда ты не можешь любить…» Нет, я не испытываю никаких мстительных и злорадных чувств по поводу того, что с ней приключилось. Напротив, мне искренне жаль ее, и сердце мое рвется на части. Но я не хочу, да, да, не хочу, чтобы она знала и помнила обо мне, как эгоистичные дети помнят о своих родителях, когда нуждаются в их помощи и поддержке…

Удивительно рационально, оказывается, проложены медвежьи тропы. Человек, даже если бы очень захотел, не смог бы сделать этого лучше. Нам лишь остается след в след повторить медвежий путь, чтобы по тыльной стороне легко и быстро обогнуть неприступное нагромождение мрачных базальтовых глыб, носящих название мыса Нелюдимого. У ручья с таким же названием мы снова сворачиваем к морю, а медвежья тропа ныряет в бамбук и вдоль распадка круто уходит в сопку. Матрос пугливо жмется у ног Мулева и не отходит от него ни на шаг, видно, чует свежий медвежий дух. Я бросаю последний взгляд на сопку, и мне кажется, что на мгновение там, вверху, среди проплешин бамбука и кедрача, мелькает вальяжная медвежья фигура. Возможно, так оно и было…

А вот она и «Любовь».

Перед нами крутая, почти отвесная сопка, густо одетая лесом и еще буйным зеленым разнотравьем. Если присмотреться внимательней, по центру сверху вниз ее рассекает крохотный распадочек с таким же крохотным, чуть приметным отсюда ручейком в отполированном каменном желобе. Вдоль этого ручья и проложена тропа подъема, обозначенная по склону зигзагообразной пунктирной линией из выбеленных ветрами и дождями столбов и натянутых между ними нитей каната. Наружный склон сопки круто обрывается к морю, превращая ручеек в небольшой водопад, вершина же ее теряется на фоне более мощного горного кряжа, примыкающего к отрогам вулкана. Такова диспозиция.

Мы устраиваем небольшой привал. Готовимся к восхождению. Со стороны это, наверно, выглядит так, будто перед нами не сопка высотой в сотню метров, а сама Джомолунгма. Но мои «шерпы» полны серьезности, и я настраиваюсь на их волну. Может, они и правы, позади у нас трудный путь.

«Любовь» и «Разлука» — две эти сопки, как два ангела-хранителя, прикрывают наш «Казбек» с флангов, делая и без того сложный для передвижения участок нашей заставы почти неприступным. Обычно, зазывая кого-нибудь в гости, Рогозный шутит по телефону: «Ничего страшного, от «Любви» до «Разлуки» у нас всего пятнадцать километров…» Но те, кому он это говорит, знают, что это за километры. Да, эту дорожку на наш правый фланг по достоинству смог бы оценить разве только какой-нибудь претендент на звание святого, жаждущий вдоволь поистязать свою бренную плоть. Где-то я вычитал, что в Испании есть так называемый «Путь на Голгофу», где, по преданию, Иисус Христос нес когда-то свой крест. Одиннадцать километров по горным тропам и кручам. Пройдешь этот путь и — получай святую грамоту, а еще сколько-то раз — орден Святого Гроба. Нам тут орденов за просто так не дают…

Начинаем подъем. Впереди Мулев с Матросом, потом моя персона, замыкает шествие Зрайченко, успевший запастись хорошим крепким шестом. Многожильный резиновый парашютный канат звенит под рукой, как струна. Мулев сильными, хваткими движениями выбирает его слабину и выстреливает себя вперед — мы повторяем его движения. Первую треть пути преодолеваем легко и в хорошем темпе. Дальше — хуже. К половине подъема я уже чувствую, что явно переоценил свои возможности, но из соображений престижа не позволяю себе ни малейших послаблений. Тропа то мельтешит вырубленными в скале ступеньками, то выходит на гребень распадка, гладкого, как желоб для бобслея, и тогда вся нагрузка падает на руки (как там Зрайченко управляется со своим шестом, не представляю). Но есть и спокойные, более или менее пологие участки. Здесь гигантских размеров лопухи, папоротники, медвежьи дудки, черемша обступают тебя со всех сторон, и ты оказываешься как бы в девственном тропическом лесу. Пот застилает глаза, в висках метрономом стучит кровь, нестерпимо хочется пить. Рядом, слева, в двух шагах, маняще журчит прозрачный, как слеза, ручей, но желоб распадка так отполирован, что я не решаюсь. Улетишь вниз — поминай как звали. Я не страдаю акрофобией, но от такой перспективы у меня начинает кружиться голова.

Где-то ближе к вершине тропа пересекает распадок. Мулев уже поджидает нас в этом месте. По дну желоба поперек распадка вырублено чуть приметное, в виде карниза, углубление, помеченное водяным бурунчиком. Вперед выступает Зрайченко (так вот, оказывается, для чего шест). Его путь через распадок напоминает балансировку канатоходца под куполом цирка. Правда, купол здесь значительно выше, а внизу опилок нет. От этой мысли у меня даже мурашки по коже. Рассказывали, что прошлой зимой здесь, именно на этом обледенелом желобе, сорвался вниз старший лейтенант Абрамян, наш отрядный эскулап. Спасло его чудо, а может, и смекалка. Уже скользя вниз, он изловчился ухватиться за вмерзшую в снег обломившуюся ветку и держался за нее, пока не подоспела помощь. Недавно Абрамян был у нас на «Казбеке». По этому поводу он со свойственным ему юмором отшутился: «Что говорить, парень, невезучий я человек. Если бы не та ветка, мировой рекорд по скоростному спуску принадлежал бы нашей стране…»

Мы облегченно вздыхаем — Зрайченко на той стороне. Летит через распадок веревка, и я преодолеваю коварный желоб уже с комфортом. Таким же образом переправляются и Мулев с Матросом. Мы позволяем себе несколько минут отдыха. До вершины рукой подать. Я поворачиваюсь и оглядываю наш путь. Теперь он передо мной весь как на ладони, вплоть до самого «Шпиля», со всеми бухтами, ручьями, мысочками и непропусками. Не видно только заставы — она в распадке за обратным скатом кекура. Мы готовимся к последнему броску, и в этот момент долгожданное небесное светило наконец вырывается на свободу и заливает все вокруг ярким, праздничным светом. Это чертовски приятный сюрприз. Декабрь, Курилы и солнце — почти фантастика. Я с наслаждением погружаюсь в солнечную нирвану. Где-то перед самой вершиной наступает «мертвая» точка, ноги мои деревенеют, сердце готово выпрыгнуть из груди, но все равно мне хорошо. Я чувствую упоительную ношу усталости, и мне хочется… читать стихи. Да, да, хотя, против обыкновения, я нисколько не волнуюсь. Более того, я совершенно спокоен. Этот неожиданный солнечный луч странным, загадочным образом вдруг выкристаллизовал все то, что я передумал там, внизу, на берегу, и придал моим мыслям не достававшую им определенность. «Мне грустно и легко; печаль моя светла…» С этими словами я и вступаю на вершину «Любви»…

Весело потрескивает сучьями костер. Зрайченко по-хозяйски хлопочет над нашей честно заработанной трапезой. Мулев расчехляет свой видавший виды ФЭД и предлагает мне сфотографироваться. В качестве реквизита он протягивает огромных размеров лопух, напоминающий своим видом зонт-трость старого образца, с каким мой дед совершает каждодневный вечерний моцион вокруг нашего квартала. «Влияние акселерации», — говорит он при этом. У растений это называется гигантизмом, но я не спорю. Лопух-акселерат. А что, звучит. Я беру лопух в руки, прикрываюсь им, как зонтиком, и отступаю к огромной, в два обхвата, пихте. И только тут замечаю, что на могучем ее стволе на уровне человеческого роста красуется вырубленная топором отчетливая надпись: «С легким паром, товарищ!» Ничего не скажешь, не в бровь, а в глаз. Я оглядываюсь на своих спутников. Они молча улыбаются. Они явно наслаждаются эффектом: «Ну как сюрпризик?» Я тоже улыбаюсь и только молча развожу руками. А что тут скажешь? Здесь можно только снять шляпу перед веселым нравом и чувством юмора того шутника, который, взобравшись на эту горку, перевел дух, взял в руки топор и увековечил подобным образом свою искрометную мысль, хотя он и замахнулся при этом на государственное имущество.

Лошадь, подобно тонущему, делает несколько судорожных, отчаянных и бесполезных движений, пытаясь вырваться из сплошного белого плена, и, тонко, испуганно заржав, по грудь проваливается в снег. С ее спины сползает и неуклюже валится рядом человеческая фигура. Я вижу, как снег быстро наметает на ней сугроб. На секунду меня охватывает отчаяние: неужели все, неужели конец? Я ни разу не попадал в пургу, я только читал о ней у Джека Лондона и Роберта Скотта. Теперь я знаю, что это такое. Если нам удастся вырваться, это будет чудо. Но я не думаю сейчас об исходе. Я думаю о том, почему гибнут в пурге люди. Теперь мне, по крайней мере, ясно: они прекращают бороться. Их воля сдается раньше, чем покидают силы. Машонов, которого заметает сейчас на моих глазах снегом, пожалуй, посильнее каждого из нас, оказавшихся с ним в наряде. Хороший лыжник, двухпудовая гиря для него игрушка, да и комплекцией бог не обидел — недаром у нас на заставе первым номером на станковом пулемете. А тут, надо же, скис, сломался. И в такую минуту…

Я рывком приподнимаю его, поворачиваю к себе, смахиваю с лица снег. А ветер продолжает бесноваться, сечет кожу, слепит снегом, не дает дышать. Вокруг сплошная серая круговерть — в двух шагах ничего не разберешь, и непонятно, день сейчас или уже сумерки, хотя, по идее, должен быть день. Я еще раз смахиваю с Машонова снег и жду, когда он откроет глаза. Убедившись, что он смотрит на меня — взгляд у него потухший, ничего не выражающий, — я наклоняюсь к нему вплотную, лицо к лицу, и, стараясь перекричать ветер, громко говорю. Вряд ли он разбирает смысл моих слов, я хорошо понимаю это, но все равно продолжаю говорить, поскольку то, что я внушаю ему сейчас, важно и для меня самого, может быть, даже важнее во сто крат, чем для Машонова, потому что именно мне решать, как быть и что делать дальше: «…Возьмите себя в руки! Не теряйте к себе уважения… Впереди у вас еще вся жизнь. Вы никогда себе не простите этого… Понимаете, никогда!..» Нет, его лицо не выражает никаких эмоций. И мне становится ясно, что из того состояния, в котором он сейчас находится, его уже ничем не выведешь. Тогда я собираюсь с силами и поднимаю его на ноги. Мне помогают Ульямиша и Попов.

Пока они его держат, я привожу в чувство нашего Вулкана. Кавалеристы знают, как это делается: пару шенкелей под бока и перца в одно место. За неимением обхожусь без перца. Наш ленивец, оказывается, не так уж плох. С моей помощью он выбирается из своего снежного плена и сам, кажется, этому рад. Втроем мы поднимаем Машонова и с горем пополам сажаем его на лошадь. Чтоб не свалился, привязываем веревками. Это отнимает у нас уйму сил и времени. Отдышавшись, сооружаем что-то вроде связки, как у альпинистов. Теперь каждый из нас связан с каждым, а все мы вместе — с лошадью и Машоновым. Единое целое. Либо все, либо никто.

Пытаюсь еще раз сориентироваться. Пурговой ветер — всегда северный, застава должна находиться от нас в северо-восточном направлении, значит, надо двигаться так, чтобы ветер дул все время слева в лицо. Прежде чем тронуться в путь, я обнимаю Ульямишу и Попова за плечи, мы прижимаемся друг к другу так, что чувствуем дыхание каждого, и я говорю: «Мы дойдем». И эти два слова — нечто вроде нашей мужской клятвы. А дальше все как в тумане. Сколько шли, не знаю, время для нас словно остановилось. Шли, падали, помогали друг другу встать, тянули за собой упирающуюся, выбившуюся из сил лошадь, и не понятно, откуда сами брали силы. Снова шли, снова падали… В очередной раз провалившись глубоко в снег и с трудом поднимаясь, я напоролся на что-то острое, насквозь проткнувшее мою рукавицу. Начал разгребать снег и нащупал жестяную звездочку. Не веря своей удаче, стал лихорадочно грести дальше, пока не показался металлический наконечник и деревянный остов самого обелиска. И только после этого я понял: мы спасены…

Просыпаюсь. Темно. Тихо. Лоб мой в холодном поту, да и майка хоть выжимай. Где я? Что со мной? Мало-помалу прихожу в себя и начинаю понимать, что к чему. За окном тихонько подвывает затихающая метель. «Хрум-хрум» — хрустит валенками по снегу часовой. По потолку мечутся желтые сполохи — это топится печь. Нащупываю рукой прохладную ровную поверхность стены, оклеенную обоями с еще не улетучившимся запахом клейстера, и окончательно убеждаюсь, что я не в канцелярии, а в своих новых апартаментах — квартире, которую оборудовали для меня Николай Павлович и Женя.

Новоселье совпало с днем моего рождения. Догадываюсь, что не случайно. Мне хотели сделать приятное. Было это позавчера… А кажется, что прошла целая вечность. Наверно, потому, что в промежутке встало случившееся, как-то сразу поделившее мою жизнь на две половинки: «до» и «после». Если верно, что человек растет во сне, то взрослеет он, скорее всего, в подобных ситуациях… Почему-то принято считать, что в критические, безвыходные минуты вспоминается вдруг вся прожитая жизнь, сам часто встречал в книжках, как перед чьим-то мысленным взором проплывали какие-то видения. Скажу сразу, ничего подобного со мной не было. Да, я вспоминал. Но не эпизоды из своей жизни. И почему-то не самых близких и дорогих мне людей — маму, деда, сестренку. А отца, который ушел от нас, когда я еще учился в восьмом классе, и к которому, честно говоря, не успел ни привязаться, ни полюбить его. И еще в голове вертелись стихи, почему-то большей частью не очень серьезные, не подобающие, так сказать, моменту. Вот и все…

Нить моих не особенно связных размышлений прерывают чьи-то шаги на крыльце и скрипнувшая в «предбаннике» дверь. По мягким, вкрадчивым движениям я догадываюсь, кто это.

— Зрайченко, вы?

— Так точно, товарищ лейтенант, — почему-то шепотом отвечает Зрайченко и останавливается как вкопанный у двери. — Я вам тут полешек принес. Товарищ капитан приказали приглядывать и топить, значится, до утра.

Я мысленно благодарю Рогозного за заботу.

— Вы что, дежурите?

— Так точно, товарищ лейтенант, — снова шепотом отвечает Зрайченко.

— Говорите нормально. Я не сплю… Как там ребята, Машонов?

— Всё в ажуре. Спят без задних ног. Растерли их, значится, девяносто шестым с головы до ног, как младенцев.

Я ощущаю сухость во рту и вспоминаю, что Рогозный то же самое проделал и со мной. Видно, благодаря этому я и отключился на несколько часов, забывшись в тревожном сне.

Зрайченко колдует у печки, и я вижу подсвеченное пламенем его лицо: по-детски круглое, с коротким светлым чубчиком и продольной складкой озабоченности на высоком лбу.

— Странная получается штука, товарищ лейтенант, — чуть скосив голову к плечу, говорит он с оттенком многозначительности. — Вот вы вышли к могилам, и это вас спасло. А прошлой зимой спасло Мулева с Кривошапкой. Были еще случаи — помню, «старички» рассказывали. Да и тех двоих, что в пятьдесят третьем замерзли, тоже, говорят, нашли в том месте… — Зрайченко замолкает, шуруя кочергой в поддувале. — Вот я и думаю себе, — снова скосив голову набок и хитро, по-стариковски сощурив глаза, продолжает он после паузы, — что же это за место такое? Заговоренное? А?

Я не придаю значения такому повороту его мыслей — простое совпадение, не больше, — меня интересует другое.

— А вы знаете их фамилии, тех, кто там похоронен? — спрашиваю я.

— Нет. — Зрайченко качает головой. — Разве разберешь! Давно все постиралось. Летом товарищ капитан делали запрос в отряд — только молчат почему-то. Может, забыли, а может, никто уже и не помнит. Надо у нашего лесника спросить, Семена, тот должен знать. Он с самого освобождения здесь, на Курилах…

Разговор наш иссяк. Зрайченко поднимается с корточек.

— Ну, печку я вам заправил, товарищ лейтенант. Так что желаю спокойной ночи.

Я слышу, как затихают его шаги у крыльца казармы и как хлопает дверь. Ночь, может, и будет спокойной, а вот уснуть я уже не усну. Это я знаю точно…

Мне стукнуло двадцать… «Возраст не мальчика, но мужа», — сказал бы по этому поводу Дима Новиков. Честно говоря, занятый делами (помогал Мулеву оформлять новогодний номер стенгазеты), я начисто забыл об этом событии. Не забыл Рогозный. В 20.00 — звонок:

— Чем занят, комиссар? Зайди-ка к нам…

И вот я здесь, на другой половине офицерского дома. Смотрю и не верю своим глазам: на месте старшинского запасника для «дефицита» — вполне привлекательное современное бунгало. Полы выскоблены до блеска, рамы отливают свежей краской, на стенах приятные, салатового цвета обои. Кровать, тумбочка, платяной шкаф — все как надо. В простенке, перегораживающем кухню с комнатой, печка системы «Рогозный — Шарамок» — составленные на попа две металлические бочки из-под горючего. Рядом — аккуратная поленница дров. А посреди комнаты — шикарный стол, ломящийся от обилия консервированных яств, накрытый на четыре персоны, даже фужеры хрустальные. Венчает все это пышный пирог с крупной цифрой «20».

— Ну как? — спрашивает Рогозный.

Я только развожу руками:

— Фантастика! Когда это вы успели?

Рогозный и Женя заговорщицки улыбаются.

— Это уж наше дело, — говорит Женя.

— Наше дело, — солидно подтверждает Маринка.

— Ну, братцы, к столу! — командует Рогозный.

Вообще-то я догадывался, что в офицерском домике ведутся какие-то поделки, поскольку время от времени по этому адресу курсировали наши «мастеровые люди» — Шарамок, Мулев, Зрайченко, — но не придавал этому значения; мало ли что — прохудилась крыша, перестраивают печь.

Правда, Рогозный как-то намекал на неустроенность моего быта, но я все отмахивался. Мне совсем неплохо жилось в канцелярии: солдатская койка (по прозванию «суворовский топчан»), тумбочка, полка с книгами. Что еще надо холостому человеку? Было бы где приклонить голову да кинуть зубную щетку с мылом. Тепло. Дежурка под боком. Чуть что — вопросы решаю оперативно. Наряд выслать на границу, сходить на проверку — ноги в сапоги и готов, как штык. Все остальное в условиях заставы считал ненужной роскошью, только от дела отвлекает. Иной раз даже в портупее спал. Рогозный шутил в таких случаях: «Опять спал «при исполнении»… — И уже серьезно добавлял: — Это не дело, Андрей. Отдыхать надо по-настоящему. Вот подожди, навалимся всем колхозом и оборудуем-таки тебе квартиру. Будешь у нас самый богатый жених на Курилах…»

— Ну что? — Рогозный торжественно поднимает свой бокал. — С новосельем, как говорится! И за именинника. Будь здоров, Андрей!

— За вас, — говорит Женя и, улыбаясь, смотрит на меня.

Все это живо напомнило мне дом, близость и заботу родных мне людей — невольно нахлынуло волнение, я смешался и почувствовал, что краснею, как девица, чего уже давно со мной не случалось.

А на следующее утро на заставе переполох, веселое нервное возбуждение. Хлопают двери казармы, до подъема уже никто не спит, расширенные, как в итальянском парламенте, дебаты в сушилке. «В чем дело?» — спрашиваю у дежурного. Оказывается, на левом стыке у соседа для нас свежая почта — письма, газеты, посылки, новый фильм. Желающих пробежаться до Заливной хоть отбавляй, просятся даже выходные и повар Ульямиша. Хотя путь не близкий, как-никак восемнадцать километров в один конец, и нелегкий — запомнил это по пробегу, который устроил мне Максимов. Держим военный совет. Рогозный колеблется. Прогноз как прогноз — ничего существенного не обещает, но ветер меняется, и это его беспокоит. В таких вопросах он щепетилен. «Все может сорваться», — с сожалением думаю я. Сам я, правда, ничего не жду, но мне жалко ребят — почты не было месяц. Предлагаю свою кандидатуру, и это решает дело. Рогозный дает «добро». Я отбираю счастливчиков. Мне очень хочется взять Мулева, но я сдерживаю себя. Беру тех, кто свободен от службы: выходных Машонова и Попова и Ульямишу. Мы выходим, провожаемые напутствиями и пожеланиями. Я знаю, теперь вся застава по часам, минутам и секундам будет следить за каждым нашим шагом, а у дежурного не будет отбоя от добровольных помощников посидеть у телефона.

Снег плотно сбит ветром, лыжи катят хорошо. Пять километров до «Разлуки» мы проходим почти в спринтерском темпе. Дальше, к сожалению, с лыжами приходится распроститься — внизу по берегу нашу дорожку выстилают камни, а ледяной припай еще слабоват, да и снега на нем нет, начисто сдуло ветром. Жаль, конечно, расставаться с лыжней, хорошей дорогой (может, поэтому и «Разлука»?), но ничего не попишешь. Втыкаем лыжи с палками в снег и начинаем нелегкий спуск по заледенелым, скользким и опасным склонам сопки…

Беда подстерегла нас на обратном пути. Здесь же, на подходе к «Разлуке». Если б все знать наперед, я бы сократил наше пребывание на стыке, отменил бы перекур на мысу Нескучном у серного источника, но… все мы крепки задним умом.

Погода сломалась мгновенно. Ветер ударил в лицо, повалил густой снег, запуржило. Все стерлось из виду. Идем на ощупь. Так же на ощупь, цепляясь за канаты, начинаем подъем на «Разлуку»… Это был невероятно трудный подъем. По сравнению с ним наше восхождение на «Любовь» вспоминалось мне легкой, увеселительной прогулкой. Здесь, на «Разлуке», мы отдали те силы, которых нам потом так не хватало на подходе к заставе. Лыж наших наверху не оказалось. Ни лыж, ни палок — видно, унесло ветром, сбросило вниз. Решаю прекратить бесполезные поиски и двигаться так. С каждой минутой пурга набирает силу, и времени нам терять нельзя. С «Разлуки» последний раз связываемся с заставой. Там очень обеспокоены нашим положением. На телефоне Рогозный. Я слышу, как от волнения срывается его голос. Стараюсь его успокоить. Даже что-то неудачно шучу насчет бани. Про лыжи не говорю — к чему разводить панику?..

Все идет более или менее сносно, пока не сбиваемся с тропы. Была тропа — была уверенность, находились и силы. Теперь всего этого как-то сразу стало не хватать. Но главное, я чувствую, с каждым шагом тает наша уверенность. К тому же притомился Машонов, начинает отставать. Только бы не поддаться панике и чувству страха, думаю я. Иначе — пиши пропало. Сам я страха не испытываю. Просто не позволяю себе думать об этом, гоню прочь всякие такие мысли. Один только раз мне стало по-настоящему страшно. После того как Машонов совсем отказался идти. Я близко увидел его потухшие, ничего не выражающие глаза, и мне сделалось жутко. Я почувствовал, как чем-то холодным и мерзким закопошился, разрастаясь, во мне страх…

В распадке мы случайно натыкаемся на нашего мерина. Стоит себе, прядет ушами, а на спине целый горб снега. Его спокойный философский вид возвращает нам некую уверенность. И вместе с тем обманчивый соблазн вот так же тихо и спокойно, не утруждая себя, переждать пургу здесь, в распадке. Я ловлю себя на мысли, что и сам не прочь пристроиться под теплым боком у Вулкана и хоть на пять, на десять минут дать себе передышку. Закрыть глаза, вспомнить дом, близких и окунуться в атмосферу, навеянную сегодняшним письмом (его я таки получил, хотя и не ждал). Но нет, я нахожу в себе силы (не зря сестренка пишет, что мой антропоним «Андрей» означает — «мужественный» и родился я под удачливым знаком зодиака) заставить себя идти дальше. Мы сажаем Машонова на спину лошади и выбираемся из распадка…

«Мертвая точка» наступает у меня почти перед самой заставой. Правда, мы еще не знаем, что цель так близка. В глазах как-то сразу потемнело, голова пошла кругом, я «поплыл»… Даже звуки пурги стали глуше. Не хватало воздуха. Я ловил его ртом, как тот большой окунь, оставшийся на мели во время цунами. Наверно, я удержался в ту минуту на ногах только благодаря нашей «связке». Навалившись всей тяжестью тела на веревку, перехватившую мою штормкуртку на уровне груди, я приказываю себе идти. И в такт каждому шагу упрямо повторяю: «Терпи… терпи… терпи…» А потом мне в голову сами собой приходят стихи, которые вроде тут и ни при чем, а может, и кстати. «Отважный мальчишка, исполненный сил, услышал кукушку и громко спросил… — твержу я, переламывая свою усталость и головокружение. — Довольный ответом, он лег на траву: а сколько на свете еще проживу?.. — Теперь, кажется, легче — дыхание наладилось. — Вновь стала кукушка ему куковать, он сбился со счета и начал опять…» Почему всякий раз, когда мне сложно или трудно, со мной это происходит? Дед говорит, что стихи — это пища души. Может, у меня это от деда и я просто не могу без этой пищи? В доме у нас большая библиотека. Ее любовно, книга к книге, собирали дед и отец. Уходя от нас, отец не взял особой ни одной книги, хотя, я знаю, многое здесь необходимо ему для работы. Он журналист-международник… И довольно известный. Вообще, сколько помню отца, всегда он был в поездках, заграничных командировках, всецело поглощен своей работой и с нами, детьми (мной и сестренкой), совсем не занимался. Может быть, поэтому мы не сразу и ощутили перемену в нашей жизни… Мама говорила нам, что он эгоист, самовлюбленный человек. Что его духовные дети (то есть книги) ближе ему собственных, физических (то есть нас). Но я не осуждал его. Не осуждаю и сейчас. Может, он действительно глубоко несчастный человек, страдающий оттого, что в последнее время его духовные дети так редко и так незаметно для окружающих появлялись на свет…

И тут я глубоко проваливаюсь в снег, напарываясь рукавицей на что-то твердое и острое…

Засыпаю я уже под утро, когда поздний рассвет разбавляет за окном чернильную глушь неба. А когда просыпаюсь, нахожу на тумбочке кружку свежего молока с краюхой пахучего хлеба и записку: «Отдыхай, набирайся сил, ни о чем не беспокойся. С занятиями управимся». Подписано: «Н. П.» Только теперь я обращаю внимание, что инициалы имени и отчества Рогозного созвучны наблюдательному посту. А то все никак не мог взять в толк, когда кто-нибудь на заставе невзначай ронял: «НП сделает вдувание, НП не любит этого, НП не проведешь…» Интересно, что они там говорят между собой про меня, как называют? Я бы многое дал, чтобы хоть краем уха услышать это.

Поднимаюсь, привожу себя в порядок, набрасываю на плечи полушубок и выхожу на улицу. Метель улеглась, небо чистое, дышится легко. Все вокруг белым-бело — сопки, распадок, деревья. Снег лежит на пихтовых лапах, клоня их вниз, на перилах мостков, даже на нитях проволочного забора. Наш «Казбек» форменным образом утонул, забуксовал в этом белом плену, как обессилевший старенький пароход, зажатый со всех сторон льдами и торосами. Только дорожки-тоннели, разбежавшись в разные концы, связывают его с остальным миром. Одна из них ведет к офицерскому дому. По ней я и иду на заставу. Я ценю заботу Рогозного и совсем не хочу нарушать его предписание, но у меня есть два неотложных дела, которые я должен непременно выполнить.

Минуя дежурку и канцелярию, прохожу в казарму. Здесь тихо. Полумрак. Общий подъем уже прошел. Одно из окон чуть расшторено, и в его свете я вижу Машонова. Он лежит на спине, глаза его неподвижно устремлены в потолок. На мое появление он никак не реагирует. Понимаю, ему сейчас не до разговоров. Попова и Ульямишу я нахожу в комнате отдыха, играют на бильярде. Вид ничего, бодрый. Прошу их на минутку зайти ко мне. Когда мы остаемся одни, я говорю:

— Валентин и Костя! Я хочу вас просить вот о чем: то, что случилось вчера с Машоновым, не должна знать на заставе ни одна душа…

Они молча соглашаются со мной… Я читаю в их глазах понимание и одобрение.

— Парню надо помочь. Ему сейчас очень тяжело…

Они согласно кивают. Лица у обоих серьезные. У нас настоящий мужской разговор. Они поднимаются, и мы обмениваемся крепким рукопожатием.

Теперь у меня остается еще одна забота, не справившись с которой, я не могу чувствовать себя спокойным.

Беру у Шарамка топтуны — широкие охотничьи лыжи-самоделки, пару совковых лопат и отправляюсь по глубокой снежной целине на гребень распадка, оставляя чуть справа домик радиостанции. Там, наверху, у разросшегося рябинника, я безошибочно нахожу нужное мне место. Отсюда, с гребня, открывается потрясающий вид на нашу бухту и «Шпиль». А внизу, в просветах белых причудливых деревьев, дымит трубой «Казбек». Шаль, что я не Рерих и не Куинджи! Пушистая белая равнина выстилается до самого горизонта. Припай теперь встал прочно до самой весны. Скоро мы проложим лыжню, спрямим наши пограничные тропы, сократим расстояния — то-то будет благодать…

Я сбрасываю полушубок и принимаюсь за работу. Через час с небольшим заканчиваю. Два стареньких деревянных обелиска с жестяными звездочками, низенький неровный штакетник предстают передо мной в обрамлении снежных дувалов и полузасыпанного рябинника. Сразу за ними должна начинаться тропа, по которой мы вчера вернулись, за моей спиной — стежка-тоннель, прорытая мною до самой заставы. Отныне каждый наш наряд будет уходить на границу от этого места. Так будет справедливо, думаю я. И еще — непременно надо узнать фамилии этих ребят. Узнать и написать здесь, как положено…

Что есть человеческие ценности?

До приезда сюда, на Курилы, никогда бы в жизни не поверил, что обычная почта — это благо, причем дарованное нам не чаще одного раза в месяц. Новый кинофильм, пластинка, книга, пачка хороших сигарет (а иногда и обычной махры) — тоже благо. Благо — танцы, которых здесь нет, свежие фрукты и овощи, оказия вырваться раз в полгода в отряд, а стало быть, и в райцентр. Благо — хорошая погода и если не рвется связь, когда нет землетрясения и не надо ждать тревоги «Цунами!», чтобы без оглядки карабкаться в сопки. Благо — целый и невредимый наряд, вернувшийся с границы, и добрая банька с парком в конце недели. Впрочем, продолжать нет смысла. Проще сказать, что здесь, на границе, по-иному начинаешь смотреть на жизнь и ценить те ее мелочи, которые в обыденности и суете больших городов попросту не замечаешь.

Как-то, месяц назад, возвращаясь из отряда, я заночевал у нашего правого соседа. Начальник заставы старший лейтенант Иванов, узнав, что я неплохо рисую (такие вещи на границе не скроешь, солдатский телефон работает четко), попросил наутро увековечить его персону на листе ватмана. Паша Иванов был не то чтобы тщеславным человеком, но почему-то очень уж любил фотографироваться и вообще позировать, принимая при этом самые героические «анфасы», при всем своем офицерском облачении и даже с биноклем на груди. Что поделаешь, у кого из нас нет слабостей? Потом все эти открытки и рисунки он отсылал многочисленным родственникам в Татарию. В этом, собственно, и заключался интерес ко мне со стороны Иванова. Отказать я ему не мог — не раз Паша по-соседски выручал нас с Рогозным лошадками, когда мы опешили в отряд, — и через пару часов портрет был готов. Паше он понравился. Как хрупкую фарфоровую вещицу, отнес он его домой, а мне в знак благодарности позволил выбрать любую пластинку из его богатой личной коллекции. Он настолько расчувствовался, что даже предложил мне свои любимые «Валенки» в исполнении Руслановой. Доброта его воистину не знала границ. К его огромному изумлению, от «Валенок» я наотрез отказался, а взял «Голубой прелюд» Людвиковского.

Весь долгий путь до своей заставы я чувствовал за плечами в вещмешке этот драгоценный груз и уже предвкушал, с каким удовольствием воспримут ребята на «Казбеке» хорошую музыку. И надо же было такому случиться, что, уже перевалив «Шпиль», в двух шагах, как говорится, от дома, когда самое трудное было уже позади, лыжи мои вдруг разъехались и я хлопнулся на спину. Все во мне внутри похолодело. Честно говоря, я пережил одну из самых больших трагедий в своей жизни. Молча, понуря голову, я добрел до заставы. Как всегда, нас, конечно, встречали. Еще на ходу подхватили рюкзак с долгожданной почтой и две бобины с новым фильмом. А я, не задерживаясь, ушел в канцелярию.

Уже вечером, после ужина, стал развязывать свой вещмешок, и — о чудо! — пластинка, Пашин дар, оказалась цела и невредима. До глубокой ночи гоняли мы наш старенький патефон (радиолой еще не обзавелись), вновь и вновь вслушиваясь в высокий и чистый голос трубы…

У нас уже весна. Правда, еще лежит снег и бухта не освободилась ото льда, но все равно приметы ее ощутимо проявлялись в природе. Сегодня ночью с оглушительным треском в бухте ломало лед. Разбуженные этой канонадой, мы выскочили во двор. Что там снова припасла для нас природа — землетрясение, цунами, светопреставление? Днем солнце припекает так, что на стрельбище на брустверах наших блиндажей уже заржавели первые проплешины. А вечерами едва уловимые запахи оттаявшей земли сочатся сквозь снежные поры, и от этого эликсира жизни кружится голова…

Женя, фигура которой за зиму заметно округлилась, подолгу сидела на крыльце нашего дома, подставляя солнцу побледневшее лицо.

Рогозный ходил веселый и озабоченный. «Хочу парня! — говорил он. — Вот только выгонит лед из бухты, вызову корабль. Пора Женьку отправлять в санчасть…»

Это было 30 апреля днем. А вечером, после ужина, он вошел в канцелярию бледный и растерянный. Снял фуражку, повертел ее зачем-то в руках, потом снова надел. А когда открывал сейф, у него дрожали руки. Впервые я видел нашего НП таким растерянным. Наконец он заговорил:

— Ты представляешь, Женька рожать собралась… Я как чувствовал — хотел отправить ее, когда еще припай был крепкий, а она мне все твердила: пятнадцатого, пятнадцатого… Вот бабы! Ну что теперь делать?

Действительно, что делать? Кораблю к нам не пробиться, да и шлюпку не высадишь — у берега лед, сломает, как спичку. А врач будет топать из отряда самое малое трое суток. Положение было критическим. Но все равно надо было что-то делать. Не сидеть же сложа руки. Эту мысль я с горячностью и высказал в конце затянувшейся паузы. Мы тут же попробовали связаться с отрядом. Линия, как на грех, барахлила. Видно, на «Осыпях» опять срезало одну нитку провода. Нас с трудом слышала только застава Иванова. Узнав, в чем дело, Паша немедленно связался с санчастью, вызвал доктора, и уже минут через пять я под двойную (Иванова с Рогозным) диктовку записывал на клочке бумаги «советы и указания» медицины. Чем они еще могли нам помочь?

Вооружившись этой бумажкой, Рогозный собрался уходить. Глупо в таких случаях что-то желать человеку, хотя он и нуждается в твоей поддержке. Я лишь крепко сжал его руку. А он в ответ еле заметно кивнул и попробовал улыбнуться. Потом он ушел. И впереди была бесконечная ночь. Я слышал, как закончился фильм и в казарме укладывались отдыхать. Потом отправил на границу наряды. Сел было за книгу службы, но сосредоточиться не мог. С каждой минутой напряжение во мне возрастало. Я буквально не находил себе места. Что я только ни делал, чтобы как-то себя отвлечь: включал радиоприемник, пробовал читать, выходил на улицу. Но мысль моя неизменно возвращалась в офицерский домик, в квартиру Рогозных: как там Николай Павлович с Женей, справятся ли?

В трубе протяжно завывал ветер. Было слышно, как в бухте тяжело ворочались льды. Мне показалось, что движок наш барахлит и лампочка мигает больше обычного. Я вызвал моториста и отправил его в дизельную. Что я еще мог для них сделать сейчас?

Часа в два зазвонил телефон. Я бросился к аппарату — думал, от Рогозных, но звонил наряд с границы, доложил обстановку. Только положив трубку, я почувствовал, что взмок. Верно говорят: нет ничего хуже, чем ждать да догонять. И тут я вспомнил, что сегодня у нас была почта. Перед самым боевым расчетом дежурный вручил мне два письма, я сунул их в карман, а потом уже было не до этого.

«Ни отзыва, ни слова, ни привета: пустынею меж нами мир лежит…» — так начиналось письмо от Н. Второе и, думаю, последнее, поскольку на первое я так и не ответил. Был ли я прав? Сейчас не очень подходящий момент для самоанализа, но думаю, что — да. «Нет, та, которую я знал, не существует…» Каждому дано ошибаться, но не каждому дано прощать…

Письмо из дома, как обычно, трехсерийное: начинает мама, продолжает дед, завершает коротенькой припиской Ринка. Первую часть я называю «Наставления». Боже мой, родительский эгоизм не знает предела! Если бы я добросовестно выполнял все предписания моей мамы, мне бы только и было хлопот, что заниматься собственной персоной. Почему-то она никак не может понять, что первейшая моя забота — это мои подчиненные, а уж потом я сам.

Дед нотаций мне не читает. Он подбрасывает пищу духовную. Поэтому вторая часть письма у меня идет под рубрикой «Информация к размышлению». В этот раз он советует проработать (не прочесть, а именно проработать) книгу Алана Силлитоу «Одинокий бегун», которую уже отправил бандеролью. «Есть там одна достойная внимания мыслишка, — пишет он. — О чувстве одиночества. Не спеши думать, что это не имеет к тебе никакого отношения. Рано или поздно перед человеком в твоем положении встают подобные вопросы…»

Ринкины приписки, или «Светская хроника», как я их называю, носят обычно эмоционально-любовную окраску, что, в общем, характерно для стиля девятиклашек. Кто-то кого-то повел в кино, кому-то написал записку, тайные свидания, звонки по телефону, — как это все знакомо, живо еще в памяти! Между прочим, все девочки их класса тайно в меня влюблены (ого, я еще котируюсь!) и жаждут получить мою курильскую фотографию (как минимум, в обнимку с медведем). Но что за язык? Я с трудом пробираюсь через плотный строй «неологизмов»: лайкать, шузы, флэт… Если бы письмо писалось в обратном порядке, дед пришел бы в ужас, познакомившись с этим нововавилонским жаргоном…

Резкий звук телефонного зуммера вернул меня к действительности. Снова с границы звонил наряд. Часы показывали три часа ночи. А еще через час, когда моему ожиданию, казалось, пришел конец, в канцелярию шумно ворвался дежурный по заставе Мулев и с порога выпалил:

— Товарищ лейтенант, Женя родила дочку!..

Мы сидели с Рогозным на крыльце офицерского домика и молча курили. А там, далеко за кромкой невидимого, скрытого льдами чистого моря, из тонкой желтоватой полоски рождался новый день. Первый майский день. И в его медленно разгоравшемся свете я видел лицо бесконечно уставшего человека и мягкую, добрую улыбку. И мне не надо было спрашивать, счастлив ли он.

— А знаешь, это даже ничего, что дочка, — вдруг сказал он. — Помню, бабка моя говорила: рождаются девчонки — войны не будет.

— Ты веришь в приметы? — спросил я.

— Хочу верить, — ответил он просто.

Соленые теплые бризы стелются над нашим островом. Вечера стоят величаво-спокойные, загадочно-манящие, будоражащие. Так бы взял и пошел куда глаза глядят по широкому, далеко выстилающемуся в море лунному следу… В такую пору в самый раз сидеть где-нибудь в городском парке, слушать хорошую музыку, лучше вдвоем, но можно и одному, но только чтобы вокруг были люди, много людей, — взбудораженная, веселая, горластая толпа… Как мало надо человеку для ощущения полноты жизни!

Меня разбирала хандра. Разъедала, как ржавчина, — вширь и вглубь. И самое страшное — я не мог ей сопротивляться. Мои сила и воля были словно парализованы. С тех пор как открылась навигация и через наш пролив мимо «Казбека» проходят сверкающие огнями и грохочущие музыкой белые океанские лайнеры, я потерял покой и сон. Не пропускаю ни одного рейса. Изучил расписание. В точности знаю время появления их в проливе. Это стало для меня дурной привычкой, хоть я и борюсь с нею изо всех сил. Пытаюсь отвлечься, завалить себя работой. Но приходит день и час, я хватаю бинокль и карабкаюсь повыше в сопку. А тут еще совсем некстати по радио в последнее время заладили песню: «Пароходы белые, пароходы белые, что, скажите, вы со мною сделали?..» Ну в точности про меня. Дошло до того, что они, эти пароходы, стали являться мне во сне. Как недостижимый мираж. Как символ проплывающей мимо тебя настоящей, полнокровной жизни. Конечно, будь на заставе Рогозный, может, все было бы по-другому, но Николай Павлович уже месяц как в отпуске. Женю с Маринкой и маленькой Наташкой отправили еще в мае на той самой «эмбешке» Лени Петрова, которая так храбро ворвалась в нашу бухту. На этом настоял Абрамян. А потом к ним присоединился и Рогозный. Теперь они все в отряде, на Горячем пляже. На материк с такой крохой, конечно, не поедешь, но и Горячий пляж — не застава. Там врачи рядом, районный центр, да и цивилизации побольше. Устроились они неплохо. Рогозный регулярно звонит. Волнуется, видно. Знал бы, как я тут без него «командую», примчался бы немедленно. Но я не подаю вида, бубню в телефон наигранно-бодрым голосом: «Порядок в пограничных войсках…» — и все такое прочее. Зачем человеку портить отдых? А у самого все валится из рук. А тут еще, как назло, ну ничего не происходит у нас на «Казбеке» такого, чтобы закружило как в лихорадке, — тишь да благодать. Всего три нарушения границы за месяц! Три наводки на рыбацкие шхуны, которые вели незаконный промысел в наших водах. Две из них задержали моряки-пограничники прямо на наших глазах, одной удалось ускользнуть в нейтральные воды. Мне кажется, это снова была наша старая знакомая — «Юсе-мару».

Дед как в воду глядел со своим «Одиноким бегуном». Пришлось мне таки столкнуться с этой проблемой. «Нет ничего честнее чувства одиночества…» Это я теперь и без того знаю. Но что толку! Сам-то я оказался к этому неподготовленным. Конечно, в мире все относительно. Можно жить нормальной жизнью и на необитаемом острове. Можно и в миллионном городе чувствовать себя одиноким, влачить жалкое, амебное существование. Может, я упрощаю, но весь вопрос в том, что ты сам считаешь для себя настоящей, полнокровной жизнью и какой ты сделаешь выбор. Помню, как рвались мы с ребятами побыстрее покинуть Владивосток, эту, казавшуюся нам мелкой, суету жизни, чтобы побыстрее оказаться там, за чертой горизонта, в числе всех «презревших грошевой уют». И не было ни грусти, ни сожаления. Мы жаждали трудностей, лишений и подвигов, и нас звали вперед наш долг и граница… Помню, как год назад я улетал из Москвы. Залитые огнями, многолюдные, веселые московские улицы. Нарядные пары, счастливые лица, все куда-то торопятся, спешат. Им нет до меня никакого дела. И то, что я сяду сейчас в автобус, который меня умчит далеко. И то, что я теперь долго еще не увижу этого города. И мне становится немножечко грустно и чуть-чуть обидно за себя. И приходит сумасшедшее желание — взять и крикнуть всем, кто меня слышит: «Люди, остановитесь! Обратите внимание на этого молодого лейтенанта в пограничной форме! Это он, отказавшись при распределении от солнечной Молдавии и Кавказа, добровольно едет туда, где нет шумных больших городов, где тайга и одиночество. Едет, чтобы охранять вас, ваш мирный труд, ваш покой и сон, ваше счастье…» Бред, телячий восторг и мелкое тщеславие! Теперь-то я знаю, что уехать — это еще не главное. Многие уезжают. Главное — остаться…

А еще раньше, наутро после выпускного школьного бала, когда я ни с того ни с сего объявил дома, что еду поступать в пограничное училище, с матерью, помню, была истерика. «С медалью окончить школу и — в училище? Сумасшедший! Дед, ну хоть ты его вразуми…» И дед меня выручил: «Что ты паникуешь, Катя? Ведь он в армию идет. Было бы плохо, если бы он увертывался от нее, хитрил, а он сам идет, добровольно. А армия, скажу тебе, еще никому, кроме пользы, ничего не давала…» Тут дед сел на своего конька, и его уже трудно было остановить.

«Сынок, но почему училище? И именно пограничное? — не унималась мать. — Если тебе так хочется в армию, пойди просто послужи, как все, — я разве против? Ведь то, что ты задумал, это же на всю жизнь. Понимаешь, на всю жизнь!..»

Я помалкивал, предоставляя ей поспорить с дедом. Но я-то знал, почему мне это надо. Потому что я хотел быть сильным, ловким, смелым, самостоятельным. И вообще, как мог робкий, слабый, стеснительный человек толково объяснить тогда, почему ему хочется преодолеть свои врожденные комплексы?..

«Однако же ненадолго меня хватило!» — подводил я итоги своих невеселых размышлений. Эх, как мне недостает сейчас моих ребят, их дружеской поддержки, простого присутствия! Нет дня, чтобы я не вспомнил о них. Да что там дня — часа! Вселенская тоска по нашей честной компании одолевала меня, и бороться с нею не было никакого сладу. Хоть бы что-нибудь придумали там, в отряде! Какое-нибудь совещание, конференцию, симпозиум, сборы, наконец…

Сегодня вечером через пролив должен проследовать очередной рейсовый пароход. Кажется, «Советский Союз». Во мне борются желание уйти с заставы и искушение остаться. Я решаю идти на Заливную немедленно. Благо повод есть. Сегодня туда прибыла бригада рыбаков — будут готовиться к путине. С ними необходимо обговорить ряд вопросов. Конечно, можно послать вместо себя старшину, а самому просто не подниматься на сопку, когда в проливе раздастся знакомый пароходный гудок. Но я еще не очень на себя надеюсь, поэтому и ухожу. Надо не дать себе раскиснуть окончательно. Кто-то сказал, что, если внутри человека начинается борьба с собой, этот человек чего-нибудь да стоит. Пусть моим утешением по дороге на Заливную будет эта мысль…

Возвращаемся мы с Трофимовым и Завалишиным поздно ночью. Ноги как чугунные. В голове пустота (вот так бы всегда — не было бы никаких проблем). Сейчас только бы добраться до койки. Не заходя в дежурку, прохожу прямо к себе в апартаменты. Но дальше порога не двигаюсь, ноги точно приросли к полу. Кровать моя занята, и в пучке лунного света, проникающего в комнату через окно, я вижу волну длинных темных волос, рассыпанных по подушке, и мягкий, скульптурно очерченный женский профиль. Ошарашенный, я растерянно топчусь у порога. Что это — сон, галлюцинация? Но волосы с подушки не исчезают, к тому же на кровати заворочались, и я поспешно поворачиваюсь, чтобы уйти.

— Вы, пожалуйста, извините, что заняла вашу кровать, — раздается за моей спиной приятный, хотя и с хрипотцой, низкий голос. — Я сейчас поднимусь.

— Пустяки, — отвечаю я. — Не беспокойтесь. — И открываю дверь.

— Одну минуту, не уходите…

Мне, признаться, не очень нравится такая бесцеремонность, но я остаюсь. Я вижу в полумраке, как она, завернувшись в простыню, садится на кровати, свесив на пол босые ноги.

— Мне сказали, что вы москвич. Приятно за десять тысяч километров от дома встретить земляка.

— Да, вероятно, — соглашаюсь я, и кажется, не очень любезно. Мало того, что негде теперь спать, веди еще с ней приятные разговоры.

— Я бы могла передать что-нибудь вашим. Через неделю мы рассчитываем быть в Москве. — Она тянется к тумбочке, берет сигареты, закуривает, и на мгновение я вижу в свете спичечного пламени ее лицо — мягкий овал подбородка, пухлые губы, тонкие полудужья бровей, волну волос, спадающих на плечо.

— Спасибо, — благодарю я рассеянно и как-то заторможенно начинаю воспринимать действительность. — Пожалуй, я воспользуюсь вашей любезностью…

Говорить больше не о чем. Я пользуюсь паузой, желаю ей спокойной ночи и, не дожидаясь ответа, быстро выхожу.

На крыльце меня уже поджидает старшина Малецкий. Он конфузливо начинает мне объяснять, что это геологи, их трое — два парня и девушка, зовут Таней, что нас сегодня не ждали и он решил…

— И правильно сделал, — перебиваю я его. — Все правильно, старшина. — И иду отдыхать в канцелярию, где меня ждет мой старый друг, «суворовский топчан»…

Утром геологи уходили. Когда я выглянул в окно, они уже были одеты и стояли во дворе в окружении наших заставских кавалеров — два крепких бородатых парня, лет по тридцати каждый, и моя ночная знакомая — Таня. Она была ничего себе, эта геологиня. В полном порядке, как выразился бы Дима Новиков. Я еще ночью смог это рассмотреть.

Я уже успел побриться, привести себя в порядок и теперь занимался составлением наряда на предстоящие сутки, время от времени бросая взгляд в окно. Геологи почему-то медлили, Таня поглядывала на окна канцелярии. Может, она ждала меня? Я ведь пообещал ночью «воспользоваться любезностью». К тому же положение гостеприимного хозяина обязывало меня их проводить. Но я так и не вышел: старшина их встретил — старшина и проводит. Я сам не знаю, почему так поступил. Может, всему виной было то, что они, эти геологи, тоже были частью того недоступного мне мира, отношение к которому я так мучительно определял для себя? Может, причина была в другом. Впрочем, не знаю. Как не мог я знать и того, что это не последняя наша с Таней встреча и ровно через год наше знакомство совершенно случайно будет продолжено уже в Москве. Но даже если бы я знал все наперед в это яркое августовское утро, я бы все равно не вышел.

Нет, я определенно становлюсь женоненавистником…

— Застава, в ружье!

Эта команда, отданная мною, в одно мгновение разлетается по нашему «Казбеку», продублированная и усиленная голосами дежурного, старшины и командиров отделений. Я слышу топот в казарме, позвякивание оружия, сдержанные голоса людей. Спустя минуту с небольшим мы уже в траншеях опорного пункта, подковой изогнутого в сторону моря. В нашу бухту тихо, по-воровски, на малых оборотах двигателя, входило незнакомое судно. Судя по отсутствию топовых огней и любых других опознавательных знаков, это не пограничный корабль и не «фрегат» Петрова. К тому же у нас с моряками четко отработанный порядок сигнализации. Незнакомое же судно никаких сигналов не подавало. Еще с вечера с НП мне докладывали, что снова в нейтральных водах на участке нашей заставы появилась «Юсе-мару». Час спустя она вошла в наши воды и поставила сети — три порядка, о чем я немедленно доложил в отряд. Но отстаиваться она обычно уходит в нейтральные воды — сендо там осторожный. Кто бы это мог быть?

Мои часы показывают 3.15 ночи. Тут же из блиндажа опорного пункта я связываюсь с отрядом и докладываю оперативному дежурному обстановку. Тот внимательно меня выслушивает и советует усилить наблюдение и действовать по обстоятельствам, пообещав тут же связаться с морской бригадой. Между тем незнакомое судно уверенно, словно бывало здесь не раз, вошло в бухту ближе к подветренной стороне и бросило якорь. Его чуть развернуло лагом, и по очертаниям рубки на фоне посеревшего, предрассветного неба мне показалось, что это рыбацкая шхуна. Ждем. Наблюдаем. Нервы напряжены, как струны. Дотронься — зазвенят. Там, в бухте, на борту незнакомца, ни огонька, ни звука — тишина, будто вымерло все. Почему-то вдруг в памяти всплыла молчаливая, давящая на психику атака каппелевцев из фильма «Чапаев». Надо обойти опорный пункт, ободрить ребят. За себя у телефона оставляю Малецкого. Мои опасения напрасны — люди сосредоточенны и, чувствую по себе, внутренне отмобилизованы. Это не занятия по тактике и не учебная тревога, видят сами — противник не условный, а самый реальный. Так что лишних слов здесь не надо. С границы начинают прибывать наряды, вливаясь в наши не такие уж густые ряды и усиливая оборону. Это тоже действует положительно. Теперь уже можно маневрировать силами. Станковый пулемет я выдвигаю на левый фланг — фланговый огонь самый эффективный, к тому же отсюда ближе к цели. Сам определяю для него позицию, ложусь вместо первого номера и делаю наводку. Быстро светает. В прорези прицела все четче и четче вырисовывается цель…

— «Юсе-мару»!

Кто первым произносит это? Кажется, Зрайченко. Он здесь, рядом со мной, и я знаю его голос.

— «Юсе-мару», — волной прокатывается по цепи вдоль всей траншеи. — Гляди, точно — она!

Теперь и я вижу, что это наша старая знакомая «Юсе-мару» — серый окрас бортов, приземистая рубка, вращающаяся антенна локатора. Что же это — сендо изменил своему правилу? Или очень надеется на свой мощный локатор? Подобной наглости я что-то не припомню…

Еще раз связываюсь с отрядом — ответ прежний: «Вести наблюдение. Ждать…»

Совсем уже рассвело. На шхуне зашевелились, взвилась над камбузом тонкая струйка дыма, по палубе туда-сюда прошли двое, кто-то копошился в рубке. На нас — ноль внимания. А корабля нашего все нет и нет. Терпению моему приходит конец.

Я беру у старшины самодельный, сработанный Шарамком из жести рупор и выхожу из траншеи на край обрывистого берега. В руках у меня бумажка с двумя десятками самых ходовых японских выражений.

— Аната ва Сорэн рёкай ни хаиттэ иру то но дэс (Вы находитесь в территориальных водах СССР), — громко говорю я по-японски. — Я, офицер пограничных войск Советского Союза, требую, чтобы вы немедленно покинули наши воды…

В ответ на мой «ультиматум» на шхуне врубили наружную трансляцию на полную катушку — зазвучал какой-то залихватский джаз-банд.

Это уже было слишком. На наших глазах вершилась сейчас самая великая для нас, пограничников, несправедливость — нарушалась граница. Дерзко, нахально, с издевкой. Уповая на безнаказанность. В наших пограничных инструкциях на этот счет имеются четкие требования: против рыболовецких судов оружия не применять и никаких насильственных действий не производить. Доложить и ждать, вести наблюдение. Видно, сендо с «Юсе-мару» неплохо их знает. Но тогда как же быть с тем пунктом, где сказано, что граница СССР священна и неприкосновенна? Ведь он стоит в тех же инструкциях самым первым, и даже тем, кто на границе без году неделя, дважды объяснять его не надо — знают назубок. Как тут быть мне, замполиту, первейшая обязанность которого — крепкий моральный дух заставы?

Решение приходит само собой. Оно не оформилось четко в моем мозгу, но я уже знал, что́ мне следует делать. На этот раз я не стал мысленно взвешивать, как поступил бы на моем месте кто-либо из ребят. Гораздо важнее для меня сейчас было то, как поступлю в этой ситуации я сам. Каким-то непостижимым образом я вдруг почувствовал: то, что меня мучило и угнетало в последнее время — тоска, сомнения, безволие, — активно искало выхода и жаждало вылиться в действие сильное, решительное и дерзкое, способное одним махом перечеркнуть все. И я понял: эта минута настала.

Возвращаюсь в траншею.

— Пулеметному расчету — боевая задача! — командую я и тут же замечаю, что место первого номера у пулемета пустует. Я обвожу взглядом траншею и вижу обращенные ко мне лица моих подчиненных.

На какое-то мгновение наступает неловкая пауза, смысл которой понятен только нам четверым — Машонову, Попову, Ульямише и мне. Ниже всех склоняется лицо Машонова, он отводит взгляд.

— Машонов, к пулемету! Вы что, забыли свое место? — Я вижу, как радостью и благодарностью вспыхивают его глаза: в него снова поверили, ему доверяют. Я знаю, теперь уж никакая на свете сила не оторвет его от пулемета.

Коротко объясняю задачу расчету: прикрыть меня огнем, огонь открывать только в крайнем случае, но прежде — предупредительная очередь вверх…

Выбираясь из траншеи, я чувствую на себе ободряющие взгляды моих ребят. Они еще не поняли моего дерзкого замысла, но в их молчаливом одобрении я черпаю уверенность. Вместе с Малецким я спускаюсь к берегу. Вытаскиваю из карманов документы, письма, снимаю портупею, фуражку, сапоги. Нет, черта с два! Я лицо официальное и должен быть в полной форме — фуражку и сапоги надеваю снова. Старшина недоуменно поглядывает на меня, но перечить не решается. Я решительно вхожу в воду…

До шхуны меньше кабельтова. Для приличного пловца, а я в таковых себя числю, пара пустяков. Плыву легко, не напрягаясь. Волнения, как ни странно, нет. Есть уверенность и ощущение правоты. План мой прост и, как мне кажется, неуязвим. Весь расчет сводится к тому, что они дрогнут и уйдут. Ну а если не дрогнут и мне будет что-то угрожать, это уже прецедент. И тогда у моих ребят там, на берегу, руки будут развязаны. Это черт знает, что я придумал!

Над бухтой продолжает греметь музыка. Здесь, над поверхностью воды, она еще громче. Постепенно сближаюсь. Небольшая боковая зыбь, а вообще море спокойное, шхуна почти неподвижна. Я уже вижу ее борт — облупившийся и обшарпанный выше ватерлинии. Неожиданно наступает тишина. Догадываюсь — на шхуне вырубили трансляцию. Потом там загалдели, послышались две-три отрывистые команды. Заработала лебедка, поползла вверх якорная цепь. «Ага, зашевелились! — Меня распирала радость. — Дрогнули!» Шхуна уже почти рядом. На какое-то мгновение мелькает в глубине тесной рубки немолодое лицо сендо, его прищуренные глаза. И почти тут же дробный, отрывистый звук запущенного двигателя вновь взрывает тишину. Не разворачиваясь, «Юсе-мару» кормой начинает пятиться из бухты. Наш берег взрывается дружным громовым «ура». Я поворачиваю голову и вижу своих — они выскочили из траншеи и стремительно спускались к берегу, в воздух летели зеленые фуражки. И я чувствую, как у меня предательски начинают слезиться глаза…

Вот мы и снова вместе. Даже не верится. Правда, не все. Нет Вальки. Не повезло, бедняге, с оказией. Тут у нас, на Курилах, все, что двигается по морю и летает по воздуху, называется оказией, с непременной прибавкой впереди — счастливая. Мне лично оказии не требуется. Я протопал ножками свои полторы сотни километров — и в отряде. А все остальное — детали. Что море штормило и непропуск на «Нелюдимом» устроил нам легкий душ, что «Любовь» заставила трижды пропотеть, а «Осыпи» нагнали страху своим камнепадом — все это детали. Кто про них сейчас станет вспоминать? Главное, мы снова вместе и нам хорошо. До потери пульса, как говорит Дима Новиков.

Мы, как всегда, много шутим и подначиваем друг друга, но даже в этом чувствуется, как каждый истосковался по этой встрече. Особенно достается Новикову, который заметно раздобрел на казенных харчах. Он сразу попадает под наш перекрестный огонь. Дима отбивается, как может:

— Что вы, ребята! У меня стабильный римский вес.

— Ну и живот! Нет, вы только посмотрите!

— Это не живот, это опущение груди, — не сдается Димка под дружный наш хохот.

— С каких это пор грудь можно коленкой пнуть? — Это Стас.

— Пора, кажется, знать, у мужчины все, что выше колен, — грудь, — парирует Димка.

— Нет, Новиков, ты теперь не Новиков, а мешок здоровья, — резюмирует Тарантович.

— А что толку, что ты худой, как «мессершмитт».

— Дима, французы говорят — «хороший петух всегда тощий», — подбрасываю я полено в огонь.

— Зато у полинезийцев тучность — признак красоты. Вот так, Андрюша.

Нет, Новикова голыми руками не возьмешь. Мы оставляем его в покое.

— Стас, у тебя такой вид, будто ты командуешь по крайней мере комендатурой. — Это уже Димка переходит в наступление.

— Комендатурой, положим, рановато, а вот заставой уже второй месяц, — отвечает Стас не без гордости.

— Ба, прости, не знал! Растут же люди!

— Андрей, что это с тобой произошло? — Это уже Стас ко мне. — Ты утратил свое самое привлекательное качество — перестал краснеть.

— Он — злопыхатель, — приходит мне на помощь Новиков. — Красней, Дмитриев, на здоровье. Стыд — самое революционное чувство. Маркс сказал.

— А как там Валька? — вдруг спрашиваю я, и смех вокруг смолкает.

— Ничего, — отвечает после паузы Новиков. Они на одном острове, он должен знать. — Скучает здорово, а так — ничего…

«Ничего». Ответил как-то уклончиво и скудо, — думаю я. — «Ничего»?! И это о Вальке, душе нашей компании, неунывающем менестреле, мечтателе и фантазере, первейшем спортсмене и объекте влюбленных вздохов… Что бы это могло значить?»

Но даже минутная неловкость, с какой мы вспомнили об Альзобе, не смогла подорвать нашего энтузиазма. Ребята взахлеб делились новостями и впечатлениями, и я чувствовал, что это не простое желание выговориться на близких людях, — все исходит от души и по-настоящему, по-серьезному их волнует и заботит. Я смотрел и не узнавал своих парней. Все-таки мы здорово изменились за это время. Видимо, в человеке в этом возрасте очень быстро происходят качественные накопления.

И только я не участвовал в разговоре. Ребята, конечно, принимают это как должное. Я всегда мало говорю. Но сейчас я помалкивал по другой причине. А что мне им сказать? Не вспоминать же, в самом деле, о том, какие вопросы подбрасывает мне на политзанятиях Завалишин или как Максимов экзаменовал на ловом фланге! Как гонял по стрельбищу Дон Карлос или как я бегал встречать в проливе белые пароходы и боролся с меланхолией… Конечно, я прибедняюсь. Было немало у меня и в активе. Но пассив — он всегда пассив. Вон Стас — уже командует заставой! Нет, я не завидую, Стас достоин этого, но мне вдруг подумалось: а мне, могли бы; скажем, мне доверить заставу?

— А ты чего молчишь? — спросил меня Матросов. — Или у тебя все в ажуре?

— Все в ажуре, — говорю я, — ты угадал. — И вдруг меня понесло: — Субстанциональность психического субстрата констатируется единством трансцедентальной апперцепции, что означает существование души и доказывается тождеством нашего я… Хватит или еще? — спросил я.

— Валяй дальше. Очень интересно, — сказал Димка.

— Ты, случаем, не того? — спросил Матросов и потрогал мой лоб.

— Нет, я не того. Это задачка такая есть. У Канта.

— Ну и что? — спросил Матросов, ошарашенно пяля на меня свои щелки-глаза. — Ты эрудитом стал, да?

— Не стал, а сделали, — уточнил я.

— Кто? — спросили хором.

— Подчиненные.

Наступила пауза. Ребята переглянулись.

— Ну и ну! — только и сказал Тарантович.

— Ну и ну! — сказал Матросов. — С тобой не соскучишься.

— У тебя там что, философский клуб вместо заставы? — спросил Стас.

— Вроде того, — ответил я.

— Хотел бы я посмотреть, как они при таком философском образовании по флангам бегают. — В голосе Стаса явно сквозила ирония сугубо военного человека к штатскому.

— По флангам тоже бегают неплохо, — спокойно парировал я.

— Что-то очень сомневаюсь, — сказал Стас с нажимом на «очень».

— А ты скажи, Стас, только не стесняйся, был хоть раз такой случай, чтобы я уступил тебе в кроссе или на марш-броске?

— Ну, не было, — нехотя согласился Стас. Он не любил говорить о таких вещах, где в чем-то кому-то уступал. — А при чем здесь ты? Я же не о тебе…

— Так вот, — продолжал я, — они бегают по флангам не хуже моего, а точнее, я — на их уровне. Ясно?

— Ребята, к чему весь этот разговор? — поморщился Димка.

— А все к вопросу о философском образовании, — сказал я и посмотрел на Стаса. — Кто ценит у пограничника ноги, а кто и голову.

— Один — ноль, — зафиксировал Матросов.

Устраиваемся мы в казарме учебного батальона, временно, на период сборов, приспособленной под офицерское общежитие. Просторный деревянный барак, два ряда двухъярусных коек, окна смотрят в сопку и на клокочущие у ее подножия серные источники. Экзотика! У щита с расписанием сборов толпятся наши коллеги — замполиты застав. Подходим и мы, читаем. Распорядок дня: занятия до обеда, занятия после обеда, ночные стрельбы. Пара вечеров свободных.

— Я думал, тут дадут отдохнуть, — разочарованно резюмирует один из офицеров.

— А это разве не отдых? Это — курорт! — отзывается второй. И мы с готовностью поддерживаем его — смеемся вместе со всеми. Настроение такое, легкое.

Мы с Матросовым соседи: он вверху, я внизу. Рядом Стас с Тарантовичем, по другую сторону — Новиков, койка у него одноярусная. Как старшего по званию, его назначили нашим начальством. Матросов по этому поводу не преминул съязвить:

— Лысый, а уже старший лейтенант.

И в ту же минуту горько пожалел об этом. Димка, не моргнув глазом, тут же назначил Матросова дежурным по нашему офицерскому общежитию.

— Злоупотребление властью, — пробурчал Матросов. — Знал бы, что ты за тип, не стал связываться.

— Первый признак умного человека — понимать, с кем имеешь дело, — назидательно произнес Новиков.

Вечером мы идем на танцы в поселок. Семь кэмэ по отливу в один конец. Песок под ногами плотно сбитый, отглаженный океаном, шагается легко. Казалось, совсем недавно мы мчались по этому курильскому асфальту на попутке, поспешая на пирс, чтобы выручить Верочку, подгоняемые жалобными стенаниями нашего влюбленного товарища Володи Матросова, а прошел уже почти год. Целый год! Бухта залита ослепительной иллюминацией. Светло как днем. Сотни рыбацких судов сгрудились здесь, образовав большой шумный город. В самом разгаре сайровая путина. Косяки серебристой остроносой рыбки вошли прямо в бухту. Ее ловят по ночам, на свет. Делается это просто: опускают по бортам сети-ловушки и включают яркие голубые люстры, развешанные над водой, а когда сайра устремляется на свет и буквально кишит у бортов, зажигают красный свет. И рыбка замирает. Как под гипнозом. Мы видели, как мальчишки черпали ее с пирса обыкновенными ведрами…

Матросов знаками отзывает меня в сторону. Я отстаю.

— У меня идея, — говорит он с заговорщицким видом, и его хитрая мордуленция, как всегда в подобных случаях, сияет. — Я тут зарплату получил за полгода… — Он наклоняется к моему уху и шепотом излагает свой план.

— Я тоже получил зарплату за полгода, — говорю я ему.

— Вот и порядок! — говорит он. — Только ты Стасу ни звука, иначе все пропало.

— Я буду нем как могила, — торжественно клянусь я словами сквайра Трелони из «Острова сокровищ».

На улицах поселка мы с Матросовым незаметно отрываемся от своих и с большим опережением прибываем в клуб рыбака. Бал в самом разгаре. Играет музыка, в фойе полно народа. В основном девушки — с рыбокомбината и студентки строительного отряда. Сколько здесь девушек! Я за целый год не видел столько даже в кино. Матросов протискивается к кассе. Я — за ним.

— Девушка, сколько у вас билетов? — спрашивает Володька у кассирши.

— А сколько вам надо? — кокетливо отвечает та.

— Все.

— ?!

— Ну так что? — торопит Матросов.

— Здесь триста, — понизив голос до шепота, отвечает кассирша и показывает нам пачку билетов.

— Берем, — говорит Матросов и расплачивается наличными.

Когда появляется наша отставшая троица, на окошке кассы уже красуется лаконичная надпись: «Билетов нет».

— Что будем делать? — спрашивает Стас.

— Есть тут у меня один лишний, — пресным голосом вещает Матросов и лезет в карман.

— Давай сюда, — улыбается Стас и протягивает руку.

Матросов прячет билет за спину.

— Пятьдесят копеек, — канючит он.

Стас отсчитывает мелочь и уверенной поступью новоиспеченного начальника направляется к дверям танцзала. Когда он скрывается в бурлящем потоке танцующих, Матросов, повысив голос до металлического звона, объявляет:

— Уважаемые товарищи! В честь нашего сюда прибытия танцы объявляются бесплатными. Прошу. — Он делает широкий жест рукой и протягивает контролерше пухлую пачку входных билетов.

Под взрыв всеобщего ликования мы протискиваемся в зал…

Возвращаемся мы поздно. Вовсю, полным своим светом, сияет луна. С бухты доносится скрип лебедок и зычное покрикивание: «Вира! Майна!» Работа там в самом разгаре.

— Мелкие пижоны, — бурчит Стас. — Откуда у вас такие купеческие замашки? Ну, Матросов — ладно, а от тебя, Андрей, я не ожидал.

— Нельзя и подурачиться раз в году, — говорит Володька. — Скучный ты человек, Стас. С тобой неинтересно.

— Не умничай! — давит авторитетом Стас.

— А ты не переживай, — не сдается Матросов. — Денег мы с тебя не возьмем.

— А я тебя и спрашивать не буду, — говорит Стас и поворачивается ко мне. — Сколько там с меня причитается, философ?

— Вот и отлично, — резюмирует Димка нашу мировую и довольно шустро для своей, комплекции взбирается на обглоданный океаном остов старой, выброшенной на берег посудины. Приняв скульптурную позу, он декламирует:

Пять дней пролетают незаметно, как один счастливый миг, о котором нам вспоминать и вспоминать теперь целый, год. Учебные занятия завершились вчера ночными стрельбами. Здесь нас всех переплюнул Матросов. И немудрено — у него первый разряд. Его включили в команду, и, не возвращаясь к себе, он поедет на стрелковые соревнования во Владивосток. Мы же завтра разъедемся по своим заставам. А сегодня после обеда — итоговое совещание. Сейчас еще есть время, и мы, не зная куда себя деть, торчим в общежитии. Неожиданно в казарме появляется помдеж по части и с порока громко выкрикивает:

— Лейтенанта Дмитриева в штаб, к начальнику отряда!

Я машинально вскакиваю и одергиваю на себе форму.

— В чем дело? — спрашивает Стас.

Я пожимаю плечами и выхожу. Я сам теряюсь в догадках…

Батя сидит в конце длинного, просторного кабинета. Успеваю заметить, что за год он почти не изменился — подтянутый, молодцеватый. Я делаю полных четыре шага и четко докладываю.

— Садись, — указывает он на стул.

Я сажусь. Он внимательно меня осматривает, словно оценивает.

— Выглядишь ничего. Говорят, хорошо плаваешь?

— Второй разряд, — отвечаю. «К чему это он клонит?»

— Ну вот и расскажи, — говорит он, — как это ты японца из бухты выгнал.

Вот оно в чем дело! Все понятно.

— А что рассказывать, товарищ подполковник? Вы же все знаете…

— А ты думал! Хорош бы я был начальник отряда» если бы не знал, что делается у меня на заставах! Так что не стесняйся, давай выкладывай.

Я рассказываю все как было.

Он внимательно, не перебивая, слушает, лишь изредка уточняет детали.

— Так просто взял и поплыл? — вдруг засмеялся он.

— Так просто.

— Личный состав, конечно, «ура» кричал?

— Да.

— Герой! — Батя улыбается и качает головой. — А ты понимаешь, Дмитриев, чем могло все обернуться? — Улыбка сбегает с его лица, и взгляд его серых проницательных глаз делается твердым и строгим.

— Так точно. Понимаю.

— Ну так что прикажешь с тобой делать?

Я молчу. Потом говорю:

— Заслужил — наказывайте!

— Ну, ладно. Иди. На совещание опоздаешь.

На совещании мы сидим все вместе, во втором ряду. Справа от меня Стас, слева — Матросов. Выступает батя. Умеет он все-таки говорить, хотя речь, казалось бы, о самых обыкновенных вещах — службе, боевой подготовке, дисциплине. Находит он такой поворот, ракурс, точку зрения, откуда все эти наши проблемы видятся совсем по-другому, иначе, масштабнее, что ли. И сам ты невольно чувствуешь себя значительной, ответственной и очень нужной для страны личностью. В этом, наверное, и заключается талант командира.

Неожиданно батя заговорил о случае с «Юсе-мару». Я внутренне весь сжался. Лицо и уши, чувствую, запылали — а думал, что отвык краснеть. Сердце заколотилось как сумасшедшее. Я оглянулся по сторонам, не слышат ли Матросов и Стас его ударов.

— …Формально этот офицер (фамилию мою батя не упомянул ни разу) инструкции не нарушал. Но он действовал с большим риском для своей жизни и тем самым создавал чреватую последствиями обстановку. Единственное, что его в какой-то степени оправдывает, это — стремление поддержать высокий моральный и боевой дух своих подчиненных. Ошибку свою, надеюсь, он осознал. А вообще, не могу не признать, что действовал он в сложившейся ситуации находчиво, решительно и смело…

— О ком это? — спросил у меня Стас.

— Кто такой? — перекатывалось по рядам.

Я молча пожал плечами.

Нашему соседу — Паше Иванову присвоили капитана. Всякие такие новости Рогозный почему-то всегда узнает первым, хотя, казалось бы, наше зависимое из-за бесконечных перебоев связи положение начисто исключает такую возможность. Но факт остается фактом.

— Давай звони Паше, — говорит Рогозный, — обрадуй его.

— Почему не ты? — удивляюсь я, зная, что такие вещи он любит и преподнести умеет.

— Мне он не поверит, — улыбается Рогозный. — Ты же знаешь…

И то верно. Рогозный уже трижды разыгрывал Иванова. Тот трижды приходил на стык, приносил почту, новый фильм и даже дефицитное шампанское и всякий раз уходил ни с чем — в прямом и переносном смысле. Теперь-то он не поверит, это точно.

Звоню, вызываю «Эльбрус». Паша на проводе. Отвечает самолично, называется старшим лейтенантом, значит, еще не в курсе.

— Паша, привет! От имени и по поручению… — торжественно начинаю я.

— Не валяй дурака! Знаю я ваши с Рогозным штучки. — Паша говорит с акцентом, а когда волнуется или сердится, это особенно заметно.

— Паша, послушай, на этот раз железно… — пытаюсь я его убедить.

— Зелезно, зелезно, — бурчит Паша. — Кончай трепаться!

— Паша, подожди, не вешай трубку… Бросил…

— Чудак, — говорит Рогозный. — Фома неверующий.

Вечером Паша звонит нам сам.

— Приходите завтра на стык, — приглашает он нас с Рогозным. — С меня калым.

Рогозный берет параллельную трубку.

— Мы не можем, — говорит он. — Мы заняты. — И подмигивает мне.

— Очень прошу, — просит Паша. — У меня радость.

— Просит, — говорит мне Рогозный, прикрывая трубку рукой. — У него радость.

— А новый фильм будет? — спрашивает он у Иванова.

— Будет, будет! — обещает Паша. — И фильм, и почта, и еще кое-что. — Он теперь на все согласен, только бы нас заполучить.

— Ладно, — с солидностью в голосе отвечает Рогозный. — Мы подумаем… А что, — говорит он, положив трубку, — может, нам действительно махнуть на фланг? Поздравим человека…

Но, к большому Пашиному огорчению, нашим планам не суждено сбыться. Ночью на мое имя приходит радиограмма. Вернувшись под утро с границы, я нахожу ее у себя на столе.

Сказать, что эта новость сразила меня, как гром, значит, ничего не сказать. Было такое ощущение, что я на полном скаку — в галопе — вылетел вдруг из седла и никак не могу в себя прийти. То, что было изложено в двух строчках радиограммы, не втискивалось в мое сознание, я отказывался этому верить, хотя подпись Стаса, а главное, его стиль не оставляли места для сомнений. Надо было что-то предпринимать, действовать, а я не мог пошевелить даже пальцем. Так и сидел в куртке, в фуражке, при оружии. В этом шоковом состоянии и застал меня Рогозный, войдя утром в канцелярию. Наверно, у меня был очень красноречивый вид, потому; что он сразу с порога спросил:

— Что стряслось?

Я молча протянул ему бланк радиограммы.

— Надо идти! — сказал он, пробежав глазами содержание.

— Надо, — согласился я. А как это сделать? Этого я не произнес вслух, только подумал, но и без того было ясно, что нужен был предлог для вызова в отряд, откуда я вернулся буквально накануне.

— Ничего, что-нибудь придумаем, — пообещал Рогозный. — Собирайся!

Полдня они с Малецким кропали всякие акты по вещевому, пищевому и фуражному довольствию, что-то там списывали, что-то оприходовали. Короче, формальность была соблюдена, и «добро» на выход я получил.

Выходим мы уже под вечер. Со мной Мулев и Зрайченко. Время, конечно, не самое удачное, но выбирать не приходится. К тому же Паша уже приготовил мне лошадку, а в двадцати километрах от «Эльбруса» подворачивалась неплохая оказия — из залива Круглого шел рыбацкий вельбот до самого райцентра. Такой возможностью надо было дорожить.

Погода мерзкая. Уже неделю хлещет дождь, все вокруг заволокло туманом, сильно штормит. Чувствую, сегодня нам придется выложиться на всю железку. Еще на заставе предупреждаю об этом Мулева и Зрайченко, оставляя им право выбора. Мулев только отшучивается:

— Солдат терпит столько, сколько может. А потом еще столько, сколько надо…

На душе у меня скверно. Так скверно, как может быть только у человека, который чувствует за собой вину за случившееся. А такая мысль меня не покидает. Всецело занятый своими душевными переживаниями, я совершенно не думал о том, что то же самое могло случиться и с любым другим из нас, исключая разве Стаса. А ведь всякий раз, когда я вспоминал ребят, мне становилось тревожно за Вальку. Больше того, когда на сборах Новиков так обтекаемо и неопределенно высказался о нем и его настроении, я почувствовал: с Альзобой что-то неладно. Почувствовал, но почему-то не забил тревогу. Вот за это я и казнил себя сейчас…

На «Нелюдимом» первая закавыка — непропуски, которые как барьеры на стометровке. Штурмуем их один за другим. Пока все удачно. Опыт все-таки великая вещь.

«Осыпи» встречают нас камнепадом. Подмываемая сильной штормовой волной, гора с жутким грохотом сползает вниз, осыпая, словно шрапнелью, все вокруг. Что делать? Это не узенькая полосочка, которую — зажмурь глаза — и проскочишь, а как-никак 800 метров опасности и расчета на авось. Могу ли я так рисковать людьми?.. Но там, в отряде, Валька, мой друг, мой товарищ, которому я обязан чем-то помочь!

— Мулев и вы, Зрайченко, возвращайтесь на заставу, — говорю я. — Как только я переберусь на ту сторону «Осыпей», поворачивайте обратно… — Мне неприятно говорить им эти слова, но и поступить по-другому я не могу.

Они молчат и как-то очень странно на меня смотрят, и выглядит это, наверное, со стороны таким образом, будто я отказываю им не в праве на риск, а в чем-то легком и приятном. Эта пауза для меня тягостна, и я отвожу взгляд в сторону.

— Товарищ лейтенант, — наконец говорит Мулев, — одному идти опасно. Уж если рисковать, то всем вместе. Так верней.

— Он дело говорят, — весомо добавляет Зрайченко. — Одному никак нельзя.

«Милые мои ребята, — думаю я, — все ею верно, но рисковать нами ради хотя и важного, но личного дела я не имею права». Я колеблюсь.

— У меня есть идея, — говорит Зрайченко. — Вот смотрите, надо подняться чуть вверх, где проходит наша воздушка, и идти по кромке вон того гребня. В случае чего он немного прикроет.

Я долго смотрю на тот едва заметный гребень, который может нас прикрыть, и нехотя соглашаюсь. Другого выхода лет.

Мы карабкаемся вверх, пока еще ничем не рискуя, но рядом, в десятке метров, творится что-то страшное. Огромных размеров валуны то и дело срываются вниз, увлекая за собой целые потоки щебня и мелких осколков. Наконец мы выходим на исходную точку, чуть рассредоточиваемся и начинаем движение. Где перебежками, где осторожным шагом, а то и пережидая. И ни на мгновение не спускаем взгляда с вершины «Осыпей», то и дело предупреждая друг друга об опасности.

— Мулев, внимание!.. Товарищ лейтенант, у вас впереди!.. Все вместе — короткий брелочек! — Это корректирует наши действия Зрайченко, который замыкает движение.

Мы продвигаемся но кромке того самого гребешка, вдоль которого проходит линия связи, готовые в любой момент упасть, вжаться в его спасительный выступ. Бедные столбики нашей воздушки! Израненные и искалеченные камнями, они как солдаты в атаке. Два или три из них срубило под самое основание. Я наклоняюсь, чтобы освободить провод, который расперло в натяг, как струну, и на какое-то мгновение теряю из виду грохочущую гору. И тут же слышу тревожный крик Зрайченко:

— Товарищ лейтенант, на вас!

Я рванулся в сторону, но чересчур поспешно. Нога цепляется за провод, и я падаю. Вижу, как Мулев и Зрайченко бросаются наперерез грохочущему потоку, несущемуся прямо на меня, и кричу в полную мощь своего голоса:

— Ложись! Приказываю!

Успеваю еще заметить, как они падают, словно подкошенные моим криком, и закрываю руками голову. Со свистом проносится надо мной каменный дождь. Получаю два-три чувствительных удара по рукам и в бок, но это не страшно, главное — жив. С тревогой смотрю: как там мои?

— Пронесло, — поднимает голову Зрайченко.

— И страх прошел, как бы только не ушел. — Это Мулев копирует Семена. У него еще хватает духа шутить!

Мы бежали, падали, вставали, снова бежали и снова падали. И все это на пределе нервов и человеческих сил. И хотя ощущение опасности и риска как-то во мне со временем притупилось и уже не проявлялось так остро всякий раз, когда я падал и вжимался в мокрые холодные камни, все-таки одна навязчивая мысль не давала мне покоя весь остаток пути по «Осыпям»: «Что будет с Валькой, если мы не дойдем?» Как будто выжить, спастись было не главным в этой адской ситуации.

Два раза в час во всем Мировом океане радисты прерывают любые самые важные разговоры. В эти минуты молчания могут выйти в эфир только те, кто терпит бедствие. Если бы Валька смог настроиться сейчас на эту волну, он бы наверняка услышал, там, в отряде, наш отчаянный коллективный SOS, подчиняясь которому я заставляю себя идти вперед. И если я все-таки не дойду, мне хочется, по крайней мере, чтобы он знал, что мы сделали для него все возможное…

В полночь, уставшие и измученные, мы появляемся на «Эльбрусе».

— Быстрей, быстрей! — торопит меня Иванов. — Вельбот я задержал.

Я сажусь на коня, и мы трогаем. Я даже не успеваю поздравить Пашу со званием…

Первый, кого я встречаю в отряде, — Абрамян.

— Что с тобой, парень? Ты что-то какой-то не такой? — спрашивает он, едва завидев меня.

В двух словах объясняю, в чем дело. Он качает головой и с сочувствием говорит:

— Бывает, Андрей, ломаются и крепкие парни, как на морозе железо. Бывает, и просто скисают, это хлюпики, этих не жалко. А за вашего надо бороться! Так что — ни пуха…

Вальку я нахожу в гостинице. Той самой, где мы останавливались год назад, высадившись с «Балхаша». Правильно все-таки говорят, что глаза — зеркало души. Я увидел Валькины глаза и сразу понял: все правда. До последней минуты у меня теплилась надежда, что все это — нелепая ошибка, недоразумение, дурной сон, наконец. Теперь и ее не стало. Увидев меня, он улыбнулся, но улыбка получилась какой-то вымученной и жалкой. Он держал в руках свою гитару, и его блондинистый чуб легкой волной свешивался над ней.

Все это мне было так знакомо и так меня тронуло, что я в один миг утратил ту твердость и решительность, на которую всю дорогу себя настраивал и с какой входил в эту комнату. Я сел рядом. Он отложил гитару и закурил. Видно, он всю ночь не спал и много курил: пепельница была полна окурков, а глаза у Вальки красные и воспаленные. И вообще он был как будто не в себе, словно в угаре. Нет, он был абсолютно трезв, но в нем появилось что-то такое, что меня пугало и настораживало. Он глубоко затянулся и тихо заговорил:

— Когда я еще был на заставе, звонил Стас. Жаль, говорит, не могу быть рядом. Я бы тебя «благословил»… по-дружески. — Пальцы его нервно смяли сигарету. — Может, у тебя тоже есть такое желание? Так давай, Андрюша, не стесняйся…

— Что ты такое говоришь, Валя, как можно? Ты успокойся. Возьми себя в руки… — Я, конечно, понимал, чем были продиктованы слова Стаса — такой уж он человек, что режет правду-матку в глаза, — но намерений его не разделял. Нет, не в осуждении и порицании нуждался сейчас наш друг — чувствовалось, что и осуждал, и казнил он себя в душе самым нещадным образом, — а нуждался он в обычном человеческом участии и сочувствии. Особенно нашем, дружеском. И я молча сжал его руку.

— Понимаешь, Андрюшка, я боролся с собой. Я по уши вгрызался в работу, выкладывался до изнеможения, чтобы в этой коробке (он постучал себя по голове) не оставалось места для сомнений, но… ничего не мог поделать. Ничего… — Валька опустил глаза, и голос его сделался глуше. — И этот бас на средних волнах… Он, как сирена, повсюду преследовал меня, куда бы я ни шел. По неделям я не включал приемник, я не хотел этого, пойми… Но приходил белый сверкающий пароход, гремела музыка, он бросал якорь у нас в бухте, и я ломался… Потом он уходил, и все начиналось сначала: оставались мои подчиненные, строевые и нестроевые лошади, я и мой высокий долг…

— Валя, друг, со мной тоже все это было! Все в точности! — горячо заговорил я, зажигаясь надеждой. — Чудак! Это пройдет, вот увидишь. Все будет нормально!

— Нет, нет, — Валька тряхнул головой, — ты — это ты, а я — это я. Ты смог — я не смогу. Знаешь, как говорится, из кувшина вытечь может только то, что было в нем. Так вот, все вытекло, Андрюха, все…

— Валя, встряхнись, все еще будет хорошо, как раньше…

— Нет, так уже невозможно…

— Но наша дружба! Ребята! Мы же все за тебя так… — Мне представились вдруг «Осыпи», нога моя цепляется за провод, и на меня несется каменный поток…

— «Что дружба? Легкий дым похмелья…» — Валька грустно усмехнулся и взял в руки гитару.

— Не смей! — Тут я не выдержал и сорвался. — Слышишь, не смей так!.. Если тебе плевать на нас, подумай хоть о себе!

— А я уже подумал. Я — ноль. Слюнтяй. Амеба. Инфузория-туфелька… Я, понимаешь, не гожусь для такой жизни, Андрей, мне бы что-нибудь полегче, попроще. — И он рванул струны. Что-то жалобное и грустное сорвалось из-под его нервных гибких пальцев…

Надо что-то такое сделать, думал я, что-то такое предпринять! Может, еще не поздно! Я пойду сейчас к начальнику политотдела, если мало этого — прямо к бате. Я буду просить, доказывать, биться за Вальку! Если надо, дам слово, клятву, еще раз присягну…

Скрипучие, расхоженные множеством ног дощатые ступени штаба привели меня на второй этаж. Начальника политотдела на месте не оказалось, он был в командировке. Проходя мимо приоткрытой двери инструкторов политотдела, я задержался. Меня привлек разговор. Речь шла об Альзобе. Разговор был отрывочный, во многом неясный, а может, это я рассеянно его воспринимал, но одна мысль, которая в той или иной форме часто варьировалась, мне врезалась в память: «Такая застава, а он не оправдал нашего доверия. Мы в нем ошиблись…» Первым моим желанием было войти и оборвать этот бездушный, казенный диалог. Но последняя фраза все еще вертелась в моей голове, и вдруг эти черствые, дежурные слова потянули за собой очевидную истину, которая как-то сразу открыла мне глаза и обнажила тщетность наших усилий помочь Вальке вернуть все на свои места. «Они в нем ошиблись — какая чушь! — шел и думал я. — Он сам в себе ошибся — вот в чем трагедия…»

Меня переводят с «Казбека» на другую заставу. Начальником. Это известие свалилось на нас с Рогозным так неожиданно, как неожиданно бывает все то, чего никак не ждешь.

— Этого мне как раз и не хватало! — Рогозный не мог скрыть своего огорчения и, чтобы хоть как-то излить досаду, добавил: — Что они там думают, в отряде? Инспекторская на носу!

— Я откажусь! Имею право! — решительно заявил я.

— От чего откажешься, от заставы? Ты заслужил это! — усмехнулся Николай Павлович. — Ничего, Андрей, все перемелется, и будет мука, а нам хлеб да соль…

Почему в жизни все так устроено, что ничего нельзя удержать надолго? Почему нет раз и навсегда достигнутого, завоеванного? Почему нельзя раз и навсегда победить? Почему рано или поздно все приходится начинать сначала? Разумом я, конечно, понимал, что в этом и заключена диалектика нашего бытия, а вот чувством… чувства мои активно восставали против такой несправедливости.

Мне трудно свыкнуться с мыслью, что я должен уйти с «Казбека», расстаться с людьми, которых узнал, и к которым привязан делом и душой, хотя не все и не всегда бывало у нас с ними гладко. Но мне кажется, мы нашли общий язык и у нас начало неплохо получаться. Они признали меня и поверили мне. И я верю в них как в самого себя. Теперь бы нам вместе и горы сворачивать, а не придется… Конечно, я погрешу, если скажу, что мне не льстило новое назначение, как-никак доверяли заставу, но к этому примешивалась и грусть близкого расставания, и на душе было пасмурно.

Мое убытие совпало с убытием наших «старичков», для которых наступил срок увольнения в запас. Со мной в отряд уходили Зрайченко, Мулев, Максимов, Шарамок, Ульямиша, Трофимов — словом, вся наша гвардия. Выход был назначен на утро, и у нас еще были полдня и ночь на сборы и прощание с «Казбеком».

Собирать мне нечего — весь гардероб на мне. Чемоданы мои переправят потом, оказией. С собой беру только самое необходимое, конспекты, несколько книг — Пушкин, Есенин, «Три товарища» Ремарка.

Иду прощаться с «Казбеком». Начинаю с обелисков. Теперь тут все как надо, как я и хотел, — имена, фамилии, две даты, не хватает только фотографий. А мне, признаться, очень хотелось сейчас видеть перед собой лица этих ребят: Геннадия Сомова и моего тезки — Андрея Широких. В отряде удалось разыскать старшину Долганова, который — надо же быть такому совпадению! — не только знал погибших, но и служил с ними на «Казбеке». Он-то и сообщил нам подробности, их имена и адреса, откуда они призывались. Их действительна нашли на этом месте, уже весной, когда стал таять снег. Им оставалось пройти всего пятьдесят метров… Уже после того как Завалишин заполнил надписями пустующие таблички на обелисках, Мулев сделал снимки, и через военкоматы мы их переслали родителям Сомова и Широких, а заодно и попросили выслать фотографии ребят. Теперь вот ждем ответа…

За моей спиной шаги — четко, в ногу к обелискам приближается наряд, уходящий на границу. Я отступаю в сторону. Ребята минуту молча и сосредоточенно стоят перед зеленым штакетником, потом по команде старшего поворачиваются и уходят вверх по тропе…

В казарме веселое возбуждение. Убывающие выглядят именинниками — гладковыбритые, в новом обмундировании, опрятные, отутюженные. Шутки, смех, подначки, веселые напутствия тем, кто остается и, разумеется, тем, кто уходит. Шарамок — Машонову: «Будешь доить коров, надевай противогаз!» — «А что?» — «Махрой от тебя за версту разит, вот что!» Завалишин — Ульямише: «Ульямише что, все невесты теперь его! А куда деваться? За повара и я бы пошел…» Но как ни стараются взбодрить себя «старички», как ни хорохорятся «молодые», нет-нет да и проявится в их взглядах, улыбках, неожиданных паузах грусть скорого расставания. И я ухожу, чтобы не травить себе душу.

Женя печет нам в дорогу пироги. С жимолостью, рыбные и с черемшой. Захожу к ним посмотреть Наташку. С этими командировками, беготней я толком-то ее, по сути, и не видел. Она лежит в кроватке, болтает розовыми пухлыми ножками, чему-то своему улыбаясь и подпевая на каком-то непонятном, тарабарском языке.

— Что, нравится? — спрашивает Женя, отрываясь от плиты. — Заводите себе!

Я только улыбаюсь в ответ.

— Андрей, я все не решаюсь у вас спросить, — Женя заметно смущается и виновато смотрит на меня, — неужели у такого парня, как вы, нет девушки?

— Нет, — ответил я, чуть помедлив, и почему-то вдруг вспомнил Таню, геологиню. То, как она нетерпеливо поглядывала тогда на окна канцелярии, а я так и не вышел…

— Вы нам хоть пишите, Андрюша, — говорит Женя, снова отходя к плите.

— Конечно, Женя, непременно, — обещаю я.

Обхожу наше заставское хозяйство, как это обычно по утрам делает Рогозный, да и я от него перенял: конюшню, коровник, склады, агрегатную, захожу в баню. Тут хозяйничает Герасимов, второй наш повозочный, небольшого роста крепыш с добрым, приветливым лицом и вечно извиняющейся улыбкой за свою картавость.

— Проводим вас банькой, товарищ лейтенант, — говорит он, поднимая от пышущей жаром топки потное, разгоряченное лицо. — Я вам сделаю нашу, сибирскую…

Иду через стрельбище на НП. Наша дикая плантация жимолости снова, как и год назад, щедро плодоносит. Вновь ягода обильно чернит сапоги, и, как всегда, на своем неусыпном посту посреди этого сказочного поля — Дон Карлос. Величественно поводит породистой своей головой, исподлобья снисходительно поглядывая в мою сторону. Но мне нисколько не страшно, даже смешно, что я когда-то бегал от него. Я знаю, он меня не тронет. Когда не ощущаешь страха и всем видом показываешь, что ты хозяин положения, Дон Карлос никогда не решается тронуть. Вот какую психологию я успел вынести из нашего с ним знакомства. «Чао, Дон Карлос!»

Подхожу к НП. Там сейчас Мулев. Последний наряд. Сам напросился. Пойду, говорит, посмотрю последний раз на наше море. Я тоже пришел посмотреть на наше море. Видимость сегодня отличная. Горизонт на все стороны чист и спокоен. Штиль. Вот так бы всегда. Я устанавливаю стрелку на лимбе на отметке 290°. Именно на этом пеленге я увидел первый раз «Юсе-мару». Мулев улыбается:

— Знаете, товарищ лейтенант, кажется, разбуди меня среди ночи и скажи: «Цель», тут же без запинки доложу по литеру «Шторм».

— Пройдет полгода, — отвечаю я ему, — и все-то ты, парень, подзабудешь.

Но он возражает:

— Нет, эта наука — прочная!

— Дома-то небось ждут?

— Еще как! На второй день после свадьбы ушел. Сами понимаете…

Вот тебе и Мулев — открытая душа. А я и не знал об этом…

Вечером, после бани и ужина, я спускаюсь к морю. Меня сопровождает Матрос. Что-то он в последние дни ко мне неравнодушен — может, тоже чувствует разлуку. Начинался прилив, и с этой приливной волной, далеко заходящей в Докучаевку, шла на нерест рыба. Часть бухты у устья реки просто рябит от плавников. Над самой водой, задевая ее крылом, со сварливым криком носятся чайки, не решаясь, однако, схватить добычу. Огромные рыбины им явно не по зубам. Охваченный охотничьим азартом, Матрос повизгивает и дрожит, увлекая меня к воде. Подхожу к самому устью — вода черна от рыбьих спин, даже дна не видно. Лосось упорно, жертвенно и гордо идет на нерест, толкаемый неведомой силой инстинкта. Одержимо рвется вверх по реке, и его порыв неукротим. Особенно это заметно, когда волна откатывается назад и ему приходится бороться с сильным течением.

Матрос совсем ошалел. Вновь и вновь он бросался навстречу набегающей волне, весь исчезал в ней, а спустя какие-то мгновения вновь появлялся, уже держа в пасти рыбу. Он складывал ее у моих ног, как это привык делать, выходя с поваром на рыбалку. Но я снова и снова бросал пойманную им рыбу в воду, и та, взбив хвостом пену, опять устремлялась к реке, ни на секунду не забывая о своей цели. Наконец Матрос прервал свою охоту, сел в сторонке и стал отряхиваться. В мою сторону он не смотрел. Наверно, обиделся. А я все никак не мог оторвать глаз от этой мощи, этого массового жертвоприношения во имя продления жизни. Вскарабкавшись выше по реке, поободрав бока и изранив себя, рыба облюбует место и отмечет икру. И, слабея с каждой минутой, будет скатываться по течению вниз, пока не погибнет. А из икринок со временем проклюнутся мальки. Потом они окрепнут и уйдут в море. Будут плавать далеко-далеко от этих мест, может быть за тысячи миль, но когда настанет их черед метать икру, они обязательно придут нереститься сюда, в свою родную речку. И я подумал: «Интересно, вернусь ли я когда-нибудь сюда, на нашу Докучаевку?»

Не спится. За полночь, когда замолкает наш движок и гаснет свет, а Рогозный уходит на границу проверять наряды, я зажигаю керосиновую лампу, сажусь к столу и пишу:

Засыпаю я уже под утро, не раздеваясь, пристроившись на любимом «суворовском топчане». А просыпаюсь от прикосновения чего-то теплого и нежного. Открываю глаза — в окно заглядывает солнце. А у стола стоит Рогозный и читает мое патетическое сочинение, навеянное, должно быть, порывом и грустью расставания…

Прежде чем тронуться в путь, мы подходим к обелискам и минуту молча стоим. Я прикладываю руку к козырьку. Прощайте, Гена и Андрей! Ваша вахта бессменна. Мы идем дальше.

На берегу мы с Рогозным останавливаемся друг перед другом. Рядом Женя с Наташкой на руках, Маринка, остальные наши. Прощаемся. Через минуту мы уйдем. Надо что-то говорить, но, как назло, першит в горле и не находится подходящих слов.

Прежде чем перевалить на другую сторону «Шпиля», мы останавливаемся на его гребне и в последний раз смотрим на нашу бухту и наш «Казбек». С берега нам дружно машут, и вверх одна за другой взлетают три зеленые ракеты. Это застава приветствует нас прощальным салютом.

Знаю, начальников, как и родителей, себе не выбирают. Но, коль пришлось бы, я все равно выбрал бы Рогозного. И вообще, считаю, что в этом плане мне здорово повезло. Сейчас уже трудно себе представить, как бы все у меня сложилось, смог бы я в свои двадцать лет получить под начало заставу, повернись все по-иному и окажись на месте Рогозного другой человек.

Я уже привык, когда выпадает свободная минута, привести в порядок свои мысли, обдумать уносимое быстротечным днем. Теперь же долгая дорога, возможность помолчать сами располагали к тому. Мне тем более важно было осмыслить все, потому что отныне наши с Рогозным пути расходились и мне уже самому нужно было думать о том, как строить взаимоотношения со своим будущим замом.

Мне до сих пор непонятно, как можно конфликтовать на заставе начальнику и заместителю, двум людям, в равной мере ответственным за одно и то же дело. Мы с Рогозным успехов не делили, но мы делили поровну трудности и неудачи. И это, наверно, было главным в наших отношениях. Это не значит, что мы не спорили с ним до хрипоты, в чем-то не соглашались друг с другом. Но спор наш ни разу не перерос в личную неприязнь и не был возведен в болезненный принцип, потому что суть его всегда была проста: он желал сделать хорошо, я — лучше, или наоборот. И это при всем при том, что был я лишь зеленым лейтенантиком из училища, а Рогозный уже добрый десяток лет командовал заставой и знал толк в службе.

Почему-то вдруг вспомнилось наше необычное знакомство на пирсе: въедливый, обволакивающий сыростью бус, несговорчивый часовой, и неказистый человек в плащ-накидке пристает с настырными вопросами… Та ночная погрузка как-то сразу нас сблизила, сломала барьеры официальности. Обычно я нелегко схожусь с людьми, а тут через пять минут мы были уже на «ты», а через час подтрунивали друг над другом, как старые приятели…

Я спешил судить строго о людях. Так было с Леней Петровым в том первом нашем рейсе, так было, когда мы разгружались на «Казбеке» и шли последним, перегруженным всякой всячиной понтоном и никак не могли причалить. И я, грешным делом, подумал тогда о Рогозном: «Ну на какой ляд ему все эти кирпичи, стекло, какие-то ржавые трубы, пустая тара? Плюшкин, и только…» К счастью, сама жизнь внесла коррективы в мои максималистские суждения. И довольно скоро. После землетрясения и пожара наш «Казбек» являл собой весьма плачевный вид. Но уже через день все наладилось. В окнах были новые стекла, печи переложены, а еще через сутки Ульямиша выпек в новой печи хлеб. А другие заставы еще с месяц, а то и больше, сидели на лепешках и завешивали окна рыбьими пузырями. «Запасливый лучше богатого», — улыбался Рогозный и, довольный, потирал руки. Но он был не только запаслив и дальновиден, он был еще и бескорыстен. В этом я тоже убедился. Ежедневно мы высылали на правый и левый стыки наряды с хлебом для наших соседей, и так до тех пор, пока они не наладили свою выпечку. Хотя мне доподлинно известно, что ни Иванов, ни левый сосед — майор Хобока об этом нас не просили. Но Рогозный прекрасно знал, какое там сложилось положение, и был рад помочь людям. Вообще, он удивительно быстро и легко сходился с людьми. Он умел с ними ладить, хотя порой это были совершенно разные и по характеру, и по возрасту люди. Вот хотя бы тот же Иванов. Уж сколько раз Рогозный его разыгрывал, сколько они бранились по телефону, но, стоило ему появиться на «Эльбрусе», Паша буквально стелился перед ним. На что уж Иванов мужик прижимистый по части лошадей (татарин, это у него в крови), но и тут Рогозному отказа никогда не было. Доверял даже свою любимую Мушку, которую ревниво оберегал и не давал никому, в том числе и начальнику отряда, придумывая самые невероятные причины. И только Рогозный неоднократно появлялся в отряде, торжественно восседая на норовистой красавице кобылице, как лермонтовский Казбич на своем знаменитом Карагёзе.

К нам редко кто заглядывал на «Казбек» — крепко помнили шутливый каламбур Рогозного: «От «Любви» до «Разлуки» у нас всего ничего — пятнадцать километров…» Но когда кто-то появлялся, он умел быть хлебосольным хозяином, тут уж все было продумано по полной программе. Но прежде всего стояло дело. «Кончил дело — гуляй смело», — любил он повторять.

Помню, как на первых порах я из кожи лез вон, чтобы поскорее завоевать себе у подчиненных авторитет, мучительно переживал неудачи, промахи, в то время как Рогозному это ровным счетом ничего не стоило. Он мог сорваться, накричать (как тогда, на стрельбище, на Трофимова), вкатить, в конце концов, взыскание, но это нисколько не портило его отношений с людьми. Я ломал себе голову: в чем же дело, как это у него получается? И невдомек мне было, что у его авторитета фундамент как у айсберга подводная часть — на семь восьмых скрыта и лишь чуть-чуть видна на поверхности.

Шло время, и я внимательно присматривался, как наш НП строил свои взаимоотношения с подчиненными. Но, признаться, не сразу постиг его стиль. И знаю почему. Просто он редко повторялся и в каждом конкретном случае шел к единственно правильному решению разными путями. Но все-таки главное в его стиле я уловил с ходу: он был строг, порой даже резок и беспощаден, но всегда и во всем абсолютно справедлив. И у него было на то полное моральное право, потому что так, как он пекся о наших людях, вряд ли кому приснится и во сне. Он часто говорил мне: «Прежде чем со всей строгостью потребовать с подчиненного, ты сделай для него все возможное и даже невозможное, чтобы он был хорошо накормлен, одет, обстиран и в отличном настроении. Как полопаешь, так и потопаешь. Вот и соображай…» И он делал это — «все возможное и даже невозможное». Он все тащил на заставу — его не смущали ни расстояния, ни трудности нашего бездорожья, даже крайняя несговорчивость зама по тылу, — приспосабливал к месту, планировал, изобретал. Это он наладил на нашем «Казбеке» хорошее подсобное хозяйство. И дело тут не в том, что Рогозный вообще по складу характера хозяйственный человек и постоянно ищет приложения своим избыточным силам, а главным образом потому, что он лучше других понимал, что значит в условиях Курил кружка парного молока, свежее мясо и еще десятки «мелочей», на которые мы, молодые офицеры, порой не обращали внимания.

Но хозяйство хозяйством, только для досужего рассуждения все это — не больше чем хорошая оправа к командирскому званию, не будь Рогозный таким же неистовым и во всем остальном, в том числе и самом главном. В том, что на нашем скупом военном языке зовется обычно «личным примером» и очень редко — отвагой. Правда, НП не любил распространяться на этот счет и обычно скрытничал, но примеров тому было немало и на моей памяти. Хотя бы тот случай с японской шхуной. В туманную штормовую ночь ее бросило на скалы у мыса Нескучного, на нашем левом фланге. Об этом доложил на заставу пограничный наряд. Обстановка была сложной, передали штормовое предупреждение, и Рогозный, не имея под рукой плавсредств, буквально вымолил у бати разрешение выйти на спасение японцев. И подоспели как раз вовремя. Острый подводный риф пропорол днище шхуны, остальное довершил океан — бросил ее на скалы и разломил пополам. Правда, до берега было недалеко, но ночь и туман стерли все ориентиры, и команда рыбаков фактически была обречена. Не мешкая ни минуты, Рогозный с Шарамком и Максимовым вплавь форсировали протоку, отделяющую берег от Птичьих скал, и перебрались на пострадавшую шхуну, где в тесном кубрике перепуганные японцы безвольно ожидали страшной развязки. Нашим удалось спасти всю команду, но сами они едва не погибли, последними перебираясь через протоку. Волна накрыла их и швырнула на камни…

Обо всем этом я узнал в отряде, где был в то время в командировке. Целые сутки весь отряд с тревогой следил за судьбой нашего наряда, веря и не веря в счастливый исход. Много позже, вспоминая этот случай и вызвав Рогозного на откровенность, я спросил у него: а стоило так рисковать? Он, ни минуты не раздумывая, ответил твердо и убежденно: «Стоило. Мы же люди…»

Не раз я возвращался к своим мыслям о стиле Рогозного и уже после того, как принял заставу и присматривался к людям. И всегда находил у него что-то новое и полезное для себя.

Бывали времена, что и у нас на «Казбеке» не все шло гладко — случались и ЧП, и мелкие нарушения. Не без того: обстановка, живые люди… Рогозный хмурился и говорил: «Что-то моральный дух утечку дал. Надобно сделать кое-кому «вдувание». И делал. «Вдувание» осуществлялось следующим образом. НП вызывал к нам в канцелярию особо «отличившегося» и начинал так: «Ты знаешь, Машонов (к примеру), есть тут одна мыслишка…» И излагал какую-нибудь идею, коих у него в голове было великое множество, — то ли по благоустройству заставы, то ли по службе, стрельбищу и т. п. Вскоре молчун Машонов втягивался в разговор, предлагал что-нибудь свое и в конце концов воспринимал эту идею уже как свою собственную. В результате обе стороны были довольны друг другом. И только потом Рогозный, как бы между прочим, напоминал о том, ради чего, собственно, и был вызван сюда товарищ. И тот после такого доверительного разговора попадал в такой конфуз, что, разумеется, не знал, куда от стыда глаза девать. «Вдувание» действовало безотказно. Это был, так сказать, проверенный на практике метод. Но наш Макаренко не любил повторяться и каждый раз изобретал что-нибудь новенькое.

Хорошо помню случай с Кривошеевым. Его прислали к нам на исправление из хозвзвода, а перед этим он успел перебывать на трех или четырех заставах, и нигде с ним не было сладу. Удивительно спокойная и удивительно анархичная личность! Наши морали действовали на него как патефон на глухонемого. И тогда НП прибег к последнему шагу. Он узнал из наших кулуарных разговоров, что единственное, к чему Кривошеев относится по-настоящему серьезно, это его завод и его прежняя работа. И, как-то вызвав его, сказал, что завод, где работал Кривошеев, сделал запрос на имя командира части и интересуется его службой на границе, что ответ уже готов и он, Кривошеев, может его прочитать. Переменившись в лице, Кривошеев дрожащей рукой взял исписанный Рогозным лист бумаги и стал быстро читать. Все его лицо, до кончиков ушей, сделалось багровым, а глаза он просто боялся оторвать от бумаги. «Ну как, Кривошеев, можно посылать?» — спросил НП. Кривошеев положил письмо на стол, сказал: «Извините» — и пулей вылетел из канцелярии.

Я не стал спрашивать у Рогозного, что он написал в том письме, которое в тот же день ушло в Москву, откуда был наш «герой», но, судя по тому, как Кривошеев разительно с тех пор переменился, не трудно было догадаться, какой вексель выдал ему НП в то сложное для него время, хотя завод, как выложил мне по секрету Рогозный, никакого такого запроса и не делал…

Весной у меня вдруг портится характер. Плохо сплю, раздражаюсь по мелочам, рассеян, работа валится из рук. Часто поглядываю на хмурое московское небо и с тревогой констатирую, что погода опять нелетная. Жадно ловлю прогнозы по Дальнему Востоку и Сахалинской области, внимательно просматриваю всю газетную информацию под рубриками «Пестрый глобус» и «Отовсюду», где обычно рассказывается о тайфунах и землетрясениях в бассейне Тихого океана. А все это, вместе взятое, означает, что меня снова неудержимо тянет на Курилы.

Не знаю, сколько это может продолжаться — месяц, два? — но в один прекрасный день (внешне, может, и самый обычный) раздается звонок: «Собирайся, командировка подписана…» — и голос в трубке кажется песней.

Что сборы для старого пограничника! Куртка, сапоги, вещмешок, пара запасных портянок. Слава богу, знаю, что такое Курилы, в ботиночках туда не полечу. И вот дорога. Старая. Знакомая. Много раз изъезженная. Я уже знаю наперед, что Красноярск, скажем, или Иркутск мы наверняка проскочим, а вот Хабаровск не облетишь никакими силами. И будешь тут сидеть, как минимум; сутки или двое. Так оно и есть…

Мне нравится аэропорт в Южно-Сахалинске. Тихо. Спокойно. Огромные стекла окон смотрят на летное поле. Сидишь в кресле, и видно, как разбегаются и взлетают в небо самолеты. Или не взлетают. Стоят с зачехленными двигателями и терпеливо ждут погоды. Погода здесь — лотерея: кто знает, когда выпадет твой счастливый билет? Но ты ждешь и надеешься, потому что Сахалин — это уже почти Курилы. И терпишь. И готов терпеть еще.

Мой счастливый билет выпадает через сутки. Як-40, место у окна, сосед — майор с пограничными погонами, свой, родной человек, хотя и совершенно незнакомый. Летим. Пробиваем облачность. Море где-то внизу, угадывается голубыми блюдцами озер. Никакой болтанки, комфорт, стюардесса разносит на голубом подносе минеральную воду. Но я помню другой свой полет. Улетал тогда с Курил насовсем. Было это вечером, и над морем нас встретил сплошной грозовой фронт. Наш грузопассажирский Ли-2 швыряло и трепало, как перышко. Молнии вкривь и вкось кроили черное грозовое небо, точно светом электросварки высвечивая салон и наши напряженные лица. И я в шутку подумал, что Курилы не хотят выпускать меня из своих объятий. Хотя тогда совсем было не до шуток, и весь наш маленький экипаж — пять мужчин и молоденькая девушка — ощущал нечто близкое к состоянию невесомости. И вдруг — треск, грохот, словно раскололась земля. Ну, думаем, все, конец света! Сжались, боимся пошевелиться. А оказывается, в грузовом отсеке свалились какие-то ящики. Смеху было потам…

Сколько воды утекло с той поры! Где сейчас ребята? Разбросало нас по границе. Все мы разбрелись, все переменялись. А дружба, дружба? Матросов в Петропавловске-на-Камчатке. Стас где-то в Приморье. Димка… впрочем, где Димка, не знаю. И Тарантович — тоже… Помню, несколько лет назад развернул газету, и руки вдруг задрожали. Как раз события тогда были на дальневосточной границе. Очерк назывался «Жив Матросов!». Пробежал глазами первые строчки, и сразу отлегло от сердца: жив наш Матросов. Володьке и его ребятам, отличившимся в бою, посвятили целый подвал в центральной прессе. Пришлось ему, первому из нас, понюхать настоящего боевого пороха, заслужил он свою боевую медаль. Знал, чувствовал я, должен был наш Матросов совершить подвиг. К этому его обязывала геройская фамилия и решительная, неуемная натура. А совсем недавно мы свиделись с ним в Москве. Он уже подполковник, солидный человек, две дочери. Вспомнили, конечно, ребят, Курилы, наши лучшие годы жизни… «Читал твои очерки, рассказы. Видишь — слежу. Ты у нас теперь один на всех — писатель». — «Да брось ты, какой уж там писатель! Это еще нужно, как твою медаль, заслужить…»

— Давайте знакомиться, — говорит мой сосед, внезапно обрывая нить моих мыслей. — Майор Захаров. Я из Владивостока.

— Дмитриев Андрей. Из Москвы.

— Журналист? — в упор спрашивает меня майор.

Ну и нюх у нашего брата пограничника! И думаю про себя: а что во мне эдакого, чтобы так сразу — и в точку?

— Что, угадал? — улыбается майор.

— Угадали, — отвечаю.

— На Курилы впервые?

Впервые. После долгой разлуки. Это я думаю, что отвечаю, а сам молчу.

Майор истолковывает это по-своему.

— Кто на Курилах не бывал, тот и света не видал, — назидательно, с чувством превосходства говорит он. — Я лично в седьмой раз лечу, в командировку. — И усмехнулся: — Вечно, скажу вам, какие-то передряги — с погодой, транспортом. А в прошлом году вулкан взорвался. Молчал сто шестьдесят лет и вдруг взорвался. И все равно тянет сюда. Сам не знаю почему.

А я здесь прожил три года. Три лучшие года в своей жизни. Это я только думаю, что отвечаю. А майор продолжает:

— Конечно, экзотика — вулканы, гейзеры, магнолии, бамбук… Но кого удивишь сейчас экзотикой? Я думаю, здесь другое. Уклад жизни. Живут широко — не истончатся. Дружат так дружат…

Майор еще что-то долго говорит, а мне вдруг вспомнилось, как мы во время сборов возвращались ночью по отливу с танцев. Луна, океан и мы. И Димка декламирует: «Друзья мои, прекрасен наш союз…» И подумалось тогда: вот так бы всю жизнь — нога в ногу и не расставаться, никого не терять…

Первым был Валька… Это нас поразило в самое сердце. Это была боль. Физическая боль. Крик души. Наш коллективный отчаянный SOS. Пройдут годы. Мы станем опытнее и мудрее, но никогда мы не научимся терять друзей. Потому что учиться этому — кощунство. И каждый раз сердце вновь обольется кровью, когда придет вдруг с границы печальная весть о ком-нибудь из наших. Здесь, на Курилах, погибнет Толя Шелюг, на Кавказе — Игорь Вишницкий, уйдут молодыми Толя Денисенко, Леша Сенаторов… Наша пограничная служба — суровая служба. Даже в мирное время…

Самолет вдруг заложил крутой вираж и пошел на снижение. Мы подлетали. Сквозь облачность и туман внизу проклюнулась земля. Я посмотрел в иллюминатор и сразу узнал знакомые места. Мне даже показалось, что я успел рассмотреть наш «Шпиль». И внезапное волнение охватывает меня. Радостное и вместе с тем чуть беспокойное: не растеряюсь ли, не покажусь ли неумелым новичком? И только с памятью все было в порядке. Прошло столько лет, но, как вчера случившееся, я помню первое землетрясение, когда у ног моих шлепнулась шишка и после этого наступила тишина. Как захлопнуло меня в непропуске, словно в каменном мешке, и какими глазами смотрел на меня Максимов, когда я остался цел и невредим. Помню камнепад на «Осыпях», когда я спешил в отряд к Вальке, и первое свое восхождение на «Любовь». Помню ход лосося в последний мой день на «Казбеке» и сайровую ночь. Врезались в память наша молчаливая баталия с «Юсе-мару» и бессонное бдение, когда родилась у Рогозных Наташка. Помню трогательное наше прощание с «Казбеком». Наконец, именно здесь я познакомился со своей Татьяной. Разве можно все это забыть?.. — мысленно спрашиваю я себя и отвечаю: никогда!

Вновь и вновь я буду возвращаться на эту землю, в мыслях и наяву, как бы далеко ни забросила меня судьба, что бы ни случилось в моей жизни. И поэтому, еще не ступив на нее после очередной разлуки, уже заранее ей обещаю: я вернусь, я непременно вернусь…

Боль настигла его в двух километрах от поселка. Еще с вечера ему нездоровилось, а когда в туманных предрассветных сумерках он пересекал бухту, ступая по гулким дощатым кладям, и ветер вдруг донес острые запахи тукового хозяйства, его чуть не стошнило. Он покачнулся и ухватился за перила, чтоб не свалиться в грязное вонючее мелководье. Но мысль о том, что он не сможет встретить жену, показалась ему кощунственной. Вот уже неделю каждое утро, чуть свет, он отправлялся в соседний поселок, куда заходил морской буксир «Орлец», курсирующий между островами. Он знал изменчивую курильскую фортуну и терпеливо караулил свою удачу. Он никому бы на свете не передоверил ее. Его сокровище, «лучшая из женщин», его Татьяна неделю томилась на Сахалине в ожидании летной погоды.

Боль сломала его мгновенно. Падая в грязь вконец разбитой дороги, он успел подумать: «Что это со мной? А как же она?»

Какое-то время он, видимо, был без сознания, потому что, очнувшись, лежал в грязной жиже и его выходной мундир успел изрядно намокнуть. Впрочем, он не чувствовал сырости. Его телом безраздельно завладела боль, заслонив все остальные ощущения. Резало низ живота. Его точно перехватили каленым обручем и немилосердно стягивали все туже и туже. Сгоряча он попробовал приподняться, встать на ноги — мысль о чем-то серьезном казалась ему нелепой, — но тело ему не подчинилось. У него даже не было сил вытереть испачканное грязью лицо. Сильное, послушное, тренированное его тело было теперь чужим и неподатливым. И это удивило его. Тогда он пополз. Он знал (это единственное, что он знал и понимал теперь твердо), что если он будет бездействовать, останется лежать на дороге — это конец. Он еще не осознал, что с ним произошло, но какое-то чувство упрямо толкало его вперед. Он полз медленно, насилуя свою боль, измываясь над ней, пока вконец не выбивался из сил. Тогда он замирал, пережидая, пока огненный обруч слегка отпустит, и продолжал этот нелегкий поединок со своим вышедшим из подчинения телом.

Постепенно боль притупилась и к нему вернулись некоторые ощущения. Он стал различать звуки. Он слышал какой-то надрывный неровный шум, то усиливающийся, то затухающий. Сначала он принял это за шум ветра и близкого океана. Вторую неделю над Тихим океаном свирепствовал тайфун «Полли». Он зародился где-то над Гавайями, потом со скоростью лайнера домчался до Японии, причинив там немало хлопот, судя по официальным сообщениям японского радио, которое Логунов взял себе за правило регулярно слушать, чтобы, во-первых, быть постоянно в курсе дел своих подопечных, а во-вторых — для тренировки в языке: переводчику всегда следует быть в хорошей форме.

Теперь тайфун убывал. Его исполинские силы, равные энергии ста Братских ГЭС (это сравнение Логунов почерпнул из прессы и был немало этим удивлен), растраченные впустую, иссякли. Слабеющие его отголоски достигли Курил, взбудоражили океан и окончательно испортили погоду. На острова обрушились потоки дождя, резко упала температура, опустился плотный, как ночь, туман. Тайфун сломал расписание самолетов и пароходов, разлучил влюбленных, задержал командировочных, сорвал месячный, а может, и квартальный план сдачи рыбы — уже неделю оба рыбокомбината в поселке Заводском работали вполмощности. Тайфун не пощадил и Логунова. Таня выхлопотала между двумя командировками за границу (она работала во Внешторге переводчицей) десятидневную поездку к нему на Курилы, семь из которых «Полли» безжалостно перечеркнул. Так что у Логунова были большие основания на неприязнь к тайфуну, его мерзкий шум постоянно стоял у него в ушах. В последнее время Логунов по нескольку раз за ночь просыпался и прислушивался к звукам за тонкой перегородкой казармы: не начал ли убывать тайфун? Но сил у того, как сообщила пресса, было с избытком — как-никак сто Братских ГЭС!

И вот теперь, когда Борис Логунов медленно и упрямо полз по дороге, барахтаясь в грязи, шум, который ему так приелся и был почти физически ненавистен, этот шум показался ему вдруг незнакомым. В паузах он стал прислушиваться внимательней: шум будто дразнил его, то приближался, то отодвигался, случалось, и вовсе пропадал, и тогда в его обостренное сознание закрадывалось беспокойство. Видно, с этим шумом он связывал определенные надежды. Дорога была извилистая, кружила между сопок и плохо просматривалась, к тому же ветер еще не разогнал утреннего тумана.

На какое-то время звуки сделались настолько отчетливыми, что Логунов явственно определил шум работающего с перегрузками двигателя. Видно, засела машина, с надеждой подумал он, и это придало ему силы. Теперь он стремился поскорее достичь поворота дороги, чтобы убедиться в этом. Еще его подталкивало смутное беспокойство, что он не успеет и машина вырвется из колдобины, из цепких объятий трясины. У него была сейчас одна осязаемая цель — поворот дороги, а там, дальше, надежда на спасение, и это обстоятельство придало его страданиям смысл. Теперь он четко знал, за что терпит и что получит в награду. И еще он думал о жене. Он думал о ней постоянно. Даже боль, до оранжевых кругов в глазах, не смогла заглушить эти мысли.

Он представил ее в Южно-Сахалинском аэропорту: эта «лучшая из женщин», пустившаяся во все тяжкие испытания за десять тысяч километров, чтобы одарить его десятью днями невиданного счастья, она, его милая, очаровательная, ласковая, беззащитная Татьяна, которую может обидеть даже невежливый взгляд, теперь одна, волнуясь и переживая, томится в тесной коробке аэровокзала, бесцельно растрачивая принадлежащее исключительно им двоим бесценное время. Он представил себе, как на нее пялят глаза местные пижоны в гостинице, в автобусе, в порту, наверняка пытаются даже заигрывать, а она не может им резко ответить.

Где бы он с ней ни появлялся, она всегда была в центре внимания. Даже в его присутствии ей пытались оказывать знаки внимания, что приводило его в бешенство и нередко заканчивалось весьма печально для особо настойчивых обожателей: Логунов был хорошим самбистом. Более вежливые и проницательные отводили его в сторонку и культурненько так спрашивали: «Ваша жена не артистка? Она, случайно, не снималась в кино?» Некоторые откровенно восхищались, нисколько не смущаясь своей зависти: «Друг, тебе дико повезло. Такая женщина!» «Я сам знаю, что мне повезло», — весело отвечал Логунов, переполняясь счастьем, и спешил к ней, потому что без него она была совсем беззащитной. Есть женщины, которых нужно постоянно лелеять и защищать. Она была такая, его Татьяна.

Наконец он достиг поворота дороги, совершенно выбившись из сил. Ему даже трудно было приподнять голову. Он подтянул к подбородку руку и лег на нее щекой. В косо запрокинутой перспективе, метрах в семидесяти, по дороге взад-вперед ползал грейдер, утюжа ее неровности и колдобины. Медленно и неумолимо грейдер удалялся прочь. Он двигался в сторону поселка Малый, где Логунову уже надлежало стоять на пирсе и с надеждой ждать прихода «Орлеца». Ползти дальше у него не было сил, боль окончательно парализовала тело. Он попробовал кричать, но звуки застряли в горле, вырвавшись сиплым кашлем и принеся нестерпимые страдания — огненный обруч давил все сильнее, перемещаясь к груди. Логунов почувствовал, что задыхается.

Туман поредел. Сквозь него проступили ближние сопки, впереди чернел лес. Дорога ныряла туда и дальше шла, окруженная пихтами, редкой шикотанской елью и зарослями низкорослого курильского бамбучника. В этом лесу Логунова всегда поражала его тропическая вековая нетронутость. Даже бороды мха, отмершего десятки лет назад, продолжали длинными космами свисать с деревьев и лиан. Теперь к этому лесу медленно и неотвратимо отодвигался от него грейдер и люди на нем, которые могли бы ему помочь. А он решительно ничего не мог предпринять. Логунов чуть не заплакал от досады и обиды.

Эта дорога, к которой он теперь накрепко был прикован, с которой связывал свои надежды и свое отчаяние, хоть и была на острове единственной, не считая мелких троп и лошадиных наметов, однако ж большую часть времени пустовала. Редкая машина пройдет по ней, редкая телега проползет за день. Трудные эти семь километров по островной земле — дорогое удовольствие гробить технику и мотать нервы людям. Только зимой, когда деваться некуда и кругом льды, надрывно завывая, буксуют тут машинки, за полдня с превеликим трудом преодолевая плевое расстояние. В остальное же время основное сообщение на острове морем: и быстрее, и надежней. Правда, утром и вечером по этой дороге курсирует автобус с учениками (ездят в Малый, в десятилетку), но утренний уже прошел, а вечернего Логунову вряд ли дождаться. Да еще в хорошую погоду по острову любит побродить приезжий народ: студенты, прибывшие на сайровую путину, и оргнабор, прозванный почему-то в поселке «сайрой». Преимущественно это девушки, и преимущественно молоденькие. В свободное от работы время девушки стайками разбредались по острову, любовались его экзотической природой, тропическими лесами, живописными бухтами, табунами одичавших лошадей, хоронящимися в густых зарослях бамбучника, собирали вкусную ягоду — жимолость. Эти полуобнаженные феи бродили по сопкам, как сказочные богини, смелые и юные, шокируя своим видом пограничников при исполнении служебного долга, заезжих командировочных из Дальрыбы и Сахалинрыбпрома, редких корреспондентов и одичавших на острове художников.

На беду Логунова, погода неделю уже стояла паршивая, промозглая и по сопкам никто не бродил. «Феи» трудились на рыбоконсервных комбинатах на бланшировке сайры, морской капусте, гребешке, тресковых котлетах, а свободные от смены осаждали единственный поселковый кинотеатр с громким названием «Форум» или крутили любовь в общежитии. Так что надеяться Логунову было не на кого, если не считать этот уползающий к лесу грейдер.

Самым трудным было сделать первое движение. Чтобы пошевелиться, надо было мобилизовать все мышцы непослушного тела. Наконец это ему удалось — с третьей или пятой попытки. Он полз молча и исступленно. Грейдер — взад-вперед, взад-вперед — так же медленно и неумолимо отодвигался прочь… Это была какая-то бессмысленная игра в кошки-мышки. Он смотрел на него почти с ненавистью. Ему казалось обидным всецело зависеть от какого-то неуклюжего грейдера, обидным и несправедливым. Но иного выхода у него не было.

Ему стали мерещиться видения. Вот Татьяна в первый день знакомства на пляже в Серебряном бору. Какой-то пижон, здоровенный битюг с узеньким лбом и тупым выражением лица, нагло, при всех, не дает ей выйти из воды на берег… Они с пижоном, захлебываясь от нехватки воздуха, отчаянно барахтаются в воде, то появляясь, то исчезая над поверхностью реки, и… ее испуганные, большие, прекрасные глаза… Она в день свадьбы — вся в белом, воздушная и неземная, и ее виноватая улыбка — они забыли дома ее сумочку с паспортами… Она в больнице; он чуть не свихнулся тогда в дороге, когда задерживали рейс в Хабаровске, ворвался к начальнику аэропорта и крикнул в безумном отчаянии: «Если вы сию же минуту не отправите меня в Москву, то я за себя не ручаюсь!» У начальника, помнится, были удивленные усталые глаза. Он даже не испугался. Видно, привык к угрозам…

Пот застилал ему глаза, грязь на ощупь уже не казалась холодной и мерзкой, а была мягкой и теплой, как вода в серных источниках на острове Кунашир. Ему вдруг показалось, что грейдер увеличился в размерах. Он напряг зрение. Грейдер попал ножом в расселину скалы и беспомощно дергался в этой западне, натужно завывая обессиленным движком. Мстительная мысль о неотвратимости возмездия мелькнула в воспаленном мозгу Логунова. Собрав все силы, он пополз: их разделяло меньше пятидесяти метров…

Его заметили, подобрали, понесли к машине два парня, один постарше, другой — совсем пацан, усадили в кабину, и он потерял сознание.

Очнулся он уже в поселковой больнице: белые стены, белая койка, белый стол, белая тумбочка, люди тоже в белом. В одном из них, большом и неуклюжем, он узнал главврача больницы Валеру Заварушкина, местную знаменитость, крестного всех курильских детей и врачевателя всех аппендиксов и язв на их славном острове. Валера, обращаясь к нему, что-то говорит, но он не слышит. Тогда Заварушкин склоняется и самому лицу и чуть ли не кричит:

— Старик, у тебя натуральная прободная язва! Надо резать.

— А может, не надо? — Борис все еще надеялся на лучшее и, главное, на то, что Заварушкин все-таки отпустит его в Малый к приходу «Орлеца».

— Надо! — твердо сказал Валера. — Иначе через два часа помрешь.

— Тогда режь, — ответил Борис, внутренне удивляясь своей готовности лечь под нож.

— Ну и славно, — улыбнулся Валера. — Потерпи еще минут тридцать. Я схожу пообедать. — Заварушкин подмигнул: — Между нами, девочками, старик, не могу оперировать на голодный желудок. Привычка.

Борис молча кивнул. Посмотрел на широкую спину Заварушкина в тесном дверном проеме и ощутил вдруг непоколебимую уверенность за исход операции. За этой спиной, видно, многие чувствовали себя уверенней. «Валера свой человек. Такой не зарежет…»

Операция продолжалась четыре часа сорок минут. Заварушкин успел проголодаться, забыть про голод, когда у больного резко упал пульс, и снова проголодаться. Перед операцией, когда дали наркоз, Заварушкин сказал:

— Думай о чем-нибудь приятном, старик.

Логунову захотелось спросить: «Неужели так плохи мои дела?» — но он промолчал и начал вспоминать подробности последнего приезда Татьяны.

Это было почти год назад. Он встречал ее в Южно-Курильском аэропорту — идеальная площадка на высоте восьмисот метров, почти по соседству с кратером вулкана, — и ему повезло, что вышло именно так: он кстати оказался здесь по служебным делам, и погода была летная, и даже машина попутная подвернулась до самого пирса.

Она показалась на трапе, такая шикарная и ослепительная до умопомрачения, — его жена, «лучшая из женщин». В тот день все удивительно гармонировало: и нежная голубизна неба, и строгие ажурные контуры вулканов, и удивительный контраст Тихоокеанского и Охотского побережий, которые одинаково хорошо просматривались с этого уютного вулканического аэродрома. Татьяна улыбнулась и помахала ему рукой. Накануне этой поездки она вернулась из Парижа, и это было заметно, он едва узнал ее. Девушка-картинка, сошедшая с модной рекламы. Лучший образец из французского журнала «Эль»… То было чудесное время! Месяц пролетел как один счастливый день.

Незадолго до ее отъезда они пошли на стрельбище, она сама попросила об этом. Это было уже на их маленьком острове, в поселке Заводском. Она была страшная трусиха, дрожала даже от дальнего выстрела, а тут сама настояла. Вид у нее был серьезный и решительный. Она попросила его поставить мишень как всем, не ближе и не дальше, взяла у него из рук автомат, попросила показать, как это делается, легла на бруствер окопа, прицелилась и, закрыв глаза, выстрелила. А потом побелела от страха. Он смотрел на нее с улыбкой. «Зачем это тебе надо? Я тебя люблю такой, какая ты есть. Трусихой. Слабенькой. Обидчивой». — «Я хотела доказать, как я тебя люблю и что моя любовь к тебе сильнее всего, сильнее страха. Да, без тебя я такая, какой ты меня знаешь, а с тобой я ничего и никого не боюсь. И я хочу, чтобы ты это знал и никогда ни в чем не сомневался. Ты для меня все, без тебя мне не жить…»

В тот же день они были на мысе Край Света. Там стоит маяк и живут три семьи: метеорологи и смотритель маяка с женой. Их радушно приняли: Борис был знаком со смотрителем и как-то перевел ему японские лоции. Жена смотрителя, милая добрая старушка, пока мужчины были заняты своими разговорами, тихонько кинула Татьяне на картах. Борис украдкой наблюдал за ними и слышал, как старушка сказала Тане:

— Девочка моя милая, будете вы счастливы со своим Борей, и ребеночек у вас будет. Скоро будет…

Очнулся Борис уже в палате. Тела своего он не чувствовал. Попытался пошевелить сначала рукой, потом ногой. Было ощущение невероятной тяжести, и побаливала голова. Рядом с кроватью стояла капельница, и от нее к его руке был подведен резиновый шланг. Только он успел прийти в себя, в палате появился Валера. Он сразу заполнил собой всю комнату и громко заговорил, как будто перед ним лежал не тяжелый больной, а друг-приятель в поселковом общежитии.

— Ну, старик, и нагнал ты на меня страху, ей-богу! — гудел Заварушкин. — Был момент: вырубился ты окончательно. Пришлось проколоть твое любвеобильное сердце. Но ты не огорчайся. Твое сердце и таким будут любить, поверь на слово старому холостяку. Вот телеграмма. Читай! — Валера, как фокусник, извлек из-под халата почтовый бланк.

Борис прочел: «Дали погоду тчк Бегу на посадку тчк Целую целую целую…»

Комариный писк зуммера поднял Земцева с постели. Было три часа ночи. Точнее, три часа семь минут. Старший лейтенант Земцев по давней своей привычке всегда точно фиксировал время. Он был офицером по дознанию, разбирался с экипажами задержанных шхун и, выражаясь языком шахматистов, часто попадал в цейтнот, и потому отношение ко времени у него было особое. Еще он привык просыпаться ровно за секунду до сигнала. Долгие годы службы на границе выработали в нем чувство постоянной готовности, даже когда накануне, казалось, отданы все силы и ничего из себя больше не выжмешь. В спорте это называется суперкомпенсацией, а у них, пограничников, не более чем привычка и чуточку — интуиция.

Быстро одевшись, Земцев бесшумно выскользнул из комнаты, где под боком у жены шумно посапывал его полугодовалый сынишка Дим Димыч, и вышел на крыльцо. Ветер упруго толкнул его в грудь и обдал бодрящей свежестью, но в нем уже не чувствовалось прежней силы. Тайфун убывал. С того момента как дежурный доложил ему: «Японская шхуна в бухте», прошло не более трех минут, а он уже цепко следил за контурами входящих судов. Несмотря на поздний час, бухта, изгибающаяся длинным кривым коленом, была залита ослепительно ярким светом — работали оба рыбокомбината и туковый завод, — противоположный берег и поселок на склоне сопки купались в электричестве.

Первым входил пограничный корабль. Земцев невольно залюбовался его строгими, элегантными обводами. За ним шла японская шхуна, судя по светло-серой расцветке — краболовная. Последней в бухту входила «Диана» — белоснежное судно «Фишинспекшн»[4].

Земцев застегнул штормовку на «молнию» и зашагал к пирсу. За ним увязались собаки Куська и Шнурок. Проходя мимо казармы, он услышал зычный белорусский говорок старшины Скрабатуна. Тот распекал кого-то в дежурке за нерасторопность, очевидно, пограничный наряд. «…Никоторые слабо просавывают ноги в бруки. Ну-к, быстрей!» «Когда он спит?» — подумал Земцев. В какое бы время он ни поднимался, Скрабатун всегда бодрствовал и ревностно стоял на страже дисциплины и порядка в подразделении.

Часовой на пирсе вытянулся по стойке «смирно» и доложил Земцеву, что все в порядке. У пирса борт к борту стояли шесть задержанных японских шхун, команды которых содержались сейчас в подразделении в ожидании следствия и суда. Через минуту прибыл Скрабатун с пограничным нарядом. Можно было отчаливать. Земцев прыгнул с пирса на свою разъездную посудину — маленькую верткую шхунишку водоизмещением тонны на полторы — и запустил двигатель. Дизель заработал как часы. Собаки тоже рванулись к шхуне, но Скрабатун их вовремя шуганул. Они обидчиво поджали хвосты и засеменили прочь по деревянным кладям. С пограничного корабля просигналили: «Жду на борт». Старшина отдал швартовы и последним прыгнул на борт. Шхунишка рванулась вперед.

Настроение у Земцева было скверное. Он уже вник в ситуацию и не ждал от нее ничего хорошего. Дело с «Дзуйсё-мару» обещало быть сложным. По опыту он знал: когда посредником в задержании выступает «Фишинспекшн», хорошего не жди, в таких делах, как правило, много тумана. Моряки-пограничники, те работают быстро и четко, не упустят ни единой мелочи. Они берут нарушителей тепленькими, чаще прямо на сетях. Считанные минуты — и осмотровая группа во главе с офицером уже хозяйничает на шхуне: сендо тут же изолируется от команды, рацию — на пломбу, в машинном отделении — часовой. Сговор между командой и сендо в таких случаях практически исключен. Остается определиться на месте, зафиксировать это в протоколе, поднять порядки[5] или отыскать их — и дело с концом. С «Фишинспекшн» другой коленкор. Нет, люди на «Диане» прекрасные, Земцев их хорошо знает — они давние друзья, — и капитана Олега Дымова, которого они с Борей Логуновым в шутку окрестили «капитан, обветренный об скалы», и инспектора Гену Саенко, бесстрашного охотника на медведей, и переводчика, застенчивого паренька Сашу Козлова, и двухметрового гиганта боцмана Ивана Тонконога, человека большой физической силы и редкого добродушия. Все они парни что надо. Но, к сожалению, не искушены в таких тонкостях, как задержание. А отсюда и туман, и масса пробелов, которые ему, Земцеву, приходится потом задним числом восполнять, а это значительно затрудняет дознание. Тогда как времени у него на размышления не так уж много, по закону — всего двадцать четыре часа. Не доказал вины, явных улик нет — закрывай дело. Выпускай сендо, команду — извините, мол, за ошибку. А в трюме у этих «кротких агнцев» тонны свежевыловленного, парного краба, и налицо все признаки незаконного промысла. Но признаки ведь к делу не подошьешь. Нужно кое-что посущественней. А здесь, судя по всему, пахнет одними признаками, продолжал рассуждать Земцев, направляя свою посудину к левому, подветренному борту пограничного корабля. Задержание произошло приблизительно в 17.20. Пока Ковалев шел в заданный квадрат, прошло часа два-три, время вполне достаточное для того, чтобы команда попыталась спрятать концы в воду. Не зря ведь в радиограмме сказано: «Задержана по подозрению…» Поди теперь разберись.

Отшвартовавшись, Земцев заглушил движок и поднялся на борт. Здесь его уже ждали капитан-лейтенант Ковалев, командир корабля, Дымов и Саенко. Молча, без обычных шуток, пожали друг другу руки и сразу же прошли в кают-компанию.

Подозрения Земцева подтвердились. Журнал промысла «Дзуйсё-мару» бесследно исчез, рация не была опечатана, и сендо не был изолирован от команды до прихода пограничников. Более того, между инспектором Саенко и сендо возник конфликт, который едва не закончился рукопашной. Хорошо, что вовремя подоспели пограничники. С пограничниками японцы ведут себя совершенно по-другому. Каждое слово старшего осмотровой группы для них закон. Порядок был наведен в несколько минут: рация опечатана, сендо изолирован. Но что случилось, то случилось, и упущенного не вернешь.

Земцев спешил быстрее закончить формальности. Акт о задержании был уже готов, выписка из навигационно-вахтенного журнала «Дианы» и схема маневрирования при задержании — тоже. Он, Дымов и Ковалев скрепили документы своими подписями.

Земцев перебрался на шхуну. Дымов и Саенко его сопровождали.

Выстроили команду — со шкипером девять человек. Земцев приказал им взять личные вещи, а когда это было выполнено, осмотрел их и из всего этого хозяйства отобрал холодное оружие, бритвенные лезвия и тетрадь у одного из матросов, совсем молоденького парня. Иной раз личный дневник может рассказать много больше, чем судовой журнал, а это, судя по всему, был дневник. У сендо, крепкого коренастого японца с мрачноватым лицом, он ничего не спросил. Знал — сейчас это бесполезно. Если они успели сговориться, то теперь будут стоять до конца, в этом их единственное спасение. О журнале лова тоже спрашивать было лишним. Он исчез, конечно, неспроста. Земцев приказал Скрабатуну внимательно досмотреть шхуну, а сендо отправить на берег. Нечего ему здесь было делать, его присутствие только смущало команду. Чтобы не терять времени, он велел шкиперу написать объяснительную, в которой подробно изложить обстоятельства их задержания «Дианой» и мотивы захода «Дзуйсё-мару» в советские территориальные воды. А также где и когда был добыт краб, как, обозначены их порядки и где теперь стоят (точные координаты). Сендо увели.

Дымов и Саенко, чувствуя свою вину перед Земцевым, держались в сторонке и помалкивали. Улучив момент, Дымов отвел Земцева в сторону:

— Мы сейчас же выйдем в море, в тот квадрат, и будем искать их порядки. Я знаю их метку: иероглиф «снег», иероглиф «маленький» и буква алфавита хирагана «э».

— Добро, — сказал Земцев. — Хорошо бы что-нибудь найти. Хотя в такую погоду…

Дождавшись, когда будут закончены все необходимые формальности по приему задержанной шхуны и команды, Ковалев пригласил Земцева на корабль и предложил выпить кофе. Они были хорошими друзьями, относились друг к другу душевно, но Ковалев знал, что у Земцева на первом месте дела, а уж потом все остальное. Дима постоянно был стеснен во времени. За три года их дружбы они еще ни разу вволю не наговорились — все на ходу, урывками, в спешке, хотя жили почти рядом, в семи километрах друг от друга: Земцев в поселке Заводском, Ковалев — в Малом.

Разговор за кофе не получался. Земцев был озабочен. Ковалев сочувствовал другу. Дело ему подкинули не из легких.

— Что там с Борей Логуновым?

— Язва. Заварушкин уже сделал операцию.

— Жаль парня, — покачал головой Ковалев. — Он, кажется, ждал жену?

Удивительное дело — любая новость на острове распространялась мгновенно. Здесь знали друг о друге все, и это считалось в порядке вещей.

— Да, утром она придет на «Орлеце», — ответил Земцев. — Через три пятнадцать пошлю за ней машину в Малый. — По обыкновению, он учитывал каждую минуту времени. Он чувствовал его без часов. Обостренный альфа-ритм.

Ковалев проводил его до трапа. В руках он нес увесистый сверток, аккуратно упакованный и перевязанный изолентой. Когда Земцев был уже на своей шхунишке, Ковалев перегнулся через леер и передал ему свой пакет.

— Дима, это обещанная чеканка. Мой тебе подарок ко дню рождения. И поздравляю.

Земцев поблагодарил.

— Только условие, — сказал Ковалев, — вскрой в том случае, если вдруг замучают сомнения. Может, это тебе поможет. Удачи тебе!

— Спасибо, Стас…

Они шли по узким дощатым кладям без перил, поднятым на полтора-два метра над мелководьем бухты, — вся команда «Дзуйсё-мару» (исключая сендо), часовой, и замыкал шествие Земцев. Японцы с настороженным любопытством рассматривали задержанные шхуны — те, что стояли на плаву еще под своими флагами, и те, чьи воровские набеги к нашим берегам были пресечены много лет назад, и их не пощадили ни время, ни шторма. Над бухтой вставал рассвет, и мрачные останки сгнивших, полузатопленных шхун являли собой зрелище мрачное и жалкое: там торчала над водой покосившаяся рубка, там проржавевшая корма, там обглоданные океаном ребра шпангоутов. Чайки с гортанным криком срывались с этого кладбища. Да, зрелище было не из веселых. Корабли как люди — приятно ли созерцать человека-развалину?

Движение вдруг застопорилось, кто-то из команды впереди сбавил шаг. Земцев торопить не стал: пусть поглядят, это полезно, здорово действует на психику. Ничего, что многие из них здесь не впервые, лишний раз не повредит.

Он изрядно устал за последние сутки. У него была хлопотная бессонная ночь, еще более тяжелым обещал быть день. В полночь он должен принять окончательное решение.

От Ковалева он снова вернулся на задержанную шхуну. Предварительный допрос команды ничего не дал: никто ничего не знал, улов взяли в нейтральных водах, к советскому берегу пришли отстаиваться от шторма, чинить порядки, поврежденные тайфуном. Скрабатун перерыл всю шхуну и ничего не обнаружил, а от Скрабатуна практически мало что можно утаить, работает старшина профессионально. Концы были запрятаны в воду глубоко. Сендо, видно, поработал на совесть. Налицо был сговор команды, как и предполагал Земцев. Обычно, когда их берут тепленькими, команда ведет себя иначе: одни говорят, что ничего не знали, другие — что догадывались о незаконном промысле в советских водах, третьи — что знали, но помалкивали: перечить шкиперу нельзя, потеряешь работу. Теперь же они в один голос всё отрицали. И будут стоять на своем до конца. Земцев достаточно изучил их психологию. Расколоть их будет трудно. В принципе можно, но необходимо время, а его-то как раз у Земцева и не хватало. Двадцать четыре часа на размышления, и точка. Оно уже пошло на убыль, это драгоценное время, с той самой минуты, когда он принял шхуну у пограничников и приступил к дознанию.

Оказавшись в своем кабинете, он же комната для следствия, фотолаборатория, архив и прочее, — стол, два стула, сейф, шкаф для личных вещей задержанных, на подоконнике искусно выполненный из крабового панциря парусник, на стене морские часы и карта, — оставшись здесь один, он вдруг почувствовал, как ему сейчас не хватает Логунова. Земцев посмотрел на часы и позвонил дежурному, спросил, готова ли машина и кто поедет старшим. Ходу «Орлецу» до острова часа три — три с четвертью, но лучше выслать машину заблаговременно: дорога до Малого не сахар. И еще ему хотелось, чтобы старшим ехал непременно лейтенант Белецкий. Парень он интеллигентный, москвич, Тане будет приятно; к тому же он сумеет деликатно подготовить ее к случившемуся.

Да, не приключись с Борисом беды, вдвоем они бы наверняка раскрутили это дело. То ли им еще приходилось! Теперь Борис вне игры, и, по всей видимости, надолго. Одному будет сложно, Земцев это знал. И дело вовсе не в том, что в нужный момент он лишился первоклассного переводчика. Борис тонко чувствовал ситуацию; У него был нюх на запутанные дела. Не раз Земцев был свидетелем тому, как хитроумно построенный Логуновым допрос ставил в тупик завравшихся нарушителей. Без сомнения, Борис обладал талантом детектива.

Они с Логуновым работали по-разному: Борис быстро, легко, словно шутя; ему же необходимо было сначала приглядеться, покопаться в судовых документах, поразмыслить наедине. Логунов вел дознание, будто решал математическую задачу: малейший просчет нарушителя он схватывал мгновенно и, уцепившись, тянул эту ниточку до конца, пока не распутывал весь клубок. Земцеву важен был психологический фон дела — не просто уличить запирающегося нарушителя во лжи и добиться объективных показаний, а подвести его к мысли сделать эти признания добровольно. От таких дел он получал истинное удовлетворение: значит, ему удалось что-то сдвинуть в человеческом сознании, перевернуть в психологии этих людей — в принципе не преступников, а простых тружеников, оказавшихся волею обстоятельств в безвыходной ситуации.

Логунов и он, Земцев, дополняли друг друга. Вдвоем у них хорошо получалось. За Борисом было блестящее знание языка (как-никак иностранный факультет), тонкий аналитический ум, молодость, в конце концов; зато за ним, Земцевым, — терпение и опыт, а это тоже не пустяк.

Земцев пришел в пограничные войска сравнительно недавно, четыре года назад, но уже зрелым человеком. За плечами была большая жизнь: после седьмого класса работал на заводе токарем, потом армия, служил связистом, потом уволился в запас, работал во Владивостоке на Дальзаводе. Заочно окончил школу, юридический факультет университета. Когда предложили служить в погранвойсках, согласился сразу, не раздумывая: где еще себя проверишь как юриста, если не здесь? Язык выучил уже на Курилах, самостоятельно. В принципе этого от него никто не требовал, дознаватель работает в паре с переводчиком, но, чтобы по-настоящему вникнуть в дело, язык надо знать. А Земцев в любое дело, к которому имел хотя бы малейшее касательство, привык вгрызаться основательно. Никто не ведал, чего это ему стоило. Еще будучи радистом, он стал терять слух. Но об этом не узнала ни одна душа, да и сейчас, кроме жены, никто не догадывался. Земцев прекрасно освоил артикуляцию. Вот и язык ему пришлось изучить дважды: сначала фонетику, потом артикуляцию. Правда, с Борисом ему тягаться трудно, но без переводчика он обходится спокойно, японцы пока не жалуются.

Он взял со стола листок бумаги и бегло прочел объяснительную шкипера. Как он и ожидал, ничего существенного в ней не было: обтекаемые фразы, никакой конкретности, сплошной туман. Придется Абэ Тэруо писать объяснительную еще раз, чтобы вспомнить кое-какие детали и подробности из исчезнувшего журнала лова. Он отложил листок и откинулся на спинку стула. Прямо перед ним на сейфе лежал подарок Ковалева. Земцев его не вскрывал. «Интересно, что там удумал Стас? В одном он уже был прав: сомнения меня замучают, как пить дать замучают».

Земцев придвинул к себе тетрадь молодого матроса Мияко Хираси и стал ее листать. Он не ошибся, это был дневник. На первой его страничке, обрамленная незатейливым орнаментом, была вклеена крохотная фотография милой девушки. Записи чередовались неплохими набросками — в разных ракурсах варьировалось личико все той же девушки. Под каждым рисунком стояло ее имя — Ёсико. Что касается самих записей, здесь Земцев, сколько ни старался, ничего не мог разобрать, почти ни одного слова. Видно, у этого Хираси было не все благополучно в школе с чистописанием. Он захлопнул тетрадь и достал из ящика стола сигареты. Земцев курил редко, пожалуй, лишь когда размышлял в кабинете, наедине, вот как сейчас. Это были легкие японские сигареты «Хоуп» («Надежда»). Борис всегда подтрунивал над ним: Земцев, мол, ловит надежду только в одиночку. Дмитрий прощал эти шалости, он многое ему прощал: на Бориса нельзя сердиться, такой он человек.

Он сделал затяжку и закрыл глаза. И почти сразу представил себе картину: пока шкипер заговаривает зубы инспектору Саенко, притворяясь, что не понимает языка цуяку-сан[6] Саши Козлова, радист пробирается в рубку и преспокойно отстукивает на Хоккайдо пару «теплых»: мол, схватили, задержали незаконно, произвол, насилие и прочее. Завтра же сообщение попадет на радио, телевидение, чего доброго, пойдет нота в МИД. Даже если он, Земцев, ничего не докажет за эти 24 часа и шхуну придется отпустить, шуму не оберешься. «А что, такое не исключается, просчет Дымова и Саенко оставить рацию неопечатанной слишком очевиден», — подумал Земцев и решительно стряхнул с себя усталость. Что бы там ни было, сегодня в полночь он обязан принять решение: задержать и возбудить уголовное дело или отпустить с богом на все четыре стороны. Это решение он принимал от имени командира части — пограничного комиссара, и стало быть, помимо личной ответственности и собственного престижа он был в ответе за престиж пограничного комиссара и своей страны, хотя это, быть может, и звучит несколько высокопарно.

Нет, он не испытывал робости: сам добровольно взвалил на себя этот груз, а в таких случаях принято говорить, что нет обиды тому, кто сам того захотел. И ответственности он не боялся. Просто хотел реально взглянуть на вещи, ничего здесь не преувеличивая, но и ничего не преуменьшая. Он всегда так поступал, когда дело было сложным и запутанным. А ответственное решение… Что ж, придет время, и он его примет. Без сомнений и колебаний, как это всегда и было. Жизнь научила его простой премудрости — верить в себя и полагаться в трудную минуту прежде всего на свою персону. И надо сказать, что таких минут у него было немало. Взять хотя бы ту, когда он вдруг круто и бесповоротно изменил свою судьбу — на удивление всем, друзьям и близким, решил вернуться в армию…

Земцев вызвал дежурного:

— Если майор будет мной интересоваться, передайте, что я уехал к лейтенанту Логунову в больницу. И поторопите Белецкого…

Он оделся, сунул в куртку дневник Хираси, после некоторого раздумья — объяснительную Абэ Тэруо и вышел из казармы.

Впервые за две недели над Курилами вставало солнце.

Бориса трудно было узнать. Он лежал бледный как воск, лицо заострилось, похудело. Только глаза были прежними, веселыми. Он виновато улыбнулся:

— Лежу вот. Совсем без дела. Видишь, старик, как все получилось. Рассчитывал, понимаешь, почревоугодничать на твоем дне рождения…

— Не переживай, не в последний раз.

Земцев сидел у его изголовья в накинутом поверх куртки белом халате и бесцельно вертел в руках фуражку. Все, что надо было сказать, уже сказано. Дневник Хираси тоже перекочевал к Логунову под подушку, и Борис обещал быстро разобраться в его каракулях. Земцев сообщил, что послал за Таней машину и что ее доставят к нему в целости и сохранности, как только придет «Орлец», пусть он не волнуется. Больше вроде и не о чем было говорить. Не мучить же больного деловыми вопросами!

В сущности, они много общались с Борисом, пожалуй, как ни с кем другим в подразделении, подолгу разговаривали друг с другом, но все о деле и о деле. Даже подначки, шутки и розыгрыши у них были деловые. А сказать человеку что-то теплое, ласковое не поворачивался почему-то язык. Было бы куда проще, если бы вошел сейчас Заварушкин и сказал: «Дима, Борису нужна твоя кровь…» Земцев вздохнул: «Деловые мы все нынче люди».

Неожиданно Борис сказал:

— Знаешь, Дима, когда по-настоящему начинаешь ценить жизнь? Когда оказываешься вот здесь, на больничной койке. Никогда б не подумал, чтобы Борька Логунов так цеплялся за свою шкуру, как там, на дороге. Были минуты — думаю: все, кранты, дальше не продвинусь ни на сантиметр, отключаюсь, а потом спрашиваю себя: что ж ты делаешь, фрайер волосяной? Ведь она, чтобы увидеть тебя, за десять тысяч километров летит, пересекает всю страну, неделю томится на Сахалине, все ради каких-то трех дней, а ты…

Борис прикрыл глаза, на щеках у него проступил легкий румянец. Немного погодя заговорил снова:

— Зачем ей все это? Она знает три языка, хороша собой, постоянно в заграничных командировках, ее окружает интересное общество, сотни пижонов в Москве пялятся на нее в метро, на улице, готовые с радостью предложить ей свои услуги, а она летит в тмутаракань, к нам, на край света, чтобы по непролазной грязи притащиться со мной на наше худое стрельбище и, замирая от страха — она страшная трусиха, моя Татьяна, — Борис улыбнулся, — выстрелить из автомата, чтобы доставить мне удовольствие. Лучшая из женщин! — Борис застонал, глаза его блестели. — И я тебя спрашиваю, старик: что это? И почему привалило мне такое счастье?

У дверей кашлянул Заварушкин. Минуту назад, никем не замеченный, он вошел в палату и остановился у порога.

— Ты скулишь оттого, что тебе хорошо, — сказал Валера. — Ничего страшного, твоя королева поухаживает за тобой эти три дня здесь. Женщине приятно кормить с ложечки больших беспомощных мужчин. Манная каша, протертый супчик, утка под бочок…

— Заварушкин, ты бессердечный человек. Я не видел жену почти год, а ты надругался над моим телом!

— Боря, друг, у тебя классическая прободная язва и дикая везучесть. Еще бы час, каких-то шестьдесят минут, и ни один в мире доктор, даже я, Валера Заварушкин, ничего уже не смог бы сделать для твоей божественной женщины. Так что живи и радуйся!

— Самодовольный тип!

Усадив шкипера снова писать объяснительную и растолковав, чего он от него хочет, Земцев открыл сейф и достал оттуда пухлую зеленую папку, завязанную тесемками и изрядно потертую на сгибах. Земцев обращался к ней постоянно, но доставал только в самый ответственный момент. Боря Логунов прозвал эту папку «Четыре С».

«Почему «Четыре С»?» — поинтересовался как-то Земцев. «Расшифровываю: «совершенно секретно» скрижали Середкина. Объясняю: Середкин — автор, скрижали — подчеркивает ценность сиих бумаг, ну а «совершенно секретно» — потому что ты хранишь их в сейфе и по команде «Пожар» будешь выносить в первую очередь. Ну как, удовлетворен?» — «Вполне».

Да, Земцев дорожил этой папкой. Она попалась ему на глаза случайно, когда он приводил в порядок свой небольшой архив. Вот тогда и обратил он внимание на записи Середкина. Майор Середкин долгое время (почти восемь лет) служил здесь, командовал подразделением. Земцев не знал майора лично, но молва сохранила о нем много интересного. Более того, со временем личность этого человека обросла легендами, которые здесь, на Курилах, передавались из уст в уста, как фольклор. Судя по этим записям, майор был человеком большой эрудиции, блестяще знал язык, досконально — Японию, ее экономику, историю, культуру, обычаи, характер и психологию японцев. Его наблюдения и характеристики были точны и метки. А сведения, которые хранила эта папка, — просто бесценны. Все шхуны, которые прошли через его руки за время службы, их названия, номера, фамилии шкиперов, матросов, характеристики каждого, повадки, привычки, ухищрения, — все это было учтено с удивительной тщательностью.

Все рыбаки Хоккайдо знали Середкина, и он знал их всех. Японцы называли его «миганэ-капитан» (капитан в очках) или «окий-капитан» (большой капитан). Очевидцы рассказывали, что когда попадался какой-нибудь шкипер, он в первую очередь спрашивал у пограничников, его задержавших: «Миганэ-капитана Анама?» То есть: «Капитан в очках в Анаме?» (Анама — японское название бухты Заводская). И если ему отвечали: «Анама! Анама!», шкипер моментально скисал и больше не запирался, выкладывал всю правду, добровольно показывал свои хитроумно замаскированные порядки. Иные просто безнадежно махали рукой — Середкин, мол, все знает, от него не утаишь — и добавляли крепкое русское ругательство.

Земцев ни разу не видел Середкина даже на фотографии, но ему представлялось, что они с ним давние и хорошие знакомые, идеально подходят друг другу по характеру и что Середкин, конечно же, похож на его университетского профессора, которого он очень уважал.

Со временем Земцев заметил, что некоторые любимые привычки Середкина стали его привычками, а привязанности — его привязанностями. Середкин, например, любил Диковского, часто к нему обращался, цитировал. Земцев тоже перечитал Диковского и был в свою очередь им очарован. Папка Середкина оказала на Земцева огромное влияние, она перевернула с ног на голову его представления о работе пограничного дознавателя. С тех пор и начались его «психологические искания».

Он знал, что кое-кто из офицеров подразделения называл его за глаза «психолог», но не обижался. Свой метод дознания, а точнее, метод «Середкин — Земцев» он проводил твердо и последовательно и готов был отстаивать его до конца, хотя среди его коллег и знакомых находились и такие, которые говорили прямо:

— Ну чего ты с ними церемонишься, Дима? Душу их все равно не переделаешь. Сколько волка ни корми… За руку схвачен — виноват. Твое дело — расколоть его. Сопротивляется — дожми, припечатай к ковру!

— Зачем же бить лежачего? — возражал Земцев. — Это не по совести.

— А они по совести лезут в наши воды, грабят шельфовые поля, ставят сети на путях миграции лосося? Это по совести?

— Вот и объяснить им надо, — стоял на своем Земцев. — Это тоже наша задача. Переубедить. А не просто осудить человека…

— Психолог, — махнули на него рукой. — Праведник.

«Праведник». Земцев уже и не помнил, как давно кличка эта утвердилась за его отцом. Только в их доме никогда не переводился народ. Шли к отцу посоветоваться, поговорить, излить, как говорится, душу. Мать, бывало, ворчала незлобно:

— Праведник ты, Алексей. Ей-богу, праведник. Попом тебе следовало быть, а не на заводе работать…

— Я ж партийный, Дуся, — смеялся отец, ничуть не обижаясь.

— Ну, тогда судьей или прокурором, — не унималась мать.

— Какой из меня прокурор! Просто людям доброе слово хочется услышать.

— Бать, а ты что ж, всегда только доброе людям говоришь? — рискнул как-то спросить Дима. — Выходит, ты вроде той бабки, которая словом заговаривает. Так это же обман…

Отец ответил не сразу, только лицом помрачнел.

— Вырос ты, Дмитрий, и потому вот что я тебе скажу. В жизни, братец ты мой, всякое бывает: и доброе, и худое. Но про худое тоже надо уметь сказать так, чтоб человек руки не опустил, не сломался, не наделал глупостей. Это корить принято злом, а врачевать надобно добром… Вот так-то, сын мой…

…В комнате было тихо.

Абэ Тэруо корпел над объяснительной.

Земцев листал «Четыре С».

Массивные морские часы на стене безжалостно отсчитывали время.

Земцев перевел взгляд на японца. Кое-что Абэ Тэруо уже утаил от него. Он упомянул только об одной судимости, а у него их три. Причем каждый раз освобождался досрочно, по амнистии. «Посмотрим, что он еще там сочинит», — размышлял Земцев.

Зазвонил телефон.

— Поселок. Соединяю, — сказал дежурный. И тотчас в трубке послышался знакомый голос. Звонил Заварушкин.

— Земцев Дмитрий Алексеевич? Вас беспокоит доктор Заварушкин.

— Валера, к чему формальности?

— Наш общий друг Боря желает вас срочно видеть для конфиденциального разговора и, насколько я понимаю, весьма важного сообщения, имеющего пролить свет…

— Как он себя чувствует? — перебил Земцев.

— Он на высоте. Температура тридцать семь и восемь, пульс восемьдесят, хвост морковкой.

— Ну ты и напугал меня, Валера! — Земцев облегченно вздохнул. — Вот что! Передайте нашему общему другу Боре, — тут он подстроился под интонацию Заварушкина, — что я буду у него ровно через час.

— Вас по́нято.

Дежурный дал отбой.

Ловко лавируя среди огромных, невзрачных на вид сухогрузов, неуклюжих плавбаз, траулеров, сейнеров, буксиров — всего, что скопилось в бухте Крабовой за две недели, пока свирепствовал тайфун, шхунишка быстро приближала Земцева к поселку.

«Любопытная получается штука, — думал он, вспоминая растерянное лицо сендо. — Как только этой публике становится ясно, что о ней кое-что известно, спесь с них слетает, как с ноги растоптанный сапог».

К прежнему своему объяснению Абэ Тэруо существенного ничего не прибавил, разве что состав своей семьи. Правда, он забыл возраст матери, в первый раз сказал — 58, во второй — 59, и в обоих ошибся. Пришлось Земцеву напомнить. Заодно и о трех судимостях. После этого и случилась та немая сцена, о которой он теперь вспомнил. Земцев не строил иллюзий. Это была еще не победа, не полпобеды и даже не четверть ее. Все только начиналось. И начинать-то надо было, пожалуй, не с того конца. Но очень уж хотелось заронить сомнение в душу увертливого шкипера, лишить его покоя. Авось это подтолкнет того на какой-нибудь ответный ход. Тут вопрос стоит ребром: у кого первого не выдержат нервы — у шкипера или у дознавателя. Раунд — 24 часа.

Борис ждал его с нетерпением. Он едва не выпрыгнул из своей белоснежной стерильной колыбели, — во всяком случае, у него было такое намерение.

— Привет, Дима! Ну, старик, нюх у тебя прямо пинкертоновский! — В руках Борис держал дневник Мияко Хираси. — Присядь сюда.

Земцев пристроился на краешек табурета. Борис продолжал:

— Все это, конечно, ужасная сентиментальность, Восемнадцатый век. Карамзин, «Бедная Лиза». Я читал и рыдал. Но это к слову. А главное, старик, почему и посмел оторвать тебя от государственных дел, заключается в том, что этот самый малый, Мияко Хираси, автор дневника, по уши влюблен в дочь хозяина шхуны Ямомото Тосими, и, если не обманывает моя жалкая интуиция, не без взаимности…

Земцев терпеливо ждал. Он был уверен, что Логунов не стал бы отрывать его от дел из-за такого пустяка, к тому же не имеющего существенного значения для дознания.

— И уж самое интересное, — продолжал Борис, сделав внушительную паузу, — что хозяин шхуны, владелец компании «Нэмуро кандзумэ кабусики кайся» Ямомото Тосими, и масленщик «Дзуйсё-мару» Вакамацу Ёити — одно и то же лицо.

— Как?! — вырвалось у Земцева.

Борис был явно доволен эффектом.

— Очень просто. Под чужой фамилией, по чужим документам. Представляешь, он работает на самого себя и сам же выплачивает себе зарплату, причем наверняка обсчитывает! — Лицо Бориса скорчилось в гримасе, он изо всех сил боролся со смехом, а отдышавшись, спросил: — Дима, почему ты не смеешься? Это же современный японский юмор. Прямо на шестнадцатую страницу «Литературки». Ей-богу, у меня чуть шов не разошелся…

Земцев молчал. Его не столько поразило то обстоятельство, что хозяин работал у себя на шхуне простым масленщиком — нечто подобное уже было описано Середкиным, да и ему раза два за четыре года попадались хозяева, правда, те были шкиперами, — он думал сейчас о том, что сам факт присутствия хозяина на задержанной шхуне придавал настоящему делу совершенно иную окраску. Ему вдруг стало понятно то упорство, с которым команда отказывалась от показаний. Эти люди боялись скомпрометировать себя в глазах Ямомото и, стало быть, потерять перспективу работать у него когда-нибудь. Они не могли не думать о своем будущем. И их, конечно, можно понять — почти у каждого семья, дети. Так что еще не известно, поможет ли это дознанию или, наоборот, встанет непреодолимым препятствием на его пути. Все это быстро прокрутилось в голове Земцева, пока Логунов развивал свою мысль о современном японском юморе.

— И еще, — Борис решил сегодня удивлять друга до конца, — этот скромный влюбленный юноша вел такую бухгалтерию, что только подставь координаты — и получится ясная картина промысла, начиная с мая. Можно сказать, второй промысловый журнал…

Земцев перелистал дневник. Среди записей, стихов и набросков он заметил колонки цифр. Цифры повторялись в определенной периодичности. Он прикинул: один промысловый рейс «Дзуйсё-мару» составлял три дня. Именно с такой цикличностью и повторялись цифровые записи. 7 июля, например, они взяли четырьмя порядками камчатского краба — 390 штук, волосатика — 2140, королевского — 90. Итого: приблизительно 1 тонна 100 килограммов. И так далее. И так был учтен каждый удачный промысловый рейс. Действительно, настоящий промысловый журнал, только не хватает координат.

— Да, это уже кое-что, — рассуждал Земцев. — Улики, правда, даже не косвенные, но зацепка есть.

— Одного только не пойму, — сказал раздумчиво Борис. — Зачем ему это надо?

— Что? — не понял Земцев.

— Среди любовных излияний вдруг эта бухгалтерия.

— Боря, это так просто: парень привыкает быть хозяином. Ты же сам сказал, что у него не без взаимности.

Они помолчали, думая каждый о своем.

— Ну как твой сендо? Ту же песню поет, мотив еще не сменил?

— Ничего, немного сбил с него спесь. На первый случай предложил задачку на два действия: насчет его трех судимостей и возраста матери, — сынок долго путал. Пришлось напомнить.

— «Четыре С» в действии, — улыбнулся Борис.

— Теперь подкину задачку на четыре действия, — Земцев похлопал по дневнику, — потом пойдут дроби…

— Узнаю почерк. Но все это пока чистая математика. А психология как?

— Пока приглядываюсь, — уклончиво ответил Земцев и поднялся. — Ну, я двину, Боря. Время!

— Я понимаю.

— Здорово ты мне помог, честно, ты уж прости…

— Слушай, Земцев… — сказал Логунов с укоризной.

— Ухожу, ухожу…

Весь обратный путь Земцев думал о Ямомото Тосими. Ну и фрукт этот хозяин «Дзуйсё-мару»! Имея две личные шхуны и трехчетвертную долю в компании, плавать простым масленщиком, помощником моториста, копаться в грязи и шуме! Что его толкнуло на это? Какие причины? Неужели жалкие гроши масленщика, заработанные у себя же самого? Вряд ли. Насколько известно Земцеву, другие из его касты предпочитают в море не выходить, спокойно, не рискуя, дожидаются себе на берегу, передоверив этот самый риск и тяжкий пот рыбака сендо и команде. Этот же рискует сам. Что им движет? Жадность, алчность? Боязнь, что проплывает мимо его прожорливого рта какой-нибудь жалкий кусок улова? Может, такой и отдаст свою дочь за простого рыбака, за того же Мияко Хираси, но сделает это по расчету, чтобы со временем превратить парня в послушного шкипера и, имея своего человека, уже не рисковать самому, пусть рискует он, водит шхуны в советские воды, берет незаконный улов. Правда, одну из них — «Дзуйсё-мару» никто уже никуда не поведет. Будет она гнить здесь или в соседней бухте Горобец, конфискованная как орудие преступления. Конечно, если он, Земцев, сумеет раскрыть сговор между командой и хозяином. Нет, таким, как Ямомото Тосими, ничего не докажешь. Взывать к их совести бесполезно. Они будут молчать.

И все же Земцев был доволен. В его жестком лимите времени образовался маленький резерв. Он не будет напрасно тратить время на этих троих: сендо, хозяина и влюбленного матроса. Они все равно ничего не скажут, на то у каждого свои причины: у хозяина — чтобы не лишиться шхуны; у сендо — чтобы не сесть на скамью подсудимых; у матроса Хираси — чтобы не потерять свою Ёсико. Да и перед Борисом совесть у него чиста: все-таки не напрасно заставил больного человека корпеть над каракулями.

Ямомото Тосими запирался долго.

Легенду свою он заучил неплохо.

Земцев перерыл все свои записи, в том числе и папку «Четыре С», но фамилии масленщика Вакамацу Ёити, под которой скрывался хозяин шхуны, не обнаружил. В конце концов, такого человека могло и не существовать в природе, документы можно просто сфабриковать. Для таких, как Ямомото, это, видимо, нетрудно. Тогда Земцев показал ему фотографию дочери Ёсико, найденную в его личных вещах, и рядом с ней положил такую же из дневника Хираси. Заодно показал и дневник, где, по наивности, Хираси называл своего босса то настоящим именем, то вымышленным. Припертый фактами, Ямомото сдался.

— Это мое личное дело, под какой фамилией плавать на своем судне, это вопрос деликатный, тем более Вакамацу Ёити — имя моего покойного двоюродного брата. — И тут же Ямомото, к которому уже вернулась хозяйская осанка и уверенность, пригрозил: — У вас нет улик. Вы задержали нас незаконно, мы ловили в нейтральных водах. Если вы нас не выпустите через двадцать четыре часа, я вам обещаю большие неприятности. У меня есть влиятельные знакомые, я был представлен самому губернатору…

«Законы нашего судопроизводства он знает хорошо, — отметил про себя Земцев, — а этим заявлением, пожалуй, выдал себя с головой. Теперь я почти на сто процентов уверен, что они все-таки сумели воспользоваться рацией… Что ответить ему? И стоит ли вообще отвечать?»

Сколько их прошло здесь за эти годы! Перед ним, перед майором Середкиным и перед теми, кто был до них. А тактика осталась прежней: сначала запирательства, потом угрозы, а в конце — угодливая поза и подобострастные улыбки.

Помнится, один даже цитировал Ленина, называл себя бедным пролетарием, а вернулся к себе на Хоккайдо — и в интервью на телевидении публично утверждал, что русские принудили его дать необъективные показания.

Двое других — сендо Кобаяси из Раусу и сендо Хома Кодзи — были большими друзьями, даже породнились семьями, а когда так случилось, что оба попались в наших водах, то на допросах топили друг дружку без зазрения совести, только бы выкрутиться самому.

Известные братья Такахаси поставили своего рода эксперимент в своих разбойничьих делах. Зная, что от пограничников все равно не уйти, они плавали по очереди: один отсиживает у нас срок, другой плавает, потом этот отсиживает, а освобожденный плавает. Так им было легче устроить жизнь семей при потере, так сказать, единственного кормильца.

А как по-пиратски вела себя эта публика в море при задержании! Шли на всякие каверзы. Неожиданно подставляли шхуну под пограничный корабль во время преследования или специально гнали в наши воды едва державшуюся на плаву старую шхуну, чтобы после задержания получить за нее солидную страховку. А если их выгоняли, лезли снова и снова, топили сети, полные лосося или другой ценной рыбы, порядки, полные крабов, обрубали тралы. Все это, конечно, гибло: тонны, тысячи тонн ценнейших морепродуктов. Они не столько воровали, сколько губили. Натура хозяев-хищников проявлялась здесь наиболее зловеще.

Обо всем этом следовало бы напомнить Ямомото в ответ на его угрозу, но Земцев не стал этого делать. «Зачем взывать к совести, когда она спит?» — вспомнил он японскую пословицу.

— Увести! — приказал он часовому. А когда Ямомото был уже в дверях, сказал ему: — В любом случае вас будут судить, за сговор или по показанию свидетелей. Но, учтите, за сговор вы получите больше. Советую подумать.

Ямомото ничего не ответил.

Необходимость в этом разговоре возникла у Земцева неожиданно. Мелькнула вдруг соблазнительная мысль: если бы Ямомото не сознался, был бы прецедент задержать шхуну до выяснения подлинной личности этого человека и тем самым выиграть время. Но Ямомото, словно почувствовав подвох, сознался, и все осталось на прежних местах. Но кое-что он у него все-таки выудил. Ну что ж, двинемся дальше.

Земцев откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Хорошо была видна вся бухта. Одно за другим ее покидали суда. Море властно звало людей, там их ждала работа, по которой они, видно, истосковались за две недели бездействия. Земцев с удовольствием ушел бы сейчас с ними. Он любил море. Пожалуй, поздно он его узнал и полюбил. В Бердичеве моря не было, а когда родители переехали во Владивосток, Дмитрий уже был взрослым. Случись это раньше, наверняка бы связал свою судьбу с морем. В душе он немного завидовал своему другу Ковалеву, другим ребятам из морской пограничной части. Ему нравился флотский порядок, исполненный какого-то особого шика и в то же время очень демократичный. Земцев всегда с удовольствием шел на корабль, этот кусочек цивилизованного мира. «Кусочек нашего Питера», — как говорил Ковалев.

Наверное, у каждого из нас есть свой «кусочек Питера» — то место в жизни, мимо которого мы не имеем права пройти. Земцев вернулся в армию, когда ему было двадцать девять. Это сейчас, задним числом, он понимал, что не мог не вернуться, что его место здесь. А ведь тогда все было далеко не так ясно. А друзьям и близким — просто непонятно. Стоило ли корпеть шесть лет в университете, да еще совмещать это с работой на заводе, чтобы потом вдруг решиться на крутой поворот в судьбе, начать все сначала! Нашлись среди его друзей и такие, кто даже усомнился в нем. Они считали, что в армию возвращаются или остаются там на сверхсрочную службу лишь те, кто не уверен в себе, кому мало что светит на гражданке. Эту точку зрения Земцев отвергал категорически. Армия не дом отдыха, и просто так, за здорово живешь, никто здесь служить не будет. Одни привыкают к жесткому распорядку, к дисциплине — это соответствует их душевной организации, без этого они не мыслят своей жизни; других привлекает форма, возможность командовать, учить подчиненных — это тоже основание (в конце концов какой же солдат не мечтает стать генералом!); третьи — есть и такие, — которым не столько важно командовать, сколько подчиняться. Да мало ли причин, в силу которых человек решается связать свою жизнь с армией! Лично Земцева отношения людей в армии всегда привлекали своей четкой определенностью: здесь все, от рядового до командира, на виду. Ловкачам, лодырям в армии делать нечего. Цена твоему труду — дырка в мишени, секунды на часах, запеленгованная цель, перехваченный сигнал и так далее, то есть всегда и во всем конкретный результат. То, что ты можешь, то можешь наверняка, а чего не можешь — извините, это тоже всем видно сразу.

Конечно, не только это тянуло Земцева в строй, к ночным тревогам, походной неустроенности, кочевой жизни, хотя и здесь была своя прелесть. Существовало еще то самое нечто, которое трудно выразить словами. Бывало, уже на гражданке встретишь солдатский строй, и сердце вдруг сладостно и тревожно забьется. Нет, не оттого, что красиво идут или слаженно звучит песня. Знакомое только тебе, бывшему солдату, чувство святого мужского единения вдруг охватывает тебя, и ты ощущаешь, какое это могучее, сильное и красивое чувство, когда все, как один, и один, как все. Строй уже давно прошел, и песня уже чуть слышна вдали, а ты все стоишь и стоишь, и долго еще живет в тебе эта счастливая определенность…

Отец отнесся к его решению с пониманием.

— Ну что ж, Дмитрий, — сказал он, — неволить не стану, отговаривать тоже. Ты человек взрослый, самостоятельный, голова на плечах имеется. Знаю, решение принял ты не вдруг, обмозговал все, взвесил. А уж коль решение принял, то так тому и быть. Знать, служба военная на роду тебе написана, хоть в нашем роду-племени военных кадровых и вовсе не бывало. Ну да ладно. Скажу одно: служи так, чтоб уважение к себе испытывать мог. Если человек уважает себя через дело, которое он творит, значит, он на месте. На том и стой…

Земцев оторвался от окна и придвинул к себе папку с бумагами. Медленно перелистал протоколы первичного допроса. Вот эти шесть человек — кто из них может помочь ему, с кого начать?

Наруми Симото — это такой маленький, коротко стриженный, матрос, а Сато Эйдзи, наоборот, высокий, худой, повар. Савада Цунэо — это старик, моторист, Иноуэ Тосио — лицо плоское, широкое, взгляд хмурый, он боцман. Камукаи Масахико — этот острижен, вернее, не стрижен под хиппи, брюки светлые в красную полоску, пытается гнусавить по-токийски, видно, выезжал из провинции. Итакура Отомацу — тоже матрос, такой невзрачный на вид, лет тридцати восьми. Все они в море не новички. За исключением Камукаи Масахико, остальные задерживались в наших водах, проходили по делам как свидетели. Народ тертый. Самый старый — Савада Цунэо. Пятьдесят лет в море. Это стаж.

С кого же начать?

Говорят, жизнь человека с кибернетической точки зрения состоит из непрерывного решения неточных задач. Если это так, то его нынешнее состояние скорее обычное, чем из ряда вон выходящее. Так что нечего паниковать. Просто надо начать с любого из шести и идти методом исключения. Рассчитывать на случай ему не приходится, такое бывает не часто. Правда, у Середкина описана одна любопытная ситуация.

Был сговор. Команда и сендо запирались до последнего. Все шло к тому, что надо было их выпускать. И вдруг на исходе суток — новое задержание. Когда сендо с этой новой шхуны увидел здесь, в бухте, задержанную шхуну заговорщиков, он весь аж затрясся от удовольствия и на первом же допросе сам, добровольно, свидетельствовал против ее команды. Оказывается, эта команда не брезговала пиратством, то есть потихоньку трясла чужие сети, в том числе и сети этого шкипера. В результате и поплатилась за свое вероломство. По этому поводу Боря Логунов непременно сказал бы: «Нет, старик, все-таки есть в природе та нечистая сила, которая роняет на пол бутерброд маслом вниз».

По коридору провели команду японцев — наверно, на хозработы. Земцев слышал их реплики, смех. «Неплохо им здесь живется, — подумал он, — казенное содержание, трехразовое питание, как в санатории, и даже курево, три папиросы в день. А тут даже позавтракать некогда».

Режим для «гостей» в подразделении вполне демократичный. Японцы, которые периодически здесь содержатся, пока идет следствие, как правило, проходят по делам как свидетели, за исключением тех запутанных случаев, когда в преступлении замешана вся команда. Потом их отпускают домой. Наш закон к ним гуманен. Считается, что команда непричастна к действиям шкипера и начальника лова, которые планируют рейс и место промысла, хотя все они, без сомнения, знают, когда улов берется незаконно, в советских водах. Но у японцев очень развито чинопочитание, и Земцев не помнил случая в своей практике, чтобы простые рыбаки влияли на действия сендо во время рейса. Они без разрешения даже не могут подняться в рубку.

Хозработы в подразделении в основном связаны с обслуживанием самих же задержанных: истопить баню, приготовить еду, заготовить топливо, ну и, конечно, порядок на территории. Здесь действует принцип очередности, но чаще японцы сами просят дать им работу, а если ее нет, то придумать: рыбаки — народ работящий, без дела сидеть не привыкли.

Работают японцы дружно, весело, любо-дорого посмотреть. С шуткой, смехом, как у нас водится, и так же, как у нас, дружно кричат: «Раз-два, взяли! Еще раз…» Только звучит это у них по-другому: «Ай-са, ой-са!..» Вчера Мияке из команды «Эйхо-мару» буквально взмолился: мол, господин начальник, капитана, моя работать хочет, разреши, буду камни перетаскивать с одного места на другое, вон сколько на берегу камней. «Зачем это тебе, Мияке?» — Земцев ему. «Как зачем? Руки без работы сохнут…»

Земцев посмотрел в окно. Группа японцев, среди них плотный коренастый Мияке, с корзинами в руках в сопровождении часового спускалась по тропинке к пирсу. Пошли на разгрузку, топливо привезли.

Пронзительно рявкнул зуммер. Земцев даже вздрогнул от неожиданности. «Надо убавить звук, — подумал он, снимая трубку, — все нет времени…»

— Дмитрий Алексеевич, — говорил Громовой, — ты не забыл, что сегодня передача?

— Если честно, то забыл. Столько раз переносили…

— Погода. Ну вот что, делать нечего, Логунов в больнице, без тебя не обойтись. В тринадцать ноль-ноль на пирсе, форма одежды — выходная.

Все одно к одному, подумал Земцев, все как будто сговорились сегодня растащить по минутам его время. Это уж так водится. «Закон подлости», — сказал бы Боря.

Он посмотрел на часы и нажал кнопку звонка. Появился часовой.

— Камукаи Масахико из команды «Дзуйсё-мару» ко мне!

Коля Грибков шел с боевого расчета в столовую в плохом настроении. На предстоящие сутки он попал в наряд по казарме, в которой содержались японцы. Нет, дело это, конечно, ответственное, как говорит старшина Скрабатун, надо смотреть в оба. Но лучше все-таки часовым на пирсе. Веселее. Тем более завтра передача, и ему очень хотелось посмотреть, как это происходит, больно любопытное зрелище. И вообще на пирсе интересно. Видно бухту, корабли, шхуны. Приходят, уходят — здорово! Служит он первый год, и его здесь все удивляет. На той стороне, на склоне сопки, — поселок, рыбокомбинат, много людей. Днем ничего особенного, а ночью посмотришь — один огромный, многоэтажный дом, такие только в больших городах. Если взять бинокль и подняться на вышку, опять же можно увидеть много интересного. Вон клуб рыбака, вон кинотеатр «Форум», вон рыбокооповская столовая. Там всегда полно людей, в основном девушки. Вообще в поселке много девушек. Грибков сам из деревни, и, кроме как в городе, он еще нигде не видел столько девушек. Почти три тысячи. И разные, на всякий вкус. Он любит светленьких. Познакомился как-то с одной на танцах. В увольнении, в клубе рыбака. Зовут смешно: Ёлка. Городская. С маникюром. Правда, облупился весь, видно, от работы. Спрашивает ее: «Зачем сюда приехала, трудно ведь?» А ну-ка помахай ножом смену или там уложи пять тысяч банок сайры! Он был на экскурсии, знает, что это такое.

Заработать, говорит, на кооператив хочу. С родителями жить не желаю. Поучают много. А трудности? Что трудности, говорит, где их нет, на то они и существуют, чтобы их преодолевать. Мы, говорит, так воспитаны: все преодолеваем и боремся. Газеты читаешь? Поговори с такой образованной. Ты ей слово, она тебе — десять.

Ходили в кино, два раза. Вышли как-то из кинотеатра, она и говорит:

— Знаешь, Коля, уважаю я грубую мужскую силу. Надоели маменькины сынки. Хлюпики с волосами. Был у меня такой. Коленки острые, как семечки, а останемся наедине — туда же. Все вы, мужики, одной меркой скроены. Верно говорю, чего молчишь?

— Не знаю, — ответил, — тебе виднее.

— А что ты знаешь? Что ты хочешь? Что после армии будешь делать?

— Вернусь в деревню. Буду работать в колхозе. Буду учиться на агронома.

— Любишь это дело?

— Люблю.

— И деревню любишь?

— Люблю.

— Чудной ты! Что ты там нашел? Только не рассказывай про природу и что хлеб все едят. Слыхали.

— А я и не собираюсь. Ты ведь все равно не поймешь. Злости в тебе много. Чуть что — сразу кусаться. За это и не люблю город. Это он вас такими делает. В деревне люди живут спокойно и потому они добрее. А доброта сейчас, она на вес золота ценится, дороже ваших кооперативов.

На том и расстались.

В следующий выходной сама подошла на улице, поздоровалась.

— Не сердишься? — говорит.

— А чего мне на тебя сердиться? Лично мне ты ничего плохого не сделала.

— В кино пойдем?

— Пойдем.

И пошли. «А зори здесь тихие» показывали. Народу было много — не пробиться. Сидела она тихая, его все за руку хватала и плакала. А вышли, она говорит:

— Вот какие девчонки были, не то что мы. Все выгоду ищем. Живем по той самой поговорке: рыба ищет, где глубже, а человек, где рыба…

Потом гуляли по пирсу.

— Я тебе нравлюсь? — спросила она.

— Нравишься. Иначе бы не подошел.

— Очень нравлюсь?

Грибков смутился.

— Я понимаю так: если один человек снится другому по ночам, то, значит, очень.

— Значит, я тебе снилась? Как интересно!

— Только не задирай нос.

— А я и не задираю. Подумаешь, первый парень на деревне, а в деревне один дом.

— У нас большая деревня, районный центр.

— Значит, первый парень на район.

— И совсем не первый. Зачем ты так?

— Ладно, не буду. Не сердись.

— Эй, корешок, можно твою мамзель на два слова?

Грибков обернулся. Перед ним стоял незнакомый парень. Слегка навеселе. Под рубашкой — тельник. В зубах сигарета. Улыбается. Не понравилась Грибкову эта улыбка. И сам парень не понравился: лицо нахальное. Такие уверены, что все на свете решает сила.

— Если она захочет, пусть отойдет, — ответил он.

— Коля, я сейчас, — сказала Ёлка.

Грибков не слышал, о чем они говорили. Потом она громко сказала:

— Убери руки! И вообще, оставь меня в покое!

И он быстро обернулся. Парень положил свои ручищи на ее плечи, и она, маленькая, хрупкая, никак не могла освободиться. В два прыжка Грибков оказался рядом с ними.

— Эй ты! Убери руки!

Парень обернулся:

— Гуляйте, товарищ солдат. Чудесный вечер, теплый морской воздух. Закройте глаза и думайте, что вы в Сингапуре.

Грибков ударил парня ребрами ладоней с двух сторон по талии — один знакомый как-то, еще до армии, показывал в секции тяжелой атлетики этот прием. У парня отшибло дыхание и безвольно обвисли руки.

Коля взял Ёлку за руку, и они пошли.

— Ничего страшного, через пару минут очухается, — успокоил он ее.

Парень догнал их у рыбокомбината. На улице не было ни души: ночная смена прошла часа два назад. В руках у парня был нож, которым разделывают на заводе рыбу.

Коля сказал Ёлке:

— Уходи! Подожди меня у клуба.

«Почему знакомство с девушкой обязательно должно заканчиваться дракой?» — подумал он.

Она побежала, но потом вернулась.

Парень медленно приближался. Грибков ждал, зорко следя за его ногами и ножом. Старшина Скрабатун учил: «Главное — упредить противника. Он к тебе, бьет! Ты — шаг вперед — в сторону, и защита: от удара сверху запястьем, снизу — тоже запястьем или скрещиванием рук. Тут же удар ногой в голень или в пах, и делай с ним, что хочешь. Он твой».

— Ёлка, уходи, кому сказал! — крикнул Коля.

Краем глаза он не выпускал из виду парня в тельнике. Тот крался профессионально, по-воровски.

— Нет, пусть эта мочалка смотрит, как я порву тебе пасть! — прорычал он.

Они кружили друг перед другом несколько минут. Наконец парень решился. Он сделал выпад и нанес быстрый колющий удар.

Ёлка вскрикнула.

Грибков успел-таки увернуться, сделать шаг вперед — в сторону, перехватил запястье своего противника, дернул его на себя и вывернул руку. Парень дико взвыл и выронил нож. Грибков заломил ему руку за спину и ногой отшвырнул нож далеко в сторону. Парень был здоров и, видно, силен, и, если б не выпивши, Грибкову бы так быстро с ним не справиться.

Парень обмяк, уронил голову, всем видом показывая, что признает силу другого.

— Ладно, гуляй! — сказал Коля. — Вечер чудный, воздух пахнет морем, глаза можно не закрывать.

Только они отошли метров сто, парень снова их догнал. Тут уж Грибков забыл поучения старшины Скрабатуна и обработал его чисто по-крестьянски. После этого он проводил Ёлку в общежитие. Она смотрела на него как на героя космоса. И даже поцеловала в щеку.

На следующий день после боевого расчета майор Громовой спросил:

— Кто из вас учинил вчера драку в поселке?

Грибков вышел перед строем.

— Что можете сказать в свое оправдание? — спросил майор.

— Ничего, — ответил Грибков.

— Тогда, чтобы избежать дальнейших инцидентов, объявляю вам неувольнение в поселок. До конца путины.

— Есть!

Теперь единственное утешение Грибкова — наряд «Часовой на пирсе». Когда ему очень грустно, он может поднести к глазам восьмикратный бинокль и увидеть поселок, где она живет. Общежитие, столовую, клуб — здесь она бывает.

Сегодня ему не повезло. «Часовой на пирсе» от него уплыл. Ничего не попишешь: служба.

После ужина — инструктаж. Проводит его сам старшина Скрабатун. Говорить старшина много не любит, его принцип — личный пример. Показать, как это делается, — другой вопрос, Скрабатуна упрашивать не надо. Инструктаж у него короткий, деловой:

— Товарищи пограничники, говорить много не буду. Нести службу бдительно, соблюдать устав, требования инструкции — все это вы знаете. Главное в нашей службе — два момента: гляди затылком и сомневайся. Для чего глядеть затылком, объяснять не буду, сами знаете, враг любит рыть землю за нашей спиной. А вот второе положение растолкую. Если задержанный — плохой человек и ты сомневаешься, тут все нормально. А если он хороший человек? Тут многие наши товарищи хлопают, образно говоря, ушами. А ты сомневайся и в этом случае. Нет, ты не гляди на него волком, не игнорируй, а сомневайся с хорошим выражением лица. Понятно? Потому что публика у нас разная бывает. Попадаются такие индивидуумы, которые одной рукой чешут у тебя за ухом (опять же образно говоря), а другой крутят дулю.

— Что крутят? — не понял кто-то.

— Дулю, — сказал Скрабатун и под общий смех показал, как это делается. — Еще вопросы есть? Вопросов нет. Разойдись!

Старшина для Грибкова авторитет. На его счету десять задержаний, такие ухищрения распутывал, что ему, Грибкову, и не снились. Медаль «За отличие в охране государственной границы СССР» имеет, разряд по самбо, штанге, стреляет — высший класс: на звук, навскидку, «по-македонски», называется. По-японски понимает, японцы называют его «господина капитана» и вежливо кланяются. И вообще мировой парень старшина Скрабатун. Песни поет. А как по-белорусски загнет что-нибудь — хоть стой, хоть падай! «Никоторые слабо просавывают ноги в бруки!» А что речь у старшины не очень интеллигентная и для слуха не всегда приятная, не беда. У других, бывает, и речь интеллигентная, и манеры, а вместо души — глухой забор. У старшины Скрабатуна душа для всех открытая.

В тот вечер, когда ему взыскание объявили, подошел старшина к нему и говорит:

— Эх, Грибков, Грибков, разве ж я тебя так учил? Что зря молотить руками, как мельница? В такой драке нужен один хороший удар — и никакого шума, а ты… А вообще правильно сделал, что за девушку заступился. Таких гадов давить надо, чтобы не размножались…

С тех пор Грибков обозревает поселок только в бинокль, когда несет службу часового пирса. Правда, была у них с Ёлкой еще одна встреча. Только о ней никто не знает, ни одна душа, кроме старшего лейтенанта Земцева. Случилось это уже после того, как майор ему взыскание объявил. Как-то старший лейтенант Земцев собрался в поселок и взял его сопровождающим. Переправились они на «Улитке» (это так шхунишку его называют) на ту сторону, старший лейтенант по делам пошел, а его на пирсе оставил дожидаться. «Увидеть бы ее хоть издали», — только подумал, глядь — она с подружками идет. Заметила его, подошла.

— Что не показываешься? Может, я скучаю.

— Служба, — отвечает он.

— А я скоро уезжаю. Вот кончится сайра, и пожелаешь попутного мне ветра, — говорит вроде беспечно, а глаза что-то грустные-грустные.

— Я думал, ты надолго.

— Разве здесь долго выдержишь?

— Другие выдерживают, и ничего. Наш старший лейтенант Земцев, например, майор…

— У них служба. А так бы бежали без оглядки.

— Нет, старший лейтенант не убежал бы. Он сюда сам приехал. По собственному желанию. Он человек, понимаешь?

— Тем более. Разве человеку здесь место?

— А ты знаешь, между прочим, Курилы ведь не от слова «куриться» произошли, не потому, что вулканов много, а от слова «кур», что по-айнски «человек» означает. Люди здесь такие жили — айны. Стало быть, острова эти человеческие. Я бы так и на карте написал: Курильские острова, а в скобках — человеческие. Кстати, наш остров тоже двойное название имеет…

— Слушай, Коля, а я и не подозревала, что ты такой грамотный.

— Да я здесь ни при чем. Старший лейтенант Земцев нам рассказывал на занятиях. Он все знает об островах.

— Это длинный такой, в кожаной куртке?

— Он самый.

— Ничего из себя.

— Ничего? Много ты понимаешь! Он японский самостоятельно выучил. И вообще человек что надо!

— Ну ладно, с твоим старшим лейтенантом все ясно. А может, мне больше охота в тебе разобраться, что ты за человек? Что мы все о других да о других!

— Вот и разбирайся, — ответил он. — Только, наверное, не придется…

— Что так? — Лицо ее вдруг стало серьезным, и в глазах зажглась тревога. А глаза у нее красивые, он только сейчас рассмотрел.

— Ты скоро уезжаешь, а мне взыскание объявили. Неувольнение до конца путины.

— За что? — спросила она и взяла его за руку.

Ответить он не успел: к ним подходил старший лейтенант Земцев…

Смена Грибкову досталась утренняя, самая беспокойная. Сегодняшний его наряд в общем-то нетрудный. Правда, наблюдательности требует, внимания. Отвлекаться здесь нельзя — можешь запросто упустить какую-нибудь мелочь, а потом эта самая мелочь загубит все дознание. Ну а главное — смотри в оба. И затылком, как учил Скрабатун.

Перво-наперво надо проверить наличие задержанных и крепко запомнить, кто где размещается, потому что, когда начнутся вызовы, разбираться будет некогда, а путаться — неудобно перед старшим лейтенантом. Рыбаки с задержанных шхун («работяги») содержатся вместе, каждая команда в отдельном помещении, а шкиперы и начальники лова («империалисты») — отдельно, и обязательно изолированно от своих команд. «Работяги» и «империалисты» — так полушутя-полусерьезно пограничники называют между собой своих подопечных здесь, в подразделении.

В одиннадцатом часу старший лейтенант Земцев вернулся из больницы от лейтенанта Логунова и тут же потребовал к себе Ямомото Тосими с той шхуны, которую привели ночью, а после допроса приказал изолировать его от команды. Значит, влип господин «империалист». Старшего лейтенанта не проведешь.

Потом отправили команду на хозработы, разгружать баржу с углем. Надо было набрать десять человек, а желающих было в три раза больше. «Работяги» ничего, народ сознательный, физический труд уважают. Оно и понятно. Грибков по себе знает. Вон была косьба давеча — душа у него радовалась и пела, наломался вволю. Другое дело «империалисты». Эти — белоручки. За едой они первые, а так — увольте: «моя болит живот», «моя болит нохи», «моя болит сея». Была бы его, Грибкова, воля, заставил бы работать только «империалистов», пусть хоть здесь обслуживают «работяг», а те отдохнут малость, достаточно они в море вкалывают, да и живут на шхунах — не приведи господи! — вместо спальных помещений настоящие кротовые норы, ни руки, ни ноги не согнуть, лежи как покойник.

Прошло около часа — опять вызов. На этот раз старший лейтенант приказал привести матроса Масахико из команды «Дзуйсё-мару», этого хиппи с волосами, в полосатых штанах. Занозистый с виду тип, такой что хочешь может сотворить.

На всякий случай Грибков остался у дверей кабинета и стал прислушиваться к разговору. Конечно, он ничего не понимал по-японски, но по интонации чувствовал — разговор идет на высоких нотах. Японец вскрикивал, видно возражал, и говорил быстро-быстро, как у них в деревне бабка Ополовничка, по прозвищу Тратата, а когда вышел, лицо у него было все красное и пятнами пошло — нервный товарищ. «Интересно бы понимать по-японски, — подумал Грибков, — может, попробовать выучить…»

С таким же красным лицом вышел из кабинета и старший лейтенант Земцев. Достается ему тоже. Поди поговори с такими сутки напролет — не то что язык отсохнет, вообще мозги набекрень.

— Грибков, есть прикурить? — спрашивает.

Дал ему спички. А вообще-то он не курит. Видно, от волнения.

— Ты с какого года?

— С пятьдесят второго. У меня отсрочка была.

— Этот Масахико тоже с пятьдесят второго, — кивнул он вслед японцу. — Слушай, Грибков, а ты знаешь, что была война? Сталинград, Хиросима, Нагасаки?

— Шутите, товарищ старший лейтенант, конечно знаю!

— А он, Камукаи Масахико, не знает. Твой ровесник! По его понятиям, Японию никто и никогда не побеждал. Фанатик!

Земцев затянулся еще пару раз и загасил сигарету.

— Запомни, Грибков, этот разговор и, вообще, на будущее. Фанатизм — это худший из человеческих пороков, это хуже невежества и непросвещенности. Это — полное забвение собственной мысли! Из всего этого и рождается потом фашизм… — Старший лейтенант посмотрел на часы. — Ну, ладно, мне пора на передачу.

В 13.00 Земцев и Громовой, оба в выходных мундирах, стояли на пирсе и наблюдали, как в бухту один за другим входили наш пограничный сторожевой корабль с бортовым номером «774» под командованием капитан-лейтенанта Ковалева и корабль японской морской охраны белоснежный «Юбари». Наш выглядел элегантней, японец — внушительней и нарядней. На мачтах кораблей трепетали по два флага — советский и японский. Стоящие в бухте суда гудками приветствовали их. На той стороне бухты, на пирсе рыбокомбината, собралась толпа любопытных.

Под командой Скрабатуна на пирс прибыла группа японцев, которая предназначалась для передачи. Рыбаки-«работяги» были возбуждены, улыбались, с нетерпением переминались на скрипучем дощатом настиле — еще бы, через шесть — восемь часов они будут дома!

Команда японцев, занятая на разгрузке угля, отложила работу и громко переговаривалась с убывающими соотечественниками. Конечно, они завидовали им, но в разговоре это не чувствовалось. Земцев на минуту отвлекся и прислушался к ним. В основном это были шутливые напутствия и просьбы. «Передай моей, — говорил Мияке, — что я остаюсь в Анаме, нашел здесь русскую — белые волосы, очень красивая». «А ты не боишься, Мияке-сан, что твоя тоже кого-нибудь уже нашла?» — отвечал его товарищ из убывающих. «Сообщи моим, — говорил другой, — чтоб передали сигарет. Из пищи ничего не надо — все есть…»

Незаметно мысли Земцева снова переключились на Масахико, не шел он у него из головы, и все тут.

Он сразу почувствовал: этот парень что-нибудь отмочит, как только его привели и он увидел на его куртке знакомую эмблему общества «За освобождение Северных земель» — в желтом кругу рядом с графическим изображением Хоккайдо восемь наших островов (два крупных и шесть мелких), и над каждым — японский флаг. Он не видел этой эмблемы на шхуне. Значит, она появилась неспроста. Тем не менее разговор он начал миролюбиво.

— Масахико-сан, ты специально явился передо мной с этой эмблемой и, конечно, чувствуешь себя героем. Я не заставлю тебя ее снять, носи. Но я спрошу тебя: а хорошо ли ты знаешь историю этих самых Северных земель?

— Знаю. Они были наши, а потом вы их у нас отобрали.

— Да, до 1945 года они были ваши, эти острова. А до 1855-го — наши, русские. Кстати, и открыли эти острова русские люди — Данила Анциферов и Иван Козыревский, и было это в 1711 году…

Масахико слушал внимательно, но по выражению его лица невозможно было понять, о чем он думал, совершенно непроницаемое лицо.

— А вот в 1855 году царское правительство России за отказ вашего правительства от притязаний на Южный Сахалин отдало вам эти острова. — Он повторял прописные истины, но ясно ощущал, что до Масахико они не доходят. Между их образом мыслей была явная несовместимость. — Но вы не посчитались с этим договором, когда победили нас в 1905 году, — отняли Южный Сахалин и замахнулись даже на Северный. Вот и мы не посчитались с вами, когда победили вас в 1945 году — взяли все свои земли обратно. Так что, выходит, мы квиты.

— Нас никто и никогда не побеждал! — исступленно выкрикнул Масахико, и лицо его покрылось пятнами…

Продолжать этот разговор было бессмысленно. Земцев это понимал. Надо было дать Масахико успокоиться, а заодно и подумать.

«Хорош экземпляр! — думал Земцев, вспоминая теперь на берегу тот разговор. — Это таких храбрецов находят до сих пор в джунглях Бирмы, Таиланда и Малайзии. Они уверены, что Япония все еще продолжает войну, и, вконец одичавшие, бродят с оружием в руках. Да, здорово же им вколотили и, похоже, продолжают вколачивать в головы всякий бред. Опасный бред! Нет, Масахико, конечно, не тот человек, который может помочь дознанию».

…Корабли наконец бросили якоря и подняли на мачтах якорные шары. И тут же на нашем судне взвился сигнал: «Готовы принять представителей на борт!»

Громовой скомандовал. Японцы быстро заняли места на катере, и он отвалил от пирса. С берега дружно замахали руками: «Саёнара, саёнара!» («До свидания!»)

Одновременно от борта «Юбари» отошел и направился к нашему кораблю японский бот.

Земцев стоял по левому борту и смотрел на белый бурун, вырывавшийся из-под форштевня катера. Ослепительно ярко сияло солнце, отраженное в мириаде брызг, бухта вся светилась голубизной, на сопках запестрела зелень. Не верилось, что еще вчера небо было неприветливо и хмуро, а в океане бушевал шторм. Таковы превратности курильской погоды. За четыре года он к ним привык. Земцев уже смирился с тем, что минимум два часа из его жесткого лимита времени — такие необходимые два часа — потеряны безвозвратно. Но раз уж так случилось, думал он, надо постараться использовать это время с максимальной выгодой для себя. На этой передаче у него была своя цель: выяснить, известно ли что-нибудь на Хоккайдо о «Дзуйсё-мару» или же нет. В ряду задержанных шхун, пришвартованных у пограничного пирса, «Дзуйсё-мару» была крайней, и с «Юбари» ее наверняка уже заметили. Если на передаче кто-нибудь из японцев поинтересуется задержанной шхуной, значит, они не знают о ней ничего, а если промолчат… если промолчат, значит, радист успел тогда, при задержании, отстучать радиограмму. Правда, после заявления Ямомото у него почти не осталось сомнений на этот счет, но ему важна была определенность — он мог трезво взвесить свои шансы. Когда ведешь дознание, правильно рассчитать свои силы и возможности — это уже половина успеха.

Подошел Громовой.

— Интересно, кто прибыл представителем из отряда: Мануйлов или Баломса?

Земцев пожал плечами, этот вопрос его нисколько не волновал.

— Знаю, о чем думаешь, — продолжал Громовой. — «Рвут меня на части, незаменимый я человек». Угадал?

— Ошиблись, товарищ майор.

— Значит, не считаешь себя таким незаменимым? Это хорошо. А что, если подключить к тебе кого-нибудь в помощь?

— Не вижу смысла. Человека надо вводить в курс дела, на это уйдет время, а со временем, вы же знаете, как…

— Смысл есть. Иной раз, по себе знаю, одному как-то нелегко бывает принять ответственное решение. За компанию это намного проще. Поверь моему опыту.

— Товарищ майор, пусть это вас не волнует. Решение я приму один. — Земцева уже стал раздражать этот разговор, он не мог понять, куда клонит Громовой. Может, он уже получил ЦУ из отряда и теперь, по обыкновению, «проигрывает» на нем какой-нибудь новый вариант?

— Не сомневаюсь. Но важно принять правильное решение, — Громовой снял фуражку и протер платком вспотевшую лысину. — Дмитрий Алексеевич, надеюсь, вам понятно, меня очень беспокоит ход дознания. Я хочу, чтобы вы имели это в виду и помнили мой совет: не упустите время.

У Земцева отлегло от сердца. Все оказалось значительно проще. Громовой торопил его и деликатным образом подсказывал выход из создавшегося положения. В душе он трижды поблагодарил майора за деликатность, а вслух сказал:

— Хорошо. Я это учту.

Катер и бот подошли к кораблю почти одновременно.

Уступив очередь гостям, они поднялись на борт. Их встречали командир корабля Ковалев, личный представитель пограничного комиссара подполковник Баломса и офицеры корабля. Громовой и Земцев пожали руки японским представителям — капитану «Юбари» господину Одзума, начальнику радиостанции Таманои, старшему механику Яги и двум переводчикам, офицерам морской охраны. Все они хорошо знали друг друга и встретились как давние знакомые.

После этого все направились на бак, где старшина Скрабатун уже выстроил команду японских рыбаков, предназначенных для передачи. Улучив момент, Земцев сказал Ковалеву:

— Стас, ты можешь наполовину сократить эту церемонию, как друга прошу?

Ковалев улыбнулся:

— Понимаю, но не могу, Дима: дипломатический раут, неудобно.

— Ну, тогда хоть не прихвати лишнего.

— Постараюсь.

Передача шла по четко расписанному порядку. Сначала у японских рыбаков спросили, имеют ли они какие-либо претензии к советской стороне. Те ответили, что претензий не имеют. Тогда Ковалев пригласил представителей обеих сторон в свою каюту для подписания акта, официального документа о приеме-передаче задержанных японских рыбаков. «Есть ли у японской стороны вопросы по передаче? — спрашивает наш представитель. — Есть ли другие вопросы?» Вопросы есть. Господин Одзума интересуется, можно ли сделать передачу японским рыбакам, оставшимся на острове. Да, можно. Предъявляется свидетельство японского таможенного досмотра. Потом на берегу наши, со своей стороны, тщательно проверят содержимое коробок: несмотря на запрет, нередко передают спиртное, контрабандные сигареты и другие недозволенные вещи. В свою очередь, наша сторона уточняет сроки следующей передачи.

После всего этого официальная часть передачи закончена. Рыбаков отправляют на японский корабль. А командир нашего корабля приглашает всех в кают-компанию на завтрак. Здесь все чувствуют себя свободней. Завязывается разговор, сыплются шутки. Под общий смех с трудом втискивает за стол свой живот добродушный, никогда не унывающий, как все стармехи на флоте, Яги. А господин Одзума по этому поводу замечает, что живот бедняги стармеха скоро станет драмой в его семейной жизни.

Постепенно разговор переходит на серьезные темы.

Стол у Ковалева накрыт скромно, но с достоинством. Вестовые постарались на славу. Неизменным успехом у японцев пользуется бифштекс по-ковалевски — мясо, выдержанное в вине, со свежей редиской и шпинатом. Нравится им наш черный хлеб и малосольная селедка с отварной картошкой и луком.

Беседа течет своим чередом. Компания разделилась на два лагеря, у каждого — свой переводчик. Господин Одзума беседует с подполковником Баломсой, Ковалевым и Громовым. Таманои и Яги — с нашими офицерами: старпомом, замполитом, стармехом. Земцев прислушивается к тому и другому разговору. Он явно не определился, ни одному из лагерей не принадлежит. Это его устраивает, так легче следить за разговором. Правда, господин Одзума постепенно втягивает его в свой разговор, к тому же ему нередко приходится помогать японскому переводчику.

Поговорили о тайфуне «Полли», о его последствиях. Вспомнили прошлогодний — «Веру». Тот был куда разрушительней. Тогда в Японии погибло и пропало без вести пять тысяч человек и тридцать шесть тысяч получили ранения. Стихия разрушила сто сорок тысяч зданий. И это неудивительно, ведь выделенная тайфуном энергия была равна взрыву многих водородных бомб. Человечество при всей своей научной и технической оснащенности еще не в состоянии предотвратить это бедствие, мало существенного приносит сейчас и служба предупреждения. Необходимо что-то радикальное.

Господин Одзума предложил приветствовать своего советского коллегу капитана Ковалева, а в его лице — весь экипаж корабля, и воздать должное русскому гостеприимству. Все присутствующие его горячо поддержали.

Земцев, занятый своими мыслями, почти ничего не ел и совсем не притронулся к пиву.

— Манкируешь, Дима, нехорошо, — вполголоса сказал Ковалев, наклоняясь к нему. — Могу обидеться.

Это была не более чем шутка. Они слишком хорошо знали друг друга, чтобы говорить об этом серьезно.

— Не подозревал, что мой друг такой тщеславный, — в тон ему ответил Земцев.

Господин Одзума посмотрел на свой хронометр и поднялся с места. Он поблагодарил за оказанную честь, за прием, за радушие и пригласил всех присутствующих посетить его корабль с ответным дружеским визитом. Все это было сделано с присущей японцам деликатностью.

Попрощавшись с экипажем, они спустились в японский бот. При этом бедняга Яги и его живот снова были под перекрестным огнем шуток. Бот был просторный, удобный: почти не создавая шума, его легко тащил сорокасильный движок. На руле был сам капитан Одзума.

Земцев вспомнил, как однажды на этом самом боте в аналогичной ситуации отказал мотор. На беду, на той передаче присутствовал сам пограничный комиссар полковник Гаврилов, а на руле, как и сейчас, был японский капитан. Что тогда пережил бедный Одзума! Он готов был с досады съесть свою форменную фуражку вместе с «крабом». Слава богу, на боте оказались весла. Кое-как они добрались до корабля.

На борту «Юбари» их встретил старший помощник капитана господин Сима. Старпом на «Юбари» как будто только и существовал для того, чтобы оттенять достоинства своего капитана: в противоположность тому был полноват, без всякой породистости в лице и к тому же лопоухий. Однако внешность господина Симы была обманчива. Земцев знал, что за этой простотой были скрыты безупречное мастерство штурмана, широкая эрудиция и остроумие. Как раз от старпома он и ждал наводящих вопросов о «Дзуйсё-мару».

В кают-компании к ним присоединились интендант и начальник кают-компании.

Стол был живописен. Поражало обилие и разнообразие закусок. Здесь было традиционное сасими — ломтики сырого охлажденного палтуса или осьминога с соусом сёю и отварным рисом; эби темпура — креветки в тесте, обжаренные в оливковом масле; колбаса из китового мяса, крабы, вяленая рыба, сушеный осьминог, нарезанный прозрачными ломтиками, как строганина; раскатанный блином сушеный кальмар к пиву. Все это было художественно обрамлено зеленью и фруктами. Венчала стол батарея бутылок и банок с пивом. Здесь были виски дорогих марок, национальное саке, вина.

Японская кухня, особенно рыбная, очень необычна. Она требует соответствующей подготовки и привычки. В отличие от нашей традиционной солонины японцы сдабривают рыбу сахаром, таким же образом приготавливают они и рыбные консервы. Для нашего желудка это очень непривычно. Земцев вспомнил, как они с Борей Логуновым по настоянию Яги в первый раз попробовали сушеного кальмара. У Бориса был такой вид, будто он проглотил банку горчицы. Этот кальмар действительно был на большого любителя — жесткий, как резина, к тому же сладкий. Уже на берегу, после передачи, Борис сказал: «Когда я во имя сотрудничества двух наших стран жевал этот продукт, то искренне завидовал Зиганшину и его товарищам, которые съели свои ремни и сапоги, по крайней мере там была настоящая свиная кожа».

Господин Одзума осведомился о Логунове. Конечно, он давно заметил отсутствие Бориса, но воспитанность и такт не позволили ему спросить об этом раньше. Громовой ответил, что Логунов болен, ему сделали операцию. Японцы покачали головами, посочувствовали. Господин Одзума жестом подозвал к себе интенданта и сделал какое-то указание. Минут через пять интендант вернулся в кают-компанию с большим ящиком свежих фруктов и сладостей. Японский капитан попросил передать эти фрукты Борису-сан и пожелал ему от всего экипажа «Юбари» благополучного выздоровления.

— Таможне досматривать не обязательно, — улыбаясь, добавил господин Одзума, передавая ящик Громовому.

Вскоре разговор зашел о проходящей на Окинаве международной выставке «Мировой океан». Господин Одзума рассказал о впечатлениях одного своего знакомого, посетившего выставку. Большой восторг у того вызвали японская и советская экспозиции. «Ничего удивительного, — заметил Одзума, — мы — самая зависимая от океана страна, вы — самая богатая морями». Подполковник Баломса отметил как положительный факт, что на выставке своевременно и остро поставлен вопрос об установлении щадящего режима для естественного воспроизводства отдельных видов рыб и морских животных, добыча которых подошла к пределу. Ведь не случайно за последние годы резко уменьшился промысел тихоокеанской сельди, камбалы, морского окуня, трески, серебристого хека. Океан дает немало — семьдесят миллионов тонн морепродуктов в год, причем промысел ведется лишь в четверти его акватории, преимущественно в прибрежной шельфовой полосе, с глубин до двухсот метров, и лишь сравнительно недавно стало осваиваться глубинное рыболовство. А ведь шельфовая зона — это колыбель естественного воспроизводства морепродуктов. Здесь проходят пути миграции рыб и животных, и, нещадно эксплуатируя ее, мы наносим себе непоправимый ущерб.

Японцы согласно кивали. Баломса продолжал:

— Наша страна одна из первых приняла закон о континентальном шельфе, взяла его под свою защиту. Но мы понимаем, что значит для Японии океан. Мы пошли на соглашения с вашей стороной и разрешили частичный промысел на нашем шельфе, установили определенные квоты. Кое-кому у вас, мы знаем, это не нравится, и они пытаются нагнетать обстановку, но мы будем твердо стоять на своем, потому что мы заинтересованы в разумном ведении хозяйства. Мы и вас приглашаем к сотрудничеству в этом плане.

— Господин Баломса, мы маленькие люди, вы тоже маленькие люди, мы не можем влиять на большую политику, — философски заметил господин Одзума, не желая, очевидно, по некоторым соображениям глубоко вникать в серьезный разговор.

— Господин Одзума, у меня на этот счет другая точка зрения, — возразил Баломса. — Если мы, как вы выразились, маленькие люди, не будем проводить эту большую политику в жизнь, влиять на нее, то сама она не утвердит себя никогда. Ведь что получается? Из тридцати четырех краболовных шхун из вашего порта Нэмуро, которым разрешен отлов краба на нашем шельфе, пятнадцать уже задержано в наших территориальных водах за незаконный промысел, то есть они пришли к нам в двенадцатимильную полосу. Значит, положи щуке в рот палец — откусит всю руку. И это только шхуны из Нэмуро. А сколько на Хоккайдо таких портов, как Нэмуро?

Земцев мог бы добавить кое-какие и свои выкладки, хотя бы по «Дзуйсё-мару», беря в расчет бухгалтерию из дневника Хираси, но счел разумным пока промолчать.

Японцы тоже молчали.

Баломса закончил свою мысль:

— Мы знаем, у вас раздаются голоса, что мы не гуманны к вашим рыбакам, задерживаем их в наших водах. А что прикажете делать? Открыть их для свободного промысла? Через год мы окажемся у разбитого корыта, то есть опустошенного шельфа.

— Что значит «разбитое корыто»? — спросил Яги.

— Это значит ничего с многими нулями, — ответил Земцев.

Старпом Сима решил прекратить этот спор, сел к пианино и бодро заиграл «Подмосковные вечера». Надо отдать должное, слух у него был, голос тоже.

Земцев украдкой посмотрел на часы — регламент трещал по всем швам. Надо было закругляться. Господин Одзума заметил нетерпение Земцева и тут же подал реплику:

— Господин Земцев торопится? Понимаю, дела…

— Совсем напротив, — ответил Земцев. — У меня масса свободного времени. Мне мой начальник даже пообещал сегодня выходной.

Господин Одзума заулыбался. Громовой и Земцев переглянулись: только они понимали подтекст сказанного.

Наконец начали прощаться. Японцы провожали их до самого трапа. Когда они садились в бот, капитан Одзума взял под козырек. Земцев подумал: о шхуне ни слова, как будто ее и не существует. Значит, им все известно.

Через десять минут японцы подняли якорь. На нашем корабле взвился сигнал «Счастливого пути». И белоснежный «Юбари», сопровождаемый прощальными гудками судов, вышел из бухты в открытое море.

Борис обернулся на шум и не поверил своим глазам: в дверях стояла она. Она была, как всегда, в форме, шикарная и умопомрачительная, «лучшая из женщин», его Татьяна. Семь дней дорожных мытарств ничуть не изменили ее.

— Родной мой, как же это? — спросила Таня и кинулась на колени к его изголовью.

Она плакала, а он жадно всматривался в ее лицо и гладил по щеке своей слабой рукой.

— Что же мы с тобой наделали? — говорила она, прижимаясь мокрым лицом к его небритой щеке. — Нет, нет, теперь я от тебя никуда не уеду. Гони меня прочь, ругай, я не покину тебя. Я остаюсь здесь, с тобой!

— Не надо, Танюш, успокойся, все обошлось.

Он узнавал и не узнавал ее. Она почти не изменилась после родов, точнее, переменилась в лучшую сторону. Что-то было новое в выражении лица и глаз. В них поселились покой и уверенность, которых ей так недоставало без него. Уже не было прежней робкой девочки, которую так легко могли обидеть, — была женщина, сильная, уверенная, готовая за себя постоять. Поездка в Париж была первой ее командировкой после довольно продолжительного декретного отпуска.

Роды оказались сложными, они едва не стоили Тане жизни, да и девочка долгое время была слабенькой и болезненной. Ингой — так назвали они дочку — занимались две бабки, ревниво деля между собой право заботиться о внучке.

Таня сразу выложила из сумочки кипу Ингиных фотографий. Фотографии были цветные. Инга голышом фигурировала на них в разных позах. Это был маленький востроглазенький несмышленыш в окружении своего игрушечного зверья и бабок. Деды были за кадром, видно, бабки не подпускали их к «дитю» на пушечный выстрел.

Борис перебирал фотографии, и в нем заново рождалось незнакомое до этой минуты, сладостное и трепетное чувство. И ему вдруг сделалось не по себе: как могло случиться, что там, на дороге, в грязи и боли, он ни разу даже не вспомнил о дочке! Это было странным и непонятным. Неужели Таня, его жена, его единственная возлюбленная, мать его ребенка, заслонила от него все на свете? Ему было хорошо и страшно от этой мысли. Теперь она была рядом, близкая и недосягаемая, как мечта. Он поднял слабую руку и прикоснулся к ее лицу. Она плакала, «лучшая из женщин», святая мадонна с глазами ребенка…

Как только Таня Логунова в сопровождении Валеры Заварушкина появилась в больнице, все мужское население поселка пришло в большое волнение и взяло в круговую осаду хозяйство местного эскулапа. Здесь постоянно дежурило, сменяя друг друга, десятка полтора парней, свободных от работы. Заглядывали сюда и рыбаки с промысловых судов, стоящих у пирса под разгрузкой или завернувших в бухту по каким-либо своим делам, прослышавшие про приехавшую из Москвы диву.

Появились около больницы и девушки. Они сидели в сторонке от ребят, отдельной группкой, и с безучастным видом вели свои разговоры, будто ничто здесь их лично не касалось.

Ребята караулили Таню, местные сабинянки — своих парней.

Все это Заварушкину порядком надоело. Он решительно выходил на крыльцо и, точно с трибуны симпозиума, громко говорил:

— Братцы, кончайте этот концерт, расходитесь! Неудобно! Это жена героического нашего товарища лейтенанта Бори Логунова.

— Валера, да мы ничего плохого, — отвечали ему. — Мы просто посмотреть. Лично я никогда таких не видел. Один только раз в журнале, да и то в иностранном.

— Девчонки, а вы? — спрашивал Валера у местных ревнивых красавиц.

— А мы тоже хотим поглядеть на вашу цацу, — отвечала за всех Зойка Редискина, резалка с рыбокомбината, давно и явно влюбленная в Валеру Заварушкина и ревновавшая его ко всему женскому населению поселка.

— Неудобно получается, — еще раз повторял Валера. — Да и больным мешаете. Вон женщина вторые сутки рожает… — И, неуверенно потоптавшись на крыльце, уходил к себе.

Парни нехотя стали расходиться, как будто их враз лишили смысла существования. Вслед за ними потянулись и девчонки.

— А ты, Зойка? — спросила подруга Редискину.

— Иди, мне по делу надо в больницу.

— Знаем, какое дело. Только лекарства еще такого не выдумали — против любви…

Редискина была лучшей работницей на комбинате, передовичкой, ударницей, давала регулярно четыре нормы, двадцать тысяч банок в смену. Ее портрет, где она была в роскошном гонконгском парике цвета «натюрель», висел на Доске почета рыбокомбината. Она трудилась на Курилах уже третью путину и была самой богатой невестой на острове. Одевалась она в самые дорогие вещи, какие только приходили по линии рыбкоопа, заказывала на материке все самое дефицитное и не делала секрета из того, что ее суженый получит на свадьбу ключи от новенькой «Волги». Ее сердце уже давно было отдано доктору местной больницы. Но Валера Заварушкин почему-то не спешил положить ключи от машины в карман своего потертого костюма. Относился он к ней хорошо, называл «девушка моя Редискина», водил в кино в местный кинотеатр «Форум», в компании — на вечеринки, на именины, но дальше этого дело не шло. Случалось, подгуляв в кругу друзей, Валера говорил ей:

— Девушка моя Редискина, не нужен мне персональный автомобиль, не уважаю я личной собственности, подари ты мне свой портрет в гонконгском парике кисти неизвестного художника, что висит на Доске почета рыбокомбината.

— Как же, неизвестного! — подавал реплику кто-нибудь из присутствующих. — Проходимец он, за эту картинную галерею две тысячи рублей содрал с нашего месткома!

— Все равно подари! — не унимался Заварушкин.

— А оригинал вас уже не устраивает, Валера? — кокетливо спрашивала Зойка.

— Отчего же, оригинал тоже хорош! — сдавался понемногу Заварушкин.

Но потом все снова возвращалось на круги своя. Валера с головой уходил в работу и вспоминал о ней лишь тогда, когда в этой работе неожиданно наступал перерыв.

Подружка Зойки, Верочка Черенец, которая уже устроила свою жизнь, сойдясь с разведенным завклубом, бывало, говорила ей:

— Выбрось ты его из головы, горе ты мое! Растеряешь всех своих женихов, попомни мое слово. А ребята за тобой ходили неплохие. Этот капитан с «эреса» — красавчик, вся «сайра» за ним бегала, да и студенточки. Из рыбкоопа зам — тоже ничего дядечка, хоть и в годах. А военный моряк — чем плох? А ты втюрилась по уши в этого своего доктора и бегаешь за ним, как телка, гордости в тебе нет. А ты разберись, что к чему, подумай. Такие мужики, как твой Валера, для семейной жизни ну никак не пригодные.

— Это почему же?

— Порода есть такая у мужиков: «цельный человек» называется. Гена мой говорил. У них профессия — работа и хобби — тоже работа. Вот они и вкалывают двадцать четыре часа в сутки. Знавала я таких. Только теперь от них подальше.

— Ладно языком молоть!

— Что ладно? Да у нас тут, в поселке, целая компания таких набирается. И заметь, все больше друзья между собой, как будто сговорились.

— Кто же это?

— Боря этот Логунов, которого оперировали, идет по поселку — не подступись, никого не замечает, деловой. Земцев, старший лейтенант, в кожаной куртке ходит, жена — такая милая женщина, учительница, а он целыми сутками на этих шхунах пропадает. Капитана Дымова с «Дианы» знаешь? На берег боится сойти, его на берегу качает. Парторг наш, Иван Иванович, — сердце больное, квартира во Владивостоке, пенсия приличная, живи себе потихоньку, сопи, пока сопится. А он тут свое здоровье гробит, думает — памятник поставят. Вот и Валера твой такой же. Целый день так бы и торчал у себя в больнице, и резал бы, и резал бы — токо подавай!

Зойка грустно вздохнула.

— Чего вздыхаешь?

— Вот за это я его и люблю…

— Тю, дура ненормальная!

Зойка мучилась, терялась в догадках. Нет, кто-то у ее доктора есть. Не может быть, чтоб все это так просто. С виду такой решительный мужик! Наверное, кто-нибудь из этих пигалиц медсестер. В тихом омуте черти, говорят, водятся.

Вот и сейчас она не ушла от больницы, осталась стоять у окон, сама не зная, зачем и хорошо ли это, плохо ли. Долго она не решалась подойти ближе, ждала, может, Заварушкин догадается, выйдет сам. Но он не выходил. Она бы наверняка догадалась: женщины догадливее, знала это по себе. Наконец решилась. Обошла больницу со стороны двора, приблизилась к окнам и заглянула. «Ой, мамочки!» Редискина увидела Таню и обомлела. Как с картинки! И без парика. Волосы свои, красивые. Конечно, им, городским, можно. Попробовала б она здесь. То тайфун на две недели задует, того и гляди, с ног сшибет. То пеплом посыплет с вулкана. Тут не то что одного — трех париков мало…

Валера вышел на крыльцо покурить, привычка у него была такая — курить на крыльце. Только что он капитально устроил Таню в палате у Бориса, самолично внес туда кровать, тумбочку, электроплитку. Пусть побудут хоть три дня вместе. Хорошие ребята, душевные. А влюблены друг в друга — позавидовать можно! Вот только окно надо им завесить: с улицы все видно, как в кино. Он перегнулся через перила и заметил у окон чью-то фигуру. Заварушкин спустился с крыльца и неслышно подошел. Это была Зойка. Она стояла на цыпочках, и в глазах у нее светился большой женский профессиональный интерес. Валера немного подождал и кашлянул. Она обернулась и обомлела.

— Я… у меня голова что-то… — пробормотала сбивчиво.

— С головой, значит, плохо? — спросил Валера.

— Да, плохо.

— Ладно, пошли, поправим твою голову. — Валера взял ее, как ребенка, за руку и повел.

Они прошли по длинному коридору, вслед им смотрел медперсонал. Зойка чувствовала эти взгляды и смущалась, а он все не отпускал ее руку, пока они не оказались в его кабинете. Заварушкин открыл стеклянный шкаф с лекарствами, что-то наболтал ей в стакане и приказал:

— Пей!

— А что это? — спросила она.

— Какая тебе разница?

— А может, ты меня отравить хочешь, доктор Валера Заварушкин?

— Нет, травить я тебя не стану, девушка моя Редискина, я, как Отелло, тебя задушу, — улыбаясь, ответил Заварушкин. — В своих объятиях.

— Ой, Валера… — только и сказала Зойка.

Земцев был в большом цейтноте. Воображаемый красный флажок на его часах времени уже стал неумолимо подниматься вверх. И, как всегда в таких ситуациях, предельно четко и рационально работала его мысль. Он анализировал события дня, по привычке разделяя их на удачные и менее удавшиеся. Подобно тому как разность полюсов рождает в цепи электрический ток, так разность положительных и отрицательных эмоций толкала вперед его мысль, заставляла ее трудиться.

Пожалуй, положение его было все же предпочтительней, чем у его оппонентов — сендо и хозяина Ямомото. Он уже кое-что знал, и знал это с твердой определенностью. Радист с «Дзуйсё-мару» успел-таки отстучать на Хоккайдо о случившемся. Японцы выжидают, и в этом тоже есть свой резон — не исключено, что шхуна будет освобождена и без постороннего на то вмешательства, преждевременный шаг не всегда самый разумный. Из десяти человек команды, участвующих в сговоре, шестерых уже, пожалуй, можно исключить из кандидатов в свидетели: сендо, Ямомото, Хираси и Масахико — с полной определенностью, боцмана и повара — с вероятной.

В противоположность ему, Абэ Тэруо и Ямомото, изолированные от команды, были в полном неведении, не знали, как ведут себя рыбаки, держат ли слово. Ямомото добивался свидания с ним и разговора, конечно, не для того, чтобы вновь повторить свои угрозы. Его больше интересовало состояние Земцева и его ответ. На основании этого он рассчитывал определить, как далеко продвинулся Земцев в дознании, какими новыми сведениями он теперь располагает.

Что касается боцмана и повара, Земцев был уверен, что не ошибся и не поспешил с выводами.

Боцман Иноуэ Тосио, мрачного вида невысокий сорокапятилетний мужчина с хмурым колючим взглядом, был неразговорчив. Обремененный семьей, этот человек, чувствовалось, нелегко пробивал себе положение. В боцманы выслужился у Ямомото, с усердием служил у него, держался за место, команда его побаивалась, дружбу он ни с кем не водил. Земцев знал эту категорию людей. Этот не скажет ничего лишнего, будет молчать до конца. Ему даже не имело смысла напоминать о гуманности нашего закона, трижды освобождавшего его от судебной ответственности за участие в незаконном промысле.

Повар Сато Эйдзи — прямая противоположность боцману, разговорчивый, общительный, предупредительный, зато и более хитрый, чем тугодум Тосио. Из сорокаминутного их разговора Земцев уяснил всего две вещи: повар очень любит детей (своих и вообще) и локатор на «Дзуйсё-мару», фирмы «Фуруно», часто и в нужный момент барахлит. Барахлил он, разумеется, и весь последний рейс. Все попытки Земцева направить разговор в нужное русло изобретательный Сато легко сводил к двум своим исходным… С этой категорией подследственных можно работать, но они требуют массу времени, а такой роскоши Земцев как раз и не мог себе позволить.

Оставалось трое. С кого начать? Над этим и размышлял Земцев, когда вошел дежурный.

— Товарищ старший лейтенант, как быть с ДП? На камбузе рыба кончилась.

— Какое ДП? В чем дело? — Земцев был раздосадован, он не любил, когда его отвлекали. — А-а, ДП. Ладно, подумаем. Идите!

В подразделении был заведен неписаный порядок: раз в неделю, а то и два, для дополнительного питания содержавшихся здесь японцев заготавливали свежую рыбу. Занимались этим сами японские рыбаки, как правило, под руководством самого Земцева, который всегда был не прочь лишний раз постоять за рулем «Улитки» и хоть отчасти утолить свою давнюю страсть к морю. Рыбу отлавливали или в самой Заводской, на выходе из бухты, или в соседнем Горобце. Сегодня настало время для очередного такого выхода.

Земцев по инерции вернулся к прерванным мыслям. Он сразу исключил свое участие в этом мероприятии с ДП и просто еще не решил, кого послать вместо себя.

Неожиданно ему в голову пришла интересная мысль. А что, если все-таки выйти самому и взять с собой в море команду «Дзуйсё-мару»?

Что его привлекло в этой идее? Он понимал — надо каким-то образом расшевелить команду, вывести ее из оцепенения сговора, дать разгрузиться психологически, и лучше это сделать в привычной для них обстановке. Характер человека, привыкшего всю жизнь трудиться, наиболее полно как раз и раскрывается в работе. Ему захотелось посмотреть на тех троих в деле — естественном для них состоянии, — а не в кабинетной официальной обстановке. И еще один немаловажный момент: надо было немного отвлечься самому, взглянуть на дознание со стороны. Кто-то хорошо сказал: если близко вглядываться в объект, искажается перспектива.

Быть может, все это он обосновал потом, задним числом, после того, как мысль уже мелькнула, но интуитивно он чувствовал, что поступает правильно.

Собраться было делом десяти минут.

Он взял с собой Скрабатуна и Грибкова, смена которого уже кончилась, но он сам попросился с ним в море.

До соседней бухты Горобец было двадцать пять минут хода на «Улитке». Море успокоилось, дул небольшой ветерок. На выходе из Заводской пахнуло свежестью океана, сделалось прохладней. Японцы, поначалу державшиеся напряженно и молчаливо, понемногу оттаяли и разговорились. Их было семь человек, вся команда «Дзуйсё-мару», исключая шкипера и хозяина.

Шли вдоль берега на небольшом удалении. С моря остров смотрелся огромным монолитом. Выходы черного базальта были мощны и разнообразны. Природа (ветер и океан) причудливо изваяла из этого прочного камня таинственные мрачные гроты, целые скульптурные группы, одетые частично яркой зеленью леса и чудом уцелевшими на крутизне, однобокими от ветра деревьями. Огромное количество чаек гнездилось по скалам, оглашая прибрежье тревожным гортанным криком.

У входа в бухту Горобец, в самом узком месте, из грота угрожающе смотрит амбразура уцелевшего японского дота. Дымов, который здесь воевал, как-то рассказывал, что берег этот защищали смертники, добровольно приковавшие себя цепями к пулеметам в таких вот дотах. Ничего удивительного в том не было. Японских солдат императорской армии воспитывали в самурайских традициях древнего кодекса бусидо, который считал сдачу в плен страшным позором.

Бухта Горобец — маленькая и уютная. Река здесь тоже Горобец. И гора Горобец, и сопки — тоже маленькие Горобцы. Здесь, у входа в речку, хорошо ловится рыба. Один замет капроновой сети — и недельный запас ДП обеспечен. Ловится здесь в это время горбуша, пятнистая кумжа, окунь, камбала и другая рыбешка, помельче. Японцы любят рыбу. Они употребляют ее в любых количествах и в любом виде — сырую, вареную, жареную. Ловить ее они тоже большие мастера. И делают это охотно и с азартом. Не успели они заметать невод у устья речушки и завести другой его конец к берегу, как Масахико и Отомацу, самые молодые, уже мигом разделись и спрыгнули в воду. Подхватили кошелек и потащили его к берегу. Вода была прохладная, градусов 10—12, но эти двое вели себя как ни в чем не бывало. Правда, на них были надеты традиционные томаки — шерстяные противорадикулитные пояса с магнитной жилкой, тем не менее всех оставшихся на шхунишке невольно пробрал озноб.

Быстро завели оба конца невода на берег, встали в ряд друг за другом и под громкие азартные крики «Ой-са, ей-са!» стали вытягивать сеть.

Земцева тоже разобрал азарт, и он присоединился к рыбакам. Рядом с ним оказался старик-моторист Савада Цунэо. Работа спорилась. Невод продвигался все быстрее и быстрее, крики сделались азартней, ритм — вообще сумасшедшим. Земцев заметил, что старику это не по силам, тот задыхается, и жестом разрешил ему отдохнуть. Цунэо медленно поплелся к выброшенной на берег лесине и тяжело опустился на нее.

Улов был знатный — много горбуши, кумжи, крупная камбала. Мелочь решили не брать. Пока японцы сортировали и укладывали рыбу, Земцев подошел и присел рядом со стариком. Тот, видимо, чувствовал себя неважно, держался за бок. Земцев спросил, что с ним. Цунэо ответил, что давно страдает желудком, побаливает печень и что вообще уже старый. Земцев предложил ему лекарство, он всегда носил в кармане но-шпу и аллохол, на всякий случай. Старик вежливо отказался.

С рыбой было покончено — ее отсортировали и уложили на «Улитку». Невод тоже сложили. И Скрабатун спросил разрешения покормить японцев и заодно обсушиться. Земцев не возражал. Быстро развели костер — благо на берегу дров хватало; старшина выдал консервы, хлеб.

Земцев решил пройтись по берегу. В полусотне метров от того места, где они причалили, стоял импровизированный стол — из выброшенных на берег ящиков — с остатками богатой трапезы. Земцев сразу определил, что пировали не местные. Компания была заезжая, с какого-нибудь сухогруза или плавбазы. На острове в период путины действовал сухой закон. Изредка продавали только вино. Да и то по личному разрешению председателя местного рыбкоопа. Такой привилегией пользовались лишь те, кому посчастливилось когда-то родиться в летне-осенние месяцы путины. В таких случаях председатель рыбкоопа самолично проверял дату в паспорте в присутствии самого виновника и обычно спрашивал: «Сколько просишь?» «Ну, ящик шампанского», — робко заикался тот. «Обойдешься тремя бутылками. Нечего спаивать весь поселок…» — выносил свой безапелляционный приговор строгий рыбкооповский начальник.

В таком ограничении был свой резон — каждый день путины напряжен до предела, и невыход на работу хотя бы десятка человек ощутимо сказывался на работе комбинатов и промысла.

Земцев вернулся к костру. Японцы ели.

Старику как будто стало полегче. Он сидел на прежнем месте, в стороне, и курил.

Земцев снова подсел к нему. Что-то влекло его к старику. Может быть, сострадание? Что он, такой болезненный и немощный, по чьей-то злой воле вынужден терпеть теперь неудобства и переживания, вместо того чтобы быть с семьей в покое и уверенности за те дни, которые ему еще отпущены. Говорить ни о чем не хотелось, но он почему-то вспомнил японский дот у входа в бухту и спросил старика:

— Савада-сан, а ты знаешь, что была война?

— Да, господин начальник, я был здесь. — К удивлению Земцева, старик заговорил по-русски.

— Здесь, на острове? — Земцев сделал вид, что это для него не новость. — Где именно?

— Бухта Сякутан.

— Та, что теперь Малая?

— Да, господин начальник.

— Ты воевал?

— Нет, нас, рыбаков, в армию не брали.

— Что же ты делал?

— Сидел дома. В море нас не выпускали. Путали, что там русские и они нас потопят. Мы голодали. Все рыбаки. Трое моих детей умерли тогда от голода.

— Тяжелые здесь были бои?

— Бои были, были. Долго стреляли. Один день и одну ночь.

— Ну а потом?

— Потом пришли русские, а мы вышли в море. Мы взяли тогда много рыбы. Очень много рыбы. Весь поселок радовался. Все рыбаки. Потом, через два года, мы переселились на Хоккайдо. Так захотело наше правительство.

— Русский язык ты здесь выучил, Савада-сан?

— Да. Я много работал с русские люди, господин начальник.

— Не называй меня, пожалуйста, господином. У тебя господин — Ямомото. Мне только непонятно, как ты там, в машине, им командовал, ведь он твой хозяин?

— Зачем командовал? Машину смазать нетрудно. Я долго работал масленщиком, пока не стал механиком, двадцать лет.

— А он что делал в машине? В чем заключалась его работа?

— Он помогал. Когда поднимали порядки наверх, на палубу, он тоже помогал.

«Подсчитывать барыш», — подумал Земцев.

— Он твой хозяин, он клал в свой карман столько денег, сколько не зарабатывала вся команда, хотя он работал не больше вашего. У него есть еще шхуна, и там он берет деньги, и тоже больше, чем зарабатывает вся команда. А ты, Савада-сан, его покрываешь, не хочешь сказать правду. Он молчит, потому что боится потерять свою шхуну и свои деньги. А почему молчишь ты? Что ты боишься потерять?

Савада Цунэо долго молчал. Земцев уже не ожидал от него хоть что-то услышать. Но старик заговорил:

— Начальник, я прожил долгую жизнь и привык думать, что человек обязан помнить добро, даже очень маленькое добро, которое ему делает другой человек. И за это маленькое добро он должен платить большим добром.

— Правильно ты считаешь, Савада-сан, — согласился Земцев.

Старик продолжал:

— Как же я могу показывать против Ямомото, если он мне платит деньги, чтобы семья моя не погибла с голоду, держит меня, полубольного старика, механиком? Нет, за добро человек должен платить добром.

— Хорошо, Савада-сан. Скажи мне тогда, сколько раз тебя задерживали в наших водах за незаконный промысел?

— О! Я уже не помню, начальник. Но я здесь у вас частый гость.

— Тебя, Савада-сан, задерживали больше десяти раз, если мне не изменяет память. И ни разу тебя не судили, хотя имели все основания для этого. Ты знаешь, что полагается по нашему законодательству за умышленное нарушение границы и незаконный промысел. Разве то, что тебя отпустили, не добро, о котором ты толковал? И почему ты его не должен помнить, как помнишь добро своего хозяина?

Японцы закончили еду, убрали за собой, загасили костер и потянулись к шхунишке.

Поднялись и Земцев со стариком.

— Если ты до конца хочешь быть справедливым, Савада-сан, то помни не только то добро, которое тебе выгодней в данный момент помнить.

Старик ничего не ответил.

Назад они шли, когда солнце уже скатилось к горизонту и живописный курильский закат вставал из-за моря, из-за далеких призрачных островов, играя всеми оттенками золотисто-багровых тонов. Манипуляции света и тени на базальтовых выходах были каким-то волшебством, они вспыхивали и гасли, точно рукотворные звезды иллюминации.

Со всех сторон в Заводскую спешили промысловые суда, полные щедрого океанского улова. На сопке вспыхивали веселые огоньки манящего их поселка.

Земцев думал о том, что совсем скоро рыбная страда пойдет на убыль. В октябре поплывут над Заводской протяжные прощальные гудки уходящих судов, и некогда шумная, ярко расцвеченная по ночам бухта вдруг взгрустнет, пригорюнится, как человек в ранние осенние вечера. Потом лишь изредка завернет в бухту рефрижератор с камбалой, хеком или моллюском, или танкер, или пограничный корабль, и это уже будет маленьким праздником, и те, оставшиеся на берегу до будущей нескорой навигации, будут им несказанно рады. Наступит и у них, пограничников, небольшая передышка. И можно будет наконец съездить в отпуск к родным, показать бабке и деду Дим Димыча и попотчевать его где-нибудь на юге витаминами на весь предстоящий долгий год.

А пока надо распутать это дело. Обязательно его раскрутить, чего бы это ему ни стоило. «Мы еще посмотрим, у кого крепче нервы…»

Старику Савада Цунэо стало плохо, и Земцев срочно вызвал по телефону Заварушкина. Пока его ждали, случилось еще одно происшествие.

Грибков вместе со старшиной Скрабатуном сняли со шхунишки улов, отправили его на камбуз и проводили японцев в помещение.

Старику здесь сделалось плохо, он схватился за живот, и старшина Скрабатун тут же доложил об этом старшему лейтенанту Земцеву.

Потом Грибков прошел на камбуз, где японцы-повара разделывали доставленную ими из Горобца рыбу, и стал ждать: старшина распорядился захватить десяток горбуш для личного состава. Рыбу японцы разделывают красиво — филей сюда, голову туда, плавники — в третий чан: это для сасими, то для ухи, а это — вялить. Ножи-резаки мелькают быстро и ловко, как автоматы. Грибков невольно залюбовался их работой. Японец-повар шеф Вакамацу Кацуми, по прозвищу Вася, с задержанной месяц назад шхуны «Киэт-мару», предложил Грибкову поужинать, но он культурно поблагодарил Васю и вежливо отказался: «Аригато, Вася-сан, домо аригато!» «Кое-что по-японски мы тоже кумекаем!» Честно говоря, пища эта не по вкусу Грибкову. Едят почти все сырое — рыбу да рыбу, приправы то сладкие, то горькие, хоть на стенку карабкайся, горчица, правда, ничего с хренком — «васаби» называется. А блюдо есть такое — «хэ», лосось тушеный с луком и перцем, это вообще что-то страшное, однажды попробовал — рот закрыть не мог полсуток, повар молоком отпаивал. Лейтенант Логунов, тот это «хэ» так и называет — желудочная атомная бомба.

Взяв ведро с рыбой, Грибков собрался уходить, делать ему здесь вроде как было нечего. Навстречу по коридору вели сендо с этой задержанной ночью «Дзуйсё-мару». Грибков тут же вспомнил его фамилию — Абэ Тэруо, небольшой такой, аккуратный японец. У одного из помещений для «работяг» они остановились, и японец, смешно жестикулируя, стал что-то объяснять часовому. Часовым в эту смену был молодой пограничник Федотов. На учебном у Грибкова с ним койки рядом стояли. Москвич, техникум окончил.

— Что он от тебя хочет? — поинтересовался Грибков.

— Да вот просит передать лекарство. Кто-то у них из команды заболел, — ответил озабоченный Федотов.

Сендо действительно вертел в руках небольшой пузырек с синей крышкой и кланялся, как заводной.

Грибков часто видел такие пузырьки, они есть почти у каждого японца. Это желудочное лекарство — темно-коричневые, очень вонючие таблетки, — «такеда» называется. Старший лейтенант говорил, что почти все «работяги» у них страдают желудком. «Это, наверное, потому, что все сырое едят», — подумал Грибков.

— Ну и что тут думать — передай! — посоветовал он Федотову. — У них старик один заболел, старший лейтенант уже доктора вызвал.

Федотов взял у сендо пузырек и стал открывать дверь.

Грибков уже собрался было уходить, но опустил ведро.

— Стоп! — неожиданно сказал он. — Стоп, Федотов! — И решительно шагнул к нему.

Прежде всего, здесь было явное нарушение инструкции: в присутствии сендо Федотов не имел права открывать помещение команды — тот мог переброситься с командой парой слов, а этого уже достаточно, чтобы проинформировать друг друга, передать самое важное. Но даже не эта явная оплошность товарища насторожила Грибкова. Он заметил, с какой неуверенностью сендо отдавал Федотову лекарство — будто колебался — и с каким потом напряжением следил за каждым движением часового.

— Дай-ка сюда! — сказал Грибков и взял из рук Федотова пузырек.

Абэ Тэруо следил за каждым его движением. Грибков чувствовал это затылком — вот когда пригодились уроки старшины Скрабатуна!

— Посмотрим, что это за лекарство. — Грибков нарочито медленно повертел пузырек в руках — тот был темного цвета и не просматривался — и стал отвинчивать крышку.

Сендо кинулся на него сбоку, намереваясь выхватить пузырек из рук. Грибков этого ждал. Он сделал шаг в сторону и перехватил его руку. Японец был слабоват, он даже не сопротивлялся.

— Федотов, успокой «империалиста»! — приказал Грибков опешившему товарищу и занялся пузырьком.

Горлышко у пузырька было широкое, и он мизинцем выковырнул оттуда клочок бумажки — это была записка.

Срочный вызов майора Громового заставил Земцева прервать допрос. Он отпустил Наруми Симото, сложил бумаги в сейф и собрался идти. Ему было досадно: наклевывался хороший разговор. Но по тому, как сух и официален был по телефону майор, как он произнес «прошу явиться» вместо «зайди ко мне», Земцев понял — что-то случилось, и это «что-то» для него крайне неприятное.

Он вышел из помещения и стал пересекать уютный двор с клумбами и скамейками для отдыха, любовно ухоженный неутомимыми заботами старшины Скрабатуна. И тут за ним увязались неразлучные Куська и Шнурок.

Земцев больше всего боялся таких звонков в конце дознания. Не хватало каких-нибудь двух часов, и начинались спешка, трясучка, аврал — звонки из отряда, бригады, шифровки, ЦУ. Одним словом, «всякие превентивно-перестраховочные мероприятия», как выражался Борис, склонный к точным формулировкам.

Майор сидел в фуражке — это случалось редко, и лишь тогда, когда он хотел подчеркнуть официальность приема и что он «при исполнении». Земцев подозревал и тайный смысл — скрыть от постороннего глаза свою потеющую лысину, а с нею и свое душевное состояние. В таком виде майор действительно со всех сторон был неуязвим.

— Ну вот, дождались! — сказал Громовой, едва Земцев успел переступить порог кабинета. — Я вас предупреждал. Но вы же у нас такой принципиальный, как будто один болеете за дело, остальные только вам мешают.

— Что случилось, товарищ майор? Пожалуйста, объясните. — Земцев держался спокойно, он даже не делал над собой никаких усилий, настолько был спокоен.

— Час назад Японское радио передало о задержании «Дзуйсё-мару». При сомнительных обстоятельствах. Требуют немедленно отпустить вместе со шкипером.

— По официальному каналу?

— Что «по официальному каналу»? — не понял Земцева майор.

— Требуют через МИД или требует радио?

— А вам этого мало?

— Да, мало.

— А с меня достаточно. Даже слишком! — Громовой снял фуражку, но, спохватившись, тут же ее надел. — Вот что, Дмитрий Алексеевич, даю вам час на все формальности. Закрыть документы, обосновать наши действия и так далее. Принести извинения я могу и сам, если вам это сложно. Всё. Вы свободны.

«Ну, вот и финиш, — подумал Земцев, вернувшись к себе в комнатушку дознания. — В шаге от почти раскрытого дела. Дуэль нервов «шкипер — Земцев» не получилась. Нервы сдали у майора. Этого варианта я не предусмотрел…»

Некоторое время он сидел в сумерках, не зажигая света и ничего не предпринимая. Так лучше думалось, да и не хотелось никого и ничего видеть. Надо было что-то делать, искать выход — он не мог. Отпустить задержанную по подозрению шхуну не самое страшное, даже вообще рядовой эпизод в жизни подразделения. Подобные осечки случались, и нередко. Недоразумения заканчивались, как правило, мирно. Расставались с японцами друзьями. Если это были честные люди и их заход в наши воды был с честными намерениями — отстояться во время шторма, починить поломку, привести в порядок сети, заправиться водой, попросить медицинскую помощь. Бывало, приходилось отпускать скрепя сердце и такую публику, на которой, как говорится, пробы негде ставить, — того же Кубото Киндзо, отъявленного пирата, профессионального игрока в ханафуда[7], которого разыскивала сама японская полиция; известных братьев Такахаси — Гришу и Васю, помотавших немало нервов морякам-пограничникам своими шальными наскоками; знаменитого на все рыбацкое побережье Хоккайдо Косака Цумэо — гангстера и авантюриста, девять лет просидевшего в японской тюрьме; хитрющего сендо Ивасаки с «Нами-мару», автора известной тактики «коллективного промысла» и «индивидуального бегства». Можно еще многих вспомнить, отпущенных не по доброй воле — не нашлось, к сожалению, против них доказательств, улик, а не пойман — не вор.

С «Дзуйсё-мару» совсем другое дело. Налицо явный сговор — записка сендо это подтверждает. Хозяин в панике, вот-вот заговорит старик-моторист, да и этот парень колеблется — Наруми Симото; наконец, главная улика — журнал лова где-то на шхуне, его надо искать. Еще часа два-три, и все должно решиться. Он чувствует это. Он в шаге от истины. И тут перед тобой зажигается красный свет. Обидно.

Земцев встал и подошел к окну. Он все еще ждал «Диану». Дымов нужен был ему сейчас как воздух, как палочка-выручалочка. Но «Дианы» в бухте не было. Видно, Дымов ничего не нашел. Да и поди отыщи в море эти порядки — что в стогу сена иголку, был бы точно известен хотя бы квадрат…

Черт возьми, что же делать? Кто знает? Ведь нет же безвыходных положений!

Он вспомнил вдруг, как в июне этого года на соседнем острове взорвался вулкан. Молчал сто шестьдесят лет и вдруг неожиданно взорвался. И началось извержение. В двенадцать часов дня еще сияло солнце, а потом все потемнело и на остров опустились густые сумерки. С неба повалил черный снег. Пепел летел так густо, что слепил глаза, трудно было дышать. Триста двадцать часов работал вулкан. Люди обезумели от страха. В поселке началась паника. Приостановилась работа на комбинатах. Люди потянулись к пирсу, требуя отправки на материк. Казалось, уже никто и ничто не может их остановить. И вот тогда в разгар всего этого в бухту вошел пограничный корабль и стал как ни в чем не бывало деловито разгружаться на виду у всех. И на берег сошла прибывшая на соседнюю пограничную заставу молодая чета — лейтенант-пограничник и его жена с маленьким ребенком, совсем молодые ребята, сняли с борта свои нехитрые пожитки — два чемодана, детскую коляску и гитару с большим красным бантом.

Люди, которых страх согнал сюда, на пирс, и которые сидели здесь со своими узлами в ожидании удобной оказии, чтобы навсегда покинуть эти места, поняли, что ничего особенного не случилось, жизнь продолжается, и стали потихоньку расходиться по домам…

Земцев отошел от окна и включил свет.

Нет, так просто он не отступит. Он перестал бы уважать себя, если бы поступил сейчас иначе. Есть в жизни минуты, когда человек обязан постоять за свои убеждения, свою точку зрения, свой принцип, в конце концов. В противном случае, уступив единожды, он не устоит от соблазна так поступать и в дальнейшем. Удобная позиция. Все так просто и все так сложно.

Неожиданно на глаза Земцеву попался нераспакованный сверток — подарок Ковалева. «Вскрой, если замучают сомнения». Ах, Стас, ах, злодей! Как в воду глядел! Ну что ж, посмотрим, что он тут придумал.

Земцев снял с сейфа увесистый пакет и стал его распаковывать. Чеканка была превосходной. Земцев был изображен на ней в образе Фемиды, держащим в руках весы правосудия, на тарелках которых абсолютно уравновешенными покоились Престиж и Закон. Ковалев работал профессионально, кроме того, у всех его работ было свое лицо, их нельзя было спутать с другими. У Ковалева был свой взгляд на вещи — этакий философско-романтический.

Земцев отступил на шаг и еще раз внимательно оценил работу. Пожалуй, все в полном порядке, заключил он. Почему бы Фемиде, служительнице закона, по доброй воле Ковалева не принять и облик некого Земцева, офицера по дознанию? А насчет весов — это вообще очень метко подмечено. Престиж и Закон. Как нелегко подчас их уравновесить! Разве не случалось такого, когда ради собственного престижа и пресловутой чести мундира мы не выискивали в этом самом законе удобные нам обходные лазейки? Разве не грешили против истины под видом добродетели во имя хорошего человека и добра? А ради корысти? Любви, наконец? А разве ради престижа мы всегда были так бескорыстны?..

Рявкнул зуммер.

«Ну вот, не дадут человеку и очиститься перед ответственным решением». Земцев поднял трубку. Звонила Нина.

— Слушай, отец, ты думаешь заглянуть домой?

— Думаю, мать.

— Это уже кое-что. Как у тебя вообще со временем?

— Со временем? Почти как у бальзаковского Рафаэля де Вилантен с шагреневой кожей. Убывает по мере…

— Ты что, уже начал грешить? — опередила его Нина.

— Нет, только думаю…

Земцев положил трубку. Решение в нем уже созрело. Это он понял мгновенно, еще не окончив разговора. Оно словно ждало толчка извне. Он знал — это единственное, что еще может спасти дознание. И он не упустит этого последнего своего шанса.

Земцев вызвал к себе Скрабатуна.

— Старшина, слушай меня внимательно. Команду «Дзуйсё-мару» срочно на шхуну! Больного старика не тревожить. Сендо и хозяина — тоже на шхуну!

Старшина поднял на него удивленное лицо.

— Да-да, Скрабатун, теперь это уже не имеет значения. Вернее, имеет, но другое. — Земцев накинул на плечи куртку, взял в сейфе пистолет. — Возьми с собой двух толковых ребят — Грибкова и еще кого-нибудь. Через пять минут быть всем на пирсе, через десять — отходим.

Пока грузились на шхуну, Земцев объяснил задачу всем троим:

— Скрабатун, берешь на себя шкипера. Трофимов — Ямомото, ты, Грибков, как только пришвартуемся, спустишься в машину и будешь ждать. Если кто пожалует — посмотри, что будет делать; не придет никто — тоже хорошо. Всё, по местам!

Они пришвартовались у пирса рыбокомбината. Там их уже ждали два грузовика. (Предварительно Земцев созвонился со Слитой, и тот не подвел — быстро организовал транспорт.)

Обычно, когда вина шкипера доказана и против него возбуждалось уголовное дело, улов со шхуны и сама шхуна конфисковывались в пользу государства — таков порядок. В данном случае Земцев поступал так на свой страх и риск. Обстоятельства вынуждали его форсировать события. Сдать улов с «Дзуйсё-мару» на комбинат — теперь это был его единственный шанс выиграть время, задержать шхуну еще хотя бы на два-три часа. Кроме того, этот шаг должен был, по его расчету, морально подействовать на команду и хозяина. Тем самым он давал им понять, что улики у него в руках и он, Земцев, уже принял решение задержать шхуну и возбудить против ее команды уголовное дело. А что это за улики — свидетельские показания или вещественные доказательства, — над этим пусть ломают голову сами. В этом был элемент интриги. Ожидал он и кое-какие ответные действия со стороны шкипера, хозяина или кого-нибудь из команды: если журнал лова действительно на шхуне, возможно, его захотят перепрятать или просто проверить сохранность. На этот случай Скрабатун и Трофимов не спускали глаз со шкипера и хозяина, а Грибков занял позицию в машинном отделении.

Расчет Земцева отчасти оправдался.

Как только японцы догадались, зачем они здесь, на пирсе, ими овладело уныние. Особенно это подействовало на сендо и хозяина. Они просто терялись в догадках — в каждом матросе им мерещился добровольный свидетель. Не доверяли они, видно, и друг другу. О перехваченной записке сендо Ямомото, конечно, уже знал. Между ними началась перепалка. Земцев хорошо видел из рубки, как Ямомото что-то выговаривал Абэ Тэруо, а тот только хлопал глазами и молчал. «Наверно, за записку мозги вправляет, — подумал Земцев. Они напоминали ему пауков в банке. — Паника в рядах! Это хорошо. Пусть думают, что ключик у меня в кармане. Было бы еще здорово, если бы кто-нибудь сунулся проверить тайничок. А может, у кого и развяжется язык — перспектива сесть за сговор вряд ли их устраивает».

Он им сейчас не завидовал. Правда, он не завидовал и себе, но ему не хотелось думать о том, что его ждет в подразделении, какие последствия. Об этом потом, как-нибудь на досуге. Чего бы мы добились в жизни, если б заранее подсчитывали все свои будущие грехи и шишки? Он усмехнулся. Семь бед — один ответ.

Земцев спешил закончить разгрузку, прежде чем Громовой узнает об этом его самоуправстве и сможет помешать. Он не питал к майору никакой неприязни. В конце концов каждый поступает согласно своим убеждениям: одни с пользой для дела, другие — ему во вред, но все без исключения с благими намерениями. Он знал, что Громовой поступает так с благими намерениями, и не осуждал его. Нет, это не позиция всепрощенчества, не компромисс. Люди добровольно заблуждаются не оттого, что они в сущности своей так уж безнадежно плохи, просто в них очень развито чувство самосохранения. А кто их осудит за это, кроме них самих?

Работа подвигалась быстро. Четверо трудились в трюме, двое — на палубе, а еще трое грузили улов на машины. На лебедке стоял Мияке, заменивший по распоряжению Земцева больного старика-моториста. Все шло без заминки. Это было нетрудно. Весь улов — три тонны королевского краба — был у японцев тщательно отсортирован и расфасован по ящикам, ящики перехвачены сверху липкой цветной лентой. Прилов тоже был знатный — огромные, в человеческий рост, туши палтуса, такие же гигантские блины камбалы и мелочь, разобранная по сортам и так же, как и краб, расфасованная по ящикам.

На пирсе, как всегда в таких случаях, быстро собралась публика — матросы с «эресов», рабочие с комбинатов, парочки, разгуливающие вечером по берегу. Сыпались комментарии, в основном одобрительные. Публика со знанием дела покачивала головами.

— Что, нравится работа? — спрашивал Скрабатун с явным намерением подзадорить матросиков.

— Ничего. Культурно, — соглашались те.

— То-то, мальчики, учитесь хозяйничать у империалистов! — Скрабатуна хлебом не корми — дай поговорить за жизнь. Любит старшина докапываться до сути. — И учтите, они на дядю работают. Не то что вы — на себя. Треску ловим, горбушу за борт бросаем!

— Да мы что? У нас план, — оправдывались матросы. — Условия…

— Условия! — Старшина даже фыркнул. Если бы не наказ старшего лейтенанта в оба глядеть за шкипером, он бы показал этому умнику условия, взял бы за ручку и ткнул носом: на, полюбуйся, вот истинное лицо империализма! А это все фасад — первоклассный локатор, фреоновая морозилка в трюме, машина в порядке — дизель, ящички с красивыми этикетками, цветные ленточки. Нет, оно, конечно, культурно, слов нет. Тут надо у них поучиться. Но за этим изнанку умей разглядеть. А изнанка тут смердящая, настоящее дно. Вместо жилых помещений для рыбаков — жалкие вонючие конуры в носовой и кормовой части, туда втискиваешься, только скрючившись в три погибели. Ни обсушиться, ни помыться, не говоря уже про кино и прочий комфорт. По сравнению с японцами наши матросы на «эресах», а тем более на траулерах и плавбазах, живут как короли: просторные кубрики, а то и отдельные каюты, кино, душ, возможность обсушиться, по-человечески отдохнуть. А он говорит — условия!

Скрабатуна так и подмывало все это продемонстрировать для наглядности, но сейчас был не тот случай, надо было приглядывать за шкипером, как бы чего не отмочил.

Все шло неплохо. И главное — быстро. Но Земцев был недоволен. Уж больно образцово-показательно вели себя японцы, никто из них даже не пытался куда-нибудь отлучиться, хотя в работе и случались нередкие паузы, приходилось ждать, пока обернутся машины. Земцев догадывался: больше всего их смущало, конечно, его присутствие. После недолгого колебания он решил отлучиться. И это было как нельзя кстати: ему давно хотелось повидать Логунова и переброситься с ним хотя бы парой слов.

Сделав старшине необходимые распоряжения, Земцев покинул пирс и быстро зашагал в сопку.

Бориса он застал одного. Тот был немало удивлен его визитом и очень обрадовался.

— Ну, Земцев, ты меня просто балуешь!

— А где Таня?

— У твоей Нины. Ты что, не в курсе?

— А я был дома?

— Ну, ты даешь, Земцев!

— А ты думаешь, как достается дознавателю его хлеб?

— Ну и как же он достается?

Земцев тяжело опустился на табурет, снял фуражку и ничего не ответил.

— У тебя неприятности? Что-нибудь случилось?

— Нет, Боря, все нормально. Теперь все в порядке.

— А было худо?

— Дальше некуда.

— Да, радио, конечно, спутало все твои карты.

— А ты откуда знаешь? — удивился Земцев.

Борис кивнул на транзистор:

— Дьявольское изобретение двадцатого века.

Земцев очень рад был повидать Логунова, но ему не хотелось, чтобы тот говорил сейчас слова сочувствия, и Борис их, слава богу, не говорил.

— Слушай, Земцев, а может, тебе действительно отпустить шхуну, а? Никаких тебе волнений, вовремя будешь питаться, каждый день видеть семью. Да и начальство лишний раз не заругает. Поди плохо?

— Поздно, Боря.

— Я так и знал. Что ж ты молчишь?

— А что говорить? Дело сделано, пришел к пирсу, сдал улов.

Борис даже присвистнул.

— Обратной дороги нет. Кажется, есть такое кино.

— Да, кино получается.

Помолчали. Борис произнес уже серьезно:

— Слушай, Дима, если для тебя важно, что я сейчас скажу, то изволь. Если бы я мог подняться со своим разрезанным брюхом, то немедля отправился бы на пирс и помог тебе разгрузить это хозяйство.

— Спасибо, Боря. Больше ничего не надо говорить. Именно это я и хотел от тебя услышать.

Земцев встал и пошел к выходу. В дверях обернулся:

— Да, ты знаешь Сидэки Сёйдзё?

— Как же! Восходящая звезда эстрады. Кумир японской молодежи.

Земцев шагал к пирсу с ощущением вновь обретенной уверенности. От души как-то сразу отлегло. Что ни говори, а когда один взваливаешь на себя солидный груз, очень даже просто не рассчитать силы. Но вот в критическую минуту, в «мертвой точке», кто-то подставляет свое плечо, и ты вдруг чувствуешь: ничего, ты еще в порядке, тянуть еще можешь, есть порох…

«Мертвая точка» миновала. Он снова готов был действовать.

Громовой старался казаться спокойным. Подчеркнуто спокойным. И был предельно краток. В такие минуты Земцев очень уважал своего начальника. Тот не закатывал истерик, не кричал, не стучал кулаком по столу, не грозил парткомиссией и гауптвахтой. Это не всякому дано.

— Дмитрий Алексеевич, я не буду квалифицировать ваши действия. Вы человек военный и обязаны отдавать себе в этом отчет. — Громовой остановился против его стола. — Извольте сейчас же, не медля ни минуты, написать объяснение. Или рапорт. В том случае, если не согласны с моими действиями. Разумеется, от дознания я вас отстраняю.

За майором захлопнулась дверь.

Земцев остался один.

Некоторое время он сидел не двигаясь, потом отодвинул ящик стола и положил перед собой чистый лист бумаги.

Земцев подводил итоги. Плюс к плюсу, минус к минусу. Картина вырисовывалась малоприглядная. Где-то он ошибся, допустил просчет, но где? Вновь и вновь он проигрывал в памяти события, отдельные разговоры, реплики, жесты и старался понять, почему все сработало вхолостую. Да, он выиграл время. Не важно, какой ценой, но выиграл. Да, команда была на пределе, хозяин со шкипером чуть не передрались. Но не больше того. Правда, в его отсутствие кто-то пытался сунуться в машину, но в последний момент раздумал, а Грибкову не удалось разглядеть, кто это был. Потом, после разгрузки, Скрабатун обшарил и простучал с Грибковым всю шхуну, но вернулся ни с чем. Журнал лова как в воду канул. Может, так оно и было в действительности, а он слишком поспешно ухватился за ошибочную версию и пошел по ложному следу? Может, в записке сендо это была не более чем фраза, а не ниточка, за которую следовало сломя голову цепляться?

Трудно сказать, зачем он это делал — искал ошибки, анализировал — и на что рассчитывал вообще в положении, когда от него уже ровным счетом ничего не зависело; скорее всего, по привычке, выработанной годами службы. Но он знал твердо другое: механизм дознания уже приведен в действие и его трудно остановить. Значит, поезд придет по назначению, если в его расписании все было рассчитано правильно.

Теперь ему ничего не оставалось, как ждать и заполнять этот вот лежащий перед ним чистый лист бумаги всякими оправдательными или саморазоблачительными фразами. Говорят, чем больше себя ругаешь в объяснительной, тем легче выходит наказание. Начальству это нравится, когда ты сам бьешь себя в грудь и клятвенно заверяешь больше никогда не повторять ошибок и не ослушаться.

Земцев в который раз отложил ручку — писать не мог.

Мысли снова возвращали его к дознанию.

«А этот любитель Сидэки Сёйдзё не такой уж простак, каким хочет казаться. — Он вспомнил лицо молодого Отомацу и его свободную, раскованную манеру держаться. — Он играет в примитива, и, надо отдать должное, неплохо играет, у парня есть талант. С ним можно было поработать — такие, бывает, заигрываются, — но все опять же упиралось в нехватку времени».

А вот кому бы он чистосердечно посочувствовал, не считая, конечно, больного старика, так это Наруми Симото. Человек проболел три месяца и в первом же рейсе попался. Он вспомнил потерянность и отчаяние на лице тщедушного Симото, в свои сорок лет выглядевшего совсем стариком. Он-то уж, конечно, понимает, чем теперь может обернуться для него этот единственный в сезоне рейс — двумя-тремя годами тюрьмы за сговор. Его так и подмывает сказать кое-что малосущественное — он ведь отрешен от прошлого и чувствует себя менее виновным, чем остальные. Но главное, существенное он сказать боится. Он колеблется, он еще не решил, что лучше: промолчать или сказать. Ему обидно пострадать наравне со всеми, ведь он участвовал лишь в этом единственном, роковом для него рейсе. Земцев знал эту категорию слабых, нерешительных людей. Они могут колебаться до последнего, но так ничего и не сказать.

Оставался старик Цунэо. Он мог стать его последней надеждой. Земцев очень рассчитывал на старика, и если бы не его болезнь, кто знает, как бы повернулись сейчас события. Да, его мог выручить только старик. Старики — мудрый народ. То, что молодому втолковываешь полдня, старик поймет с двух слов. Старики дорожат своим временем — они выбирают самый короткий и, по возможности, самый прямой путь. И никто так не помнит добро, как старики, которые годами копят его по крупицам, как самое драгоценное в жизни. И живут они памятью и прошлым, а в будущем их интересует только завтрашний день, потому что и до него еще надо дожить. Завтрашний день старика Цунэо был в его собственных руках. И путь домой он тоже выбирал сам. Вот почему Земцев больше всего на него и рассчитывал.

Он откинулся на спинку стула и выпрямился — поламывало спину. Последнее время он стал это замечать все чаще и чаще. А ведь раньше мог сутками напролет сидеть на ключе, слушать эфир, да и здесь, на Курилах, — без устали торчать на шхунах в непогоду, в ночь-полночь, строчить протоколы, каждую свободную минуту корпеть над языком. «Стареем, брат, стареем». Недаром на стариковскую психологию потянуло.

Он обвел глазами кабинет, фиксируя по привычке время — 23.10, и взгляд его остановился на чеканке. Абсолютно уравновешенные в руках Земцева Престиж и Закон являли в бронзе полную гармонию. А так ли все просто в жизни? Из опыта Земцев знал: когда дел невпроворот, когда заедает текучка, частности дознания, их обыденность могут заслонить перед дознавателем главное — перспективу. Дознаватель, утративший перспективу, самое неприятное. Земцев знал это абсолютно точно и больше всего страшился. Состояние это подкрадывается постепенно, незаметно, его нельзя ни упредить, ни подготовиться к нему специально. Это, наверно, как у музыканта, перестающего вдруг чувствовать инструмент. Есть слух, прежняя техника, но утрачено главное — чувство гармонического звучания. Не случилось ли с ним нечто подобное?

«Попробуем порассуждать. Если подойти к случившемуся по-простому, по-обывательски, три тонны добытого незаконным путем краба в принципе пустяк. Государство наше богатое, не обеднеет. Но если смотреть шире, а не только со своей колокольни, все выглядит по-другому: одна только «Дзуйсё-мару» за три месяца промысла взяла в наших водах, судя по записям из дневника матроса Хираси, по скромным подсчетам, тонн 40 краба, не считая прилова — палтуса, камбалы, лосося и прочего. А таких краболовных шхун только в Нэмуро 34. На круг это выходит полторы тысячи тонн отборного краба — не так уж мало даже для богатого государства. А таких шхун прошло за десять лет ни мало ни много — тысячи четыре. Если каждая из них взяла только по минимуму — 40—50 тонн незаконного улова, нетрудно себе представить, какое это огромное богатство и какой колоссальный урон для страны. Из «пустяков», как видно, вырастает серьезная проблема, требующая тщательного анализа и безотлагательного решения. Это уже государственный взгляд на вещи.

Другая сторона вопроса. Задержана шхуна. Явных признаков незаконного промысла нет, улик тоже. Значит, надо выпускать? Зачем мытарить моряков, людей в подразделении, рыбаков с этой шхуны, себя, наконец? А принцип? А престиж? Ведь одно безнаказанное нарушение, как сладкий греховный плод, тут же рождает десятки других. Цепная реакция. Сегодня Абэ Тэруо пришел с удачей, назавтра двадцати Такахаси захочется попытать судьбу. Арифметика грустная. Так что дознаватель должен биться за истину до конца, до последней минуты, отпущенной ему законом, до последней возможности.

С Престижем, выходит, мы как будто поладили. — Земцев отложил ручку и снова с тревогой взглянул на часы, он почти физически ощущал стремительный бег времени. — А вот как быть с Законом? Виновность, она ведь складывается не из предположений. Это штуковина вещественная. Ее надо доказать. Недоказуемая, она автоматически превращается в не менее тяжкое обвинение — в нарушение законности.

Так что непростая, оказывается, это штука — уравновесить Престиж и Закон. И нелегкая к тому же. Очень нелегкая. Ковалев тут попал в самую точку…»

Земцев не сразу обратил внимание на беготню во дворе, крики, команды, а когда обратил — уже в пол-окна полыхало зарево, на той стороне бухты, в поселке, что-то горело.

Он схватил куртку, фуражку и выскочил во двор…

Они бежали, огибая бухту, к поселку, грохоча тяжелыми сапогами по шатким кладям, поднятое по тревоге подразделение и соседняя пограничная застава. Люди, еще не отошедшие от первого сна, натыкались в темноте друг на друга, оступались, кто-то с размаху плюхнулся в грязную жижу мелководья.

Над ночной взбудораженной бухтой плыли разноголосые тревожные гудки судов вперемежку со звонкими ударами рынды. Со стороны поселка несло гарью, а в темном вязком зеркале воды играло зловещее отражение пожара. Горела котельная, притулившаяся к берегу в промежутке между рыбокомбинатами. Отчетливо были видны фигурки людей, мечущиеся на фоне пожарища.

Земцев поравнялся с Громовым, и некоторое время они бежали нога в ногу, не замечая друг друга. Громовой первым увидел его и крикнул на ходу:

— Земцев, почему вы здесь?

— А где мне быть, товарищ майор? — отвечал тоже на ходу Земцев.

— Как где? А объяснение? Рапорт? — У майора была одышка.

— Ничего я писать не буду!

— Что?! — Громовой остановился как вкопанный, тормозя и ломая все движение.

Земцев по инерции ткнулся ему в плечо и чуть не сшиб с ног.

— Как вы сказали? — Громовой никак не мог отдышаться и переварить услышанное.

Движение сломалось окончательно. Образовался затор. Сзади по инерции напирали и теснили их вперед. Кто-то потерял равновесие и, падая, окатил всех прохладным душем.

— Товарищ майор, котельная сгорает! — Земцев бросился вперед, увлекая за собой остальных.

На месте пожара было больше паники, нежели разумных действий. Людей собралось много, но, как часто бывает в подобных случаях, они скорее затрудняли, чем облегчали участь тех, кто еще не потерял головы и знал, что делать. У пожарных не все ладилось: отказала помпа, заело выдвижную лестницу. Видно, в поселке давно не было пожаров. Рафик Мелконян, главный инженер одного из комбинатов, маленький, резкий в движениях человек с черной бородкой, руководивший спасательными работами, в меру своего темперамента послал пожарного начальника ко всем святым сразу и тут же организовал живой конвейер: с берега к пожарищу поплыли по рукам ведра с водой. Но эта капля из моря не сделала погоды. Деревянное строение котельной, сработанное с достатком из добротного строевого леса и крепких тесовых досок, сгорало как порох, смачно потрескивая пихтовым смольем. Наехавшее и набежавшее местное начальство, взбудораженное случившимся, вносило еще большую неразбериху в спасательные работы. Одна идея сменяла другую. Рядом без дела рычали бульдозеры. Они бы могли враз сровнять все с землей, чтобы не дать распространиться пожару, который полыхал в непосредственной близости от обоих комбинатов и складов с готовой продукцией. Но котельную сравнивать с землей было никак нельзя, ее надо было спасать во что бы то ни стало — на том стояло начальство. Кому мало-мальски известно консервное производство, тот знает, что такое пар для консервирования. Без пара сразу встанут оба комбината. И это в разгар путины! Тут не то что голову потеряешь, с ума тронуться можно, представив себе все последствия случившегося.

Пограничники быстро оттеснили толпу зевак подальше к берегу и очистили фронт работ для бульдозеров на тот случай, если пожар вдруг станет угрожать комбинатам и поселку.

Кто-то предложил растащить горящие стены в стороны, чтобы спасти котлы. Идею приняли. Надо было завести тросы наверх, под крышу, и одновременно рвануть с двух сторон бульдозерами. Тут же нашлись смельчаки. Земцев видел, как одного парня, напялившего на себя телогрейку и ушанку, с ног до головы окатили водой и он, перебросив через плечо петлю троса, ловко стал взбираться наверх, цепляясь за неровности теса и щели, пока не достиг горящей крыши. Пока он прилаживал трос, увертываясь от огня, стена, по которой он взбирался, вдруг вспыхнула, пламя изнутри вырвалось наружу и отрезало парню путь назад. Толпа внизу зашумела и прихлынула к огню. Парень в нерешительности балансировал на краю крыши. Вдруг на нем запылала одежда, и в одну секунду он превратился в пылающий факел.

— Прыгай! — истошно завопила толпа и кинулась к стене. — Прыгай!

Земцев тоже кинулся к огню. От стены пахнуло раскаленным жаром. Перехватило дыхание. Казалось, кожа на лице стала трескаться и скатываться струпьями. На мгновение он поднял голову, чтобы сориентироваться, и тут же увидел падающий прямо на него живой горящий факел. Он не почувствовал удара и боли. С парня стали срывать горящую одежду, заливать его водой, оттащили от огня. Парень двигался, он был жив. Земцев увидел блондинистую голову, зеленые пограничные погоны на плечах обгоревшей, тлеющей гимнастерки и узнал в нем Грибкова. Яростно сигналя, подкатила машина «скорой помощи». Продираясь сквозь толпу и пластая ее, как нож масло, появился доктор Валера Заварушкин и с ним двое санитаров с носилками. Грибкова уложили на носилки. Земцев видел, как какая-то девушка — светлые волосы рассыпаны по плечам — прильнула к носилкам и теребила Грибкова за руку, беспрестанно повторяя: «Коля, ты жив? Ты поправляйся, ладно?..» Ее насилу оттащили в сторону.

Машина умчалась.

Бульдозеры натужно зарычали, лязгнули гусеницами, тросы натянулись, и объятое пламенем строение разъехалось в стороны, как карточный домик, обнажив три мощных паровых котла. У одного была повреждена труба, два других почти не пострадали.

Люди — кто с ломом, кто с лопатой, кто просто так — бросились к обрушившимся стенам и стали разбивать и растаскивать их по кускам. Головешки сбрасывали в море. Пожар сразу пошел на убыль и вскоре иссяк совсем.

Люди не расходились, собирались кучками и обсуждали случившееся.

В насмешку над всеми вдруг заработала пожарная помпа. Мощная, напористая струя воды ударила вверх и окатила всех приятным холодным душем.

Мелконян вторично послал пожарного начальника ко всем святым сразу, заодно пообещав ему веселую жизнь в будущем:

— Ну, погоди у меня, Топтыгин, теперь всех вас загоняю на тренировках, каждый день будете поливать сопку, пока не зальете поселок своими горючими слезами! Я вам устрою райскую жизнь на грешной земле! Я вас собственноручно подожгу!..

Но, как ни бушевал главный инженер, он же по совместительству пожарный инспектор, это была, скорее всего, не угроза, а разрядка после страшного перенапряжения этого вечера.

В центре толпы, у самых котлов, стояло руководство комбинатов, местное начальство и с ними Громовой. Земцеву следовало подойти тоже, они его наверняка видели, и надо было хотя бы поздороваться, но подходить ему не хотелось. К тому же болели ушибленное плечо и рука. Он повернулся и пошел к пирсу.

У стенки стоял дежурный буксир с тукового завода.

— Эй, парни, срочно надо на ту сторону! — крикнул он с берега.

— Ну кто там еще! — недовольно буркнул кто-то из рубки, но, разглядев пограничную фуражку, сразу сменил тон: — Счас, мы мигом, товарищ старший лейтенант!

Едва Земцев вошел в помещение, дежурный уже спешил ему навстречу:

— Товарищ старший лейтенант, старик уже два раза о вас спрашивал. Что-то хочет сказать. Вызвать?

— Нет, я пройду к нему сам.

Не заходя к себе, Земцев прошел в изолятор.

Старик Цунэо неподвижно лежал на кровати, и при слабом свете ночника казалось, что он спит. Однако при виде Земцева он сразу зашевелился и попытался приподняться:

— Господин начальник, капитана!..

— Лежи, лежи, Савада-сан. — Земцев снова уложил его на подушку и присел на край кровати. — Я слушаю тебя. Ты что-то хотел мне сказать?

— Господин начальник, капитана, — повторил старик, — с мая месяца мы каждый рейс заходили в ваши воды и брали улов. В июне нас оштрафовали, сендо не хотел больше ходить, боялся, но хозяин, господин Ямомото, приказал снова идти в ваши воды — здесь хорошо ловится краб.

Земцеву хотелось сказать старику, что все это он уже знает, его интересуют сейчас факты, выражаясь профессионально — вещдоки. «Дай мне доказательства, старик, если по-настоящему решил мне помочь, дай факты!» Но он унял свое нетерпение и заставил себя спокойно дослушать рассказ Савада Цунэо.

— …Когда нас задержала ваша инспекция, белая такая шхуна, хозяин приказал уничтожить карту — кок ее сжег в печке. А журнал лова он принес к нам в машину и спрятал. Я это видел сам, своими глазами. Он мне доверяет. Я работаю у Ямомото уже двадцать лет. Сначала у отца, теперь у сына.

— Савада-сан, ты можешь мне показать то место, где спрятан журнал лова? — спросил Земцев у старика, с трудом сдерживая волнение.

— Могу, если хватит сил добраться до пирса.

Земцев не стал дожидаться возвращения пограничников из поселка, позвал дежурного, и вдвоем они перенесли старика к пирсу. Перебрались на шхуну, спустились в машинное отделение. Земцев включил освещение — тусклую, двенадцативольтовую лампочку. Как и везде на японских шхунах, в машине было сыро и темно. Трудно себе представить, как здесь можно находиться часами, тем более работать при адском шуме грохочущего двигателя.

Старик указал место тайника. Оно находилось между машиной и сальником гребного вала. Строго под ним. При работающей машине туда просто немыслимо добраться. К тому же никому и в голову не придет здесь искать — самая сырость и грязь. Хитроумное, надо сказать, местечко.

Они вручную повернули маховик — гребной вал чуть сместился в сторону. Земцеву приходилось работать только левой рукой, правая занемела и обвисла как плеть. Он с трудом изловчился левой и поддел ломиком заляпанный маслом и хлюпающий в воде деревянный настил — паёлу. Под ней были набросаны грязные концы, а уж потом лежал пакет, обернутый в водонепроницаемую вощеную бумагу. Земцев, изрядно волнуясь, развернул бумагу — в его руках был журнал лова «Дзуйсё-мару». Земцев торопливо перелистал его, прежде чем убедиться, что это действительно так.

Огромное, внешне почти неощутимое, напряжение последних суток вдруг спало. Вместе с облегчением он в одно мгновение ощутил неимоверную усталость. Чисто физическую усталость, которая навалилась на него непосильной тяжестью. Он едва удержался на ногах, чтобы не свалиться тут же, в тесном машинном отделении. Да, нервы его были на пределе…

В подразделении было шумно. Несмотря на поздний час, никто не спал. Все обсуждали случившийся пожар.

Земцев сидел в своем кабинете и оформлял необходимую документацию. Он возбуждал уголовное дело против шкипера и хозяина «Дзуйсё-мару» на основании неопровержимых улик и свидетельских показаний старика Цунэо. Остальных членов команды, включая матроса Хираси, Земцев просил судебные инстанции провести по настоящему делу как свидетелей.

Он не услышал, как к нему вошел Громовой.

Майор сбоку приблизился к столу и увидел бланк постановления, который Земцев заполнял своим убористым, аккуратным почерком. Потом обратил внимание на журнал лова. Взял его в руки, стал листать.

Земцев продолжал писать, хотя уже и заметил начальника.

Пауза затянулась. Кто-то из них должен был обнаружить себя первым, сделать первый шаг. Обычно Громовой отходил быстро, хотя долго и мучительно переживал потом, если оказывался не прав. Тем более не в характере Земцева долго помнить зло. Но теперь он пообещал себе твердо: «Если кто из нас и заговорит сейчас, это буду не я».

— Гм, — кашлянул Громовой, кладя журнал на стол. — Успеешь управиться с телеграммой?

— Успею, — спокойно ответил Земцев.

Не проронив больше ни слова, Громовой вышел.

Через полчаса в бухту вошла «Диана»…

— Знаешь, Земцев, что отмочили твои друзья-империалисты? — широко улыбаясь, говорил Дымов. — Нет, тебе вовек не догадаться!

Земцев стоял в кругу команды на палубе «Дианы», и у ног его лежали стеклянные поплавковые шары, обтянутые предохранительной сеткой и помеченные иероглифами «снег» и «маленький» — опознавательными знаками «Дзуйсё-мару».

Дымов все-таки нашел их — эти иголки в стогу сена. Невероятно, но факт. И он гнал сюда, в Заводскую, выжимая из своих машин все что можно, чтобы поспеть вовремя и помочь ему, Земцеву, а заодно и смыть с себя позорный промах при задержании, поставивший дознание в безвыходное положение. Теперь «Капитан, обветренный об скалы» был доволен, что ему в конечном счете удалось и то и другое.

— Ну что молчишь? Сдаешься? — наседал Дымов.

— Ладно, — махнул рукой Земцев. — Сдаюсь.

— То-то, слушай! Вот эти самые поплавковые шары, — Дымов махнул рукой под ноги, — они поставили точно по отливу, соответственно уравновесили их грузилами. А как прилив — их нет, они под водой. Понял? Мы пришли — пусто, всё обшарили кругом — бог подаст! Ну, думаю, кранты нам — не переживу такого позора. Спасибо, Тонконог догадался.

— Не догадался, а нырять пришлось, — прогудел «малышка» Тонконог.

— Вот я и говорю: нырнуть догадался.

Все на палубе рассмеялись. Дымов продолжал:

— Вылез из воды, значит, наш «малышка», в руках шарик этот держит, сам чуть живой, языком не ворочает, а все-таки говорит: «Ну, слуплю теперь с Земцева бочку саке за этот сюрпризик». Да, так и сказал, честное слово. Правда, без переводчика там было не обойтись. Но смысл был истинно такой. Правда, Тонконог?

— Ладно уж вам, Олег Алексеевич, — взмолился смущенный боцман.

— А что? — сказал Земцев. — Можешь запатентовать это ухищрение. Это что-то новенькое в их практике.

— Вот я и говорю — бочку саке, — под общий смех заключил Дымов.

Последние сутки были полны превратностей. Земцева бросало, как на качелях, то вверх, то вниз. Удача то была уже в руках, то вдруг бесследно ускользала; то ничего, то сразу всё. И вот в конечном счете дело обернулось двойной удачей. И все-таки в душе Земцев был рад, что все вышло именно таким образом и что именно больной старик Савада Цунэо спас команду «Дзуйсё-мару» от более тяжкого наказания. В противном случае их надо было судить за сговор. Дымов представил неопровержимые улики — порядки «Дзуйсё-мару», полные крабов, найденные в наших водах. Но Земцев не хотел огорчать Дымова и его ребят, которые зверски вымотались за эти сутки, и не стал говорить, что дознание уже окончено. Уж больно счастливый был у них у всех вид: и у самого «обветренного об скалы» капитана, и у грозы курильских медведей инспектора Гены Саенко, и у гиганта Тонконога, и у переводчика Саши Козлова.

— Спасибо, ребята, большое, от души спасибо, — жал всем руки Земцев. Он спешил, ему надо было еще составить и отправить в отряд донесение.

— Ты не забудь про обещанное, — прощаясь, в шутку напомнил Дымов. — Мы для тебя тоже кое-какой сюрпризик припасли.

В это время к борту «Дианы» стремительно подвалил директорский катер с рыбокомбината, и на палубу энергично, тряхнув стариной, поднялся Иван Иванович Слита.

— Иван! — Дымов поспешил навстречу старому приятелю.

— Погодь, Олег! — Слита отстранился от друга. Вид у парторга был строгий и решительный. И Земцев тут же вспомнил про давешнюю его угрозу в адрес Дымова: «Не пущу! Так ему и передай. На пушечный выстрел в бухту не пущу!» Похоже, то была не шутка — такой в самом деле не пустит.

Слита подошел к Земцеву:

— Скажи, Дмитрий Алексеевич, могу я с чистой совестью пожать руку этому человеку?

— С полным основанием, Иван Иванович, — ответил Земцев.

— Спасибо. Очень рад, — сказал Слита, подошел и обнял растерянного Дымова.

«Вот это дружба!» — второй раз за эти сутки с восхищением подумал Земцев.

Шоссе от Леово до Кагула, точно военная рокада, пролегло вдоль пограничного Прута, то приближаясь к самому берегу, то карабкаясь по крутым террасам вверх и выписывая там замысловатые вензеля.

У села Стояновка, что раскинулось на несколько километров вдоль водораздельного кряжа, от основного шоссе отрывается наезженный проселок и, попетляв меж колхозных полей, упирается в зеленые со звездой заставские ворота.

Не в пример селу, густо и тесно прижавшемуся к крутому склону кряжа, пограничная застава стоит просторно, открыто, посреди речной долины, у самой границы, как аванпост, как передний край. Так что, если глядеть на нее, к примеру, от хаты колхозника Григория Таукчи, вся она как на ладони: ладное двухэтажное кирпичное здание, просторный двор в молодых тополях, хозяйственные постройки, а ближе к Пруту — ажурный силуэт пограничной вышки с едва различимой для стариковского глаза фигуркой часового.

Деду Таукчи давно за шестьдесят, но он по-молодому легкотел, бодр, трудится в колхозе, пьет доброе молдавское вино и курит крепчайший самосад, от которого и молодому дюжему мужику с непривычки не скоро отдышаться. А говорит он тихо и неторопливо, будто прислушивается к себе:

— Село наше большое — вон куда потянулось, за Тигеч и до самой Кании, а заставу все одно с каждой хаты видать. У нас, у стояновских, привычка такая: на зорьке схватишься с лежака — первым делом в окошко поглядишь. Не себе в огород, а туда, в долину. Увидишь заставу, флаг красный на шесте, и на душе спокойно: значится, на земле, все как надо, живем правильно…

Дед пососал самокрутку со злым своим табаком и вновь поднял глаза к реке.

— …Только мы, старики, по доброй памяти глядим сперва вон туда. — Он кивает в сторону тополиной рощицы, где насыпь давно заброшенного шоссе, как вздыбленный конь, нависает над быстрой рекой и обнажает провал несуществующего моста. — Там в войну старая застава стояла. — Таукчи снова помолчал, будто собираясь с мыслями. — Нарекли ее пограничники «Береговой крепостью», ну и в народе так утвердилось. Помню, пожаловал я к ним про покосы речь вести от общества. Колхоз наш только организовывался, да и они, как след, не обжились на новой границе: время было — сорок первый год, Советской власти у нас на Бессарабии и годочка не минуло. Гляжу, под казарму приспособили старое здание речного пароходства, ну, правда, окопов вокруг понарыли — опорный пункт называется, — колючей проволокой двор обнесли, шоссе перекопали, только какая это крепость! Милые ребятки, если ж он сунется — о фашисте думаю, — разве его этим удержишь, сила-то какая! Про мысли свои, конечно, никому не обмолвился, но сомнения в душу запали, был грех. Думал, силу перешибают силой, а оказалось, не так…

Дед Таукчи вздохнул и загасил свою самокрутку.

— Много воды утекло с тех пор в нашем Тигече, еще больше Прут унес в море-океан, только все это стоит перед глазами, точно вчера было. Век буду помнить, детям и внукам передам, чтоб и своим детям и внукам поведали… Одиннадцать дней и ночей держались пограничники. Их и бомбили, и из артиллерии обстреливали, и танки на них шли, и пехота, а они все одно держались, точно приросли к берегу. Главное для них было — мост не сдать, а для фашиста — его захватить. Наступать он без моста не мог, вишь, места у нас какие в пойме — сплошь топкие, болото. Вот он за дорогу и цеплялся…

Все там порушилось у них на заставе, горело, курилось дымом, только флаг красный на шесте целехонек. Ни воды, ни харчей, а пройти фашист не может. Поднимется в атаку — и наши встают навстречу, точно из-под земли, и рукопашная… Четырнадцать атак только за первые сутки, а дальше и счет потерялся. И все на наших глазах. Мы-то на горе, все как на ладошке видать. Днем хода к ним не было — немец всю местность простреливал. Ночью, бывало, хлебушек, молоко доставишь, поможешь схоронить убитых. Раненые не уходили. Я точно вам говорю. Один с перебитыми ногами, Бузыцков фамилия, пулеметчик, ни в какую не соглашался, в беспамятстве вынесли… Крепко бились пограничники, где только сила бралась. Поглядишь на них — черные, израненные; а как в рукопашную поднимались, фашист не выдерживал, бежал.

Ждешь, бывало, рассвета, душа тревогой надрывается, а как увидишь флаг красный над рощицей, и на душе сразу полегчает: держится наша крепость, стоит, родимая! Фашисты флаг этот и огнем сжигали, и пулями дырявили, и снарядами срезали, только наутро он снова на месте, пылает на солнышке, ровно капля крови. Вот я и понял тогда, что крепко ошибался насчет названия. Крепость — это не окопы, не толстые стены, не колючая проволока. Люди — крепость, их душа, а каждый пограничник — камень в той крепости, и пока хоть один живой, не гулять фашисту по нашей земле…

Дед с достоинством огладил усы загрубелыми, до коричневы прокуренными пальцами и продолжил свой неторопливый рассказ:

— Потом они взорвали мосты — и деревянный, и железнодорожный с фермой — и отошли к селу. Приказ им такой вышел от самого Буденного. Осталось их шестнадцать или семнадцать душ — запамятовал, прости господи, — а было больше шести десятков. Конечно, противник тоже большие потери имел, сказывают, больше полка, но только наших людей ведь не вернешь. А какие были хлопцы! Теперь нашу «Береговую крепость» называют еще заставой Трех Героев Советского Союза. Значится, именем Бузыцкова, Константинова и Михалькова. Им действительно такое звание вышло еще тогда, в сорок первом. Может, конечно, эти отличились особо, но, на мою мерку, они все там были героями. Все до единого…

Дед на минуту замолчал, и глаза его быстро повлажнели. Стариковская слеза — непрошеная, скорая.

— Кто в живых остался, приезжают к нам, гостюют, — справившись с волнением, тише прежнего продолжал Таукчи. — Тужлов Василий Михайлович, к примеру, бывший начальник заставы, — из Москвы, Бузыцков — из Одессы, Константинов… А вот сынок Михалькова, Анатолий Васильевич, тут у нас служит. Заместитель по политической части. Обходительный такой, культурный молодой человек. И на отца похож. Ох, как похож! Да вы сами увидите…

Дед Таукчи оказался прав.

Перед строем пограничников стоял молодой, щеголевато подтянутый лейтенант, в котором угадывалось поразительное сходство с Михальковым-старшим, фотографию которого я видел в отряде, в комнате боевой славы части.

Боевой расчет на заставе подходил к концу. Михальков-младший объявил состав нарядов на предстоящие сутки и порядок их выхода на границу, потом наметил хозяйственные работы и со знанием дела, быстро разрешил прочие вопросы. Он впервые подменял убывшего в отряд начальника и самостоятельно командовал заставой. Не знаю, может, это свойство сегодняшней молодежи, но в поведении лейтенанта я не заметил и тени робости. Он держался уверенно и с достоинством.

В канцелярии, предваряя мои расспросы, Анатолий Михальков достал из ящика стола и положил передо мной пухлую папку с надписью «Береговая крепость».

— Здесь собраны письма, воспоминания оставшихся в живых, газетные вырезки, схемы, в общем, все о первых днях войны. Все как было…

Вошел дежурный и доложил о готовности наряда — начались новые пограничные сутки. Лейтенант извинился и вышел. Через минуту рядом, за стеной, в дежурке, я услышал его звонкий командирский тенорок и первые слова боевой задачи:

— Приказываю вам выступить на охрану Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик…

Я придвинул к себе папку и открыл первую страницу…

Жарким июльским утром, утомленные нелегкой дорогой, обгоняя румынские воинские части и беженцев, они перевалили через Стояновский кряж и вышли наконец на берег реки. До закрытия границы оставалось всего три часа.

С севера на юг перед ними простирались обширные плавни с островками лозняка и терновника, и по ним, подобно ужу, извиваясь и шурша перекатами, петлял Прут. Два моста кроили реку: железнодорожный и гужевой, деревянный. А с противоположного крутого берега слепо таращился глазницами окон румынский город Фельчин.

Начальник заставы лейтенант Тужлов еще раз сверил карту с местностью. Сомнений не было.

— Ну вот, это и есть наша новая граница, — сказал он и оглядел притихших своих хлопцев.

— А где будет застава? — спросил рослый красавец Костя Шеин.

— Застава? — Тужлов осмотрелся. — Заставу мы построим вот здесь. — Его рука указала на небольшую поляну в двух-трех десятках метров от деревянного моста, по которому еще тянулись уходящие за Прут жидкие цепочки беженцев. — И назовем мы ее, — продолжал лейтенант, — «Береговая крепость».

Как-то субботним вечером на заставу вместе с кинопередвижкой заглянул военком комендатуры Иван Иванович Бойко. Военком частенько бывал на пятой заставе и не скрывал своих особых симпатий к «Береговой крепости». Да и с Тужловым его связывали крепкие дружеские отношения, к тому же оба были заядлыми охотниками.

— Принимаешь пополнение, лейтенант?

— Такое пополнение как не принять! Хлеб-соль, Иван Иванович!

Спешились. Военком и Тужлов обменялись крепким рукопожатием.

— Люблю, Вася, с тобой здороваться. Крепко жмешь — шибко любишь. Всякий раз только за этим и еду сюда, — пошутил Бойко.

— Хитришь, Иван Иванович. Небось на дичь потянуло?

— Оно бы и неплохо, Вася, побродить на зорьке, да будем беречь припасы. Другую дичь, судя по всему, стрелять придется. — Добродушное лицо военкома сделалось серьезным и строгим. — А сейчас, если баня кончилась, собери-ка мне народ — побеседовать хочу.

Военком умел разговаривать с пограничниками. Найти общий язык с ними — дело для него привычное. По-простому, по-рабочекрестьянски растолковывал он непреходящие истины нашего бытия.

— За что мы любим свою Родину? — спрашивал Иван Иванович и пытливо щурил левый глаз. — Птица по весне возвращается в свои края, рыба идет на нерест в родную речку, собака защищает свой дом. Животными управляет инстинкт, привычка. Мы, люди, сознанием своим и разумением намного выше и птицы, и зверя. Как же нам не чувствовать привязанности к земле, где родились, лесам, долам, к свободной нашей жизни! Вот и выходит, что все это человеку не только привычней, чем зверю, но и премного родней. Отнять все это у него — значит лишить жизни, сам если отдашь — вовек не будет тебе прощения ни от совести твоей, ни от земли родной…

«Издалека начинает — глубоко берет, — подумал лейтенант. Он сидел среди своих хлопцев, вымытых и свежих после бани, в завитой плющом и виноградником летней столовой и внимательно прислушивался к разговору. — Неспроста заговорил он сегодня и про любовь к Родине, и про озеро Хасан, и про неравный бой с японцами на сопке Заозерной…» По мере того как текла беседа, странные чувства рождали в нем, Тужлове, слова военкома. Все, что пережил он и передумал за последний год на границе, отложилось в его душе смутным сгустком тревоги и боли. За родных и близких, за судьбу заставы, да и не только заставы… Не раз и не два вскидывался он среди ночи, и сон долго не приходил к нему. На охоте вдруг опускал ружье, не в силах выстрелить в снявшуюся из-под ног птицу.

Он чувствовал в себе какую-то смутную перемену, но никому не смог бы ее объяснить, даже самому себе. И вот теперь, после слов военкома, все, что тревожило и донимало его подспудно, обрело вдруг реальный и зловещий образ. Нет, лейтенант не произнес слова «война» даже мысленно, но сейчас, здесь, в этом «райском уголке», как называли они свою летнюю столовую, он впервые для себя поверил в ее неизбежность. И сразу память его выделила из последних приграничных событий те, которые казались прежде и нелепыми, и случайными, но теперь вдруг ставшие для него предвестниками надвигающейся беды: облет заставы немецким самолетом, артиллерийский залп по селу Стояновка и, наконец, эта странная эвакуация местного населения на том берегу…

После ужина, когда стемнело, здесь же, в столовой, смотрели кино. Фильм назывался «Если завтра война». С экрана, которым служила натянутая между стойками простыня, звучала бодрая суровая песня, и под ее аккомпанемент наши — крепкие, тренированные парни — шутя расправлялись с противником. Правда, сначала противник угрожающе надвинулся на наши позиции и его танки старательно утюжили наши окопы, но потом прозвучал сигнал контратаки и неприятель был опрокинут.

В разгар этого сражения в столовую протиснулся дежурный:

— Товарищ лейтенант, вас капитан Агарков к телефону…

— Что нового? — спросил комендант, едва Тужлов взял трубку.

— Обо всем новом в обстановке я вам доложил, товарищ капитан, — ответил начальник заставы, с трудом сдерживая в себе желание еще раз напомнить о своих опасениях.

— Знаю. С вашим донесением ознакомился. — Агарков говорил подчеркнуто сухо. — Вы продолжаете настаивать на своих выводах?

— Я ручаюсь за них.

— Однако признаков эвакуации не отмечено больше ни на одной из застав отряда. А такие мероприятия, как вы понимаете, проводятся в больших масштабах. — Агаркова, видно, начинала злить несговорчивость подчиненного.

— Бывают и исключения, — подлил масла в огонь Тужлов.

— Бывают, возможны, кто оспаривает. — Агарков, чувствовалось, был уже на пределе, и нотки раздражительности в его голосе прорывались все чаще и чаще. — Но чтобы бить тревогу на весь округ, надо иметь под рукой не просто предположения, а что-нибудь посущественней. Вам понятно?

— Не поздно ли будет, товарищ капитан? — В этом разговоре Тужлова беспокоила недосказанность: ни он сам, ни комендант еще ни разу не назвали надвигавшуюся опасность своим именем. — Наша нерешительность здесь, на границе, может дорого стоить!

— Не забывайтесь, лейтенант Тужлов! — Агарков уже не сдерживал себя. — Есть приказ! Мы не имеем права поддаваться на провокации врага, в какой бы форме они ни проявлялись! Неужели вам, как коммунисту, это непонятно?

— Мне все понятно, товарищ капитан. Но права думать у нас с вами пока еще никто не отнимал…

Досматривать фильм расхотелось. Тужлов в нерешительности стоял посреди двора, а в голове у него все еще вертелись обрывки разговора с комендантом. «Ну и пусть! — думал он. — Пусть делает выводы, наказывает — я не отступлюсь. У меня своя точка зрения, которую я честно и изложил. В конце концов я член партии и обязан говорить, нет, обязан кричать во весь голос, если моей стране угрожает смертельная опасность! Какие еще нужны доказательства? Эвакуацию на румынском берегу сам лично наблюдал… В девчонку, как в куропатку, вчера стреляли, когда в нашу сторону плыла…»

«Каков гусь! — никак не мог успокоиться Агарков, вышагивая взад-вперед по кабинету. — Всегда такой дисциплинированный, исполнительный командир, а тут на́ тебе — в такую оппозицию встал! Он один думает, а все остальные — перестраховщики». Агарков остановился у карты погранучастка. Все эти флажки, крестики, ниточки дорог, обозначения мостов и переправ предстали перед ним живой, хорошо знакомой картиной. Он до мельчайших подробностей знал свой участок и мог ориентироваться на нем с закрытыми глазами. «Да, здесь особенно не разгуляешься — болота, — поставив себя на место противника, рассуждал комендант. — Наступать можно только по дорогам, форсировать реку — исключительно по мостам. Переправишься в другом месте — увязнешь с техникой напрочь, да и ноги не скоро просушишь. А на пятой, тужловской, у нас разом два моста. Да каких моста!..»

Агарков снова взад-вперед заходил по кабинету. «А может, он и прав. Может, я и в самом деле за этими бумажками ни черта не вижу! — Он потянулся к телефонному аппарату, но тотчас отдернул руку: — Еще чего не хватало!» — вызвал дежурного и приказал:

— Седлать коней! Еду в отряд.

Ни комендант Агарков, державший путь в отряд для важного сообщения, ни Тужлов, начальник пятой заставы, терзавшийся предчувствиями беды, не знали, что уже ровным счетом ничего нельзя изменить, что не предотвратить эту беду даже здесь, в локальном масштабе, потому что уже не только на прутских берегах, но и на всем огромном протяжении наших границ, с крайнего севера до юга, лицом к лицу с пограничными гарнизонами встала огромная, готовая к войне фашистская армия, и что этому июньскому дню суждено стать последним мирным днем на нашей земле. И на долгие четыре года…

После сеанса Бойко разыскал Тужлова. Тот сидел в беседке и курил третью папиросу подряд. Военком молча подсел рядом.

У входа в столовую пограничники окружили киномеханика, ефрейтора из комендатуры, и наперебой просили «списать» слова песни из кинофильма.

— Да она мне уже во как надоела. — Ефрейтор провел ладонью по горлу. — Третью неделю кручу.

— Счастливчик ефрейтор! Каждый день кино смотрит, — заметил кто-то.

— Даже похудел, бедняга, — вставил Курочкин, станковый пулеметчик, по прозвищу Максимыч. — Может, поменяемся, а, ефрейтор? Ты мне свою бандуру, я тебе своего «максима». Или каши мало ел?

— Ладно, — сдался ефрейтор, — записывайте, продиктую.

— Ну, как тебе кино? — прервал наконец молчание Бойко.

— Так, — пожал плечами Тужлов, — песня хорошая.

— За что люблю тебя, Вася, — не умеешь ты притворяться. А ну выкладывай, что там у тебя с Агарковым?

— Да-а… — Бойко поскреб затылок, выслушав рассказ лейтенанта. — Горяч ты, Василий, да только вскачь не напашешься. Давай-ка мы с тобой еще раз поглядим на тот берег.

Они тылом обогнули заставу, по противотанковому рву пересекли шоссе и спустились к реке, в пятидесяти метрах правее деревянного моста. День был на исходе. Жара уже спала, и от реки тянуло приятной прохладой. Солнце скатилось за хребет позади Фельчина и, уже невидимое, отражалось в небе мягким розовым сиянием. Ломкий розовый свет катила река, розовыми были стволы прибрежных верб и белого тополя, розовым казался иссушенный жарким молдавским летом тростник.

— Красота-то какая! — сказал с восхищением военком и выпрямился над окопом. — Жаль, не художники мы с тобой, Вася. Правда, чувствовать красоту, говорят, тоже талант.

— Вы бы пригнулись, Иван Иванович, — посоветовал Тужлов.

— Пригибайся не пригибайся, а результат один: и твой и мой словесные портреты им уже давно знакомы, — махнул рукой военком, но на всякий случай опустился за бруствер.

Тужлов достал из футляра бинокль и передал его Бойко.

— Вот слушай, что там у них про тебя написано, — сказал военком, принимая бинокль. — Значит, так: начальник заставы, лейтенант, роста среднего, брюнет, двадцать восемь годков от роду, на внешность красив, да-да, не смейся, красив, но в меру, лично храбр, решителен. От себя бы добавил — горяч, гроза немецкой авиации и прочей белогвардейской сволочи! — Тут Бойко явно намекал на самовольный приказ лейтенанта обстрелять немецкий самолет и разоблачение Карамонкина на мосту.

— Это тоже от себя?

— Не перебивай старших! — сказал военком и продолжал уже медленней, наблюдая в бинокль румынский берег: — Родине предан… и готов отдать за нее жизнь… Вверенная ему застава, именуемая в народе «Береговая крепость», надежное и проверенное в боях подразделение. Всё. Точка.

Наступила неловкая пауза. Потом Тужлов тихо сказал:

— Такой словесный портрет заслужить еще надо.

— Вот и старайся. Ты же способный.

Мужчины, тем более военные, редко говорят друг другу комплименты. Военком не был исключением. Просто он, человек многоопытный, чувствовал, что после разговора с Агарковым лейтенант нуждается в поддержке. Но он недооценил друга. Тужлов был не из слабонервных, впадающих в транс от малейшей стычки с начальством. Он вырос в большой крестьянской семье, рано познал безотцовщину, нужду, тяжелый труд. Сызмальства помогал матери по дому, был подпаском. Когда в Поволжье началась коллективизация, одним из первых в селе вступил в колхоз, потом — в комсомол. Строил Сталинградский тракторный. Коренной волжанин, он от отца и деда перенял мужицкое упорство, лихую удаль, «разумение по справедливости». То, что Бойко посчитал причиной перемены в нем, лишь в малой мере соответствовало действительности. Причина крылась в другом. С той самой минуты, когда в сознание лейтенанта вошла неопровержимая по своей логике мысль о войне и он понял, что она неизбежна, он уже не мог оставаться таким, каким был до этого. Как и мир, нарисованный его воображением, уже не мог быть прежним. Как и тот берег, который так внимательно изучал сейчас военком, уже не мог быть просто сопредельной стороной — то была отныне вражеская земля.

Бинокль военкома выхватил из розовых сумерек неказистые безлюдные улочки румынского городка. Фельчин, казалось, вымер в этот тихий вечерний час. Только у румынской заставы да у примарии теплилась жизнь. Ниже, у самого берега, было многолюдней. То тут, то там в первой и второй линиях окопов вспыхивали светлячки сигарет, долетали через реку обрывки чужой речи, скрежет металла о землю.

— Э-э, как зарываются, шельмы, точно щуры, — проворчал Бойко, не отрывая бинокля от глаз. — Этот домишко плохонький, справа над обрывом, чей будет?

— Это гнездо Ласточки, на заставе так прозвали. Девушка там жила, Вероника…

— Та самая?

— Та самая… — Тужлов отвечал односложно. Картина вчерашней трагедии все еще стояла у него перед глазами.

А случилось вот что…

С ноля часов в наряд по охране деревянного моста заступили Шеин, Курочкин-Максимыч и Хомов. Первые два часа прошли спокойно. Румынский берег тонул в непроглядной глухой тьме: ни огонька, ни живого, человеческого звука. Только монотонный убаюкивающий шум реки. Было что-то зловещее и в этой глухой тишине, и в монотонном течении времени. Ребята в наряде подобрались далеко не молчальники, а тут за два часа даже словом не обмолвились, каждый думал о своем.

Ночной мир не кажется таким холодным и мрачным, если его населяют привычные звуки и образы. В смутных очертаниях румынского берега Курочкин попытался отыскать гнездо Ласточки и вызвать в памяти милый образ девушки.

Вероника жила с матерью в крохотной хате над обрывом. Наполовину врытое в землю, слепленное из глины, это жилище и впрямь напоминало ласточкино гнездо. Выгнав корову в стадо, Вероника обычно усаживалась у обрыва, подолгу смотрела на наш берег, тихонько напевала. Была она хороша собой — густые черные волны волос на высокой груди, легкая походка. Как-то Курочкин проходил берегом и помахал ей рукой. Вероника ответила. И с тех пор, как только замечала его, подавала знак — мол, узнала тебя. И так приятно становилось на душе у Курочкина, что он, по натуре человек суровый и сдержанный, вдруг делался кротким и нежным. В такие дни Семен Ворона, дружок Курочкина, остро чувствовавший перемену в нем, вздыхал и качал головой: «Ну як теля! Хоч бэры кнут та выгоняй в стадо».

Вот и теперь, вспомнив Веронику, взгрустнул Курочкин. Потянуло домой, в родное село над такой же небыстрой и неширокой рекой, к земле, к привычному крестьянскому труду.

— Кость, а Кость! — позвал он Шеина. — Хорошо дома?

Этот неожиданный вопрос Курочкина как бы сбросил с ребят оцепенение.

— Хорошо-о, — мечтательно протянул Шеин. — Лучше не бывает.

Костя недавно вернулся из отпуска, и его можно было понять. Там, на Волге, оставил он родных, друзей, любимую девушку.

Немного помолчали.

— Послушай, Аркашка, — обратился Курочкин к Хомову, — вот ты книжки читаешь. Скажи, бывает такая любовь, чтобы сразу и на всю жизнь?

— Бывает, — улыбнулся Хомов. — Вон у Шеина. Увидел свою Тамару и… как ты там говоришь — тронут, сдвинут, опрокинут?

— Нет, — запротестовал Курочкин. — Они еще со школы знакомы. Верно, Костя? А вот чтоб с первого взгляда. Бывает?

— Бывает, — уже серьезно ответил Хомов. — У лейтенанта Шмидта была такая любовь…

— Расскажи!

— А весь рассказ в двух словах: встретил он однажды в поезде женщину и сразу влюбился. Больше они не виделись, но он любил ее всю жизнь. Какие он ей письма писал!

— Хм, письма! — Курочкин скептически усмехнулся. — Вон у нас Ворона по двенадцать штук в день отсылает. Что ж, он всех любит?

— Нет, Максимыч, те письма не такие…

— Что они не поженились? — недоумевал Курочкин. Хомов промолчал.

— Или она против была, та женщина? — нетерпеливо спросил Курочкин.

— Лейтенанта Шмидта казнили в 1906 году. За участие в революционном восстании на флоте…

Коротка летняя ночь. Небо над Фельчином как-то незаметно высветлилось. Обозначилась вышка румынской заставы. Проклюнулись белые пятна мазанок. Скоро прокричат первые петухи. Потом, когда невидимая еще заря обозначит весь поселок и над рекой заклубится туман, вспыхнет тихий огонек над обрывом. Вероника выгонит корову в стадо и сядет у покосившегося паркана[8], чтобы встретить рассвет, встающий с нашего берега… Но что это? Курочкин даже протер глаза. Не привиделось ли? Гнездо Ласточки светилось в ночи крохотным, слабым светом. Вспыхнули еще огоньки — справа, слева, вверху. А через короткое время уже весь Фельчин пугливо моргал огоньками в ночи.

— Что это они в такую  р а н ь? — с тревогой прошептал Курочкин и оглянулся на Шеина.

Шеин и Хомов молча наблюдали за происходящим. Внезапное ночное пробуждение городка было странным и подозрительным. А шум с того берега все нарастал: громко блеяли овцы, жалобно мычали коровы, кричала потревоженная птица. Вскоре к этим звукам примешался гомон людской толпы, детский плач, скрип телег. Когда чуть рассвело, трое пограничников увидели, что весь Фельчин вдруг снялся с насиженного места и тронулся куда-то в путь. С улочек и тупичков к пыльному Фельчинскому шляху, точно ручейки в реке, стягивались крестьянские телеги и повозки, груженные всяким домашним скарбом. Гнали скотину. Солдаты и жандармы где окриком, а где и прикладом поторапливали это странное шествие.

Шеин заметил в бинокль плотное оцепление вокруг поселка, усиленные наряды граничар вдоль берега, группу немецких офицеров у помещения сигуранцы. Опять что-то затевают! Какая-то тревога охватила Костю. Вспомнился почему-то поезд, уносящий его от родных мест, старик-попутчик и его вопрос без обиняков: «Скажи, пограничник, война будет?..» Он ответил тогда: «Если враг посмеет напасть, получит свое». Ответил просто, не задумываясь, как все, как думал сам, в чем был глубоко убежден. Почему же теперь так тревожно на душе? Отчего эти вот парни, его друзья, Максимыч и Аркадий, смелые крепкие ребята, которым и сам черт не страшен, сейчас вдруг притихли и замкнулись в себе?

На Курочкине лица не было. Его взгляд метался от хаты над обрывом, где еще теплился огонек, к пыльному шляху, поглотившему последние повозки.

— Что же это такое, Костя? Что они делают? — Курочкин повернул к Шеину растерянное лицо.

— Похоже — срочная эвакуация.

— Зачем?

— Зачем? — Шеин помолчал, будто тщательно взвешивал слова, которые намеревался произнести. — Для нас, военных людей, это может означать одно из двух: или маневры, или…

Он не успел договорить. По пустынному шляху прямиком к берегу быстро шла, почти бежала девушка. Даже издалека в ее стремительной походке угадывалась какая-то отчаянная решимость. Это была Вероника. Появление девушки было столь неожиданным, что ни жандармы, шнырявшие по улочкам городка, ни солдаты из оцепления даже не пытались остановить ее. Может, в этом и не было смысла: шлях, обрываясь к реке, упирался в черно-белый полосатый шлагбаум, где располагался усиленный румынский наряд.

Вероника миновала уже почти весь спуск, и от шлагбаума ее отделяли каких-нибудь пятнадцать — двадцать метров. С этого места, справа и слева от шляха, берег круто обрывался и лишь у самой воды вновь образовывал узкую, как тропа, полосу. Капрал и солдаты у шлагбаума весело переговаривались, что-то громко выкрикивали, должно быть, в адрес девушки. Сцена эта привлекла внимание и солдат из оцепления, и жандармов, и даже офицеров у помещения сигуранцы. Но если на румынском берегу она вызвала лишь праздное любопытство, то для троих пограничников судьба девушки была далеко не безразлична. Что творилось в душе у Курочкина? Он выхватил у Шеина бинокль и буквально ловил каждое движение на том берегу.

И вот в тот момент, когда румынский капрал уже сделал шаг навстречу, Вероника неожиданно для всех, и в первую очередь для тех, у шлагбаума, бросилась влево, под откос, к реке. Какое-то время длилось замешательство, прежде чем ошарашенные граничары пришли в себя и открыли по беглянке беспорядочную пальбу. Пули, рикошетируя, с пронзительным воем уносились в небо, впивались в высушенный солнцем обрыв, вспыхивали у ног девушки легкими струйками пыли.

Курочкин первым из троих сбросил с себя оцепенение. Он рванулся к своему «максиму», поднял прицельную планку, взвел затвор и стал прицеливаться. Глаз привычно отыскал цель, только вот мушка предательски ускользала из прорези прицела вниз — по-сумасшедшему колотилось сердце. Но вот, кажется, все нормально — капрал и вся группа у шлагбаума в прорези прицела. Пальцы легли на гашетку. И вдруг кто-то сбил прицел. Это Хомов в два прыжка пересек окоп и в последний момент рванул пулемет на себя.

— Ты что, спятил?

— Пусти! Пусти, Аркадий, не могу! — На Курочкина жалко было смотреть.

— Думаешь, я могу? А приказ?..

События скоротечны. Весь этот эпизод с Курочкиным и Хомовым занял какие-нибудь две-три секунды. Вероника тем временем достигла узкой полоски берега под обрывом, и у наших ребят мелькнула надежда. Если бы ей удалось подольше продержаться под водой и вынырнуть где-нибудь в районе фарватера, тут уж пулемет Курочкина прикрыл бы ее надежно. Эта надежда, а может просто отчаяние, толкала вперед и Веронику. Но почти у самой воды пуля все же настигла ее. Девушка вдруг покачнулась и медленно, очень медленно, как в кино при рапид-съемке, вялым нырком ушла под воду, Курочкин закрыл лицо руками и безвольно сполз на дно окопа.

— К пулемету! — Приказ Шеина заставил его повиноваться. Еще был какой-то шанс, и Шеин не хотел его упускать.

Стрельба вдруг разом оборвалась, и наступила странная после всего случившегося тишина. И в этот момент солнце, выглянувшее из-за Стояновского кряжа, излило на прибрежную долину свои огненные лучи. Пробудившийся, обновленный мир был, как всегда, прекрасен — искрящаяся, точно в блестках, гладь реки, яркая зелень прибрежного разнотравья, небо, бездонное и всегда волнующее. И в такое солнечное утро была загублена молодая жизнь. Безвинно, походя, равнодушно. Солдаты, которые только что в слепом живом азарте палили из своих винтовок, теперь со страхом взирали на пустынную поверхность реки.

И все-таки девушка не погибла. Израненная и обессиленная, всплыла она неожиданно для всех совсем рядом с румынским берегом. Румыны тут же засуетились, столкнули в воду рыбацкую лодку-плоскодонку и стали спешно грести к тому месту. Вероника едва держалась на воде. Течение несло ее навстречу лодке…

Совпадения чаще всего бывают случайными, хотя задним числом они нам могут казаться чуть ли не фатальными. Читатель, наверное, уже обратил внимание на то обстоятельство, что фильм «Если завтра война» военком Бойко привез на заставу 21 июня 1941 года. Должен со всей ответственностью заявить, что это не досужая фантазия автора. Все именно так и было.

Вот и сейчас, оставив Костю Шеина на пороге заставы в тот момент, когда тишину разорвала автоматная очередь, я вынужден прервать свой рассказ и перенестись из той, теперь уже далекой тревожной ночи сорок первого года вновь в наше время. Поскольку именно в этот час — а было около трех — на заставе властно прозвучал сигнал тревоги. Вначале я даже не сразу понял, что, собственно, происходит — так занят был своей работой, а когда оторвался наконец от записей и вышел в коридор, тревожная группа в полном составе, при оружии и с собакой, была уже готова к выходу на границу. Михальков-младший, лично возглавивший ее (чувствовалось, этого он бы сейчас не передоверил никому), после недолгих колебаний благосклонно разрешил мне участвовать в поиске.

Мы бежали по неровному, кочковатому полю, срезая угол пашни, кажущейся в непроглядной тьме ночи бесконечно огромной. А до этого нас мчал по шоссе заставский вездеход, опасно накреняясь на поворотах и отчаянно визжа тормозами. «Система» сработала на первом участке левого фланга — это почти стык с соседней заставой. Там вплотную к контрольно-следовой полосе подступало кукурузное поле, вспоминал я на ходу инструктаж Михалькова перед выходом. Нарушителю, если он идет от границы, это как раз то, что надо. Он может скрытно и быстро продвинуться к шоссе, а там уж выбирай: то ли прямиком через кряж, то ли на попутке до Кагула, а можно и к железной дороге. Словом, вариантов немало.

«Граница есть граница, — думал я, стараясь не отставать от остальных и чувствуя, как нервный озноб пробегает по всему телу. — Что там ни говори, но и в мирные дни здесь как на передовой: кто знает, что ждет этих ребят через минуту-другую — длительное преследование или вражеская пуля в упор из засады…»

Звучит команда Михалькова, и мы останавливаемся. Вот и первый участок. Правда, впереди по-прежнему ничего нельзя разглядеть. Лейтенант рассредоточивает людей, на рожон не лезет, сам держится чуть впереди других. Михальковский характер дает о себе знать. Отец тоже был горячим и смелым. Приближаемся осторожно. Собака рвет поводок, и сержант-инструктор с трудом сдерживает ее. Тишина. Только ветер разгуливает по кукурузным метелкам, и кажется, что кто-то разговаривает шепотом. Луч следового фонаря неожиданно выхватывает из потемок густые ряды проволочного забора и в нем — несколько рваных сквозных отверстий.

— Кабаны! — говорит Михальков, и в его голосе я улавливаю нотки разочарования.

Признаться, я тоже ждал другого. Чего-нибудь посерьезней. Мы внимательно осматриваем контрольно-следовую полосу, «систему» и прилегающую по обе стороны забора местность. Дикие кабаны прошли от плавней, где обычно они спят весь день, в сторону кукурузного поля, должно быть на кормежку. «Систему» они прошли с ходу, не останавливаясь, не получив при этом даже царапины, только шерсть кое-где осталась. А ведь «система» — это несколько десятков нитей стальной колючей проволоки! «Вот силища!» — думаю. На остальных это не производит впечатления. Лейтенант еще раз осматривает местность, следы и теперь уже окончательно подтверждает:

— Кабаны. Четверо. — И тут он дает волю своему негодованию: — Опять на кукурузу пошли! Ну, погоди у меня, Николай Трофимович!..

На обратном пути в машине он мне рассказывает:

— Это кукурузное поле директор совхоза специально оставил неубранным. Кабанов приваживает. А потом районное начальство на охоту зовет. Им развлечение, а нам каждую ночь покоя нет, по два-три раза тревожная группа по флангу челночит. Ну, ничего, мы с ним потолкуем сегодня по душам…

Утром я становлюсь невольным свидетелем разговора Михалькова с директором совхоза. Тот, не дожидаясь огласки случившегося, сам явился на заставу. Из окна ленинской комнаты, временно отданной мне под рабочий кабинет, я видел, как часовой открыл заставские ворота и во двор стремительно въехал запыленный газик. Директор совхоза (а что это — он, сомнений не вызывало) с виду был моложавый, энергичный, хотя и несколько грузноватый человек. На его живом открытом лице выделялись густые черные брови и усы на манер казацких, а в широкой поступи чувствовалась властность и твердая решимость. И мне подумалось, что лейтенанту будет с ним нелегко «выяснять отношения».

Стенка между канцелярией и моим «кабинетом» была чисто символической, и мне было слышно каждое слово. Сначала я, по соображениям деликатности, хотел покинуть свое убежище, но неожиданно раздумал: уж больно любопытно было, как поведет себя молодой Михальков. Между тем мои собеседники перешли от обмена любезностями к обмену «легкими ударами».

— При всем к вам уважении, Николай Трофимович, я вынужден принять решительные меры! — первым нанес «удар» лейтенант.

— Это какие такие меры? — с усмешкой парировал директор.

— Сожгу кукурузный клин!

— Хе-хе… Народное добро?

— Если бы народное! — Лейтенант продолжал теснить «противника». — Я-то знаю, для чего этот кукурузный клин оставлен.

— Для чего? — неубедительно защищался директор.

— Для кабаньей охоты, когда районное начальство пожалует. Ведь так?

Мне показалось, что защита директора была окончательно деморализована. Но я ошибся, директор и не собирался капитулировать. Он предпринял энергичный обходный маневр, чтобы несколько охладить пыл молодого, но неопытного соперника:

— Да ты не горячись, Анатолий Васильевич! Добро! Уберу я ту злосчастную кукурузу. Уберу. Но ты тоже должен понимать ситуацию. К тому же мы с начальником заставы согласовывали…

В канцелярии наступила долгая пауза, сопровождающаяся, должно быть, дуэлью взглядов. После чего директор продолжил, но уже не столь решительно:

— …А насчет начальства… тут, уважаемый Анатолий Васильевич, надо иметь, я бы сказал, стратегический кругозор.

— А я его имею, — с достоинством ответил лейтенант. — Моя стратегия, уважаемый Николай Трофимович, четкая — охрана государственной границы!

И лейтенант поднялся (я это слышал по звуку энергично отодвинутого стула), давая тем самым понять, что разговор окончен.

Через полчаса часовой на вышке доложил, что бригада совхозных рабочих начала уборку кукурузного поля…

Войны не бывает без первого выстрела. Кто знает, где он прозвучал в то воскресное утро раньше — на Буге, на Двине или на Пруте? Оставим разобраться в этом историкам…

Июньская ночь быстро укрывает землю. Кажется, сумерки еще только на подходе, а оглянулся — ни напарника не видно, ни дозорной тропы: темень — хоть глаз коли.

Макаров и Теленков идут молча. Неторопливым шагом отмеряют они свой участок, вверенный им под охрану и оборону. Начинается участок от деревянной вышки и петляет вдоль берега реки, выписывая замысловатые кренделя; километра полтора-два набегает.

Медленно тянется время, путается в плавнях, в камышах, где каждую минуту подстерегает неожиданность. Макарову не терпится переброситься хоть словом, но Теленков парень не из разговорчивых, звука из него не вытянешь — поговори с таким. Смутная, неясная тревога позвала Макарова в ночной наряд на границу. Со вчерашнего дня, после случая с Вероникой, крепко засела она в нем и неотступно преследовала с тех пор. Вечером, после кино, спустился он к реке кое-что простирнуть: у повара на заставе дел всегда по горло. И странным показался ему тот берег. Обычно светится огоньками Фельчин, населяют его привычные звуки: засмеется кто-то, где-то заплачет ребенок, лениво забрешет собака, кто-то, навеселе выйдя от шинкаря, песню распевает. А тут будто вымер весь городок, не хаты — груды котельца разбросаны по пригорку. Жуткая картина. Вернулся Макаров на заставу, пошел к начальнику проситься в наряд. Сидеть да ждать, что будет, — не тот у него характер. Чем ушибся, тем и лечись, учил отец.

— А кто заставу будет кормить? — спросил Тужлов.

— Не беспокойтесь, товарищ лейтенант, на пару с Вороной управимся.

— Ладно, ефрейтор, собирайся. Пойдешь с Теленковым на левый фланг, часовым границы. Возьми мой ППШ, оно сподручней будет…

За полночь тяжелеет воздух. Тянет прохладой от реки, выстывают плавни, сырость одолевает теплое дыхание земли, укрывает ее студеной росой. Глохнет все в этот час, ватными делаются звуки, не слышно даже собственных шагов.

В одном месте тропа сбегает к самой воде. В неясных очертаниях берегов Прут кажется широким и могучим. Постояли, прислушались. Всплески, точно хлопушки, дырявили реку — вовсю играла рыба. На обратном пути снова постояли здесь: Макарову вдруг почудился чей-то говор.

— Слышал что-нибудь? — спросил он у Теленкова.

— Уключина вроде как звякнула, — неуверенно ответил тот.

— Подождем.

Залегли в камышах. Ветерок гулял в сухих стеблях, рождая неприятные, подозрительные звуки. Неподалеку монотонно поскрипывало старое дерево.

Через какое-то время разговор на той стороне повторился: слышали уже оба. Как-то незаметно просветлело небо. Сумрак расступился и открыл очертания румынского берега. Теперь уже отчетливо слышались какая-то возня, плеск воды, чужая речь.

«Что это они удумали, мамалыжники?» Макаров на всякий случай ощупал свой ППШ, достал из подсумка гранаты.

Лодки они увидели уже на середине реки. Тяжело груженные резиновые понтоны, сносимые течением, медленно приближались к тому месту, где они залегли. Макаров обернулся к Теленкову:

— Быстро на заставу, предупреди!

Теленков отрицательно покачал головой и не двинулся с места.

«Железный человек Петро, его сейчас трактором отсюда не сдвинешь. Ладно уж, начнется бой — услышат сами», — решил про себя Макаров и спросил у напарника:

— Гранаты приготовил?

— Угу, — спокойно отозвался тот, как будто речь шла о чем-то обыденном.

— Бросать только по моему сигналу!

Первая лодка была уже в двадцати — тридцати метрах от берега. Ее неуклюжие формы четко рисовались на фоне отраженного в воде серенького неба.

Макаров не испытывал страха. Может, в ожидании всего этого он уже мысленно переборол его, и теперь рука только плотнее сжала ребристую рубашку гранаты. «Слабовата гранатка. Сюда бы противотанковую или хотя бы «мортиру» — все-таки шуму больше…»

Пора. Макаров поднимает ППШ, и длинная хлесткая очередь разрывает предутреннюю тишину. Одна за другой в самую гущу лодок, в галдящую человеческую массу летят гранаты. Их разрывы сливаются с криком тонущих и раненых. Изрешеченные осколками, первые два понтона идут ко дну, оставляя на поверхности реки беспомощно барахтающихся людей. Остальные два отворачивают в сторону, и из них открывают ответный огонь. Довольно прицельно бьет ручной пулемет. Пули с чавканьем впиваются в мокрый глинистый берег над самыми головами Макарова и Теленкова. Видно, засекли их расположение. По всем законам тактики надо бы сменить позицию, но уйти отсюда нельзя: все, кто уцелел из первых двух лодок, в надежде спастись барахтаются к берегу. Теперь их может остановить только пуля. Четко стреляет рядом Теленков: секунда — выстрел, секунда — еще один. «Надежный Петро человек, с таким сам черт не страшен». Вдруг острая боль обожгла Макарову левое плечо, что-то горячее заструилось по спине. «Навылет дырка», — приходя в себя после минутного шока, подумал Макаров. Левая рука безжизненно обмякла, как бы занемела.

— Макарыч, что с тобой? — с тревогой крикнул Теленков.

— Ничего, сейчас… — Макаров с большим трудом поднял ППШ.

Резкие толчки стреляющего автомата приносили нестерпимую боль. Временами казалось, он терял сознание. «Почему же нет помощи с заставы? Неужели не услышали?»

На минуту стрельба стихает: граната Теленкова опрокинула лодку с пулеметом. И в этой паузе Макаров и Теленков вдруг четко уловили перестрелку в районе заставы. Значит, там тоже шел бой, и застава сама нуждалась в помощи.

Снова заработал пулемет, теперь уже с фланга. Видно, четвертая лодка все-таки достигла берега, подумал Макаров, и врагу удалось высадиться ниже по течению. Били неприцельно, наобум, больше для собственного успокоения. Небо уже совсем посерело: вот-вот должен был наступить рассвет. В воде у берега все стихло, угомонилось: кто и остался жив — затаился где-то под корягой и носу теперь не сунет. Но только вряд ли их много наберется: не такие уж они плохие с Теленковым стрелки. Плечо у Макарова продолжало кровоточить. Кровью набухла гимнастерка, побурел бок плаща.

— Вот черт, хлещет, как из поросенка! — выругался он, пытаясь проморгать поплывшие перед глазами фиолетовые круги.

Гранат больше не было, боезапас быстро таял.

— Будем отходить к заставе, — сказал Макаров. — Там бой.

Но подняться он уже не смог. Силы покинули его.

Есть у пограничников святой закон: если на заставу совершено нападение и она ведет бой, немедленно спеши ей на помощь, как бы ни складывалась у тебя обстановка.

Лопухов, Денисов и Вихрев несли службу на левом фланге, у самого стыка, когда один за другим прозвучали два взрыва и началась перестрелка. И почти сразу вслед за этим в небо взвились четыре красные ракеты.

— Нападение на заставу! — крикнул Лопухов. — За мной!

Знакомая и в темноте каждой своей кочкой, тропа поначалу петляла по камышам, по перелеску, пока наконец не вырвалась на простор. Быстрый ходок, Денисов вскоре оказался впереди. За железнодорожной насыпью тропа раздваивалась: одна продолжала петлять берегом реки, другая шла прямиком на заставу. Почти у самой этой развилки Денисов вдруг с полного хода плюхнулся на землю — пуля, едва не сбив фуражку, пронеслась над его головой. Слева у берега, метрах в ста пятидесяти, кто-то вел бой. Безостановочно, захлебываясь, работал ручной пулемет. В ответ звучали редкие выстрелы. Кто-то отбивался из последних сил.

— Там Макарыч с Теленковым, — сказал Вихрев. — Надо выручать.

По команде Лопухова рассредоточились. Короткими перебежками приблизились к месту боя. Теперь пулемет бил уже совсем рядом. Слышалась даже чужая речь. Они зашли с тыла, положение их было исключительно выгодным. Правда, трудность заключалась в том, что можно было запросто угодить под «свою» же пулю, равно как и Теленков с Макаровым тоже рисковали оказаться под огнем своих. Но фланги противника были прикрыты — слева река, справа болотце, — так что выбирать особенно не приходилось. Лопухов вынул из чехла армейский нож. Денисов и Вихрев проделали то же самое, Теперь надо было ползком вплотную сблизиться с пулеметным расчетом и бесшумно уничтожить его. После этого, уже не таясь, открыть огонь по флангам.

Горячему по натуре Вихреву этот план был явно по душе. Он полз, ловко извиваясь в высокой траве, затихал, когда в перестрелке наступала пауза, и снова полз. Вот уже видны в рассветной мгле спины румынских солдат, их ядовито-зеленые френчи, немецкого образца шапки с двумя пуговицами на околыше, разбросанные по сторонам тяжелые армейские ботинки. Подошвы у них — сплошь в круглых пупырышках, как в присосках. Это последнее, что врезалось в его память. Лопухов взмахнул рукой, и он, неслышно приподнявшись над землей, бросился на второго номера. Враг дернулся всем телом, и у Вихрева все поплыло перед глазами.

Очнулся он от того, что Денисов хлестал его по щекам и что-то выговаривал. Рядом в руках Лопухова беззвучно, словно контуженный, дергался немецкий пулемет. Потом, когда Денисов уже бинтовал Макарову плечо, к нему вернулись звуки и ощущение происходящего.

— …Неужели война? — спрашивал у кого-то Лопухов и сам же отвечал: — Да нет, не может быть! Кишка тонка!

— Потерпи, Макарыч, больней не будет, — говорил Денисов. Бинт на плече Макарова быстро набухал кровью, и Вихрев отвернулся.

Шквал огня обрушился на заставу. Казалось, небо вдруг разверзлось среди ночи и осыпалось на землю огненным дождем. Все пространство от деревянного моста, включая двор и все три опорных пункта, кипело от разрывов мин, ружейно-пулеметного огня. В сонное тело земли впивались металл и смерть.

Война!

Тужлов готовил себя к этой мысли, к ее возможности, и то, что происходило сейчас, не могло его обмануть, тем не менее все в нем протестовало против случившегося, сознание с лихорадочной настойчивостью цеплялось за малейшую надежду, за тот обман, пусть даже иллюзорный, который все еще грезится человеку, пока он не свыкся с неизбежностью.

Добежать от командирского флигеля до заставы — секундное дело. Но это ничтожное пространство земли, истерзанное взрывами и прошитое пулями, значило теперь для него очень многое. Это был тот барьер, который отсекал от него все, что связывало его с прежней мирной жизнью. Он уже знал, что там, по другую сторону, будет тяжело, будут смерть, горе, слезы матерей, вдов и сирот, но на порог заставы ступил твердый и решительный человек, в одно мгновение познавший и трагедию случившегося, и ответственность за будущее.

Навстречу ему спешил дежурный Кайгородов.

— Товарищ старший лейтенант, нападение на заставу! Застава поднята «В ружье!».

— Ясно. Приказываю занять опорные пункты по боевому расчету! Дайте сигнал нарядам на границу — «Нападение на заставу!».

В канцелярии лейтенант Дутов нервно крутил ручку телефонного аппарата.

— На проводе комендатура! — доложил он начальнику заставы.

Тужлов взял трубку и услышал далекий, едва доносившийся до него голос капитана Агаркова. Здание заставы сотрясалось от близких разрывов, в окнах дребезжали осколки разбитого стекла. Воздух беспрепятственно врывался в канцелярию, принося с собой сладко-приторный запах тола. В трубке хрипело, клокотало, и из всего разговора с комендантом участка старший лейтенант понял всего три слова: «Держись… Константинов… помощь…» На этом связь оборвалась.

Огонь по заставе не ослабевал. Двор простреливался вдоль и поперек. Снаряды проносились над самой головой и глухо лопались в плавнях за заставой. Мины ложились кучно и довольно прицельно. Надсадный их вой стоном стоял в ушах, помимо воли гнул к земле. Беспомощно метались по двору лошади. Видно, снаряд или мина разрушили конюшню, и они оказались на свободе. Бессловесные скорбные тени натыкались на ограду и вновь неслись под выстрелы и разрывы навстречу своей гибели. Чем можно было помочь им сейчас? Коновод Курбатов рванулся было на выручку, но окрик Тужлова вернул его назад. Начальник заставы и Дутов залегли за выступом полуразрушенной кирпичной стены у самого здания заставы и силились хотя бы в общих чертах разобраться в обстановке. Люди военные, они не задавали друг другу лишних вопросов.

Командир отделения Михальков доложил, что ход сообщения разрушен и путь к дзоту-1 и окопу у деревянного моста отрезан. Ответных выстрелов в той стороне не было слышно. Судя по всему, противнику удалось сбить наше охранение на мосту и вклиниться на территорию заставы в районе дзота «Северный», который значился в системе обороны под номером один. Значит, в этом месте он и пытается развить успех. Сейчас только темнота и нерешительность сдерживали его. Сам собой напрашивался ответный ход: быстрая, решительная контратака и захват дзота «Северный» с последующей стабилизацией обороны всеми опорными пунктами заставы. Потом можно будет подумать и о захвате моста. А то, что в конечном итоге мост станет решающим объектом в предстоящих боях, не вызывало теперь ни малейших сомнений, поскольку, судя по всему, противник имел более серьезные намерения, чем захват или уничтожение заставы. Это подтверждала и перестрелка на флангах, которую Тужлов уже безошибочно выделял из общего шума боя.

— Будем атаковать, — сказал начальник заставы. — Гриша, Григорий Яковлевич, возьми станковый пулемет и немедленно выдвигайся в дзот-2. Огнем третьего и четвертого отделений поддержишь нас с фланга. Старшина до возвращения Бузыцкова с границы будет командовать дзотом-3. Его задача — обеспечить заставу боеприпасами, не допустить обхода нас с фланга и тыла. С отделениями Михалькова и Шеина попытаюсь отбить «Северный».

— Есть! — Дутов с группой пограничников неслышно исчез в траншее.

В небо взвились четыре красные ракеты. Это Кайгородов продублировал сигнал «Нападение на заставу!».

Надо было подумать о связи, боеприпасах, секретной документации, воде, пище, о раненых, которых еще нет, но которые непременно появятся, о том, чтобы перевести из флигеля в укрытие Тоню с Толиком и Барбарой, если с ними до этой минуты ничего не случилось, но… уже не было времени всем этим заниматься. И Тужлов приказал приготовиться к атаке.

Сумерки быстро редели, будто в чернильно-густую темень вдруг подмешали воды и она, растворяясь, линяла прямо на глазах.

Перестрелка стихала. Противник перенес огонь на фланги и в тыл. Видимо, он тоже опомнился и понял, что время можно упустить, — готовил атаку. Надо было спешить. Быстрым броском пограничники пересекли двор, густо изрытый оспинами разрывов, — израненный кусок земли. Перед ними вырос деревянный забор, странным образом уцелевший под шквалом огня. Рядом с начальником заставы с винтовками наперевес бежали рослый Шеин, всегда подтянутый порывистый Михальков, серьезные, сразу как-то возмужавшие Курочкин и Курбатов, Чекменев, Тихий… Дальше лица терялись в предрассветном сумраке, но старший лейтенант безошибочно угадывал их по едва уловимым признакам, потому что хорошо знал каждого из них и на каждого, не раздумывая, мог положиться в трудную минуту. И вот она, эта минута, настала. Ударом ноги Тужлов сорвал с петель покосившиеся ворота. Они с треском рухнули, и пограничники оказались лицом к лицу с атакующей цепью врага.

Окоп, в котором располагался пограничный наряд по охране деревянного моста, перерезал дорожную насыпь в двух-трех метрах от бревенчатого настила. Это было добротное, обшитое тесом сооружение. Крытый ход сообщения связывал его с дзотом «Северный». Ни объехать, ни обойти окоп было невозможно. Уже своим положением он как бы подчеркивал важность этого направления для заставы.

В эту ночь здесь несли службу Хомов, Старков и Исаев. Старшим был Аркадий Хомов. Этот наряд начальник заставы инструктировал лично. Дело в том, что накануне эвакуации гражданского населения из Фельчина противник скрытно, под покровом ночи, разминировал свою половину моста. В свое время Тужлов донес об этом в комендатуру и теперь предостерегал пограничников от всякого рода неожиданностей.

Первая половина ночи прошла спокойно. Настораживала лишь непривычная тишина и темень в городке. В 24.00 сменился румынский наряд на той стороне моста, и снова все стихло, погрузилось в ночное забытье.

— Аркадий, а Аркадий! — шепотом позвал Исаев. — Помнишь, ты рассказывал, как Метелица в разведку ходил?

— Помню.

— Ночь, наверно, точно такая была.

— Какая — такая?

— Глухая. Под носом проскользнуть можно — не заметишь. Но и влипнуть недолго.

«А что, он прав. Ночь нынче шальная, — подумал Хомов. — Надо бы кому-нибудь выдвинуться к берегу. Оттуда, снизу, и больше увидишь, и больше услышишь…»

Исаев внимательно, шаг за шагом, обследовал берег правее дорожной насыпи. Река чутко ловила звуки и, отфильтровав их, выталкивала в темноту. Раза два с той стороны до слуха Исаева долетело чужое, незнакомое слово: видимо, спрашивали пароль. У самого моста он затаился. Вода глухо ударяла в сваи, чуть вскидывалась у румынского берега, где течение было порезвей, и неслышно, мягко обтекала могучие лесины здесь, у пологого ленивого плеса. Пахло застоявшейся сыростью, заплесневелым деревом и еще бог знает чем, пряным и резким, как у моря. Где-то далеко в роще чуть слышно защелкал соловей, и Исаеву вдруг вспомнился мотив песни из недавнего кинофильма — днем он пробовал его сыграть на трехрядке. «Надо вернуть старшему лейтенанту гармонь. А то взял и держу как собственность», — подумал он и стал подниматься на насыпь.

Задержись Исаев еще на минуту-две в своей засаде, и он бы наверняка заметил, как шестеро полураздетых румынских солдат с узелками одежды и оружием в руках покинули свое укрытие за сваями моста и бесшумно проскользнули к нашему берегу. Но Исаеву пора было возвращаться: Хомов и Старков уже ждали его там, в окопе.

Бой начался неожиданно. Не успели на левом фланге отстучать автоматная очередь и громыхнуть два гранатных разрыва, как с того берега по заставе открыли ураганный огонь. Огненный вал лег у самого берега и медленно покатился вглубь, перешагнув окоп у моста и дзот-1. И тотчас на мосту в поредевшей тьме замельтешили фигурки атакующих.

— Огонь! — скомандовал Хомов и припал к пулемету.

Справа и слева дружно защелкали выстрелы: это Старков и Исаев поддержали его из винтовок.

Первый вал атаки захлебнулся, едва докатившись до середины моста, но сзади уже надвигался второй, третий…

Одна за другой вырастали перед Хомовым цели. Прямой кинжальный огонь гнул их к земле, швырял в стороны, рвал на части. Сама человеческая плоть протестовала против этого насилия, животный страх гнал их прочь, но страх еще более великий снова толкал вперед, под этот роковой, губительный огонь.

По характеру своему Хомов был человеком добрым, скорее даже мягким. Он смотрел на мир глазами полюбившихся ему героев книг и старался во всем следовать им в жизни, свято чтя законы чести, достоинства, благородства. Он был убежден, что человек по природе добр и предназначение его в жизни — творить добро, счастье, а не убивать себе подобных. Но в эти минуты он не ведал сомнений. Враг пришел на его землю, чтобы нести зло, и он, Хомов, волею обстоятельств оказавшись с ним лицом к лицу, не мог допустить этого.

Тем временем переправившиеся на наш берег вражеские лазутчики вышли в тыл наряда Хомова и залегли за краем насыпи в ожидании благоприятного момента.

Враг усилил огонь по заставе и бросился в новую отчаянную атаку на мост. Ценой больших потерь ему удалось прорваться почти вплотную к окопу, который защищали трое пограничников. Те шестеро, которые затаились за насыпью, видимо, решили, что их час пробил. Чтобы не испытывать судьбу, один из них швырнул в окоп гранату. Лишь после этого лазутчики бросились на насыпь. К счастью, граната перелетела окоп и скатилась с бруствера. Ее взрыв заставил Старкова обернуться, но было уже поздно. Завязалась рукопашная схватка. До последнего момента ничего не подозревавший Хомов продолжал вести огонь по атакующему противнику. Удар по голове отбросил его от пулемета. Израненные Старков и Исаев, отбиваясь от наседавшего врага, отходили по ходу сообщения к заставе. Они слышали, как в самом начале стычки захлебнулся, умолк пулемет, и мысль о гибели Аркадия болью отозвалась в их сердцах.

Отзвуки боя долетели до Чернова в самый неподходящий момент. В немецкой каске, в полный рост стоял он на берегу и сигналил фонариком. В другой его руке была зажата граната. А с румынской стороны на этот огонек осторожно выруливала саперная лодка. Несколькими минутами раньше Чернову вместе с Костиным и Алешиным удалось захватить вражеского лазутчика с той стороны, и вот теперь они готовили ловушку остальным.

До прихода проверки все было спокойно. Их «секрет» нес службу на правом фланге в районе «редкого кустарника», в том месте, где река, закругляясь излучиной, вплотную подступала к шоссе. Опытный, хитрющий Тимушев, командир 3-го отделения, появился вместе с Овсянниковым, как всегда, внезапно, точно вырос из-под земли. Но Чернов тоже не лыком шит: пропустил проверку почти над собой и — в спину: «Пропуск!»

— Так заика может получаться, — сказал Тимушев. Сержант был по национальности коми и, когда волновался или торопился, говорил с сильным акцентом.

— Не робей, воробей, — пробурчал себе под нос довольный Чернов.

«Секрет» правого фланга собрал в эту ночь очень непохожих людей: молчаливый, почти угрюмый, Чернов, вежливый и обходительный Алешин, добряк и весельчак Костин. Алешин с Костиным были друзьями. Огромный добродушный Костин питал слабость к хрупкому голубоглазому Алешину и звал его ласково: «сынок». Чернов таких эмоций был лишен начисто. Это был человек не слова, но дела. Все, чем он занимался — чистил ли оружие, строил ли дзот, шел ли на границу, — делал основательно и с полной отдачей. Даже любимый бокс он осваивал планомерно, по-деловому, порой изнуряя себя до крайности. «Ты что себя гробишь, Чернов?» — случалось, говорили ему. «Не робей, воробей», — бурчал себе под нос Чернов или вовсе пропускал мимо ушей подобные реплики.

После ухода Тимушева Чернов рассредоточил наряд: в предрассветный час видимость лучше, да и сподручней для маневра при случае. Прошло еще немного времени, и с реки долетел слабый всплеск. «Рыба играет», — подумал Чернов. Но вскоре всплеск повторился — ближе и отчетливей. Слева щелкнул прицельной планкой Костин, значит, тоже уловил подозрительное. Условным сигналом Чернов подозвал к себе Алешина. Осторожно, стараясь не зашуметь камышом, выдвинулись они к Костину и чуть левее, откуда — теперь уже совсем отчетливо — долетали частые всплески. Кто-то плыл к нашему берегу. В том месте, где они залегли, берег был крут и глинист, и тому, кто плыл, чтобы выбраться наверх, не миновать было дозорной тропы, которая наискосок сбегала к самой воде. Так оно и вышло. Человек вышел из воды, снял с головы узелок, стал карабкаться наверх и тут же нащупал тропу. Наверху он быстро достал из узелка фонарик и просигналил на ту сторону: три короткие вспышки, пауза, еще три короткие… Потом он стал одеваться. В этот неподходящий для него момент пограничники и сграбастали его. Быстро и аккуратно. Чернов дернул за ноги, Костин своей лапищей замуровал рот, а Алешин вставил кляп.

Обследовали содержимое узелка. Он крепился на каске, и в нем помимо одежды были галеты и пистолет. Чернов тут же напялил на себя каску, взял в руки фонарик и изложил свой план: «Остальных мы тоже возьмем живьем». Возражений не было. Пленного связали и оттащили в камыши. Сами же изготовились и стали ждать «гостей». Ни у кого из них и в мыслях не было, что это и есть начало войны. Захваченный лазутчик и те «остальные», которых они теперь ждали, были для них обычными нарушителями границы, которых надо было обезвредить и доставить на заставу.

Легкий резиновый понтон вынырнул из полутьмы фарватера и, глотая расстояние, быстро заскользил к берегу. Ободренный успехом своего разведчика, противник спешил не упустить счастливый шанс.

Чернов приготовил гранату, встал в полный рост и просигналил фонариком: три короткие вспышки, пауза, еще три короткие…

Понтон был уже совсем рядом, уже четко обозначились под обрывом его внушительные формы, уже слышалась чужая речь, и в этот самый момент Чернов вдруг отчетливо услышал перестрелку. Слева за спиной разгорался бой. Это обстоятельство круто меняло дело. Ждать больше не было смысла, и Чернов швырнул гранату прямо в подходящий к берегу понтон. Через минуту все было кончено. Искалеченный взрывом понтон медленно кружил у берега, несколько трупов застыли на его решетчатых банках, а тех, кто оказался в воде, догнали пули пограничников. Костин, несмотря на свои габариты, ловкий и сноровистый в движениях, быстро скатился к воде и снял с понтона уцелевшее оружие: автоматы, ножи, боеприпасы. С того берега открыли огонь. Били неприцельно, но густо. Веером сыпал трассирующими пулемет.

У самого края обрыва Костин вдруг охнул и осел.

Алешин бросился к товарищу, перехватил трофеи, помог отползти в камыши. Рана оказалась неопасной: пуля вспорола лишь мякоть мощного его предплечья. Рукав быстро набухал кровью. Алешин разорвал индпакет, разрезал трофейным ножом рукав гимнастерки и стал бинтовать рану. Движения его были мягкими и осторожными, он старался не причинить другу боли. Но Костин уже пришел в себя, к нему вернулись обычное его благодушие и юмор.

— Смелее, сынок, стерплю. От тебя все стерплю…

Пока Алешин бинтовал Костина, Чернов внимательно следил за действиями противника и пытался разобраться в случившемся. Теперь стрельба доносилась не только из расположения заставы, но и справа — от стыка. Выходит, противник пытался высадиться на наш берег одновременно в нескольких местах. Что же это? Очередная провокация или… Ход его мыслей прервали. Четыре красные ракеты одна за другой поднялись в предрассветное небо. Застава звала на помощь!

Захватив трофеи, Чернов, Костин и Алешин кратчайшим путем бросились к «Береговой крепости».

Сойдясь с врагом в яростной рукопашной схватке, пограничники теснили его к реке и дзоту-1. Минутой раньше, когда рухнули ворота и встала перед ними атакующая вражеская цепь, тоже со штыками наперевес и тоже взвинченная азартом боя, на какое-то мгновение, подобно короткому замыканию, наступило оцепенение. Растерялся и враг. Но уже в следующее мгновение дружное «ура» огласило берег и, увлекаемые Тужловым, пограничники бросились вперед. Короткой очередью старший лейтенант свалил двоих, отбил автоматом скользнувшее к груди лезвие штыка и с подседам ударил прикладом сбоку — вражеский солдат без звука осел на колени. Справа Костя Шеин основательно, по-крестьянски, орудовал винтовкой, приговаривая при каждом ударе:

— Не сдаешься — так погибай!

Лязг и скрежет железа, глухие удары и выстрелы, предсмертные вскрики поверженных и стоны раненых слились в одну страшную звуковую гамму боя и дополняли собой общую картину происходящего.

Враг не выдержал и попятился. Отступавшие рассеялись по фронту от дзота-1 до дзота-2, стремясь скорее достичь спасительной насыпи. Разбившись на две группы, пограничники продолжали преследовать и уничтожать врага. Перед отделением сержанта Михалькова стояла задача овладеть дзотом-1 и закрепиться в нем. Тужлов с отделением Шеина стремился захватить и очистить траншею между дзотами и ударить с фланга по наседавшему на дзот-3 противнику. Слева лейтенант Дутов огнем из станкового пулемета отвлекал противника на мосту и у насыпи.

Михальков с пограничниками своего отделения на плечах отступающего противника ворвался в траншею и с ходу уничтожил пулеметный и минометный расчеты. Острая схватка завязалась у хода сообщения буквально в нескольких метрах от дзота-1. Темное узкое горло хода сообщения изрыгало огонь и смерть. Несколько гранат, разорвавшихся в темном зеве, не причинили врагу никакого урона. Тогда Михальков, оставив за себя Филиппова, выбрался из траншеи, под огнем противника подполз к ходу сообщения и лег сверху на перекрытие, выжидая удобный момент. Как только наступила пауза, он ловко перегнулся через перекрытие и метнул в темную горловину связку гранат. Едва землю под ним тряхнуло взрывом, он скатился вниз и бросился в ход сообщения. Дым ел глаза, обрушенная взрывом земля затрудняла движение, у входа в дзот копошилось что-то липкое и бесформенное. Звуков Михальков не слышал. Видно, свой же взрыв оглушил его. Свет из амбразуры ударил ему в глаза. Он невольно отступил, и это его спасло — автоматная очередь расщепила дерево у самого плеча. Он скорее почувствовал, чем услышал ее. Все, что он делал дальше, Трудно объяснить, это неподвластно законам логики. У него была прекрасная координация движений. Он управлял своим телом безошибочно и четко. Он был гибок, силен и ловок, недаром Хомов сравнивал его с Метелицей из фадеевского «Разгрома». Ударом приклада он свалил сразу двоих у входа, третьего, бросившегося на него с ножом, заколол штыком. Из угла дзота офицер почти в упор стрелял в него из пистолета…

Когда Филиппов и Батаев с трудом прорвались в дзот, они увидели своего командира живым и невредимым в окружении поверженных врагов. Четверо были мертвы, двое офицеров — с тяжелыми штыковыми ранениями.

Тем временем старший лейтенант Тужлов с пограничниками Шейным, Вороной, Курочкиным, Курбатовым, Чекменевым, Уткиным завязали с противником бой в траншее на подступах к дзоту-3. Им удалось захватить два немецких пулемета и вытеснить противника на открытое пространство перед опорным пунктом, под огонь наших пулеметов. Противник в панике отступал к насыпи, подрываясь на собственных же минах, разбросанных им на подступах к дзоту-3. Румыны пытались поддержать своих контратакой от моста и насыпи, но тут как нельзя кстати ожил дзот «Северный». Фланговый его огонь прижал атакующие цепи к земле, и противнику пришлось отказаться от своих намерений.

— Молодец, Михальков! Вовремя, очень вовремя ударил! — не скрывал своей радости Тужлов. — Теперь можно воевать, все дзоты наши!

К 3.30 пограничникам «Береговой крепости» удалось восстановить систему обороны заставы, хотя многое еще в обстановке оставалось неясным. Удалось ли наладить связь с комендатурой, уцелели ли склады, как быть с ранеными, с доставкой воды и боеприпасов? Наконец, удалось ли кому из нарядов вернуться с границы? Вопросы, вопросы, вопросы… Чутье и опыт подсказывали Тужлову, что надо немедленно попытаться вновь атаковать противника, сбить его с насыпи и вернуть мост, пока он не закрепился, не пришел в себя, пока еще совсем не рассвело. Через связных начальник заставы приказал приготовиться к атаке.

По общему сигналу отделения Михалькова и Шеина при поддержке всех трех дзотов поднялись в атаку.

Опасаясь флангового обхода с правой стороны шоссейной насыпи, противник отошел и сгруппировался неподалеку от захваченного им окопа у моста и довольно уверенно отбивался. Тужлов понимал, что выкурить его оттуда будет совсем не просто. Атака грозила захлебнуться или обернуться напрасными потерями. И вдруг — старший лейтенант даже глазам своим не поверил — противник стал в панике бросать свои позиции и скатываться с насыпи прямо к реке. «В чем дело?» — недоумевал Тужлов. И только тут до его слуха долетел со стороны моста характерный родной перестук нашего «дегтярева». «Кто бы это мог быть?»

Очнувшись, Хомов первым делом отыскал свой пулемет. Пулемет был цел и вместе с запасным магазином валялся на дне окопа. Окоп был завален трупами. Аркадий с трудом высвободил ногу из-под грузного, уже застывшего тела и приподнялся. Страшно болела голова. Малейшее усилие, любое движение тупой болью отдавали в затылке. Осмотревшись, Хомов понял, где он и что с ним. Вспомнил ночную атаку на мосту, запутавшихся в паутине малозаметных препятствий, ошалевших румынских солдат, сложивших голову здесь, у этого бруствера… Что было потом? Какая-то свалка за спиной, Старков, кажется, крикнул «Аркадий!» — и… удар чем-то по голове. Где же ребята? Что с ними? Как застава?

Приподнявшись над бруствером, Аркадий увидел картину боя. Отсюда, с высоты насыпи, как на ладони был виден весь наш опорный пункт. Огонь одновременно вели все три дзота. Вот справа и слева из траншеи поднялись наши. Пошли в атаку. Хомову даже показалось, что среди атакующих он различил коренастую, плотную фигуру старшего лейтенанта Тужлова. И вдруг огонь со стороны насыпи заставил наших рассыпаться и залечь. Аркадий оглянулся и увидел вражеских солдат. Они были почти рядом, за скатом насыпи, — сплошная плотная цепь.

Хомов бросился к пулемету. «Помочь! Помочь своим», — одна лишь мысль теперь владела им. Боль ушла, притупилась — теперь не до нее! Аркадий поднял пулемет на бруствер, вставил магазин, дослал патрон в патронник, изготовился. Выстроилась, замерла над прицельной планкой прямая четкая линия грязно-зеленых спин. Мушка сравнялась с прорезью прицела. «Ну, Аркадий, давай!» — скомандовал он себе, и первая губительная очередь вспорола насыпь. Заметались, задергались фигурки, как куклы-марионетки в театре. «Что, не нравится? Что, бежим? Эта ворона нам не оборона!..» Аркадий не видел, как наши снова поднялись в атаку и, ободренные неожиданной поддержкой, кинулись к насыпи, он был поглощен боем.

Охваченный паникой противник, потеряв надежду прорваться к мосту, скатывался вниз и бежал к берегу, к воде, только бы спастись. Но и там пулемет Хомова настигал его…

Неожиданно щелкнул отброшенный назад затвор и застыл в этом положении: кончились патроны. Аркадий метнулся в окоп, схватил немецкий автомат, но выстрелить не успел. Гранатный взрыв с силой швырнул его о дощатую стенку обшивки и присыпал землей…

Когда пограничники прорвались к насыпи, ствол хомовского пулемета еще не остыл. Его же самого в окопе не было.

Часы показывали 3.40, когда сержант Тимушев доложил лейтенанту Дутову, что левее их дзота противник готовит переправу. Всего сорок минут прошло с того момента, как прозвучали первые выстрелы, но Григорию показалось, что минула целая вечность — таким емким сделалось время. Их путь от заставы к дзоту дробился на множество застывших однообразных мгновений, когда вдруг перестаешь ощущать собственное тело и хочется лишь одного — замереть, слиться с землей. Под сечей пуль и осколков разбросали они по земле эти долгие застывшие мгновения, как бы зияющими пустотами выстелив свой путь. А ведь это было только начало, и он не знал еще, сколько их будет у него впереди, таких вот долгих и тяжких минут. Зато он знал другое: что отныне и до того самого момента, когда смолкнет на земле последний выстрел, пойдет совсем иной отсчет времени, не на часы и минуты, как прежде, а на мгновения, и мгновение будет не чем иным, как гранью между жизнью и смертью.

Первым испил горькую чашу молдаванин Вася Рымарь, бесстрашный заставский парламентер. Уже у самого дзота осколок вражеской мины рассек ему голову.

На заставе Васю считали везучим, чуть ли не заговоренным. Сколько раз, безоружный, стоял он под дулами снайперских винтовок, чувствуя холодное дыхание смерти, во скольких переделках на границе был он смел и удачлив! Теперь его небольшое, щуплое тело лежало под плащ-накидкой в углу блиндажа, вызывая жалость и сочувствие, в которых Вася Рымарь меньше всего нуждался при жизни. Как ни велик был накал боя, в блиндаже двигались осторожно, с оглядкой на бурую от крови плащ-накидку, будто боялись чем-то помешать Рымарю, причинить ему какие-то неудобства. Даже Тимушев, человек без предрассудков, и тот говорил шепотом. Дутов слушал сбивчивую, невнятную скороговорку сержанта и думал: «Вот первая смерть на их глазах, первая потеря. Ожесточит ли она людей? Ила, наоборот, сломает, заставит кланяться каждой пуле?..»

Положение было серьезным. В разгаре была атака на мост, которую дзот-2 обязан был активно поддержать огнем всех своих калибров, но и допустить высадку противника на наш берег с выходом во фланг обороны заставы никак было нельзя. Оставив в дзоте большую часть отделения во главе со станковым пулеметчиком Родионовым для выполнения основной задачи, Дутов вместе с Тимушевым, Муртазиным, Клементьевым и Семеновым скрытно по траншее выдвинулись к самому берегу и затаились в ожидании вражеского десанта.

Враг не заставил себя ждать. Три надувные саперные лодки быстро приближались к берегу. Григорий Дутов приказал приготовить гранаты. У него их было пять. Воевать можно. Пусть только подойдут поближе. К самому берегу. Вот так. Ну, еще… Григорий старался отвлечь себя, сосредоточиться на чем-то менее существенном, только бы отогнать подступившую вдруг к горлу тошноту, унять дрожь в руках и теле. Начинался приступ малярии. Это он почувствовал еще в дзоте, когда зябкая, колкая дрожь растеклась по телу и вялой тяжестью стали наливаться руки. Григорий схватил малярию в Леово, в комендатуре на учебном пункте, где до прибытия на заставу обучал молодых пограничников, и теперь время от времена страдал от ее изматывающих приступов. Он боялся этого своего состояния и обычно старался оттянуть момент полной прострации, подавить ее своей активностью. Болезнь выжимала из него все силы, он из нее — душу. Так они и мучили себя обоюдно в строгой тайне, и вряд ли кто на заставе догадывался об этом. И вот теперь, в самый неподходящий момент, предательский недуг снова бросал ему вызов.

Враг уже достиг мертвой зоны, где берег не простреливался из дзотов, и, уверенный в успехе, действовал беспечно. Все три лодки сошлись почти вплотную, и так, сомкнутым строем, подходили к берегу. Уже плоскими светлыми пятнами рисовались в сумеречном свете лица солдат, слышались короткие, резкие слова команд.

Григории сжал в непослушной, обмякшей руке гранату. Не без труда поставил на боевой взвод. Холодная испарина покрыла его лоб. «Только бы добросить», — подумал он и громко скомандовал: — Огонь!

Пять юрких гранат, описав короткую дугу, одна за другой рванули в гуще вражеского десанта. И тотчас крики раненых огласили берег. Не давая врагу опомниться, пограничники наращивали и наращивали свой удар. Вслед за гранатами в ход пошли винтовки и карабины. Пули, пущенные почти в упор, настигали и разили обезумевших от страха вражеских солдат повсюду: в воде, в еще державшихся на плаву понтонах, в прибрежных камышах. В численном отношении превосходство десанта было подавляющим, но внезапность удара и решительность засады предрешили исход этой скоротечной схватки. Все три тяжело груженных понтона с людьми и оружием пошли ко дну. Место было не таким уж мелким, и те, кто уцелел, в диком страхе и ужасе цеплялись друг за дружку, не помышляя больше ни о чем, кроме спасения, и тем ускоряли развязку. Прозвучало еще два-три запоздалых выстрела-шлепка по пустынной глади реки, и Дутов приказал отходить.

Противник, видимо, понял наконец, что десант его напоролся на засаду, и открыл по берегу ураганный огонь. Но было поздно: вся пятерка пограничников уже укрылась в дзоте.

Перестрелка со стороны моста и насыпи мало-помалу затухала. Судя по всему, наша атака увенчалась успехом, но по-прежнему не было связи между дзотами, и обстановка была далеко не ясна. Действовать же на свой страх и риск Дутов не решался. Чувствовал он себя все хуже и хуже, поднялась температура, трудно было дышать. Его бросало то в жар, то в холод. Завернувшись в плащ-палатку, он пристроился в углу дзота рядом с убитым Рымарем и тщетно пытался унять лихорадку. Он собрал в кулак всю свою волю. Люди ждали от него решений, и он не имел права так раскисать. Он обязан был что-то делать, решать, действовать без всяких скидок на свое недомогание.

Гранаты кончились, боеприпасы подходили к концу. Дутов приказал прекратить огонь и подозвал к себе Тимушева. Он решил послать сержанта в дзот-3, где, по его расчетам, должен был находиться теперь начальник заставы, с задачей выяснить обстановку. Дутов понимал, что при нынешнем его положении отпускать Тимушева он не имел права, и в то же время ловкий и смекалистый Миша Тимушев больше всех подходил для этого задания. Выслушав лейтенанта, сержант не двинулся с места, будто ожидал услышать от Дутова что-то им недосказанное.

— Все. Выполняйте! — сказал Дутов.

— Вы плохо себя чувствуете? — скороговоркой, с обычным своим акцентом спросил Тимушев.

— Нет, нет, сержант, об этом ни слова начальнику. Это пройдет. Это пустяк. Простуда, понимаешь?..

Лейтенанту хотелось верить, что именно так оно и есть, он продолжал свою обычную игру с недугом и мог бы обмануть кого угодно, но только не себя. Он окончил до армии медицинский техникум, был фельдшером и знал о своей болезни все. Там, в командирском флигеле, в холостяцкой его квартире, лежали в ящике стола хинин, горчица и спирт, которые выручали его в трудную минуту, но обременять сержанта подобной просьбой он посчитал себя не вправе.

Тимушев выскользнул из хода сообщения, и первое, что бросилось ему в глаза, — зеленая фуражка Василия Рымаря. Как ни странно, фуражка была цела, без единого пятнышка крови. Тимушев бережно отряхнул ее и спрятал на груди под гимнастеркой.

Артналет кончился. Стрельба затухала. Противник, видимо, перегруппировывал силы для новой атаки. Почти рассвело, и перед Тимушевым открылась мрачная картина разрушений. Не существовало больше «райского уголка» — уютной летней столовой, которой так гордилась хлебосольная «Береговая крепость». Вместо конюшни — пепелище. Прямым попаданием разнесло продсклад, сильно пострадало новое, недостроенное здание заставы. Мины и снаряды подчистую выкосили молодую посадку орешника, повалили и сожгли забор. Чтобы добраться до дзота-3, надо обогнуть оклады, командирский флигель и пересечь открытое пространство по двору заставы. Справа, чуть в стороне от траншеи, по которой пробирался Тимушев, был колодец. Еще у берега, в засаде, сержанта мучила жажда, и он решил напиться. Тропа к колодцу обрывалась сразу за земляной дамбой, которая в паводок защищала заставу от наводнения. Тимушев быстро достиг дамбы и уже собирался спуститься вниз, когда заметил вдруг каких-то людей, идущих прямо на него. Их было человек 10—12, в касках, с оружием. В низине лежал туман, и казалось, они выходят из молочной реки. «Наши! Свои! Подоспели, братишки-красноармейцы!» — обрадовался сержант, но радость мгновенно исчезла, едва слух его резанула чужая речь.

— Рус? Хенде хох!

Путь назад был отрезан. Он стоял перед дулами немецких автоматов в полный рост — прекрасная мишень. Тимушев понял: это — конец. Правда, в руках была винтовка, но что можно сделать с обыкновенной трехлинейкой против дюжины хорошо вооруженных фашистов? И тут сержант вспомнил о гранате, которую дружок Солимгориев сунул ему в руку в последний момент. Он нашел ее в подсумке у Рымаря. Тимушев нащупал ее ребристую поверхность и извлек из подсумка. Ударила автоматная очередь. Пули просвистели над самой головой, опалив дыханием смерти. Острая боль обожгла левое плечо. Тимушев упал. «Будут добивать», — мелькнуло в голове. Но никто больше не стрелял. Он приподнял голову. Те, внизу, стояли теперь совсем рядом и ловили каждое его движение. «Хотят взять живым, — догадался Михаил. — Ну нет! Этому не бывать!» Рука его по-прежнему твердо сжимала гранату, оставалось лишь взвести ее и бросить. Бросить? Вряд ли дадут. Срежут, как тетерева на взлете. Выход был только один…

— Рус! Рука верх! Штейн ауф! Пуф-пуф… — верещал снизу писклявый голос.

«Сейчас будет тебе пуф-пуф, дерьмо поганое!» Михаил проворным, неуловимым движением взвел гранату и, не дав врагам опомниться, кинулся в самую их гущу.

Закрепившись на насыпи и в дзоте-1, группа Тужлова готовилась к отражению новых атак.

К четырем часам утра наступило затишье. Правда, с тыла и флангов еще доносилась ружейно-пулеметная стрельба, — видимо, возвращающиеся на заставу пограничные наряды вступили в стычки с просочившимися группами противника. Но оборона заставы более или менее стабилизировалась, и, оставив за себя сержанта Михалькова, старший лейтенант поспешил в дзот-3. Здесь было уже довольно многолюдно. С границы вернулись сержанты Бузыцков и Федотов, пограничники Шарафетдинов, Асеев, Чернов, Костин, Алешин. Среди них были раненые. Санинструктор Бабенко и Тоня, которую вместе с Толиком и Барбарой удалось под огнем противника благополучно вывести из флигеля, развернули в блиндаже настоящий медсанбат. Сюда на перевязку уже прибыли Исаев и Старков. Исаев был плох. Там, в первом ожесточенном бою у моста, помимо контузии он получил ранение в голову, и надо было думать о его отправке в тыл.

Старшине Козлову вместе с Кайгородовым и Мусориным удалось вынести из казармы документацию и боеприпасы, и теперь сейф и патронные цинки теснили и без того небольшое помещение блокгауза.

Связи с комендатурой по-прежнему не было. Не было ее и между опорными пунктами. Видно, во время артналета был поврежден кабель. «Надо попытаться связаться с Агарковым через 4-ю заставу», — решил Тужлов и приказал Петрунину пробраться в казарму, снять там телефонные аппараты и доставить их сюда. Кайгородов был срочно отправлен на НП, который был оборудован в «скворечнике» — на третьем этаже бывшего «Российского речного пароходства», в котором временно размещалась застава. Отменный наблюдатель и снайпер, он должен был своевременно информировать о действиях противника и вести огонь по одиночным важным целям.

Отдавая приказания, выслушивая доклады пограничных нарядов о событиях истекшей ночи, начальник заставы не мог не обратить внимания на ту перемену, которая произошла за эти несколько часов в каждом из этих парней. В блокгаузе царила непривычная тишина, говорили вполголоса, и во взгляде каждого, полном тревоги и боли, он читал один и тот же обращенный к нему вопрос: «Да, задала ребятам эта ночка». Тужлов понимал: им трудно осмыслить происходящее, охватить, разом события этой трагической ночи, ее последствия, — ему и самому далеко не все было ясно — столько обрушилось на них сразу! Нужны были слова, простые и мудрые, этого они ждали от него, его хлопцы. «Эх, Иван Иванович, где ты теперь, жив ли? Мне бы сейчас твое слово и выдержку…»

— Друзья! — Начальник заставы старался быть спокойным. Он смотрел на своего сынишку, беззаботно игравшего на руках у Барбары, жену, бинтующую раненых, и святая, непреодолимая ненависть к врагу вскипала в его душе. — Это — война. Враг вероломно, как бандит, напал на нас. Первый удар мы с вами выдержали. Уверен, никто из нас не дрогнет и в будущих испытаниях, а их еще немало у нас впереди. Крепко помните одно»: название нам — «Береговая крепость». За нами — Родина.

В блокгаузе сделалось совсем тихо. Вершилась та молчаливая и суровая мужская клятва, которая умирает только со смертью последнего.

У входа расступились, давая кому-то пройти. Согнувшись под тяжестью ноши, в блокгауз спустился Даниилов. Он бережно опустил свою ношу на земляной пол, и в тусклом свете «летучей мыши» все увидели белое, бескровное лицо Корнеева. Бабенко бросился к безжизненному телу, взял руку Корнеева и тут же опустил…

Лицо Данилова исказила гримаса, но он взял себя в руки.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился он к начальнику заставы, — пограничный наряд…

Тужлов остановил его:

— Как это случилось?

— Мы уничтожили лодку с десантом у старой голубятни в конце глубокой излучины. Сняли с нее оружие, пулемет. Там было восемь убитых… — Данилов переступил с ноги на ногу. В сапоге хлюпнуло, левая штанина ниже колена побурела от крови.

— Бабенко, срочно перевязку! — приказал Тужлов. — Потом доло́жите…

— Нет, товарищ старший лейтенант, я расскажу сейчас, он просил… — Данилов кивнул на Корнеева и продолжал: — Две другие лодки причалили ниже по течению. Мы вступили в бой. Потом увидели сигнал с заставы. Корнеев приказал отходить. Я прикрою, говорит: трофейный пулемет у него был. Во время повторной перебежки его ранило. В грудь и в живот. Мы с Феоктистовым сделали перевязку. Он еще жил. Просил рассказать вам все, как было. Приказал нам с Феоктистовым оставить его и спешить на помощь заставе…

— А где Феоктистов? — спросил Тужлов.

— Он присоединился к группе старшего политрука Бойко. С ними и старшина Мелешко из комендатуры. Они тут недалеко ведут бой.

— Значит, жив Бойко?

— Жив, товарищ старший лейтенант.

Иван Иванович Бойко не дождался утра. В начале третьего он поднял киномеханика Поплавца и отправился с ним на проверку нарядов правого фланга. Туда шли прямиком, тыловой дорогой. Тропа бежала по камышам, петляя меж болот и топей — гиблое место. Хорошо еще, ночь свежа, а то кормить бы им с ефрейтором комарье, работать на малярию, как говорит фельдшер из комендатуры. Вспомнилась почему-то та, теперь уже далекая охота на кабана. Вот уж где поработали они с Тужловым на малярию! Полночи отбивались в кукурузе от комарья, но кабанчика все ж таки подстерегли. Центнера на полтора хряк…

На стыке перекурили с ефрейтором.

— Что, озяб, кинщик? — поддел Бойко кутающегося в плащ киномеханика.

— Есть немного, — признался тот.

— А ты чаще на границу ходи. Глядишь, задубеешь. Опять же для здоровья полезно.

Поплавец деликатно промолчал.

— А ты, часом, стрелять не разучился, ефрейтор? — не унимался военком.

— Да вроде нет.

— Вроде, вроде, — проворчал военком. — Разболтались вы там все, в своем обозе. Вернусь с границы — примусь за вас. Я вас подтяну. И по боевой, и по строевой, и по сознательной…

«Ну, попал на зуб», — подумал Поплавец. Только собрались в обратный путь, со стороны заставы громыхнули взрывы, послышалась пулеметная стрельба. Не дожидаясь сигнала с заставы, Бойко с ефрейтором поспешили обратно. По дороге военком снял с границы и присоединил к себе наряд Кокорина и Журавлева. Теперь стрельба и разрывы гранат доносились уже отовсюду, — видимо, в бой вступили пограничные наряды у «редкого кустарника» и «старой голубятни».

«Началось. Прав все ж таки был Тужлов», — размышлял на ходу военком. Его и самого мучили предчувствия. Он знал, что рано или поздно это начнется. Военная машина приведена в действие, ее уже нельзя остановить.

Группа Бойко подходила к заставе со стороны излучины реки, что северо-восточнее шоссейной дороги, идущей к деревянному мосту, когда военком заметил противника. До взвода вражеских солдат под прикрытием насыпи продвигалось от моста в тыл заставы. Несмотря на малочисленность своих сил, Бойко решил использовать внезапность и атаковать. В этот момент к ним и присоединился наряд Корнеева, отходящий от «старой голубятни». Корнеев был совсем плох, и военком отправил его с Даниловым кружным путем на заставу, Феоктистова же оставил при себе.

Противник никак не ожидал такого удара. Бойко развернул свою группу и атаковал его с тыла. Прижатый к насыпи огнем, враг в панике заметался и, но разобравшись, что к чему, стал отходить. И тут справа по нему ударила еще одна группа пограничников. Так, взаимодействуя со своим неизвестным соседом, они и гнали противника обратно к мосту.

Оказалось, второй группой командовал старшина Мелешко, секретарь комсомольского бюро комендатуры. Еще полгода назад старшина был бойцом «Береговой крепости», потом его перевели в комендатуру, на комсомольскую работу. В эту ночь он нес службу на левом стыке 4-й заставы, куда прибыл в командировку по своим комсомольским делам. Как только раздались первые взрывы и до него дошло, что «Береговая крепость» отбивается от нападения врага, он, не раздумывая, поспешил со своим нарядом ей на помощь.

— Что, Иван, потянуло к своим? — спросил военком, пожимая широкую, мощную ладонь старшины.

— Ну а как же, товарищ старший политрук? Сами ж говорили: даже рыба возвращается в свою реку.

— Запомнил? Это хорошо. — Бойко удовлетворенно кашлянул. — Ты иди, старшина, к Тужлову. Будешь ему за замполита. Он тебя долго у коменданта выпрашивал. С тех пор как Лаптева от него забрали. Теперь, в этот горький час, считай, сама судьба тебя к нему посылает. А мы тут пока повоюем. Крепость она хоть и береговая, а тылового заслона не имеет. Некрасиво как-то получается.

Тужлов с нетерпением ждал вестей от Мелешко. Ему более или менее была ясна картина на правом фланге, а вот что с нарядами Макарова и Лопухова, какова обстановка у железнодорожного моста, этого он не знал.

Мелешко появился на заставе почти сразу же вслед за Даниловым. Его приход очень обрадовал старшего лейтенанта. Обрадовало и то, как военком напутствовал старшину. Ему нравился старшина — серьезный и надежный человек. Вот кого он мечтал видеть своим замполитом, вот почему не давал покоя Агаркову своими просьбами.

— Ну что ж, Иван, не довелось поработать вместе, так хоть повоюем.

— Повоюем, товарищ старший лейтенант.

Вкратце обрисовав обстановку, начальник заставы послал Мелешко во главе группы из четырех пограничников навстречу нарядам Макарова и Лопухова. Кроме того, старшина, по возможности, должен был выяснить обстановку у Юрасова, командовавшего охраной железнодорожного моста. И вот теперь, вслушиваясь в звуки близкого боя, Тужлов с тревогой и нетерпением ждал вестей с левого фланга.

Со стороны деревянного моста противник пока ничего не предпринимал. Но Кайгородов передавал с НП, что враг накапливается у моста, видимо, для новой атаки.

Удалось связаться с 4-й заставой. Оттуда передали, что комендатура выслала на помощь «Береговой крепости» старшего лейтенанта Константинова с двумя отделениями резервной заставы и станковым пулеметом. А из села Леки выдвигается для поддержки группа лейтенанта Луценко. Предпринимаются все меры для восстановления связи.

Старшина Козлов провел разведку территории заставы и выяснил, что конюшня сожжена, продсклад разрушен прямым попаданием, завален землей ближний колодец. Таким образом, возникла проблема воды и питания.

Прибывали раненые. Медсанбат из дзота-3 решили перевести в одну из водопропускных труб под дамбой. Это были мощные, железобетонные, в человеческий рост сооружения, которые регулировали весной уровень паводковых вод по обе стороны дамбы и шоссейной насыпи. Пограничника их называли виадуками.

Наконец появились посланцы от Мелешко. В блокгауз протиснулись Макаров и Теленков. Коротко доложили о ночном бое. Белая повязка на плече Макарова почернела от крови. Он был бледен и едва держался на ногах.

— К Бабенко на перевязку! Мусорин, проводи! — распорядился Тужлов и, как только Мусорин с Макаровым вышли, обратился к Теленкову: — Где Мелешко?

— Просил передать, что скоро будет.

— Как там дела?

— В общем, неплохо, товарищ старший лейтенант. — Теленков чуть заметно улыбнулся: — Старшина им, извините, такой шмон навел — теперь долго отмываться будут…

Продвинувшись со своей группой метров на триста в сторону железнодорожного моста, Мелешко встретился с нарядами Макарова и Лопухова. От них он узнал, что противник численностью до взвода продвигается в сторону заставы. Отпустив раненого Макарова в сопровождении Теленкова на заставу, старшина решил устроить противнику засаду. Он рассредоточил и расположил пограничников в кустарнике и камышах вдоль дороги. Сам залег в середине цепи. Потянулись долгие минуты ожидания. Ждать да догонять — нет хуже. Лежащий в двух метрах от него самый сильный на заставе человек — Мальцев осторожно, будто что-то хрупкое, перекладывал перед собой пять ручных гранат.

— Запасливый, — шепотом сказал старшина.

— По росту, — прогремел густым басом Мальцев.

— Что — по росту?

— Мне по росту положено пять гранат. У меня два метра ровно.

— А мне сколько? — улыбнулся Мелешко.

— Вам? — Мальцев критическим взглядом измерил тоже в общем-то немаленького старшину и серьезно ответил: — Четыре без малого набегает.

— Ну что ж, и на том спасибо.

Мальцев недоверчиво покосился на старшину, но одну гранату все же выделил.

Показался головной дозор — три человека. За ним на небольшом удалении рассыпным строем двигался взвод. Враг продвигался медленно, трусливо озираясь и прислушиваясь.

— Мальцев, передайте по цепи: дозор пропустить, — шепотом приказал Мелешко.

Трое солдат отчетливыми силуэтами бесшумно проплыли мимо. В район засады начал втягиваться взвод. Тоже медленно и почти беззвучно. Вот прямо перед старшиной неуверенно выросла щуплая фигура офицера. Пора! Раскатисто лопнул над камышами одиночный выстрел. Офицер вздрогнул и медленно завалился на спину.

— Огонь! — скомандовал Мелешко.

Закипел бой. В смешавшуюся, оторопевшую массу полетели гранаты пограничников, врезался огонь из винтовок и карабинов. В считанные минуты вражеский взвод был рассеян и уничтожен. На тропе осталось более двух десятков трупов.

— Спасибо за гранатку, — сказал старшина Мальцеву и снял с убитого немецкого офицера полевую сумку с картой и документами.

— Да не за что, — прогудел польщенный Мальцев. — Еще сочтемся…

— Нет, ты полюбуйся, Иван! Ты только полюбуйся на эту наглость! — бушевал от возмущения Тужлов, рассматривая с новым замполитом карту убитого офицера, испещренную стрелами и условными значками. — Вот, смотри сюда! 5-я застава, то есть мы, — 3.30. Это — время. Понимаешь, всего тридцать минут отвели на уничтожение нашей «Береговой крепости»! Каких-то жалких полчаса! Ну и наглецы! — Начальник заставы отшвырнул карту и выпрямился. — Ну-ка, старшина, посмотри, сколько сейчас времени?

— 4.30, — взглянув на часы, ответил Мелешко.

— 4.30. Что это значит? — Тужлов торжествующим взглядом обвел всех, кто был в этот момент в блокгаузе, включая и своего годовалого сынишку. — Это значит, друзья мои, что мы уже на целый час сорвали планы фашистского верховного командования! Передайте всем! Пусть каждый пограничник знает об этом.

Тужлов и Мелешко выбрались из блокгауза и ходом сообщения перешли в траншею, где на запасной площадке отделение Бузыцкова устанавливало станковый и ручные пулеметы.

Стремительно прибывал рассвет, обнажая мрачную картину первого артналета — перепаханная воронками земля, растерзанные туши убитых лошадей, обуглившаяся посадка. На горизонте обозначилась чуть заметная розовая полоска.

— Жарким будет день, — сказал Мелешко.

— И горячим тоже, — добавил начальник заставы. А мысль его уже была занята другим: почему до сих пор нет связного от Дутова?

Со стороны складов и командирского флигеля к траншее между тем приближался человек. Он шел медленно, шатаясь. Падал, поднимался, снова шел. Кто он? Свой? Чужой? Лица не разобрать — какая-то темная маска. До траншеи оставалось метров двадцать. Теперь его уже видели все, кто находился в эту минуту у дзота-3.

— Тимушев! Ребята, это же Миша Тимушев! — крикнул кто-то из пограничников.

И в ту же минуту на заставу обрушился новый артиллерийский шквал.

Пули просвистели у самого уха сержанта, но это его уже не волновало. Слух его был настроен совсем на другую волну. Вот он, желанный щелчок взрывателя! Секунда, вторая — все кончено… но взрыва не было. А может, это обман? Может быть, смерть и есть не что иное, как обман? Все остается прежним: мир, люди, солнце, и ты остаешься в нем невидимым, бестелесным существом. Ведь Хомов говорил, что мозг нельзя убить. Он живет отдельно от тела и умирает последним. Умирает ли?..

Нет, все было наяву. В диком страхе отпрянули и прижались к земле его враги, а граната в его поднятой руке была цела и невредима. И только тут он понял: она оказалась без запала. Рымарь так и не успел его вставить, а они с Солимгориевым не проверили, понадеялись на Василия. Недолго думая, Тимушев с силой обрушил гранату на голову лежавшего у его ног фашиста. Наклониться, схватить его автомат — дело одной секунды. «Мы еще посчитаемся!» Михаил передернул затвор, но сильный удар сзади отключил его сознание.

Очнулся он оттого, что ему сдавливали горло. Мир предстал перед ним в перевернутом виде. Косо уплывали назад верхушки деревьев. Кто-то, обхватив его сзади за горло и руку, волоком тащил по земле. Сержант задыхался. Он решительно ничего не мог поделать. А его невидимый мучитель все шел и шел, не останавливаясь. Наконец Тимушеву удалось другой, свободной рукой ухватиться за грязно-зеленое сукно чужого рукава и рывком вывернуться из, казалось бы, железной хватки. Движимый инерцией, сержант с размаху упал на землю, но тут же вскочил. В грудь ему уперлось широкое лезвие немецкого штыка. Огромный, на две головы выше его, немец стоял перед ним, широко расставив ноги в густо запыленных ботинках. Винтовка в его руках казалась игрушкой. «Да, от такого не уйдешь», — с тоской подумал Михаил.

Фашист молча развернул своего пленника и подтолкнул вперед. Тропа бежала к реке — знакомый пологий спуск. Сколько раз Михаил проходил здесь, направляясь в наряд или на рыбалку! Чем ближе к берегу, тем меньше было шансов на спасение. Тимушев хорошо понимал это. Второй раз за последние полчаса испытывать судьбу — не слишком ли для одного человека! И все-таки он бросал ей вызов. Чуть в стороне от тропинки в зарослях бузины стояла уборная. Поравнявшись с нею, Тимушев обернулся и сделал выразительный знак своему конвоиру. Тот остановился, по лицу его пробежало нечто вроде улыбки, он опустил винтовку. Этого только и нужно было сержанту. Одним прыжком он сблизился со своим противником и ногой нанес ему сильный удар в живот. Фашист хекнул и сломался пополам, винтовка выпала из его рук. Второй удар пришелся чуть ниже. На сей раз тот не выдержал, рухнул на землю всей тяжестью, засучил от боли ногами по земле. Тимушев кинулся на врага, завязалась борьба. Фашист понемногу стал приходить в себя. Правая его рука все сильнее сдавливала сержанту горло. Тимушев попробовал освободиться — куда там! Тогда, собрав остаток сил, он изловчился и рывком ушел от захвата. Схватив винтовку, успел выстрелить в упор.

Пошатываясь, ничего не замечая перед собой, Михаил побрел прочь. Он не сознавал, куда идет, зачем, и, когда начался артналет, просто не обратил на него внимания. Он уже не помнил, как взрывная волна швырнула его на землю, как подполз к нему Яковлев и как тащил на себе к траншее под градом осколков и пуль, Пришел он в себя уже в блокгаузе. Знакомые, родные лица склонились над ним.

— Пи-ить, — тихо попросил Михаил.

Артналет длился минут пять. Как только развесистые фонтаны разрывов распространились от переднего края в глубь опорного пункта, Тужлов поспешил в дзот-1 к Михалькову и Шеину. «Сейчас полезут». Старший лейтенант хорошо представлял себе разницу между ночной сумятицей боя с ее туманной реальностью и четкими внушительными контурами дневной атаки, когда противник угрожающе-силен и во много раз превосходит численностью. Вот почему и предпочел он быть в эти минуты не на КП, а рядом с людьми. Почему-то вспомнилась вдруг атака каппелевцев из кинофильма «Чапаев». Красиво шли беляки, аристократически. С трубками в зубах… А эти сыпанули на мост как горох. И все же мурашки побежали по спине — слишком густы были цепи атакующих.

По всей акватории берега, очерченной границами амбразуры, противник стремился к реке, таща на себе плотики и надувные саперные лодки для переправы. «Если не удастся остановить врага на мосту, то ни о какой обороне не может быть и речи, — подумал Тужлов. — Да, будет жарко. Мелешко прав». Он на секунду отвлекся от наблюдения и окинул взглядом блокгауз. Пулеметчики Батаев и Филиппов без тени волнения, спокойно, готовили к бою станкач, Семен Ворона набивал для него диски. Михальков с телефонной трубкой, прижатой к уху, вел наблюдение за мостом. «Надо посмотреть, как там у нас дела в траншее», — подумал старший лейтенант, но громкий, возглас Михалькова отвлек его:

— Есть связь!

«Молодчага Петрунин! Успел-таки!» Начальник заставы взял трубку. На другом конце провода был Дутов. Наконец он слышал голос своего заместителя. Тихий, чуть надтреснутый голос, — наверно, барахлила трубка.

— Отлично дела! — как-то натужно, через силу кричал в ответ Дутов. — Отлично! Готовлюсь к отражению атаки!

— Хорошо, Григорий Яковлевич, рад тебя слышать! Поддержи нас пулеметным огнем по мосту и насыпи!

— Понял! Все понял…

И вдруг блокгауз тряхнуло так, что застонало крепежное дерево и заерзал накат.

— Фу ты, черт, — выругался Тужлов. — Кажется, угодило.

— Если бы угодило, этот бой был бы уже не для нас, — пробурчал себе под нос Батаев, счищая с «максима» комья земли.

— Теоретически прямое попадание исключается, — заметил Шеин.

— А практически все бывает, — отозвался Филиппов. — Вот у нас в селе старуху молния убила в погребе…

— Это что… — перебил его Ворона. — Вот я вам расскажу…

— Отставить разговоры! — приказал Тужлов. — Приготовиться к отражению атаки!

Этот шальной снаряд, как ни странно, поднял настроение у защитников дзота. И старший лейтенант теперь уже точно знал, что они выдюжат, выстоят в этом неравном бою. Была у него такая уверенность, и все тут.

Враг между тем преодолел большую часть моста, и передние его ряды поравнялись с обрубками перил. Уже хорошо были видны застывшие, словно маски, лица бегущих, их нарукавные нашивки, свастика на касках. Как и в ночной атаке, среди румын были и немцы.

— Огонь! — скомандовал Тужлов и, подхватив автомат, выскочил из дзота в траншею, где цепью рассредоточились два отделения.

Дружно ударили пограничники. Мощно заработали в дзоте пулеметы Батаева и Филиппова. С правого и левого флангов их поддержали Бузыцков и Дутов. Кайгородов с НП корректировал по телефону огонь всех трех дзотов и успевал еще поражать цели из снайперской винтовки.

Противник ошалело лез вперед. В первые минуты боя казалось, что огонь не наносит ему никакого урона. Однако потом ряды атакующих стали заметно редеть, свинец прижал их к мосту. Но офицеры криком и угрозами поднимали солдат и снова гнали их под пули. И все же врагу удалось прорваться через огневой заслон. Не менее двух взводов пехоты рассеялось по фронту перед дзотом-1. Приспело время пустить в дело гранаты и тут же, не давая противнику опомниться, решительно контратаковать.

— Гранатой — огонь! — скомандовал Тужлов. — В атаку за мной! Ура!

— Ура-а-а! — прокатилось над траншеей, и встала цепь зеленых фуражек.

Михальков, Шеин, Филиппов, Путятин, Чернов, Вихрев, Тихий, Тугорев, Мальцев, Ворона… — пограничники шли в рост, презрев опасность и смерть. Что это были за ребята! В рукопашной им не было равных! Охваченный азартом боя, Тужлов бежал в общей цепи. Притерся в ней туго, как патрон в обойме. И не было больше ни сомнений, ни страха, ни тревог. Были только  о н и  и  м ы.

Сойтись вот так, глаза в глаза, — это страшно. Не ты его — значит, он тебя. Все решают секунды. Дрогнул — погиб. Уничтожен, растоптан, не существуешь. Успей ударить, увернуться, помочь товарищу. Опередил остальных — не паникуй, держись, терпи. Дерешься — дерись до конца!

Пошатнулся от автоматной очереди в упор гигант Мальцев, упал сраженный ударом штыка Тугорев, так и застыл в решительном выпаде Вихрев — пуля ударила в горло… Но вновь смыкаются ряды пограничников, а их яростный порыв неудержим!

Не выдержав рукопашной схватки, враг дрогнул и попятился к реке. Уцелеть удалось немногим.

Пограничники отошли на исходный рубеж. Погибших перенесли в траншею, а позже к дзоту-3.

Но пламя боя не угасло. С новой силой оно разгорелось на участке Дутова, где пытались причалить четыре вражеские лодки с десантом. Дутову с отделением Тимушева удалось потопить десант и рассеять огнем тех, кому удалось спастись. Еще не смолкли взрывы гранат у дзота-2, а Кайгородов уже доносил со своего НП, что противник численностью до двухсот человек высадился метрах в ста пятидесяти выше деревянного моста и накапливается в камышах перед насыпью для атаки.

Тужлов понимал — группа Бойко и отделение Бузыцкова не в силах помешать этому замыслу. Что же предпринять? Хорошо бы атаковать сейчас, немедленно, пока противник еще не организован, но у него не было под рукой таких сил. Оставив в «Северном» небольшой заслон со станковым и ручным пулеметами под началом Михалькова, остальные свои силы начальник заставы перебросил в траншею между дзотами 1-м и 3-м. Из дзота-3 срочно был вызван старший сержант Федотов, командир отделения служебных собак.

— Ну как там твои собаки, Федотов? — Начальнику заставы пришла в голову шальная мысль.

— Собаки? Удалось уберечь, товарищ старший лейтенант. Сохраняются в надежном месте.

— Вот что, давай их сюда. Быстро!

— Есть!

Пока противник выжидал, а потом неуверенно выдвигался на рубеж атаки, пограничники, пополнив свои ряды силами из других дзотов, стремительным броском оседлали насыпь и, не задерживаясь, скатились с нее прямо на головы ошеломленного врага.

— Пускай собак! — крикнул Тужлов Федотову. — Вперед! За мной! Ура!

— Ура-а-а! — мощно подхватила цепь из тридцати атакующих.

Огромные разъяренные псы с громким лаем стремительной лавиной бросились на врага. Ловкими, оттренированными приемами они сшибали вражеских солдат с ног, впивались им в глотки. Враг в дикой панике бежал без оглядки, теряя убитых и раненых, бросая оружие и почти не оказывая сопротивления. А с флангов его ослабленные ряды выкашивал меткий огонь Бузыцкова, Курочкина и группы Бойко. Лишь в камышах, в топких густых зарослях, противник пришел в себя и открыл ответный огонь. Тужлов отдал приказ прекратить преследование и вернуться в опорный пункт.

Эффект «собачьей» атаки был ошеломляющим. Противник, который имел почти семикратное превосходство, был отброшен. Он потерял больше половины своего состава; были потери и со стороны пограничников. В этом бою был смертельно ранен в живот техник-лейтенант Романенко. Тужлову доложили об этом, когда он, накоротке повидавшись с Бойко, возвращался в опорный пункт. Направляясь в дзот-3, куда унесли умирающего Романенко, начальник заставы в мельчайших подробностях припомнил свой последний разговор с ним, перед самым боем.

«…Опять? Я ведь сказал вам, лейтенант, — нет! Вы же ни разу не были в рукопашной. Вы даже не представляете, что это такое!» — «Я знаю. Но надо же когда-то начинать». — «Ладно. Отправляйтесь в отделение к Шеину. Не забудьте винтовку…»

«Не забудьте винтовку…» Это были последние слова, которые он сказал Романенко. А через десять минут ему доложили, что тот уничтожил в рукопашной схватке трех фашистов и был все время в первых рядах атакующих…

Романенко лежал в желтом световом круге, который отбрасывала на пол «летучая мышь». Рядом с ним Тужлов увидел Бабенко и свою жену. Белая повязка, спеленавшая крупное обмякшее тело раненого, набухла кровью, испарина покрыла высокий лоб. Романенко открыл глаза.

— Товарищ старший лейтенант… — Он узнал начальника заставы и попробовал приподнять голову, но острая боль пронзила все тело.

— Лежи, лежи… — Тужлов опустился на колено перед раненым и взял его руку; он чувствовал, что тот хочет что-то сказать.

Романенко трудно было говорить. Внутри у него все пылало, во рту пересохло, мучила жажда. Он понимал, что времени ему отпущено немного, и потому торопился.

— Вот и заставу… вам не построил…

— Не беда, успокойся. Ты еще построишь, и не одну. — Старший лейтенант едва сдерживал себя, к горлу подступал комок.

— Нет, товарищ старший лейтенант, строить мне больше не придется… У меня к вам просьба… Если можно, считайте меня пограничником вашей «Береговой крепости»…

— Обещаю тебе, — склонившись над умирающим, произнес Тужлов и пожал его слабеющую руку.

Враг не давал передышки. Едва успели перевязать раненых, как со стороны Фельчина вынырнул самолет.

— Воздух! — подал команду с НП неутомимый, всевидящий Кайгородов.

Пограничники быстро изготовились к бою с воздушными целями.

Незадолго до этого, рискуя напороться на фашистов, разбежавшихся после неудачной атаки по камышам, на заставу пробрались сельчане Таукчи и Монастырлы. У себя в Стояновке они уже сколотили боевую группу из молодых отважных парней, и их интересовало теперь, чем они могут быть полезны пограничникам. Тужлов попросил помочь с водой и питанием, а также с переброской в тыл тяжелораненых. Пользуясь случаем, он отправил в село жену с малышом и Барбару, дав им для охраны пограничников Овсянникова и Тихого.

И вот теперь, наблюдая из траншеи за тройкой вражеских самолетов, кружащих над заставой, старший лейтенант испытывал странное чувство, нечто вроде облегчения. Больше всего пугает неизвестность, теперь же хоть и суровая, но правда открылась ему — это война. Подспудно мучила его все это время и судьба сынишки. В полуразрушенном дзоте, в жестоком откровении боя, среди крови и стонов, он был как былинка в поле, мал и беззащитен… «Ничего, скоро они будут в безопасности». Впервые за три с лишним часа тяжелых испытаний он почувствовал себя вполне спокойным.

Между тем три узкохвостых немецких «юнкерса» по всем правилам бомбовой атаки заложили глубокий вираж и один за другим ринулись в пике на «Береговую крепость».

— В укрытие! — крикнул Тужлов и бросился к телефону вызывать НП.

Безотлучно находившийся там все это время Кайгородов был глазами и ушами заставы, не раз выручал ее в критические минуты, не помышляя о собственной безопасности. Старший лейтенант представил себе, как он там один, в своем незащищенном «скворечнике», по существу обреченный, но не пожелавший покинуть своего ответственного поста.

— Кайгородов! Ты слышишь меня? Кайгородов!.. — кричал Тужлов, но трубка упорно молчала.

Пронзительный вой «юнкерсов» слился в сплошной, закладывающий ушные перепонки свист. Страшной силы взрыв потряс блокгауз. Казалось, земля разверзлась и в пучину, которая образовалась где-то совсем рядом, обрушился мощный водопад, заглушая и сотрясая все вокруг.

Тужлов отряхнулся от земли и, оглушенный, не слыша собственного голоса, продолжал взывать в трубку:

— Кайгородов… Кайгородов… Кайгородов…

Сидевший у самого входа в блокгауз Андрей Мусорин видел, как беззвучно, будто произнося заклинание, шевелятся губы старшего лейтенанта, и, еще не решив толком, что будет делать дальше, выскользнул из дзота. Наверху, в траншее, мысль работала уже более четко. Он легко перемахнул через бруствер и бросился к помещению заставы.

— Стой! Убьют! — крикнул ему вдогонку старшина Козлов.

«Убьют! Убьют Алешку Кайгородова…» Кто-кто, а Андрей хорошо знал друга: тот ни за что не покинет без команды своего поста. Мощные фугасы сотрясали землю. Дымом и гарью заволокло все пространство опорного пункта. Мусорин бежал наугад, ничего не слыша, ощущая взрывы лишь шаткостью земли под ногами. Никогда еще мир не казался ему таким зыбким. Метрах в десяти от заставы взрывная волна швырнула его на землю. Сознание зафиксировало плотный, перехвативший дыхание удар в лицо и грудь, и фиолетовые круги расплылись перед глазами.

Очнулся Андрей буквально через несколько секунд. В ушах стоял звон, было трудно дышать. Попробовал пошевелиться — тяжесть сковала все тело. До него мгновенно дошло: засыпан землей. Он лихорадочно закопошился в рыхлом, чуть влажном месиве и не без труда освободился из его плена. Андрей увидел кусочек синего неба над собой и улыбнулся. Звон в ушах неожиданно смолк, и он стал различать отдельные звуки. Было тихо, но со стороны реки уже росло и близилось характерное подвывание. «Юнкерсы» делали новый заход. Бомбежка продолжалась.

Андрей вскочил на ноги, хотел позвать Кайгородова, но жуткий свистящий звук вдавил его в землю. Он видел, как бомба разворотила угол здания и оно рассыпалось, обнажив стропила перекрытия и внутренности второго этажа. Ему показалось, будто чья-то фигура мелькнула на лестничном марше. До его слуха совершенно отчетливо долетел голос Алексея. Но тут же вторая бомба на его глазах раскроила «скворечник», и все исчезло в огне и дыму…

Все дальше и дальше уходили они от того места, где «юнкерсы» раскручивали свою смертоносную карусель. Впереди шли Овсянников, Таукчи и Монастырлы, за ними — Тоня с малышом на руках и Барбара. Замыкал группу Тихий, возвышаясь над камышами из-за своего роста. Если б не черные султаны взрывов над опорным пунктом, со стороны это выглядело бы довольно забавно: плывет сама по себе над камышиным морем чья-то беспризорная голова. Однако для самого Тихого забавного в этом было мало. С этим ростом у него вообще был крупный конфликт. Началось все с того, что его, который раньше научился сидеть в седле, чем ходить, наотрез отказались взять в кавалерийское подразделение. Однако вскоре это недоразумение было улажено. Обычно нескладный и нерешительный, на коне Тихий преображался совершенно. В его посадке и езде, манере держаться на лошади, умении слиться с нею в неудержимом, лихом аллюре было что-то колдовское… Потом в его жизни появилась Барбара. В ее присутствии Тихий, фамилия которого была в полном согласии с его характером, делался еще более тихим и робким. Он вдруг выяснил, что порой ему совершенно некуда девать свои чересчур длинные руки, что во время киносеанса его колени упираются кому-то в спину или загораживают проход, и это все угнетало парня и, как ему казалось, роняло в глазах Барбары. Не известно, как бы все продолжалось, если бы не один случай.

Однажды по поручению начальника заставы Тихий верхом направлялся в комендатуру и неожиданно повстречал на дороге Барбару — та шла к матери на заставу. Они еще ни разу не были наедине, и поначалу он, как обычно, смутился. Но это быстро прошло. Быть может, оттого, что в седле он никогда никаких сомнений не ведал. Под ним была строптивая, но с отличной иноходью резвая кобыленка. Одним четким изящным движением он поднял ее в свечу и, развернув почти на сто восемьдесят градусов, бросил с крутой насыпи вниз. Барбара даже глаза зажмурила от испуга. Он мог запросто свернуть шею и себе, и кобыле, но такой уж бес пришпорил его в ту минуту. К счастью, у кобылы оказались сильные передние ноги, Тихий вовремя помог ей корпусом, и спустя мгновение, слившись воедино, они уже неслись по узкой тропе, рассыпая по сторонам камышовые брызги. Это было впечатляющее зрелище: стремительная торпеда вспарывает волны безбрежного тростникового моря. Барбара как завороженная стояла на насыпи и все смотрела, смотрела вдаль, пока всадник и лошадь не скрылись с глаз.

После этого случая между ними установилось нечто вроде молчаливого сговора: увидят друг друга — улыбнутся разом и ходят порознь с тихой отрешенной улыбкой. Попадись в такие минуты Тихий Вороне на язык, тот не преминул бы отчебучить что-нибудь вроде: «Ой, боже ж мий, якэ лэдащо!..»

…Тропа петляла по пересохшему болотцу, то удаляясь от шоссейной насыпи, то приближаясь к ней. Тихий видел, как впереди в камышах мелькало цветастое платьице Барбары, и невольно оттаивала его душа, затвердевшая в жестокости рукопашных схваток. Иногда Барбара оглядывалась, и он ловил на себе ее лукавую улыбку. В сущности, она была еще ребенком, шаловливым и наивным мотыльком, беспечно порхающим вокруг бушующего пламени жизни. Не существовало в мире ничего такого, чего бы он не сделал для этой девочки, чем бы он не пожертвовал ради нее. Как у большинства тихих, робких людей, у него была навязчивая идея подвига. Его воображению рисовались невероятные картины проникновения во вражеский штаб, дерзкого пленения фашистского генерала, взрыва моста и прочие геройские поступки. Вот почему, когда Курочкин хотел выбросить из блиндажа разговорник убитого в контратаке немца, Тихий ухватился за него. «Пригодится», — подумал он, пряча серую книжицу себе в карман. «Брось ты это дерьмо! На кой оно тебе! — брезгливо поморщившись, сказал тогда Ворона. — Из всего ихнего лексикона для меня лично приятно только одно выражение: «Гитлер капут!» В первой рукопашной у меня один уже кричал такое. До чего ж приятно слышать, братцы! Симфония!..»

Теперь он уже знал четыре немецких слова, и еще более дерзновенные планы зрели в его голове. Тихий так размечтался, что и не заметил, как поотстал от своих и как на тропинку впереди него вынырнули из камышей четверо фашистских солдат. Они шли в том же направлении, к селу, и Тихий обратил на них внимание лишь тогда, когда в поредевшем зеленом частоколе вместо цветастого Барбариного платьица мелькнули грязно-зеленые френчи. От неожиданности у него перехватило дыхание, сердце тревожно заколотилось. На мгновение страшная картина встала перед глазами — там впереди беззащитные Барбара, Тоня с малышом…

— Ахтунг! Ахтунг! — что было мочи выкрикнул он одно из врезавшихся в его память немецких слов из разговорника.

Он еще не решил, что будет делать дальше, одно осознавал твердо: лазутчиков надо остановить, отвлечь любой ценой, ибо стрелять нельзя, пули могли попасть в своих. Все четверо румын, как по команде, обернулись и на какое-то мгновение замерли. Пограничника и его врагов отделяло не более двадцати метров. Один из солдат, опомнившись, вскинул винтовку. Тихий всем своим существом понимал, что следует опередить его, упасть, защищаться, но почему-то не мог пошевелиться. Перед ним, как тогда, на скаку, расстилалось безбрежное тростниковое море, а слева возвышалась насыпь с крутым, обрывистым скосом — то самое место, где они когда-то повстречались с Барбарой. Перед ним встало ее испуганное милое личико, вскинутая к глазам рука…

Он не слышал выстрела. Сильный удар в грудь покачнул его и опрокинул на землю. Когда четверо солдат, крадучись, подошли к тому месту, где он упал, то увидели запрокинутое к небу совсем еще юное лицо с чуть пробившимся над верхней губой пушком. Открытые, еще не остекленевшие глаза смотрели на мир мечтательно и грустно.

Отбомбившись, «юнкерсы» ушли за реку.

И тотчас из дзота-1 передали, что противник накапливается перед мостом для новой атаки.

В тот момент когда Тужлов, собрав всех, кто был под рукой, спешил на помощь Михалькову и Шеину, страшным видением возник перед траншеей человек.

— Жив?! — Старший лейтенант не верил своим глазам. До неузнаваемости перепачканный землей и гарью, воскресший из мертвых, стоял перед ним Мусорин.

— Нет, — качнул головой Андрей. — Убит. Сгорел… Он успел крикнуть: «Ребята, прощайте!..» Я это слышал…

Все молчали. Знали, что речь идет об Алексее Кайгородове.

— Я это слышал, товарищ старший лейтенант! — почти выкрикнул Мусорин и, не стыдясь, зарыдал.

— Мы отомстим, — тихо сказал Тужлов. — Мы отомстим за все! — как клятву, повторил он. — За мной!..

Этот бой был самым ожесточенным и самым долгим из всех предыдущих. Пограничники уже дважды ходили в контратаки, а противник все бросал и бросал на мост свежие силы. Казалось, иссякли, истощились уже все ресурсы и вот-вот лопнет до звона натянутая струна обороны, и тогда, как и в первые минуты боя, решающее слово брал сержант Бузыцков со своим «максимом». Его меткий фланговый огонь сеял панику и смятение в рядах атакующих, и они, казалось бы уже достигшие перелома в бою, вынуждены были вновь и вновь откатываться назад, неся огромные потери.

Противник засек ненавистный для него пулемет и организовал за ним форменную охоту. Два средних миномета буквально забрасывали позицию Бузыцкова минами. Если учесть, что для маневра огнем «максим» был установлен на открытой площадке, а не в дзоте, то положение Бузыцкова и его второго номера Батаева было не из легких. Время от времени «максим» умолкал, и тогда с замиранием сердца вслушивались пограничники в эту паузу: «Неужели всё?» — а враг, осмелев, выползал из своих нор и бросался вперед, предвкушая желанный успех. Но каждый раз снова и снова на него обрушивался огонь «неистребимого» пулемета, с того же места и с той же меткостью. Приходилось только удивляться, как удавалось Бузыцкову выходить живым и невредимым из всех этих переделок. И никто — ни атакующие, ни свои, обороняющиеся, — не знал, что Иван Бузыцков, командир пулеметного отделения, если б даже и захотел сменить позицию, чтобы укрыться от минометного огня, не смог бы этого сделать. Десятки осколков сидели в его сильном, но теперь уже беспомощном теле, были перебиты ноги, кровоточили руки. Но Иван знал, что от него зависит в этом бою, и никакая сила не смогла бы оторвать его от гашетки. Прикипел он, прирос к своему «максиму».

Перелом наступил неожиданно. Справа от насыпи по противнику, поднявшемуся на очередной приступ, ударили сразу несколько пулеметов. Враг заметался, запаниковал. Грязно-зеленые френчи бросились было назад, но плотный заградительный огонь отсек им обратный путь на мост.

«Константинов с поддержкой! Определенно!» — решил Тужлов, выделив из разнотонных звуков боя голос второго станкача. Создалась благоприятная ситуация для разгрома блокированных на этой стороне реки вражеских сил, и начальник заставы приказал приготовиться к атаке.

— Не робей, воробей, — произнес Чернов свою неизменную присказку и, прежде чем примкнуть к винтовке штык, выцарапал на обшивке блокгауза шестую риску.

Да, это была уже шестая контратака пограничников в это воскресное утро, и последняя для Чернова. Вместе со всеми он выбросился из траншеи и, пригибаясь и увертываясь от пуль, кинулся на сближение. По опыту он уже знал — это самое трудное в атаке. Враг как огня боялся рукопашной, и, как только из траншеи вставала стремительная зеленая цепь, он, отстреливаясь, пятился назад. Это пространство дорого давалось пограничникам. Так погибли Мальцев, Вихрев, техник-лейтенант Романенко. Зато потом, когда эти тяжкие метры оставались позади, наступал тот самый момент, когда уже не было места ни чувствам, ни эмоциям. Здесь противоборствовали сила и ненависть.

Увлекшись преследованием, Чернов вырвался далеко вперед и оказался по пояс в реке, окруженный со всех сторон врагами. Винтовка со сломанным прикладом уже мало чем могла помочь. Он отбросил ее в сторону и сокрушал врага кулаками. Вот где пригодились и его боксерская реакция, и сила, накопленная в упорных тренировках. «Не робей, воробей», — приговаривал Чернов, орудуя своими кулаками, словно кувалдами. Ему на помощь уже спешили Шеин, Курочкин, Ворона… И вдруг удар под лопатку пошатнул пограничника. Он хотел быстро повернуться, но тело уже было вялым и непослушным. И все-таки боксер превозмог себя. Стрелявший в него фашист, сокрушенный могучим ударом, навсегда исчез под водой. Но в тот же миг два широких немецких штыка вспороли могучую спину пограничника…

— Ну, как обстановка, Василий Михайлович?

— Да вот забор упал, и вся обстановка как на ладони, — отшутился Тужлов, с удовольствием пожимая руку старшему лейтенанту Константинову.

Они встретились в траншее у дзота-1, оба еще разгоряченные боем, не скрывая своей радости от его исхода.

— Кажется, я вовремя?

— Как нельзя кстати, Александр Константинович. Честно говоря, опасался — не выдержим.

— Не скромничай, Тужлов, ты уже держишься целых четыре часа.

— Так-то оно так, — вздохнул начальник заставы, — потери у меня… Романенку убило, строителя…

— Война, — качнул головой Константинов, и оба помолчали. — Ну так что у нас тут с обстановкой?

— Кое-какие сведения имеются. — Тужлов взялся за свой планшет. — Тут вот Мелешко карту одну добыл…

Карту изучали молча. Благо противник предоставил такую возможность — спокойно и обстоятельно поразмыслить. Синие наконечники стрел в двух местах рассекли государственную границу: из Фельчина на Комрат, из Оанча на Кагул. Далее их концентрированный удар был нацелен в кишиневском направлении. В полосе удара на Комрат, против «Береговой крепости», действовали 6-й и 9-й пехотные полки 1-й румынской королевской дивизии «Антонеску» и отдельный инженерно-саперный батальон немцев. Не считая артиллерии и других мощных средств поддержки, противник имел здесь более чем двадцатипятикратное превосходство — на каждом километре фронта против пяти пограничников сражалось не менее роты противника. Вот почему, разрабатывая свои планы, вражеские штабисты рассчитывали на успех.

Но они просчитались. И дело тут не в математике. Пограничники сражались с врагом на равных и даже имели успех, потому что по стойкости и крепости духа их превосходство над противником ничем нельзя было измерить.

Однако непрерывные атаки, артобстрел и бомбардировка с воздуха ослабили и «Береговую крепость». Был выведен из строя дзот-3, повреждена значительная часть ходов сообщения и траншей опорного пункта, застава понесла ощутимые потери. И Тужлова и Константинова не могло не волновать, что же будет дальше, если поддержка не подойдет, а противник с той же настойчивостью и методичностью будет продолжать свои атаки за овладение мостом и шоссе. Оба хорошо понимали сложность и трагизм этой ситуации, потому что фашистская карта четко и ясно раскрыла перед ними настоящее и возможное будущее. Наступающему противнику, привязанному к этой болотистой местности, к переправам и коммуникациям, не оставалось ничего иного, как взять «Береговую крепость», а пограничникам — выстоять или умереть.

Веселое оживление в траншее отвлекло командиров от карты. По узкому обвалившемуся лабиринту прямо на них шел немецкий офицер. Сзади, выставив перед собой карабин со штыком, с необычно серьезным видом на озорном лице торжественно шествовал ефрейтор Ворона.

— Товарищ старший лейтенант, — Ворона опустил карабин к ноге и вытянулся в струнку, — будучи при обследовании берега, путем пленения…

Кто-то из пограничников хихикнул. Ефрейтор был не в ладах с русским языком.

— Тьфу ты! — Ворона мотнул головой и перешел на «ридну мову»: — Ось байстрюка спиймав, товарищ старший лейтенант, прыдурявся, лыха годына, що мертвяк.

— Что вы делали на берегу? — спросил Тужлов у ефрейтора.

— Шукав Чернова…

— Ясно. — Начальник заставы пристально посмотрел на немца: что-то знакомое было в его облике, взгляде. — Ведите его в блокгауз!

Немец был в форме офицера полевой жандармерии. В блиндаже он упорно отводил взгляд от пристально рассматривавшего его Тужлова. Память старшего лейтенанта лихорадочно ворошила прошлое. Быстрый, цепкий взгляд из-под надвинутых бровей, нервные, беспокойные пальцы — все-таки он видел его где-то!

Константинов закурил. Немец завистливо посмотрел на него, рука его инстинктивно потянулась к карману брюк, но замерла на полпути.

— Раухен зи! — кивнул Тужлов, не отводя взгляда от рук пленного.

Тот поспешно достал из кармана изящный блестящий портсигар. И тотчас же старшему лейтенанту вспомнилось: мост, полосатый шлагбаум, разговорчивый граничар, предлагающий закурить… Нет, ошибки быть не могло!

— Вот и свиделись еще раз, господин Карамонкин, — Тужлов произнес эту фразу подчеркнуто громко, и пленный вздрогнул, услышав свою фамилию. — И вы снова в новом мундире. Будем надеяться, это последний в вашей карьере!

— Не радуйтесь, Тужлов, вы ненамного меня переживете. У них силища, а вас жалкая горстка. — Пленный уже поборол минутную растерянность.

— Что же вы ничего не можете поделать с этой горсткой?

Карамонкин промолчал.

— А на силу тоже найдется сила. Не беспокойтесь, Карамонкин, — продолжал начальник заставы. — У нас вон какая страна! До самого Тихого океана!

— Доставьте меня в штаб. Я должен сделать важное сообщение. — Пленный с вызовом посмотрел на Тужлова.

— Люди вашего сорта почему-то вспоминают о долге лишь тогда, когда им нужно спасать свою шкуру.

— Я не перед вами в долгу — перед Россией! — Карамонкин явно переигрывал.

— Не валяйте дурака, Карамонкин, в штаб мы вас все равно доставим. Скажите лучше, что с нашим товарищем? Жив он?

В блокгаузе воцарилась напряженная тишина. На заставе тяжело переживали трагедию Аркадия Хомова, и его судьба глубоко волновала каждого.

— Он в сигуранце. Его допрашивают офицеры гестапо. — Карамонкин опустил голову, давая понять, что сказал все.

— Уведите! — приказал Тужлов.

Ворона молча указал Карамонкину на дверь и угрожающе выставил перед собой штык. Пленный забеспокоился, боязливо косясь на внушительную фигуру ефрейтора. В дверях произошла заминка.

— Ефрейтор Ворона, за сохранность пленного отвечаете головой! — добавил Тужлов.

— По́нято, — ответил Семен.

В траншее их уже поджидал Курочкин.

— Ну-ка, погоди, Семен, трошки. Пусть этот гад ответит мне, что они сделали с Вероникой! — кивнул он на пленного.

Ворона послушно остановился, но его штык на всякий случай загородил Карамонкина от станкового пулеметчика. За этим штыком тот почувствовал себя в безопасности, ответил развязно:

— Вероника? А-а, Вероника! Жива, жива твоя пастушка, мой молодой Дафнис… Но лучше б ей утонуть сразу… Гестапо!..

Курочкин молча повернулся и понуро побрел прочь.

— Ну ты, хамло, замры, а то я не розумию твого гумору! — пригрозил Ворона предателю.

Враг еще дважды бросался в отчаянные атаки, и к одиннадцати часам наступило затишье.

Пользуясь паузой, Тужлов и Константинов решили в первую очередь хоть как-то привести в порядок опорный пункт. Вооружившись лопатами, пограничники тут же принялись за расчистку траншей и ходов сообщения. Старшина получил задание очистить один из трех колодцев и добыть воду. Надо было напоить и накормить уставших от непрерывных атак людей, оказать помощь раненым, похоронить убитых. Формально командование заставой перешло к Константинову, как старшему по должности, но по-прежнему все приказы и распоряжения шли через Тужлова, и Константинов не противился этому. Он понимал: Тужлов лучше знает людей, заставу, да и люди уже привыкли ему верить, они вынесли вместе самое тяжкое — первый удар. Этот вопрос не обсуждался, не утрясался, он решился сам собой. Значительно важнее было то, что теперь в каждом из трех дзотов опорного пункта есть командир.

Связи с комендатурой по-прежнему не было. Когда подойдут регулярные части Красной Армии, где сейчас фронт, какая обстановка — все это пока оставалось неизвестным.

Более или менее прояснилась картина у Юрасова. Почти одновременно с нападением на «Береговую крепость» противник форсировал Прут по обе стороны железнодорожного моста, и, зажатый с флангов двумя ротами, маленький гарнизон Юрасова вынужден был отойти вдоль железнодорожной насыпи на триста — четыреста метров. Мост оказался в руках противника. Создалась угроза обхода заставы с фланга и тыла. Учитывая это, Тужлов и Константинов выделили в помощь Мелешко боевое охранение во главе с сержантом Федотовым. Чтобы усилить левый фланг опорного пункта, лейтенанту Дутову в дзот-2 был передан станковый пулемет и отделение резервной заставы.

Пока командиры совещались в дзоте-3, в траншеях и ходах сообщения опорного пункта кипела работа. Между дзотами 1-м и 3-м траншею расчищали пограничники из отделений Михалькова и Шеина. Все подначивали Петрунина, долговязого нескладного парня. В свое время Петрунин страшно недолюбливал самоокапывание и занимался инженерной подготовкой спустя рукава. Теперь же он работал за милую душу, только лопата в руках мелькала.

— Что, Петруша, засвербило в пятках? — донимал его Семен Ворона.

— Ладно, ладно, Ворона, смотри не проворонь своего белогвардейчика. Голова-то, она одна!

— Нет, Петруша, что ни говори, ты все-таки невежда в военном деле, — не унимался Ворона. — Ну кто ж так землю высоко швыряет!

— А что?

— Ты же выдаешь наше местонахождение!

И, точно в подтверждение этих слов, над их головами по брустверу чиркнули две пули.

— Ну, ось, шо я казав тоби, дурья голова! — разозлился Ворона.

— Ладно, повар, дай мне свою винтовку. Посмотрим теперь на твое умение беречь оружие в бою, — парировал этот выпад Петрунин.

— Надо, Петруша, любить свое оружие и умело владеть им. — Семен спрятал винтовку за спину и кивнул Петрунину на его карабин.

— Повар, а ты, оказывается, величайший невежда в военном деле!

— Это почему же?

— Кто же стреляет из карабина на такое расстояние?

Ворона молча протянул Петрунину свою винтовку.

Цель отыскалась не сразу. Наконец во второй линии окопов, на том берегу, Петрунин заметил фашистского снайпера. Тот, почти не маскируясь, вел прицельный огонь по нашим позициям. Петрунин тщательно прицелился и, задержав дыхание, плавно нажал на спуск. Фашист неестественно дернулся и исчез в окопе.

— Повару хвала! Оружие хорошее, содержится отлично. — Петрунин протянул винтовку Вороне. — Но лучше б, Семен, ты нас чем-нибудь накормил! Умираю с голодухи!

— На от погрызы, дитятко! — И Ворона под общий смех протянул Петрунину початок молодой кукурузы.

В окоп точно снег на голову свалился Мусорин. В руках у него была гармонь начальника заставы. Все знали, что Андрей снова ходил на развалины искать Кайгородова, и теперь молча уставились на гармонь.

— Ну что? — спросил Михальков.

— Вот, гармонь нашел.

С виду гармонь казалась совершенно целехонькой и опрятной, точно с прилавка магазина. И было что-то противоестественное в том, что она уцелела, а человека нет, даже следов его не сыскать.

Сзади по траншее неслышно подошел Тужлов. Заметив старшего лейтенанта, Мусорин молча протянул ему гармонь. Тужлов ощутил в руках приятную тяжесть инструмента, перекинул ремень через плечо и осторожно растянул мехи. Гармонь издала жалобный свистящий звук — в двух местах ее продырявили осколочные попадания. Еще вчера звучал ее ясный переливчатый голос в умелых руках Исаева, и вот уже нет ни Исаева, ни Кайгородова, и кто знает, что ждет их впереди — через час, через десять минут, сколько вообще отпущено им в жизни этих самых минут. Начальник заставы аккуратно застегнул гармонь и снял ее с плеча. «Живы будем, сохраним как память…» — решил он. Тужлова позвали к телефону.

На проводе был Агарков. Знакомый, чуть скрипучий голос уверенно пробился через помехи, и Тужлов вдруг ощутил, как взволнованно забилось сердце и спазм перехватил дыхание. Бывают минуты, когда человеку важно почувствовать свою связь с внешним миром, потому что, как бы силен он ни был, предоставленный самому себе, он невольно обнаруживает в себе сомнения, неуверенность, даже страх.

— …Война, Василий Михайлович, война!.. — сообщал Агарков. — Идут тяжелые бои… Знаю, трудно вам, потери, раненые. Нет воды, боеприпасов, продуктов. Терпи, Тужлов, держись! Мост удержи любой ценой до прихода Красной Армии! Рад за тебя, за «Береговую крепость»! Деретесь вы геройски. Бойко у меня на КП, все рассказал…

Агарков говорил торопливо, боясь, что вот-вот может оборваться связь. А Тужлов с каждым его словом чувствовал себя все более уверенно, совсем как в первые минуты боя.

— …Семейство твое добралось до Стояновки благополучно. Жаль только, кавалериста твоего… Тихий, кажется, фамилия. Погиб… Мой КП на степном вымоте[9]. Боеприпасами и хлебом поможем. За тылы не тревожься… Ивана Ивановича Бойко заменил Луценко. Держись!..

Еще звучал в ушах Тужлова голос Агаркова, а тут уже добавилось новое сообщение: «Танки!»

«Танки!»

Это слово, подобно ядовитой гадюке, поползло по опорному пункту, прижимая людей к спасительной земле. То, чего так опасались Тужлов и Константинов, неотвратимо надвигалось. Лишенная противотанковых огневых средств, «Береговая крепость», по существу, была бессильна перед танковой атакой врага.

Приземистые стальные чудовища с крестами на броне медленно сползали по Фельчинскому тракту к реке, неотвратимо приближаясь к мосту. Надо было что-то решать, и решать немедленно. Тужлов и Константинов хорошо понимали это. Ничто на войне не ценится так дорого, как инициатива, и ничто не оборачивается так пагубно, как нерешительность. Конечно, самым простым выходом из положения был бы взрыв моста, тем более что наша половина его оставалась заминированной, но даже в крайнем случае ни Тужлов, ни Константинов не пошли бы на это: они имели ясный и четкий приказ удержать мост до подхода наших регулярных частей. Оба командира совершенно искренне были убеждены в том, что с подходом наших войск война непременно перешагнет на вражескую территорию и тогда отсутствие надежной переправы обернется настоящей катастрофой. Оставалось одно: и удержать мост и сохранить его.

Бой танкам решено было дать на пятидесятиметровом участке шоссе — от моста до двух противотанковых рвов, рассекавших насыпь почти в створе с дзотом-3. Первым рубежом был окоп у моста. Туда вызвались пойти Михальков, Шеин, Батаев, Зорин, Курочкин. На последнем рубеже, у противотанковых рвов, расположилась вторая группа пограничников. Срочно со всего опорного пункта были собраны все оставшиеся гранаты. Получилось не густо — по две связки на брата. Было еще несколько бутылок с горючей смесью — НЗ старшины. Их тоже поделили между собой.

Танки между тем проутюжили шлях, и первый из них уже достиг моста, вырастая в глазах обороняющихся до устрашающих размеров. Группа Михалькова уже заняла окоп, и Тужлов видел, как пятеро, прижавшись к земляному брустверу, изготовились для броска. Окоп был посреди шоссе, прямо перед мостом, и Тужлов понимал, как это до крайности жутко — лежать на пути у стального чудовища с двумя связками гранат, способных перебить разве только гусеничный трак. Сколько раз за сегодняшнее утро он уже дивился стойкости и мужеству этих совсем еще юных парней. Даже в те минуты, когда он, их командир, был близок к растерянности и отчаянию, от них он черпал уверенность и силу. И он был благодарен судьбе за то, что в этот горький и трудный час они были рядом. Старший лейтенант обвел взглядом притихших своих хлопцев и неожиданно заметил среда них Ворону. Ефрейтор деловито ладил для себя связку гранат.

— Ефрейтор Ворона, почему вы здесь? Где пленный? — спросил он строго.

— Пленный? Лежыть, сэрдэшный, у Бабенка в трубе. Повязав його мов дытыну. Хлопни, яки хвори, доглянуть…

Тут изворотливый Ворона дал явную промашку. Как только слово «танки» достигло «медсанбата», все, кто мог держать в руках оружие, ушли в траншеи, даже израненный Бузыцков настоял на том, чтобы его положили к пулемету.

— Немедленно к пленному! — приказал Тужлов. — Доставьте его в Стояновку, на КП капитана Агаркова!

— Товарищ старший лейтенант, може…

— Ефрейтор Ворона, выполняйте приказ!

— Понято. — Ворона неохотно расстался со связкой гранат и скрылся в траншее.

Передний танк уже пересек середину моста и приближался к окопу. Двигался он медленно, неуверенно, словно чувствуя шаткость деревянного настила. Все внимание заставы было приковано теперь к окопу, к тем пятерым, что залегли за бруствером. И вдруг сзади кто-то крикнул: «Машина!»

Тужлов пропустил это мимо ушей. Мысленно он был там, в окопе, и ничто в мире сейчас не было для него так реально ощутимо, как этот вражеский танк со всем его вооружением, экипажем, лобовой и бортовой броней.

Ожил вражеский берег. Артиллерия открыла беглый огонь. Снаряды с шумом проносились над головой и лопались сзади, в плавнях и на шоссе. Передний танк тоже включился в эту перестрелку. И только тогда Тужлов обернулся. То, что он увидел, буквально поразило его. От Стояновки по высокой насыпи, словно насмехаясь над опасностью, навстречу танкам неустрашимо неслась полуторка. Султаны разрывов густо метили ее путь, временами скрывая из виду, но она появлялась снова, словно некий волшебный призрак, быстро приближаясь, к опорному пункту.

Танк достиг края моста и вновь приостановился для прицельного огня по машине. И тут под его гусеницы полетели связки гранат. Танк рванулся вперед, но левая, перебитая гусеница пробуксовала на месте, и его развернуло бортом к окопу. Бутылки с горючей смесью довершили дело — стальное чудовище запылало. Второй танк пытался с ходу прорваться по краю насыпи, но не рассчитал уклона и завалился набок. Через минуту пылал в он. Остальные танки остановились и дальше не пошла.

Полуторка тем временем благополучно проскочила дамбу и, не доезжая метров сорока до противотанкового рва, резко затормозила и сползла в кювет за обратным скатом насыпи. Груженная боеприпасами машина была с номером леовской комендатуры, и старший лейтенант Константинов без труда узнал в шофере пограничника Березина.

— Ну и ну! — покачал он головой. — Ехал, значит, на пороховом складе прямо в рай…

— Так надо же, товарищ старший лейтенант, — смущаясь, ответил Березин.

Убедившись в тщетности своих усилий уничтожить машину, надежно прикрытую насыпью, враг неожиданно вновь перенес огонь, своей артиллерии в наш тыл и с яростью обрушился на шоссе. Но шоссе было пустынным, и можно было только недоумевать, наблюдая за этой новой выходкой вражеских артиллеристов. Все прояснилось, когда в расположении опорного пункта появился Ворона. Неугомонного ефрейтора трудно было узнать. Весь перепачканный землей, с побуревшей от крови штаниной, растерянный и тихий, он с трудом держался на ногах. В руках у него была немецкая офицерская фуражка.

— Накрыло нас, товарищ старший лейтенант… Мэнэ в ногу шыбануло, а Карамонкин — тикать. Я горланю: «Стий!» А вин стрикача… Туточки воны його и взялы у пэрэхрестье… Прямое попадание… Оцэ и всэ, що осталось… — И Ворона швырнул на землю немецкую фуражку с крикливой петушиной тульей.

Если судьба в общем-то справедливо воздала Карамонкину за его предательство, то все, что случилось два часа спустя почти на том же месте, никак не укладывалось в голове у Тужлова. Это было похоже на кошмар, жестокий сон, который хотелось поскорее забыть, навсегда вычеркнуть из памяти. Но Тужлов уже знал наперед: сколько бы он ни прожил на свете, это останется с ним навсегда, такое ни забыть, ни вычеркнуть из памяти невозможно…

Когда в два часа дня на вершине Стояновского кряжа показались передовые части 108-го кавполка, ничто не предвещало беды. Напротив, если после неудавшейся танковой атаки противник не давал ни минуты передышки, бросал на мост новые и новые силы, пытался форсировать реку, атаковал заставу с флангов, осыпал ее артиллерийским и минометным огнем, то теперь он как-то сник и присмирел. Впервые за долгие, неизмеримо долгие десять часов непрерывных тяжелых боев защитники «Береговой крепости» вздохнули с облегчением. Уже разносился по траншеям зычный украинский говорок Вороны, сопровождаемый дружным смешком, а это значило, что жизненный тонус заставы снова был на должном уровне.

— …Шо, пиджав хвоста цэй Антонеску! Баче, сука, молоко, да рыло коротко!.. Полиз у вовкы, а хвист собачий!..

— Ворона, я знаю, чего ты стараешься, — говорил Петрунин, рискуя привлечь к себе внимание ефрейтора, к которому вернулось красноречие, — беляка ты все-таки проворонил, это факт, во-вторых, крепко подпортили тебе образ…

— Якый такый образ?

— Обыкновенный, птичий.

— Ты, Петруша, говори, да не заговаривайся.

Старшина потчевал пограничников студеной водой из расчищенного колодца и ароматным крестьянским хлебом, который только что вместе с патронами доставили на заставу стояновские ребята из ополчения — Таукчи и Монастырлы.

По опорному пункту из рук в руки ходил боевой листок, выпущенный Дутовым. Там было написано:

Между тем один из эскадронов кавполка спустился с кряжа и в конном строю приближался к заставе. В арьергарде на конной тяге двигались две противотанковые пушки. «Теперь воевать можно», — думал Тужлов, с гордостью и волнением наблюдая из траншеи за четким строем кавалеристов. Молодцевато шли конники, красиво, будто и не было у них за плечами трудного, многочасового марша сюда, к границе.

Первый взвод уже достиг дамбы и вышел из-под защиты насыпи, но, вопреки ожиданию старшего лейтенанта, эскадрон не спешился, а продолжал движение в прежнем порядке. Тужлов быстро обернулся: вражеский берег молчал, и в этом молчании чувствовалась скрытая угроза.

…Минут через пять, когда огонь вражеской артиллерии ослабел и можно было приблизиться к тому месту, где еще недавно в красивом строю двигался наш эскадрон, Тужлов и Константинов увидели страшную картину. На перепаханной, обожженной взрывами земле в жутком, невообразимом хаосе смешались люди, кони, техника. Стоны раненых, всхрипы и ржание недобитых лошадей, немой вскрик отчаяния. Молодые сильные ребята — смерть повергла их внезапно, не спугнув с лиц умиротворенности и спокойствия.

«Нет, нет и нет! Это невозможно! — не мог прийти в себя Тужлов. — Этого не может быть!» Константинов что-то говорил ему, но он ничего не слышал, не в силах оторвать взгляд от жуткого зрелища. Он словно окаменел. Война входила в него целиком, заполняя ненавистью каждый капилляр его тела, каждую клетку мозга…

Дробный густой перестук станковых пулеметов вывел его из оцепенения. Это враг бросился в свою очередную атаку на мост…

Кровавая заря растекалась по небу.

Угасал первый день войны, уходил в историю, унося с собой несбыточные иллюзии и оставляя людям взамен лишь горькую, суровую правду.

Тужлов и Константинов обходили опорный пункт. Собственно, опорного пункта как такового больше не существовало. Ходы сообщения были разбиты, траншеи обрушены, все три дзота повреждены. Особенно пострадал дзот «Северный». Близким попаданием разворотило амбразуру и перекрытие. На вывороченном из земли бревне белели в сумерках одиннадцать зарубок. Одиннадцать атак за один-единственный день! И все они разбились об этот дзот, как волны в бессильной злобе разбиваются об утес, гордо вознесшийся над морем.

Шесть зарубок из одиннадцати сделал Чернов. Он погиб во время шестой атаки. В восьмой погиб Курбатов. В десятой — Овсянников. Последнюю зарубку сделал Лопухов… Шальная пуля настигла его в тот момент, когда он уже вынес из боя раненого Уткина.

Убитых хоронили в насыпи. Это было единственное сухое место в округе. Могилы отрыли на северном скате, более защищенном от вражеской артиллерия. Вместе с пограничниками положили и красноармейцев из разбитого эскадрона. Похоронили погибших без речей, без салюта и быстро разошлись по своим местам: противник затевал на мосту какую-то возню. Позже выяснилось — он вытаскивал на свой берег подбитые танки.

Пограничники тоже выслали свою разведку. В район моста и на фланги. Под мостом произошла короткая стычка. Разведчикам удалось установить: противник пытается разминировать нашу часть моста…

Всю ночь между заставой и Стояновкой курсировали парни из местного ополчения — выносили раненых, доставляли боеприпасы и продовольствие.

Всю ночь беспрерывно, не давая измученным в боях людям сомкнуть глаз, вещали вражеские громкоговорители. Не добившись ничего силой оружия, враг пытался сломить пограничников психологически:

— …Русский солдат, сдавайся! Скоро всем капут! Уничтожим всех большевиков, комиссаров и евреев! Тот, кто добровольно сложит оружие, будет жить хорошо!..

— Шоб ты подавывся, проклятый, отого своею галушкой, — бурчал Ворона в своем окопе.

Хомов утратил представление о времени.

Судя по всему, теперь было утро. Едва уловимые его признаки просочились в темный глухой каземат и напомнили Аркадию, где он и что с ним.

С той минуты, когда он вторично потерял сознание и потом вновь обрел способность ощущать окружающее, был провал, который нелегко было теперь восстановить. Он очнулся от резкого запаха нашатыря в чистом, опрятном помещении, с болью в голове и с острым чувством тревоги, но родная русская речь успокоила его. Однако радость его была преждевременной: на рукаве человека, склонившегося над ним, он отчетливо увидел фашистскую свастику.

— Как ваше самочувствие? Я рад, что наконец имею возможность поговорить с вами…

Немец говорил почти без акцента, и оттого его гладкая речь казалась Хомову еще большим кощунством, чем если б тот коверкал ее при произношении.

— …Какова численность заставы? Пополнилась ли она в ночь на 22 июня? Бетонированы ли огневые точки и сколько их? Минирован ли мост?..

Хомов даже не пытался вникнуть в вопросы, которыми сыпал немец. На что он рассчитывает? На предательство? Фашист, убийца! В Испании он, наверно, тоже говорил на испанском, а в Польше — на польском… Выучил чужой язык в надежде быть понятым — задумывался ли он над тем, что даже ребенку понятна его звериная сущность?..

— Напрасно вы упорствуете. Вы все равно ничем не сможете помочь своим. Им уже никто не сможет помочь… — продолжал свое немец.

«Черта лысого, рыжий пень! Я не такой простак, как ты думаешь. — С некоторых пор злить немца своим молчанием приносило Хомову облегчение. — Если ты говоришь, что им не нужна моя помощь, так зачем же тебе сведения, которые ты хочешь получить от меня?»

— …Мы могли бы облегчить ваши страдания, залечить раны. Вы будете хорошо жить, вы увидите свой дом…

Немец был терпелив, Хомов — непреклонен.

Весь день с упорным педантизмом и последовательностью допросы чередовались с пытками, и каждый раз, давая Хомову понюхать нашатыря, чтобы прояснить его сознание, немец неизменно справлялся о его здоровье: «Как ваше самочувствие?» Он, видимо, бравировал тем, что ни разу не снизошел до того, чтобы ударить раненого, однако он не отказывал себе и в удовольствии присутствовать во время пыток…

И вот утро.

Аркадий так и не сомкнул глаз. Эта ночь была самой долгой и самой короткой в его жизни. Никогда еще столько мыслей не будоражили его голову и столько вопросов не требовали незамедлительного ответа. Аркадий знал, что его ожидает, но и теперь, на исходе ночи, он не испытывал страха. Верил, что люди рождаются для счастья, и, если они раньше времени уходят из жизни, счастье их в том, что они успели сделать на земле. Для Овода оно было в том, что он добросовестно выполнил свою часть революционной работы — дело всей его жизни. Для Метелицы — бить врага, чтобы в решающую минуту кинуться со связанными руками на белого офицера и вцепиться ему зубами в горло. Для Левинсона — чтобы не погибло дело революции. Для Корчагина — чтобы оставаться в строю борцов… Для него, Аркадия Хомова, счастье состояло в том, чтобы не сказать ни слова рыжему немцу, не выдать военной тайны. Пусть это так мало в сравнении с тем, что он смог бы еще сделать в жизни, но свой долг он выполнит до конца…

Его вывели на окраину городка. Солнце вставало из-за реки, и отсюда, с высокого фельчинского берега, было видно, как оно рождалось, нетерпеливое и решительное в своем стремлении вырваться из цепких объятий горизонта. Было еще свежо, и это утреннее дыхание земли приятно взбадривало. Конвоир и рыжий офицер поеживались, кутаясь в маскировочные плащи.

— Я буду повторять те же условия: слово — жизнь, молчание — смерть! Я надеюсь… — не унимался офицер.

Но Аркадий не слушал его. Он жадно смотрел туда, где еще вчера гордо и неприступно возвышалась «Береговая крепость». Теперь перед ним простиралось мертвое пространство — истерзанный и обожженный вражеским огнем клочок земли со следами руин, пожарищ, с искалеченными деревьями. Сердце Хомова сжалось от тревоги и боли. «Неужели им уже никто не сможет помочь?..» Как только эта мысль овладела сознанием, ему вдруг сделалось страшно оттого, что вся его борьба была напрасной, а мучения и пытки бессмысленными. Горько и больно было сознавать, что никто и никогда так и не узнает о последних его минутах, что для оставшихся в живых товарищей он так навсегда и останется пленным, пропавшим без вести…

Немец все еще говорил что-то, когда со стороны моста до слуха Хомова долетел нарастающий шум двигателей. Аркадий приподнял голову и увидел, как со стороны Фельчина по дороге к реке спускалась колонна фашистских танков. Опережая их, из первой линии траншей на мост густо высыпала пехота противника.

И тогда мертвый берег вдруг ожил. «Береговая крепость» будто возродилась из пепла и вновь встала перед врагом непреодолимой преградой.

И тут Хомов увидел флаг. Не над обрушенной «скворечней» и руинами заставы, а на тонком шесте в районе дзота-3, — алая капля в лучах восходящего солнца. «Нет, рыжий, врешь, все было не напрасно! Жива «Береговая крепость»! Жива…»

Танки уже достигли моста. И тогда от Стояновки, прямо с вершины кряжа, по переправе ударила наша артиллерия. Плотная заградительная стена огня легла у вражеского берега, нащупывая тонкую нитку Фельчинского шляха.

В душе Аркадия все ликовало. Он и не заметил, что, реагируя на каждый удачный наш выстрел, уже давно кричит в полный голос, позабыв о своих врагах, обо всем на свете:

— Давайте, ребятки! Давайте, родные! Еще, еще разок! Так их! Так…

Фашистский офицер неслышно подошел к нему сзади и выстрелил в затылок.

Мост звенел под огненным валом, как туго натянутая струна, но странным образом оставался цел и невредим.

Преодолев полосу заградительного огня, несколько вражеских танков проскочили на левый берег и стремительно приближались к последнему рубежу обороны заставы — двум противотанковым рвам. Прижатая было к земле пулеметным огнем, пехота противника осмелела и снова поднялась в атаку.

Тужлов с болью наблюдал, как было смято передовое охранение у моста и заживо замурованы в окопе Младенцев, Денисов и Старков, как слева от дзота-1 к шоссе со связкой гранат бросился Петр Теленков, но был рассечен очередью крупнокалиберного пулемета. Перенеси артиллеристы в этот момент свой огонь на левый берег, атака врага наверняка бы захлебнулась, но им с НП, наверно, было видно, что противник уже вошел в соприкосновение с нашей обороной, и они опасались накрыть своих.

Тяжело перевалив через бруствер, в траншею скатился Константинов. Гимнастерка его потемнела от пота, лицо было перепачкано землей.

— Фу-у, еле к вам добрался! — Он с трудом перевел дыхание.

В начале боя Константинов был в районе дзота-3 и командовал огнем станковых пулеметчиков, а при нашей контратаке должен был двумя отделениями ударить по врагу справа от насыпи. Но прорыв танков спутал все планы, и он, передав командование старшине Козлову, поспешил к противотанковым рвам, к Тужлову, где решалась теперь судьба всей обороны.

Под рукой у Тужлова тоже было около двух отделений, когда он, почувствовав угрозу прорыва, бросился к шоссе, чтобы дать здесь танкам последний бой. А что бой этот будет последним, у него лично не было никаких сомнений, ибо шансов на успех в этот раз практически не было: противник имел возможность для маневра, а крутизна насыпи была для него не помеха.

— Ну что, Михалыч, в этот раз нам их не удержать, — спокойно, будто речь и не шла о жизни и смерти, сказал Константинов.

Тужлов молчал. Так же, без надрыва и паники, думал и он о предстоящей схватке, как будто уже давно предопределено судьбой и ничего уже нельзя изменить в том роковом предписании. Но он не хотел и не мог с этим мириться.

— Есть выход! — Тужлов на секунду замолчал, точно прислушиваясь к той мысли, что вдруг осенила его, словно не решаясь высказать свои соображения вслух.

— Говори, не томи!

— Ударить артиллерией по опорному пункту.

— Вызвать огонь на себя?! — Константинов обвел взглядом почерневшие, усталые лица пограничников, но ни на одном из них не увидел ни страха, ни сомнения.

Передний танк между тем, словно почувствовав впереди ловушку, сбавил скорость и стал нащупывать дулом цель. За ним потянулись второй, третий… Осмелев, бросилась на шоссе пехота. Волна грязно-зеленых мундиров неудержимо катилась к опорному пункту.

Тужлов нетерпеливо сжимал в руке телефонную трубку.

— Давай, Василий Михайлович! — кивнул наконец Константинов. — Где наша не пропадала!

Начальник связи комендатуры лейтенант Леонов едва успел передать на НП кавполка последнее целеуказание «Береговой крепости», как связь с заставой оборвалась. Лейтенант уже выслал на линию всех своих связистов и теперь один сидел в тесном окопчике на степном вымоте. Он видел, как сплошной огненный вал накрыл опорный пункт заставы, и понял, что не имеет права сидеть на месте, в то время как его товарищи вызвали огонь на себя и теперь оказались отрезанными от всего внешнего мира.

Скат кряжа и шоссе, вдоль которого бежал кабель, простреливались вражеской артиллерией и минометами. С противным чавканьем впивались в трясину мины, стеля по земле дробь осколков. Тут и там вспыхивал неприхотливый камышовый огонь, быстро разрастаясь в размерах и пожирая подсушенные солнцем стебли. Лейтенант знал, что враг охотится буквально за каждым, кто пытается прорваться к заставе, и теперь старался не думать об этом. На подходе к дамбе его, видно, заметили: огонь сделался гуще и прицельней. Теперь он продвигался перебежками от воронки к воронке, прижимаясь к влажной горячей земле и задыхаясь от ее резкого, дурманящего запаха. Одна из воронок впереди дымилась. Казалось, кто-то набросал туда головешек. Леонов подполз к краю воронки и увидел убитого. Это был связист его взвода. Он лежал в неестественной позе, на вывернутой руке, уткнувшись лицом в коричневую жижу; одежда на нем тлела.

Катушку с кабелем Леонов нашел в стороне от воронки. Линия была повреждена сразу в нескольких местах. Не теряя времени, лейтенант принялся за работу. Он переползал от одного повреждения к другому, и дело у него ладилось. Артиллерия с неослабевающей силой продолжала бить по опорному пункту, и у Леонова на мгновение мелькнула мысль: «Зачем связь, разве можно выжить в таком пекле?», но он тут же отогнал ее прочь. Срастив последний порыв, лейтенант включился в линию:

— «Дон», я — «Днестр»! «Дон», я — «Днестр»! «Береговая крепость», отвечайте! Жив кто-нибудь?..

Он не слышал взрыва. Было такое ощущение, будто кто-то подхватил его и подкинул вверх, и от этой высоты пошла кру́гом земля. Последнее, что он увидел, был до черноты резкий горизонт, вертикально упирающийся в бездонное небо…

А в телефонной трубке звучал чей-то голос:

— …Я — «Береговая крепость»! Я — «Береговая крепость»! Спасибо, браток, за связь…

— …Ну и маскировочка у тебя, Василий Михайлович! Борода, усы — вылитый цыган. — Бойко с улыбкой похлопывал Тужлова по плечу.

— …Артиллеристы молодцы! Ювелирная работа! Танки назад, а из пехоты — кишмиш… — рассказывал Константинов Агаркову.

— …Его расстреляли вчера утром, а до этого питали. Пленный показал. Все боялся, что мы его тоже… — Тужлов нервно теребил свою густую щетину.

— …Леонов погиб. Мина в двух шагах разорвалась. Хороший был командир, — вздохнул Агарков.

Они встретились на КП командира кавполка, и им было что сказать друг другу. Когда страсти наконец улеглись, комполка Васильев, высокий худощавый майор с энергичным, живым лицом, подошел к карте:

— Товарищи командиры, я собрал вас сюда, чтобы лично до каждого довести приказ командования. Будем откровенны: положение на фронтах крайне тяжелое. Враг имеет огромное превосходство, особенно в технике, и рвется вперед. Немцы бомбят Киев, Минск, Ригу, Каунас, Одессу, Севастополь и другие города. Наши войска вынуждены отступать… — Васильеву нелегко было говорить об этом. После небольшой паузы он продолжал: — Может быть, кто-то из вас рассчитывал с подходом регулярных частей перейти в наступление. Это нереально, товарищи. Противнику удалось продвинуться на каменец-подольском и частично на бельцком направлениях. По данным авиаразведки установлено движение танковой колонны длиной до тридцати километров из населенного пункта Бирлад на Фельчин. — Васильев выпрямился и достал из левого нагрудного кармана гимнастерки вчетверо сложенный лист бумаги. — Сегодня на имя командира полка получена телеграмма главкома Юго-Западного направления. Ввиду чрезвычайных обстоятельств товарищ Буденный приказывает нам уничтожить оба моста через Прут не позже чем через сутки…

Пока комполка излагал свой план уничтожения мостов, Тужлов думал о том, как все-таки изменчива судьба, а жизнь полна превратностей и парадоксов. Еще вчера он внушал каждому на заставе, что мост надо удержать любой ценой. Вызывая огонь на себя, они думали: лучше смерть, чем потеря моста, а теперь такая же цена назначалась за его взрыв. А цена ведь немалая — человеческая жизнь!.. Перед глазами старшего лейтенанта вновь встала картина танкового прорыва, когда передний танк подмял под себя окоп с Младенцевым, Денисовым и Старковым и утюжил его, пока не сровнял с землей… Разрубленный пулеметной очередью Теленков… Чернов, пронзенный немецкими штыками… Умирающий Романенко… Расстрелянный Хомов… «Береговая крепость» потеряла почти половину своего личного состава. Дорою обошлись пограничникам эти первые дни войны. Но впереди у них была цель, с которой каждый связывал наступление наших регулярных частей и победоносное завершение войны. Теперь же этим надеждам не суждено было сбыться, по крайней мере в ближайшее время. И, хорошо понимая это, Тужлов тем не менее никак не хотел примириться с подобной необходимостью.

— …Трудно, тяжело, товарищи, я понимаю, — продолжал между тем Васильев. — Но вы с честью выполнили свою задачу, вы сковали крупные силы врага на оперативно-важном кишиневском направлении, и своевременная ликвидация мостов через Прут — это последнее, что требует от вас командование.

Мост или связывает, или разъединяет. Третьего, как говорится, не дано. В том далеком сорок первом здесь, у Стояновки, по этим мостам через пограничный Прут пролег огневой рубеж, линия жизни и смерти, линия войны.

Сегодня — это граница дружбы, взаимопонимания, мира.

Через час, в 12.00, начальник заставы лейтенант Михальков выйдет на тот самый мост, который много лет назад предстояло заминировать и взорвать его отцу и его боевым товарищам, и встретится там с другим начальником заставы — румынским локотенентом[10] Даном Негреску. Они пожмут друг другу руки, спросят о жизни, работе, семье. А потом с румынского Фельчина в нашу советскую Стояновку проследует через пограничный шлагбаум группа крестьян. Они будут спешить на свадьбу внука деда Таукчи с красавицей Илинкой. И ее будет в этом ничего необычного. Так уж тут повелось: румыны по-соседски, по-родственному ходят на свадьбу к молдаванам, молдаване — к румынам…

А пока есть еще время, мы сидим с Михальковым в канцелярии и беседуем на разные житейские темы. Например, о шефстве.

— Хорошее пополнение шлют нам на границу шефы. Толковые ребята. Надежные.

— Откуда, если не секрет? — спрашиваю у лейтенанта.

— Из города Славянска. Есть такой на Украине, — поясняет Михальков.

Да, есть такой на Украине — древний городок Славянок. Как же! Воспет еще в «Слове о полку Игореве». Я с трудом сдерживаю нахлынувшее вдруг волнение. Лейтенанту, конечно, и невдомек, что это всего в двадцати километрах от моего родного Красного Лимана!

— А что, Анатолий Васильевич, берусь назвать, кто есть кто на заставе из этого самого Славянска! — уняв эмоции, бодро заявляю я.

— Попробуйте, — заговорщицки соглашается Михальков.

— Значит, говорите, двое их?

— Двое.

— Ну, одного называю с ходу — Захаренко, комсомольский секретарь заставы. Такою мовою объясняются только у нас в Донбассе — смесь украинского с русским. Ну а второй… Второй, пожалуй, старшина Соцкий. Верно?

— А у старшины какие-такие особые приметы? — вместо ответа спрашивает Михальков.

— Какие могут быть особые приметы у хорошего человека, кроме того, что он хороший человек? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Э-э, нет, не согласен, — энергично возражает лейтенант. — У Соцкого врожденный талант командира. Из него, знаете, какой бы офицер получился!

— За чем же дело стало?

— Легко сказать — попробуйте его убедить! — вздыхает лейтенант.

Без четверти двенадцать в канцелярию входят старшина Соцкий и старший сержант Захаренко, четко докладывают о себе. Сегодня им выпала честь сопровождать лейтенанта Михалькова на мост, и они, соответственно, при полном параде. Ребята из Славянска как на подбор: рослые, ладно скроенные, оба симпатичные. Вася Соцкий — голубоглазый блондин, Виктор Захаренко, наоборот, смуглолиц, у него черные как смоль волосы, соболиные брови. Михальков не без удовольствия — хотя внешне и придирчиво — оглядывает их, потом смотрит на часы и поднимается. Пора идти на встречу с румынами.

Мы минуем двор заставы, штурмовую полосу, пограничную вышку на взгорке и направляемся к полосатому шлагбауму. Стальные фермы моста внушительно высятся над утопающими в зелени берегами. Конечно, это уже не тот мост, который был здесь в сорок первом. От того не осталось и следа. Прут в этом месте не очень широк, метров восемьдесят — сто, не больше. И очень напоминает мне наш Северский Донец. Там, у моста со стороны Славянска, как помнится мне, такая же крутая железнодорожная насыпь и сплошь лесистые берега, одетые вербой и лозняком. А выше, перед самым въездом на мост, высеченные на камне, красуются слова вещего Бояна… Я останавливаюсь у пограничного шлагбаума и под монотонный шум стремительного Прута произношу их по памяти вслух: «О Донче! Не мало тебе величия, а Кончаку нелюбия, а Русской земле веселия…»

Соцкий и Захаренко, как по команде, резко оборачиваются в мою сторону. На их лицах — радостное недоумение.

— Что, земляки, — не даю им опомниться, — похож Прут на наш Донец?

— Верно. Похож, — охотно соглашаются они. — Мы тут почти как дома.

— Вот я и агитирую остаться на сверхсрочную, — вступает в разговор Михальков и незаметно подмигивает мне: дескать, чем они будут крыть.

— Мы разве против, товарищ лейтенант? — не теряется Захаренко. — Только как же быть с традицией?

— Какой традицией?

— Ну как же! Двое приходят на заставу служить — столько же после службы должно вернуться на завод. Иначе что получится? Через несколько лет вся застава будет нашенской, славянской…

— А завод придется остановить, — вставил немногословный Соцкий.

— Ну, если это угрожает заводу, тогда конечно, — с напускной серьезностью заметил Михальков.

Мы все дружно рассмеялись…

Деревянный мост минировали ночью.

До этого дважды пытались уничтожить его, но обе попытки оказались безуспешными. Сначала старшина Козлов собрал на заставе все остатки ГСМ и пакли, и трое смельчаков во главе с сержантом Михальковым под огнем врага пробрались на мост, облили его бензином и мазутом, разбросали пропитанную соляром паклю и все это подожгли. Мост вспыхнул, и казалось, с ним уже покончено, но… выгорела солярка с бензином, и пламя погасло: пропитанное водой дерево отказывалось гореть.

К вечеру по камышам и топи на руках удалось прикатить на заставу два 76-мм противотанковых орудия, и их расчет под командованием младшего сержанта Володина, не мешкая, открыл по мосту огонь прямой наводкой. Но ни бронебойные, ни зажигательные снаряды не причинили мосту существенного вреда.

— Что за чертовщина? — недоумевал сконфуженный Володин.

— Товстокожый, мов моя тэща, — посочувствовал ему Ворона.

Не на шутку растревоженный, противник обрушил на заставу ураганный огонь, и вскоре оба орудия были выведены из строя.

С наступлением ночи на заставу вместе с отделением саперов кавполка прибыл Иван Иванович Бойко. Отныне судьба деревянного моста переходила в его руки. Он должен был взорвать его на следующий день в любой подходящий момент, но не опережая события, чтобы не приковать все внимание врага к железнодорожному мосту, который предстояло еще отбить. С военкомом на заставе оставалось отделение Тимушева, лейтенант Дутов и несколько красноармейцев. Остальные защитники «Береговой крепости», по плану Васильева, сводились в боевую группу Константинова и Тужлова. К исходу ночи они должны были покинуть опорный пункт, чтобы выйти на рубеж железнодорожной насыпи и, соединившись с саперами и группой поддержки кавполка, овладеть железнодорожным мостом и к исходу дня, как требовал того приказ главкома, взорвать его.

— Ну как дела, ваше подрывательское степенство? — мрачно пошутил Тужлов, приветствуя военкома.

— Не дури, Василий, у самого кошки на душе скребут. Думаешь, мне приятно драпать? После всего-то… Ты с народом побеседовал, приказ довел?

— Нет еще.

— Объясни толково. Пусть поймут, что все было не напрасно. Они же герои. Все как один…

— Может, ты, Иван Иванович?

— Нет, брат, давай сам. Теперь ты для них ближе. Ты теперь для них всё…

Снова, как и в предыдущую ночь, на полную мощность работали вражеские громкоговорители, и гнусавый назойливый голос истошно вопил над сонной рекой:

— …Русский солдат, сдавайся! Будешь жить хорошо… Будешь видеть свою маму… девочку…

Под этот «аккомпанемент» саперы успешно справились с работой. И как только по небу зашуршал еще далекий и невидимый свет зари, Тужлов и Константинов собрали людей, которым надлежало уходить.

На какое-то время воцарилась тишина. Снова стали слышны и сонное бормотание реки, и вопли вражеских громкоговорителей. Неожиданно из темноты раздался чей-то голос:

— Товарищ старший лейтенант, а как же «Береговая крепость»?

Тужлов почувствовал, как ком цепко сдавил горло. Взяв себя в руки, ответил как можно внушительнее:

— Товарищи, «Береговая крепость» свою задачу выполнила, и мы должны уйти отсюда, чтобы взорвать железнодорожный мост. Но мы не покидаем «Береговую крепость», так же как и она не прекращает своего существования, потому что «Береговая крепость» — это не только земля, политая кровью наших товарищей, это мы все, застава, и пока будет жить хоть один из нас, держать в руках оружие и бить врага — будет жить и сражаться наша «Береговая крепость»…

Прощались сдержанно, по-мужски, хотя знали наперед и те, кто уходил, и те, кто оставался, что многим из них вряд ли доведется увидеться снова.

К Тужлову подошел Бойко, отыскал в темноте его руку и крепко пожал ее.

Солнце перевалило полуденную черту и нехотя начало скатываться к горизонту, когда страшной силы взрыв потряс всю округу.

«Мост!» — одним выдохом пронеслось над камышами, и движение в цепи застопорилось. «Рановато, — подумал Тужлов, посмотрев на часы. — Видно, у Бойко не было иного выхода…»

Нестройная цепочка пограничников продолжила свой путь. По заболоченным тростниковым зарослям, по вязкой топи и глухому бездорожью двигались они туда, где чуть различимой громадой высились стальные фермы железнодорожного моста. В группе Тужлова было двадцать человек, и она выполняла роль боевого дозора. Основное же ядро с саперами и группой поддержки кавполка во главе с Константиновым выдвигалось на рубеж атаки севернее железнодорожной насыпи.

Оборона противника подковой охватывала железнодорожную насыпь у основания моста и достигала трехсот метров в глубину. Она состояла из нескольких линий траншей, связанных ходами сообщения, и была основательно укреплена. Численность обороны достигала двух рот.

Группе Тужлова предстояло скрытым рейдом выйти во фланг укрепленного пункта врага почти в створе со старенькой казармой гарнизона Юрасова и внезапным решительным ударом начать атаку. В ходе ее отвлечь на себя главные силы обороняющихся и обеспечить прорыв основного ядра наших сил на мост и его минирование.

Преждевременный взрыв деревянного моста мог существенным образом повлиять на обстановку в районе предполагаемой атаки, и противник наверняка уже бросил сюда дополнительные силы, но изменить что-либо или предотвратить атаку он был уже не в силах, как не могли отменить ее и сами пограничники, и Тужлов хорошо понимал это. При этом он испытывал двоякое чувство. С некоторых пор его совершенно перестала волновать собственная судьба и, наоборот, все острее ощущал он тревогу за тех, кто вынес с ним невероятные трудности первых дней войны. Это чувство было таким же всепоглощающим, как и тревога о семье, сынишке, и Тужлов был благодарен Константинову за то, что тот включил в его группу всю его «старую» гвардию. В нем жила суеверная надежда, что с ним они будут вне опасности и он сумеет их сберечь, хотя на самом деле именно этим двадцати парням предстояло первым завязать бой и отвлечь на себя основные силы врага.

Головной дозор передал: пройдена первая линия обороны.

Тужлов дал команду «Продолжать движение» и сошел с тропы, пропуская мимо себя цепочку пограничников. Он всматривался в почерневшие, осунувшиеся, обросшие лица людей, будто старался навсегда запомнить каждого. Вот легкий и гибкий Вася Михальков, улыбчивый Костя Шеин, молчун Федотов со своим неразлучным псом Барсом, высокий, нескладный с виду Филиппов, весельчак, запевала Андрюшка Мусорин, замкнувшийся в себя Курочкин-Максимыч…

Негромкий вскрик и какая-то возня впереди отвлекли Тужлова. Едва он скомандовал залечь, как по камышам длинной очередью ударил пулемет. Вражеский пулеметчик бил наугад, много правее их, и старший лейтенант понял, что еще не все потеряно. По его команде цепь, подобно пружине, быстро сжалась к головному дозору, а потом так же быстро разжалась влево. Оказывается, Ворона и Петрунин, шедшие впереди, лицом к лицу столкнулись с боевым охранением противника, и короткая рукопашная схватка двух дозоров привлекла внимание вражеского пулеметчика.

Судя по конфигурации и характеру вражеского огня, они находились уже за второй линией траншей. Внезапной атаки не получилось, но выгодная позиция побуждала Тужлова атаковать немедленно, поскольку взбудораженная оборона могла мобилизоваться и перестроить свои ряды.

Бесшумно сблизившись с противником, пограничники бросились в рукопашную схватку. Здесь, на фланге, в топких камышовых зарослях, траншей как таковых не было. Оборона была очаговой и представляла собой «плавающие» позиции из хворостяных матов и фашин.

Схватка была молчаливой и яростной. Пока в закисшей, болотистой жиже сплелись в отчаянном усилии барахтающиеся тела, Михальков подобрался к пулеметному расчету и прыгнул на первого номера. Немец оказался недюжинной силы и легко сбросил сержанта, но ловкости ему не хватило. Михальков сумел вывернуться из-под его руки и коротко, без зама́ха, ударил ножом в живот. Второго номера снял Шеин, и вовремя: тот уже схватился за автомат…

— Теперь больше шума, ребята! — крикнул Тужлов и дал очередь из трофейного автомата.

Его дружно поддержали. Поднялась невообразимая пальба.

Маневрируя огнем и быстро меняя позиции, группа Тужлова вплотную подошла к железнодорожной насыпи. Противник в панике разбегался. Один вид пограничников приводил их в ужас: с ног до головы перепачканные торфом и илом, обвешанные оружием, эти черные призраки не ведали страха.

Сбив последний заслон у моста и оседлав насыпь, группа Тужлова соединилась с Луценко. Маленькая группка лейтенанта Луценко, совершив почти такой же обходный рейд, ударила с севера и точно в назначенное время вышла к насыпи.

Пока враг приходил в себя и соображал, что делается у него в тылу, пограничники без особых усилий захватили мост и заняли круговую оборону. Теперь остановка была за Константиновым и его саперами. Но время шло, а группа Константинова не появлялась. Правда, в той стороне, откуда ее ожидали, слышалась ожесточенная перестрелка, но Тужлов не терял надежды. Враг тоже надеялся вновь овладеть мостом и бросил со стороны Богданешт до роты пехоты…

Пограничники отбили уже третью атаку, когда наконец появился связной от Константинова. Небольшого росточка, всегда резкий и порывистый, Хусаинов на этот раз был медлителен и вял. Правая его рука плетью висела вдоль тела, рукав гимнастерки побурел от крови.

— Старший лейтенант Константинов тяжело ранен… Атака сорвана. Наши отходят… — успел доложить он Тужлову и тут же потерял сознание.

Удерживать мост не имело смысла: под рукой не было ни взрывчатки, ни саперов. Тужлов вынужден был отдать приказ отходить.

Решили идти не прежним, кружным путем по болоту, а прорываться с боем вдоль железнодорожной насыпи. Тужлов делал это преднамеренно, чтобы лишний раз сыграть у противника на нервах и заодно прощупать его оборону на всю ее глубину. Человек военный, он знал, что приказы даются для того, чтобы их выполнять, а значит, предстоят еще и новые бои за мост.

Вопреки ожиданиям, противник оказал слабое сопротивление, и пограничники почти без потерь вышли в свое расположение. Едва добравшись до окопа артиллерийского наблюдателя кавполка, Тужлов попросил соединить его с майором Васильевым. Командир кавполка выслушал Тужлова молча. Он уже знал, что Константинов ранен и его группа к мосту не прорвалась, и теперь мучительно размышлял о том, что у него практически нет ни времени, ни выбора и лучше Тужлова вряд ли кто справится с этой задачей. Но каково людям, которые сделали, казалось, невозможное, снова идти под пули? Этого он тоже не мог не учитывать.

Выручил его сам Тужлов:

— Товарищ майор, разрешите попробовать еще раз?

— Пробуй, Тужлов, пробуй! Только не упусти этой возможности. Это наш последний шанс…

Немногим больше часа понадобилось для того, чтобы перегруппировать силы и подготовиться к новой атаке. И вскоре группа Тужлова, усиленная полковыми саперами, вновь бесшумно бороздила камышовые топи. План старшего лейтенанта был дерзким: он решил точь-в-точь повторить свой прежний рейд. Вряд ли противнику придет в голову ждать их в том же месте, тем более наступали сумерки, и разве только сумасшедший решился бы на подобную прогулку по опасной трясине. Именно на это и рассчитывал Тужлов, но это было только частью плана. Минут через тридцать после выступления основной группы артиллерия кавполка обрушила свой огонь на позиции врага и в течение пятнадцати минут обрабатывала их на всю глубину обороны. Сразу же за этим два эскадрона завязали бой, имитируя атаку в центре и на правом фланге.

Тем временем пограничники приближались к цели.

Горизонт заплыл свинцовым грозовым подтеком, и сумерки загустели раньше времени.

Шли налегке, без обуви, без противогазов, но у каждого за плечами было по пятнадцать килограммов взрывчатки, и эти пятнадцать килограммов давали о себе знать: трясина есть трясина.

Но вот наконец река. Крутая дуга ее вгрызалась в наш берег. Повернули вправо, и, как только перед глазами всплыл темный силуэт юрасовской казармы, Тужлов дал команду рассредоточиться. Перед этим напомнил: «Сигнал отхода — взрыв моста. Не взорвем мост — обратной дороги для нас нет…»

На насыпь бросились молча, как-то даже исступленно, но в рукопашной немного отошли. Охранение на мосту сбили легко, но с той стороны неожиданно ударил пулемет, и это сразу осложнило задачу.

Тужлов рванулся вперед, увлекая за собой остальных. Пули роем проносились над головой, рикошетили от рельсов, стальных маршей, и от этого в воздухе висел какой-то пронзительно-кричащий звон. Неожиданно сильная боль обожгла левую бровь, и кровь стала заливать лицо. Старший лейтенант смахнул рукой горячую липкую струю, но левый глаз уже затек, и все перед ним расплывалось и двоилось. Кто-то сзади подмял его под себя и бросил на шпалы, и тотчас раздался сильный взрыв. Пулемет умолк. Тужлов поднял голову и увидел рядом с собой Мусорина…

Полдела было сделано. Мост был взят. Но его надо было еще удержать, пока саперы не справятся со своей работой.

Враг наконец понял, что обманут, и бросился в атаку. Страх быть отрезанными от своих гнал фашистских солдат на мост, и они шли на приступ с отчаянностью обреченных. Активизировался и западный берег. Круговая оборона пограничников, подобно тонкой эластичной нити, то сжималась, то растягивалась, с трудом выдерживая перегрузки.

Сумерки совсем загустели, и только тонкая, упрямо негаснущая полоска света у горизонта делила тьму на небо и землю, и было в той условности определенно что-то символическое, тесно сопряженное с судьбой моста и его защитников.

«Надо продержаться. Надо!» — думал Тужлов, с надеждой и беспокойством поглядывая на тонкую риску у горизонта, теснимую с двух сторон сумраком надвигавшейся ночи.

Время шло, и мало-помалу риска на небе слабела и таяла. Таяли и силы пограничников.

От Михалькова, оборонявшего со своим отделением западную часть моста, приполз истекающий кровью Батаев:

— Плохо дело, товарищ старший лейтенант, Алешин, Курочкин убиты, Шеин тяжело ранен…

Михальков не просил о помощи, да и откуда Тужлов мог взять людей, если он сам с трудом сдерживал атаки врага и уже потерял в рукопашных схватках Алексеева, Литвинова, Шарафетдинова, Яковлева, Журавлева, старшину Козлова, а половина оставшихся в живых были ранены и держались в строю лишь благодаря огромной воле и нечеловеческим усилиям. Он видел, как поднимались навстречу врагу истекающие кровью Муртазин, Родионов, Соснов, как полз за ними вслед раненный в ногу Уткин, и сердце его обливалось кровью. Он хотел сберечь этих людей, он надеялся, что сможет это сделать, как бы ни тяжел был их жребий, но война не делала выбора, и это приводило его в отчаяние.

— Саперы! Где же эти саперы?! — сорвался он на крик, когда прямо на его глазах пуля наповал сразила маленького, щуплого Хусаинова…

Потом он услышал шум. Он безошибочно выделил его из общего шума боя, и у него от волнения пересохло в горле. Оставив за себя Калинина, он минуты через три был уже на западной оконечности моста, у Михалькова. Тревога не обманула его. От станции Богданешты по полевой дороге к мосту шли танки. «Та самая колонна, — догадался Тужлов, вспомнив разговор у Васильева. — Колонна длиной в тридцать километров…» Он на миг представил себе эту армаду, и ему сделалось страшно. Это был страх не за собственную жизнь — ее бы он отдал без колебаний, если бы только такой ценой можно было спасти положение, — танковый прорыв в подобном масштабе мог стать настоящей катастрофой. «Если саперы не управятся через десять минут, нам останется только лечь под гусеницы», — с горечью подумал Тужлов…

Передний танк медленно вползал на железнодорожную насыпь, будто миноискателем, прощупывая ее маскировочными щелками фар.

К Тужлову подполз Федотов. Так же ползком приблизился и неразлучный с ним Барс.

— Я оставил несколько толовых шашек. На всякий случай. Я понимаю, выхода у нас нет. Барс сумеет это сделать. — Голос у сержанта был глухой и срывался.

Тужлов молча погладил овчарку.

Сержант, не мешкая, связал толовые шашки, вставил в одну из них запал и прикрепил этот груз к спине Барса. Выждав еще минуту-другую, Федотов привлек собачью морду к себе, потом поджег короткий обрезок бикфордова шнура и тихо приказал:

— Барс, вперед!

Овчарка выпрыгнула из окопа и бросилась прямо к танку, который уже взобрался на насыпь и разворачивался в сторону моста.

Сильный взрыв повредил машину и застопорил движение колонны. И буквально через минуту в окоп спрыгнул командир саперов старший лейтенант Нестеров:

— К взрыву все готово!

Сначала под ногами качнуло землю. Потом донесся мощный раскатистый звук, и тотчас в ярко-огненном отсвете зарева, будто игрушечные, вздыбились вверх стальные фермы моста. На какой-то миг застыв в воздухе, все это обрушилось вниз, и еще некоторое время сзади стоял ворчливый грохот укладывающегося на дно реки железа. С ходу пробившись через слабый заслон врага, пограничники болотом уходили к своим. Когда перестрелка мало-помалу затихла, старший лейтенант разрешил короткий привал: с собой несли раненых, и люди выбились из сил. Тужлов устало опустился на замшелую корягу, окунул руку в раскисшую болотную воду и провел ею по разгоряченному лицу. Кто-то тихо тронул его за плечо. Это был ефрейтор Ворона.

— Товарищ старший лейтенант, там Шеин вас клыче…

Костя Шеин умирал. Булькающий хрип вырывался из его простреленной груди. Лицо было влажным от испарины. Он был еще в сознании. Тужлов взял уже тронутую холодком Костину руку и низко склонился над ним. И вспомнилось ему другое рукопожатие, когда встретил Шеина зимой, в снег, — тот возвращался из отпуска и шел со станции с огромной посылкой волжских яблок.

— Василий Михайлович… — Костя узнал его. — Тут адрес, передайте родным, — он сделал тщетную попытку дотянуться до нагрудного кармана, — только подготовьте маму… она не переживет. — Силы покидали Шеина, он с трудом выговаривал слова: — Похороните меня со всеми… у «Береговой крепости»… Прощайте…

Тужлов встал и быстро отошел в сторону. Беззвучные рыдания сотрясали его тело.

В ту же ночь начальник пограничных войск Молдавского округа генерал Никольский доложил по телефону в Москву: «На участке 25-го пограничного отряда противника на нашей территории нет…»

Утром 2 июля начальник 5-й пограничной заставы старший лейтенант Тужлов получил приказ от командования пограничного отряда выйти из боя, покинуть заставу и приступить к выполнению задач по охране тыла действующей армии в составе пограничного полка…

Шел  о д и н н а д ц а т ы й  д е н ь  войны.

Они в последний раз поднялись на Стояновский кряж. Перед ними с севера на юг простиралась почерневшая, выжженная земля. И по ней, подобно серой гадюке, настороженно скользил Прут. Два черных провала с обломками разрушенных мостов метили реку.

Их было шестнадцать. Шестнадцать из шестидесяти трех, начавших войну у молдавского села Стояновка. Взгляд каждого из пограничников был прикован к клочку обожженной, истерзанной земли, который в их памяти навсегда оставался «Береговой крепостью», к шоссейной насыпи, укрывшей их погибших товарищей, к границе, которую они оставляли с болью в сердце и мысленно поклялись вернуться сюда. Они еще не знали, как долог и труден будет тот путь, какой ценой придется им заплатить за него, кто из них сложит голову в предгорьях Кавказа, у стен Сталинграда, на Курской дуге, а кто дойдет до Вены и Берлина…

Этого они знать не могли.

Впереди было еще 1407 дней войны…

Вечер. Догорает, садится за рекой отпылавшее за день щедрое молдавское солнце.

Мы с лейтенантом Михальковым не спеша обходим территорию бывшей «Береговой крепости», подолгу задерживаемся у обвалившихся, заросших травой окопов и траншей, разрушенных, а некогда грозных, неприступных дзотов, у насыпи, у противотанковых рвов. Тянет от реки прохладой, но земля еще пышет жаром, и вместе с ним исходит из нее густой, терпкий запах. Неподалеку от казармы старой заставы, а точнее, того, что от нее осталось, под сенью раскидистого орешника и щедрого яблоневого сада, мы останавливаемся с ним у скромного белого обелиска. На нем написано:

Мы молча стоим перед обелиском, и каждый думает о своем. Я — о том, что встало передо мной из глубин памяти и пронеслось с ошеломляющей быстротой за одиннадцать дней того далекого сорок первого. Анатолий Михальков… О чем может думать начальник заставы Трех Героев Советского Союза, один из которых — родной ему человек, его отец? Смотрю на серьезное, чуть отрешенное лицо лейтенанта и вспоминаю наш недавний разговор. «Трудно нам, — говорил Михальков. — Застава наша — преемница «Береговой крепости». Ее героическую историю все здесь знают, а многие в Стояновке и помнят тех ребят. Вольно или невольно нас сравнивают с ними. Мы у всех на виду. Пройдет пограничник по селу — внимание к нему особое. Случится что на заставе — все село в беспокойстве, шлют делегацию: нужно ли чем помочь? Сами понимаете, все это нам надо оправдывать. Другими словами, быть постоянно начеку, отмобилизованными, готовыми к схватке…» Михальков, конечно, не говорит об этом, но ему-то, знаю, трудней вдвойне. Отца здесь, в Стояновке, хорошо знали, он часто приезжал сюда, в год своей смерти тоже… И даже чисто внешнее их сходство неспроста здесь подчеркивают: хотят его видеть таким же, каким был отец.

Догорал, заканчивался день. Долгий летний день.

Заканчивались пограничные сутки. Первые дни лейтенанта Михалькова самостоятельные, в качестве начальника заставы. И такие скоротечные. Михальков, как мне показалось, с сожалением посмотрел на часы. Лейтенанта можно было понять. День его командирства выпал ничем не примечательный. Вхолостую сработала ночью «система», а вместо нарушителей оказались обыкновенные кабаны. Утром — нелицеприятный разговор с директором совхоза по поводу кукурузного поля. Письмо шефам в Славянск. Встреча на мосту с румынским пограничным нарядом. Приглашение на свадьбу. Вот и все события. Конечно, ему бы хотелось, чтобы именно в этот день случилось что-то невероятное, выпало бы и на его долю испытание, которое хоть сколько-нибудь было соразмерно прошлому. Но ничего такого не случилось.

«А может, это и не самое главное? — мысленно спрашиваю я у молодого лейтенанта. — Может, значительно важнее то, чтобы тот же дед Таукчи и его односельчане каждое утро по заставе сверяют свою жизнь. И красный ее флаг в ясном голубом небе был для них как бы свидетельством того, что все на земле спокойно, все идет как надо. Может, именно в этом и заключена сегодня высокая миссия пограничной заставы Трех Героев Советского Союза, носящей в народе прежнее свое имя — «Береговая крепость».

Эта история началась с приходом на нашу заставу лесничего Семена Кочуганова. Было это осенью прошлого года, перед самыми заморозками, когда редко, но все ж таки раз-другой выпадет в нашей гнилой курильской погоде погожий солнечный денек.

До его появления у нас я твердо был уверен, что земля наша круглая, возраст у нее солидный и что белых пятен на ней больше нет. Этому меня учили в школе, потом в военном училище да и сам я читал немало. Правда, утверждают, что встречаются еще такие пятна в сельве реки Амазонки, где сравнительно недавно нашли какое-то дикое племя, живущее якобы первобытным укладом. Но туземцы тоже люди, я так считаю, и если по этой самой сельве ступала нога туземца, значит, ступала и нога человека. И выходило, что никакого белого пятна там фактически не было. Но это к слову. Так вот пришел Семен Кочуганов, невзрачный такой человечек неопределенного возраста, со шрамом на обветренном лице, и мое представление о мире в корне переменилось.

Вначале он, как водится, потолкался в сушилке, перекурил с нашими пограничниками, со многими из которых был хорошо знаком по прежним своим визитам, угостился в столовой обедом, а уж потом пожаловал к нам в канцелярию. Сел на предложенный майором Хобокой стул у торца письменного стола, с таинственным видом по очереди посмотрел на нас с начальником заставы, после чего полез в карман куртки и извлек оттуда засаленную, сложенную гармошкой карту-километровку. Разложив ее перед нами на столе, он спросил:

— Интересуюсь, Степан Ильич, сколько вы до комендатуры, извините, топаете? Семьдесят верст с гаком?

Хобока кивнул.

— А что?

— А я знаю, — в голубых глазах Семена сверкнула лукавинка, — как пройти за двадцать, в три раза, почитай, короче.

Мы втроем склонились над картой. Семен с видом доброго фокусника, мы с майором в качестве заинтригованных зрителей, для которых эти фокусы предназначены.

Дело в том, что правый наш фланг — из разряда непроходимых. То есть наши пограничные наряды по нему, конечно, ходили и регулярно несли службу, и неплохо несли. Но это был, как говорится, всем флангам фланг!

Если поверить на секунду в тот библейский миф, как бог создавал нашу землю, то легко можно себе представить, что именно здесь пролегал тот самый путь на Голгофу. Узкая кромка прибоя с нависшим над ней нагромождением диких, мрачных скал; путь, усеянный щебнем, сыпучей галькой, огромными валунами, пористой вулканической магмой. Добавьте к этому непропуски, подстергающие в самых неожиданных местах, участки осыпей, обходные тропы, по которым надо карабкаться, подобно скалолазу, — и в вашем воображении может возникнуть отдаленный образ нашего правого фланга. Отдаленный потому, что эту немую картину надо, опять же в воображении, еще и озвучить: артиллерийскими залпами прибоя, грохотом низвергающихся сверху водопадов, натужным пыхтением сольфатар, испускающих клубы желтовато-грязного пара и отравляющих берег зловонным запахом сероводорода. И надо быть по крайней мере человеком без комплексов, чтобы притерпеться к такой обстановке, выбросить из головы все эти страсти-мордасти и сосредоточиться на главном — несении службы. Потому как в нашем пограничном деле, как ни в каком другом, бытует известный принцип: где тонко, там и рвется. То есть где труднее пограничному наряду, там легче нарушителю.

Да, правый фланг — это наше мучение и наша гордость. Мучение потому, что опасность подстерегает здесь пограничный наряд буквально на каждом шагу, и его судьба в те несколько часов, которые он несет службу, выматывает нам с Хобокой все нервы. Ну, а гордость — гордость по той причине (тут нас просто распирало от патриотических чувств), что больше ни у кого в отряде такой достопримечательности нет.

Так вот, захваченные заманчивой перспективой втрое укоротить «нашу Голгофу», мы дружно склонились над картой, и заскорузлый палец Кочуганова широким, коротким ногтем старательно прочертил на карте извилистую линию от нашей «Керчи», между двумя вулканами, прямо к Тихоокеанскому побережью, где пестрел флажок погранкомендатуры.

— Вот, — шумно вздохнув от натуги и выпрямляясь на стуле, сказал Семен.

— Ну-ну. — Хобока улыбнулся. — Что ж это за дорога, которую мы не знаем?

— Да на вашем же участке. От третьей речки в аккурат и начинается…

Хобока недоверчиво покосился на карту.

— Не о той ли тропе ты толкуешь, Семен, что еще мой предшественник Рогозный искал?

— О той самой…

Пока они выясняли, что к чему, я подвинул к себе карту и увидел, что действительно от третьей речки легким штрихом была нанесена кем-то извилистая линия, которая точно выводила к океану. Не скажу, что она, эта дорога, решила бы все наши проблемы, но сама идея показалась мне в высшей степени заманчивой. Пройти тылом острова, где, может быть, никогда не ступала нога человека, найти дорогу, проложить, освоить, вычеркнуть это маленькое белое пятно на карте, оставить свой след, который (вполне возможно) могут назвать твоим именем. «Тропа Астахова» или «Астаховская тропа» — а что, звучит! Все это мгновенно пронеслось в моей голове, прежде чем я понял, что спор между Хобокой и Кочугановым разгорелся не на шутку.

— Байки все это, Семен, — говорил мой начальник. — Позапрошлой весной я туда сунулся, по этой третьей речке. Прошел от силы три-четыре километра, а дальше баста — стеной бамбук.

— А я, Степан Ильич, сам прошел от сих и до сих, — Семен снова черканул ногтем по карте, — и даже не один, а с лошадью. Вулканом звали, как сейчас помню.

— Когда ж это было? — не унимался майор.

— В пятьдесят втором или третьем — запамятовал, прости господи. — Семен виновато пожал плечами. — Да вот и карта с той поры сохранилась…

— Вот я и говорю: сто лет в обед, — усмехнулся Хобока. — А если и было, то сплыло и бамбуком поросло. Ты ж лесник, Семен, знаешь, как бамбук растет — по полметра в день…

Семен не ответил и, насупившись, стал складывать свою карту в гармошку.

— Да ты не обижайся, Семен, — смягчился Хобока, чувствуя, что малость перегнул. — Я почему так говорю? Чтоб ты не сбивал мне с толку заместителя (это про меня). А то видишь, как глаза заблестели у лейтенанта? Он у нас молодой, горячий. Чего доброго, загорится твоей идеей — житья мне не даст. Верно, Анатолий Васильевич?

— Не знаю, — уклончиво ответил я. — Все может быть…

На том наш разговор и закончился, и мы мирно разошлись, хотя я видел и чувствовал, что Семен крепко обиделся на майора.

На следующий день, когда Кочуганов отряжался с заставы дальше по своему лесному участку, я улучил момент и отвел его в сторонку.

— Послушайте, Семен Кузьмич, а вы б не могли карту мне вашу оставить?

— А чего ж нет? — Семен извлек из кармана гармошку и великодушно отдал ее мне. — Только на что она тебе? Степан Ильич человек упрямый, раз сказал «нет», знать, так и будет.

Я ничего не ответил, но про себя подумал: это мы еще посмотрим.

— Ну, ладно, бывайте, — прощался Семен с теми, кто вышел его проводить. — Спасибо за хлеб-соль, чтоб все были здоровы, до свиданьица.

Повернулся, кликнул свою собаку и бодро потопал по отливу, тряся тощим рюкзаком.

Всю долгую зиму я носился с этой идеей. Сколько раз бессонными ночами в часы своих дежурств по заставе или же поутру, вернувшись после проверки нарядов с границы, я просиживал в раздумье над кочугановской картой, самым тщательным образом циркулем и курвиметром выверяя ее, свою будущую дорогу, перебрасывал мосты через невидимые реки, рубил бамбук, делал засечки на деревьях, строил обогреватели. Мне представлялось наше предприятие хорошо организованной экспедицией из пяти — семи человек, оснащенной всем необходимым и запасом продовольствия как минимум на неделю. Я даже мысленно представлял ее будущий состав, правда, всякий раз внося в него новые коррективы. Бесспорным кандидатом номер один был сержант Макаренко, потомственный лесничий с Алтая, егерь, человек уравновешенный, спокойный, по-лесному мудрый и неторопливый. Вторым номером в этом списке шел ефрейтор Сыроежкин. Этот мог все: и огонь из ничего добыть, и еду сообразить, как говорится, из подножных средств. К тому же был силен, тверд характером, словом, надежный сибирский парень. Хотелось мне взять с собой и Курицына. Человек он с виду ничем не примечательный, небольшого росточка, но рассудительный, дельный, интеллигентный, не теряется в любых передрягах. Все помнят на заставе случай, когда его захлопнуло в непропуске. Море штормило тогда сильно, накат шел мощный, сокрушающий. И младший наряда испугался, решил уже, что погиб Курицын там, в ловушке. А как отхлынула волна, он вдруг появляется из-за скалы — не спеша, целехонек и еще улыбается. Правда, мокрый с ног до головы, но при оружии, и все, как надо. Все ведь как поступают, когда несется на тебя огромный водяной вал, а бежать некуда? Все-таки бегут! Или вперед, или назад, выдержки не хватает, нервы сдают. А Курицын мгновенно сориентировался, выбрал валун побольше, присел рядом, пригнул голову и вцепился в него мертвой хваткой. Накат и прошелся над ним, с грохотом обрушился на каменную стенку и отхлынул. Курицын встал, отряхнулся и спокойно покинул ловушку. Так вот, Курицына я взял бы в вашу экспедицию за выдержку и хладнокровие.

Были и другие кандидаты, потому как люди у нас на «Керчи» все в принципе достойные и выбрать самых-самых тоже нелегко, даже замполиту.

Как только зима, как говорится, повернула на весну и появились у нас в распадке и на стрельбище первые проталины, а лед в бухте потемнел и вздулся, я начал «военные действия» против своего начальника майора Хобоки. Сначала исподволь, а потом все настойчивее и настойчивее намекал я ему на необходимость тыловой дороги. «Ну, ладно, — говорил я, — наряды мы все с побережья, конечно, не снимем, это абсурд. Но просто движение по флангу — за почтой или новыми кинофильмами, а то и в командировку, — это же намного сократит путь, а главное — безопасней. И линию связи можно надежную перебросить, не будем вечно мучиться». — «Ну, что ты уговариваешь меня, как девицу, ей-богу, — шумел Хобока. — Все это я знаю. Но пойми, это ж не так просто — взять и пройти между двумя вулканами по отрогам, по дикому лесу, где не ступала нога человека, через десятки распадков, ручьев и рек, по непроходимым зарослям бамбука…» Как он не понимал, что, пугая меня трудностями, он еще больше разжигал во мне желание идти и добиться своего!

— Ну и что, если хорошо подготовиться… — упрямо настаивал я.

— Нет, Анатолий Васильевич, не взыщи, но «добро» я не дам! — повысил голос майор. — И не будем к этому вопросу больше возвращаться. Тут, понимаешь, и так дел по горло, да и инспекторская не за горами. Работать надо…

Но вот однажды — дело было в мае, и я даже точно запомнил число — восемнадцатого — ситуация резко изменилась в мою пользу. Весна уже вовсю буйствовала над нашим островом. Как-то ночью в бухте со страшным грохотом взломало лед, и к утру она уже была чиста, как стеклышко. А потом разбушевался на несколько дней шторм, один из тех страшных весенних штормов, которые обычно венчают победу весны над зимой и окончательно очищают побережье от ее следов — льда и снега. Этим-то штормом у нас и захватило на правом фланге сразу два пограничных наряда. Один нес службу дозора, второй возвращался со стыка — нес свежую почту и кинофильмы. Связи с ними не было, и мы почти сутки были в неведении о судьбе людей, пока Хобока во главе тревожной группы сам не вышел на участок. Вернулся он злой, подавленный. Зацепило-таки на осыпях одного из пограничников. Правда, не опасно, но могло кончиться куда печальней.

В канцелярии, не раздеваясь, майор присел к столу, долго и отрешенно молчал, прикрыв ладонью воспаленные веки, потом поднял на меня усталый взгляд:

— Ладно, Астахов, твоя взяла. Ищи свою дорогу. Рисковать людьми больше нельзя. Риск — это только в кино благородное дело…

Вечером Хобока вернулся к нашему разговору.

— Ну что, давай свои соображения. Я ведь знаю, ты всю тетрадку за зиму исписал прожектами. И карту небось кочугановскую вытер до дыр, а?

Немало озадаченный осведомленностью майора, я стал излагать свой план экспедиции.

Хобока выслушал внимательно и тут же внес свои коррективы.

— Эко ты размахнулся, комиссар! Где ж я тебе людей возьму, да на целую неделю! Службу-то нести надо. Граница, сам понимаешь. А что, если обстановка сложится, нарушение, поиск? Как быть? Растопыренной пятерней, как ее ни прикладуй, участок не закроешь… Словом, пойдут с тобой максимум трое. Конкретно. Просишь Макаренко — согласен, Сыроежкина — отставить, он повозочный, а как же коровы, скот? Соображать надо. Курицын — да ты что! А стенд в ленинской комнате кто оформлять будет? — Хобока безжалостно рушил с такой тщательностью возведенное мною здание. — А связь? Ты что, рацию не берешь? Ну, нет, так не годится. Включи радиста, Дамина, пожалуй. Это тебе уже двое. Ну, а третьего сам подберешь. На все про все — сутки подготовки. Уяснил? Действуй!

Застава гудела, как растревоженный улей. Дверь в канцелярии не закрывалась: буквально отбоя не было от желающих искать дорогу. Я даже не подозревал, что эта идея встретит такую поддержку.

В дверь на секунду заглянул Дамин, глаза его сияли:

— Товарищ лейтенант, может, гитарку с собой, а?

— Отставить. Не на прогулку идем. — Мне подобало в эти минуты быть строгим.

Потом робко постучал ефрейтор Беседин и, смущаясь, тоже попросил взять его с собой, чем немало меня озадачил. Уже неделю вся застава переживала и тревожилась за этого скромного, тихого парня, который ждал вестей из дома о прибавлении семейства, и вдруг такая просьба…

— Да не могу я больше, товарищ лейтенант! Изведусь я здесь на заставе. И так уже не знаю, куда девать себя после наряда… — взмолился Беседин.

Так окончательно укомплектовался состав нашей группы: Макаренко, Дамин, Беседин и я. Можно было подводить черту.

В ночь накануне выхода я не сомкнул глаз. Наверное, это участь всех первооткрывателей, думал я. Так и проворочался на койке в канцелярии до полтретьего. А в три был назначен выход.

Провожал нас сам Хобока. Произнес всякие напутственные слова, пожелал удачи, и мы двинулись в путь. И я засек время этого эпохального события. На часах было 3.05, а на календаре — 20 мая, среда.

С рассветом мы вышли к третьей речке, и наша экспедиция началась. С компасом и картой в руках я возглавлял наш маленький отряд. За мной шел Беседин, потом Дамин с рацией, шествие замыкал Макаренко. Главное — надежный тыл, рассуждал я, определяя ему это место. Кроме оружия и шанцевого инструмента, у каждого было по увесистому рюкзаку. Держались пока все бодро. Внушал опасение лишь Дамин, больно хлипкого был сложения радист.

Мы шли по живописному распадку, вдоль петляющей по нему неширокой быстрой речки. Вплотную к воде подступал лес — пихта, ель вперемежку с ольхой и ивой, попадался и клен. Природа только раскрывалась после долгой зимы. Разнотравье еще не вымахало в полный свой двухметровый рост, на лианах едва проклюнулись светло-зеленые листочки, да и бамбук дремал в ожидании тепла и солнца. Весна — самое подходящее время для нашего похода. Это мне еще Семен присоветовал, хотя и не верил, чудак, в мою удачливость.

Идти было легко. Лесная подстилка уже основательно подсохла и мягко пружинила под ногой. То и дело мы натыкались на следы прежней жизни. По основательно прогнившим и разрушенным временем мосткам и кладям тропа часто прыгала с одного берега на другой. Это были те самые мостки и клади, о которых тоже упоминал Кочуганов.

Взошло солнце, и распадок сразу заиграл, засветился весь, пронизанный мягким светом молодой листвы, сиянием воды на речных перекатах, жемчужной нависью росы на папоротниках и молодом бамбуковом подлеске. И лес сразу ожил, заговорил голосами птиц, журчанием воды, всплесками играющей форели. Приободрилась, повеселела и моя команда.

— Если вся дорога такая, то можно и за день кинуть эти двадцать километров. Верно, товарищ лейтенант? — бодро подал голос Дамин.

— Разбежался, — скептически заметил Макаренко, делая топором очередную зарубку на дереве. — Это токо цветочки…

Беседин молчал, должно быть, целиком занятый своими мыслями о доме, от которых ему и в походе, пожалуй, не освободиться.

Я же не очень обращал внимание на разговоры по той простой причине, что весь пребывал в приподнято-счастливом состоянии, когда все вдруг на редкость кажется удачным, а предстоящее исполнено значительности и тайны. И в отличие от Дамина, честно говоря, мне бы не хотелось, чтобы все закончилось так быстро…

При очередном крутом извороте тропа вдруг уперлась в огромный, метра три в диаметре, замшелый валун. На южной его стороне, поросшей густой щеткой мха, на уровне человеческого роста мы увидели какую-то надпись, словно тиснутую на зеленом плюше, напоминающую старорусскую азбучную вязь. Над нею торчал проржавевший православный крест с косой поперечиной, а ниже — маленькая стрелка, указывающая, должно быть, направление тропы.

Несколько минут мы молча рассматривали эти знаки из седых глубин времени. Как знать, может, именно здесь сложил когда-то голову русский матрос со шлюпа «Диана» адмирала Головнина, ночью по-разбойничьи плененный японцами? Или того раньше, еще во времена Петра, вознеслась к небу широкая и вольная душа якутского казака из отряда атамана Козыревского, первооткрывателя этих дальних, полуденных земель?..

Бог знает куда еще могли унестись мысли при виде этого седого замшелого валуна, этой веками нетронутой застылости, где только журчание воды и напоминало о беге времени…

Вскоре река разделилась на две совершенно одинаковые протоки, и нам пришлось выбирать: или налево, или направо. Сориентировавшись по компасу и карте, мы свернули направо.

С каждым шагом распадок сужался, теснился, вплотную подступали мощные стволы деревьев, густо переплетенные лианами, точно захваченные в плен исполины. Сделалось сумрачней, потянуло сыростью. Мы шли по настоящему тропическому лесу, о котором я когда-то читал у Жюля Верна и Стивенсона. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Мы находились на широте Сухуми, а это субтропики.

Ощущался подъем, идти стало труднее. Протока наша измельчала до размеров ручейка, потом родничка, а затем и совсем иссякла, а тропа, выйдя из-под крон деревьев на светлое, залитое солнцем место, неожиданно уперлась в плотную зеленую стену бамбука, как в глухой забор.

— Приехали, — без энтузиазма заметил Дамин, тяжело переводя дыхание и поправляя съехавшие с плеч лямки вещмешка. — Отцепляй вагон!

— Ладно каркать, отцепщик, — сказал Макаренко. — Отдышись. — И взял у него с плеч вещмешок.

Сверившись с картой, я принял решение вернуться к исходной точке, к двум протокам, и снова попытать счастья. Но ситуация в точности повторилась, с той лишь разницей, что левая протока оказалась еще короче. Настало время сделать первый привал и выйти на связь с заставой, и я объявил часовой отдых.

Макаренко быстро развел костерок, подогрел консервы, и мы перекусили без всякого аппетита, устроившись на мягком подлеске из папоротников и молодого бамбучника. Потом Дамин в условленное время связался с заставой. Выслушав меня, майор Хобока, похоже, не огорчился.

— Не расстраивайся, комиссар, этого следовало ожидать, — сказал он. — Сориентируйся и иди по азимуту. Главное теперь — снова выйти на водосброс между вулканами. Понял? А тут, где бамбук, поставь пунктирчик. Ну, держи хвост пистолетом! «Керчь» надеется на вас!

— Спасибо, — поблагодарил я. — Конец связи. — И вдруг заметил устремленный на меня вопрошающе взгляд Беседина. — Да, «Керчь», «Керчь»! — закричал я в микрофон. — Есть что для Беседина?

— Пока нет. Если будет, сразу сообщим, — пообещал радист. — Конец связи.

Перед схваткой с бамбуком мы перегруппировали силы и вооружились армейскими ножами. Вперед выдвинулся Макаренко с топором. И сражение началось. Бамбук оказался упорным противником. Он рос так густо, а его зеленые прутья были так гибки и прочны, что продвигались мы вперед крайне медленно и с большими трудностями. К тому же весеннее солнце пригревало довольно основательно, и мы страдали от духоты, от однообразной тяжелой работы, а главное, от того, что никто не знал, что нас ждет впереди. Дамин заметно сдал, и Беседин взял у него рацию. Казалось, не уставал лишь Макаренко, как автомат, работая топором, при этом еще и напевая вполголоса. Время от времени мы с Бесединым подменяли его, давая передышку. Пробовал подключаться и Дамин, но орудовал топором на редкость неловко, хотя и пытался оправдаться перед нами:

— Вот если бы мачете, тогда…

На что Макаренко простодушно заметил:

— Плохому танцору, знаешь, что мешает?

— Не знаю.

— Как-нибудь скажу. По секрету, — пообещал сержант и невольно развеселил нас с Бесединым.

Эта шутка, как ни странно, добавила нам уверенности.

— Дамин, а тебя ждет кто-нибудь, есть девушка? — спросил вдруг Беседин.

— Наивный ты человек, — усмехнулся Дамин. — Ждет или дурнуха, у которой нет парней, или мымра, которая свою честь пуще себя бережет. А я не обольщаюсь. Трезво оцениваю ситуацию.

— Выходит, трезво мыслить — значит не обольщаться. Я так вас понял? — спросил я у радиста.

— В данном случае так.

«Интересно получается, — подумал я, — логика, мысль — все как будто присутствует в его рассуждениях, нет только чувства, души. А что логика? Что она одна? Если б только по логике, то Наташке определенно следовало бы быть моей женой, ведь мы еще со школы дружили, а она взяла и полюбила другого. Да и мне бы по логике давно полагалось ее забыть и жениться на другой, не тянуть здесь холостяцкую лямку, а я вот не могу, тяну ее третий год. Надеяться вроде и не на что, а все-таки надеюсь…»

Дамин между тем вел полемику с Бесединым. А этот Дамин нахал, подумалось мне. Мало того, что Макаренко с Бесединым несут его вещмешок и рацию, так вынуждены еще терпеть его подначки.

Так, по крохам отвоевывая пространство у бамбука и отвлекая себя разговорами, мы упрямо продвигались вперед вплоть до самых сумерек. С короткими передышками на отдых и чтобы сориентироваться. К концу дня у каждого из нас появилось нечто вроде бамбучной аллергии.

— Надо же, — сокрушался Дамин. — А во Вьетнаме бамбук считают символом скромности!

— А я слышал, — отозвался Беседин, — что в древнем Китае бамбук был самым изощренным орудием пыток.

— Хлестали им, что ли? — спросил Макаренко, показывая свои избитые в кровь руки.

— Нет, не то, Макар, — бесцеремонно вмешался в разговор Дамин. — Жертву плашмя подвешивали над молодыми сильными стеблями, и этот скромник бамбук, быстро подрастая, протыкал несчастного насквозь.

— Фу ты, — покривился Макаренко. — Не говори мне такое на ночь. Спать не буду.

— После такой работенки заснешь, как младенец, — пообещал Дамин.

— Да, кстати, — вспомнил я, услышав слово «младенец», и посмотрел на часы. — Скоро у нас сеанс с заставой. А пока давайте сориентируемся. Надо же нам где-то ночевать.

Макаренко с Бесединым взялись за руки и сложили в очередной раз замок, я снял сапоги, и они подняли меня над метелками бамбука. Первым делом я попытался отыскать знакомые конусы вулканов, но их не было видно. Скорее всего они были прикрыты от нас более близкими вершинами. Я осмотрелся. Вокруг беспросветно, насколько хватало взгляда, торчали, как на гигантском нескошенном поле, остролистые желто-зеленые метелки бамбука. И только левее и впереди метрах в трехстах угадывалось какое-то понижение, словно бы распадок. Это было отклонением от нашего прежнего азимута, но что было делать, не ночевать же в этой душной и пыльной чащобе.

Оставшиеся триста метров мы пробивались часа полтора и чуть не пропустили связь. Когда наконец верхом на своем мучителе мы буквально съехали в глубокий сырой распадок с нешироким ручьем на дне, застава уже давно звала нас в эфире.

— Что случилось? — услышал я полный тревоги далекий голос Хобоки.

— Да вот целый день ставили пунктирчик, — ответил я с иронией, намекая на его совет пунктиром обозначать на карте участки бамбука.

— Где находитесь?

— В каком-то распадке. На карте его нет. Завтра при свете сориентируюсь. Есть что для Беседина?

— Пока нет. Как он там?

— Нормально. Воюет. — Хотел добавить: с Даминым, но вовремя сдержался.

— Ну, добро, комиссар. Утро вечера мудренее, — стал прощаться Хобока. — Удачи! «Керчь» верит в вас! Конец связи.

— Конец связи, — подтвердил я без энтузиазма.

А через полчаса на берегу ручья уже весело полыхал наш костер и варился в закопченном походном казане ужин.

Распадок был хоть и не велик, но глубокий и сырой. Звезды над ним смотрелись, как из глухого колодца.

Макаренко детально обследовал округу, натаскал кедровых лап для подстилки и валежника для костра. И все это деловито, молча. За что он мне нравился как командир отделения, так это за то, что воздействовал на подчиненных не увещеваниями и нотациями, а личным примером. Метод этот был надежный. Даже Дамин раза три прошелся за хворостом.

Ужинали молча. День был трудный, и сил отдано немало.

Перед сном я распределил дежурство на ночь, а Макаренко разжег еще два костра и как бы оградил наш лагерь с трех сторон огненным замком, с четвертой — был ручей.

Не спалось. Я размышлял о прошедшем дне, и мрачные мысли не выходили у меня из головы. Такого начала я не ожидал увидеть даже в дурном сне. Все оказалось намного сложнее, чем можно было себе предположить. Один бамбук чего стоил! Я вспомнил гигантское, бескрайнее море остролистых метелок, и, признаюсь задним числом, меня посетили тогда у костра большие сомнения. А дойдем ли до конца, хватит ли у нас сил? И куда, собственно, идти? Вот тебе и «астаховская» тропа! Форменный конфуз. Я на минуту представил себе наше бесславное возвращение на «Керчь»… Но куда огорчительнее было то, что терпела крах хорошая, полезная идея. Ведь не моя это блажь, в конце концов. Тропа действительно позарез нужна нашей заставе… Майор Хобока, славный наш начальник, хотя и успокаивал и поддерживал нас по радио как мог, но легче от этого не становилось…

С этими невеселыми мыслями я и забылся наконец в чутком, тревожном сне. А среди ночи меня пробудил испуганный шепот Дамина:

— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, кто-то ходит вокруг. Вот послушайте…

Я приподнялся и прислушался. Да, действительно, кто-то тяжело и грузно топтался вокруг нашей стоянки, то заходил слева, то справа, то со стороны ручья, шумно хлюпая водой.

Первое, что промелькнуло в моем взбудораженном воображении, — нарушитель! И от этой мысли сон мой улетучился моментально. Я подобрался, нащупал застежку кобуры и неслышно вынул пистолет. Наверно, мера эта со стороны выглядела смехотворной. Отличной мишенью, четко освещенной пламенем костра, были скорее мы, а не тот неизвестный, хотя и его шумное поведение вызывало по меньшей мере недоумение.

Мне вспомнился вдруг прошлогодний поиск. Наш наряд шел буквально по пятам нарушителя, прижимая его к побережью, но неожиданно тот исчез, словно провалился сквозь землю. Позже оказалось, что он затаился в огромном чане с солью на заброшенной после путины рыбацкой стоянке. Мы не раз проходили мимо этого чана, но нарушитель не стрелял, хотя и был вооружен. Он ждал помощи с моря, и ему во сто крат важнее было не обнаруживать себя, затеряться до времени на этом острове, чем вступать с нами в перестрелку, в которой он не имел бы никаких шансов…

Нет, это не нарушитель. Какой нарушитель так демонстративно бы топал на весь распадок, шумно сопел и тяжело вздыхал? Мне стало смешно оттого, что я так легко мог обмануться и вообразил себе черт знает что. Но любопытство мое не пропало, наоборот, разгорелось еще больше. Я до рези в глазах всматривался в чернильную ночную мглу, но так ничего и не заметил. Минут через тридцать шаги и вздохи неожиданно затихли. Слышался только глухой шум воды и где-то высоко шорох звезд, а может, ветра на краю распадка.

Рано утром мы тщательно обследовали наш лагерь, и Макаренко обнаружил на берегу ручья хорошо сохранившиеся медвежьи следы. Судя по глубокому отпечатку и большой стопе, ночной наш гость был внушительных размеров и что-нибудь центнера на три. Что его привлекло к нашему лагерю, трудно сказать: то ли запах пищи, то ли праздное любопытство?

— А мишка-то наш меченый, товарищ лейтенант, — сказал Макаренко, продолжая по старой охотничьей привычке подробно изучать след. — Вот глядите: на правой стопе нет последней фаланги и когтя. Старый медведь, боевой…

— Счастье наше, что этот боевой не сунулся, — заметил Дамин, с опаской поглядывая на следы.

Макаренко улыбнулся:

— Медведей бояться — в лес не ходить.

Мы быстро перекусили, свернули наш лагерь, прибросали землей кострища и двинулись в путь. Вдоль ручья, по течению, строго на юг, намереваясь при первом же удобном случае подняться наверх и сориентироваться. В распадке еще лежал сумрак, было сыро и зябко. Берега ручья густо поросли лопухами, медвежьим корнем, зарослями вейника и осоки, и самой воды не было видно, слышался только ее шум — невнятное бормотание на перекатах, мягкое, вязкое всхлипывание в спокойном течении. Возглавлял наше шествие Макаренко, зорко всматриваясь под ноги. Дамин по-прежнему шел налегке, с одним автоматом. Его вещмешок был у Макаренко, рацию нес Беседин. Правда, когда собирались, Дамин пробовал слабо протестовать, но быстро сдался.

Вскоре Макаренко снова наткнулся на медвежий след. Судя по большой примятости, это был наш медведь, и следы его вели в ту же сторону, куда держали путь и мы. Теперь уже мы сами держались его следов, без труда отыскивая их на дне распадка, потому как медведь шел, особо не петляя и не таясь, чувствуя себя настоящим хозяином леса.

Так продолжалось довольно долго, часа два. Уже там, наверху, вовсю разгорелся день, взошло солнце, а медведь, похоже было, и не думал покидать этого сумрачного распадка.

Мы остановились. Надо было что-то решать: продолжать нам двигаться по медвежьим следам или подняться наверх, чтобы сориентироваться. Я стал совещаться с Макаренко. Куда и зачем мог направляться весной голодный, исхудавший после зимней спячки медведь, совсем недавно покинувший свою берлогу? Ясно, что в поисках пищи. Потому что лес в эту пору мало что мог дать из пропитания. Оставалось ему одно: выйти к большой нерестовой реке и попробовать откормиться рыбой. Тем более что ранней весной как раз нерестится в здешних местах жирная, сладкая на вкус, пахнущая свежими огурцами курильская корюшка. И здешние медведи — большие охотники до такой пищи.

Медвежьи тропы, как следует из охотничьих наблюдений, проложены на редкость целесообразно. Медведь никогда без необходимости не полезет вверх по самой крутизне и не ринется вниз по отвесному склону, он пройдет так, как удобно, но не слишком уклоняясь от цели. Если исходить из всего этого, рассуждали мы с Макаренко, то медвежья тропа непременно должна привести нас к большой реке, а такие реки на нашем острове скатываются только в океан. На том и порешили.

Мы двигались по распадку еще часа полтора, прежде чем медвежий след пологим удобным склоном не вывел нас наверх. По мелкому перелеску и зарослям кедровника, оставляя стороной бамбуковые полчища, след привел нас к большому массиву хвойного леса. Здесь под мощными пихтовыми кронами было тихо и сыро, росли крупные папоротники, сильно пахло хвоей и прелью. К этому примешивался еще какой-то специфический запах. И вдруг перед нами в просвете деревьев и голых еще веток кустарников брызнула голубая гладь воды.

Вскоре мы уже стояли на берегу небольшого горного озера, спрятанного от посторонних глаз в самом сердце острова, в чащобе леса. Это в самом деле был заповедный, нетронутый уголок. С буйным, развесистым разнотравьем по берегам, со своей жизнью и микроклиматом. По тихой его глади, совершенно не пугаясь нас, почти у самого берега плавали целые выводки диких уток, а на середине, словно аппликация, гордо красовалась пара белых лебедей. Мы стояли тихо, не шевелясь и не разговаривая, потрясенные этой сказочной идиллией. Только почему в это время года утки, лебеди? Разве они уже вернулись?.. Тот странный, специфический запах, который встретил нас в лесу, здесь, на берегу, у воды, ощущался сильнее. Словно бы пахло чем-то кислым.

Макаренко присел у воды, окунул в нее руки, и… все загадки этого озера сразу стали понятными.

— А вода-то теплая, товарищ лейтенант. Градусов двадцать пять, не меньше, — сказал он, поднимая к нам удивленно-счастливое лицо, точно открыл неведомый материк.

Я тоже зачерпнул в ладони голубой этой воды и понюхал — опять этот запах. Вода, подогретая энергией вулкана, теплыми его источниками. Вот и разгадка всего. Пожалуй, и эти уточки и гордые сказочные лебеди обитают здесь круглый год и не ищут никакие теплые края.

— Эх, искупаться охота, — почесал затылок Дамин.

— А что, товарищ лейтенант? — поддержал его Макаренко.

— А как же медведь?

— Далеко не убежит, — заверил сержант. — Вон следы.

Действительно, берегом озера вели следы, четко, как визитные карточки, обозначенные на мелком галечнике…

Купались мы от души. Ныряли, прыгали, разбежавшись, с берега, беззаботно резвились, как дети. Мы словно смывали с себя тяжкий груз вчерашнего неудачного дня. А сверху, с заоблачных вершин, горделиво взирал на наши причуды вулкан, красуясь своим идеально правильным конусом, отороченным снежными барранкосами, словно пышным, гофрированным воротником испанского гидальго, причудливо отраженном в зыбком зеркале озера. И если бы не два юрких, стремительных «мига»-перехватчика, несущих свой неусыпный высотный дозор в голубом весеннем небе, можно было подумать, что эта сказочная страна существует только в нашем шибко пылком воображении.

Нам не надо было ни определяться на местности, ни сверять карту, потому что за нашими спинами, за лесом, возвышалась вершина второго вулкана, и мы находились как бы на одной линии между ними и, стало быть, отмахали уже добрую часть пути. Выйдя на берег в приподнятом настроении, мы решили идти сегодня до упора, как выразился Макаренко, и не делая больших привалов.

Связи с заставой мы ждали с нетерпением. Теперь нам было чем порадовать «Керчь». Да и «Керчь» порадовалась за нас. Правда, для Беседина и на этот раз ничего не было. «Пишут», — сказал Дамин.

День в целом был для нас удачным, и мы, устраиваясь на ночлег в уютном маленьком распадке, куда нас завели медвежьи следы, были в самом радужном настроении, хотя ноги гудели, как чугунные, и до боли ломило плечи. Но то была приятная усталость.

Наш Макаренко — настоящая лесная энциклопедия. Он так подробно изучил все, что оставлял после себя медведь, что к концу дня мы уже знали, и чем он питается, и что любит, и как работает у него желудок.

После ужина сержант собрал остатки пищи и отнес к ручью. Для медведя.

— Зачем ты его сюда приваживаешь? — заметил недовольно Дамин.

— Э-э, какой ты, — покачал головой Макаренко. — Значит, топать за ним топаешь, а харч врозь? В лесу так нельзя. В лесу надо согласно жить.

Макаренко почему-то был уверен, что медведь снова явится к нашему лагерю. И оказался прав.

Ночью повторилась та же история, что и накануне. Только на этот раз меня поднял Беседин. Снова медведь, грузно ступая, ходил вокруг наших костров, правда, на довольно почтительном расстоянии, шумно сопел, вздыхал, потом отошел к ручью и затих. Прелюбопытная получается история, подумал я. Ведь скажешь кому, не поверит. Медведь дорогу указывает да еще и охраняет ночью наш сон. Чудеса!

Утром Макаренко первым делом проверил, на месте ли подкормка. Но у ручья, кроме знакомых медвежьих следов, ничего не было.

— Взял, — обрадовался он. — Теперь мы с ним вроде как квиты. А что, если дать ему имя? Например, Гриша?

— Какая разница, хоть Ваня. Кто его видел, твоего медведя? — равнодушно заметил Дамин, завязывая свой вещмешок.

Действительно, медведь ни разу за сутки не попался нам на глаза, хотя мы постоянно ощущали его присутствие и пользовались, если на то пошло, его бескорыстной медвежьей помощью.

— Пусть будет Гриша, — сказал я и дал команду выступать.

Третий день нашего пути прошел без особых волнений. Погода нам благоприятствовала, стояли сухие, чуть продуваемые ветерком, нежаркие дни. Маршрут тоже складывался удачно. Правда, дважды мы теряли след, но вскоре стараниями неутомимого Макаренко все же находили его. Дорога была в общем сносная, в основном шла по распадкам, по кедровому стланику, по невысокому подлеску. Однажды ненадолго окунулась в бамбучные заросли, напомнив нам о былом сражении. Словом, с обязанностями проводника медведь Гриша справлялся неплохо, и ему следовало бы объявить благодарность перед строем, но беда (а может, и наоборот) была в том, что он ни разу за весь день так и не предстал перед нами. И только однажды при переходе из одного распадка в другой как будто мелькнула на крутом косогоре в зарослях кедрача бурая его спина. По крайней мере Макаренко уверял, что видел его.

Все шло хорошо. Но меня не на шутку стали тревожить дела Беседина, которые мы, пребывая два последних дня под крылышком благосклонной фортуны, как-то выпустили из вида. Вот и сегодня ни утренняя, ни дневная связь не принесла для него утешительных известий, и я видел, как помрачнело и без того грустное его лицо, как он еще больше замкнулся в себе, сторонясь наших шуток и наших разговоров. Но чем мы могли помочь ему? Чем? Или ей в такой космически далекой отсюда Астрахани? И все-таки грустно было сознавать, как легко в общей радости забывались чьи-то личные невзгоды…

На отдых мы встали раньше обычного. Пройдено было немало, и следовало хорошенько отдохнуть перед последним, решающим броском к океану. А что он будет последним, никто из нас уже не сомневался. По всему чувствовалась близость большой реки, да и карта говорила о том же. Похоже было, что «астаховская» тропа все же состоится. Только «астаховская» ли? Может, медвежья?

Устроились мы в этот раз не в распадке, как обычно, а в сухом хвойном лесу. Правда, распадок был рядом, но не захотелось снова окунаться в сырость. Разложили все те же три костра треугольником, приготовили ужин и в назначенное время точно вышли на связь с «Керчью». Не сумев справиться с волнением, Беседин отошел от рации и стал расхаживать в сторонке, потрескивая сучьями. Повторив несколько раз позывные, Дамин настроился на волну, и майор Хобока голосом Левитана, торжественно чеканя слова, зачитал радиограмму… У Беседина родился сын! Дамин крутанул громкость на полную катушку, и последние слова нашего начальника гулко разнеслись по всему лесу. А потом мы дружно грянули «Ура!», схватили новоиспеченного папашу в охапку и стали подбрасывать в воздух.

Угомонившись наконец, мы расселись вокруг костра и вскрыли по этому торжественному случаю по банке сгущенки. Шутливо чокнулись ими — за счастливого отца семейства!

— Это у вас второй, если не ошибаюсь? — спросил я у Беседина.

— Да, товарищ лейтенант, второй. Везет мне на парней.

Как-то непривычно было смотреть на улыбающегося Беседина — совсем другой человек. И симпатичный, и моложе, и даже трехдневная борода была к лицу.

— А с какого ты года? — спросил Макаренко.

— Да я дважды отсрочку имел, — снова улыбнулся Беседин. — А вообще молодой — двадцать один пока.

— Далеко пойдешь! — заметил Дамин, потягивая сгущенку из банки. — Что касается меня, то я, братцы, не женюсь лет до тридцати.

— Ну да! — усмехнулся Макаренко.

— Абсолютно точно. Погуляю вволю, чтоб без пеленок, без распашонок. А потом выберу себе такую, какую сам захочу. Не торопясь…

— Да кто за тебя пойдет? Тоже мне Ромео! — уже серьезно оборвал его Макаренко. — Погляди на себя!

Дамина это нисколько не смутило.

— Аристотель, между прочим, был такой знаменитый философ, шепелявил, имел тощие ноги, маленькие глазки и выделялся своими нелепыми нарядами, а у женщин пользовался большим успехом!

— Но ты же не Аристотель! Ты Дамин…

Спор грозил затянуться надолго, и я прекратил его волевым порядком: пора было устраиваться на ночлег.

Макаренко снова собрал остатки ужина и отнес их в сторонку в кусты, очевидно, для Гриши. Потом мы раскинули дежурство и стали укладываться.

Среди ночи, как по тревоге, нас подняла на ноги раскатистая автоматная очередь.

— Кто стрелял? — крикнул я.

Вопрос был более чем нелепый. И без того было ясно, что стрелял Дамин, дежуривший во второй смене после Макаренко. Мы молча смотрели на него и ждали объяснений случившемуся.

— Он был совсем рядом… вон у того дерева… Он шел прямо на нас… — заикаясь и путаясь, произнес наконец он.

— Врешь! — Макаренко вырвал из его рук оружие. — Врешь! Медведь никогда не пойдет на огонь. Первым не пойдет… если не раненый. Ты просто струсил, Дамин!

Потом мы в каком-то странном оцепенении сидели у костра и ждали рассвета. Ночной ветер гулял по кронам могучих деревьев и сыпал на нас хвоей. Где-то поблизости постанывала искалеченная осенним буреломом пихта. Мы молчали и избегали смотреть друг на друга, будто каждый нес на себе тяжкую вину за то, что случилось. И было почти физическое ощущение этой тяжести.

Чуть посерело небо, и мы, за исключением Дамина, стали обследовать лес. И почти сразу Макаренко наткнулся на медвежьи следы. Там, в кустах, где он оставил с вечера подкормку, было два хороших отпечатка и рядом на нежной зелени папоротника — побуревшие пятна крови. Остатки пищи наполовину были съедены. Видно, тут, на этом месте, и настигла Гришу автоматная очередь. Дальше следы возобновились метра через три — видно, медведь совершил прыжок, — и уводили в сторону распадка, густо меченные все теми же бурыми пятнами.

На всякий случай мы обследовали и ближние подступы к кострам, поскольку Дамин уверял, что медведь шел прямо на нас, но следов там не оказалось. И это было сущей загадкой, как он, раненный, не напал на нас, сонных и фактически беспомощных? Оказывается, животные бывают милосердней, чем мы, люди…

Не став завтракать, мы быстро свернули свой лагерь и собрались. Остался только Дамин, по-прежнему сидевший в той же позе на корточках, его вещмешок, автомат и рация. Я обернулся к нему, давая понять, что мы уходим. Он быстро засобирался, заспешил. Потом сказал, потупясь:

— Ну, не хотел я, не верите? Само получилось как-то…

Никто ему не ответил. А Макаренко отвернулся в сторону, только желваки заходили на широких скулах.

Наверно, как командир, я должен был как-то смягчить ситуацию, но чисто по-человечески я не мог и не захотел этого сделать. И мы молча двинулись в путь.

Из распадка след, меченый Гришиной кровью, повел нас по старому, пересохшему руслу небольшой горной реки. Здесь отпечатки были отчетливей, и нетрудно было по ним определить, что медведь прихрамывал, потому как след был неровный, а вмятины от ступней — одна мельче другой.

Я хотел предупредить идущего впереди Макаренко, чтобы он был на всякий случай поосторожней, и изготовил оружие, но было как-то нелепо произносить вслух эти слова, да и сам я не верил в то, что Гриша может на нас напасть.

Довольно долго мы шли этим пересохшим руслом, которое становилось все шире, и с каждым шагом все явственнее ощущался уклон. Я где-то читал, что русла пересохших рек называются в Австралии «крики». Если это от слова «кричать», то в самый раз было крикнуть на весь этот распадок о дикой нелепости случившегося, о чувстве стыда и чувстве раскаяния, о человеческой низости и медвежьем благородстве. Крикнуть хотя бы ради того, что надо об этом кричать. Громко! Во весь голос!

Мы еще не видели большой реки, но уже слышали издали ее мощный призывный шум и невольно прибавили шагу. Островки песка, вспухавшие среди галечника и щебня, сделались влажными, и след теперь читался совсем хорошо. Мы миновали еще один поворот. Русло, по которому мы шли, было теперь сплошь песчаным, а по обсохшим берегам стеной встали лопухи. Потом лес по обе стороны вдруг расступился, и совсем близко мелькнула полоска берега.

Следы обрывались у самой воды…

Река была широкая, мощная, та самая, которая точно выводила нас к конечному пункту нашего маршрута. Мы двинулись по ее левому берегу, и вскоре за первым же поворотом внизу вдали открылась перед нами величавая ширь океана. Но это словно бы нас и не обрадовало. Мы все всматривались по сторонам в надежде увидеть живым и невредимым нашего косолапого проводника, нашего Гришу, но вместе с исчезнувшим у воды следом загадочно исчез и он сам…