Александр Фирсов Воля дней (сборник рассказов)

Королева пауков

Весна наступила рано. По-деловому и всерьёз растормошила спящую природу, избавляя её обитателей от лености духа и телесной закостенелости. Всё живое подняло головы, усы и хвосты, принимая дары света и тепла зачавшейся новой эры. Пришло грандиозное время великих свершений — время быть деятельным и юрким и показать новому миру, на что ты способен. И если будешь достаточно ловок и внимателен, то обязательно ухватишь свой кусок пирога, если же нет, кто-то поудачливее займёт твоё место. Время борьбы, время полноты жизни во всех её проявлениях.

Матильда была готова ко всему. Она была бодра и преисполнена здорового азарта. Все её восемь лапок легко пружинили на паутине, все восемь глаз маслянисто поблёскивали на свету. Она была молода, сильна и полна решимости пройти жизненный путь как подобает. В боевом танце она кружила вокруг другой паучихи, дерзко ворвавшись на чужую территорию в приглянувшемся ей тёплом и сухом чердаке старого сарая. Отличное место для охоты и создания потомства. Осталось лишь разобраться с нынешним владельцем, который ещё просто не успел понять — его время прошло.

Старая самка, гнездившаяся здесь, за свою жизнь произвела на свет и воспитала не одно поколение паучат. Она была уже не в лучшей форме. Молодые годы прошли. Забота о потомстве истощила силы, невзгоды истрепали тело. Ей придётся покинуть своё гнездо, уступив новой хозяйке. Если повезёт, сумеет найти прибежище, и оно, конечно, не будет таким же славным, но в её положении выбирать не приходилось.

Старая матрона преклоняется перед незваной гостьей, показывая, что уступает свой трон без боя. Вот только Матильда не собиралась её отпускать. Она была голодна и прагматично настроена. Ни к чему отпускать лёгкую добычу, чья жизнь насытит тебя и сделает сильнее. Молодая бестия нападает и в скоротечной неравной борьбе быстро подминает под себя противника. Матильда совершенно не почувствовала сопротивления, словно соперница нарочно отдалась на убиение.

— Какой славный конец… — прохрипела старуха, перед тем как чёрные бусины её глаз поблекли.

Матильда удивилась её последним словам. Но не приняла их всерьёз. Мало ли что придёт в голову сбрендившей старухе?! Пожрав обмякшее тело и насытившись, Матильда с гордостью осмотрела новые владения. Настоящее королевство, и она — новая королева. Многое стоило переделать, улучшить. Но это пригожее место станет достойной колыбелью её династии.

Спустя время гнездо Матильды приняло облик такой, как она считала нужным. С пищей проблем не было — хранившееся в амбаре сено привлекало много мошек, те же охотно попадались в паучьи сети.

Ближе к лету, в один погожий денёк, к ней на чердак, словно ветром, задуло паучьего сэра. Он был мал, пылен и в целом вид имел простой, даже неказистый. Увидав Матильду, он замер, и только маленькие глазки его задрожали от восторга. Паучок был так заворожён прекрасной статью молодой хозяйки земель, что порой забывал дышать. До самого вечера он издалека подглядывал за ней, не решаясь подойти. Матильду раздражала его неуверенность. Она уже подумывала о том, чтобы сожрать его, но паучок наконец собрался с силами и бочком, описывая большую дугу, подполз к её угловой паутине, вежливо остановившись у самого края. Матильда разом сбежала по паутине поглядеть на кавалера поближе. Разочарованию её не было предела. Вблизи скромняга выглядел ещё более посредственно. Он молча ёжился в её тени, копошась передними лапками у себя под брюшком. Наконец он достал на свет кокон, в котором покоилась тушка самой маленькой тли, которую когда-либо видел мир. Своё богатство он робко протянул огромной и могучей, в сравнении с ним самим, Матильде. Такое подношение было смешно, всё же Матильда молниеносно стянула кокон и заложила себе за спинку. Лучше, чем ничего.

— Это вам, моя госпожа, — со скромным достоинством сказал паучок и поклонился. — Это не много, но от чистого сердца.

Матильда ещё секунду с сомнением разглядывала ухажёра. Затем передней лапой ткнула его в голову, так что тот зашатался всем телом.

— Пошёл вон, — коротко бросила она, после чего развернулась и поползла прочь.

Сконфуженный паучок беспомощно глядел вслед отвергнувшей его даме сердца.

— Меня зовут Ромеро, госпожа, — негромко крикнул он.

Но Матильда даже не обернулась. Ромеро потёр ушибленную голову и бочком, по широкой дуге, побежал в противоположный конец чердака, где в груде старых деталей и тряпья намеревался спрятать свой позор.

За длинное и душное лето в королевстве Матильды не произошло ничего заслуживающего внимания. Пару раз во владения Матильды захаживали кавалеры, но все они после тщательного осмотра признавались негодными для совместного создания сильной династии. С тоски и неудовлетворённости хозяйка чердака стала всё чаще поглядывать на Ромеро, который обжился снаружи амбара, под козырьком крыши. Паучок больше не решался потревожить покой Матильды, лишь изредка приближался, чтобы украдкой посмотреть на неё. Ещё, когда хозяйка чердака уползала из гнезда, он подкидывал ей в сеть небольших комаров и мошек. Матильду это не впечатляло. Добычи у неё имелось с излишком. Она видела куцую паутину Ромеро — жалкое зрелище. Вероятно, он сам не доедал ради этих сомнительных подарков. И всё же другие пауки приходили и, получая от ворот поворот, тут же уходили, а этот несчастный оставался рядом, день за днём теряя драгоценное летнее время ради призрачной надежды на милость госпожи. Со временем Матильда свыклась с вниманием скромного почитателя и даже внутренне негодовала, если вечером тот не приходил подглядеть за ней. Вероятно, иди всё таким чередом, к концу лета Ромеро всё же сумел бы добиться расположения Матильды. Но в один из солнечных августовских вечеров на чердаке амбара появился рыцарь Персиваль.

Персиваль, о Персиваль! Как он был хорош в лучах закатного солнца. Отлично сложен, и движения его были столь изящны, что гипнотизировали, а проникновенные речи сбивали с толку. Он сразу понравился Матильде. Помимо внешнего лоска, он обладал напористым характером, а также отличался находчивостью, не имел чрезмерной скромности и привычки ходить вокруг да около. Он молниеносно вскружил голову хозяйке чердака.

— О, моя королева! Позвольте мне быть вашим рыцарем. Я буду верно служить вам, неустанно защищать вас от всяческих невзгод и с радостью отдам за вас жизнь, если понадобится.

Чуть позднее он прикатил здоровенный кокон, через паутину которого виднелись тёмные очертания жирных мух. Грозная Матильда легко и с удовольствием сдалась на милость нового кавалера.

— Перси, милый, что же ты делаешь со мной? — тихо шептала она, когда рыцарь мягко, но настойчиво прижимался к её могучему телу.

Последние лучи закатного солнца пробивались сквозь щели в стенах амбара, падая на поблёскивающую паутину, на которой ворковали влюблённые, предвкушая бессонную ночь. В это же время маленький пыльный паучок Ромеро печально взирал на них из-за угла, в бессильной злобе сжимая мошку, предназначенную в подарок госпоже сердца, что никогда уже не будет с ним.

Матильда была не в себе. Вот уже длительное время она в одиночку сторожит кладку с яйцами. Это её наследие. Она уготовила для них всё необходимое. В её королевстве не дуют злые ветры, и не заливают промозглые осенние дожди. Всё же для неё самой настали тяжёлые времена. Хозяйка чердака была сильно измождена — от голода и постоянной защиты своей земли. Рыцарь Персиваль поклялся оставаться умелым добытчиком, пока его королева вынашивает их общее потомство. Матильда поверила своему избраннику и передумала сжирать его, как рассчитывала изначально. Под аккомпанемент громогласных клятв рыцарь ушёл на охоту и больше не вернулся, оставив о себе неизгладимую память и неизбывную тоску у королевы, которой обещал служить.

С приходом осени добыча почти перестала попадать в сети. Матильда надеялась пережить это время благодаря большому кокону с мухами, который подарил при их знакомстве её милый Перси.

— Верно, он пал во время охоты… — в часы тоскливого одиночества вслух бормотала Матильда.

Несмотря на это она всё ещё ждала его триумфального возвращения. Когда нужда не оставила выбора, хозяйка чердака открыла заветный подарок. К её удивлению, никакой пищи внутри не оказалось — там были мелкие деревянные щепки, так умело обмотанные паутиной, что силуэтом походили на мух. Пустышка. Обман. Предательство.

Матильда рассвирепела на весь свет. Она была голодна и одурачена. Лишь жгучее чувство отмщения и долг перед потомством удерживали её в строю. Она днями и ночами возвышалась над колыбельной с яйцами, без предупреждения набрасываясь на любую живность, кто имел дерзновение по глупости или неосторожности зайти в пределы её королевства. Но силы её таяли день ото дня, а паучки всё не появлялись на свет.

На всякую силу есть управа. Матильда была грозной воительницей, и хоть силы телесные несколько покинули её, дух оставался силён и неустрашим. Всё же удалого характера бывает недостаточно, когда приходит время столкнуться лицом к лицу с серьёзным противником. Оса-одиночка, отчаянно рыщущая в поисках тёплого угла для зимовки, наткнулась на владения паучихи.

— Всё твоё теперь станет моим, — холодно констатировала оса.

В этой борьбе Матильде не суждено было выстоять. Внезапно из-за кучи инструментов и тряпья бочком, по широкой дуге, с воинственными воплями выбежал Ромеро. Не раздумывая, маленький умытый дождями паучок прыгнул на осу и принялся кусать её и бить, как только мог и умел. Он по-прежнему приглядывал за своей госпожой. И хоть в последнее время не появлялся на виду, побаиваясь гнева озлобленной хозяйки чердака, всё же оставался ей верен. Захватчице-осе не просто дался бой — она понесла серьёзный урон. Но куда больше досталось самому защитнику. Он лежал поверженный, чуть дыша, устремив взгляд всех восьми глаз в сторону Матильды. Главное — оса не была в состоянии драться дальше.

— Этот — моя добыча. А ты покуда сохранишь своё королевство. Если мы обе переживём зиму, решим, кто здесь будет править, — всё так же бесстрастно рапортовала оса.

Но Матильда не смотрела на соперницу, взгляд её был устремлён на павшего защитника. Госпожа и её потомство были спасены благодаря глупому, но доблестному паучку.

— Меня зовут королева Матильда. И я посвящаю тебя, благородный Ромеро, в свои рыцари. Я никогда не забуду твоего имени, и память о тебе будет жить, пока и я живу.

Ромеро слабо дёрнул лапкой, посылая своей госпоже воздушный поцелуй.

— Какая славная смерть… — почти весело вскрикнул паучок, а затем обмяк.

Оса тотчас улетела прочь вместе с его бездыханным телом.

Матильда осталась без рыцарей. Опустошённая и слабеющая. Она решилась совершить поход к паутине Ромеро в надежде, что там могли остаться припасы. Увы, надеждам её не суждено было сбыться. Потратив последние силы, она волочилась обратно в гнездо и, проходя через груду инструментов и тряпья, откуда обычно за ней подглядывал рыцарь Ромеро, она обнаружила большого скрученного из соломы и паутины паука, в котором незамедлительно узнала себя. Монумент уже начал подгнивать от сырости, и некоторые лапки отвалились, но это без сомнения была её копия. «Мой рыцарь», — с несвойственной ей нежностью подумала Матильда. Вернувшись в угол, некогда могучая паучиха пала около колыбели и больше не вставала. Ни молодость, ни дерзость больше не удерживали её на лапах. Она глядела на яйца, надеясь лишь, что наследники успеют родиться и окрепнуть, прежде чем сюда явятся лютые враги. Ночи были уже совсем холодные, и Матильда едва согрелась в утренних лучах. Следующая ночь станет для неё последней.

Вдруг хозяйка чердака почувствовала прикосновение, а затем ещё. Она из последних сил подняла взгляд и увидела, как по ней бегут крохотные, почти прозрачные паучки. Они выползали из своей колыбели и устремлялись прямиком к матери, суетились по её большому телу и, находя уязвимые места, вгрызались, отдирая куски плоти, тут же пожирая их. Матильда с великой радостью смотрела на сыновей и дочерей.

— Какая славная смерть… — восторженно прогремело у неё в голове.

Вестница счастья

На южном побережье одного бескрайнего моря, что омывало берег некоторой небезызвестной страны, жила счастливая собака благородной породы. Счастье её, как полагается, складывалось из всякого и разного: из резвой молодости и крепкого здоровья, блестящей на солнце шерсти золотистой, сосисок вкусных, нежных почёсываний за ухом. Но более остального, как считала собака, счастье её заключалось в неуёмной любви ко всему, что ни есть на белом свете. «Любовь — это всё, что нам нужно», — так считала счастливая собака, и небезосновательно. Чем больше собака любила всех вокруг, тем больше сосисок она получала, и тем продолжительнее становились почёсывания. От такой благодати даже погода никогда не портилась. Погода портится только для несчастного — для счастливого она всего лишь меняется.

По вечерам собака читала Достоевского и размышляла над добром и злом. Получалось, что добро — это то, от чего ты и другие становятся счастливы, а зло — конечно, наоборот. Выходила странная зависимость — от зла все становились несчастными, а обретя несчастье — ты в шаге от злобы, что непременно приведёт тебя к ещё большему несчастью и так далее. Следовательно, необходимо избавить мир от несчастья или от злобы, чтобы разорвать этот порочный круг. Счастливая собака не была бы счастливой, если бы не была порядочной. А как любой порядочный индивид, она взяла на себя ответственность исправить то несовершенство мира, что было ей по зубам. Утолить всю злобу и несчастье в мире она не могла, но можно начать с малого. Точнее, с ближнего. Собака стала раздумывать, какие злые и несчастные индивиды есть среди её знакомых — тех, кто жил на побережье. Быстро выяснилось, что среди знакомых собаки таких не числилось. Все туристы, что прогуливались по побережью, были счастливы и довольны жизнью. Будь иначе, стали бы они кормить и гладить собаку, проявляя тем самым очевидную добропорядочность?! Торгаши за маленькими прилавками, у которых туристы покупали сосиски, так же были людьми счастливыми и доброжелательно относились к собаке. А больше здесь никто на постоянной основе не бывал. Нужно было искать совета.

Счастливая собака обратилась к старому коту, который жил неподалёку. Старый кот утопал в блохах и изнывал от лишая. Затея счастливой собаки его совершенно не заинтриговала.

— Даже не знаю, — безынициативно произнёс он, а затем принялся вгрызаться в свалявшуюся шерсть. — А что это значит — быть несчастным?

— Ну, это когда сосисок не ешь, и тебя не гладят, — незамедлительно пояснила счастливая собака.

Старый кот задумался.

— Чайки, что живут на прибрежных скалах, а сюда прилетают ковыряться в мусоре, не едят сосисок, и не припомню, чтобы их кто-нибудь гладил хоть раз.

— А чайки, про которых ты говоришь, бывали уличены в злобных поступках? Это важно, ведь это верный признак несчастья.

Кот широко раскрыл белёсые глаза и утвердительно закивал.

— Однажды схватили меня за хвост, когда я копался в помойке. Пришлось спасаться бегством.

Счастливая собака поблагодарила кота за помощь. Уже уходя, она обернулась на кота и пристально оглядела невзрачного индивида.

— Кот, а ты счастлив? — спросила она прямо.

— Не знаю. Вообще, я сосиски люблю.

— А когда чешут за ухом?

— Не очень. Плохо переношу вторжения в личное пространство. Меня за то и из дома выгнали. Разодрал хозяйского отпрыска, что всё время приставал ко мне — то тискал, то за хвост тянул, — с усмешкой сказал кот.

«Ясно всё», — подумала счастливая собака, вслух же сказала:

— Нужно было проявить к нему любовь, ибо только так можно пресечь зло. А ты всё сделал неверно.

Кот ничего не ответил — блохи вновь впились в старую шкуру. Он принялся судорожно вычёсывать кровососущих жильцов. Когда блохи наконец отступились, собаки уже не было. Оставшись в одиночестве, старый кот попробовал припомнить давно забытый вкус сосисок.

Счастливая собака тем временем отправилась на край побережья, где череда мусорных контейнеров привлекала оголтелых чаек со всей округи. Ей повезло, и она обнаружила с дюжину чаек, копошащихся в мусоре, при этом шумно переругиваясь между собой.

— О, рыбья голова, чур, моя!

— Тогда за мной та дохлая мышь.

— Она травленая, впрочем, ешь, конечно, — для тебя не жалко.

Затем чайки всей ватагой грубо гоготали и хлопали крыльями.

Счастливая собака только головой качала, глядя на них.

«Анархия, злоба и несчастье. Кот не ошибался на их счёт», — подумала про себя она.

Подкравшись сзади, собака громко залаяла на птиц, привлекая их внимание. Те же со страху сорвались с мест и, отлетев метра на три, приземлились напротив нежданного пришельца.

— Ты чего?! Зачем пугаешь народ? — обижено загалдели чайки.

— Я не пугаю, лишь хочу вам что-то сказать, а вы послушайте.

— Больно надо тебя слушать! Ты кто есть, чтобы мы на тебя тратили время?

— Я — счастливая собака. И я пришла с добром, чтобы и вы отвратились от злого пути своего и тоже обрели счастье. Вы ещё не понимаете, но вы должны быть весьма мне благодарны.

Чайки стали переглядываться между собой. Видя их замешательство, собака решила прояснить свои слова.

— Вот вы тут едите всякую дрянь: рыбьи головы, тухлую куриную кожу, литиевые батарейки. Разве это хорошо?

— Хорошо!

— Очень даже!

— Приемлемо.

Птицы затараторили наперебой. Счастливая собака рявкнула, чтобы те примолкли.

— Нет, не хорошо! Вы не понимаете даже, насколько вы несчастны. А всё потому, что отдалены от вещей хороших и пригодных, что несут в себе счастье и делают мир лучше.

Чайки молча пялились, ожидая продолжения. Кажется, собаке удалось их заинтересовать.

— Вы когда-нибудь кушали сосиски? А за ушком вас чесали?

— Такого не едали отродясь, — уверенно высказалась стая. — Заушко не чесали тоже.

Счастливая собака обернулась и подняла с земли горсть сосисок, что принесла с собой. Подойдя ближе, она вывалила их из пасти перед нервными чайками. Те с вожделением смотрели на еду, но не решались подступиться — побаивались собаки.

— Это вам, друзья. Угощайтесь! — благодушно сказала счастливая собака.

Два раза предлагать не пришлось. Чайки, словно безумные, набросились на кучу облепленных песком сосисок.

— О, какое блаженство!

— Услада нёба!

— Экстаз!

Чайки вырывали друг у друга добычу, разрывая сосиски на клочки, и жадно проглатывали. Одной чайке удалось схватить целиковую мясную палочку, после чего она судорожно попыталась проглотить её за раз. Разумеется, она подавилась. Бедолага таращила глаза и хлопала крыльями. Остальные птицы даже на время забыли про еду и принялись гоготать над неудачницей, так потешно она корчилась. Несчастная уже была готова рухнуть замертво, как сосиска, наконец, проскользнула в желудок. Птица широко открывала клюв, хватая долгожданный кислород. Это действо ещё больше повеселило стаю. Наконец, отдышавшись и чуток придя в себя, едва живая чайка с прежним азартом набросилась на сосиски. Это послужило знаком для остальных, и пирушка вновь закипела. Скоро всё закончилось, и чайки обратили взоры на собаку.

— Есть ещё? Кстати, шерсть у тебя такая замечательная!

— Ты хороший зверь, нам твои сосиски по душе.

— Я уже чувствую себя намного счастливей.

Собака с довольством глядела на разом подобревших чаек. Птицы рассыпались в благодарностях и комплиментах. Собака сразу почувствовала себя ещё счастливей. Верный знак, что обращение сработало. Добра в мире стало больше сразу на десяток чаек.

— А теперь почешитесь за ушком, — велела собака и на личном примере продемонстрировала, как это надо делать.

Чайки переглянулись и стали подражать собаке, неловко пытаясь почесать голову когтистыми лапками. Многие кувыркались и падали, но всё равно неистово повторяли магическое действие.

— Ладно, для первого раза сойдёт. Суть, думаю, вы уловили, — подытожила собака.

Чайки лишь с непониманием поглядывали друг на друга и пожимали крыльями.

— Да, заушко это хорошо, спора нет, — наконец откликнулась стая. — Но всё же, как обстоят дела с сосисками?

— Сосиски — это просто. Вам стоит лишь открыться миру, полюбить его всей душой, и тогда мир не откажет вам ни в чём. Добро создаёт добро. С избытком будет вам и сосисок, и почёсываний.

— Научи!

— Вразуми!

Стая взмолилась. Счастливая собака, довольная собой, поманила птиц и направилась в сторону променада, где под вечер всегда прогуливались между торговыми палатками обеспеченные туристы.

— Всё, что нам нужно — это любовь!

Неустанно провозглашала счастливая собака. Затем она ластилась к прохожим, лизала им руки и подставляла пушистый животик. Неизменно она получала ласки, а пронырливые торгаши тут же предлагали туристам угостить пёсика чем-нибудь вкусным. Чайки смотрели на священнодейство с нескрываемым восторгом.

— Вот видите?! Проявляя любовь, вы всегда получите её в ответ, — наставляла собака, поедая большую сардельку перед поражёнными птицами.

Они алчно поглядывали на сочащуюся соками вкуснятину, но, кажется, в этот раз собака не думала делиться.

— Попробуйте сами! Летите и несите добро и любовь на своих крыльях во все уголки земли. И не забывайте, кто вас этому научил, — подытожила счастливая собака, а затем с чувством выполненного долга отправилась восвояси. Меняя мир к лучшему, сегодня она пропустила дневной сон.

Чайки потаращились друг на друга, похлопали крыльями, а затем принялись делать всё то же, что делала собака. Пытаясь привлечь внимание, они летали перед лицами отдыхающих, садились им на головы, вытаскивали заколки из волос, принимая их за сор, а также ласково тёрлись о штанины. В общем, творили добро, как заповедовала счастливая собака. Но почему-то люди не приходили в умиление от проявленной чайками любви. Они в ужасе махали руками, пытаясь отогнать назойливых птиц, что в одночасье сбрендили. Люди ругали птиц самыми плохими словами и гневались тем сильнее, чем больше птицы старались им угодить. Наконец один господин, отгоняя от супруги настырную чайку, ударил её тростью так, что та штопором пошла вниз и, рухнув наземь, перестала подавать признаки жизни. Чайки сгрудились вокруг несчастной. Та бездыханная лежала, широко раскинув крылья, которым не суждено больше подняться в воздух. Птицы молчали.

— Жаль вашего товарища, — раздался хриплый слабый голос со стороны. Птицы обернулись и увидели старого кота, обгладывающего вонючий рыбий хребет.

— Собака обещала, что всё будет по-другому.

— Добро порождает добро, говорила она.

— Мы так старались и вот что получили взамен.

Старый кот оставил рыбные останки и подошёл ближе.

— Не всему суждено сбываться так, как мы того желаем.

Чайки потупили взгляды, пытаясь осмыслить услышанное.

— Но мы видели!

— На яви!

— Клянусь крыльями!

Кот оглядел неподвижную тушку, облизываясь.

— У каждого своя судьба и свой путь. И всякий под небом живёт, как умеет, плохо ли, хорошо ли у него выходит, — и подумав добавил: — Знаете, ребята, иногда мир не готов делиться с нами добром. И тогда необходимо заставить мир тебя осчастливить. А после того, как ты станешь счастлив, и мир вокруг станет лучше. Ведь счастье порождает счастье.

Птицы всё ещё растерянно молчали, совершенно не понимая, кому теперь верить. Вдруг одна из птиц взмыла в воздух и, по широкой дуге облетев променад, резко спикировала над зазевавшимся господином и вырвала из рук у него большую запечённую сосиску. В ответ мужчина все так же махал руками и материл чайку, вот только теперь в клюве она несла жирную сосиску, скользкую от горчицы. Приземлившись рядом с остальными, удачливая птица бросила сосиску на обозрение стаи. Все разом приободрились.

— Доказал делом!

— Знай нашего брата!

— Герой!

Птицы оглянулись, чтобы похвалить старого кота за отличный совет, но того уже и след простыл, как впрочем, пропало и тело погибшей чайки. Лишь пара перьев осталась лежать на том самом месте, напоминая о павшем товарище.

— Ну даёт!

— Забрал своё!

— Верен своему слову!

Чайки восхищались прозорливостью старого кота. Затем дружно набросились на сосиску, толкаясь и переругиваясь между собой.

С тех пор нападения чаек на прогуливающихся стали явлением постоянным. Никакой индивид не мог позволить себе безнаказанно перекусить на побережье. Очень быстро пернатая банда догадалась воровать пищу непосредственно у торговцев и с открытых террас ресторанчиков. Счастливая собака с отчаянием смотрела на происходящий произвол. Чайки буквально возмущали пространство набережной, с каждым днём преумножая зло. Несчастье заполонило некогда беспечальное место. Это отражалось и на собаке. Озлобленные от нахальности чаек гости побережья теперь не обращали внимания на собаку, не гладили и не подкармливали. Лишь раздражённо отмахивались от ещё одного назойливого животного. Один раз некий господин даже пнул собаку лакированным ботинком — не больно, но обидно. В тот момент собака перестала быть счастливой и стала несчастной. Собака возненавидела глупых чаек, для которых сделала столь много. Те же, проигнорировав её учение, всё стали делать в точности наоборот, набивая животы, обрекая всех прочих на страдание. Собака теперь рассуждала так: «Если птицы воспротивились желанию стать добрыми, сознательно выбрав зло, значит, стоило избавить мир от их зла, чтобы вновь воцарилось счастье». Звучит проще, чем сделать. Чайки больше не желали разговаривать с собакой и вообще относились к ней с большой враждебностью. Собака, никогда не знавшая агрессии в свою сторону, побаивалась крылатых бандитов, настроенных решительно. Несчастная собака отправилась к старому коту.

— Ты не знаешь, что случилось с чайками? Почему они стали промышлять откровенным злодеянием? — спросила она у кота.

Старый кот сильно поправился с последней их встречи и в целом выглядел счастливым. Вокруг лежали недоеденные, но покусанные сосиски, запечённые рыбины и тефтели.

— Увы, такое мне не ведомо, — лениво отозвался жирный старый кот. Несчастная собака посмотрела на него с сомнением.

— Знаешь, я сделала всё, чтобы научить их добру, чтобы они сумели обрести счастье.

Жирный кот перевернулся на спину, подставляя брюхо ласковым солнечным лучам.

— А разве они его не обрели? Как по мне, они очень даже счастливы и довольны жизнью.

Собаку раздражали слова кота.

— Нет! Зло приносит лишь несчастье. Я уже чувствую это на себе. Тебя просто это ещё не затронуло…

Вдруг страшная догадка пришла в голову несчастной собаке. Раз всем вокруг плохо, а хорошо только чайкам и коту — выходит, что они заодно.

— Ты сговорился с птицами… — ужаснулась собака. — Даже не так, это ты их всему научил, ведь они слишком глупы сами по себе.

Обвинения нисколько не смутили кота. Казалось, он совсем не видит в этой ситуации ничего предосудительного.

— Твои россказни про доброту не сработали. Я лишь подсказал им другой путь. Может, они не получили всеобщего признания, зато научились уважать себя и наконец живут в достатке. Это куда больше, чем было у них до сих пор.

Собака была ошеломлена.

— А ты жируешь с этого!

— Это лишь благодарность за добрый совет. Они честны и благородны по-своему.

Впервые в жизни в собаке вскипел ярость.

— Вся твоя сладкая жизнь за мой счёт. Я теперь недоедаю и недополучаю ласк, чтобы ты со своими дружками куражился до беспамятства.

Жирный кот перевернулся на бок и внимательно посмотрел на озлобившуюся собаку.

— Я сделал добро для чаек, и теперь я ем много сосисок, и меня гладит тёплое солнце. Со мной происходит то, что ты сама рассказывала мне. За своё добро я был вознаграждён счастьем.

— Нет! Ты не сделал никакого добра. Добро — это только когда всем хорошо, а не тебе одному.

Кот лишь ухмыльнулся и ничего не ответил.

Собака была в ярости. Она почувствовала непреодолимое желание укусить кота. Укусить так сильно, чтобы тот страдал. Чтобы всё хорошее для него закончилось, и он стал несчастен. Так же несчастен, как и она сама. А лучше, чтобы даже ещё больше. Озлобленная собака было решилась на задуманное, но тут с разных сторон стали слетаться чайки. Птицы ровной шеренгой выстроились между собакой и котом. Они раскрыли крылья и грозно смотрели на собаку. Вид у них был совсем не тот, что раньше. Уверенная сила и дерзость читалась в их взглядах и позах. От былого шалопайства и нелепости не осталось и следа. У собаки задрожали лапы. Поджав хвост, она бросилась наутёк. Вслед ей доносились обидные слова и издевательское улюлюканье.

С тех пор собака возненавидела весь мир. Она считала, что все вокруг были настроены против неё. Она сильно исхудала, и шерсть валилась с неё клочьями. Проплешины покрылись зудящими язвами. Больше её никто не подкармливал. Она принялась за воровство. Больше её никто не гладил. И она принялась вредить.

Однажды, когда она ковырялась в помойке в поисках куриных потрохов и рыбьих останков, маленький мальчик, что отдыхал на пляже с родителями, подбежал к ней с самыми добродушными намерениями. Проводя своей маленькой ладошкой по худому хребту, мальчик задел одну из язв. Злобная тварь до крови укусила ребёнка. Тот в слезах убежал прочь. Впервые за долгое время собака почувствовала себя хорошо. На пару мгновений она стала почти счастливой. Зло, может, не приносило счастья, зато избавляло от несчастья, — так решила собака.

Вооружившись новой истиной, она под покровом ночи прокралась к логову старого жирного кота и с большим удовольствием задушила его. Старый кот не сопротивлялся, словно всегда ожидал, что жизнь для него закончится чем-то подобным. Он тихо прикрыл белёсые глаза и безропотно принял свою участь.

На следующий день на побережье появилась высокая худощавая женщина в широкополой шляпе, с бесстрастным бледным лицом. На плече у неё висел охотничий ружейный чехол. Все владельцы палаток и забегаловок собрались вокруг охотницы и, суя ей в карман мятые денежные бумажки, что-то усердно объясняли, то и дело указывая куда-то в небо. С этого дня чайки стали погибать одна за другой. Пернатые бандиты падали подстреленные, а худая женщина с бледным лицом собирала их тела в чёрный мешок.

Злобная собака с нескрываемым злорадством следила за несчастьем своих обидчиков. Однако радость её длилась недолго. Когда весть об укушенном ребёнке разнеслась по округе, приехал белый фургончик, из которого вылезли двое хмурых мужчин с блестящими глазами. На плечах у них покоились ловчие петли. Те же лавочники перекинулись с ними парой слов, после чего хмурые мужчины отправились вдоль побережья. Они знали своё дело — очень скоро злобная несчастная собака была поймана и туго скручена по лапам. Её отвезли куда-то далеко и кинули в тесную клетку. Затем человек в белом халате осмотрел её и с недовольством отметил пену, сочащуюся из пасти. Собаке сделали больной укол, и тогда она вдруг почувствовала, что это конец. Не дали прощальных сосисок, по которым она так соскучилась, не приласкали тёплой рукой в последний раз. Нестерпимый зуд от язв стал стремительно стихать, голод отступил. Злоба и неудовлетворённость развеялись, словно дым. Всё стало неважным — ни хорошее, ни плохое. Счастье и несчастье разом поблекли для собаки, на пороге смерти остался только покой.

Принц огня

Тёмная и липкая ночь накрыла джунгли, когда Антонио сидел на краю обрыва и смотрел, как в низине среди маленьких глиняных домов горят огни. Антонио часто приходил сюда посмотреть на огонь и на людей, что его содержат. Огонь завораживал молодого шимпанзе. Как и все звери в джунглях, Антонио до ужаса боялся огня, но в то же время испытывал странный интерес к этому чуду. У огня не было осязаемого тела, ему нельзя было навредить, а сам он одним своим призрачным прикосновением ранил так, что в ужасе бежали прочь даже тигры. Огонь был нетерпимым и непримиримым богом и делал, что хотел, тогда, когда хотел. На него не было никакой управы, и каждый должен был считаться с его несгибаемой волей. Существование такой запредельной власти вызывало трепет и неподдельное уважение юнца. Ему часто снились сны о том, как его собственное хилое и нескладное тело вдруг начинает ярко светиться изнутри, с каждой секундой всё сильнее, до тех пор, пока вся шерсть на его теле не вспыхивает огнём. Но огонь этот не сжигает Антонио, потому как этот огонь и есть сам Антонио. Члены семей глядят на него с первобытным страхом, парализованные открывшимся их глазам величию и могуществу. Антонио некоторое время наслаждается беспомощностью своих сородичей, а затем пламя на его коже угасает, и он вновь становится собой. Антонио доброжелательно манит родичей к себе, и те боязливо, но покорно стягиваются в его нежные объятия. Все, кроме его брата — Амадея, который с идиотской ухмылкой стоит в стороне. Он один, кто по врождённой тупости не понимает, насколько влиятелен огонь, что живёт внутри его брата. За это его ждёт наказание. Лапы Амадея загораются огнём, и он начинает нелепо плясать, пытаясь потушить пламя, кусающее его за пятки. Все сородичи потешаются над несчастным дураком. Наконец Антонио милостиво избавляет несмышлёного брата от страданий. Теперь Амадей всё осознал и сможет покаяться. Затем сон всегда прерывался, и Антонио с сожалением возвращался в реальный мир.

По пробуждении Антонио клялся, что однажды взаправду сумеет обернуться вихрем огня. И тогда он станет настоящим героем для своей стаи. Он легко сумеет защитить всех от всех. В джунглях не останется места для раздора и произвола. Сильный больше не станет обижать слабого. Все звери для разрешения споров будут приходить к нему, а он будет мудро разрешать любые конфликты по справедливости.

Антонио считал, что обладает острым природным умом и отличается чистотой нравственных суждений, что уже позволяло заниматься мировым судейством. Но отчего-то даже родня не воспринимала его всерьёз, не говоря уже об остальных жителях джунглей. «Они слушают лишь голос силы, и пока ты не владеешь им, грош тебе цена», — разочарованно думал о своём окружении Антонио. «Никакая добродетель не имеет влияния без увесистого камня за пазухой», — также думал он, поражаясь своей проницательности. Никто не сможет оценить его по достоинству, пока жилы его не наполнятся силой, способной свалить на бок слона. К этому он и стремился.

В итоге, оглядев мир, юный примат решил для себя, что нет ничего страшнее и величественнее пламени огня. Ещё детёнышем он и его стая бежали от лесного пожара. Тогда он не почувствовал ничего, кроме ужаса, но, вспоминая теперь те дни, он ощущал восторженное почтение. Казалось, нет конца огненному гневу — ни вдаль, ни вширь. Чёрные тучи гари заволокли небеса, а всё живое в беспамятстве бежало прочь, не разбирая дороги. Огненный бог не имел жалости и избирательности — всё, что могло гореть, обязано было сгореть. Никаких компромиссов, никакой уязвимости. Всё живое потеснится или же исчезнет с лица земли.

Так Антонио стал поклоняться огню. Он не ждал от своего бога взаимности, ведь понимал, что огонь зол и не отвечает на мольбы. По той же причине он не старался походить на него. Для него живое пламя было напоминанием о такой силе, какую бы он жаждал заполучить однажды — непререкаемую силу, столь могучую, что не требует постоянного подтверждения. Даже самый влиятельный тигр неизменно падает под силой сна или сдаётся на милость своей старости. Никто и не тешит себя мыслью о том, что подобный противник ему по зубам — вот это сила! Время, притяжение, боль, голод — это силы, не терпящие возражения. Все они вызывают уважение. Но Антонио для себя выбрал огонь.

Вот поэтому он приходил почти каждую ночь на вершину холма, чтобы с безопасного расстояния полюбоваться на огонь, а также понаблюдать за его служителями — людьми. Отчего-то огонь сделал этих безволосых своими избранниками, и Антонио решительно не понимал почему. Сами по себе люди были слабы и неприспособлены. У них не было шерсти, они мёрзли по ночам и перегревались днём. У них не имелось ни клыков и когтей для нападения, ни рогов или панциря для защиты. И тем не менее огонь выбрал их своим народом. Огонь не жёг их поселения, готовил для них пищу, рассеивал ночную тьму. Но более того, огонь одарил слабых людей совершенным оружием, с которым они стали сильнее всех в джунглях. Палки из блестящего камня, что извергали огонь на большом расстоянии. Небольшое пламя вырывалось с конца волшебного шеста, и любой враг, на кого направлялся шест, тут же валился замертво. Благодаря огню люди вели сытый и безопасный образ жизни. Но более они ничем примечательны не были. Целыми днями они ковырялись в земле или мастерили какие-то штуки безволосыми руками. Окажись огонь в лапах Антонио, он совершал бы с его помощью куда более великие дела. Наверное, бог ярости попросту не знал о его существовании, иначе совершенно точно сделал бы его своим принцем.

Очень скоро судьба сведёт их вместе — в этом Антонио не сомневался. А пока стоило запастись терпением. Молодой шимпанзе какое-то время смотрел сквозь ночь на яркие огоньки, тут и там горящие в людской деревне. Он пытается вникнуть в его суть, узнать секрет могущества, сокрытого в нём. Вскоре Антонио услышал подозрительный шелест кустов невдалеке и, с ужасом выглядывая леопарда, забрался на ближайшее дерево и, скача по веткам, бежал прочь. Ловко перескакивая с дерева на дерево, он думал лишь о том унижении, какое испытывает каждый раз после любого испуга. Больше всего Антонио желал никого и никогда не бояться. И для этого ему нужен был огонь.

* * *

День был жарок, как никогда. Солнце занимало чуть ли не полнеба и обжигало нещадно. Стая пряталась в тени деревьев и в небольших оврагах, лениво пережидая самую жаркую часть дня. Даже самые стойкие и сильные члены стаи поднимали к небу усталые взгляды в надежде увидеть там облака, что смогут заслонить своими телами безжалостный золотой диск.

Все дела были отложены до вечера. Самки возились с малышнёй, самцы откровенно бездельничали. Несколько самок повели молодёжь к водоему, чтобы освежиться. Старшие повелели Антонио сопровождать группу. Антонио не терпел приказов и вообще болезненно переносил любое давление. Он считал себя выше этого. Вот если бы его попросили вежливо и с почтением — тогда другое дело. Он не лентяй и не вредитель, просто ждёт достойного обращения. Но он вынужден был подчиняться. Иначе придёт Диего и заставит его. Тогда унижения будет куда больше. Диего — несменный вожак стаи, огромная обезьяна с широкими мясистыми плечами и крепкими, словно камень, длинными узловатыми конечностями. Дважды Диего не повторял. Если ты не подчинялся, он неизменно применял физическую силу. С одинаковым хладнокровием он мог избить взрослого самца, покусившегося на его место, самку — за неисполнение хозяйственных обязанностей, а также подростка — за своеволие и вольнодумие. Это Антонио не раз почувствовал на собственной шкуре. Диего приходился ему отцом, и всё же Антонио ненавидел его. Остальные же члены стаи любили и уважали вожака. Старшие говорили, что одно лишь имя — Диего — залог покоя и порядка в их обществе. Диего на корню пресекал любые склоки, грозящие расколом и междоусобицей в стае. Он делал это грубо и далеко не всегда по справедливости, но уверенно и эффективно. Диего правил так, что одна его тень сделалась страшнее любого неудобства, любой обиды и потери. Двум рядовым обезьянам выгоднее было договориться хоть как-то между собой, чем если придёт Диего и неизменно сурово накажет всех правых и виноватых, и отберёт всё себе или же попросту уничтожит объект раздора. Антонио считал такую управу махровой тиранией, но прочие и слушать его не хотели. Несмотря на жесткость и твёрдость, Диего никогда не вмешивался в дела подопечных без очевидной необходимости. Любовь, обмен, дуэли — все, что наполняло жизнь обезьян, происходило естественно и само в себе. Воля Диего не довлела над желаниями толпы ровно до той поры, пока это не угрожало благополучию общему. Рамки дозволенного были довольно широки, и обыватели не чувствовали себя ущемлёнными. В то же время они точно знали, что их ждёт, если перегнуть палку, и оттого крупные смуты и беззаконие случались крайне редко. Имели место попытки переворота пришлыми самцами, но никому из них покуда не удалось справиться в бою с Диего. Вожак был в самом расцвете — силён и безжалостен. Несколько шрамов от клыков соперников украшали его голову и морду, отчего его вид становился лишь значительнее.

Диего относился к Антонио пренебрежительно и всегда поручал ему обязанности чуть лучше бабских. За отказ заниматься халдейской работой Антонио получал оплеухи и нравоучительную фразу вроде: «Слишком много гонора для такого слабака. Сначала покажи себя». Растирая ушибленные бока, Антонио уходил, не понимая, как он может показать себя, если ему не дают шанса.

Впрочем, сегодня Антонио не слишком оскорбился. Он любил бывать в обществе малышей. В отличиё от старших, они слушали всё, что он говорил, с открытыми ртами. Дети уважали его и, как любого взрослого, чуть побаивались. Антонио гордо вышагивал среди них, то и дело поучая детвору, иной раз даже кого-нибудь постукивая по лбу для острастки.

Антонио сидел на большом валуне и смотрел по сторонам — на случай появления хищника. Малыши резвились у воды, мамаши их, утомлённые жарой, вычёсывали друг друга чуть поодаль, в тени большого куста. Антонио скучающим взглядом осматривал окрестности, как вдруг кроны деревьев, примыкающие к водоёму, стали качаться и шуршать, словно при сильном ветре. Антонио подскочил на лапы и вытянулся во весь рост, собираясь что есть мочи издать клич тревоги. Но в следующую секунду с ветки одного из деревьев сорвалась большая мохнатая туша и с высоты плюхнулась в водоём, поднимая в воздух кучу брызг. Антонио осёкся — он узнал в прыгуне своего брата, после чего раздражённо махнул рукой и вновь уселся на камень. Дети же пребывали в восторге. Они обступили выбравшегося на берег Амадея, высказывая одобрение его отчаянному кульбиту. Амадей широко улыбался, словно бы одобрение малышни в самом деле для него что-то значило. Затем Амадей заметил Антонио и направился поприветствовать брата. Они оба из одного помёта. Вот только судьба оказалась намного более благосклонна к Амадею, нежели к Антонио. Амадей был хорош во всём. Он был здоров и красив — ему с лихвой передались гены отца. Но в отличие от него, Амадей умел располагать к себе не тяжёлой рукой, а добродушной улыбкой. Он обладал заразительным жизнелюбием и обезоруживающей приветливостью. Сородичи сдавались ему на милость без угроз и демонстрации силы, которая, несомненно, у него имелась с избытком. Амадей был дружен со всеми — старшие принимали его на равных, для младших он был примером для подражания.

— Привет, братец! Ну и жара сегодня! Как ты сносишь этот солнцепёк, сидя на раскалённом камне?

— Я на задании, а с этого места лучший обзор, — коротко ответил Антонио, вместо приветствия.

В этом была только часть правды. Антонио никогда не прятался от солнца, стойко перенося любую жару. Он верил, что солнце есть прародитель огня, и что жёлтое лицо с небес внимательно глядит за всяким, кто ходит по земле. В отличие от других соплеменников, кто неизменно бежал и прятался от испепеляющего солнца, Антонио не укрывался от испытывающего внимания своего кумира. Так он надеялся добиться уважения огня. Однажды божество всё же заметит стойкого почитателя и заинтересуется его мотивами. И ожоги, и головокружение — небольшая плата за это.

— Что же, в таком случае ты честно исполняешь свои обязанности. Отец обязательно это оценит.

— Я делаю это не для того, чтобы впечатлить Диего, а для благополучия стаи.

— И именно поэтому однажды это будет признано по достоинству. Если заметил я, заметят и остальные.

Антонио раздражали слова брата. Они показались ему снисходительными, словно бы Антонио был несмышлёным детёнышем.

— Твои слова звучат как утешение. Разве я нуждаюсь в одобрении? Я исправно исполняю обязанности, а раз уж волей старших решено мне начать с малого, что мне с того? — хмуро сказал он.

— Я не считаю, что тебе поручают незначительные дела, — честно сказал Амадей. — Следить за молодняком — очень важная задача. От этого зависит будущее нашей коммуны.

— Отчего же ты сам отлыниваешь от столь ответственного занятия? — насмешливо спросил Антонио.

Амадей секунду помялся, прежде чем ответить, словно бы подбирал слова.

— Ну, вообще-то, я здесь как раз за этим. В окрестностях заметили леопарда, и Диего на всякий случай послал меня тебе в помощь.

Антонио не подал виду, насколько его расстроили эти слова.

— Разумно. Перестраховаться не помешает.

Несмотря на очевидную рациональность решения вожака, внутри Антонио быстро закипали обида и гнев. Его вновь посчитали слишком бестолковым и на выручку отправили деловитого братца.

— Разумно будет увести их отсюда, — перешёл к делу Амадей.

— Всё в порядке. Леопарды охотятся по ночам. Тот, которого вы видели, скорее всего, просто спасается от жары, как и все, — возразил Антонио, тоном давая понять, что именно он здесь принимает решения.

— Тем более, он может выйти к водоёму, где его будет ожидать лёгкая добыча.

— Леопарды не любят воду и не лезут в неё без нужды, — сказал Антонио, не зная, как ещё возразить брату. — Ещё немного пусть порезвятся, а затем уйдём.

— Нет! — резко сказал Амадей, устав от пустых пререканий.

Морда его, обычно улыбчивая, на целую секунду приняла суровый оскал, и Антонио отчётливо узнал в ней лик отца. Он не нашёлся, что ответить. Амадей тут же смягчился.

— Нет смысла так рисковать. Все напились и освежились. Пора возвращаться домой.

Тут раздался клич тревоги от одной из самок, и два брата обратили взоры туда, куда указывал её жест. Кусты неподалёку дрожали от чьего-то активного присутствия. Амадей тут же бросился наперерез, ограждая собой малышей от неведомой опасности. Антонио стоял как вкопанный, с ужасом глядя то на кусты, то на брата. Наконец он взял себя в руки и принялся подгонять криками самок, как будто те и без него не знали, что делать. В следующее мгновение из кустов вывалился здоровенный бородавочник и, потупившись, поглядел на суетящихся обезьян. К этому моменту самки похватали своих отпрысков и уже торопились спрятаться за спиной Антонио. Антонио, увидев, что опасность оказалась ложной, спрыгнул с камня и подбежал к брату.

— Ну, что я тебе говорил. Слишком жарко для хищников.

В следующее мгновение пятнистая шкура бесшумно мелькнула в воздухе, после чего обрушилась на спину кабана. Тот дико завизжал и закрутился волчком, но было уже поздно. Леопард впился острыми когтями ему под кожу, раздирая на части.

* * *

Амадей не сообщил Диего об оплошности брата. Он лишь хлопнул его по плечу и как всегда слащаво улыбнулся. «Самки ничего не слышали, и я подумал, Диего не стоит знать лишнего, раз всё обошлось благополучно», — так он сказал Антонио после доклада вожаку. Снисходительность брата вновь стала ему поперёк горла. Уж лучше бы он получил нагоняй от Диего, чем терпел эту лживую, как ему казалось, заботливость. Вдобавок пришлось сказать «спасибо» брату, чтобы не казаться неблагодарным.

Пребывая в великом унынии, Антонио решил скрыться с глаз сородичей, что одним своим видом вызывали у него чувство вины и раздражительность в одно и то же время. Без сомнений, он повёл себя как глупец у водоёма, и если бы кабан не принял на себя незавидную участь жертвы, то кто знает, как всё могло обернуться. Но более того Антонио терзало осознание своей трусости. Момент испуга, что не позволил ему сдвинуться с места, застыл у него перед глазами, обжигая нутро безграничным стыдом.

Спасаясь от собственных мыслей, Антонио направился к любимому холму рядом с людской деревней. Уже на выходе с территории коммуны к нему привязался Хосе. Хосе — юноша, уже отделившийся от опеки своей мамаши, но ещё не признанный старшими как самодостаточный самец. Парень изо всех сил пытался прилепиться к компании взрослых самцов, чтобы зарекомендовать себя. К несчастью его амбиции шли впереди его телесного и умственного развития, и оттого у бедолаги ничего не выходило. С великой настырностью Хосе прилип к Антонио, день ото дня предлагая ему свои услуги и дружбу. По всей видимости, молодчик считал, что у дружбы с Антонио есть шанс, ведь последний немногим выше стоял по иерархической лестнице. Догадываясь о суждениях Хосе, Антонио оскорблялся и нарочно отталкивал его от себя. Порой незаслуженно и бессмысленно грубо.

— Пошёл к дьяволу, Хосе! Мне сегодня не до тебя.

Хосе никогда не оскорблялся и не принимал дурного на свой счёт. Эта черта раздражала Антонио, но одновременно вызывала интерес. Сам он, всё на свете близко принимающий к сердцу, поражался толстокожести парня.

— Скажи, правда, что вы с Амадеем прогнали леопарда у воды? — с явным интересом спрашивал он. — Амадей сказал, что ты был храбр, как тигр, защищая малышей.

Ну, это уже было слишком. От злости у Антонио даже закружилась голова. Брат словно бы проверял его на прочность.

— А раз всё знаешь, чего у меня спрашиваешь? Или, может, считаешь моего брата за лжеца? — с пристрастием вопрошал Антонио.

Хосе перепугался, пытаясь понять, где ошибся в своих словах.

— Просто хотел услышать подробности. Амадей гнушается моего общества, он всё больше ходит с Диего и другими старшими.

— Не любишь Амадея? — с интересом спросил Антонио.

Хосе пожал щуплыми плечами.

— Он другого поля ягода. Однажды он станет вожаком. Оттого так и задирает нос.

«Ну и неудачник, — подумал Антонио, — даже в мыслях ставит других выше себя». Внезапно Антонио осознал свое явное превосходство над Хосе и отчего-то сразу сделался милостив к нему.

— Ладно, пойдём со мной, я расскажу, как дело было.

* * *

Вскоре Антонио окончательно принял Хосе как подопечного. Затем ещё несколько подростков присоединились к их компании. Они были даже младше Хосе — совсем ещё детёныши — но оттого ещё больше дорожили новой дружбой. Молодёжь ходила нестройной колонной за своим лидером и слушала или делала вид, что слушает то, что он говорил. Антонио же быстро привык к наличию прихвостней, а скоро это ему стало нравиться. Он был умнее и сильнее любого из них, что было приятно. Но ещё лучше, что все они смотрели на него с уважением и ждали его мнения по каждому вопросу.

— Вот кокос, — со значением говорил Антонио собравшимся вокруг него подопечным. — Если смотреть на его внешность, то кажется, что от него никакого толку. Но суть кокоса скрыта внутри твёрдой и несъедобной оболочки. — Антонио камнем разбил плод, затем продемонстрировал всем белую сочную мякоть внутри. — То же следует сказать и про всех нас. Важно лишь то, что у вас внутри. Это наполнение делает вас сильным или слабым, значимым или бестолковым. Задумайтесь, в чём суть вашего нутра? Устраивает ли оно вас? Не пора ли что-то поменять? — затем Антонио умолк и выразительно отстранился, словно бы оставляя юнцов наедине со взрослой мудростью. Подростки охали и почтительно кивали головами.

Но больше всего Антонио любил говорить об огне. Все иносказания, каждую аналогию он старался так или иначе свести к объекту почитания.

— У каждой обезьяны в животе живёт огонь. Этот огонёк от рождения мал и разгорается всякий раз, когда мы поступаем по своей воле или противимся несвободе. Но стоит обезьяне подчиниться постороннему влиянию и начать делать что-либо против собственного желания, огонь тут же меркнет и затухает. Огонь внутри нас даёт нам довольство жизни и самоуважение. Чем больше этого огня, тем счастливее вы сами, и тем свободнее дух, и тем выше ваш потенциал.

Очень скоро Антонио показал молодёжи любимый холм, с которого открывался вид на деревню людей. Они вместе стали смотреть на огонь по вечерам и размышлять над природой и характером пламенного бога.

Для юнцов всё это было весёлым развлечением. Они не понимали страсти Антонио и потому не слишком разделяли его идеи, но всё же подсматривать за людьми и предаваться фантазиям было очень занимательно. Исключением был Хосе. Чем дальше, тем больше разум его захватывали описываемые картины о сходе огня с неба, о том, как однажды в реках огонь заменит воду, и как всемирный пожар поглотит всё, и устоять в ярости пламенного бога смогут лишь избранные. Не слишком умный Хосе в действительности поверил в божественность огня. Весь мир для дурочка внезапно перевернулся. Он почти перестал взаимодействовать с остальными членами стаи, перестал подчиняться старшим. Все ночи напролёт он проводил на холме, даже когда Антонио и другие уходили спать. Казалось, всё прочее вдруг потеряло для него важность.

— Антонио, зачем обезьяны целыми днями заняты разной ерундой? Разве не стоит бросить все силы на поиски благодати огня? Ведь только в этом и есть смысл! — то и дело вопрошал Хосе.

— Терпение, Хосе. Огонь всё видит и всё знает. Он испытывает нас, чтобы наградить в своё время.

В отличие от Хосе, Антонио, получивший долгожданную власть над умами, как-то сразу охладел к огню и теперь говорил всё что угодно, лишь бы не отпускать внимание его последователей, даже если и сам он в это совсем не верил. Изначальная идея представления огня несокрушимой силой, на которую стоит равняться, как на недостижимый идеал, очень быстро скатилась в откровенные сказки и суеверия в угоду вкусам малолетних последователей. Антонио рассказывал, что все обезьяны когда-то произошли от огня — те обезьяны были сильны и могучи, как сто тигров, и могли пускать огонь из глаз. Со временем они возгордились собой и стали забывать про огонь. Пламенный бог в наказание лишил их силы. С тех пор обезьяны прозябают, тратя всю энергию лишь для выживания. Но в каждом остался сокрытый огонёк, что тлеет в животе — последняя связь с пламенным богом. И если обезьяна захочет вернуться в лоно огня, она должна с усердием и смирением доказать праотцу свою верность. Тогда однажды вновь сможет стрелять огнём из глаз.

Разумеется, сам Антонио и компания уже были избраны апостолами живого огня и с них должно было начаться великое возвращение к праотцу.

— Посмотрите на людей! Какой силой наделил их Немилосердный, — так Антонио называл своего бога. — А ведь они всего лишь его слуги. Низшая ступень развития. Безволосые обезьяны. Представьте, как одарит великий огонь своих истинных детей, когда придёт время.

Тут молодёжь радостно улюлюкала и принималась делать вид, словно из глаз у них вылетает огонь. Все смеялись и баловались. Хосе как зачарованный пялился вниз на пляшущие вдалеке огоньки и что-то бормотал себе под нос. Антонио с довольством оглядывал преданных слушателей. Настроение его улучшалось день ото дня, и впервые за долгое время Антонио чувствовал себя полноценной обезьяной. Ушло постоянное чувство тревоги и собственной ничтожности. Отныне он больше не пустое место, теперь он — авторитет, и слова его имеют влияние на жизни других.

Антонио ещё не успел заметить, что взрослые обезьяны из стаи потешаются над ним, глядя как половозрелый самец рассказывает сказки малолетним дружкам. Антонио и так не считался элитой общества, хоть и был сыном вожака, теперь же он пал совсем низко.

Амадей смотрел на поведение брата с горечью. Ему было стыдно за него и в то же время неприятно, что над его братом смеются. А ещё он понимал, что скоро вести дойдут до уха Диего, и тогда брату придётся совсем несладко. Скорее всего, его ждёт позорное изгнание. Диего с трудом переносит своеволие Антонио, а если узнает, что он ещё и тлетворно влияет на подрастающее поколение, пощады не будет.

В один из дней Амадей подловил брата, когда тот возвращался от водоёма. Увидев перед собой Амадея, Антонио нахмурился, видом показывая, что не желает ни говорить, ни даже видеть его.

— Что тебе? Пришёл опять уличать меня в чём-то или читать нотации?

— В этот раз тебе лучше действительно послушать меня, — Амадей сказал эти слова с таким серьёзным видом, что Антонио невольно напрягся и обратил всё внимание на брата.

— Твоя эта дружба с молодёжью… От неё не стоит ждать хорошего.

Антонио смутился. Он и не думал, что брат хоть о чём-то знает.

— Нет никакой дружбы, я просто приглядываю за молодёжью.

— Да ладно тебе! Все уже заметили, как они сидят вокруг тебя на холме, часами развесив уши. Молодой Хосе отлынивает от работы, несёт какую-то чушь про пришествие огненного бога и ещё чёрт знает что. Другие не лучше. Все понимают, кто забил дерьмом их головы. И очень скоро они разберутся с тобой, если раньше этого не сделает Диего.

Амадей пристыдил брата. Антонио опустил глаза и съёжился, не зная, что ответить.

— Послушай, просто заканчивай с этим. Ты уже взрослый. Пора искать самку и устанавливать своё положение в стае.

— Да… Наверное.

Антонио выглядел покорным и даже сломленным. Он стоял по струнке и стеснялся поднять глаза на обличившего его брата.

— Я просто хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Ты ведь мой брат.

— Да… И спасибо.

Теперь уже Амадею стало неловко от поведения брата.

— Просто разберись с этим, пока ещё не поздно.

Амадей ушёл, оставив Антонио в стыдливых и горьких раздумьях.

* * *

Никогда ещё Антонио не испытывал такого мучительного унижения. Амадей своими словами потряс его, заставив узреть истинное положение дел. И дела его были плохи как никогда. Он предпочёл лёгкое уважение у малолеток, взамен потеряв последнее принятие у старших. Он променял настоящее влияние на пшик.

Антонио сидел на вершине холма, обхватив голову руками. Огонь вдалеке смотрел на него с презрением. Он чувствовал это всей кожей. Величие огня в первую очередь в том, что он никогда не путает настоящую силу и власть с мнимой. Антонио же сумел перепутать верх с низом лишь потому, что захотел пойти лёгким путём. В своих глазах он никогда ещё так низко не падал. Стыд выжигал ему нутро при воспоминаниях о той ерунде, что он говорил, и о том, как важно себя при этом вёл. Стыд был так велик, что порой ему хотелось сброситься с холма, чтобы унять наконец горечь.

Ближе к ночи его навестил Хосе.

— Пошёл к дьяволу, Хосе! Мне сегодня не до тебя.

Хосе как всегда не обиделся.

— Что случилось, Антонио? Чего ты поник? Уныние делает тебя слабым, а слабость — грех в глазах Немилосердного. Ты сам меня этому научил.

Антонио зло поглядел на юнца.

— Ты лучше иди займись насущными делами. Старшие жалуются на тебя. Если не прекратишь сопротивляться, то скоро встретишься лицом к лицу с Диего.

Хосе лишь пожал плечами. Морда его оставалась равнодушной.

— Кто есть Диего перед лицом пламенного бога? Если я начну трястись от страха перед каждой молью, как мне заслужить уважение огня? Не будет искры малой ни трусу, ни слабаку — помнишь?

Хосе был совершенно спокоен. Либо он не отдавал отчёт в своих словах, либо был преисполнен уверенности в них же. Антонио невольно проникся уважением к нему. Может, Хосе был дураком, но он не был трусом. Всё же Антонио понимал, что его подопечного не ждёт ничего хорошего, и в том его вина.

— Забудь про эти глупости, — устало сказал он. — Иди домой и работай по силам на благо общества и своего вожака.

— Ты — мой вожак, — неожиданно сказал Хосе. — Ты научил меня тому, что я велик и что смогу стать кем-то качественно лучше, чем просто ходячим куском мяса, что подбирает крошки с пола и трясётся от каждого шороха в кустах.

Хосе не моргая смотрел прямо на Антонио, показывая, что говорит серьёзно. Антонио был поражён и не знал, что сказать. Парень явно зашёл слишком далеко.

— Я не твой вожак, и не вздумай так сказать при народе. Ты принадлежишь Диего, как и все мы.

Хосе нахмурился. Его явно расстраивали слова Антонио.

— По какой-то причине ты в тупике. И поддался слабости. Я обязан помочь собрату поддержать угасающий огонь внутри, потому что это поступок силы. Огонь подпитывает огонь.

Теперь Антонио рассердился не на шутку. Он подскочил к щуплому Хосе и сильно ткнул того в грудь — тот распластался на траве.

— Давай, пошёл отсюда, дурак! Мели дальше всю эту чушь, пока тебя не выгнали из стаи. Посмотрим тогда, как все эти высокопарные слова помогут тебе выстоять в одиночку против опасностей джунглей.

Ни один мускул не дрогнул у Хосе. Он спокойно поднялся и гордо встал перед нависшим над ним Антонио. Антонио схватил камень с земли и широко размахнулся, показывая, что будет атаковать, но и тогда Хосе не сошел с места, даже не зажмурился. В последний момент Антонио бросил камень в сторону.

— Чокнутый! — с презрением бросил Антонио, после чего запрыгнул на ветку и отправился обратно в стаю.

* * *

Следующие несколько дней Антонио вынашивал тяжёлую мысль об уходе из стаи. Без конца ему мерещилось, что над ним все смеются исподтишка и глумятся. И хоть он резко оборвал все связи с малолетками и обходил их стороной, только завидев, всё равно ощущение несмываемого позора липким налётом покрывало его шерсть. Он никому не смотрел в глаза и ходил быстро, сильно сгорбившись. Вёл себя тихо и при любой возможности старался уединится в какой-нибудь тени, и просто часами сидел там. Он отчётливо понимал, что его низкий социальный рейтинг уже никогда не позволит ему достичь здесь уровня своих амбиций. Вероятно, стоило прибиться к другой стае, где можно было начать всё сначала. Шерсть вставала дыбом у него на загривке от мысли об изгнании. Но уж лучше уйти самому, чем выгонит Диего у всех на виду, ведь тогда его запомнят как совсем уж жалкого отщепенца. Молодые самцы часто уходили на поиски новой семьи, и в этом не было ничего удивительного. Наконец после длительных раздумий природная гордость взяла верх над страхом, и Антонио решился. Он никого не известил о своём решении, ни с кем не попрощался. Он решил, что пойдёт к большой горе на севере, что возвышается над окрестностями. Оттуда он начнёт поиск нового дома, новой семьи. Гора станет ориентиром в первую очередь, чтобы случайно не вернуться на территорию нынешней стаи. Антонио решил уйти сейчас, пока был решительно настроен. Но, зайдя в джунгли, ноги сами его понесли на знакомый холм. Он не сопротивлялся желанию, решив напоследок посетить любимое место. По пути он развеялся и, придя на место, был даже весел, словно отправлялся за приключениями, опасными не взаправду, что непременно должны были закончиться благополучно. Антонио постоял на уступе, пытаясь сохранить в памяти вид на людскую деревню, затем обернулся и хотел было уже идти, как взгляд его пал на ближайшее дерево, под которым он обычно сидел в окружении молодёжи. К большому удивлению, он обнаружил там Хосе. Парень сидел прислонившись спиной к дереву и, положив голову на грудь, слабо подёргивался, словно во сне. Антонио нахмурился и хотел было уйти, пока бывший дружок не проснулся, но что-то в позе Хосе показалось ему странным. Подойдя ближе, он ужаснулся. В боку у Хосе кровоточила огромная свежая рана, столь ужасного вида, что не вызывала сомнений о его скорой трагической участи. Но затем Антонио поразился ещё больше, когда увидел, что Хосе сжимает в лапе человеческий огненный шест. Антонио как заворожённый глядел на божественный предмет, теряясь в догадках, как он оказался у дурочка Хосе. Раненый издал тихий вздох. Антонио поднял его голову и попытался привести в чувства. Это получилось. Хосе открыл глаза, и взгляд его был затуманен болью и бессилием. Всё же, увидев Антонио, он улыбнулся.

— Я знал, что ты всё-таки придёшь. Я просил огонь об этом, и он услышал мои мольбы. Он дал мне сил дождаться тебя.

— Хосе, о чём ты говоришь? Что случилось?

Хосе с трудом перевёл взгляд на огненный шест.

— Я спустился к людям, чтобы украсть дар огня, о котором ты так восторженно отзывался… чтобы… поддержать твой внутренний огонь… Я хотел видеть, как воспрянет твой дух. Мне удалось схватить огненную палку, но люди заметили моё присутствие и стали использовать огонь против меня.

Из глаз Хосе потекли слёзы.

— Я не боялся, думал, огонь не причинит вреда своему последователю. Но шум и грохот разразили воздух, и огонь ужалил моё тело так, что я едва смог сбежать.

— Огонь не слышит мольбы, Хосе. И не делает одолжений, — тихо сказал Антонио.

Губы Хосе скривилась, было видно, что ему страшно.

— Огонь велик, Антонио. Бойся разгневать его.

Затем глаза бедолаги застыли. Из них улетучилась жизнь.

Антонио отпустил мертвеца и с минуту пялился в пустоту, пытаясь осмыслить происшествие. Затем взгляд его пал на огненный шест. Лапы его непроизвольно потянулись к нему. В следующее мгновение оцепенение прошло, и Антонио принялся разжимать пальцы почившего товарища. Наконец, овладев запретной вещью, Антонио с восторгом стал разглядывать инструмент Пламенного бога. Он осторожно гладил оружие, проводя пальцами по холодной и гладкой чудной поверхности. Ничего подобного нельзя было представить и в самых смелых снах. Ясно было одно — огонь всё же обратил внимание на него и послал дар в знак расположения. Антонио и думать забыл о несчастном Хосе. На губах его играла недобрая улыбка, а в глазах разгорался чёрный огонь.

* * *

Антонио вновь стало хорошо. Более того, удовлетворённость от жизни поднялась до уровня его представлений. Он чувствовал себя спокойно и незыблемо, словно бы ничто в жизни не сможет его пошатнуть. Оглядываясь назад, Антонио удивлялся тому, насколько неспокойную жизнь он вёл и как много метания духа испытывал изо дня в день. Постоянный страх не давал ему прийти в равновесие. А боялся он многого: Диего, хищников, людей, хворей, несчастных случаев, клеветы и наговоров. Также он очень боялся прослыть трусом, неумелым или дураком. Опасение нелестного отзыва заставляло его сторониться каждого члена стаи, кто объективно не был намного слабее и глупее его самого. Только среди детей и подростков он ощущал себя расслаблено и раскованно, хоть и до невыносимости скучал в их обществе.

Теперь же Антонио обнаружил, что чувствует себя естественно и даже развязно в присутствии и самых высокопоставленных членов стаи. Он больше не отводил взгляд, не горбил спину, неосознанно пытаясь сжаться в комок. У него не заплетался язык, и не слаб голос при разговоре. Он больше не юлил и не смягчал слова, а говорил только то, что хотел, не боясь обидеть или разозлить собеседника или же показаться дураком в его глазах. Ничего не ранило его сердце и не колебало мысли. Появилась возможность взглянуть на мир по-другому. Общение без страха внезапно превратилось в удовольствие. Делиться мыслями без постоянного опасения наказания или позора за сказанные слова было приятно и полезно. Весь мир разом просветлел, стоило только изгнать ужас и стыд из своей головы. Лапы Антонио словно налились невиданной ранее силой, а мысли стали чёткими и ясными. Жить по-другому, вернуться к прежнему — было теперь хуже смерти. Наконец-то Антонио ощущал себя так, как, видимо, заложено самой природой в живых существах. Ты жив и радуешься своему существованию без оговорок и допущений. Ничто не омрачает твоё путешествие, есть только ты и открытый дозволенный для тебя мир. Это ощущение силы, ощущение контроля и власти над происходящим. Антонио был уверен, что именно ради этого состояния безмятежности и происходят многие старания, производимые всяким живым существом от тли до тигра. Всё живое стремится к силе, обеспечивающей победу над обстоятельствами, будь то направленная враждебная воля или бесстрастный рок судьбы. Такая великая сила была лишь у огня, а теперь малая искра её имелась и у Антонио. Немилосердный бог мудро одарил своего претендента, вознеся того на новые высоты, лишь приоткрыв завесу могущества. И если ради этого пришлось пожертвовать одним-единственным соплеменником — невелика цена.

Стая заметила изменение личности Антонио, но не слишком отреагировала на это. Все были озабочены внезапным исчезновением Хосе, ведь тот считался недостаточно взрослым, чтобы уйти в свободное плавание, к тому же никогда не изъявлял подобного желания.

— Боюсь, что Хосе встретил на своём пути клыки хищника, — сказал Амадей, который возглавлял поиски пропавшего.

Он пришёл к водоёму освежиться и нашёл там Антонио, блаженно сидящего на солнцепеке.

— Может и так, — безразлично отозвался Антонио.

Он старался не думать о несчастном. Ему, конечно, было жаль его, но огонь не щадит слабаков, а жалость — это слабость.

— Думал, ты больше будешь переживать за друга, — сказал Амадей.

— Смерть неумолима и ждёт каждого. К тому же я надеюсь, что паренёк просто пустился навстречу приключениям.

— Он казался очень странным в последнее время, — сказал, словно между прочим, Амадей, внимательно разглядывая брата.

— Вот именно.

— Ты тоже стал необычно себя вести с тех пор, как Хосе пропал.

— Думаешь, стоит мне начать беспокоиться за себя? — с усмешкой спросил Антонио.

Присутствие Амадея его больше не бесило, как бывало раньше, а веселило. Он казался Антонио совсем мелким суетливым жуком, вообразившим о себе слишком много.

— Думаю, что нет. Ты выглядишь гораздо увереннее, словно бы тебя вообще ничем не сломить. — Амадей сделал паузу, вглядываясь в холодные глаза брата. — Словно бы ты перешёл черту, после которой всё прочее перестаёт пугать.

Взгляд Антонио всё же невольно дрогнул после этих слов, что не укрылось от Амадея.

— Я совершенно перестал понимать, о чём ты говоришь, братец. По-моему это ты ведёшь себя странно — говоришь недомолвками и пространными фразами.

Амадей, кажется, уже выяснил для себя, что хотел.

— Ты один из самцов, кто не принял участие в поисках Хосе, — сказал он прямо.

Антонио ничего не ответил. Вместо этого он встал и повернулся спиной к брату, показывая, что сейчас уйдёт.

— Не поворачивайся ко мне спиной, когда я говорю с тобой! — рыкнул Амадей и, схватив Антонио за плечи, с силой развернул его.

Вновь перед глазами Антонио мелькнул знакомый образ отца, внезапно помолодевшего вдвое. Но отходчивый Амадей в этот раз не собирался успокаиваться.

— Что с тобой, брат? Что произошло с Хосе? Я знаю, что ты в этом как-то замешан.

Впервые в жизни Антонио овладела ярость, а не страх. Он не испугался грозного оскала Амадея, а лишь взбесился от бесцеремонности поведения. Его глаза налились кровью, и он был готов вцепиться клыками брату в горло, но чёткое осознание своего бесстрашия приятной волной обдало с ног до головы, разом сняв агрессию. Как долго он ждал этого, как упоительно казалось ощущение храбрости. Антонио улыбался и смотрел куда-то сквозь Амадея.

— Огонь разгорается во мне… — пробормотал Антонио.

Вероятно, вид Антонио не на шутку смутил Амадея. Он разом утратил пыл и растерянно глядел на брата.

— Я пытался тебя образумить, чудак. Но больше я не стану тебе помогать. Катись к дьяволу.

Амадей быстро исчез среди ветвей деревьев. Глаза Антонио блестели от радости, а улыбка превратилась в оскал. Огонь одарил его силой и наделил бесстрашием. Огонь желал, чтобы Антонио разгорался вверх и вширь, подобно самому пламени. Довольно бездействия! Довольно сдерживать себя в угоду непонятным и унизительным законам их общества! Они привыкли помыкать слабой плотью и попёртым духом Антонио, но им неведомо, что того Антонио уже нет — он умер вместе с Хосе и, возможно, даже вместо него. Именно! Внезапное откровение осенило Антонио. То была лишь инициация. Сам Немилосердный явился перед ним в понятном его глазам образе и одарил частичкой себя.

Антонио от души засмеялся. От избытка чувств он принялся рвать траву под ногами и вскидывать над головой. Хосе не умер! Умер страх! Испарилась слабость, сгинуло уныние. Сталась сила и уверенность. Наконец-то сны Антонио станут явью. Он займёт предназначенное место на троне — именно то, что он всегда подспудно чувствовал, и от несоответствия с чем мучился так долго. И кто не бежит и не преклонится перед огнём, тому суждено будет сгореть заживо. И не будет ни милосердия, ни сожалений.

* * *

Антонио очень быстро овладел магией шеста. Он спускался к деревне и подолгу следил за теми людьми, у кого имелось оружие огня. Все оказалось просто — не требовалось ни заговоров, ни ритуалов. Стоило совершить несколько механических движений на подвижных деталях, и после зажатия специального крючка огонь вырывался из недр шеста, где он жил. Антонио поражался, насколько удобно и хитро придумано оружие огня. Ни одно другое живое существо, кроме людей и обезьян, не смогло бы им пользоваться. Форма и исполнение были естественны для его лап, словно бы тот, кто создал этот инструмент, создавал его именно для Антонио. Этот факт в очередной раз утвердил в нём веру в избранность перед высшими силами. Для Антонио всё было прозрачно: обезьяны — дети ревнивого огня. И новое время начнётся с Антонио — он будет пророком огня и поведёт своих неразумных сородичей в новую эру, где обезьяна станет столь велика, что всё живое прогнётся под её стопой, и весь мир станет её владениями. Природа станет у обезьяны в услужении. От одной прихоти будут срываться горы, и реки поменяют русла — так велико станет влияние обезьяны. Самые страшные хищники будут трястись в тени обезьян, будут заперты в клетках и повязаны за лапы. И огонь гордости, что будет пылать в чреве каждой обезьяны, с удовольствием будет взирать на перекроенный мир и без конца поражаться собственному могуществу. И однажды обезьяна станет больше огня. И сама обернётся богом — страшным и неумолимым, слепым к виду милосердия и глухим к голосу здравомыслия.

* * *

Верхушка большой горы на севере задымилась с самого утра. По всей видимости, там зачинался большой пожар. Невероятно густой черный дым клубами поднимался в небо, искрящееся от жгучего солнца. Для Антонио вид этого дыма был все равно что прямым приказом. Бог огня хотел, чтобы Антонио более не медлил. И он был готов, ясен и весел. Огонь вёл его, а значит, всё случится без проблем. Всё это сделало замысел Антонио похожим на игру занятием — лёгким и задорным. Антонио с трудом снял с морды широкую улыбку и скорчил встревоженную мину. Затем, дождавшись, пока Амадей останется в одиночестве, обошёл его со спины и резво выскочил из кустов прямо перед ним.

— Брат! Как хорошо, что я тебя нашёл, — воскликнул Антонио и приобнял Амадея за могучие плечи.

Тот угрюмо посмотрел в ответ.

— Я нашёл Хосе… Он там, на холме, перед людской деревней. Он сильно ранен… Пойдём же!

Амадей с большим сомнением поглядел на брата, кажется, не слишком доверяя его словам. Но Антонио был непреклонен и напорист. Тогда Амадей сдался, и они вместе помчались на холм.

— Он там, в тех кустах, — указал на заросли Антонио.

Вид окоченевшего Хосе вызвал ужас у Амадея. В животе у него зияла запёкшаяся в крови круглая рана.

— Такие раны оставляют только люди своим колдовством, — изумился Амадей. — И мёртв он уже давно, а ты сказал… — тут Амадей резко развернулся и увидел, что Антонио стоит позади него в десяти шагах.

В лапах Антонио держал демонический посох, что извергал гром, после чего всякий живой превращался в мертвеца. Круглое, чёрное, словно ночь, отверстие, из которого на жертву выпрыгивал огонь, смотрело прямо в грудь Амадея.

— Ну теперь всё стало на свои места, — спокойно сказал Амадей. — Так я и знал, что не доведут до добра эти твои сказки. Ты спутался с чёрными силами.

Антонио всматривался в лицо Амадея, пытаясь обнаружить скрываемый страх. И не находил. На лице брата отражались лишь презрение и печаль. Амадей презирал брата и одновременно печалился о его жалкой участи. Антонио столько раз представлял этот момент, как Амадей корчится от ужаса и, припадая на колени, молит о пощаде. И как Антонио милосердно прощает брата.

— Ты всегда был скверным, но я не ожидал, что ты опустишься до такого… — он указал в сторону деревни. — Ты стал якшаться с людьми, самыми презренными и ничтожными из живых существ.

Антонио не поверил своим ушам.

— Ты считаешь людей презренными? — удивлённо спросил он. — В самом деле? Они короли мира и хозяева жизни. Они ничего не боятся, а все боятся их. Так по-твоему выглядит ничтожность?

— Не бывает таких, кто ничего не боится. А люди боятся даже больше остальных и поэтому крушат всё на своём пути. Так они создают иллюзию всесильности и безопасности. Но это лишь самообман, который однажды принесёт гибель всему, в том числе и людям. Ты в самом деле хочешь быть на них похож?

— Да! — с раздражением ответил Антонио.

— Что же, ты неплохо начал. С убийства сородича. Теперь закрепи успех братоубийством, это в духе человеков. А затем катись в бездну!

Амадей выпрямился, подставляя широкую грудь под оружие. Антонио растерялся. Он не хотел убивать брата. Амадей, узрев укрощение огня, должен был примкнуть к Антонио, и уже вместе они бы свергли Диего. Антонио стал бы вожаком, а Амадей — его правой рукой.

— Ты что, не боишься умереть? — изумился Антонио.

Амадей ничего не ответил. Он лишь сурово смотрел в глаза брату. Антонио понял, что вновь проиграл Амадею. Даже в ситуации полного доминирования Антонио выглядел убого, в сравнении с братом. Пока Амадей существует, на его фоне он всегда будет выглядеть блеклой непримечательной тенью. Антонио спокойно принял это осознание, а затем спустил курок. Раздался невероятный грохот, и Антонио так испугался, что выронил шест из рук, а сам отскочил назад, закрывая уши ладонями и прижимая голову к земле. Антонио с ужасом посмотрел на шест. «Огонь велик, бойся разгневать его», — вспомнил он предсмертные слова Хосе. Неестественная страшная сила хранилась в этом продолговатом предмете. Сила, которая не должна существовать, которая не принесёт ничего, кроме хаоса. Затем Антонио поглядел в сторону, где стоял брат. Большое хорошо сложенное тело Амадея распласталось на земле без признаков жизни. Антонио подошёл ближе. Глаза брата застыли точно так же, как это случилось с Хосе. Огонь пожрал и его жизнь. Пышущее здоровьем молодое тело в мгновение погибло, и Амадея не стало. Антонио склонился над братом и горько заплакал. Слишком страшным ему показалось поступать так. Убивать и калечить ради призрачного чувства господства. Слишком большая цена, и слишком ничтожная награда. Амадей был прав — страх не ушёл, его стало только больше. Ему никогда не простят содеянного. Теперь ему придётся идти до конца и вновь убивать. А затем ещё и ещё. До тех пор, пока не останется никого, кто сможет его остановить.

* * *

Большая гора теперь дымила так нещадно, что было не видно неба. Серый пепел хлопьями сыпался с неба и устилал собой землю. Антонио зашёл на территорию стаи и поднял своё оружие над головой на всеобщее обозрение. Все обезьяны в ужасе замерли, прикрыв ладонями рты.

— Где Диего?! — грозно зарычал Антонио. — Где он?! Час его власти прошёл, и наступает новое время.

Все молчали и лишь боязливо оглядывались друг на друга. Наконец молчание оборвал грубый тяжёлый голос.

— Я Диего! Кто зовёт меня с вызовом?

Толпа расступилась, и перед Антонио появился вожак. Он выглядел внушительно, как всегда. Огромные мускулистые лапы упирались в землю, могучая шея удерживала большую голову с широкими мощными челюстями. Маленькие глазки спокойно и грозно глядели на пришельца. Антонио с трудом проглотил ком, подступивший к горлу при виде Диего.

— Я твой сын. И я пришёл заявить свои права на власть в этой стае.

Слова Антонио нисколько не произвели впечатления на Диего. Он внимательно оглядел колдовское оружие в руках сына. Лицо его казалось задумчивым.

— Где Амадей, брат твой?

Антонио испугался этих слов. И неожиданно для себя соврал.

— Не знаю. Разве я сторож брату своему?

Лицо Диего разразила скорбь.

— Что ты натворил? Признавайся!

Антонио разозлился. Вновь его пытаются выставить дураком. Теперь на глазах всего народа. Никто не станет больше спрашивать с него, никто не посмеет повышать на него голос.

Он вскинул орудие пламенного бога и направил его на отца, так же, как ранее на брата. Вновь он не увидел страха или почтения, столь желанного для него. В отличие от Амадея, в чьих глазах читалось сожаление, взгляд Диего нёс в себе лишь злобу и неприкрытое презрение.

— Я убью тебя! Стоило это сделать, когда ты лишь родился! — заревел Диего так страшно, что лапы Антонио мелко затряслись. Диего широкими прыжками стал сокращать расстояние между ними, намереваясь исполнить обещанное. Антонио дёрнул пальцем, спуская с цепи огненного демона. Но ничего не произошло. Он нажал ещё и ещё. Но не было ни грохота, ни огня. Крючок звонко щёлкал, но сила огня не думала проявлять себя. Наконец Диего настиг сына. Одним движением он вырвал шест из его рук и с силой обрушил его на камень на земле. Шест разом переломился пополам. Затем Диего вознёс над головой тяжёлые кулаки, чтобы обрушить их на Антонио, но внезапно пространство всколыхнул ужасающий грохот, словно бы тысяча огненных орудий разом извергла огонь. Вся стая обернулась на звук. Большая гора на севере взорвалась искрами, и с её верхушки потекли красные реки огня. Облака пепла и дыма закрыли солнце, и мгновенно наступила ночь.

— Гора проснулась… — пробормотал Диего. Но уже в следующую секунду он стряхнул с себя оцепенение и принялся громогласно командовать.

— Стая, внимание! Мы уходим сейчас же. Бросайте всё!

Обезьяны, услышав властный голос вожака, словно бы пришли в себя и принялись суетиться. Самки хватали детёнышей, самцы собирали всех в единую группу, пересчитывая головы. Перед новой опасностью все разом забыли про Антонио и его посягательство на власть в стае. Он стоял как вкопанный и озирался по сторонам. Очень скоро стая исчезла в зарослях, бежав прочь от огненной горы.

Антонио остался один. Он глядел на гору вдалеке, из недр которой на свободу вырвался сам Пламенный бог. Он стал свидетелем пришествия Немилосердного. Зрелище было страшным и завораживающим. Такой силы и такого величия Антонио не мог представить и в самой вольной фантазии. Нутро молодого шимпанзе было опустошено. Он не чувствовал ничего, кроме своей незначительности в этом мире. Высшая сила использовала его для своих непонятных целей, обманом заставив пойти против совести. В итоге Антонио лишился всего. Даже себя самого. Его больше не стало — он умер там, на холме, вместе со своим братом. Антонио умер, и страх победил — он остался жить в его теле до конца дней.