Против света Петьке показалось, что в птичник вошёл хозяин. Но хозяин вдруг обернулся огромным лисом, схватил Петьку за ногу, сдёрнул с насеста и швырнул сквозь двери в небо. Петька захлопал крыльями, роняя перья, чтобы удержаться в жидком зимнем воздухе. Мелькнули сизые, провисшие облака, тупые острия знакомого тына, множество людских шапок и конских грив — и вдруг всё это прокрутилось колесом. Сверкающая плоскость сабли отсекла Петьку от себя самого, и глаза петуха увидели собственное обезглавленное тело. Оно упало в растоптанный сугроб и поползло, загребая крыльями и дёргая пышным, чёрно-красно-радужным хвостом.

Опричник в лисьем малахае швырял кур из дверей курятника, а Митька Плещеев рубил их на лету пополам. Большое подворье князя Курбатова заволакивало дымом — это с разных концов зажигали княжеское сельцо. Когда князь — вор, то его место на дыбе, а всё добро князя — и хоромы, и скот, и смердов — под нож или в огонь. Если, конечно, себе ничего не сгодится.

Дворовые мужики и бабы князя Курбатова, порубленные и поколотые опричниками, валялись на снегу вперемешку с пятнистыми коровами. Кто-то недобитый ещё ворочался, словно пытался выбраться из гибели, как из болотины. Пух от вспоротых перин мешался со снежной пылью, поднятой конями опричников.

Генрих Штаден, царский опричный немец, ловко спрыгнул с седла, наклонился и потянул из пальцев мёртвого мальчонки деревянную игрушку. Она состояла из двух плашек, скреплённых рычажками. Сверху ловко и умело были вырезаны кузнец и медведь — оба с молотками. Штаден подвигал плашки — и кузнец с медведем по очереди застучали молотками по наковальне. Штаден засмеялся простоте и остроумию этой забавы. Русские, конечно, варвары, но бывает в них что-то такое, отчего можно только ахнуть в восхищении.

По гульбищу княжеского дома мимо выбитых окошек с сорванными ставнями молодой и дюжий Федька Басманов тащил найденную в подклети девчонку. Девчонка визжала и билась. Конечно, она ещё недоросток — ничего, повзрослеет в постели. Зря, что ли, в такую даль из Москвы гоняли?

Федька навалил пленницу себе на плечо головой назад и держал обеими ладонями за задницу — чтобы сразу и пощупать добычу. Коса девчонки подметала половицы гульбища. Девчонка извивалась и колотилась, махала руками и заголившимися ногами. Федька только охал от ударов кулачками по спине и от пинков острыми коленками в грудь — будто в бане от хлёсткого веника.

— Дура! — с хохотом рявкнул Федька и движением плеч шмякнул девчонку о бревенчатую стену, чтобы оглушить, — Чего орёшь? Прокормлю же, одену!..

Федька перехватил девчонку левой рукой за ляжки, а правой рукой стал хвататься за перила и столбики кровли крыльца, боком спускаясь по лесенке.

— Федька! — позвал Басманова Штаден и показал игрушку. — Это есть что у вас? Э-э… игралка?

В распахнутые ворота усадьбы на коне въехал озабоченный Малюта Скуратов. Он развернул коня, остановился и хмуро оглядел суету во дворе.

— Ну что, нашли князя? — громко спросил он.

— Ищем, Григорий Лукьяныч! — весело закричал с крыльца Федька.

— Вижу, чего ты ищешь! — буркнул Малюта.

Не будь Федька сыном друга, велел бы ему всыпать плетей за сластолюбие. Не за этим государь набирал опричнину.

В углу подворья, заслонённый крыльцом, прятался голбец погреба. Распахнув дверку голбца, из погреба по пояс вылез наружу раскрасневшийся пожилой Алексей Басманов — отец Федьки.

— Федька! — заорал он. — Ну-ка живо батьке помоги!

Увидев Малюту, Басманов-старший кивнул в глубину погреба:

— Здесь князь, Малюта. Не дрожи.

Федька уже сошёл с лестницы и с сожаленьем скинул девчонку под ноги Штадену.

— Вот тебе игралка, Гришка, — вздохнул он и побежал к погребу.

Зарёванная, растрёпанная девчонка поднялась в снегу на карачки, оглядываясь и поскуливая, как избитая собака. Лесенка крыльца была пуста. Девчонка на четвереньках ринулась к ней, и Штаден заступил беглянке дорогу. Он хотел поиграть с варваркой, как с кошкой.

— Ап! — шутливо воскликнул он.

Девчонка ткнулась в другую сторону, и Штаден сделал шаг вбок.

— Ап! — Он торжествовал.

Девчонка посмотрела на Штадена снизу вверх раскосыми, обезумевшими глазами. Её мокрое лицо было облеплено снегом, она тупо слизывала снег с кровоточащих губ. Ей было лет тринадцать — на переломе от отрочества к юности. Она ничего не понимала. Ворвались люди, батюшку зарубили, матушку зарубили, надо бежать!..

Осев боком, девчонка обвела глазами подворье: мертвецов, коровьи туши, конных опричников и Малюту Скуратова.

— Нихт коммен! — улыбаясь, сказал девчонке Штаден.

Девчонка наклонила голову — и вдруг вскочила, помчалась по двору к Малюте и, согнувшись, опрометью нырнула под брюхо его коня. Малюта от неожиданности даже поджал ноги. Девчонка вылетела за ворота.

— О-ла-ла! Быстро! Быстро! Уть! — кричал ей вслед Штаден, топал ногами, изображая погоню, хлопал в ладоши и хохотал до слёз.

Малюта рассердился и двинул было коня на Штадена, но из погреба спиной вперёд полез Федька Басманов. Ругаясь, он вытаскивал упирающегося боярина — толстого, старого, насмерть перепуганного князя Курбатова. Сзади Курбатова выпихивал наверх Алексей Басманов.

Курбатов без сил повалился на снег, но оба Басманова схватили его за шубу на плечах и волоком потянули к Малюте.

Курбатов вывернулся из рукавов шубы, упал на колени и схватился за сапог Малюты.

— Помилуй, Григорий Лукьяныч! — страстно твердил он, оглаживая сапог, словно просил любви от красавицы.

— Боров сучий, — сказал сзади Алексей Басманов, вытирая о живот окровавленную ладонь. — Кусается, как баба.

Из-за поисков этого князя Басманов-старший потерял время, и теперь всё ценное уже растащили или попортили.

— Я тебе не поп, чтобы миловать, — равнодушно ответил Малюта Курбатову и поглядел на Басманова. — Лёшка, кидай хрыча в сани.

Федька Басманов вертел головой — озирался, отыскивая девчонку. Штаден, встретившись с Федькой взглядом, бессильно развёл руками и послал небу воздушный поцелуй.

Федька яростно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, повернулся и со всей силы пнул князя Курбатова в бок.

— Курва ты, князь! — с ненавистью выдохнул он. — Где моя девка?!

Вдоль по валу Земляного города Москвы торчал частокол с глухими шатровыми башнями. На башнях сидели стрельцы и протяжно перекликались в ночной темени, будто перебирали Русь: «Москва — стольный град!», «Владимир!..», «Ростов!..», «Вологда!..», «Смоленск!..»

Двойная проезжая башня на ночь закрывала окованные железом ворота. Кто не успел пройти до удара треснувшего колокола, тот до рассвета сидел перед башней. Новгородский обоз — не успел.

Перед башней раскинулся большой табор с кострами, и новгородцы пристроились с краешка. В темноте и в отсвете костров не разобрать было, что нагородили в таборе: какие-то палатки, шалаши, занесённые снегом строения. Всюду ходили люди, и топтались у коновязей лошади. Сновали продавцы дров с вязанками и лотошники с остывшими пирогами.

Новгородцы завалились спать по своим саням, а Филипп и Данилыч грелись на чурбаках у огня. Рядом с Филиппом в коконе из шуб сидела спасённая девчонка. Глаза её сухо и неподвижно горели отражением пламени.

— Как звать тебя, дочка? — негромко спросил Филипп словно бы невзначай, чтобы не спугнуть.

Девчонка не ответила и не шевельнулась. Таким же сплошным светом сияла в небе луна, а под луной — два голубых снежных шатра чёрной проезжей башни.

— Ты нас не бойся, — сказал Филипп, пошевелил в углях палочкой и указал этой палочкой на Данилыча. — Это — купцы из Новгорода. А я — отче Филипп.

Невдалеке, еле освещённые, на виселице висели два растрёпанных мертвеца. Под ними в ворохе тулупов храпел стражник.

— Тронулась она умом, отче, — печально сказал Данилыч.

— Ты погляди вокруг, отпусти душу. — Филипп не умел утешать и говорил нескладно. — Вон кони, любишь коней? Вон татары…

Рядом с башней татары разбили свой стан с юртами и кибитками. Татарские бабы в штанах, в халатах и с покрывалами на головах что-то варили на большом костре сразу в нескольких казанах. Расстелив на снегу ковёр, татарские мужики сидели, скрестив ноги, и смотрели, как один татарин гоняет вокруг себя коня. Конь был привязан на длинную верёвку. Полуголый, смуглый, весёлый татарин издалека щёлкал кнутом, и чёрный конь летел в отсветах огня, как демон.

— Вон Москва… — беспомощно продолжал Филипп, будто говорил с маленькой девочкой. — Небо, звёздочки, а за ними Господь наш…

Горящие глаза девчонки вдруг вздрогнули.

— Ма… — через силу прошептала девчонка. — Ма… ша… меня.

— Вот и хорошо! — обрадовался Филипп. — Машенька!.. Ты не молчи. Поговори со мной.

Но Маша снова молчала. Филипп ничего не мог придумать.

— Лучше поплачь, дочка, — сдавшись своему бессилию, попросил он и чуть приобнял Машу. — Горе, конечно… Но хуже-то уже не будет… А я тебя к добрым людям пристрою.

— Я мальчонкой был, у меня мати на глазах умерла, — через костёр в утешение девчонке проскрипел Данилыч. — А тятьки я и не помню. Сам у деда Селивана вырос… Оклемаешься, Машка.

— Ты молись, Машенька, — сказал Филипп. Не находилось у него других советов. — Господь помилует. Легче будет.

Филипп чуть встряхнул Машу, словно хотел расколдовать, расшевелить. Маша покачнулась, как кукла.

— Моя матушка жива, — голосом старушки-богомолицы сказала она. — Богородица моя матушка.

Филипп прижал Машу к себе и задвигал бровями, размышляя. Девчонка спятила. Мудрено ли от такого ужаса? Но ведь Христу блаженные ещё дороже.

— Молись, молись, дочка, — убеждённо сказал Филипп. — Господь не оставит.

Монах в оборванной рясе ошарашенно глядел в маленькое высокое окошко подвальной каморы дворца. За окошком по деревянной мостовой шагали ноги людей. Вдруг монах бросился к скамейке, на которой, раскрытая, лежала большая книга, схватил эту книгу и загородил ею окошко. Страницы книги качались перед лицом монаха.

— Кто по… поклоняется зверю и обра… образу его… — впотьмах начал читать монах, — тот будет пить вино… вино ярости Божией…

Монах бросил книгу на земляной пол и кинулся в дальний угол каморы, где в киоте висела небольшая икона Спасителя. Монах достал её, забился в угол и, скорчившись, поднял обеими руками икону перед собой, страстно вглядываясь в лик.

— Пью вино ярости твоей, а сам ты где? — жарко прошептал монах, прижал икону к груди и начал озираться, словно кого-то искал. — Где ты ходишь? Или в ком ты воплотился?

Монах вновь поднял перед собой икону и требовательно поглядел Спасу в глаза.

— Почему весточку не подашь? — гневно спросил он.

Большая лавка, что подпирала дверь каморы, вдруг с шорохом чуть-чуть отъехала. Кто-то пытался открыть дверь.

Монах быстро вскочил на ноги, бережно поставил икону обратно в киот, на цыпочках подкрался к двери и стал прислушиваться.

На косяк внезапно легла человеческая ладонь, просунутая в щель. Кто это мог быть? Ладонь узкая, холёная, нежная, в перстнях… Такие ручки бывают у ангелов. А вдруг это дьявол принял обличье ангела и явился сюда, в подвал?.. Как отличить дьявола от ангела?

Ангел скорбит о грехах людских, ему больно. А дьявол ни о каких грехах не скорбит, ни о своих, ни о человечьих. Дьяволу — не больно!

Монах с силой навалился плечом на дверь и прищемил руку незнакомца. Закричит — значит, это не дьявол. Но за дверью молчали.

Монах давил, давил на дверь, а ответом была тишина. Нет, дьявол бы закричал, чтобы выдать себя за ангела, он же лукав! А вот ангел — терпит! Монах отскочил в сторону и резко распахнул дверь.

К ногам монаха через порог тихо упала чернокосая девушка в узком черкесском платье. Она обхватила колени монаха и зашептала:

— Прогони их, Ваня!.. Затемно пришли, надоели!..

Монах сопротивлялся объятиям девушки, пробуя освободиться, но не слишком ретиво. Ему нравилось, когда его так молят.

— Оставьте меня, изверги! — притворно-жалобно взвизгнул он. — Всю душу вы мне изъязвили!

Девушка мягко поползла вверх по монаху, целуя его грязную рясу. Обнимая монаха, она поднялась на ноги, а потом за обе руки ласково потянула монаха через порог к выходу из каморы.

По взрытому, грязному снегу сани Филиппа толчками ползли к москворецкому мосту сквозь сутолоку торга. Филипп с удивлением видел вокруг сразу так много людей, и странно было, что все — чужие. На Соловках в любой толпе половина оказывалась знакомцами.

Торг гомонил, мешался сам в себе, хватал за рукава, суетился, залеплял слух и зрение, сбивал с дороги, врал с размаха, лез в душу.

— Пирожки, пирожки горячие! С печи, с пылу, с жару!

— Сбитень! Сбитень!

— Подайте, Христа ради!

— Ложки, ложки кленовые, сами в рот прыгают!

— А вот ленты, бусы, девичий наряд!

— Свечи! Свечи! Свечи!

— Подайте увечному!

— Сапоги, обутка, не ходи в лаптях!

— Платки-варежки, зимой как летом!

— Яблоки мочёные!

В небе носились галки. Вдалеке поднимались стены и башни Кремля. Посреди торга, перегораживая путь, плотной кучей стояли перепуганные, растерявшиеся деревенские мужики и сдуру крестились на Свиблову башню, как на колокольню.

За годы соловецкой пустынности Филипп отвык от городской толпы и московского многообразия. Теперь всё казалось ему здесь избыточным, а от избытка — упавшим в цене.

В галдеже отчётливо раздавался плач ребёнка. Закутанный в пуховый платок, перевязанный верёвкой карапуз отчаянно ревел, разевая рот, и какая-то сердобольная торговка за ручонку тащила его к своему лотку с калачами и баранками.

— Как же ты, маленький, потерялся-то? — квохтала она. — Сейчас я тебе сухарик сахарный дам… Ах ты, батюшки!.. Найдём мамку — ух, как мы ей всыплем, ротозейке!..

Филипп искоса глянул на Машу. Этой девочке уже не поможешь сладкой баранкой.

— Большой город, конечно… — пробормотал Филипп, подтыкая на Маше шубу. — Не бойся, Машенька, я тебя не брошу.

Маша не ответила.

«…Мои бармы надевал…» Много лет прошло с тех великих пожаров и стрелецких мятежей, но Иоанн и Филипп ничего не забыли.

Филипп — а тогда просто Федя Колычев, отрок, — смотрел в разбитое окошко кремлёвского терема. Москва, погибающая в огне, вязко и тоскливо гудела набатами. То ли день был, а то ли ночь. Тёмные острозубые стены Кремля плыли в дыму, как ельник в тумане. Мутное небо местами дрожало и багрово отсвечивало — это на облаках играли отсветы зарева. Сажа сыпалась, словно чёрный снег.

У дворца ревела стрелецкая толпа. Стрельцы взбунтовались и осадили дворец, но ещё не решили, кого им поднимать на пики и рвать на куски. Челядь попряталась. Распихивая мятежников, раздавая зуботычины, отталкивая бердыши, сквозь толпу стрельцов продирался к дворцовому крыльцу отважный боярин Андрей Шуйский.

— Ты правитель, Шуйский! — орали озверевшие стрельцы. — Ты велел Москву запалить!

— Чего мелете! — орал в ответ Шуйский. — Там и мои дома горят!

— Все вы, Шуйские, дьяволы!

— Вельских кляните! — натравливал бунтовщиков Шуйский. — Это они за своего Ивашку кабаки подожгли!

— На глаголи всех вас вздёрнем!

— У Ивашки мать колдуньей была! — Шуйский вырвался к крыльцу.

Он взбежал повыше и оглянулся на стрельцов.

— Крест на мне! — закричал он. — Я вам выведу Ивашку — сами спросите выблядка!

Филипп поселился в большой бревенчатой горнице новгородского торгового подворья. Можно было у царя или у митрополита… Но Филипп подумал, что ему лучше жить отдельно. Так легче сохранить свободу мысли. И на третий день он решил возвращаться на Соловки.

Но не зря же он ездил в такую даль. Нужно иметь хоть какой-то прок для хозяйства. Денег не было, подарков он не собирал. Но ему присоветовали немца при царе — Генриха Штадена. Штаден хорошо разбирался в разных иноземных машинах. Филипп уже построил несколько таких в обители — и хотел развивать это дело дальше.

Штаден для примера смастерил Филиппу полдюжины образцов. Все они были выставлены на длинном столе в горнице Филиппа.

— Это колесо к потоку воды стоит боком, — по-немецки объяснял Филиппу Штаден, вращая пальцами игрушечное колесо, — а потому мельницу можно поставить вдоль плотины.

— А как посоветуете делать передачу с него? — тоже по-немецки спрашивал Филипп. — Через рычаг или через зубчатое колесо?

Немецкий язык Филипп выучил на Соловках от заморского купца, которому пришлось зимовать в монастыре.

За печкой горницы на полу перед лавочкой сидела Маша и играла куклами. Куклы были поделками Штадена — вырезанными из поленьев большими усатыми солдатами-ландскнехтами. Маша завернула солдат в тряпочки-платья и выстроила на лавке в ряд.

Большая, почти уже девушка, почти невеста, Маша вела себя как семилетняя. Она словно погрузилась умом в детство, чтобы ничего не помнить о налёте опричников. По тропинке времени убежала обратно — чтобы жить задолго до того страшного дня. Маша развлекала своих усатых кукол простенькой игрушкой — плашками с медведем и кузнецом. Это тоже был подарок Штадена.

Филипп хотел верить, что Иоанн добр, потому что хотел служить державе, а служить державе он мог только при праведном государе.

— Как ты, Малюта, в этой тьме видишь? — ворчал Иоанн, нашаривая ногой ступеньку.

Держась за стену, Филипп спускался в подвал Опричного дворца вслед за царём. Здесь, в подвале, был застенок Малюты Скуратова.

Сам Малюта в кожаном фартуке и с засученными рукавами стоял возле печи и подслеповато глядел на пришельцев. В печи в углях чернели кривые клещи.

Иоанн решил сломить упрямство монаха прямым сокрушительным ударом — показать Филиппу застенок, где пытали воров. Глубже, чем сюда, царю уже не упрятать своих тайн. Пусть Филипп всё увидит сам.

— Вот, гостя привёл, — сказал Иоанн Малюте, наконец ступая на земляной пол. — Игумен Соловецкий Филипп.

Иоанн насмешливо смотрел, как Малюта поклонился Филиппу, а Филипп — Малюте. Таким бы чином — и дальше… Иоанн хотел, чтобы Филипп стал его небесным Малютой.

Филипп озирался. Просторный высокий подвал освещала сейчас только печь. Её огонь отражался в лужах на полу. Казалось, что Малюта в застенке один.

— Скажи-ка ты гостю, Григорий Лукьяныч, много ли врагов у меня? — нараспев спросил Иоанн, будто произнёс зачин у сказки.

— Хватает, государь… — робко ответил Малюта, моргая.

Сегодня он устал как собака. Но неужели государю открылось что-то такое, чего он просмотрел на пытке? Малюта работал честно, выкладывался весь — и боялся, что работает плохо.

— А нет ли оклеветанных? — напоказ спрашивал Иоанн.

— Все сами признались, — обиженно ответил Малюта.

Он не щадил изменников, клещами выдирал признания, и казнь непризнавшегося казалась ему преждевременной недоделкой.

Филипп рассматривал Малюту, будто иноземца. Этот коренастый мужик каждый день спускается в ад и ходит там по колено в крови. Каждый день творит муки и узнаёт о предательствах. Другой бы на его месте спятил. На чём этот держится?

— Лучше, игумен, спросим прямо у изменников. — Иоанн распахивал перед Филиппом все двери. — Ну-ка посвети, Лукьяныч.

Малюта вытащил откуда-то из темноты пук лучин и запалил их в печи. Свет словно продавил глубину подвала.

Филипп содрогнулся.

На земляном полу на коленях скорчились пять человек. Их руки были стянуты назад. Шеи туго перехватывали петли. Верёвки от петель уходили к потолку и дальше, продетые сквозь кованые кольца, были прикручены к грузу-противовесу — к четырём толстым брёвнам, обмотанным цепью. Брёвна были подвешены к потолочной балке.

— Узнаёшь ли кого? — спросил Иоанн у Филиппа.

В голосе Иоанна мелькнула гордость за силу пытки, что без увечья исказила лица пленников до неузнаваемости. Но Филипп этого не заметил.

— Кого тут узнаешь… — потрясённо пробормотал он.

Иоанн бестрепетно шагнул к пленникам и за волосы задрал голову крайнего из них.

— Это у нас Никита Лычков, — деловито пояснил Иоанн, бросил голову Никиты и задрал голову следующего человека, — а это брат его Данила. Ага…

Третий пленник оказался мёртв.

— А это Ванька Опалихин, окольничий бывший, — сказал Иоанн, заслоняя собой мертвеца, чтобы не увидел Филипп.

Но и четвёртый тоже был мёртв.

— А это кто, Лукьяныч? — озадаченно спросил про него Иоанн.

— Не ведаю, государь, — слегка раздражённо ответил Малюта.

Не его дело было искать воров. Воров искал сам государь — пусть сам и припоминает. Малюта только дознавался до сути воровства.

Иоанн поднял голову пятого пленника. Это был князь Курбатов. Его усадьбу разорили кромешники, от которых убежала Маша.

Курбатов смотрел на царя измученно и безнадёжно.

— Скажи-ка, Митьша, игумену, враг ли ты мне? — спросил Иоанн.

Курбатов перекатил на Филиппа чёрные ядра выпученных глаз.

— Вра-аг… — послушно согласился он.

— И как ты воровал? — Иоанн словно спрашивал урок от ученика.

— Свой полк подвёл ляхам под пушки…

— Эх, Митьша, Митьша… — Иоанн горько повздыхал по-бабьи. — Кто же соблазнил тебя?

— Жигимонт, — с безумной простотой ответил Курбатов.

— Денег, что ли, обещал? — подсказывал Иоанн.

— Не нашли при нём денег, — буркнул Малюта.

Зрачки Курбатова съехали в сторону — князь с трудом припоминал, что следует говорить.

— Деньги новгородцы привезли бы… — вспомнил он.

Иоанн скорбно посмотрел на Филиппа. Курбатов уронил голову.

Филипп знал, как тяжело сейчас державе. Знал, как злобится на Москву Новгород, как зарятся ляхи, как плетут заговоры бояре… И ещё ересь о скором конце света смущает некрепкие умы. Но всё же…

Курбатов теперь сам посмотрел на царя — словно очнулся.

— Казни меня, государь! — разумно и внятно попросил он.

Иоанн опустился рядом с Курбатовым на колени и обнял князя, прижав его голову к своей груди, словно жалел.

— Верю в раскаянье твоё! — со слезой в голосе произнёс Иоанн. — Милости хочешь? — Он поцеловал Курбатова в темя и зашептал на ухо: — Окажу, если дашь слово не являться ко мне…

— Христом богом клянусь! — страстно обещал Курбатов.

Лучины в руке Малюты догорели до пальцев. Малюта выронил лучины, зашипел и замахал обожжённой рукой. Рассыпанные черенки лучин ещё горели на полу.

Иоанн поднялся, перекрестил Курбатова, приобнял Филиппа за плечи и повлёк к выходу.

Чтобы видеть русского митрополита, даже солнце вышло из-за туч. А толпа уже с рассвета ждала владыку на площади перед Успенским собором — народ повалил, едва открыли ворота Кремля. Собор раздувало могучим гулом богослужения.

На паперти собора над толпой стояли бояре из тех, кому не хватило места в храме. Опричники, не допущенные в собор, усеяли гульбище теперь опустевшего царского дворца, что замыкал площадь перед собором. Каменное гульбище на столбах словно шагало через толпу, как сороконожка.

Иноверец Гришка Штаден сидел на ступеньке лестницы, что вела с гульбища, расчёсывал щёточкой усы и рассматривал варварскую архитектуру собора. Астраханский царевич Кай-Булат оседлал ограду и лузгал тыквенные семечки, сплёвывая шелуху на затылки толпы. Для иноверцев русские богослужения тянулись как зубная маета.

А рядом с сапогом Кай-Булата, притиснутая толпой к столбу, стояла Маша. В чужой огромной Москве беспризорная Маша попала в артель попрошаек. Попрошайки побежали в Кремль — ну и Маша с ними. Сейчас, открыв рот, Маша смотрела на паперть, где в дивном сиянии хоругвей поднялся над народом царский глашатай.

— Радуйтесь, люди московские! — протяжно кричал он, словно пел. — У церкви нашей новый митрополит — Филипп! Слава тебе, Господи!

Разномастная толпа завопила и засвистела. И Маша, оглядываясь, заплакала, не понимая почему. С Ивана Великого на толпу снизошло медно-медовое облако звона, и весь Кремль будто бы мелко и часто задрожал. С колоколен, звонниц и башен Кремля слепящими лоскутьями поплыл и закружился соловьино-зыбкий благовест.

Широко перекрестившись, глашатай едва слышно прошептал:

— Господи, спаси меня и помилуй!

А в соборе митрополит Филипп в полном облачении служил свою первую литургию. Голос Филиппа раскатывался над давкой, в которой, как простые смерды, были стиснуты и самые родовитые бояре, и самые ярые опричники — Малюта, Басмановы, Плещеев, Грязной, Очины, Вассиан. Простор оставался только для государя с женой — молодой чернокосой Марией Темрюковной.

На басовой мощи хорового пения всё вокруг словно бы медленно вздымалось, качаясь, как дым, и под сводами собора металась птица, точно обезумевшая в густом и слаженном рокоте мужских голосов.

Дух человеческий возносился и выгибал вверх своды и цветные арки собора, неудержимо увлекал за собою клубящиеся фигуры святых на росписях. А вслед за ними ввысь по лестницам бежали кремлёвские пономари. Над площадью золотыми пузырями всплывали в небо купола. Заострились, вытягиваясь, шатры башен и колоколен. С крыш сорвало птиц и подбросило к облакам, и в толпе рядом с Машей молодая баба, задыхаясь, воздела над народом ребёнка.

Вдруг вся толпа на площади поворотилась назад — Маше показалось, что все уставились на неё. Но это на гульбище появилась царица Мария Темрюковна. Она сбежала из собора по внутреннему переходу, а вместе с ней сбежали и опричники, которые помоложе, — братья Очины, Плещеев и Федька Басманов.

Царица хотела развлекаться. Дворцовые служки уже тащили припас для любимой потехи государыни: мешок с медной мелочью.

Толпа подалась к гульбищу, и Маша оказалась впереди всех.

Царица с крыльца видела запрокинутые лица толпы — одинаковые и алчные. Кай-Булат смотрел на смуглое восточное лицо красавицы Марии Темрюковны, ликующей от хищного предвкушения. Друг другу зеркалили пустолицые близнецы Очины. Ожило скучное лицо Штадена — иноземцу сулили редкое зрелище, и более всего в нём Штадена заинтересовало взволнованное, грязное и доверчивое лицо дурочки возле ноги Кай-Булата — лицо Маши.

А в соборе Иоанн упоённо любовался торжественным лицом Филиппа: это ведь он, царь, сподвигнул монаха на такое подлинное и высокое вдохновение, что оно ничуть не казалось нелепым в грубых, топорных, мужицких чертах Филиппа. Этот огонь зажёг царь, а не бог.

Филипп же видел вокруг себя просветлённые лица молящихся и отрешённые лица певчих. Видел наивно-самоотверженное, полное надежды лицо Малюты — как у вдовы на втором венчании. Видел усталое и мрачно-задумчивое лицо Басманова: уж не грехи ли свои вспоминал кромешник? Филипп видел и лицо Иоанна, обращённое к нему, — лицо, полное радости и отеческой гордости.

Митрополит взмахивал над толпой трисвечником, и от этого в мокрых глазах Филиппа над народом вспыхивал радужный нимб. Поднимая ветер, взмахивали руки соборян, осеняющих себя крестами. На колокольне звонарь тяжело махал языком огромного колокола, пока тот с гулом не поцеловал бронзовый подол. Рука Марии Темрюковны зачерпывала из мешка монеты и кидала их снизу вверх на толпу, как зёрна птицам, и птичьим крылом махал царицын рукав. И махала тысячей рук толпа на площади — ловила летящие деньги.

Мария Темрюковна бегала по гульбищу, швыряла милостыню и хохотала — понизу на площади толпа собачьей сворой яростно каталась за царицей. Федька Басманов, увлёкшись, запросто дёргал Марию Темрюковну за локоть и пальцем указывал, где в толпе утихала свалка. Царица метала туда горсти монет, подкармливая драку.

Маша ревела уже от страха, когда вокруг неё люди начали рвать и душить друг друга. Мимо Маши вверх на крыльцо из давки полезла обезумевшая баба в порванной одежде и распустившемся платке. Митька Плещеев пинком в грудь сбросил бабу обратно. Штаден изумлённо смеялся, наблюдая сверху, как народ безжалостно топчет упавшую бабу: кровавые пальцы бабы загребали снег между сапогами.

А пальцы Иоанна судорожно сжимали свечу так, что вдавились в мягкий воск. Стиснутые двоеперстием пальцы Филиппа чётко печатали кресты на его плечах. Пятерня Марии Темрюковны жадно загребала медные монеты, а с ладони Кай-Булата такие же монеты ручейком ссыпались в карман расписного бухарского одеяния.

Руки людей над площадью хватали пустоту, словно повешенный хлопал ртом, пытаясь глотать передавленным горлом. В чьё-то небритое горло и вправду вцепились чьи-то грязные клешни, а чья-то волосатая лапа с треском отрывала чей-то воротник, оттаскивая хозяина от рассыпанных по снегу денег. Толпа на площади крутилась водоворотом, раздирая слабых на лоскутья, а толпа в соборе волной пёрла к амвону, где Филипп благословлял паству. Малюта с Басмановым-старшим спинами удерживали народ, оберегая царя.

По скулам Иоанна бежали слёзы. Брызги святой воды летели с кропила Филиппа и сеялись на головы людей, как дождик. Медным дождём сыпались на взбесившуюся толпу монеты Марии Темрюковны. Дождевой тучей птицы клубились вокруг шатров кремлёвских башен.

Птица, метавшаяся по собору, ударилась в икону праздничного чина и, кувыркаясь, упала на головы людей. Иоанн упал на колени перед Филиппом и истово целовал одежду митрополита. Девушку-боярыню от духоты храма повело в обморок, и она повалилась на руки отца. На площади нищий коршуном рухнул на россыпь монет на снегу, и его, не заметив, тотчас затоптали. Молодая мать с младенцем на руках нагнулась за денежкой и уронила младенца под ноги толпе.

Маша завизжала, закрывая лицо ладонями, когда увидела кровь, и в это время в плечо её толкнул сапог Кай-Булата. Маша подняла глаза на опричника.

Кай-Булат усмехнулся, сунул руку в карман и выставил перед лицом у Маши кулак. Маша без мысли, по привычке, перенятой от попрошаек, тотчас сделала ладони ковшиком. Кай-Булат разжал кулак и насыпал Маше в ладони горсть копеек.

Глядя на Кай-Булата, Маша беззвучно шевелила губами, пытаясь произнести слова благодарности. Но Кай-Булат вдруг наклонился, бесстыже сунул Маше в рот пальцы и ощупал зубы, как у лошади.

Видно, зубы ему не понравились. Он распрямился, вытирая руку о халат, рассмеялся, спрыгнул с ограды на ступени лестницы и пошагал наверх. Маша смотрела в спину Кай-Булату и словно молилась, сжимая копейки между ладонями.

Царица и её свита уходили с гульбища.

Но толпа на площади не успела перевести дух. Под завывания рожечников раскрылись двери собора, и на паперть поплыли монахи с хоругвями, иереи, опричники, бояре — все красные, как после бани. В полном облачении, в митре, с трисвечниками в руках, впереди всех выступал Филипп. Толпа взвыла.

Оттёртые епископами, Малюта Скуратов и Алексей Басманов смотрели, как царь Иоанн, будто мальчик-послушник, несёт за Филиппом край его покрывала.

— Эй, Лёшка, — шепнул Малюта. — Шибко много этого попа…

— Сумеем сократить владыку, — заверил Басманов.

— Государь у нас один, на всех его не хватит, — добавил Малюта.

— Видишь вон того монаха? — Басманов кивнул на высокого, носатого чернеца. — Илидорка. На такой случай и прикормлен.

Малюта понимающе кивнул.

А Филипп с высоты соборной паперти трисвечниками благословлял растрёпанную, взбаламученную толпу на площади.

Вдруг вдали, у лестницы с гульбища, он увидел Машу — маленькую, перепуганную, молитвенно сложившую перед грудью ладошки. Трисвечники вздрогнули в руках Филиппа.

Филипп растерянно оглянулся, но рядом с ним были только епископы с благостными и непроницаемыми лицами.

— Мне слугу… слугу за человеком послать… — едва слышно сказал епископам Филипп.

— Не ломай порядок, владыка, — углом рта жёстко ответил один из епископов.

Филипп беспомощно снова посмотрел на дальний край площади. Маши там уже не было.

Её за плечо под лестницу затащил какой-то дюжий парень с рваной щекой. Маша глядела на парня непонимающе, виновато и всё сжимала между ладошек денежки. А парень ухмыльнулся и вдруг хлопнул Машу по ушам.

Маша вскрикнула и схватилась руками за голову. Монеты упали в снег. Парень присел и загрёб медяки вместе со снегом.

— Дура, это Москва, — снизу насмешливо пояснил он Маше. — Держи башку руками!

В опочивальне Иоанна всегда толклось много слуг. Красивая пожилая женщина взбивала пуховые подушки на большой царской кровати под сенью. Здесь же, на кровати, как бревно, лежала на спине толстая девка-дура с распущенными волосами — грела постель.

Стройный светлокудрый отрок с пышным задом и сочными девичьими губами менял свечи перед иконами. На скамеечке вдоль стены сидели старухи-сказочницы. Рядом слепой старик-гусляр бережно протирал тряпочкой гусли. В углу, пыхтя, боролись друг с другом два карлика.

Часть опочивальни была отгорожена занавеской. Здесь рядом с заиндевевшим окошком на стене висел целый иконостас, а возле него стоял небольшой аналой. Водрузив на аналой книгу, одноглазый Вассиан на коленях негромко бубнил священный текст, но изредка прерывался и смотрел в щёлочку занавески.

Царица Мария Темрюковна за руку ласково втягивала в опочивальню Иоанна.

— Пойдём, Ваня! — звала она. — Соскучилась я по тебе!..

Иоанн нехотя поддавался, но вдруг услышал бубнёж Вассиана и вспомнил, что сегодня Филипп надел митру. Иоанн не хотел своим блудом с царицей подвергать риску свою победу с митрополитом.

— Да ну к бесу! — спохватился он и развернулся к выходу. — Не тот день сегодня! Грех!

За занавеской Вассиан сокрушённо покачал головой и на аналое согнул две тонкие восковые свечки, слепив их крестиком.

Иоанн уже шагнул прочь из опочивальни, как сзади раздался грохот упавшего шкафчика-поставца и дикий женский крик. Иоанн в испуге оглянулся. За плечами царя тотчас появились две бородатые рожи стражников.

На кровати с плетью в руках стояла разъярённая царица.

— Нет у меня господина, горе мне! — в отчаянии закричала она.

За своей занавеской, продолжая чтение, Вассиан улыбнулся и ленточкой-закладкой книги тихонько шлёпнул по углу аналоя.

Мария Темрюковна вытянула себя плетыо по спине.

— Заколите меня лучше кинжалом! — взвыла она, мотая косами.

Толстая девка-дура тихо сползала с кровати из-под ног царицы.

— У господина моего кругом враги, он жену одну не оставит! — надрывалась Мария Темрюковна и через плечо снова ожгла себя плетью, выгнувшись от боли.

Пожилая красивая женщина пятилась от кровати к образам, закрываясь подушкой.

— Господин мой сам с женой на ложе возлежит, сам учит свою жену! — Мария Темрюковна хлестнула себя через другое плечо и заплясала на постели.

Старухи-сказочницы повалились с лавки на пол. Слепой гусляр уронил гусли и впустую шарил вокруг себя руками. Златокудрый отрок прижался к стене и плакал. Карлики, пыхтя, ползли под кровать.

— Господин мой как булат, нет от него пощады никому, и мне пощады нет!.. — визжала царица, охаживая себя плетью вперекрест.

Возле аналоя Вассиан, читая книгу, злорадно улыбался. Не глядя на свои руки, он пальцами завязывал ленточку-закладку в узелок.

Иоанн широко ухмыльнулся, прямо в сапогах полез на кровать и выхватил плеть из руки Марии Темрюковны, занесённой для удара.

Маша сидела в траве на берегу лесного озерка и, сняв платок, переплетала грязную косу с верёвочкой вместо ленты. Платье на Маше тоже было грязное и рваное, и платок весь в дырах. Рядом с собою Маша поставила на землю и прислонила к комлю берёзы грязную и потёртую икону Богородицы.

Сквозь деревья краснел закат и малиново отражался в озере.

— Господи, пособи, Господи, пособи… — без смысла повторяла Маша и глядела на икону. — Устала я, матушка. Поесть мне хочется…

С первыми оттепелями Маша убежала из Москвы. Несколько месяцев она бродяжничала от города к городу, от села к селу. Где она очутилась сейчас, она не знала.

— Ты меня завтра к людям приведи, хорошо? — попросила Маша у иконы. — Я тебе петь буду всю дорогу…

Маша ходила по дорогам одна, а ей казалось, что с матушкой. Матушка её — это Богородица, вот она на дощечке нарисована. Разум осиротевшей девушки и сознание воображённой девочки разошлись порознь, и рядом с девочкой Машей появилась Дева Мария.

Захрустев ивняком, на берег озера вышел медведь. Он помотал башкой, принюхиваясь, — но Маша давно пахла только лесом. Медведь успокоился, опустил голову и полез в озеро. Маша оглянулась.

— Мишка, ты куда полез? — тревожно закричала она медведю, словно зверь был дворовой скотиной. — Там топко!

Медведь бесшумно плыл сквозь отражения берёз.

— Матушка, прогони его, утонет же дурачок! — потребовала Маша от иконы.

Медведь встал на мелководье на лапы и пил.

— Не слушаете меня — и не надо! — обиделась Маша и на медведя, и на Богородицу.

Маша сердито завязала платок, забрала икону, переползла под куст и стала укладываться спать, сунув икону себе под голову. К медведю Маша повернулась спиной.

Медведь вылез из воды и принялся отряхиваться. Брызги полетели и на Машу. Маша приподняла голову.

— Мишка, не шуми там! И не брызгай на меня!

Маша снова улеглась, закрыла глаза и забормотала:

— Господи, пособи, Господи, пособи… К людям меня выведи, матушка… Есть хочется…

Над Москвой натянуло туч. Когда возок митрополита, огибая Собакину башню Кремля, свернул с Красной площади к дикой громаде Опричного дворца, посыпался дождик.

Опричный дворец был трёхъярусным: понизу — каменный, в средней части — кирпичный, а сверху — бревенчатый. Глухие, мрачные стены не имели ни одного окошка.

Площадку возле Львиных ворот загромождали боярские возки и тележки. У ворот взволнованно гомонила толпа. Филипп с удивлением понял, что здесь — только боярыни и слуги. Причём среди боярынь почти нет старух и совсем нет молодых.

Филипп пробирался к воротам между возков, а боярыни увидели митрополита и все разом кинулись к нему. Хоть боярыни и были одеты богато и броско, вели себя как простые бабы. Они хватали Филиппа за рукава, плакали и причитали одновременно.

— Господи, Боже, владыка, помоги!..

— Настенька моя!..

— Что же творится-то опять!..

— Танюшку у меня и Варварку!..

— Не говорят нам!..

— Моя Дашка — невеста!..

— Да не галдите вы! — разозлился Филипп. — По порядку говорите!

Рык Филиппа никого не образумил.

— Дочерей наших кромешники увезли!..

— Не жениться же ему при живой-то царице!..

— Зачем девок собрали?..

— Владыка, узнай!..

— Который час уже без весточки!..

Филипп еле протолкался сквозь ревущих боярынь к воротам. На створках был изображён лев с раззявленной пастью и поднятой лапой. Изогнутый львиный хвост оброс листьями и цветами.

Ворота охраняли десяток опричников с секирами. Филипп узнал близнецов Очиных.

— Всех невест вам разневестят! — подзадорил матерей Очин-левый.

— Готовьте люльки! — добавлял Очин-правый.

— Ране государь бояр переводил, а нынче породу вашу умножит!

— Замолчите! — рявкнул Филипп на охальников. — Срамоту несёте! — Он оглянулся на боярынь. — Всё узнаю, государыни, доложу вам.

Раздвинув опричников, Филипп под львиной лапой открыл в воротах калитку.

На Орлиных воротах Опричного дворца был изображён двуглавый орёл. В него лупил косой ливень. Орёл дрогнул и раскололся на две половинки: ворота раскрылись.

Из ворот повалила толпа. Схватившись за оглобли, обезумевшие девки тащили телеги вместо лошадей. От толчков на колдобинах Филипп свалился и теперь полулежал, держась за подлокотник царского кресла. А Иоанн в кресле вдохновенно читал Откровение.

— Они не будут уже ни алкать, ни жаждать, и не будет палить их солнце, — кричал он и сам плакал от счастья, — ибо Агнец будет водить на живые источники вод, и отрёт Бог всякую слезу с очей их!..

Растрёпанные головы девок были как гривастые головы коней. Опричники ехали по бокам толпы. Тележку Иоанна начала обгонять телега с Вассианом. Одноглазый расстрига, хохоча, бил своих девок метлой, чтобы бежали быстрее, как на скачках.

— Отдай хлам сатане! — вопил он. — Сатана на дне воды!

Над Филиппом в ливне, шатаясь, проплывали тёсаные багровые столпы Троицкой, Колымажной, Конюшенной башен.

— Что творишь, государь? — простонал Филипп.

На жарком закате через поля по дороге в пыли двигался отряд Ивана Колычева — несколько всадников, полсотни пеших стрельцов, две пушки и обоз из десятка телег. Вдали в дымке мрело непонятно что — то ли город, то ли дубрава.

Маша сидела в телеге — умытая, накормленная, переодетая в чистое. Рядом с телегой на коне ехал Колычев. Девочка, найденная на поле боя, казалась воеводе очень важной. Может, потому его Бог и помиловал, что надо блаженную куда-нибудь пристроить.

— Устала? — заботливо спросил воевода.

— Пока я с матушкой ходила, ещё и не так уставала, — по-детски бодро ответила Маша. Ей было тепло и покойно.

— Скоро догоним войско, а там уж и Москва…

— Ты бы сам, дяденька Ваня, в телегу пересел, — сказала Маша. — Верхом растрясёшь раны-то. Ведь едва зажило. А дорожка мягкая, и сено у меня.

По простому разговору воевода и не подумал бы, что Маша — божья. Девчонка как девчонка, тронутая немного, и всё. Но Колычев помнил, как лёгкий толчок Машиной иконы обрушил огромный мост.

Отряд подошёл к полевой развилке дорог и остановился, поджидая воеводу.

Во ржи рядом с развилкой какой-то человек, встав на колено, топором тесал брус. Судя по кольчуге, человек был ратником. Длинные тёмные волосы он перехватил на лбу ленточкой. В небольшой бороде белела щепка.

— Чего плотничаешь, друг? — добродушно спросил Колычев.

Ратник опустил топор и посмотрел на воеводу. Лицо у ратника было умное, спокойное, грустное.

— Человек в пути умер, — пояснил ратник. — Похоронить надо.

Колычев привстал на стременах и увидел во ржи покойника в стрелецком кафтане. Похоже, здесь проходило войско, от которого отстал отряд Колычева, и один из раненых умер в дороге. Этот вот ратник с топором задержался похоронить друга — поставить крест. Невдалеке темнела откопанная могила.

Колычев снял накалённый солнцем шлем и перекрестился.

— Упокой, Господи, душу его… А скажи, по какой дороге мне дальше на Москву?

Незнакомый ратник молчал, внимательно рассматривая Колычева.

И вдруг воеводе всё стало так странно, что даже мурашки побежали по спине. Эта рожь, закатное солнце, дальнее мрение, стрекот кузнечиков, незнакомый ратник…

— Ты какого полка? — тревожно спросил Колычев. — Бутурлина? Или Салтыкова?.. По какой дороге воеводы прошли?.. Чего молчишь?

— Думаю, куда направить тебя, Иван Борисович. — Незнакомый ратник смахнул с глаз выбившуюся из-под тесёмки прядь. — Иди по правой дороге.

Колычев озадаченно и даже с опаской посмотрел на ратника и молча повернул коня на правую дорогу. Отряд и обоз потянулись за воеводой. Незнакомый ратник снова склонился над работой.

Развилка осталась позади. Маша оглянулась и увидела, как вдалеке незнакомый ратник на плече несёт по ржаному полю большой деревянный крест. Солнце слепило Машу, и очертания человека в пыли, поднятой обозом, расплывались, дрожали. Но Маша узнала человека и поклонилась ему. Это был брат её Исус Христос.

Москва тонула в предрассветном тумане, когда войско наконец добралось до стен Земляного города. Караульщики раскрыли ворота и молча, угрюмо смотрели, как сквозь бревенчатую башню едут и едут обозы, идут и идут ратники.

Рядом с догорающим костром караула неподвижно стоял всадник. Лицо его укрывал колпак.

— Чего как бирюки? — недовольно спросил у караульных один из проходящих ратников. — Слова доброго не скажете защитникам своим.

— Топай давай… — проворчал караульный. — Защитник…

Когда к башне приблизились и шестеро воевод, всадник в колпаке встрепенулся и послал коня навстречу.

— Подождите, бояре, — глухо окликнул он воевод.

— А ты кто? — за всех раздражённо спросил Иван Колычев.

— Не узнал, Ваня? — Всадник приподнял колпак.

Это был Филипп. Он не усмирил царского гнева на воевод, но и сам не смог смириться.

Колычев присмотрелся к Филиппу и насмешливо присвистнул:

— Бояре, нас сам митрополит встречает!

Воеводы подъехали и остановились, внимательно и недоверчиво разглядывая Филиппа.

— Не похож ты на митрополита, — сказал Головин.

— А я и не на литургии, — буркнул Филипп. — Не шумите, бояре. Нельзя вам по домам. За то, что Полоцк сдали, государь вам уже плахи приготовил.

— Какой Полоцк?.. — нелепо изумился Нащокин.

— Ты чего, владыка? — нахмурился Бутурлин.

— Мы Жигимонта в Ливонию прогнали! — возмутился Шуйский.

— Значит, не прогнали, — тяжело пояснил Филипп. Он так и знал, что воеводы не догадывались о потере Полоцка. — Значит, вернулся Жигимонт. А Полоцк без вас ему ворота раскрыл и сдался.

Воеводы потрясённо молчали.

Филипп повернул своего коня и через плечо произнёс:

— Если вам головы дороги, давайте за мной, бояре. За вас и мне голову снять могут.

Филипп поехал к воротам башни. Если бояре не дураки — сообразят, что просто так митрополит встречать их не приедет.

Воеводы стояли на месте.

— Вань, а дядя у тебя не шутник? — недоверчиво спросил Шуйский.

— Кто знает, чего он от государя нахватался… — задумчиво пробормотал Колычев. — Разберёмся, бояре.

Колычев тронул коня и поехал за Филиппом.

За Колычевым поехали и воеводы.

Солнечным утром на малом крылечке Опричного дворца опричник Федька Басманов и царица Мария Темрюковна состязались в стрельбе из самострелов по воронам. Федька и царица были почти ровесники, а потому забава одинаково увлекала обоих.

Царица оделась очень необычно — наполовину по-восточному, наполовину но-русски, наполовину по-мужски, наполовину по-женски. На ней были кафтан, шаровары и расписной платок с прозрачной вуалью, оставляющей открытыми только горящие смородинные глаза.

На лавочках крыльца лениво развалилась на солнце охрана — несколько других опричников во главе с Басмановым-старшим.

— Сбила! Сбила чёрную! — после выстрела ликовала царица.

— Значит, три на две в твою пользу, государыня… — бормотал Федька, прицеливаясь. — Сейчас я счёт уравняю…

— Если ты, Федька, больше меня ворон набьёшь, — под руку Федьке сладко прошептала царица, — я велю мужу тебе голову отсечь.

Мария Темрюковна коварно и ослепительно улыбнулась.

Федька тоже улыбнулся и отвёл самострел чуть в сторону.

— А если поддаваться будешь, велю руки отрубить, — сразу добавила царица.

— Не-е, лучше голову, государыня! — залихватски ответил Федька.

Мария Темрюковна звонко рассмеялась и наклонилась зарядить свой самострел. Федька выстрелил.

— Есть! — гордо сказал он.

На земле кувыркалась пробитая стрелой ворона.

Ворона упала под босые, посиневшие ноги мёртвого человека. Ноги не касались грязной земли: человек был посажен на кол.

Перед крылечком дворца торчали несколько врытых кольев, на которых были нанизаны казнённые бояре. Вокруг них роились мухи, но утренний ветерок отдувал смрад в сторону от крыльца. По плечам и свесившимся головам казнённых прыгали вороны.

Мария Темрюковна отодвинула Федьку, встала на его место и прицелилась, но вдруг перенацелила самострел пониже.

— А вот повеселее, чем ворона!.. — сладострастно прошептала она.

Алексей Басманов уже стоял рядом с царицей, разглядывая, кто же это осмелился приблизиться без приглашения.

— Государыня, это ж твой холоп, — напомнил царице Басманов-старший. — Нехорошо ради потехи портить пригодную вещь.

— Мой раб, правильно говоришь, — согласилась царица, выстрелила и с досадой посмотрела поверх самострела: — Увернулся, шайтан!..

Между казнёнными боярами к царицыному крыльцу пробирался монах Илидор — ключник митрополита Филиппа. Илидор был одет по-городскому. Позади него в трупе дрожала стрела Марии Темрюковны.

Илидор проворно спрятался за другого мертвеца, и меж рёбер покойника воткнулась вторая стрела.

— К государю я! — выглядывая из-за казнённого, жалобно крикнул Илидор. — Слово и дело государево!

Царица мгновенно разъярилась, опуская самострел. Любое «слово и дело» — это измена, а любая измена — угроза для её жизни.

Илидор подбежал к крыльцу, упал на колени и пополз вверх по ступенькам на карачках.

— К государю я!.. — повторял он, — Слово и дело!..

Царица опустила ногу на голову Илидора, останавливая монаха.

— Государь в отъезде! Говори мне! — приказала она.

— От митрополита… Господи… измена! — задыхаясь, выложил главное Илидор.

Алексей Басманов мимо царицы хищно бросился к Илидору. Царица убрала ногу. Басманов поднял монаха за грудки.

— К Малюте! — властно распорядился он.

Москва встречала Преображенье колокольным звоном. В чистом небе носились стрижи. Умытые ночным дождём, на церквях нежно серебрились чешуйчатые луковицы лемеховых главок.

С рассвета у ворот подворья митрополита собралась толпа нищих, калек, попрошаек, воров и прочей городской сволочи. На праздники митрополит подавал милостыню. В ногах толпы вертелись и гавкали собаки. Ждать подаяния попрошайкам пришлось долго, и терпение их истощилось. В крытые ворота застучали кулаки.

— Слуги Божьи! Подайте убогим в праздник!

— Подайте увечным!

— С утра ждём! Подайте!

По проулку, куда выходили ворота митрополита, в праздники никто не ездил и не ходил. Москва знала, какая свора здесь рыщет за поживой. Лишь запоздавший нищеброд, ухмыляясь, ковылял к толпе.

— Да кто вам подаст, теребени кабацкой? — издалека нагло закричал он. — Рылом не вышли, срамота!..

Кто-то из попрошаек повернулся на эти крики, оскорблённый.

— Подают чистым да румяным! — не унимался нищеброд, приближаясь. — А вы своё сами берите!

Нищеброд поднял ком земли и швырнул в ворота митрополита.

Толпа сообразила, к чему её подзуживают. Свирепея, замолотила в тесовые створки ворот палками. Камни полетели через высокий забор в окна митрополичьего терема.

Нищеброд и сам подобрал из канавы драный лапоть и запустил им через ограду. Нищеброд был русским царём Иоанном IV.

Любой своей мысли Иоанн отдавался до самозабвения. Если он — Исус, то явиться к митрополиту за правдой он должен как нищеброд. А если он — нищеброд, значит, должен ненавидеть сытого митрополита.

Одна створка ворот приоткрылась, и толпа попрошаек ломанулась в прозор. Но широкой грудью коня голытьбу вытолкнул назад воевода Иван Колычев. Он выезжал с плетью в руке. Ворота за его спиной тотчас закрылись.

Колычев на коне бесстрашно врезался в толпу нищих и принялся стегать плетью направо и налево.

— Распоясались, стервецы? Ну дак я вас подпояшу! — рычал он, — Получай подаяние к празднику! Получай милостыню! — Колычев выискивал самых бесстыжих. — И тебе науку впроводку! И тебе, плешивый! И тебе, ворюга!..

Нищие вопили, пригибаясь, закрывались руками от плети, уворачивались и разбегались в разные стороны, роняя и топча друг друга. Завизжала смятая ногами собака.

В неразберихе мечущейся толпы Иоанн вдруг оказался прямо перед Колычевым, который уже занёс плеть для удара.

— Да ты что, воевода?.. — обомлел Иоанн.

— И тебе, разбойник! — ответил Колычев, полосуя царя плетью.

На площадке перед Львиными воротами Опричного дворца двумя рядами лицом друг к другу выстроились конные опричники, словно почётная стража. Опричники были одеты в рясы и монашеские клобуки. За лукой седла у каждого торчал черенок метлы.

Посередине левого ряда среди опричников-монахов в мужской одежде по-мужски сидела в седле царица Мария Темрюковна.

Шестеро воевод без суеты спешились и угрюмо оглядели опричников. Пройти во дворец воеводы могли только между двумя их рядами. Царь опять что-то придумал. Ничего хорошего от выдумки царя воеводы не ждали, но не идти тоже не могли.

Первым решительно пошагал грузный Бутурлин, а за ним гибкий Шуйский, потом — Салтыков, Колычев, Нащокин и Головин.

— Храбрецы идут, Жигимонта ведут! — звонко закричала Мария Темрюковна, глядя на воевод.

Воеводы смотрели в землю.

— Изменники! — кричала Мария Темрюковна, ожидая приближения воевод. — Вы не мужчины, а зайцы! Государя своего позорите! Воин побеждает или умирает, а вы псы — хвосты поджали и спрятались!

Бутурлин поравнялся с царицей. Мария Темрюковна вытащила из-за луки седла длинную метлу и ударила Бутурлина по голове.

— В гости пришли! — глумливо крикнула царица. — Срамцы!

Опричники тоже вытаскивали мётлы.

Воеводы склонили головы, но крепились — не ускоряли шаг. Опричники хлестали их по затылкам, по плечам.

— Салтыков Петька, причешу метлой!

— И Шуйскому Ваське по роже!

— Бутурлину особо — не поймали тебя ляхи!

— И Колычеву!

— И Нащокину по щекам!

— И Головину по голове!

Метла разодрала Салтыкову скулу. Не стерпев, Салтыков схватил метлу и выдернул из рук опричника. Подняв голову, он увидел над собой Марию Темрюковну.

— Кого лаешь, государыня? — гневно прохрипел Салтыков.

Царица в бешенстве завизжала и вздыбила коня.

— Ты хоть в штанах, да ещё не государь! — в отваге отчаянья выкрикнул Салтыков.

Мария Темрюковна схватила метлу у Плещеева, своего соседа.

— Как говоришь, холоп? Как смотришь? — с силой тыча метлой в лицо Салтыкову, завопила царица. — Как смотришь на государыню?!

Лицо у Салтыкова вмиг покрылось кровью. Салтыков согнулся, закрывая ладонями глаза. Колычев бросился к Салтыкову и обнял его за плечи, прикрывая собою.

Другие воеводы не выдержали. Под градом ударов, оставляя позади Салтыкова и Колычева, они побежали к воротам дворца.

Солнце палило отвесно. Посреди пустой площади Опричного дворца, просторной и залитой светом, стояли безоружный монах и полусумасшедшая девушка — одни, как последняя правда мира.

— Государь, я виноват, — в тишине громко и смело говорил Филипп. — Я сам воевод к себе позвал. Хотел укрыть их, пока ты перебесишься.

Филипп называл вещи своими именами, обращаясь к здравому смыслу Иоанна. В пленении воевод митрополит как ясным днём видел всю нелепость царских подозрений и всю жестокость царской кары. Филипп хотел растолковать это царю. Разве же так плетут заговоры? Неужто не нужны преданные воины? Царь должен всё понять!

— Не было заговора, государь. Помилуй невиновных!

Все гульбища и переходы Опричного дворца, укрытые тенью, были усеяны опричниками в монашеских рясах и клобуках. Сам Иоанн сидел в кресле на крыльце.

— А может, был заговор, а, Филипушка? — спросил Иоанн. Его негромкий голос разносился не хуже голоса Филиппа. — Если не при тебе уговаривались, значит, чистые?

— Верю им, — веско ответил Филипп.

Он держал Машу за руку, а Маша держала икону Богородицы.

— Тебе больше верить некому? — хмыкнул Иоанн. — Бога и царя не хватает?

Филипп смутился. Кромешники в сумраке переходов и гульбищ Опричного дворца сейчас казались ему упырями, что боятся солнца. Но царь-то сидел на свету!

Иоанн, кряхтя, поднялся с кресла, бочком спустился с крыльца, подошёл к Филиппу и погладил Машу по голове.

— А её зачем привёл?

— Она при том бою была, — пояснил Филипп. — Пусть на твоей же иконе поклянётся, что воеводы бились честно.

— Грех дитю про кровь напоминать, — осуждающе проворчал Иоанн. — Здравствуй, внученька! Всё с тобою моя икона?

— Матушки Богородицы лик, — прошептала Маша, прижимая икону.

Иоанн выхватил у Маши икону, благоговейно поцеловал облезлое поле внизу и вернул девчонке доску.

— Зверушек разных любишь кормить? — ласково спросил Иоанн и взял Машу за руку. — Или лучше с бусками, серёжками поиграть?

— Зверушек… — едва слышно ответила Маша.

— А я, Филипушка, не буду ни судить, ни миловать, — словно мимоходом, сказал Иоанн Филиппу, — Мы лучше с внучкой по дворцу погуляем, зверьков посмотрим. Ты сам суди. Снова мои бармы надень.

Иоанн повернулся и по-стариковски медленно пошагал к дальнему крылечку, уводя с собою Машу.

— Всё мы тебе уже приготовили, владыка, — ухмыльнулся Алексей Басманов. — Федька, давай печать!

В Тронной палате Опричного дворца, полном дьяков и кромешников, Филиппа усадили на трон и придвинули под ноги любимую царскую скамеечку. На столике по правую руку выложили бумаги, поставили чернильницу. Федька Басманов вытащил из кармана царскую печать и, дохнув на неё, потёр о рукав, а потом грохнул печать на столик, словно чару выставил.

— Суди давай! — весело сказал он, как говорят «Наливай!»

Измученная впечатлениями Маша уснула на лавке в библиотеке Иоанна. Государь бережно накрыл Машу своим халатом, вынул у неё из рук икону и поставил в головах.

Поздно ночью в библиотеку вошёл Филипп.

Иоанн сидел в кресле возле открытого окошка. В окошке сияла луна. Иоанн держал на коленях книгу. То ли он читал при лунном свете, а то ли и без всякого света помнил книгу наизусть.

Филипп уже не находил слов для государя. Всё было сказано — и всё вывернулось наизнанку. Слова расплылись, как рыбы. Филипп ничего не смог опровергнуть. Но он верил, что воеводы неповинны. И эта вера была сильнее всех доказательств их вины.

Иоанн глядел на Филиппа мёртвыми, серебряными глазами.

— Чего домой не идёшь, Филипушка? — шёпотом спросил Иоанн.

— Не могу, — бессильно покачал головой Филипп. — Помилуй воевод.

— Ты же сам их вину признал, — робко и виновато напомнил Иоанн.

— Не верю суду своему, — твёрдо ответил Филипп.

Иоанн печально улыбнулся и осторожно переложил книгу на ближнюю полку. Потом встал и приблизился к Филиппу, потянулся к уху митрополита.

— Ты осудил, я осудил, это уже не важно! — едва слышно выдохнул он, словно открывал страшную тайну. — Все виноваты, Филипушка!

Филипп только открыл рот возразить, как вдруг Иоанн прижал палец к губам и зашипел:

— Тсс!

Филипп непонимающе глядел на государя.

— «Из дыма вышла саранча на землю…» — зашептал Иоанн.

Он смотрел на Филиппа круглыми, блестящими глазами. Филипп чуть отпрянул от государя, будто от сумасшедшего, но Иоанн мягко и требовательно взял Филиппа за руку. Иоанн рассказывал картину Откровения так, словно видел сам наяву.

— «По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и лица же её — как лица человеческие; и волосы у ней — как волосы у женщин…»

Иоанн мягко потянул Филиппа к окошку, и Филипп не осмелился воспротивиться. Его душу всколыхнул чистый, детский ужас.

— «На ней были брони, как бы железные… — на ходу шептал Иоанн. — У ней были хвосты, как у скорпионов…»

Иоанн передвигался на цыпочках. Спрятавшись за простенок, он пальцем указал Филиппу в окошко.

Филипп выглянул.

Во дворе Опричного дворца, шурша, как берестяная, ворочалась огромная Саранча. Её змеиный хвост с хрустом царапал по кирпичной стене загнутым жалом. Под луной на Саранче тускло сиял воинский доспех. Ветерок шевелил длинные вьющиеся чёрные волосы.

— «Власть же её была — вредить людям пять месяцев»! — завершил Иоанн.

По крышам крылечек и по гульбищам Саранча полезла на верхний ярус Опричного дворца. Мимо лица Филиппа пронеслась волосатая лапа с когтями. Саранча вдруг остановилась на полпути, изогнулась сверху вниз и посмотрела на митрополита.

У Саранчи было нежное, прекрасное, ужасное лицо царицы Марии Темрюковны.

Филипп окаменел.

Саранча внезапным хлопком растопырила во все стороны жёсткие надкрылья и длинные, узкие, прозрачные крылья с тёмными прожилками. Затрещав крыльями, Саранча, как демон, взлетела в звёздное небо.

Иоанну хотелось, чтобы тех, кого он назначил на казнь, карала какая-то высшая сила, стихия. Это означало бы, что приговорённые и вправду изменники, прогневившие небеса. И ещё это означало бы, что вселенная действует не только заодно с государём, но и по воле его.

В центре двора Опричного дворца врытыми кольями была выгорожена площадка с крепкими воротами. По площадке, принюхиваясь и взрыкивая, ходили пять бурых медведей. Между кольями ограды оставались просветы, и вдоль частокола кучами сбилась дворцовая челядь, глазеющая на зверей.

Иоанн сидел в своём любимом кресле, которое стояло на крыльце, покрытом ковром. Рядом с Иоанном столпились лучшие его люди — Басмановы, Очины, Плещеев, Грязной, Вассиан, Кай-Булат, Штаден. Малюта Скуратов держал на руках хроменького сыночка Гаврилушку. Но ближе всех Иоанн подтянул к себе Филиппа.

Измождённый, почерневший Филипп угрюмо оглядывал переходы и гульбища дворца, усеянные кромешниками в монашеских одеяниях. В руках кромешники держали луки.

Рядом с собой в кресло Иоанн втиснул Машу. Её одели как на пир, обвесили бусами и золотом. Только облезлая икона в руках Маши никак не вязалась с богатым нарядом.

— Хороши? — любуясь медведями, спросил Иоанн Филиппа.

— Государь… Не надо… — в который раз сказал Филипп.

— Не нравится тебе, Филипушка, свой суд — вот тебе суд Божий! — с деланым простодушием возразил Иоанн.

На дворе зашумели. Из дверей подвала стражники потащили шестерых воевод — Бутурлина, Шуйского, Колычева, слепого Салтыкова, Нащокина и Головина. Ворота в частоколе приоткрыли, вытолкнули воевод к медведям и затворили створки на могучий засов.

Филипп перекрестился.

— Не испугаешься, сестрёнка? — заботливо спросил Иоанн у Маши.

— Боюсь… — созналась Маша.

— Там враги мои, — пояснил Иоанн. — Выглядят людьми, а сами звери. Вот пусть с мишками и дерутся.

— Жалко их…

— Ты у меня добрая выросла, потому тебя мишка и не тронул, — проворковал Иоанн. — А они злые. Им поделом. Давай покрепче обниму, чтобы не боялась…

Иоанн обнял Машу — как будто сам за ней укрылся.

Филипп вдруг воочию увидел, что душа его друга Вани — детская, и она прячется за Машу как за старшую сестру. Прячется от грозного старческого разума царя Иоанна. А разум, порабощая душу, придумал дивную и дикую повесть о Конце Света. И душа мальчика хочет уцелеть — а потому согласна на всё, даже на бармы Царя Небесного.

Сквозь просветы между кольев воеводам просунули рогатины. С гульбищ опричники начали стрелять по медведям тупыми стрелами. Медведи заревели, ярясь.

— По трое, бояре! — крикнул Шуйский товарищам.

По трое — так бились на рукопашных, в свалках. Самый надёжный способ выстоять в сумятице пешего сражения.

Ощетинившись рогатинами, воеводы прижались друг к другу спинами: Шуйский, Головин и Нащокин — и Колычев, Салтыков и Бутурлин. Медведи ходили кругами, примериваясь к людям.

Бурый с чёрными подпалинами зверь попробовал задеть лапой Головина, и Шуйский со стороны тотчас воткнул медведю в бок свою рогатину. Взревев, медведь встал во весь рост. В брюхо ему ударили рогатинами Головин и Нащокин. Медведь повалился, как меховая башня. Воеводы кинулись добивать его. Но тотчас сзади на Головина упал другой медведь и лапой скатал воеводу в кровавый ком.

Дворец взвыл от ужаса и восторга.

— О, государь, — смеясь, сказал Штаден, — ты есть новый Нерон!

— Молчи, немец, — оборвал Малюта. — А то самого за колья кинем.

Федька Басманов наклонился к Штадену и тихо спросил:

— Гриша, а кто это — Нерон?

Штаден сделал большие глаза и многозначительно поднял палец.

— Молтчи! — насмешливо повторил он.

Два медведя с двух сторон приближались к троице Колычев — Бутурлин — Салтыков. От слепого Салтыкова пользы при обороне не было. Тряся рогатиной, Бутурлин отбежал — он на себя подманивал одного зверя и оставлял Колычеву другого. Колычев рогатиной пытался попасть медведю в морду.

Вассиан пронырнул между опричников к Филиппу.

— Посмотрим, отче, станет ли кто Даниилом во рву со львами? — заговорщицки спросил он.

— Гореть тебе живьём, еретик, — не оглядываясь, ответил Филипп.

Шуйский и Нащокин рогатинами забивали медведя, который рвал Головина. Медведь осел, ткнувшись мордой в кровавую грязь, но другой зверь облапил сзади Шуйского.

Маша отвернулась и сунулась лицом в плечо Иоанна, чтобы не видеть двора и зверей за частоколом. Иоанн гладил Машу по дрожащему плечу.

— Ничего, ничего, сестрёнка, — успокаивал он. — Так им…

Колычев отвлёкся, отгоняя медведя ударами рогатины в морду, и слепой Салтыков остался один. Он нелепо махал рогатиной в пустоте, кружась на месте. Медведь мягко приблизился к нему сзади и лапой смял воеводу.

Алексей Басманов молча толкнул Ваську Грязного плечом и показал три пальца — предложил биться об заклад. Грязной сощурился на схватку и кивнул в знак согласия. Опричники быстро и незаметно хлопнули по рукам.

Колычев вытеснил медведя ближе к Бутурлину. Бросив своего зверя, Бутурлин повернулся и вогнал рогатину в бок медведю Колычева. Медведь повалился.

На гульбищах и крылечках опричники вопили, свистели, визжали.

Нащокин поскользнулся в луже крови и упал на спину. Он нелепо взмахнул рогатиной, и медведь выбил её, отшвырнув в сторону. Зверь навалился на лежащего воеводу всем весом и словно взрыл его лапами. Из-под медведя вылетела оторванная человеческая рука.

— Смотри, сына, как медведи злодеев рвут, — говорил Малюта Гаврилушке, поднимая ребёнка повыше.

Площадка, огороженная кольями, была вся вскопана ногами и лапами. Её покрывали пятна бурой грязи, куски мяса и человеческих тел. Косматыми кучами громоздились три убитых медведя. Оставались два медведя — и два человека, Бутурлин и Колычев.

Филипп оглянулся на Иоанна. Государь был в ярости. Этим израненным холопам, конечно, не справиться с двумя медведями, они сдохнут… Но они не пожелали сдохнуть сразу, положив рогатины на землю. Они сражались — сражались не с медведями, а с царской волей!

Филипп понял, что государь хотел обрушить на приговорённых нечеловеческую кару. Но потоп или огонь с небес Иоанну были не по силам. А с медведями кара вышла недостаточной. Устрашающий гнев великого государя обернулся зверством самодура в шапке Мономаха.

Бутурлин и Колычев одинаково поднимали медведей на рогатины.

Опричный дворец неистовствовал.

Маша не выдержала и снова стала глядеть на схватку.

Колычев продавил рёбра зверя и с хрустом вогнал рогатину чудищу в грудь. А медведь Бутурлина ударом лапы сломал рогатину и рухнул на воеводу.

Колычев свалил своего зверя и выдернул оружие, поворачиваясь к медведю Бутурлина — к последнему медведю. И зверь не стал рвать раздавленного врага, а двинулся на Колычева.

Филипп стоял неподвижно и медленно крестился, умоляя Господа спасти Ваньку, который, хромая, шёл навстречу медведю.

Маша как птица забилась под рукой Иоанна. Государь хотел прижать её, но Маша вырвалась и синичкой слетела по ступеням крыльца. Худенькая, она легко проскользнула между кольев ограды.

Воевода Иван Колычев, еле держась на ногах, нацеливал в грудь зверя окровавленные зубья рогатины. Раненый медведь, хрипя, встал на задние лапы.

И вдруг между человеком и зверем оказалась Маша. Она подняла перед собой икону, показала медведю и отважно закричала:

— Тебе, зверю, матушка Богородица!..

Ударом лапы медведь смахнул Машу.

Облезлая икона, сверкнув золотой искрой, перелетела частокол и брякнулась на ступень крыльца.

Маша неподвижно лежала в кровавой грязи, как платок.

Медведь упал на все четыре лапы, отвернул от Колычева и набросился на Машу.

В нерушимом беззвучии дворца, полного людей, Филипп сошёл по ступеням вниз и поднял икону.

Иоанн вскочил с кресла.

— Останься со мной! — что было сил закричал Иоанн Филиппу.

Но о чём Филипп теперь мог говорить с этим злым мальчиком?

Толпа слуг и опричников раздвигалась и кланялась, пока Филипп тихо и отрешённо, с иконой в руках, проходил вдоль частокола к открытым воротам Опричного дворца.

Косоглазого Серафима Кошкина приняли в опричники только неделю назад. И батюшка не отпускал, и матушка плакала, и с братом он подрался — но убежал из дома и теперь жил в Опричном дворце.

Сейчас, в чёрной рясе и в клобуке, Серафим стоял на службе в Успенском соборе рядом с самим Григорием Лукьянычем Скуратовым. Григорий Лукьяныч полюбил Серафима. А рядом — рукой подать — молился и сам государь. Было ради чего гневить отца с матерью.

Служба завершалась. Все устали. Серафим, крестя лоб, незаметно с трепетом поглядывал на Иоанна. Лик у царя от трудов был серым, очи налились кровью, персты дрожали. Тяжело было государю.

Серафим поглядывал и на митрополита, но с ненавистью. Это он, злобный поп, довёл царя до печалей. Рожа у попа мужицкая, глаза волчьи, лапа — не креститься, а младенчиков душить.

Митрополит закрыл книгу на аналое.

Толпа в соборе подалась вперёд под благословение.

Первым стоял государь, за ним — Григорий Лукьяныч, и уже третьим — Серафим. А любимчики государя — Басмановы, Грязной, Плещеев, Вассиан-расстрига — уже все вслед за Серафимом.

Но поп и не подумал о государе. Отвернувшись к иконам, поп молился, а государь смиренно ждал. Была бы Серафиму воля — он бы этому попу повернул башку назад за бороду, чтобы поп увидел царя.

— Отче… — тихо и слабо позвал Иоанн.

Филипп продолжал читать молитву, словно не услышал оклик Иоанна. Народ тихонько загомонил, поняв, что Филипп готовит вызов.

— Государь перед тобою, владыка, — негромко и спокойно напомнил попу Григорий Лукьяныч.

Поп продолжал смотреть на образ Спаса.

— Не туда смотришь! — не выдержал и прошипел Серафим.

Митрополит положил на грудь последний крест и тяжело развернулся. Грубое лицо митрополита совсем окаменело.

— Не вижу я государя! — нагло объявил поп и поглядел царю в глаза. — Не могу узнать его ни в одеждах этих, ни в делах царских!

— Опомнись, Филипушка! — печально предостерёг попа государь.

Сказал бы государь — Серафим через миг рвал бы горло попу.

Но поп и ухом не повёл на предостережение.

— Все мы смертны, Иван Васильевич! — звучно, на весь храм с амвона произнёс он. — Помнить надо о суде Божьем!

Вот — лжа от попа! Сам про суд Божий говорит, а к помазаннику Божьему — одно презрение. Кто первый-то забывает о Боге?

— Не время ты выбрал напоминать! — милосердно укорил Иоанн.

— Знаю, государь, — согласился Филипп, — да боюсь, не дашь ты мне другого времени!

Серафим увидел, что государь встрепенулся, отгоняя усталость.

— Оглянись, чего ты с державой творишь? — загремел Филипп. — Все мы под твоим законом ходим, а ты и Божьего закона над собой иметь не хочешь!

Филипп и сам не ведал, откуда у него берётся такое красноречие.

— Я здесь бескровную жертву приношу, а за алтарём людская кровь рекой льётся!

Храм слушал Филиппа в ангельской тишине.

— Ты сам за грехи у Господа прощения просишь, но других и без греха казнишь!

Вся Москва знала то, о чём говорил Филипп. Знали все, кто был в храме. Но не правда была нужна. Нужен был пример служения правде словом. Нужно было само слово — как граница между светом и тьмой.

Серафим всё слышал — и ничего не понимал. Он не желал знать никаких иных слов, кроме царских. А разве должны быть чьи-то иные слова?.. Серафим хищно следил только за движениями Филиппа — за руками его, за губами. А смысл речи попа был Серафиму не важен.

Иоанн распростёр руки, показывая на опричников вокруг себя.

— Лучше, владыка, тебе заодно с нами быть, чем с боярами-изменниками! — предупредил Иоанн.

Серафиму показалось, что государь не грозит, а милостиво зовёт к себе заблудшего сына. Серафиму показалось, что государь раскинул руки, чтобы обнять своих слуг — и его в том числе. Серафим готов был прямо сейчас убить попа или умереть за государя.

— Я не про бояр говорю, а про твою душу! — напрямую ответил Филипп. — Я замолчу — так камни этого храма возопят!

Филиппу уже невыносимо было многомудрое лукавство царя. Вот и опять его горечь пастыря царь назвал боярским страхом. Сколько же можно? Неужто вот просто так, даже без Страшного суда, даже без Святого Писания, не понятно — нельзя резать людей! Нельзя душить правду! Нельзя забывать о державе и ждать Конца Света!

Иоанн отлично понял Филиппа — и это было самым страшным разочарованием. Опять про кровопийство, про невинных, про душу? Опять Федька пытается объяснить его сложность простыми, как поленья, вещами! Не дал Бог ума постигнуть — так не лезь судить! Не умаляй чужого творения своими мужичьими, посконными мыслями!

Федька должен замолчать! Не потому, что сеет смуту. Не потому, что обличает. Плевал на это Иоанн. Федька должен замолчать, потому что он не способен увидеть в Иоанне отваги разрушать старые миры и дара созидать новые. Он оскорбляет Иоанна-творца, Иоанна-Исуса.

— Речено в Откровении, — как и Филипп, загремел Иоанн, — «се, гряду скоро, держи, что имеешь, дабы кто не восхитил венца твоего»!

— Что мне венец, если совесть обуглена? — Филипп на амвоне захрипел, будто бес, облитый святой водой. — Миру погибель только от твоего окаянства придёт! В чём слава твоя, государь? Ты всему свету показал, что ад мы несём в себе!

«Ад мы несём в себе!» Какова гордыня! Разве Федька может вообразить себе ад страшнее, чем парилка в бане по-чёрному? Только от гордыни своей он гневит государя! Доиграется! Это ведь ему, митрополиту, надлежит быть смиренным и терпеливым, а не государю. Для государя гнев — как бич для погонщика, как меч для воина.

— Ещё слово — и живьём сожгу! — взвизгнул Иоанн.

Филипп на миг задохнулся, обводя взглядом людей в соборе. Все смотрели на него — и никто ему не верил. Если бы верили, Филипп увидел бы это по лицам. А на лицах был один лишь страх.

— Христос с нами, кого убоимся?! — воззвал Филипп.

Он выкрикнул это на весь храм, надсаживая грудь. Его крик кубарем заметался под арками и сводами собора. Но все неубоявшиеся здесь были только бестелесными образами на стенах.

— Низлагаю тебя, крамольник! — завопил Иоанн. И вмиг ему наконец-то стало легко и свободно, — Нет больше у меня митрополита!

Может, государь и не посмел бы натравить опричников на Филиппа. Но Серафим, как пёс, сорвавшийся с привязи, сам наконец-то ринулся на амвон и с наслаждением ударил попа кулаком в скулу.

Филипп повалился. Собор ахнул. А другие опричники уже лезли на амвон бить и пинать поверженного митрополита.

Ждать долго Филиппу не пришлось. На третий день кромешники выволокли его из кельи, бросили в телегу и куда-то повезли.

Филипп думал, что его казнят. Никогда такого на Руси не бывало — чтобы казнили митрополита. Но ведь при Иоанне случалось многое такое, чего никогда прежде не происходило.

Филипп ещё не очнулся от потрясения, ехал как оглушённый. Душа его сжалась. Филипп не осознавал скорой смерти, а потому и не боялся. Ему казалось, что он пройдёт сквозь смерть, как сквозь ворота, и уже на той стороне бытия душа его разожмётся и развернётся. Филипп верил в Божье прощение. Господь не проклянёт его и устроит в своих садах — хотя бы травинкой где-нибудь на обочине.

Филиппа привезли на площадь, полную народа, и вывели на помост лобного места. Филипп стоял над толпой, каким был и в келье, — в рваной рясе, босой, нечёсаный. На шею Филиппу надели верёвку, конец которой, ухмыляясь, взял в руку Федька Басманов. Над лобным местом поднималась виселица. По её перекладине прыгали галки.

Лобное место устроили напротив храма. Высокую паперть застелили ковром, и здесь в кресле сидел Иоанн. Рядом с ним топталась его обычная свита из кромешников.

— Государь! — звонко крикнул Федька Басманов через всю площадь — от лобного места до паперти храма. — Вот чернец для твоего суда!

Федька дёрнул за верёвку, будто Филипп был собакой, и Филипп мотнул головой, словно поклонился Иоанну.

Скрипя досками настила, на край лобного места вышел Алексей Басманов. За пояс у него был заткнут топор. Басманов, не торопясь, развернул бумажный свиток, откашлялся в кулак и начал читать:

— Сей чернец… Филипка… о-вла-дев митрой… волховал… и ку-де-сил… зло-у-мы-шлял… за деньги… новгородские… е-ре-тик и отступник… от Господа нашего Исуса Христа…

Незнакомые слова Басманов разбирал по складам, а знакомые выражения пробегал скороговоркой.

— Был в за-го-воре… с воеводами… Колычевым, племянником своим, Шуйским, Бутурлиным… и и-ны-ми…

Толпа слушала, затаив дыхание, только где-то плакал ребёнок. Народ оцепенел, изумлённый крамолами митрополита. Ведь ещё недавно владыке все кланялись и просили у него благословения.

— Повинен… в из-ме-нах и у-мы-шле-нии на по-ги-бель… государя нашего… и Великого князя Московского Ивана Васильевича.

Басманов дочитал, скрутил свиток, оглядел народ — все ли довольны? — и повернулся к Филиппу.

— Признаёшь воровство своё? — спросил он.

— Всё ложь, — спокойно ответил Филипп.

Федька зло и весело дёрнул за верёвку. Филипп едва не упал от толчка, но удержался на ногах и молча выпрямился.

— Тогда сейчас у другого вора спросим, — невозмутимо согласился Басманов-старший.

За спиной Филиппа на лесенке раздался топот, и Филипп оглянулся. Кромешники втаскивали на помост Ивана Колычева.

Руки Ивана были связаны за спиной, и ноги тоже были связаны. Ивана тащили словно зверя. Филипп рванулся к племяннику, и Федька Басманов сзади ухватил рукой петлю на шее Филиппа — будто удерживал владыку, как пса за ошейник.

Иван увидел Филиппа, но не сделал попытки хоть что-нибудь крикнуть. Ивана поставили под виселицей.

— Перекреститься дайте! — рыкнул Иван.

Но опричники не собирались его казнить. Верёвку, что свисала с перекладины, привязали к перемотанным запястьям Ивана. Три дюжих молодца потянули верёвку на себя. Иван, изогнувшись, со стоном взлетел вверх на аршин. Он повис на руках, скрученных за спиною, и силой мускулов сопротивлялся вывиху плеч.

Алексей Басманов усмехнулся и кивнул опричникам на бревно, что лежало вдоль помоста. Опричники подняли бревно и просунули Колычеву между связанных ног. Тяжесть бревна начала распрямлять Ивана. Руки его, выворачиваясь, захрустели в плечах.

— Признаёшь воровство Филиппки? — спросил Басманов-старший, глядя на искажённое лицо Колычева.

— Н-не вор-р-р!.. — захрипел Колычев.

Филиппа колотило. Сердце его билось так, что могло выломать рёбра, как дыба выламывала Ивану плечи.

Алексей Басманов наступил на бревно, что растягивало Колычева своей тяжестью, и надавил сильнее.

— А сейчас? — спросил Басманов.

Руки Ивана вывернулись ещё круче.

— Ваня, признай! — крикнул Филипп.

— Не вор-р! — упрямо хрипел Колычев.

Иоанн в своём кресле весь подался вперёд, стиснув подлокотники. Глаза государя горели страстным увлечением соперничества.

Алексей Басманов ногой давил на бревно.

С треском хрящей кости Колычева выходили из суставов, вздувая на спине горбы лопаток.

— Ну так как? — напомнил Басманов.

— Ванюша! — снова крикнул Филипп, хватаясь за петлю на горле.

— Не вор-р!.. — задыхаясь от боли, хрипел Колычев. — Господи, дядя, мука какая!.. Говорил я тебе!.. Настенька!..

Колычев задрал лицо к небу, к московским галкам, кружившим над виселицей, и закричал молитву, запинаясь, как только что запинался Басманов, читая приговор:

— Живый!.. В помощи Вышняго!.. Не убоишися!.. От страха нощнаго!.. От стрелы!.. Летящия во дни!.. От беса полуденнаго!..

Филипп слышал эти слова — и они вдруг начали раскрывать его сжавшуюся душу, как цветок, по лепестку. Воздаст Господь или не воздаст — не важно. Смерть уничтожается не Господом, а верой человеческой. В вечной радости Господь встречает уже бессмертных.

Руки Ивана вывернулись до предела. Иван обвис.

И вдруг верёвка лопнула. Трое опричников, что держали её, повалились друг на друга. Бревно, что растягивало Ивана, грохнулось на доски помоста. Иван Колычев упал на бревно ничком.

Алексей Басманов поверх площади быстро глянул на государя.

Государь в досаде откинулся на спинку кресла и плюнул.

Басманов опустился на одно колено, выдернул из-за пояса топор, умело и нешироко размахнулся и отрубил Колычеву голову.

Поднявшись, он небрежно бросил Филиппу отсечённую голову. Голова с глухим стуком покатилась по доскам под ноги митрополита.

Филипп наклонился и поднял голову Колычева. Федька Басманов от растерянности даже выронил верёвку.

Толпа смотрела на владыку.

Филипп держал голову Колычева в ладонях — лицом к своему лицу. Кровь из головы капала на помост. Глаза ещё бегали за опущенными веками, а губы прыгали, будто что-то договаривали.

— Твои уста не солгали, и мои не солгут, — потрясённо поклялся Филипп и поцеловал голову Колычева в дрожащие тёплые губы.

Алексей Басманов вновь вопросительно посмотрел на Иоанна, показал окровавленный топор и кивнул на Филиппа.

Но Иоанн уже поднимался с кресла — устало и разочарованно. Он только бессильно махнул рукой и, сгорбившись, пошёл с паперти, не оборачиваясь.

Третий день в библиотеке Опричного дворца государь вёл то ли пир, то ли спор, то ли языческое радение. Библиотеку заставили столами, но их никто не прибирал. Высились стопами и валялись врассыпную тарелки и блюда, горшки и кувшины, кубки и чары. Блестели грязные ножи, вилки и ложки. На столах и на полу сохло пролитое вино и плесневели брошенные объедки. На шандалах наросли бороды расплавленного воска. Раскрытые книги с драгоценными рисунками заляпали жирными пальцами.

Расстрига Вассиан приник к пьяному Иоанну и шептал ему в ухо:

— Всё получится, государь! Смотри, кого я тебе притащил! Самые лютые колдуны, лжепророки, ворожеи, скоморохи, чернокнижники… По всем монастырским застенкам собирал!

Под открытыми окошками библиотеки на полу блестели лужи — это с улицы нахлестали осенние дожди. Вдоль стен вповалку храпели упившиеся бражники, среди них был и монах.

Всех постников, попов и чернецов, Иоанн от себя давно отогнал. Хватило ему и одного Федьки. Чего такого долгополые могли сказать государю? Чего они могли сказать Исусу? Он — хозяин, они — слуги. Когда рабы бывали умнее господина?

Иоанн набрал себе в советчики всякого отребья. Да, отребье. Но грядёт Страшный суд, когда весь мир превратится в ад. Кто лучше этого отребья знает жар пекла? Кто больше видел на своём веку — дворовые цепные псы или вольные лесные волки?

За столами пили и гомонили еретики всех мастей. Они говорили разом, но Иоанн из вороха слов выхватывал лишь те, которые искал.

— Семь суровых Ангелов льют на землю семь чаш Божьего гнева… — гудел какой-то чародей. — Первый Ангел терзает…

По библиотеке рыскали собаки. В углу на гуслях играл пьяный слепой гусляр.

— Терзание есть разделение членов до телесной погибели! — говорил клеймённый по щекам мудрец.

Рядом с государем, по другую сторону от Вассиана, чавкая, глодал кость карлик в атласном кафтане. Иоанн подвинул ему раскрытую книгу, что мокла в масле опрокинутой лампады, и ткнул пальцем:

— Отсюда мне читай!

Из всех книг Иоанн признавал сейчас только Евангелия и Откровение. Остальные в уходящем мире были бесполезны.

— «Филипп сказал Ему: Господи! покажи нам Отца, и довольно для нас», — начал читать карлик, не откладывая своей кости. — «Исус сказал ему: столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп?»

Иоанн заплакал. Столько времени он был другом Федьки, и Федька не узнал в нём Исуса?.. Это хуже предательства.

— Он меня не узнал, слышишь? — Иоанн потряс Вассиана за плечо.

Сидевший неподалёку от царя оплывший от пьянства мошенник открыл рот и подразнил Иоанна обрубком вырванного языка. Потом задрал на себе рубаху и надул голый синеватый живот. В животе забурчало, и оттуда послышалась неразборчивая, но человеческая речь: «Не знаю тебя! Не знаю тебя!»

— Второй Ангел умертвляет, — не прекращал гудеть безымянный чародей. — Умертвление есть нанесение погибели без пролития крови. Сие вкупе: орудьями дубиной, батогами, плетями, также дыба и кол…

— Третий Ангел с Седьмым дружен, — пояснил чародею какой-то другой мудрец. — Лучшая казнь — варение в кипятке, составная мука, когда огнь и вода соединяются для блага человека…

Иоанн стащил с головы Вассиана клобук, смял его и вытер лицо. Измятый клобук Иоанн напялил на голову карлика и неестественно захохотал. Вассиан тоже угодливо захохотал.

А чернокнижники продолжали свой разговор.

— Составная мука суть образ жизни до рожденья и после смерти, — подняв палец, вещал еретик с вырезанными ноздрями, — ибо душа рождается в воде крещения, а перед входом в загробный мир течёт река огня, которую лишь чистые души могут перейти.

— Удушение вервием через повешенье или просто так и удушение дымом в бане тоже есть умертвление, — добавил беззубый колдун.

Вассиан перетащил к себе книгу, которую прежде читал карлик. Перебросив несколько листов, он прочёл:

— «…И даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек»!.. О тебе сказано, государь!

Иоанн, собирая мысли, мучительно напрягал слух. В шуме и гаме вот-вот прозвучат золотые слова великой правды. Они именно так и должны быть изречены — в суете, чтобы те, кому не надо, не разобрали их, не отличили, не услышали.

— Сожжение благая смерть, ибо она очищение! — говорил мудрец.

— Душа — бестелесный огонь, и земной огонь, пожирая телеса, освобождает душу! — вторил другой.

Вассиан тоже слушал многоголосие ведунов, только притворяясь пьяным. Он знал, чего ждёт Иоанн.

— Кто посмертно над душами властен, тот истинный государь! — вскинулся Вассиан, обращаясь к царю. — Разве же ты не властен, когда можешь дать жизнь душе или же сгубить её?

Тело убить — это просто. А бессмертную душу убить — это надо уметь! Кто властен над душой после смерти тела — тот и есть Исус!

— Третий Ангел губит с кровью, — бубнил мудрец, потеряв нить, которую теперь держал Вассиан. — То есть зарезание и закалывание…

По библиотеке в одних нижних рубахах ходили голоногие и голорукие девки с распущенными волосами — прислужницы. Они тоже были пьяные. Они доливали вино в и так полные чаши или совали гостям пустые тарелки.

Два пророка друг напротив друга читали вперебой:

— «И я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными. И зверь, который был и которого нет, есть восьмый, и из числа семи, и пойдёт в погибель».

— «Семь голов суть семь гор, на которых сидит жена… И жена облечена была в порфиру и багряницу и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою… И на челе её написано имя: тайна, Вавилон великий…»

— Новый Вавилон, город Вавилон!.. — зашептал Вассиан государю.

Иоанна повело, и он схватился за стол, отыскивая равновесие.

— Новгород! — закричал Иоанн. — Новгород — Вавилон!

— Жигимонт! — напомнил Вассиан.

— Новгород — зверь сатаны, а Жигимонт — сам сатана! — Иоанн в озарении разинул рот и зажмурился.

Чревовещатель надул брюхо, и оно заурчало: «Сатана! Сатана!»

— Три Ангела тремя казнями казнят, — талдычил мудрец без ноздрей. — Казнью зверями, казнью телесным недостатком в питье и пище и казнью отравой…

— Седьмой Ангел казнит сожжением, — вторил ему чернокнижник.

В сумеречном бреду Иоанна ткалось новое понимание вещей, в сознании увязывались картины Писания и опыт его жизни.

Иоанн обвёл взглядом стол с колдунами и еретиками. Среди мудрецов сидел мертвец с гнилым лицом. Он держал кубок, и девка-прислужница наливала ему вина.

— Кому наливаешь! — заорал Иоанн. — Он мёртвый!

Иоанн опёрся рукой о голову карлика и поднялся на ноги. Вассиан тоже вскочил, поддерживая государя под локоть.

— «Повержен будет Вавилон, великий город, и уже не будет его… ибо купцы твои были вельможи земли…» — долдонил по книге мудрец.

— Иди и смотри, государь! — восторженно завопил Вассиан. — Иди и смотри!

Двоясь в хмельном взгляде Иоанна, огни свечей колыхались, как пламя пожаров. На стене, как бесы, корчились тени мудрецов. Иоанн указал на них рукой.

— Вижу я уже — горят стены и башни Новгорода, нет там никому спасения, и люди в огненную реку с моста валятся! — возвестил Иоанн. — Зверем начнёшь, сатаной закончишь… Или я не истинный государь?

В брюхе чревовещателя истошно верещало: «Грозный государь! Грозный государь!»

Иоанн принялся сбрасывать со стола посуду и книги. Карлик сидел под рукой государя и, как ни в чём не бывало, грыз кость. Вассиан нырнул под стол и вынырнул с собакой в руках, кинул собаку на скатерть. Испуганно скуля, собака опрометью пробежала по столу, роняя кувшины. Мудрецы в споре друг с другом ничего не замечали.

— Больше всех земных казней посмертная казнь, — говорил мудрец, — которая на земле творится без погребения…

Чревовещатель заурчал животом: «Казни! Казни!»

Иоанн схватил Вассиана за рясу на груди и начал трясти:

— Сожгу Новгород! Вытрясу казну его и новое войско на деньги новгородские соберу! Не устоять Жигимонту!

— Так, государь, так! — восклицал Вассиан.

— Будет от меня Новгороду Страшный суд, и сам я — Судия!

Иоанн бросил расстригу и ринулся вдоль стола.

— Поход, поход!.. — исступлённо кричал он.

Он вышиб поднос из рук пьяной девки, схватил одного из мудрецов за шиворот и обрушил на пол.

Вассиан пробирался вслед за государем.

— А куда изменников из застенков денем? — то ли спрашивал, то ли подсказывал он. — С собой возьмём или же всех скопом под лёд?

Иоанн внезапно остановился, задумавшись. Вассиан опять поддержал его под локоть. Чревовещатель бормотал животом: «Царь Судия! Грозный Судия!» Обрушенный мудрец лез обратно на своё место. Его собеседник бубнил, не останавливаясь:

— Посмертная казнь есть вечное и бескрайнее расточение вечной души и отлучение вечное от вечной жизни загробной…

Иоанн в ярости ударил мудреца по голове кулаком и потащил на себя скатерть со стола вместе со всей посудой, шандалами и книгами.

— Праздник в державе! Государь, считай, заново воскрес! — заорал Иоанн. — Гулять народ должен! Да, так!.. Все семь чаш гнева Божьего одним махом выплесну!

Иоанн зашатался, и Вассиан подхватил его.

— Сказано в Откровении, — говорил Иоанн, — «истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила даже до узд конских»…

Чревовещатель безостановочно урчал животом: «Страшный суд Новгороду! Страшный суд Новгороду!»

Вассиан яростно зыркнул на девку-прислужницу.

Девка всё поняла, подбежала, села на пол и раздвинула ноги, натянув коленями подол.

Вассиан бережно опустил государя на пол и уложил головой на подол прислужницы.

— Васька, пускай Федька мои бармы отдаст! — по-детски слезливо и жалобно попросил пьяный Иоанн. — Где бармы мои?..

Филипп знал, что жизнь его завершается. И завершалась она в смиренной скорби. Он ничего не смог. Прав был его друг Ваня — он дурак. Господь вложил в его руку такую силу, а он… Он даже верить-то не научился. Строить и молиться научился, а верить — нет.

Филипп в Господе не сомневался. Мир — большое хозяйство, и без хозяина такое не устоит. Но как можно верить в то, что и без веры очевидно? Верить можно лишь в то, чего не знаешь. Как Ваня делает.

Буйные выдумки Вани, кровавый морок кромешных казней, дикий Опричный дворец и монашество опричников, чумная ересь о Конце Света и народ, поверивший в неё, сбегающийся к плахам… Это же всё болезнь. Все — больные. А он был здоров.

Но здоровье души его происходило не от веры. Он же не научился верить в очевидное. Без умения веры он не был нужен даже чёрту, который насылал соблазны и немощи. Отсюда и его здоровье.

Его, здорового, Христос послал к больным как лекаря. Наделил самым высоким саном — чтобы шире был путь для благодати. И кого он исцелил? Никого. Он не лечил, а в слепоте лупил больных палкой.

Филиппу горько было осознать, что он оказался глуп. Что служба, порученная Господом, пришлась ему не по плечу. Сегодня утром он встал на молитву к иконе — к той иконе, с которой погибла девочка Маша. И вдруг увидел, что икона очистилась, засияла, как новая. Это Бог его простил и Маша позвала к себе.

Филипп понял, что ему предстоит.

По всей Москве читали царский указ.

Посреди базарной площади тиун забрался на помост под виселицу, где качались давно расклёванные воронами мертвецы.

— Всем людям московским… а также бабам и девкам и боярским дочерям и купеческим дочерям… — надрывно затянул тиун, перекрикивая гомон толпы.

Люди недоверчиво оглядывались на тиуна, прислушивались.

— Великий князь Московский Иван Васильевич… являться на казни всех врагов государевых и гулянья с балаганными потехами… — Голос тиуна плыл над затихшим базаром волнами. — За ослушание битьё кнутом без разбора чина и государев гнев!..

В церкви, полной прихожан, перед причащением поп закрыл на аналое книгу и угрюмо объявил:

— А ещё велено говорить по всем приходам и базарам, и кабакам, и людным сборищам… — поп откашлялся в кулак, пряча глаза под брови, — чтобы завтра на рассвете весь народ собирался на площади, где государь устроит казни всех врагов своих и за государев кошт гулянья с брагой, горками, качелями и прочими потехами.

Паства слушала с пустыми лицами и крестилась.

— А кто не явится, того изловят и будут сечь нещадно, как за измену, — добавил поп.

«Пущай секут», — подумал он про себя.

По деревянным улочкам Москвы весь вечер, не спеша, разъезжали конные караулы опричников. Опричники молотили мётлами в ворота и кричали:

— Всем завтра с рассветом явиться на праздник государев!

— По домам будем объезжать!

— Кто мог, да не пришёл, того на Зарядье сволочём и под батоги положим!

Царь готовил народу потеху не хуже Масленицы.

Белёные стены и башни монастыря закат покрасил розовым и сиреневым. Зимние облака лежали над Москвой полосами, и к ним поднимались столбы городских дымов. На улочках потемнело.

В сумерках к Святым вратам обители подъехали конные опричники, сопровождавшие царский возок с двуглавыми орлами на дверках. Из возка выбрался Иоанн в расстёгнутой шубе.

Пока государь на мосту через ров крестился под надвратной иконой, к нему подошёл Малюта.

— Господи, прости! — искренне попросил у Бога Иоанн. — Лукьяныч, я с ним наедине поговорю. А ты смотри.

Малюта молча поклонился.

— Ежели я его поцелую… — задумчиво продолжил Иоанн, — зайдёшь за мной и… и… Сам знаешь.

— Как не знать, государь, — снова поклонился Малюта.

Серафим молился так истово, как никогда в жизни. Он знал, что за дверью Григорий Лукьяныч убивает митрополита. Но это только Григорию Лукьянычу кажется, что убивает. Душа бессмертна, её не убить. Никто не пересилит Господней воли. Ни Григорий Лукьяныч, ни государь Иоанн Василич. А там, за дверью, был посланец Господа.

Серафим никогда не чаял, что в жизни своей он сподобится вот так запросто говорить, касаться, приносить воды и хлеба тому, кого на землю направил сам Господь. Сейчас посланец уходил, настал предел его пребывания. Но зато Серафим отныне твёрдо знал, что Бог — не бабушкины сказки, не матушкины страхи, не поповская корысть.

Железная дверь кельи открылась, и вышел Малюта.

— Чего зажмурился, дурак? — спросил он у Серафима, плотнее запахивая полушубок и подтягивая пояс. — Умер твой узник. Угаром вы его заморили, не иначе.

Серафим беззвучно повторял слова молитвы, шевеля губами.

— Так? — грозно спросил Малюта, требуя подтверждения.

— Так, государь! — крикнул Серафим.

— Вытащи мертвяка и брось его в ров без погребения, — распорядился Малюта, уже не глядя на перепуганного стражника. — Я у ворот стоять буду, подожду, посмотрю.

Малюта отвернулся и пошёл прочь от кельи.

Серафим поднял ко лбу два пальца, чтобы перекреститься.

Руку Серафима вдруг перехватила рука Малюты. Григорий Лукьяныч мгновенно очутился лицом к лицу с Серафимом.

— Я сказал — вынеси и выброси, — внятно, тихо и страшно повторил Малюта. — Понял?

Серафим в ужасе мелко закивал.

Малюта отпустил его руку и опять пошёл прочь. Серафим глядел в спину Григорию Лукьянычу, пока тот не свернул за угол.

Серафим бросился в келью Филиппа.

Двери кладбищенской церкви были загорожены лавкой. Удара плеча хватило бы, чтобы выбить и двери, и лавку, но опричники не ломились в храм. Маленькие слюдяные окошки жиденько засинели — начинался рассвет.

Монахи кучей лежали на амвоне и под иконостасом. Они пели. Среди монахов тут же были и умершие, но никто уже не мог разделить эту гору людей на живых и неживых.

— Разум неуразуменный разумети Филипп ища… — заводил мощный голос дьякона.

Лица монахов испачкала запёкшаяся кровь. Казалось, что эти люди все переломаны и разорваны на куски. Но мужские голоса звучали мощно, слаженно, едино, сильно и прекрасно.

— Господи, покажи нам Отца, глаголаше… — ревели голоса.

В куче монахов вдохновенно пел и Серафим.

— Ты же к нему: толикое время сый со Мною, не познал ли еси, яко Отец во Мне, и Аз во Отце есмь?

Старинные слова были едва понятны, но потому и дышали правотой: со времён Христа ничего в правде не изменилось.

— Исусе, очисти грехи моя! — взывал голос человека.

Монахи не шевелились.

— Исусе, отыми беззакония моя!

Неподвижная чёрная груда человеческих тел словно бы продолжалась большими тёмными иконами Деисуса, а над Деисусом — пророками, а над пророками — праздниками.

— Исусе, отпусти неправды моя!

Окошки становились всё светлее, словно прозревали от молитвы.

Иоанн приехал в пыточный городок на рассвете. К его приезду всё уже было готово.

Плотники всё достроили, опричники навесили все верёвки, завязали все узлы и наточили все топоры. Брёвна, доски, обрезь, щепу, стружки — всё увезли. Горели костры, возле которых грелись стражники и палачи. Митька Плещеев и Васька Грязной для тепла тузились друг с другом на кулачках.

Готовы были и приговорённые. Их уже свезли в городок и развели по местам. Мужики и бабы — избитые, окровавленные, в рваной одежде, без шапок и платков — кучами сидели возле столбов и плах. Лица у приговорённых были измученные, покорные, страшные.

Кай-Булат прохаживался между смертников, приглядывался к бабам, а если какая нравилась ему, то наклонялся и за подбородок поднимал вверх лицом.

Братья Очины топтались возле больших винных бочек. Выбить пробку молотком они не решались, а потому ножом процарапали между клёпок щель и подставляли под капли резные ковшики.

Царский помост застелили ковром, а в кресла царя и царицы положили медвежьи шкуры. Иоанн и Мария Темрюковна, оба в шубах, уселись на свои места, и сверху государя и государыню вместе с креслами одели в другие шубы.

Невыспавшийся, хмурый Малюта стоял за царскими креслами и держал в руке метёлку из павлиньих перьев — обметать плечи государей от снега.

Два опричника, сгибаясь от натуги, занесли на помост мешки с медными деньгами и бухнули к ногам Иоанна.

Возле заострённых и обледенелых кольев в одних рубахах стояли бородатые бояре со связанными сзади руками. Босые ноги бояр посинели, но бояре не двигались, надеясь замёрзнуть насмерть прежде казни.

К высокому столбу привязали истерзанного пыткой Вассиана, поставив его пятками на перекладину. Вассиан был без сознания. До колен его доходила куча дров, приготовленных для сожжения еретика.

Иоанн молчал, ожидая народ, и глядел на раскрытые ворота пыточного городка. Ворота были пусты. Иоанн ждал. В ворота осторожно прошмыгнула собака, но люди не шли.

Под виселицами-глаголями Генрих Штаден заботливо проверял узлы петель на шеях осуждённых. Глядя вверх, Штаден дёргал за верёвки, проверяя их на прочность.

У палаток со съестным Алексей Басманов хозяйственно заворачивал в платок десяток горячих пирожков. Федька глазел по сторонам и жевал сладкую ватрушку.

Иоанн ждал людей. Ждали опричники. Ждали приговорённые к смерти. Но ворота стояли пустые. И улица за ними тоже была пуста.

Иоанна и Марию Темрюковну заносило снегом. Малюта устал смахивать его метёлкой. Иоанн зашевелился под ворохом одежды, стащил с руки варежку и принялся рвать завязки шубы, словно ему сделалось жарко.

— Где мой народ? — прошептал он.

Под безоблачным рассветным небом раскинулась огромная Москва — снежные крыши, шатры, купола, деревья, колокольни… Позёмка заметала улицы, на которых с восхода не появилось никакого следа — ни человеческого, ни санного. Льдом затягивало проруби на реках. Не шумели кабаки. В храмах не звонили к заутрене. Бабы не судачили у колодцев. На торгах не гомонили толпы. Не было даже дымов из печей. В безлюдной Москве по запертым курятникам пели петухи.

В пыточном городке опричники разметали сугробы на помостах. Среди страшных столбов и кольев крутились вихри позёмки. Снег хлестал Иоанна по глазам и уже не таял на лице Марии Темрюковны.

Иоанн раздёрнул шубу на груди, сбросил шапку, наклонился вперёд и, раздувая жилы, отчаянно закричал этому пустому городу:

— Где мой народ?!