Jim Al-Khalili

The Joy of Science

Печатается с разрешения Princeton University Press и Synopsis Literary Agency

All rights reserved

© 2022 by Jim Al-Khalili

© М. А. Леонович, перевод, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2023

Джим Аль-Халили предлагает нам квинтэссенцию науки. Его книга исполнена радости, вдохновения и настоящей мудрости.

Элис Робертс, британский анатом, антрополог и палеопатолог, популяризатор науки, профессор Бирмингемского университета

Джим Аль-Халили красноречиво напоминает нам, почему так важно прославлять науку. Эта прекрасная маленькая книга послужит надежным проводником в злополучную эпоху постправды.

Сабина Хоссенфельдер, физик и автор книги «Затерянные в математике»

«Радость науки» приоткрывает завесу над сущностью науки и вносит ясность в то, как именно она работает. Я настоятельно рекомендую книгу Аль-Халили всем – как ученым, так и широкому кругу читателей, стремящимся мыслить более научно.

С. Джеймс Гейтс-младший, соавтор книги «Доказательство правоты Эйнштейна»

В эпоху политики постправды, когда ложная информация и теории заговора наводняют социальные сети и ставят под угрозу жизни людей, книга Аль-Халили терпеливо, мягко и человечно пытается исправить положение. «Радость науки» – это призыв к более рациональному и проницательному отношению к тому, что мы переживаем в жизни. Аль-Халили пишет, руководствуясь уважением к опыту и критическим суждениям, а также состраданием.

Филип Болл, автор книг «За гранью странного» и «Любопытство»

Джим Аль-Халили по праву считается видным популяризатором науки. В своей книге он раскрывает природу и обозначает пределы наших научных знаний, подчеркивая, как научное мышление способно помочь нам в повседневной жизни. Его мудрые наставления особенно актуальны сейчас, когда, несмотря на триумфы науки, общественный дискурс больше, чем когда-либо, искажен фальшивыми новостями и теориями заговора. Все мы были бы более достойными гражданами, если бы приняли его послание близко к сердцу – эта книга заслуживает широкой популярности.

Мартин Рис, автор книги «О будущем»

Наука есть способ мышления и познания мира, и в этой увлекательной книге Аль-Халили утверждает, что все мы должны мыслить более научно. Изысканно описывая сложности научных концепций и идей, он обнажает наши предубеждения и развеивает распространенные мифы и ложные представления о том, как устроены мир и наука. Его чрезвычайно занимательная книга полезна всем нам, особенно в этот период глобальной пандемии и климатического кризиса, когда эффективные решения невозможны без более глубокого понимания того, чем наука является, а чем – нет.

Сара-Джейн Блейкмор, автор книги «Изобретение самих себя»

Это красивая, простая и легкочитаемая маленькая книга, содержащая много важных слов о том, как и почему мы занимаемся наукой. Я рекомендую ее всем, кто в эти сумасшедшие времена хочет понять смысл и ценность следования науке.

Дэниел М. Альтманн, Имперский колледж Лондона

Эта содержательная и проницательная книга предлагает читателям массу забавных и своевременных идей в доступной форме.

Шон Кэрролл, автор книги «Нечто глубоко скрытое»

Последний шедевр Джима Аль-Халили отлично передает, насколько глубока, сокровенна и уникальна наша связь с наукой. «Радость науки» пробуждает научное мышление, глубоко коренящееся во всех нас, и раскрывает не только суть методов науки, но и то, как достичь просветления, испробовав их.

Клаудия де Рам, Имперский колледж Лондона

Своевременное и вдохновляющее произведение Аль-Халили позволяет всем нам испытать «радость» науки.

Хелен Пирсон, главный редактор журнала Nature

В середине 1980-х годов, будучи юным студентом, я прочел книгу английского физика Эвана Дж. Сквайерса «Признать чудо». Она была посвящена новейшим (на тот момент) идеям в фундаментальной физике и до сих пор, почти четыре десятилетия спустя, стоит у меня на полке. Хотя некоторые материалы в этой книге уже устарели, мне всегда нравилось ее название. В то время я размышлял о карьере физика, и возможность «познать чудеса» физического мира по-настоящему вдохновила меня посвятить жизнь науке.

Есть много причин, по которым люди преследуют свои интересы в той или иной области. В науке некоторым нравится забираться в кратер вулкана, наблюдать за гнездящимися птицами с края утеса или смотреть в телескопы или микроскопы, чтобы увидеть миры, неподвластные нашим органам чувств. Некоторые проводят хитроумные эксперименты на своих лабораторных столах, чтобы раскрыть секреты, таящиеся внутри звезд, или строят гигантские подземные ускорители частиц, чтобы исследовать строительные блоки материи. Некоторые изучают гены микробов, чтобы разрабатывать лекарства и вакцины, защищающие нас от них. Другие в совершенстве овладевают математикой и строчат страницы за страницами абстрактных, но красивых алгебраических уравнений или пишут тысячи строк кода, инструктирующих суперкомпьютеры моделировать погоду на Земле, эволюцию галактик или даже биологические процессы внутри наших тел. Наука – это огромная сфера, и куда ни глянь, всюду вдохновение, страсть и трепет.

Но известное выражение о красоте в глазах смотрящего применимо как к науке, так и к нашей жизни в целом. То, что мы считаем увлекательным или прекрасным, в высшей степени субъективно. Ученые, как никто другой, знают, что новые предметы и новые способы мышления могут обескураживать. Когда вы еще не знакомы должным образом с предметом, он может казаться совершенно неприступным. Однако мое мнение в связи с этим таково: если постараться, то почти всегда можно лучше понять идею или концепцию, которые когда-то могли считаться непостижимыми. Нужно просто держать глаза и разум открытыми и потратить время на то, чтобы все обдумать и усвоить информацию – не обязательно на экспертном уровне, но ровно настолько, чтобы понять желаемое.

Возьмем в качестве примера простое и распространенное явление из мира природы: радугу[1]. Как мы все охотно готовы признать, в радугах есть нечто чарующее. Ослабнет ли их магия, если я при помощи науки расскажу вам, как они формируются? Поэт Китс утверждал, что Ньютон «уничтожил всю поэзию радуги, разложив ее на призматические цвета». На мой взгляд, наука отнюдь не «разрушает ее поэзию», а только усиливает наше понимание красоты природы. Посудите сами.

Диаграмма радуги

Для возникновения радуги необходимы две составляющие: солнечный свет и дождь. Но наука, объясняющая, как они сочетаются, создавая цветовую дугу, которую мы видим во влажном небе, так же прекрасна, как и само это зрелище. Радуга состоит из разложенного солнечного света, который достигает наших глаз после того, как солнечные лучи попадают на миллиард дождевых капель. Когда солнечные лучи попадают в каждую каплю воды, все многочисленные цвета, из которых состоит солнечный свет, слегка замедляются, перемещаясь с разной скоростью, искривляясь и отделяясь друг от друга в процессе, называемом рефракцией[2]. Затем они отражаются от обратной стороны капель, возвращаются и проходят через их переднюю часть в разных точках, преломляясь при этом во второй раз и разлетаясь веером цветов радуги. Если мы измерим углы между солнечным лучом и разноцветными лучами, которые выходят из завесы дождевых капель перед нами, то обнаружим, что они варьируются от 40 градусов для фиолетового света, который подвергается наибольшему преломлению и поэтому образует самый внутренний цвет радуги, до 42 градусов для красного света, который подвергается наименьшему воздействию и образует внешний обод радуги (см. рисунок выше)[3].

Еще удивительнее, что эта дуга расщепленного солнечного света на самом деле является лишь верхней частью круга – изогнутой поверхностью воображаемого конуса, лежащего на боку, вершина которого находится в наших глазах. И поскольку мы стоим на земле, то видим только верхнюю половину конуса. Но если бы мы поднялись в небо, то увидели бы всю радугу как полную окружность.

Прикоснуться к радуге невозможно. У нее нет субстанции; она не существует ни в какой конкретной части неба. Радуга – это неосязаемое взаимодействие между миром природы и нашими глазами и мозгом. Более того, нет двух людей, которые видят одну и ту же радугу. То, что мы видим, образовано лучами света, попавшими именно в наши глаза. Итак, каждый из нас воспринимает собственную уникальную радугу, созданную природой для нас и только для нас. И это, на мой взгляд, как раз и есть то, что может дать нам научный подход: более богатое, глубокое – и более личное – понимание мира; которого у нас никогда бы не было без науки.

Радуга – это нечто гораздо большее, чем просто красивая цветная дуга, точно так же, как наука – это гораздо больше, чем неопровержимые факты и уроки критического мышления. Наука помогает нам глубже видеть мир, обогащает нас, просвещает. Я надеюсь, что эта книга откроет вам мир света и красок, истины и глубокой красоты – мир, который никогда не померкнет, пока мы все держим глаза и разум открытыми и делимся друг с другом тем, что знаем. Чем пристальнее мы смотрим, тем больше видим и тем больше удивляемся. Я надеюсь, что вы присоединитесь ко мне в признании чуда – радости науки.

Сколько раз вы вступали в спор с другом, коллегой или членом семьи – а то и вовсе незнакомцем в социальных сетях – и указывали на очевидный, по вашему мнению, факт, а в ответ слышали: «Ну, это просто ваше личное мнение» или «На это можно смотреть иначе»? Подобные ответы – часто вежливые, иногда агрессивные – являются примерами коварного и тревожно распространенного феномена «постправды». Это слово, по определению составителей Оксфордского словаря, применяется «для обозначения обстоятельств, при которых объективные факты являются менее значимыми при формировании общественного мнения, чем обращения к эмоциям и личным убеждениям». Постправда стала настолько распространенной, что в 2016 году этот термин был назван словом года. Не слишком ли далеко мы ушли от объективной истины, если даже проверенные факты о мире могут удобно отвергаться, когда они нам не нравятся?

Даже в нынешнем постмодернистском мире культурного релятивизма интернет и, в частности, социальные сети ведут общество ко все большей поляризации мнений по всевозможным культурным и политическим вопросам, и от нас ожидают, что мы займем ту или иную сторону, каждая из которых претендует на «истину». Когда откровенно ложное утверждение, мотивированное неким идеологическим убеждением, берет верх над неоспоримым фактом или над знаниями, подкрепленными надежными доказательствами, мы наблюдаем феномен политики постправды в действии. В социальных сетях это чаще всего проявляется в связи с теориями заговора или в заявлениях популистских лидеров или демагогов. К сожалению, этот иррациональный образ мышления заразил взгляды многих людей в целом, включая их отношение к науке, и мы часто видим заявления в соцсетях о том, что мнение значимее доказательств.

В науке мы используем разные модели для описания природы; у нас разные способы преумножения наших научных знаний, и мы регулярно создаем всевозможные нарративы в зависимости от того, какие аспекты явления или процесса мы хотим понять, но это не говорит о том, что существуют альтернативные истины о мире. Физик вроде меня пытается раскрыть высшие истины о том, как мир устроен. Такие истины существуют независимо от человеческих чувств и предубеждений. Получить научные знания нелегко, но признание существования истины, к которой мы можем стремиться, делает нашу миссию более ясной. Следование научному методу, критика и проверка наших теорий, повторение наших наблюдений и экспериментов гарантируют, что мы приближаемся к этой истине. Но даже в нашем беспорядочном повседневном мире мы все еще можем придерживаться научного подхода, чтобы добраться до истины в том или ином вопросе – чтобы помочь нам видеть сквозь туман. Поэтому мы должны научиться распознавать и отсеивать культурно относительные истины или идеологически мотивированные истины и исследовать их рационально. И когда мы сталкиваемся с такими разновидностями лжи, которые называют альтернативными фактами, мы должны помнить, что люди, распространяющие их, не пытаются представить внушающий доверие нарратив вместо исходного факта, а просто создают внешне правдоподобные уровни сомнений в соответствии со своей идеологией.

В повседневной жизни существует множество ситуаций, в которых признание существования объективной истины и принятие мер по ее поиску могут оказаться гораздо более ценными, чем удобство, прагматизм или личные интересы. И как же мы добираемся до этой истины – не моей истины или вашей истины, не консервативной истины или либеральной истины, не западной истины или восточной истины, а единственной истины о чем-то – какой бы тривиальной она ни была? И к кому мы можем обратиться за помощью? Как мы можем быть уверены в честности и объективности источника?

Иногда бывает легко понять, почему человек, группа или организация придерживаются определенной точки зрения, когда у них могут иметься определенные мотивы или корыстные интересы. Например, если представители табачной промышленности говорят вам, что курение на самом деле не вредно и что риски для здоровья преувеличенны, то вы должны справедливо отмахнуться от их слов. Еще бы они так не говорили, не правда ли? Но люди слишком часто применяют такой довод ошибочно, когда в этом нет необходимости. Например, если климатолог говорит, что климат Земли быстро меняется и нам нужно изменить свой образ жизни ради предотвращения катастрофических последствий, отрицатель изменения климата часто возражает: «Ну конечно, они все так говорят… Им ведь платят “x”» (где «x» – это, например, экологические организации, компании по производству зеленой энергии или просто считающиеся либеральными научные круги).

Я не отрицаю, что в некоторых случаях этот цинизм оправдан: все мы можем вспомнить примеры исследований, финансируемых по идеологическим или коммерческим мотивам. И мы также должны остерегаться так называемого слепого прочесывания данных (известного также как «пи-хакинг»), при котором анализ данных намеренно используется не по назначению, в попытке найти нечто такое, что может быть представлено как статистически значимое, а затем сообщить только об этих искусственно отобранных выводах[6]. Подробнее об этом я расскажу в шестой главе в связи с проблемой предвзятости подтверждения. Однако, несмотря на эти неизбежные предубеждения, подозрения в отношении науки или отрицание ее результатов часто возникают из-за непонимания научного процесса.

В науке объяснение, выдержавшее проверку научным методом, может стать установленным фактом о мире, дополняя наши совокупные научные знания… и этот факт не изменится. Позвольте мне привести вам мой любимый пример из физики. Галилей придумал формулу, позволившую ему рассчитать скорость падения предмета. Но его формула была не «просто теорией». Все мы до сих пор пользуемся ею четыре с лишним столетия спустя, поскольку знаем, что она верна. Если я брошу мяч с высоты пяти метров, он будет падать в течение одной секунды[7], прежде чем удариться о землю – не две секунды или полсекунды, а одну секунду. Это установленная, абсолютная истина о мире, которая никогда не изменится.

Напротив, когда речь заходит о сложности индивидуального человеческого поведения (психо- логия) или о том, как люди взаимодействуют в обществе (социология), мы неизбежно обнаруживаем, что существует больше нюансов и неясностей. Это говорит о том, что часто может действительно существовать несколько «истин», в зависимости от того, как мы смотрим на мир. Иное дело, когда речь идет о физическом мире, например о времени, за которое мяч падает на землю. Когда ученые-естествоиспытатели – физики, химики или биологи – заявляют, что нечто либо верно, либо нет, они говорят не о сложных моральных истинах, а об объективных истинах о мире.

Продемонстрировать сказанное я хочу списком произвольно выбранных фактов, каждый из которых либо истинен, либо ложен. Они не подлежат обсуждению и не зависят от мнения, идеологических убеждений или культурного фона, и мы можем использовать научный метод, чтобы подтвердить или опровергнуть каждый из них. Выводы, которые мы делаем о них, также не изменятся с течением времени. Некоторые читатели, возможно, захотят оспорить некоторые из них – возможно, сказав что-то вроде: «Но это всего лишь ваше мнение» или «Как вы можете быть так уверены? Я думал, что научный метод всегда оставляет место для сомнений» и так далее. Однако пункты этого списка призваны показать, что, хотя мы всегда должны быть открыты для новых идей и объяснений в науке и что утверждение, которое мы когда-то считали истинным, может оказаться ложным, как только мы достигнем более глубокого понимания, некоторые вещи мы все-таки действительно знаем наверняка. Честное слово. Причина, по которой я так уверен, заключается в том, что если наука ошибается в отношении любого из пунктов в приведенном ниже списке, то все здание науки должно быть разрушено и перестроено. Хуже того, все технологии, основанные на этих знаниях, было бы невозможно создать. И я нахожу это настолько маловероятным, что уверен в них настолько, насколько это возможно в науке.

Итак, вот этот список:

Говорят, самые простые объяснения обычно являются правильными. В конце концов, зачем понапрасну усложнять? Это предположение часто применяется в повседневной жизни, где, к сожалению, оно не всегда верно. Идея о том, что простые объяснения с большей вероятностью будут правильными, чем сложные, известна как бритва Оккама – она названа так в честь английского средневекового монаха и философа Уильяма Оккама (или Оккамского).

Хорошо известным примером использования этого принципа в науке стало ниспровержение геоцентрической модели Вселенной, разработанной еще древними греками, в которой Солнце, Луна, планеты и звезды вращаются вокруг Земли, находящейся в центре космоса. Основным принципом той модели было эстетически привлекательное представление о том, что все небесные тела движутся вокруг нас по идеальным концентрическим сферам. Эта картина господствовала в течение двух тысяч лет, несмотря на то, что постепенно становилась все более громоздкой и сложной из-за необходимости объяснять наблюдаемое движение планет, подобных Марсу, которое, как было замечено, то замедлялось, то ускорялось, а иногда и вовсе поворачивало вспять[11]. Дабы исправить это «ретроградное» движение, к основным орбитам были добавлены дополнительные меньшие круговые траектории, называемые эпициклами, по которым следуют некоторые планеты – чтобы модель по-прежнему точно соответствовала астрономическим наблюдениям. Позже в геоцентрическую модель включили и другие дополнения, например небольшое смещение Земли от центра, вокруг которого вращаются все остальные тела. Затем, в шестнадцатом веке, Николай Коперник отказался от этой модели и заменил ее своей гораздо более простой и элегантной гелиоцентрической картиной мира, в которой Солнце, а не Земля, находится в центре Вселенной. Обе эти модели работали в том смысле, что предсказывали движение небесных тел, но теперь мы знаем, что лишь одна из них верна, и это более слаженная и простая модель Коперника, не содержащая неуклюжих дополнений. Вот, говорят нам, бритва Оккама в действии.

Однако вышеприведенный рассказ не вполне точен. Хотя Коперник правильно сделал, заменив Землю Солнцем в центре известного космоса, он по-прежнему считал, что орбиты планет идеально круглые, а не менее «элегантные» эллиптические, которые теперь известны нам благодаря работам Кеплера и Ньютона. Таким образом, на самом деле он не избавился от громоздких исправлений и расширений старой геоцентрической модели, ведь они все еще были нужны ему для соответствия его гелиоцентрической модели наблюдениям. Хотя теперь нам известно, что Земля действительно вращается вокруг Солнца, а не наоборот, из современной астрономии мы также знаем, что истинная динамика Солнечной системы гораздо сложнее, чем могли себе представить древние греки – это как раз бритва Оккама наоборот.

Не менее популярным примером в истории науки является теория эволюции путем естественного отбора Дарвина, объясняющая ошеломляющее разнообразие форм жизни на Земле, эволюционировавших в течение миллиардов лет из одного источника. Теория Дарвина основана на нескольких простых предположениях: 1) особи в популяции любого вида изменяются; 2) эти изменения передаются из поколения в поколение; 3) в каждом поколении рождается больше особей, чем может выжить; 4) те, чьи особенности позволяют лучше приспособиться к окружающей среде, с большей вероятностью выживут и размножатся. Вот и всё. Теория эволюции проста. Однако за этими скромными предположениями скрываются ошеломляюще сложные области эволюционной биологии и генетики – одни из сложнейших во всей науке. Словом, если мы действительно хотим применить бритву Оккама ко всей многогранности жизни на Земле, то, несомненно, ненаучная теория креационизма (вся жизнь была создана в том виде, в каком она есть сегодня, сверхъестественным творцом) намного проще, чем дарвиновская эволюция.

Урок здесь заключается в том, что самое простое объяснение не обязательно правильное, а правильное часто не настолько простое, как кажется на первый взгляд. Бритва Оккама, применяемая в науке, не означает, что новая теория должна заменить предыдущую только потому, что она проще или содержит меньше допущений. Я предпочитаю другую интерпретацию бритвы Оккама: лучшая теория та, которая более полезна, потому что дает более точные предсказания о мире. Простота – не всегда то, к чему мы должны стремиться.

В повседневной жизни тоже часто все не так просто, как нам хотелось бы. Перефразируя Эйнштейна, мы должны стараться делать вещи настолько простыми, насколько это возможно, но не проще. И все же идея о том, что чем проще, тем лучше, похоже, распространилась очень широко, и мы можем видеть тенденцию к упрощенным аргументам, особенно в отношении этических или политических вопросов, которые игнорируют все тонкости и сложности, сводя все к наименьшему общему знаменателю, превращая проблемы в мемы и твиты, в которых теряются все нюансы.

Конечно, когда пытаешься разобраться в запутанном мире, возникает соблазн свести сложную проблему к ясной и недвусмысленной точке зрения, забыв при этом, что существует несколько способов упростить сложность, в зависимости от того, какие аспекты вы предпочитаете приуменьшать или подчеркивать. Это означает, что часто две или более совершенно расходящиеся точки зрения могут вытекать из одного сложного вопроса, причем каждая из них затем рассматривается ее сторонниками как неоспоримая истина. Но, как и многое в науке, реальная жизнь полна беспорядка, и прежде чем принять какое-либо решение, необходимо учесть все возможные факторы и соображения. К сожалению, очень многие в наши дни не готовы приложить усилия, чтобы заглянуть немного глубже поверхностного. Будь проще, говорят они, не грузи меня деталями. И все же может быть удивительно, насколько яснее и проще для понимания становится проблема, если мы признаём ее сложность и рассматриваем ее с разных точек зрения.

Эта идея хорошо знакома физикам. Мы часто говорим о зависимости от системы отсчета. Так, мяч, выброшенный из окна движущегося автомобиля, будет казаться движущимся с разной скоростью в зависимости от системы отсчета наблюдателя – например, пассажира автомобиля или кого-то, наблюдающего со стороны дороги. Абсолютного значения скорости мяча не существует, поэтому и пассажир автомобиля, и внешний наблюдатель правы, когда указывают свои различные измеренные скорости мяча. Они верны в своих системах отсчета. Иногда то, что можно сказать о чем-то, зависит от перспективы и масштаба. Мир, который видит и воспринимает муравей, сильно отличается от мира человека, орла или синего кита. Точно так же наблюдения астронавта в космосе отличаются от наблюдений его собратьев-людей на Земле.

Эта зависимость от системы отсчета порой затрудняет нашу задачу, когда нам нужно выяснить, каков мир на самом деле. Вообще говоря, многие ученые и философы справедливо утверждают, что невозможно познать реальность такой, какая она есть на самом деле, поскольку мы можем сказать только то, как мы ее воспринимаем: то, как наш разум интерпретирует сигналы наших органов чувств. Однако внешний мир существует независимо от нас, и мы всегда должны стараться изо всех сил найти такие способы его познания, которые не являются субъективными, то есть независимы от системы отсчета.

Упрощение объяснения, описания или аргументации – это не всегда плохо. На самом деле это может быть очень полезно. Чтобы действительно понять физическое явление, раскрыть его суть, ученый пытается убрать ненужные детали и обнажить его скелет (всегда «так просто, насколько возможно, но не проще»). Например, лабораторные эксперименты часто проводятся в специально контролируемых условиях для создания искусственной и идеализированной среды, облегчающей изучение важных особенностей явления. К сожалению, это вряд ли когда-либо применимо по отношению к человеческому поведению. Реальный мир беспорядочен и часто слишком сложен, чтобы его можно было упростить. Есть хорошо известная (во всяком случае, физикам) шутка о фермере-молочнике, который хочет найти способ увеличить надои у своих коров и поэтому обращается за помощью к команде физиков-теоретиков. После тщательного изучения проблемы физики наконец говорят ему, что нашли решение, но что оно работает только в том случае, если они предполагают сферическую корову в вакууме[12]. Не все можно упростить.

Несколько лет назад я брал интервью у Питера Хиггса – британского физика, в честь которого названа знаменитая частица[13], – для моей радиопрограммы The Life Scientific на BBC. Я спросил его, может ли он объяснить, что такое бозон Хиггса, за тридцать секунд. Он посмотрел на меня серьезно и, должен признаться, не слишком сочувственно и покачал головой. Он сказал, что ему потребовалось много десятилетий, чтобы понять физику, лежащую в основе механизма Хиггса в квантовой теории поля, поэтому как можно ожидать, что такую сложную тему удастся свести к короткому звуковому фрагменту? Существует похожая история о великом Ричарде Фейнмане, которого после получения Нобелевской премии в середине 1960-х годов журналист спросил, может ли он в одном предложении объяснить, в чем заключалась его работа, получившая премию. Легендарный ответ Фейнмана был таков: «Черт возьми! Если бы я мог в нескольких словах объяснить суть дела, это бы не стоило Нобелевской премии!»

Людям свойственно искать непонятному простейшее объяснение, и если мы все-таки находим простое объяснение, то цепляемся за него из-за его сильной психологической привлекательности по сравнению с более сложными объяснениями, на понимание которых мы, возможно, не захотим тратить силы. Ученые в этом смысле не исключение – даже лучшие из нас. Вскоре после того, как Эйнштейн завершил свою Общую теорию относительности в 1915 году, он применил ее уравнения к описанию эволюции всей Вселенной. Однако он обнаружил, что его уравнения предсказывают Вселенную, которая должна схлопнуться из-за взаимного гравитационного притяжения всей содержащейся в ней материи. Эйнштейн знал, что этого со Вселенной, судя по наблюдениям, не происходит, и самое простое предположение, которое он мог сделать, заключалось в том, что она должна быть стабильной. Итак, он изменил свои уравнения и выбрал самое простое математическое «исправление» из возможных, добавив так называемую космологическую постоянную, которая выполняла противодействующую роль в тех его уравнениях, которые описывали совокупное притяжение материи, и таким образом он стабилизировал свою модель Вселенной. Но другим ученым не потребовалось много времени, чтобы предложить другое объяснение: что, если Вселенная все-таки не является стабильной? Что, если она на самом деле становится больше, а гравитация лишь замедляет ее расширение, а не заставляет ее коллапсировать? Это объяснение подтвердил астроном Эдвин Хаббл в конце 1920-х годов. Тогда Эйнштейн понял, что в его «исправлении» больше нет необходимости. Он избавился от своей космологической постоянной, назвав ее самой большой ошибкой в своей жизни.

Однако если мы перенесемся в наши дни, то обнаружим, что ученые восстановили исправление Эйнштейна. В 1998 году астрономы обнаружили, что Вселенная не только расширяется, а расширяется с ускорением. Нечто противодействует совокупному гравитационному притяжению материи, заставляя Вселенную расширяться все быстрее. Мы называем это нечто, за неимением лучшего названия, темной энергией. Это хороший пример того, как наше научное понимание вопроса может расти по мере накопления новых доказательств и новых знаний. Дело в том, что, основываясь на фактах, известных ему сто лет назад, Эйнштейн выбрал самое простое решение. Однако он выбрал его по неправильной причине. Он предположил, что Вселенная статична – не расширяется и не коллапсирует. Сегодня кажется, что космологическая постоянная все-таки может быть необходима для описания нашей Вселенной, но по причинам более сложным, чем мог себе представить Эйнштейн. И это еще не конец истории, ведь темная энергия остается областью непознанного.

Поэтому ученые стараются не поддаваться соблазну бритвы Оккама. Самое простое объяснение не обязательно правильное. Этот урок нам не мешало бы перенести в повседневную жизнь. Сейчас мы живем в эпоху громких фраз, лозунгов и мгновенного доступа к новостям и информации, что совпало с переходом к более резким и бескомпромиссным мнениям. Общество становится все более идеологически поляризованным, а сложные вопросы, требующие открытого обсуждения и вдумчивого анализа, сводятся к черному или белому. Все полутона теряются, остаются только две противоположные точки зрения, причем антагонисты непоколебимы в своей уверенности. Более того, любой, кто осмелится заметить, что проблема сложнее, чем хотят признать те или другие, может подвергнуться нападкам с обеих сторон: если ты не на 100 % со мной, значит, ты против меня.

А что, если бы мы присмотрелись критическим взглядом, столь характерным для научного метода, к волнующим нас политическим и социальным вопросам? Эйнштейн признал свою ошибку, обнаружив, что Вселенная ведет себя не так просто, как он думал. Как и наука, повседневная жизнь не всегда проста, о чем свидетельствует название бестселлера Бена Голдейкра[14] – автора научных и научно-популярных публикаций. То, что мы хотим иметь простые решения проблем, еще не значит, что они являются лучшими или даже что они существуют, а простые аргументы не всегда помогают правильно понять сложные проблемы.

Часто можно услышать, что, мол, то-то и то-то должно быть правдой, поскольку это очевидно, или само собой разумеется, или так подсказывает здравый смысл. Ученые знают, что объяснения природных явлений, которые мы могли бы считать логичными – и даже очевидными, не обязательно являются правильными. То, что мы называем здравым смыслом, если еще раз процитировать Эйнштейна, – это лишь «набор предрассудков, усвоенных к восемнадцати годам». Считать что-то истинным лишь из-за наличия простого объяснения этому – не очень надежный путь. Прежде чем принять решение по какому-либо вопросу, нам не мешало бы усвоить урок Эйнштейна. Чтобы избежать серьезных ошибок, откажитесь от своих предположений и приложите немного больше усилий для дальнейшего изучения проблемы. Да, Эйнштейн не смог предсказать существование темной энергии – для этого нужно было дождаться мощных телескопов, способных получать изображения с периферии Вселенной. Но часто истина в том или ином вопросе вполне доступна для понимания и требует от нас гораздо меньше усилий, чем необходимо для обнаружения темной энергии. Если вы готовы копнуть немного глубже, то будете вознаграждены. Ваш взгляд на мир станет богаче, а жизнь будет приносить вам больше удовлетворения.

Когда я был подростком, мне очень нравилась телевизионная программа под названием «Таинственный мир Артура Кларка». Этот британский сериал из тринадцати эпизодов был посвящен всевозможным необъяснимым событиям, странным явлениям и городским легендам со всего мира, а его рассказчиком выступал известный писатель-фантаст и футурист Артур К. Кларк. Темы сериала можно разделить на три категории тайн.

Тайны первого рода – это феномены, которые казались нашим предкам необъяснимыми и ставили их в тупик, но теперь хорошо поняты, в основном благодаря знаниям, полученным современной наукой. Очевидные примеры включают в себя такие природные явления, как землетрясения, молнии и эпидемии.

Тайны второго рода связаны с феноменами, которые еще не объяснены, но которым, как мы уверены, есть рациональные объяснения, и мы надеемся их однажды найти. Эти феномены являются загадками только потому, что нам еще предстоит их понять. Примерами могут служить первоначальное назначение Стоунхенджа – доисторического круга из гигантских камней в английском Уилтшире; или в физике природа темной материи – невидимой субстанции, удерживающей вместе галактики.

Тайны третьего рода включают в себя феномены, для которых у нас нет рационального объяснения, и мы не понимаем, как мы могли бы его получить, не переписывая законов физики. Примерами служат экстрасенсорные феномены, рассказы о призраках и явлениях из другого мира, похищениях инопланетянами или лесных феях. Все это не только выходит за рамки общепринятой науки, но и не имеет под собой реальной основы.

По понятным причинам именно эту третью категорию многие люди находят наиболее увлекательной; на самом деле, чем удивительнее тайна, тем лучше. Конечно, ни к одной из них не следует относиться слишком серьезно, ведь все их можно научно объяснить, но что в этом интересного? Тайны третьего рода – это не настоящие загадки, а вымысел – истории, которыми мы на протяжении веков делились друг с другом в разных культурах. Некоторые из них, возможно, когда-то считались тайнами второго рода, когда, возможно, была надежда на их рациональное объяснение. Но даже после того, как мы узнали, что это вымысел, они остаются важными для нас в качестве мифологии, фольклора, сказок и, конечно же, материала для голливудских фильмов, ведь без них наша жизнь была бы беднее.

Однако, когда тайны третьего рода переходят от безобидных верований (в существование призраков, фей, ангелов или пришельцев) к опасным иррациональностям, они могут оказать пагубное воздействие на наше благополучие, например когда люди, претендующие на экстрасенсорные способности, обманывают невинных и уязвимых или когда шарлатаны, торгующие альтернативными «средствами», опровергают общепринятые методы лечения или отказывают своим детям в жизненно важных вакцинах. Именно тогда мы больше не можем оставаться в стороне и ничего не делать.

В этом уроке я хочу сосредоточиться на тайнах второго рода – настоящих загадках, на которые мы все еще ищем ответы. Одна из самых удивительных вещей в основе науки заключается в том, что законы природы логичны и понятны. Но так было не всегда. До рождения современной науки наши убеждения подчинялись мифам и суевериям (тайны первого рода) – мир был непостижим, необъясним и подвластен лишь божественной высшей силе. Мы довольствовались тайнами, с которыми сталкивались, и даже радовались своему невежеству. Но современная наука показала нам, что, проявляя любопытство к миру – задавая вопросы и делая наблюдения, мы обнаруживаем, что недавние загадки можно понять и рационально объяснить.

Некоторые люди утверждают, что холодный рационализм науки не оставляет места для романтики или тайны. Нервничая из-за быстрого прогресса науки, они чувствуют, что поиск разгадок непознанного каким-то образом умаляет их благоговейный трепет и восторг. Одной из причин такой точки зрения может быть то, что современная наука показала, что у Вселенной нет умысла или конечной цели и что люди эволюционировали на Земле в процессе естественного отбора, основанного на случайных генетических мутациях и выживании самых приспособленных. Это считается слишком мрачным объяснением нашего существования и подразумевает, что наша жизнь лишена смысла. Когда я ловил себя на том, что объясняю свою работу людям, не являющимся учеными, на общественных мероприятиях или званых обедах, я иногда чувствовал себя ученым астрономом из поэмы Уолта Уитмена[15] – занудой, разрушающим магию и романтику звезд утомительной логикой и рационализмом. Однако думать так неуместно. Многие ученые любят цитировать американского физика Ричарда Фейнмана, разочарованного мнением своего друга-художника, который не смог по достоинству оценить даров науки:

Подобно тому, как мы различаемся физически – формой и размером, так и наши мозги функционируют по-разному. Но мы не должны использовать это как оправдание для отсутствия попыток что-то понять. Почти все доступно вашему пониманию, если приложить к этому свой ум. Помните, что любой человек, обладающий глубокими знаниями в какой-либо области – будь то сантехник или музыкант, историк или лингвист, математик или нейробиолог, – получил эти знания благодаря вовлеченности и потраченным времени и силам.

Я не говорю, что все мы обладаем равными умственными способностями к осознанию сложных концепций. Есть прирожденные спортсмены и одаренные от природы музыканты и художники, а есть те, у кого врожденный математический склад ума или хорошее логическое мышление. Аналогично, у некоторых из нас хорошая память – если вы не относитесь к числу этих людей, то, без сомнения, вы знаете друзей или членов семьи, которые относятся к ним; это те, кто всегда хорошо справляется с тестами, потому что они способны хранить в памяти и извлекать из нее большой объем информации. Я не из таких людей, и именно поэтому в школе предпочитал физику химии и биологии, поскольку это не требовало от меня запоминания такого количества «всякой всячины» (по крайней мере, так я думал об этих предметах в то время).

Многие из нас в какой-то момент жизни испытывали так называемый синдром самозванца – ощущение, что мы не справляемся с возложенной на нас задачей или что ожидания других от наших способностей выше, чем наши собственные. Это часто проявляется, когда мы начинаем новую работу и нас окружают люди, которым легко делать то, что они делают, и которые вроде бы знают гораздо больше, чем мы. Нам кажется, что эти наши чувства сомнения и неуверенности оправданны, поскольку, как мы говорим себе, мы знаем свои способности лучше, чем кто-либо другой. Мы считаем, что мы недостаточно хороши, и беспокоимся, что скоро все остальные тоже это поймут и с нас сорвут нашу маску. Это совершенно естественная реакция на новую ситуацию, когда нам требуется время, чтобы освоиться.

В науке это явление распространено сильнее, чем где-либо еще. Регулярные научно-исследовательские семинары на моем факультете физики в Университете Суррея проводятся для смешанной аудитории – от аспирантов до старших преподавателей. Если они не особенно уверены в себе, то большинство студентов, как правило, стесняются прервать оратора и попросить разъяснений по поводу сказанного, считая, что тем самым будет раскрыто их поверхностное понимание предмета. Особенно забавным я нахожу то, что обычно именно старшие преподаватели задают «самые глупые» вопросы. Иногда дело в том, что вопрос, кажущийся на первый взгляд очень простым, оказывается чрезвычайно проницательным. Но чаще всего это не так. Что я хочу сказать: только человек, очень хорошо знакомый с предметом семинара, сочтет вопрос элементарным. Преподаватели прекрасно понимают, что никто не ожидает от них всеобъемлющих знаний, особенно если тема выходит за рамки их компетенции, поэтому нет ничего постыдного в том, чтобы выставить напоказ свое незнание. Они также могут задавать вопросы от имени других присутствующих, например своих учеников, у которых не хватает духу сделать это самостоятельно.

Если взять общество в целом, то причина, по которой ученые вроде меня изо всех сил стараются донести до людей научные идеи, отчасти заключается в том, что для нас очевидна ценность научной грамотности населения. Идет ли речь о борьбе с глобальной пандемией или изменением климата, защите окружающей среды или внедрении новых технологий, хорошо, если широкие массы имеют определенный уровень понимания основ науки, а это требует не только усилий, которые придется потратить, чтобы немного узнать о проблеме, но и желания. Мы ясно увидели это во время пандемии, когда общественность попросили доверять науке и следовать советам ученых, касавшимся социального дистанцирования, ношения масок и прочим видам ответственного поведения.

Многих людей, которых я встречаю, пугают сложные незнакомые идеи. Если я пытаюсь поговорить с ними о какой-то научной теме (например, о чем-то, над чем я работаю в своих исследованиях), они обычно уклоняются от такой беседы. Вполне возможно, что они просто предпочли бы перевести разговор на более интересную (для них) тему. Однако, если они выражают неуверенность в своей способности понять науку и как-то с ней взаимодействовать, тогда я стараюсь обратиться к этому напрямую, ведь такое отношение может быть глубоко пагубным и заразительным; хуже того, они могут передать это отношение своим детям, оттолкнув их от науки вместе со всеми хорошими умственными привычками, которые в нас вырабатываются благодаря научному методу. А это было бы совсем трагично.

Один из уроков, который ученый усваивает на раннем этапе, заключается в том, что всякий раз, когда кто-то не понимает идею, это обычно связано с тем, что человек не приложил достаточно времени и усилий для ее изучения. Я физик и поэтому чувствую себя уверенно, говоря о природе материи, пространства, времени, а также о силах и энергиях, удерживающих Вселенную на фундаментальном уровне. Но я мало разбираюсь в психологии, геологии или генетике; я так же невежествен в этих областях науки (и других), как и все остальные. Однако это не означает, что при наличии целеустремленности и достаточного количества времени я не смог бы в конечном итоге стать в них экспертом. Это не высокомерие, потому что под «достаточным количеством времени» я подразумеваю годы, возможно даже десятилетия учебы, а не часы или дни. Тем не менее я все же могу вести интересную и информативную беседу с экспертами в этих областях, при условии, что они не углубляются в технические детали, и уделяю им все свое внимание. Это то, чем я занимаюсь последние десять лет: я веду программу на BBC Radio 4 – The Life Scientific, в которой обсуждаю широкий спектр научных тем с лидерами в своих областях. Мне не обязательно самому быть экспертом, достаточно быть вполне заинтересованным и любознательным; ни то ни другое не требует научной подготовки. Это, как правило, верно и в других сферах жизни.

Я не утверждаю, что каждый из нас должен выучиться на эпидемиолога или вирусолога, чтобы защитить себя во время пандемии. Никто – даже самый талантливый физик или инженер – не понимает всех технологий, задействованных, скажем, в современном смартфоне; и ни одному человеку это не требуется, чтобы иметь возможность в полной мере им пользоваться. Умение пользоваться приложениями в телефоне не требует глубокого понимания того, как работают все электронные компоненты внутри него. Однако в жизни бывают и другие ситуации, когда полезно иметь нечто большее, чем поверхностное представление о предмете, поскольку это помогает принимать важные решения. Так, понимание разницы между бактериальными и вирусными инфекциями помогает осознать тот факт, что только первые можно лечить антибиотиками, в то время как избежать последних помогают вакцины.

Теперь, пожалуй, я должен привести пример сложной идеи в науке, которая, как вам может показаться, находится за пределами вашей способности ее понять. Пожалуйста, сделайте одолжение и прочтите следующие несколько страниц. Если вы сможете следить за моей мыслью, то это целиком ваша заслуга, а не следствие моего умения объяснять, поскольку гораздо легче объяснить то, что хорошо знаешь, чем понять новую и трудную идею.

Рассмотрим следующую головоломку. Если бы вы могли лететь со скоростью света, держа перед лицом зеркало, то увидели бы вы свое отражение? В конце концов, чтобы увидеть свое отражение в зеркале, нужно, чтобы свет покинул ваше лицо, достиг зеркала перед вами, а затем отразился обратно в ваши глаза. Поскольку мы точно знаем, что ничто, согласно законам физики, не может двигаться быстрее скорости света (вспомните печально известную историю с нейтрино), то, если вы движетесь с той же скоростью, что и свет, то как он может удалиться от вашего лица и достичь зеркала, которое удаляется от света с той же скоростью? Разве не верно, что вы не смогли бы увидеть свое отражение, словно мифический вампир? Если вы так подумали, то ошиблись. Почему? Давайте вместе разгадаем эту головоломку.

Представьте, что вы находитесь в поезде, и другой пассажир проходит мимо вашего кресла в направлении движения поезда. Поскольку вы оба движетесь вместе с поездом, то он проходит мимо вас в том же темпе, в каком шел бы, если бы поезд стоял на месте. Однако в этот самый момент поезд проходит мимо станции без остановки, и кто-то на платформе также видит пассажира, идущего через вагон. Для него пассажир движется мимо со скоростью, представляющей собой сочетание скорости его ходьбы и гораздо более высокой скорости самого поезда. Итак, вопрос заключается в следующем: насколько быстро на самом деле движется пассажир – в темпе ходьбы, который вы могли бы измерить, сидя в поезде, или с этой скоростью плюс скорость поезда, измеренная внешним наблюдателем? Если вы думаете, что скорость ходьбы пассажира, измеренная человеком на платформе, является его истинной скоростью, то подумайте о том факте, что поезд мчится по рельсам на Земле, которая вращается вокруг своей оси, а также движется по своей орбите вокруг Солнца. Может быть, для кого-то, парящего в космосе, поезд выглядит неподвижным, в то время как Земля движется под ним. Ответ на вопрос о том, с какой скоростью на самом деле движется пассажир, заключается в том, что вы в поезде и наблюдатель на платформе оба правы в своих собственных системах отсчета, поскольку не существует единого истинного значения скорости идущего пассажира. Всякое движение относительно. Эта идея лежит в основе метко названной теории относительности.

Теперь давайте обратимся к природе скорости света. В школе нас учат, что свет – это разновидность волны, а волнам нужно что-то, через что они проходят, некий «материал», который «колышется» или вибрирует. Например, звуковым волнам для распространения по воздуху необходим воздух, потому что звук есть не что иное, как колебания самих молекул воздуха. Вот почему в космическом вакууме нет звука. Тогда можно предположить, что и световым волнам необходимо что-то для распространения, и ученые девятнадцатого века задались целью выяснить, что же это может быть. Ведь в отличие от звуковых волн свет достигает нас от далеких звезд, путешествуя через космический вакуум. Поэтому предполагалось, что должна существовать невидимая среда, которую называли эфиром, заполняющая все пространство и несущая через себя световые волны. Ученые разработали знаменитый эксперимент, чтобы проверить ее существование, но не обнаружили никаких подтверждений. Эйнштейн показал, что свет всегда движется в пространстве с одинаковой скоростью, независимо от того, насколько быстро мы сами движемся, когда измеряем его. Возвращаясь к нашему примеру с поездом, это похоже на то, как если бы вы (в поезде) и наблюдатель на платформе оба измеряли скорость человека, идущего по поезду, и она оказалась бы одинаковой. Как такое возможно? Это звучит безумно, но именно так ведет себя свет.

Перейдем к следующему этапу. Представьте себе двух астронавтов на борту космических кораблей, приближающихся друг к другу на высокой скорости в пустом пространстве. Поскольку всякое движение относительно, астронавты не могут определить, движется ли каждый из них по отдельности и с какой именно скоростью, а лишь видят, что их корабли сближаются. Один из астронавтов направляет луч света в сторону другого и измеряет скорость света, когда он покидает его. (Если мы сравним это с нашим примером с поездом, то скорость светового луча подобна скорости человека, идущего по движущемуся поезду.) Поскольку этот астронавт может вполне обоснованно утверждать, что он неподвижен, тогда как другой корабль совершает все движения, он должен видеть, как свет удаляется от него со скоростью миллиард километров в час (такова измеренная скорость света, которую мы теперь очень хорошо знаем). В то же время другой астронавт также может обоснованно утверждать, что он неподвижен (с его точки зрения движется именно другой корабль), и он тоже измеряет скорость достигающего его света как один миллиард километров в час – не больше и не меньше. Таким образом, оба получают одинаковую измеренную скорость света, даже хотя они явно движутся относительно друг друга!

Как бы невероятно это ни звучало, у нас, по крайней мере, есть ответ на загадку, которую я задал ранее. Пролетая сквозь пространство со скоростью света с зеркалом перед лицом, вы действительно увидите свое отражение, потому что, независимо от вашей скорости, свет все равно покинет ваше лицо со скоростью миллиард километров в час, ударится о зеркало и отразится обратно в ваши глаза, точно так же, как если бы вы вообще не двигались. Скорость света в вакууме является фундаментальной константой природы; она имеет одно и то же значение независимо от того, с какой скоростью движется наблюдатель. Это одна из глубочайших идей в науке, и потребовался гений Альберта Эйнштейна, чтобы понять это.

Детальное следование аргументам Эйнштейна потребовало бы более подробных объяснений, чем нам нужно здесь и сейчас, но их сможет понять любой, кто готов потратить время и силы[16]. Все мы способны воспринимать более сложные идеи, чем можем себе представить поначалу. Некоторые идеи и концепции требуют времени и усилий, чтобы их усвоить, и это нормально. Даже если мы не все такие умные, как Эйнштейн, даже если у нас не так много знаний по физике и математике, при непредвзятом подходе и некоторых усилиях мы все равно можем получить представление о некоторых концепциях, лежащих в основе его идей и уравнений.

Нам всем не обязательно быть Эйнштейнами или даже физиками, чтобы оценить поведение света или понять некую глубокую мысль о природе пространства и времени, как нам не нужно изучать вакцинологию, чтобы понять, что от гриппа нас защитит прививка. Мы можем встать на плечи гигантов, опереться на таланты и знания других людей, потративших годы, чтобы приобрести опыт и затем поделиться им с остальными. Таким образом, даже если мы сталкиваемся с чем-то изначально непонятным, мы все равно можем приложить усилия и потратить некоторое время на то, чтобы попытаться. Иногда это делается только для того, чтобы расширить кругозор; иногда это поможет принять решение, способное принести пользу в повседневной жизни. В любом случае это нас обогащает.

Конечно, одна из особенностей современной жизни, в основном благодаря интернету, заключается в том, что всем нам приходится постоянно выбирать, на что обратить внимание – на что потратить время, даже если это всего лишь несколько минут. Многие из нас сегодня имеют мгновенный доступ к гораздо большему количеству информации, чем можно обработать, а значит, наш средний период концентрации внимания сокращается. Чем больше «всякой всячины» нам нужно обдумывать, тем меньше времени мы можем посвятить каждой конкретной вещи. Люди охотно обвиняют интернет в снижении концентрации внимания, но, хотя социальные сети безусловно играют в этом свою роль, виноват не только интернет. Эту тенденцию можно проследить с тех пор, как в начале прошлого века мир впервые начал строить коммуникационные системы и технологии дали нам доступ к постоянно растущему объему информации.

Сегодня мы имеем дело с круглосуточными экстренными новостями и экспоненциальным ростом объема производимой и потребляемой информации. Поскольку количество различных вопросов, формирующих наш коллективный публичный дискурс, продолжает увеличиваться, количество времени и внимания, которые мы можем уделить каждому из них, неизбежно сокращается. Дело не в том, что наша общая вовлеченность во всю эту информацию становится меньше, а, скорее, в том, что по мере того, как информация, конкурирующая за наше внимание, уплотняется, наше внимание распределяется более тонко, в результате чего общественные дебаты становятся все более фрагментированными и поверхностными. Чем быстрее мы переключаемся с одной темы на другую, тем быстрее теряем интерес к предыдущей. Затем мы обнаруживаем, что все чаще занимаемся только теми предметами, которые нас интересуют, и поэтому становимся менее широко информированными – и потенциально менее уверенными в оценке информации за пределами наиболее хорошо знакомых нам сфер.

Я не призываю всех уделять больше времени и внимания каждой теме, с которой мы сталкиваемся, независимо от того, получаем ли мы информацию от членов семьи, друзей или коллег по работе или из книг и журналов, традиционных СМИ, интернет-сайтов или социальных сетей, поскольку это было бы невозможно. Но мы должны научиться различать, что важно, полезно и интересно, что заслуживает нашего внимания и времени, а что нет. Как отметил Фейнман, отвечая на просьбу журналиста кратко изложить суть его работы, отмеченной Нобелевской премией, темы, на обдумывание которых мы тратим больше времени, неизбежно потребуют определенного уровня вовлеченности. В науке мы знаем, что для истинного понимания предмета требуются время и силы. Награда заключается в том, что концепции, которые поначалу могут казаться непостигаемыми, становятся понятными, однозначными, иногда даже простыми. В худшем случае мы признаём, что они действительно сложны – не потому, что мы не в состоянии тщательно их обдумать и разобраться в них, а потому, что они в самом деле являются сложными.

Итак, каков «сухой остато́к», актуальный для нас в повседневной жизни? Нужна ли вам докторская степень в области климатологии, чтобы знать, что переработка мусора лучше для планеты, чем его выбрасывание в океан? Конечно же нет. Но если вы потратите некоторое время на то, чтобы немного углубиться в тему и взвесить доказательства, плюсы и минусы проблемы, прежде чем принять решение, это может помочь вам принимать лучшие решения в долгосрочной перспективе.

Большинство вещей в жизни трудно начинать. Но если вы готовы попробовать, то сможете справиться с гораздо бо́льшим, чем вы себе представляете.

Несколько недель назад я вызвал сантехника, чтобы починить котел, который периодически отключался. Я сообщил ему, что видел сообщение об ошибке на дисплее котла – F61. Он ответил, что такое сообщение ему знакомо и что печатная плата, вероятно, нуждается в замене. Он заверил меня, что это решит проблему, поскольку он имел дело с сотнями котлов с одной и той же проблемой, и его решение всегда устраняло ее. Я положился на его мнение и не напрасно: котел теперь работает исправно. Я бы ни за что не догадался, как починить котел самостоятельно, но доверяю сантехнику, потому что он эксперт. Я также доверяю дантисту, врачу и пилоту самолета, на борту которого нахожусь.

Но как мы определяем, кому или чему можно доверять? Я считаю, что нам следует разобраться в этом, потому что, когда мы ежедневно сталкиваемся с информацией, нам нужно решать, что является обоснованным и оправданным (например, подкрепленным фактами и надежными доказательствами), а что – простым мнением. Это становится все более важным, когда множество решений, принимаемых каждый день, как индивидуально, так и коллективно глобальным сообществом, должны основываться на критическом анализе и заслуживающих доверия доказательствах.

В наше время очень многие люди считают себя экспертами, имеющими право якобы авторитетно высказываться на самые разные темы, часто основываясь не более чем на преувеличенном чувстве собственной мудрости. Причина этого кажется мне очевидной: легкий доступ к интернету демократизировал информацию до такой степени, что некоторые считают себя вправе не только придерживаться невежественных или сомнительных взглядов, но и навязывать их другим с уверенностью, которая когда-то была прерогативой проповедников и политиков. Конечно, это не обязательно означает, что они ошибаются. Итак, как мы можем быть уверены, что словам, которые мы слышим или читаем, можно верить? Как нам отделить факты, опирающиеся на фактические данные, от невежественного мнения?

При всей своей трагичности для многих миллионов людей по всему миру пандемия коронавируса лучше любого другого события в новейшей истории показала, как важно прислушиваться к научным советам, основанным на надежных фактических данных. Однако нам нужно знать, что представляют собой заслуживающие доверия доказательства, а это не так просто, как можно подумать.

Некоторые сказали бы, что они умеют отличить надежные доказательства от сомнительных. Однако этого недостаточно. Будучи людьми, мы иногда видим только то, что хотим видеть, или то, что ожидаем увидеть. В таком случае возникает предвзятость подтверждения (см. следующую главу), и в итоге мы доверяем даже самым ненадежным доказательствам, пока они подтверждают наше ранее сложившееся мнение. Нет, убедительные доказательства должны быть объективными, непредвзятыми и основываться на прочном и надежном фундаменте. Они должны исходить из надежного источника или источников и не содержать несоответствий и альтернативных интерпретаций. Если вы когда-либо были присяжным и вас просили принять решение по судебному делу, то вам приходилось мыслить критически, объективно и, насколько это возможно, непредвзято. Короче говоря, научно.

Одно из многих определений понятия «наука» состоит в том, что это процесс формулирования значимых утверждений, истинность которых проверяется только с помощью данных наблюдений. И как способ провести различие между научными знаниями и другими системами убеждений, например религией, политическими идеологиями, суевериями или даже субъективными моральными кодексами, которые не требуют подтверждающих доказательств или проверки наблюдениями, это определение можно считать хорошим началом. Однако его слабость заключается в том, что оно не говорит нам, сколько доказательств необходимо и какого качества они должны быть. Это называется проблемой индукции.

Конечно, чем больше доказательств мы можем собрать, тем более надежными становятся наши знания, так кто же вправе решать, какие доказательства надежны, а какие нет? И как нам определить, достаточно ли у нас доказательств, чтобы с уверенностью считать что-то истиной? Что ж, это зависит от того, для чего мы хотим использовать эти доказательства, и от потенциальных последствий неправильного решения, основанного на их использовании. Даже небольшого количества доказательств, свидетельствующих о вредном побочном эффекте нового лекарства, должно быть достаточно, чтобы немедленно прекратить его применение до тех пор, пока вопрос не будет лучше понят, а вот чтобы убедиться в существовании новой субатомной частицы, нужно требовать большого количества доказательств[17].

С проблемой индукции связан так называемый принцип предосторожности. В сущности, он дает ответ на вопрос, что делать, если доказательства скудны или неполны? В таком случае мы должны соотнести последствия доверия к доказательствам и возможных решений на их основе с последствиями бездействия. Как утверждают многие «климатические скептики», ученые не могут быть уверены в том, что антропогенное изменение климата («антропогенное» означает «результат человеческой деятельности») имеет место. Это правда: они не могут быть уверены, потому что в науке нет ничего определенного на 100 % (хотя, как я уже говорил, это не означает, что не существует установленных фактов о мире). Однако есть неопровержимые доказательства, указывающие на то, что человечество несет ответственность за то, что климат Земли столь быстро меняется в последние несколько десятилетий; а ошибка, ведущая к перестраховке, в любом случае предпочтительнее, чем игнорирование доказательств и пассивность. Представьте, что врач говорит вам, что вам осталось жить всего несколько лет, если вы не измените свой образ жизни – например, не откажетесь от алкоголя и курения. Он говорит вам, что, хотя нет гарантии, что изменение образа жизни приведет к желаемому результату, он тем не менее на 97 % уверен в своей правоте[18]. Ответили бы вы так: «Ну, док, если вы не вполне уверены, тогда есть шанс, что вы ошибаетесь, поэтому я буду и дальше делать то, что делаю, поскольку мне это нравится»? Скорее всего, даже если бы врач заявил, что он уверен лишь на 50 %, вы, вероятно, все равно попытались бы прислушаться к его совету, не так ли? Может, и нет. Возможно, вам было бы слишком трудно изменить свой образ жизни, или, может быть, вы бы решили рискнуть.

Однако, говоря о принципе предосторожности, следует сделать ряд оговорок. Когда политикам приходится принимать важные решения, влияющие на все общество, научные данные, какими бы убедительными они ни были, могут оказаться не единственным соображением. Мы видели это во время пандемии, когда ужесточение ограничений для замедления распространения вируса происходило ценой ущерба экономике, потери средств к существованию и воздействия на психическое здоровье и благополучие многих уязвимых людей. Иногда, несмотря на убедительные научные доказательства в поддержку того или иного курса действий, их следует рассматривать как часть более широкой и сложной проблемы – и, конечно, у всех нас как отдельных граждан бывают разные обстоятельства, которые также необходимо учитывать.

Другая проблема заключается в том, что это требование к подтверждающим доказательствам может внести путаницу, когда мы слышим, как ученый говорит, что он «верит» в истинность чего-то. Научная «вера» не имеет того значения, в котором это слово более неформально используется в повседневном языке; оно не основывается или, по крайней мере, не должно основываться на идеологии, принятии желаемого за действительное или слепой вере, а, скорее, на проверенных научных идеях, наблюдениях и прошлом опыте, накопленном за прошедшее время. Когда я говорю, что «верю» в истинность дарвиновской теории эволюции, я исхожу из множества доступных доказательств, подтверждающих эволюцию (и отсутствия достоверных научных доказательств, которые могли бы ее опровергнуть). Хотя я сам не учился на биолога-эволюциониста, я доверяю опыту и знаниям тех, кто имеет такую квалификацию, и считаю, что способен отличить убедительные доказательства, основанные на большом количестве добросовестных научных исследований, от простого мнения, основанного на слепой вере, предрассудках или слухах.

Конечно, ученые, как и любые эксперты в своей области, могут ошибаться, и никто не должен доверять им слепо или безоговорочно; напротив, следует проверить, принимается ли то, что они говорят, другими. Однако это не означает, что вам следует продолжать искать повсюду, пока вы не найдете мнение, которое вам нравится, или то, которое подтверждает ваши предвзятые взгляды. Если у меня есть проблемы со здоровьем, я могу узнать об этом больше, потратив вечер на чтение информации в интернете, чтобы во время следующего визита к врачу задать уточняющие вопросы о вариантах лечения; но я бы не стал спорить с кем-то, у кого гораздо больше знаний и опыта, чем у меня, по какому-то вопросу лишь потому, что их мнение мне не нравится.

Как и любые эксперты, ученые знают, о чем говорят, не потому, что они особенные, а потому, что они посвятили годы изучению своей области и накоплению опыта. Я эксперт в квантовой физике, но это не дает мне никаких особых знаний о сантехнике, игре на скрипке или управлении самолетом, хотя я вполне мог бы стать компетентен в чем угодно из этого, если бы потратил годы на необходимое обучение. Я не буду спорить со своим сантехником о том, как починить котел, а он не станет рассказывать мне о том, как проводить диагонализацию гамильтониана[19]. Тем не менее вопросы всегда приветствуются. И, в свою очередь, вы должны ожидать и требовать опыта и доказательств, а не голословного мнения.

Конечно, недостаточно просто заявить о своей компетентности в какой-либо сфере. Уфолог, потративший годы на изучение доказательств существования инопланетян, тоже может считаться экспертом. Точно так же и сторонники теории заговора, считающие, что Земля плоская, будут страстно убеждать вас, что существует достаточно доказательств в пользу их утверждения и что оно, следовательно, удовлетворяет критерию проверки, а значит, должно считаться истинным. Должны ли мы отвергать их взгляды, потому что у них нет докторской степени или потому что они не принадлежат к эксклюзивному научному «клубу»? Конечно нет. Однако, хотя важно оставаться открытыми для новых идей и иных точек зрения, нам не следует терять голову. Здоровый уровень непредвзятости должен сочетаться с тщательным изучением и критическим исследованием.

Мы все знаем кого-нибудь, кто придерживается той или иной теории заговора, будь то из-за политической идеологии или просто потому, что они наивно смотрели видео на YouTube и втянулись. Но теории заговора стары, как сама человеческая цивилизация; все то время, пока безвластные и разочарованные возмущались тем, что их держат в неведении, они размышляли о вещах, которых не понимали. Хотя их, возможно, действительно обманывали и вводили в заблуждение, столь же вероятно и то, что их теории совершенно необоснованны. И это не значит, что любой, кто верит в теорию заговора, просто недостаточно умен, чтобы видеть ее насквозь. У многих умных и в остальном хорошо информированных людей могут быть веские причины верить в нечто, не соответствующее действительности, возможно из-за обоснованного недоверия к авторитетам, вытекающего из прошлого опыта, или просто из-за отсутствия доступа ко всем фактам. В этом случае бесполезно говорить им, что они не правы, так как не видят правды из-за недостатка ума. Они будут думать о вас совершенно то же самое.

Однако спросите себя вот о чем: когда в последний раз сторонники теории заговора действительно раскрывали настоящий заговор? Когда они доказывали, вне всяких сомнений, что были правы? Если вдуматься, это последнее, чего на самом деле хотят сторонники теории заговора, ведь сам заговор – это смысл их существования. Их миссия – раскрыть «правду» – движет ими и утешает их. Она определяет то, кем они являются. Сторонники теории заговора опираются не только на рациональность аргументов, которыми они пытаются доказывать свои утверждения, но и на ту страсть, которую эти аргументы в них вызывают. И хотя им никогда не удается раскрыть заговор, они в то же время совершенно непоколебимо верят в свою правоту. Идея о том, что основополагающая предпосылка их теории необоснованна, никогда не принимается во внимание. Спросите сторонников теории заговора, какие доказательства потребовались бы, чтобы изменить их мнение, – и им придется признать, что их мнение изменить невозможно. Более того, когда им предъявляют доказательства ошибочности их теории, они относятся к ним просто как к подтверждению того, что силы, якобы устроившие заговор, пойдут на всё, лишь бы не допустить раскрытия правды. Теория заговора по своей природе неопровержима.

Обратите внимание, как сильно это отличается от природы наших занятий наукой, когда мы делаем все возможное, чтобы опровергнуть теорию, поскольку лишь так мы укрепим свою уверенность в том, что наше понимание истинной природы реальности является надежным – и потенциально откроем что-то новое о мире.

Я сосредоточился на различии между научными теориями и теориями заговора по той причине, что это может помочь нам оценить разные типы доказательств, часто выдвигаемых в поддержку того или иного утверждения. Сегодня это особенно важно из-за скорости, с которой определенные идеи распространяются в социальных сетях. Когда кто-то верит, что Земля плоская, высадка на Луну – постановка или что инопланетяне посещают Землю (например, они могут говорить, что правительство США скрывает доказательства крушения инопланетного космического корабля в Розуэлле или что инопланетяне стоят за строительством пирамид в Гизе), это можно считать нестрашным и безобидным, даже забавным. Но когда мы слышим о теориях заговора, согласно которым Covid-19 – это мистификация и часть правительственной стратегии по контролю над нами, что все вакцины вредны или (опять же) являются частью стратегии по контролю над нами, тогда это уже нельзя игнорировать как безобидную забаву. Мы должны уметь оценивать такие заявления объективно и научно.

К борьбе с теориями заговора сейчас относятся более серьезно, чем когда-либо прежде, поскольку платформы социальных медиа изо всех сил стараются отсеивать дезинформацию и фейковые новости. Но и мы сами как индивидуумы можем многое сделать, чтобы расширить свои возможности. Во-первых, мы все можем быть внимательнее к проблеме и принимать меры по борьбе с ней. Стоит помнить, что большинство людей, придерживающихся теорий заговора, являются вполне уравновешенными и здравомыслящими людьми, которых обманули те, кто питаются страхом, неуверенностью и чувством бесправия, особенно во время кризисов, часто оказывающихся очень удобным временем для посева зерен сомнения и раздувания пламени разного рода ложных идей.

Применение научного подхода при оценке конкретной идеи, утверждения или мнения – независимо от того, опубликовано ли оно другом на Facebook[20] или возникло в разговоре, – часто помогает отделить правду от неправды или выявить противоречия внутри идеи. Поэтому старайтесь выйти за рамки поверхностного утверждения, задавайте вопросы и изучайте качество подтверждающих его доказательств. Спросите себя, насколько вероятно, что это утверждение соответствует действительности и есть ли у тех, кто его отстаивает, мотивы: они полностью объективны или у них есть идеологически обусловленные причины придерживаться этих взглядов? Ставьте под сомнение доказательства: откуда они взялись и заслуживает ли доверия источник? И помните, что даже самая нелепая теория заговора может строиться на крупице правды. Проблема в том, что такая правда может использоваться для усиления и поддержания постоянно растущей и нелепой конструкции вокруг нее, состоящей из полуправды, необоснованных заявлений и откровенной лжи.

Часто кажется неприятным и бессмысленным спорить с конспирологом. Подчеркивать логические противоречия или отсутствие надежных доказательств, даже предъявлять им доказательства, опровергающие их утверждения, не добиваясь прогресса в изменении мнения человека – все это может выглядеть как пустая трата времени. Но это не значит, что вы не должны пытаться. Чего вам не следует делать, так это обвинять другого человека в невежестве или глупости, каким бы заманчивым это ни казалось в пылу спора. Лучше выясните, где они получили свои доказательства; спросите их, каковы шансы на то, что заговор мог храниться в секрете таким количеством людей. Мистификация с высадкой на Луну – хороший пример теории заговора, которую трудно оправдать на этих основаниях, ведь тогда требуется, чтобы десятки тысяч людей, работающих в НАСА и многих других отраслях промышленности, которые обслуживали миссии «Аполлон», были «замешаны в этом» и хранили молчание на протяжении полувека. Не менее важно попытаться понять их глубинные проблемы и почему они верят или хотят верить в теорию заговора.

Нельзя ожидать, что все мы будем биться против всякого мнения или убеждения, с которым не согласны, однако мы можем использовать возможность дать оценку собственным убеждениям. Помните, что научный метод – это процесс критического мышления, когда в свете эмпирических данных подвергаются сомнению и подтверждаются теории – как наши собственные, так и чужие. Именно так мы проверяем и подтверждаем представления о мире. Такой подход мы все должны стараться применять в повседневной жизни. Хотя нам всегда следует подвергать сомнению утверждения и убеждения других и тщательно обдумывать, основаны ли они на надежных доказательствах, в конечном счете важно то, во что мы сами верим и почему.

Итак, спросите себя, почему вы придерживаетесь тех взглядов, которые у вас есть, и, соответственно, чьему мнению вы доверяете и почему. Спросите себя, предпочли бы вы доверять кому-то, кто ожидает, что вы слепо примете их слова без вопросов, кто злится или пытается закрыться от вас, если вы этого не делаете, или кому-то, чья жизненная философия основана на формулировании вопросов и поиске ответов, даже если эти ответы приводят к глубоким изменениям в их мнении. Спросите себя, считаете ли вы, что другие должны доверять вашим словам, и почему. И помните, доказательства вызывают вопросы. Поэтому цените вопросы: задавайте их и поощряйте к этому других – и всегда требуйте, чтобы ответы (те, которые вы получаете, и те, которые вы даете), как и сами вопросы, основывались на убедительных доказательствах.

Мы все чувствуем себя уютнее под защитой «социальных пузырей», окруженные единомышленниками. Такова человеческая природа. Но эти пузыри также являются эхо-камерами, где на нас воздействуют лишь те мнения и убеждения, с которыми мы уже согласны. В этих эхо-камерах наши взгляды усиливаются и закрепляются повторением и подтверждением, и таким образом мы накапливаем предубеждения, которые потом очень трудно поколебать. Сознательно или бессознательно мы поддаемся так называемой предвзятости подтверждения. Суровая правда жизни заключается в том, что мы часто способны распознать необъективность во взглядах других людей, но почти никогда не подвергаем сомнению собственные убеждения. Ученые тоже не застрахованы от предвзятости подтверждения. Однако научное мышление способно помочь нам избежать его, а также других слепых зон, и именно этой идеей я хочу поделиться в данной главе. Позвольте привести пример.

Я практически не сомневаюсь, что климат быстро меняется и что это связано с действиями человечества; и я уверен, что если мы все не будем сообща стремиться изменить наш образ жизни, то будущее человечества окажется под угрозой. Моя точка зрения основывается на подавляющих и неопровержимых научных доказательствах, полученных из самых разных областей науки: климатических данных, океанографии, атмосферных исследований, биоразнообразия, компьютерного моделирования и так далее. Представьте, что вы недовольны прогнозом своего врача и не просто обращаетесь за альтернативным мнением к другому квалифицированному врачу, но также получаете третье, четвертое и пятое мнение, и все они говорят одно и то же на основе неопровержимых подтверждающих доказательств, таких как анализы крови, сканирование и рентген. Вот почему я придерживаюсь своего мнения об изменении климата.

Но, возможно, мне следует задуматься о том, почему я с такой готовностью принял «истину» об антропогенном изменении климата много лет назад, еще до того, как накопились горы подтверждающих доказательств. Было ли дело в том, что я лично знал нескольких климатологов и доверял их опыту – возможно, я считал их честными и компетентными учеными? Или это также как-то связано с моими либеральными взглядами насчет более этичного образа жизни и защиты мировых природных ресурсов, а также моей оппозицией либертарианским взглядам, которые, как я вижу, ценят личные свободы выше устойчивого образа жизни? Как вы видите, даже сейчас, когда я пишу это, мои личные предубеждения вполне очевидны, и оставаться полностью объективным в этом вопросе очень трудно. Как выясняется, в случае антропогенного изменения климата научные данные теперь столь убедительны, что мне не нужно подвергать сомнению свои мотивы, по которым я «верил» в него с самого начала. И все же, не сомневаюсь, что, каким бы объективным я ни старался быть, я, вероятно, был более готов принять доказательства в пользу антропогенного изменения климата и более циничен и недоверчив к любым доказательствам, которые якобы подтверждали, что его не происходит. Так работает предвзятость подтверждения.

Предвзятость подтверждения существует во многих формах, и психологи выделяют несколько вариантов ее проявления. Одним из них является феномен иллюзорного превосходства, при котором человек имеет чрезмерно завышенное чувство собственной компетентности, не признавая при этом своих слабостей. За последние несколько десятилетий был проведен ряд исследований на тему того, почему люди бывают настолько неосведомлены о своей некомпетентности или своих недостатках в понимании концепций и ситуаций. Иногда это бывает забавно, как, например, в случае с грабителем банка Макартуром Уилером, считавшим, что он сможет скрыть свое лицо от камер слежения, если смажет его лимонным соком; он неправильно истолковал информацию насчет действия невидимых чернил. Но когда люди, страдающие от иллюзорного превосходства, занимают позиции во власти или получают большое влияние, это может иметь опасные последствия, если они обретают массу последователей, слепо верящих им. Например, мы знаем, что те, кто громче всех кричит в социальных сетях, часто имеют наибольшее количество подписчиков, но при этом чаще всего страдают от иллюзорного превосходства.

Значительную часть исследований проблемы иллюзорного превосходства провели два американских социальных психолога – Дэвид Даннинг и Джастин Крюгер, – в честь которых назван тесно связанный с этим явлением эффект Даннинга – Крюгера. Это еще одна форма когнитивной предвзятости, при которой люди с низкими способностями к выполнению конкретной задачи переоценивают свои способности, в то время как люди с высокими способностями переоценивают способности других. Дэвид Даннинг объясняет это так: «Если вы некомпетентны, вы не можете знать, что вы некомпетентны… Навыки, необходимые вам для получения правильного ответа, – это именно те навыки, которые вам нужны, чтобы распознать правильный ответ»[21].

Мы видим, как эффект Даннинга – Крюгера проявляется каждый день в социальных сетях, особенно когда дело касается теорий заговора и иррациональных идеологий. Авторитетные эксперты – будь то ученые, экономисты, историки, юристы или серьезные журналисты, – как правило, гораздо охотнее признают ограниченность своей компетенции, чем те, у кого нет специальной подготовки или глубоких знаний по предмету. Отчасти именно поэтому дебаты в соцсетях стали такими поляризованными и непродуктивными. Люди, наиболее квалифицированные, для того чтобы прокомментировать какой-либо вопрос, обычно также весьма осторожны и взвешенны в изложении своих аргументов, ведь им известно о ненадежности некоторых доказательств, которые можно привести по обсуждаемому вопросу, а также о слабых местах в собственных знаниях. (Порой они могут просто не вступать в дебаты с людьми, которые явно ценят мнение выше доказательств.) И поэтому они более склонны хранить молчание, оставляя бесплодную ничейную территорию между ожесточенными, бескомпромиссными и, к сожалению, не слишком сведущими враждующими группировками с обеих сторон. Многие исследования также показывают, что, в отличие от людей, хорошо разбирающихся в предмете, те, кто не так хорошо осведомлен, менее склонны и менее способны признавать свои слабости, а следовательно, и необходимость стать более информированными.

Здесь я должен сделать оговорку: не все согласны с тем, что эффект Даннинга – Крюгера вообще реален[22]; он может представлять собой просто артефакт данных. Однако урок, который нам следует запомнить, заключается в том, что мы не должны поспешно отвергать взгляды и вопросы тех, кто с нами не согласен лишь потому, что считаем их «глупыми»; нам всем следует внимательно изучать собственные компетенции и предубеждения, прежде чем критиковать мнения других.

Конечно, дефицит взвешенных и спокойных дебатов в соцсетях объясняется не только тем, что лучше информированные люди с меньшей вероятностью вступают в них, ведь есть множество вопросов, по которым сведущие и несведущие явно ведут борьбу. Но, поскольку такова человеческая природа, предвзятость подтверждения с одинаковой вероятностью отражается на обеих сторонах – даже если одна сторона объективно более «права». Вероятно, мы все подвержены этому, сколь хорошо осведомленными мы бы себя ни считали.

Существует также культурный элемент, способствующий предвзятости подтверждения и иллюзорному превосходству. Так, исследования[23] показали, что американцы, потерпевшие неудачу при выполнении определенного задания, были менее склонны упорствовать при выполнении следующего задания, чем те, кто преуспели в первый раз, а среди японских испытуемых наблюдалось обратное: те, кто в первый раз потерпели неудачу, старались усерднее выполнять следующее задание, чем те, кто в первый раз преуспели.

Прежде чем обратиться к способам борьбы с предвзятостью подтверждения, давайте посмотрим, существует ли данная проблема в науке. Почему ученые не должны с такой же вероятностью, как и все остальные, поддаваться предвзятости подтверждения? Конечно, этому явлению подвержены все. Однако эта проблема не характерна в равной мере для всех областей науки, и некоторые дисциплины страдают от нее больше, чем другие. Я надеюсь, что сам не покажусь предвзятым, когда скажу, что в естественных науках, например физике, химии и в меньшей степени биологии, эта проблема не столь распространена, как в социальных науках, которые из-за сложности изучения человеческого поведения более открыты для интерпретации и субъективности, чем более точные естественные науки. Между тем, конечно, с моей стороны ученого-физика было бы отличным примером предвзятости подтверждения заявить, что естествоиспытатели ему не подвержены и поэтому могут не беспокоиться по этому поводу. На самом деле социологи лучше знакомы с этим явлением из-за характера своих исследований и в результате полнее осознают и в большей степени готовы противостоять его коварному влиянию.

В предыдущей главе я обсуждал так называемую проблему индуктивного мышления, при которой трудно сказать, сколько доказательств в пользу научной теории необходимо для того, чтобы ей можно было доверять. Порой делается открытие или становятся доступными доказательства, идущие вразрез с общепризнанным мнением. Если доказательства не являются убедительными, ученые могут проигнорировать их или выбрать фрагменты, соответствующие их позиции. Они могут неверно истолковать, неправильно понять или даже намеренно сфабриковать результаты, чтобы поддержать устоявшуюся теорию, которую они разделяют, либо чтобы продвинуть свою – новую – теорию. Ученые тоже всего лишь люди и страдают от тех же слабостей, что и все остальные, поэтому всегда будет существовать вероятность предвзятости на индивидуальном уровне из-за гордости, зависти, амбиций или даже просто бесчестности.

К счастью, в науке это встречается гораздо реже, чем вы могли подумать. Большинство таких препятствий на пути научного прогресса являются временными благодаря встроенным корректирующим механизмам научного метода, выявляющим и уменьшающим эту предвзятость, таким как требование воспроизводимости результатов и медленный прогресс на основе консенсуса, а не диктата. Ученые также используют ряд других методов исключения предвзятости, таких как рандомизированные двойные слепые контрольные испытания (при которых даже сами исследователи не знают наверняка, например, какие испытуемые получили лекарство, а какие плацебо) и процесс рецензирования публикаций. Плохие идеи в науке никогда не задерживаются – рано или поздно научный метод побеждает и достигается прогресс.

В повседневной жизни, к сожалению, не все так просто. Как-то раз один мой знакомый с убеждением рассказывал мне о том, что инопланетяне посетили Землю тысячи лет назад и построили пирамиды в Гизе, используя свои передовые технологии. В качестве доказательства он приводил не связанную с пирамидами нумерологию (практику поиска закономерностей и глубокого смысла в геометрических пропорциях размеров пирамид), а абсолютную точность, с которой каменные блоки пирамид подходят друг к другу. Его тезис состоял в том, что блоки наверняка вырезали лазером, а этой технологией люди еще не обладали четыре с половиной тысячелетия назад. Никакие доводы и сведения с моей стороны не смогли бы поколебать его веру, которой он проникся, посмотрев несколько фильмов на YouTube. Не имело значения, какие доказательства я предлагал, объясняя ему, что археологи хорошо понимают, как камни были огранены, транспортированы и установлены на место и почему были построены пирамиды; или насколько маловероятно, что инопланетяне посетили нас тогда, не оставив никаких надежных свидетельств или поддающихся научному анализу следов, – он продолжал все так же твердо придерживаться своей точки зрения. Эта настойчивость в убеждениях может быть очень сильной, особенно если человек находит способ считать доказательства поддерживающими его мнение, а не противоречащими ему.

Как еще может проявляться предвзятость подтверждения? Возможно, вы слышали фразу «корреляция не подразумевает причинно-следственной связи», то есть если между двумя вещами наблюдается зависимость или связь, это еще не значит, что одно обязательно вызывает другое. Например, известным фактом является то, что, как правило, в городах с большим количеством церквей в среднем выше уровень преступности. То есть существует явная положительная корреляция между количеством церквей и количеством совершенных преступлений. Означает ли это, что церкви особенно эффективно склоняют людей к преступлениям или, возможно, городу, в котором царит беззаконие, больше нужны церкви, где преступники могут исповедаться в своих грехах? Конечно нет. Однако оба упомянутых свойства также коррелируют с третьим параметром: численностью населения города. При прочих равных в городе с населением в пять миллионов человек (в преимущественно христианской стране) будет больше церквей, чем в городе с населением в сто тысяч человек. Кроме того, в нем почти наверняка будет регистрироваться больше преступлений. Количество церквей и количество преступлений взаимосвязаны, но ни первое, ни второе не является причиной другого. И все же многие люди принимают такие корреляции за чистую монету и ошибочно предполагают причинно-следственную связь, не сомневаясь в логике своего умозаключения. Даже когда им указывают на истинную причину, например на численность населения города в приведенном выше примере, им все равно трудно изменить свою первоначальную версию (из-за стойкости убеждения). Такую веру в прежнюю точку зрения даже после того, как доказана ее ошибочность, иногда называют «эффектом продолжающегося влияния». Чаще всего это проявляется в различных формах ложной информации, распространяемой политическими агитаторами, таблоидами или ботами в социальных сетях – как только идея внедрена, особенно если она соответствует ранее возникшим убеждениям, ее очень трудно стереть.

Поскольку предвзятость подтверждения в различных формах свойственна человеческой природе, вы можете возразить, что бесполезно пытаться бороться с ней, убеждая других думать иначе. Вместо этого вы можете признать, что она, скорее всего, также присуща и вашим собственным взглядам. Как гласит древнегреческий афоризм: «познай самого себя». Зная этот аспект человеческой натуры, вы сможете сделать попытку отстраниться и проанализировать, почему вы придерживаетесь этих взглядов и не придаете ли вы больший вес информации, подтверждающей ваше мнение, отвергая при этом все, что ей противоречит.

Спросите себя, почему вы считаете что-то правдой. Не в том ли дело, что вы хотите, чтобы это было правдой? Ученые уверены, что антропогенное изменение климата происходит, но вопреки мнению некоторых людей, подавляющее большинство ученых не заинтересованы в том, чтобы верить в то, что мы опасно меняем климат нашей планеты. На самом деле, несмотря на все доказательства, и в отличие от тех, кто отрицает антропогенное изменение климата, мы действительно надеемся, что ошибаемся. В конце концов, у ученых тоже есть дети и внуки, которые унаследуют планету после их смерти.

Итак, когда речь заходит о сотнях различных тем, по которым у вас может быть твердое мнение, не бросайтесь очертя голову в спор с оппонентом, а сперва найдите время и проанализируйте собственные мотивы, из-за которых вы придерживаетесь своих взглядов, и критически оцените мотивы источников вашей информации. Не является ли ваше убеждение следствием вашей более общей идеологической, религиозной или политической позиции? Или того, что его разделяют другие, чье мнение вы цените? И, самое важное, делает ли это ваше мнение истинным? Наконец, получили ли вы доступ к достаточному количеству значимой информации и нашли ли вы время, чтобы убедиться в ее надежности – и в том, что вы ее понимаете? Как только вы подвергнете сомнению свои убеждения, вы сможете посмотреть на вещи с другой точки зрения и увидеть, достаточно ли ваши убеждения обоснованы. Может оказаться, что вы все равно не усомнитесь в своей правоте, и это нормально, если вы объективно изучили доказательства. Вы, конечно, можете осознать, что у вас есть еще вопросы. И это тоже нормально. Важно не прекращать этот процесс критического анализа своих убеждений, поскольку именно он может рассеять туман предвзятости светом разума.

Итак, что же вы будете делать, если придете к выводу, что на самом деле были неправы? Не всегда легко признаться в этом даже самому себе. В такие моменты стоит вспомнить еще один древнегреческий афоризм: «поручись – и беда тут как тут».

Это подводит нас к следующей главе.

Распознать свои предубеждения непросто, но противостоять им и устранять их – задача совсем иного уровня сложности. Для этого часто требуется преодолеть дискомфорт от признания собственной возможной неправоты и быть готовым изменить свое мнение. Это трудно сделать из-за явления, которое психологи называют когнитивным диссонансом – интересного состояния ума, возникающего, когда человек сталкивается с двумя взаимоисключающими точками зрения: чаще всего стойкому убеждению противостоит недавно полученная информация, опровергающая его. Это приводит к чувству психического дискомфорта, который проще всего облегчить, отвергнув новую информацию или приуменьшив ее важность, продолжая держаться за то, что человек считает правдой. Это не то же самое явление, что когнитивная предвзятость, при которой человек настолько уверен в своей правоте, что даже не рассматривает никаких других идей.

В наши дни мы все чаще слышим о когнитивном диссонансе, когда просеиваем постоянно растущую гору информации, которая сыпется на нас со всех сторон, ведь она играет все более важную роль в процессе принятия решений. Это не новая идея, не особенно оригинальная и не противоречивая – когнитивный диссонанс давно и хорошо изучен психологами и является сегодня популярным веянием времени, наряду с идеей предвзятости подтверждения.

Можно ли и эту проблему решить благодаря более научному мышлению? Давайте сначала посмотрим, как с ней справляется наука. Я уже говорил, что если бы ученые всегда придерживались своих ранее сложившихся идей, то они не добились бы большого прогресса. Конечно, иногда у них есть веские причины стоять на своем, ведь научные теории, которым они доверяют, сформировались в результате медленных и строгих процессов научного метода. Успешные теории – это те теории, которые были тщательно проверены, испытаны и подвергнуты критике в попытке сбросить их с пьедесталов. Мы собираем данные. Мы делаем наблюдения. Мы проводим эксперименты. Мы разрабатываем модели и теории, сравнивая их с конкурирующими, чтобы определить, какая из них более точная, надежная и прогностическая. Если теория выживает, то лишь потому, что она прошла через весь этот процесс тщательного исследования, и тогда мы уверены, что новым научным знаниям, которые она дает нам о мире, можно доверять. И именно здесь мы обнаруживаем одну из самых важных особенностей научного метода: все эти осторожные шаги обусловлены признанием и количественной оценкой неопределенности, поскольку хороший ученый всегда сохраняет некоторую степень сомнения и рационального скептицизма. Это не обязательно означает, что ученый скептически относится к взглядам других; скорее, мы как ученые должны признавать, что сами можем ошибаться. Важная роль сомнений и неуверенности в науке означает открытость для новых идей и готовность изменить свое мнение, когда достигается более глубокое понимание или когда появляются более качественные данные или новые доказательства. Такой подход позволяет избежать или, по крайней мере, уменьшить проблему когнитивного диссонанса.

Хотя сомнение и неуверенность важны в науке, не менее важна и определенность; в противном случае мы бы также никогда не добились прогресса, а прогресс очевиден. Научный метод имеет много недостатков, и процесс научных изысканий действительно часто бывает беспорядочным и непредсказуемым, а также полным недостатков, промахов и предубеждений. Но после того как страсти вокруг того или иного аспекта нашего понимания мира утихли, мы обычно обнаруживаем, что прогресс достигнут не благодаря сомнениям, а благодаря обоснованным заключениям, сделанным в результате тщательно выверенных шагов, постепенно снижающих наш уровень неопределенности. Возвращаясь к моему любимому примеру: если бы я должен был бросить мяч с высоты пяти метров над землей, то я очень, очень уверен (или, точнее, у меня крайне мало неопределенности) в простой формуле, соединяющей расстояние, время и ускорение и предсказывающей, что мяч будет падать в течение одной секунды и затем ударится о землю.

И все же доля неопределенности присуща всякой теории, всякому наблюдению, всякому измерению. Математическая модель неизбежно предполагает допущения и аппроксимации с тем или иным уровнем точности. Точки данных на графике имеют планки погрешности, представляющие степень уверенности в приведенных значениях: маленькие интервалы погрешности означают, что значения измерены с высокой степенью точности, а большие интервалы погрешности означают, что мы не столь уверены. Измерение неопределенности и принятие ее как неотъемлемой части научного исследования привычно для каждого студента, изучающего естественные науки.

Проблема в том, что многие люди, не имеющие научного образования, считают неопределенность скорее слабостью, чем силой научного метода. Они говорят нечто вроде: «Если ученые не уверены в своих результатах и признают, что есть вероятность ошибки, тогда почему мы вообще должны им доверять?» На самом деле все как раз наоборот: неопределенность в науке означает не то, что мы не знаем, а то, что мы знаем. Мы точно знаем, насколько вероятно, что наши результаты будут правильными или неправильными, поскольку можем количественно оценить степень своей уверенности в них. Для ученого «неопределенность» означает «недостаток определенности». Это не равнозначно неведению. Неопределенность оставляет место для сомнений и освобождает, поскольку в результате мы можем критически и объективно оценивать свое мнение. Неопределенность в наших теориях и моделях указывает нам на то, что они не являются абсолютными истинами. Неопределенность в наших данных означает, что наши знания о мире не являются полными. Альтернатива – слепая убежденность фанатика – гораздо хуже.

Уровень доверия к научным выводам также часто неправильно понимается или искажается в средствах массовой информации. Иногда в этом виноваты сами ученые – например, когда они пренебрегают упоминанием уровня неопределенности в своих результатах, чтобы их открытия попали в новости и достигли более широкой аудитории. Аналогично, если продвигаются новые продукты или технологии, то любые неопределенности, способные поставить под угрозу коммерческие интересы, могут быть приуменьшены или проигнорированы. Некоторые журналисты (часто не по своей вине, а из-за отсутствия научной подготовки) также могут игнорировать неопределенность, чрезмерно упрощая и тенденциозно выбирая слова из научной статьи или пресс-релиза. При этом они могут неверно истолковать обычно тщательно выверенные формулировки авторов, которые, в свою очередь, сами могут быть частично виноваты в том, что не предвидели таких ловушек.

Сколь сильно все это отличается от мира политики, где любое колебание или намек на неуверенность в собственных аргументах интерпретируется как признак слабости! Избиратели нередко считают уверенность сильной стороной политиков, поскольку, как выразился профессор менеджмента Дон А. Мур в Калифорнийском университете в Беркли, «самонадеянные люди внушают другим веру в то, что они знают что делают; еще бы, ведь они говорят так убедительно»[24]. Такое отношение сейчас пронизывает популярные общественные дебаты по политическим и социальным вопросам до такой степени, что их участникам часто не разрешается искать золотую середину – все должны всегда твердо придерживаться своего мнения. Это бы не помогло вам далеко продвинуться в науке, ведь ученые всегда должны быть открыты для новых доказательств и менять свое мнение в их свете. В научной среде даже считается благородным признавать свои ошибки.

В науке ошибки помогают нам совершенствовать свои знания и углублять свое понимание мира. Если бы мы не признавали своих ошибок, то никогда не заменили бы принятые теории более совершенными и никогда не признали бы переворотов в понимании мира. Подобно сопротивлению определенности, признание ошибок является силой научного метода, а не его слабостью. Только представьте на мгновение, насколько лучше было бы, если бы политики проявляли честность, как ученые, и признавали свои ошибки. И, чтобы вы не подумали, будто я выделяю только политиков, представьте, насколько более здравыми были бы все дебаты и споры, если бы мы были готовы уступить, убедившись в доказанности собственной неправоты. Достижение истины всегда должно иметь приоритет над зарабатыванием очков и выигрышем спора, каким бы неприятным ни был когнитивный диссонанс.

Когнитивный диссонанс – это не какое-то необычное или нетипичное состояние ума, требующее «исправления». Скорее, это естественное свойство человеческой натуры, и все мы испытываем его на том или ином уровне. Жизнь полна противоречивых мыслей и эмоций, и именно по этой причине мы ссоримся с друзьями и любимыми, сомневаемся и сожалеем о принимаемых решениях, делаем вещи, которые, как мы знаем, мы не должны делать, и так далее. Но даже хотя такова человеческая природа, это не значит, что мы не должны пытаться противостоять ей. Когнитивный диссонанс есть признак того, что мы не мыслим рационально и нам нужно проанализировать свои взгляды и вернуться на путь рациональности, если мы хотим принимать правильные решения в жизни. Когнитивный диссонанс вызывает у нас дискомфорт, и самый простой способ облегчить его и устранить противоречие – убедить себя в том, что мы делаем правильный выбор, игнорируя или приуменьшая свидетельства внешнего мира, противоречащие нашим внутренним убеждениям и эмоциям. Однако вместо этого нам следует разобраться со своим когнитивным диссонансом и проанализировать его логически. Это может казаться менее приятным, но это полезнее в долгосрочной перспективе.

Сейчас нам особенно важно изучить способы борьбы с когнитивным диссонансом, поскольку в нашей современной культуре он проявляется гораздо серьезнее, чем когда-либо прежде. Распространение дезинформации и рост популярности теорий заговора происходят в то время, когда мир сталкивается с огромными проблемами. Например, многие люди испытывают настоящий когнитивный диссонанс из-за внутреннего конфликта, связанного с выбором между соблюдением рекомендаций органов здравоохранения во время пандемии, которые ограничивают их свободы, и следованием естественному человеческому стремлению отрицать доказательства или приуменьшать их важность из-за желания не быть скованными какими-либо рамками. Некоторые также могут чувствовать себя очень некомфортно, когда научное сообщество рекомендует один курс действий, а правительство – другой. Эти ситуации невероятно сложны, но это именно тот случай, когда нам нужно потратить время на анализ своих убеждений и их причин, ведь это ляжет в основу наших решений – решений, обусловленных разумом, но оставляющих возможность для изменений в свете надежных новых доказательств.

Признавая возможность собственных ошибок, мы можем развить в себе более глубокое понимание мира и своего места в нем, и в случае успеха это может оказаться чрезвычайно полезным. Как выразился Оскар Уайльд, «последовательность – последнее прибежище людей, лишенных воображения». Освободиться от стремления к последовательности и определенности не всегда легко – и это касается любого человека, поэтому полезно разбить эту задачу на части. Отбросьте чувство уверенности. Поначалу это может казаться некомфортным, но вы привыкнете и даже будете чувствовать себя более некомфортно с теми, кто постоянно заявляет о своей уверенности. Терпеливо выслушивайте мнения и аргументы другой стороны. Задавайте вопросы. Потратьте время, чтобы найти и понять доказательства из надежных источников. Остерегайтесь определенности, но позвольте тем, кто открыто говорит о своей неуверенности (а еще лучше, может дать ей количественную оценку), заслужить ваше доверие. «Сомнение неприятно, но состояние уверенности абсурдно», – сказал однажды Вольтер. И помните: если вы не правы, то признайте это, проявив смелость и благородство – и цените тех, у кого хватает смелости и честности поступать так же.

Последствия президентских выборов в США в 2020 году, несомненно, войдут в историю как время, когда дезинформация, распространяемая в основном в соцсетях, достигла «зрелости». На протяжении нескольких недель после ноябрьских президентских выборов в США многие американцы, проголосовавшие за Дональда Трампа, отказывались признавать их результаты, согласно которым кандидат от демократов Джо Байден одержал решительную победу[25]. Миллионы избирателей искренне сочли обвинения в подтасовке голосов и жульничестве, выдвинутые главным образом самим президентом Трампом в социальных сетях, неоспоримыми фактами, несмотря на отсутствие каких-либо достоверных свидетельств. Они опирались лишь на слухи, сплетни и нелепые теории заговора.

Пока это продолжалось, еще многие миллионы людей по всему миру подписались под дикими теориями о пандемии коронавируса: что вирус SARS-CoV-2 искусственно произведен в китайской или американской лаборатории[26] для контроля за населением всего мира, что он распространяется благодаря сетям 5G и активируется с помощью масок или что влиятельные люди, такие как миллиардер Билл Гейтс, каким-то образом вовлечены в международный заговор с целью поработить наши умы. И, несмотря на сотни миллионов людей, заразившихся вирусом, и миллионы умерших, многие все равно считали, что пандемия – вымысел.

Этот феномен напоминал новую форму солипсизма, при которой многие люди живут в собственной параллельной реальности, построенной из фальшивых рассказов и дезинформации, наложенных на истинную реальность. Но это не квантовая физика, где все возможные результаты могут быть реализованы в мультивселенной. Наша повседневная реальность не похожа на мир субатомных частиц. Для нас существует лишь одна версия того, что реально.

Вызывает ли беспокойство эта тенденция, когда люди верят в нелепые россказни? Конечно. Но разве это удивительно? Нет, не очень: теории заговора определенно не являются чем-то новым. Однако та скорость, с которой они теперь распространяются, особенно через соцсети, изумляет и одновременно ужасает.

Ученые гордятся тем, что считают себя искателями объективной истины о мире, но это не всегда так просто, как вы могли бы подумать, ведь такие проблемы, как предвзятость подтверждения и когнитивный диссонанс, способны поражать отдельных ученых не в меньшей степени, чем всех остальных. Однако, когда дело доходит до попыток раскрыть правду о каком-то событии или истории из повседневной жизни, все может оказаться еще сложнее. Например, новостной репортаж может быть фактологически точным, но в то же время предвзятым и субъективным. Более того, разные новостные сети, газеты или интернет-сайты могут честно сообщать об одном и том же событии и при этом иметь сильно отличающиеся интерпретации, причем каждая из них подчеркивает или преувеличивает одни аспекты и приуменьшает другие. Возможно, они и не пытаются намеренно ввести вас в заблуждение или солгать, а просто рассматривают событие или рассказывают историю через призму своей идеологической или политической позиции. Опять же, здесь нет ничего нового, и если мы готовы проявить усердие, то можем получать новости из нескольких источников, чтобы сформировать сбалансированное мнение – хотя на самом деле мало кто из нас так поступает. Однако, когда дело доходит до распространения пагубных фейковых новостей и намеренно вводящей в заблуждение дезинформации, в отличие от просто неверной информации или предвзятых репортажей, тогда мы должны противостоять этому.

Ложная информация – передаваемая или распространяемая намеренно или ненамеренно – не является следствием новых цифровых технологий, которыми мы располагаем сегодня, но безусловно усиливается ими в последние годы. Итак, что же с этим можно сделать? В предыдущей главе речь шла о том, как мы можем подвергнуть сомнению то, что слышим и читаем, анализируя свои предубеждения и требуя веских доказательств. Но маловероятно, что какой-либо из этих советов действительно изменит мнение сторонника теории заговора. Таким образом, в конце концов, возможно, что мы, общество, должны найти возможности для коллективной борьбы с дезинформацией и что законы на этот счет должны быть ужесточены, чтобы не допустить распространения лжи и дезинформации, а также развращения наших мыслей и мнений.

Эта проблема, к сожалению, усугубляется с каждым днем, поскольку технологии, используемые для распространения информации, становятся все более продвинутыми. Мы уже находимся на той стадии, когда почти невозможно отличить поддельные изображения, видеоматериалы или аудио от реальных и когда создавать и распространять поддельные «факты» с помощью широкодоступных технологий становится все проще. При этом технологии, используемые для различения подделок и реальности, все еще слишком легко обмануть. Поэтому нам придется как можно быстрее найти способы и разработать стратегии борьбы с дезинформацией и фейковыми нарративами. Это потребует сочетания технологических решений и изменений в обществе и законодательстве.

Когда мы сегодня слышим об использовании алгоритмов искусственного интеллекта и машинного обучения, это, как правило, предполагает несколько негативный контекст фильтрации информации, с целью сделать нас более легкой мишенью для рекламодателей. Однако гораздо более коварным является тот факт, что эта же технология используется для распространения дезинформации и делает фейк почти неотличимым от реальности. Но искусственный интеллект можно использовать и во благо. Он может проверять, оценивать и фильтровать данные для нашей пользы. Вскоре мы разработаем усовершенствованные алгоритмы для выявления, блокирования или удаления онлайн-контента, признанного ложным или вводящим в заблуждение.

Сейчас мы наблюдаем, как технологический прогресс движется в противоположных направлениях. Хотя создать убедительную фальшивку становится все проще, ту же технологию можно использовать и для проверки этой информации. Какая из этих двух конкурирующих сил (добро против зла) в конце концов победит, зависит от нас и от того, как мы будем реагировать.

Пессимисты, естественно, спросят, с чьей же правдой мы в итоге останемся. Некоторые могут даже возразить, что личная свобода должна цениться выше истины. Они скажут, что усиление цензуры и массовой слежки приведет к созданию официальной «правды», с которой обществу придется соглашаться. Или, возможно, они обеспокоены тем, что технологии, используемые для фильтрации фейковой информации, внедряются влиятельными корпорациями, например Facebook и Twitter, которые сами по себе не являются полностью объективными и могут иметь свои корыстные интересы и политические идеологии.

Безусловно, отрадно видеть, что многие крупные социальные сети в настоящее время начинают внедрять все более сложные алгоритмы для борьбы с контентом, который общество в целом считает морально нежелательным, таким как подстрекательство к насилию, опасные идеологии, расизм, женоненавистничество и гомофобия, а также информация, фальшивость которой не оставляет сомнений. Однако передача этой ответственности на «аутсорсинг» частным и крайне могущественным организациям, цель которых состоит все-таки в получении прибыли, может оказаться не совсем желательной в долгосрочной перспективе. И если нам придется это делать, то мы должны найти четкие способы привлечения таких организаций к ответственности за шаги, предпринимаемые от нашего имени.

Некоторые даже утверждают, что любая система, способная оценивать информацию как истинную или ложную, по сути своей необъективна. Однако, хотя верно то, что проектированием этих систем занимаются люди, имеющие ценности и предубеждения, это слишком вольное использование данного аргумента, которое я лично не приемлю. По мере того как ИИ становится все более продвинутым, он безусловно помогает нам отсеивать ложь от фактов, подкрепленных настоящими доказательствами, но он также может выявлять места, где существует неопределенность, субъективность и различные нюансы. В известном комедийном скетче на британском телевидении некто, играющий роль сотрудника службы поддержки клиентов, предлагает им генерируемые компьютером решения и всегда отвечает на самые разумные запросы клиентов фразой: «Компьютер говорит “нет”». Сейчас технологии ушли далеко вперед. Достижения последних лет означают, что ИИ вскоре сможет интегрировать в свои алгоритмы нравственное и этическое мышление, что позволит ему защищать такие права, как свобода слова, и одновременно отсеивать и блокировать ложные нарративы и дезинформацию. Нам нужно контролировать предвзятость, и поэтому то, какие именно моральные принципы закодированы в этих алгоритмах, следует открыто и коллективно обсуждать всем обществом. Что насчет религиозных и светских убеждений? Что насчет культурных норм? То, что одни члены общества считают приемлемым и даже необходимым моральным стандартом, для других – табу.

Всегда найдутся те, кто с недоверием относится к любым попыткам отделить правду от лжи. В каком-то смысле это неизбежно. Это не признание поражения, но такова реальность. Мы не можем надеяться убедить всех, но, как общество, должны попытаться сделать так, чтобы никто, намеревающийся распространять ложь и дезинформацию в своих гнусных целях, никогда не получил большого влияния, ведь это может иметь далекоидущие последствия и потенциально изменить курс развития человечества. История знает немало деспотичных правителей, неприятных политических лидеров и лжепророков, которые с помощью силы, принуждения и лжи убедили миллионы следовать за ними. Такие люди будут всегда. Но мы можем попытаться помешать им использовать науку и технологии для продвижения своей повестки.

В чем же тогда заключается урок? Я старался заканчивать каждую главу на позитивной ноте, но в этот раз вырисовывается довольно мрачная картина. Итак, есть ли в будущем надежда на то, что истина восторжествует над ложью? Существует расхожее мнение, что ситуация, вероятно, ухудшится, прежде чем стать лучше, но мы разрабатываем инструменты для решения этой проблемы. Можно снова обратиться к научному методу. Когда заявляется, что информация подтверждена доказательствами, возникает необходимость оценить качество этих доказательств, например, присвоив им «уровень достоверности». Таким образом, наряду с изложением любого утверждения, нам следует также пытаться оценить связанную с ним неопределенность. Каждый ученый знает, как наносить планки погрешностей на точки данных; мы должны делать то же самое – по духу, а не буквально, – сталкиваясь с новой информацией. Для этого нам нужно будет разработать технологии искусственного интеллекта, которые бы присваивали информации «индекс доверия», показывающий, как достоверность информации связана с предполагаемой надежностью источника сведений. Если источник (новостное издание, интернет-сайт или даже отдельный «инфлюенсер» в соцсетях) помечен как распространяющий фейковые новости, то он будет иметь более низкий индекс доверия.

Мы также делаем успехи в так называемых семантических технологиях, цель которых – помочь ИИ интерпретировать и по-настоящему понимать данные, кодируя значение отдельно от кода приложения. Семантические технологии радикально отличаются от того, как машины традиционно интерпретируют данные, когда смысл и взаимосвязи жестко встроены в код программистами-людьми. Подобно машинному обучению, семантические технологии ведут нас по пути к искусственному интеллекту в истинном смысле этого слова.

Однако, как проблема фальшивых новостей и дезинформации не является виной одних толь- ко технологий, так и решение лежит не только в плоскости технологических достижений. Это, в сущности, социальная проблема, усугубленная технологиями, и как таковая она требует социальных решений. Статистик Дэвид Шпигельхалтер говорит, что самым большим фактором, определяющим устойчивость людей к дезинформации, является умение считать. Он имеет в виду, что важно иметь определенный уровень понимания и оценки данных и статистики – обладать так называемой информационной грамотностью. Одна из трудностей состоит в том, что средства массовой информации, а также политики не обучены четко и точно передавать данные и результаты, и поэтому им нужно уметь распознавать, когда информация необходима и как ее получить, оценить и эффективно использовать. Вместо того чтобы полностью полагаться на хитроумные технологии, указывающие нам, во что верить, а во что нет, нам всем следует развивать в себе навыки критического мышления. Для этого мы должны обратиться к соответствующим фундаментальным навыкам в нашей системе образования. Таким образом, наряду с захватывающими крутыми технологиями, нам необходимо лучше изучать гражданское право, развивать навыки критического мышления и повышать информационную грамотность.

Как общество, мы все должны научиться применять методы науки: разрабатывать механизмы преодоления трудностей, оценивать неопределенность – непредвзято относиться к информации, о которой мы знаем не всё. Хотя бесспорно и печально, что значительная часть населения не обладает ни навыками, ни умением справляться с растущей сложностью, верно также и то, что невежество часто приводит к разочарованию, крушению иллюзий и беспомощности, а это создает почву для возникновения и распространения дезинформации и фейковых нарративов. Эти проблемы всегда существовали и никогда не исчезнут. Людям свойственно сплетничать, выдумывать, преувеличивать, а власть предержащие всегда будут использовать пропаганду или искажение правды в политических или финансовых целях. Но мы не можем отрицать, что с развитием технологий эти проблемы обострились.

Я всегда был оптимистом и склонен верить в хорошую сторону человечества. Люди неизменно находили способы преодолеть свои проблемы с помощью инноваций и изобретательности, что в целом делало мир лучше, а не хуже[27]. Поэтому я уверен, что мы найдем решения, будь то технологические или образовательные. Однако, если мы хотим добиться успеха, нам нужны мотивация и сила духа. Мы должны отстаивать реальность, истину. Мы должны учиться здравому смыслу, развивать свои аналитические способности, помогать своим близким делать то же самое и требовать того же от наших лидеров. Мы все должны… мыслить более научно. Именно так мы сможем лучше понимать вызовы, которые бросает нам реальный мир, и противостоять им, а также принимать более удачные решения в своей жизни. Именно так мы сможем отстоять реальность, которую мы хотим для себя и для других, отстоять мир, в котором мы больше не узники, наблюдающие за тенями в темной пещере, а свободные и просвещенные люди.

В этой книге я рассмотрел проблему того, как мы можем жить более рациональной жизнью. Но в чем истинная ценность научного мышления для человечества? На мой взгляд, существует четыре ответа.

Во-первых, развивая научный метод, человечество создало надежный способ изучения устройства мира, способ, учитывающий наши человеческие слабости и позволяющий вносить коррективы. Я считаю это имманентной ценностью научного образа мышления. Исследование мира с помощью научного подхода выявило фундаментальные истины, которые никогда не будут опровергнуты. Возьмем одну из главных идей в родной для меня области физики. Теория гравитации Эйнштейна заменила теорию Ньютона, дав нам более точное и основательное представление о структуре космоса. И хотя мы не можем исключить возможность того, что теория относительности Эйнштейна, в свою очередь, однажды уступит место еще более фундаментальной теории, это не изменит того факта, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот, и что Солнце – одна из сотен миллиардов звезд в нашей галактике Млечный Путь, которая сама по себе является одной из многих миллиардов галактик в известной Вселенной. И разве нас не вдохновляет мысль о том, что мы можем поделиться не только знаниями о нашем мире (во всех странах и в любое время), но и способом мышления и обучения? Ведь это означает, что, даже если сама информация о знаниях будет утеряна, мы все равно сможем использовать научный метод, чтобы постепенно восстановить ее.

Пусть этот способ познания, который дала нам наука, не так вдохновляет вас, как меня, но нельзя отрицать вторую причину, по которой мы должны его ценить. Мы доверяем науке, потому что она работает и потому что мы понимаем, где мы были бы без нее. Когда люди спрашивают меня, почему я убежден в правоте такой безумной и парадоксальной теории, как квантовая механика, я спрашиваю: «Вам нравится ваш смартфон? Разве вы не удивлены тем, что он умеет?» Что ж, вы должны благодарить за его существование квантовую механику. Ваш смартфон и любое другое знакомое вам современное электронное устройство оснащено технологиями, ставшими возможными только благодаря нашему пониманию поведения материи в мельчайших масштабах, которое мы получили благодаря разработке и применению теории квантовой механики. Итак, эта теория может казаться крайне запутанной и причудливой, но она работает.

Очень многие упускают из виду, как переплетаются наука и технологии. Отчасти это объясняется тем, что сами ученые склонны разделять эти две области. Мы утверждаем, что наука есть созидание знаний, а технологии – применение этих знаний. Однако такое строгое разграничение не всегда оправдано; в конце концов, большинство научных работ направлены не только на изучение ранее неизвестного. Разве мы не называем смешивание химических веществ, будь то в школьной или промышленной лаборатории, наукой? И разве мы не называем наукой работу, в ходе которой существующие знания применяются для создания более эффективного лазера или для разработки лучшей вакцины? Во всех этих примерах мы не получаем новых знаний о мире, и поэтому узкое определение науки неверно. Прикладная наука все равно остается наукой.

И все же мы утверждаем, что наука ценностно-нейтральна (ни хороша ни плоха), а проблемы возникают из-за того, как мы ее используем. Уравнение Эйнштейна E = mc ² – просто факт о нашей Вселенной, связывающий массу и энергию через скорость света. Однако использовать его для создания атомной бомбы – это уже совсем другое дело. Было бы лучше, если бы Эйнштейн не открыл теорию относительности? Значило бы это, что атомные бомбы не были бы сброшены на Хиросиму и Нагасаки? Если оставить за скобками аргумент о том, что кто-то другой все равно открыл бы теорию относительности вместо Эйнштейна, возможно ли, что лучше не знать чего-то о мире? Конечно нет. Хотя здесь мы имеем пример того, как научные знания позволили человечеству сотворить зло, это не означает, что научное знание само по себе является злом или что незнание сделало бы мир лучше.

Без науки мы не смогли бы прокормить увеличивающееся население планеты, жить дольше и счастливее, освещать и отапливать дома, общаться друг с другом, путешествовать по миру и за его пределами, строить великие цивилизации и демократии, понимать собственный организм и разрабатывать лекарства и вакцины для его защиты от болезней, избавить миллионы людей от бремени тяжелого физического труда и позволить большему числу из нас наслаждаться искусством, литературой, музыкой и спортом. Без науки не было бы современного мира – и, осмелюсь утверждать, не было бы будущего для нашего вида. Итак, мы не должны забывать, что наука есть нечто большее, чем стремление к знаниям. Это средство, благодаря которому мы выживаем и получаем большее удовлетворение от жизни.

Третья ценность научного мышления является центральной темой этой книги. То, как мы занимаемся наукой – все черты и методы науки, такие как любознательность по отношению к миру, рациональное и логическое мышление, споры, обсуждение и сравнение идей, оценка неопределенности и сомнение в том, что мы знаем или думаем, что знаем, признание наших предубеждений, требование надежных доказательств, изучение того, чему и кому доверять, – все это может принести нам пользу в повседневной жизни. Чем больше мы понимаем, тем более просвещенными мы становимся и тем лучше у нас получается принимать рациональные решения, помогающие нам и тем, о ком мы заботимся.

И все же… есть одна последняя ценность научного мышления, которой я хотел бы закончить. Я считаю, что, несмотря на всю широту и сложность наших научных знаний на сегодняшний день – а они очень далеки от совершенства и никогда не будут полными – и несмотря на все замечательные технологические, социальные и медицинские достижения, которые дала нам наука, а также несмотря на беспорядочное, богатое, сложное великолепие научного метода, используемого нами для получения этих знаний, истинная красота науки состоит в том, что она обогащает нас. Как говорит Карл Саган, сочетание «чувства восторга и смирения», которое она дает нам, «несомненно, духовно».

Мы – вид, добившийся замечательных эволюционных успехов. Наши коллективные знания дают нам огромную силу и потенциал. И все же мы хрупки. Мы капризны. Научные знания, которые мы накопили, и технологии, которые мы продолжаем развивать с помощью науки, распространились далеко не повсеместно и не равномерно. И все же научный подход – этот замечательный способ видеть, мыслить, знать и жить – является одним из величайших богатств человечества и неотъемлемым правом каждого. А что самое удивительное, его качество и ценность только возрастают по мере того, как им делятся с другими.

Наука – это нечто гораздо большее, чем неопровержимые факты и уроки критического мышления, точно так же, как радуга – это не просто красивая разноцветная дуга. Наука дает нам возможность увидеть мир за пределами наших ограниченных органов чувств, за пределами наших предрассудков и предубеждений, за пределами наших страхов и сомнений, за пределами нашего невежества и слабостей. Наука помогает нам смотреть сквозь призму более глубокого понимания и быть частью мира света и красок, красоты и истины.

В следующий раз, когда вы увидите в небе радугу, вы будете знать что-то такое, чего не знают некоторые вокруг вас. Сохранили бы вы это в секрете от человека, стоящего рядом с вами? Как вы думаете, если вы расскажете им те научные подробности, которые вы теперь знаете о радуге, это разрушит ее магию? Или вам было бы радостно поделиться этим знанием?

Вы не найдете горшок с золотом у конца радуги – как вы помните, на самом деле у радуги нет конца. Но вы можете найти скрытые богатства внутри себя – в просвещенном образе мышления и ви́дения мира, которому вы теперь вольны следовать в своей повседневной жизни и делиться с теми, кого вы знаете и любите. Это и есть чудо. Это и есть радость науки.

1. Бергстром К., Уэст Д. Полный бред! Скептицизм в мире больших данных. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2022

 2. Канеман Д. Думай медленно… решай быстро. – М.: АСТ, 2014.

 3. Кун Т. Структура научных революций. – М.: АСТ, 2015.

 4. Моррис К., Эрнст Н. Введение в логику и научный метод. – М.: Социум, 2022.

 5. Пинкер С. Лучшее в нас. Почему насилия в мире стало меньше. – М.: Альпина Нон-фикшн, 2021.

 6. Поппер К. Логика научного исследования. – М.: АСТ, 2010.

 7. Саган К. Мир, полный демонов. Наука – как свеча во тьме. – М.: Альпина Нон-фикшн, 2016.

 8. Фестингер Л. Теория когнитивного диссонанса. – М.: Эксмо, 2018.

 9. Харрис С. Моральный ландшафт. Как наука может формировать ценности людей. – М.: Карьера Пресс, 2015.

10. Aaronovitch, David. Voodoo Histories: The Role of the Conspiracy Theory in Shaping Modern History. New York: Riverhead Books, 2009.

11. Allington, Daniel, Bobby Duffy, Simon Wessely, Nayana Dhavan, and James Rubin. “Health-protective behaviour, social media usage and conspiracy belief during the COVID-19 public health emergency.” Psychological Medicine 1–7 (2020). https://doi.org/10.1017/S003329172000224X

12. Anderson, Craig A. “Abstract and concrete data in the perseverance of social theories: When weak data lead to unshakeable beliefs.” Journal of Experimental Social Psychology 19, no. 2 (1983): 93–108. https://doi.org/10.1016/0022–1031 (83) 90031–8

13. Bail, Christopher A., Lisa P. Argyle, Taylor W. Brown, John P. Bumpus, Haohan Chen, M. B. Fallin Hunzaker, Jaemin Lee, Marcus Mann, Friedolin Merhout and Alexander Volfovsky. “Exposure to opposing views on social media can increase political polarization.” PNAS 115, no. 37 (2018): 9216–21. https://doi.org/10.1073/pnas.1804840115

14. Baumberg, Jeremy J. The Secret Life of Science: How It Really Works and Why It Matters. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2018.

15. Baumeister, Roy F., and Kathleen D. Vohs, eds. Encyclopedia of Social Psychology. Thousand Oaks, CA: SAGE Publications, 2007.

16. Bergstrom, Carl T., and Jevin D. West. Calling Bullshit: The Art of Scepticism in a Data-Driven World. London: Penguin, 2021.

17. Boring, Edwin G. “Cognitive dissonance: Its use in science.” Science 145, no. 3633 (1964): 680–85. https://doi.org/10.1126/science.145.3633.680

18. Boxell, Levi, Matthew Gentzkow, and Jesse M. Shapiro. “Cross-country trends in affective polarization.” NBER Working Paper no. w26669 (2020). Доступно на SSRN: https://ssrn.com/abstract=3522318

19. Boxell, Levi, Matthew Gentzkow, and Jesse M. Shapiro. “Greater Internet use is not associated with faster growth in political polarization among US demographic groups.” PNAS 114, no. 40 (2017): 10612–17. https://doi.org/10.1073/pnas.1706588114

20. Broughton, Janet. Descartes’s Method of Doubt. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002. htttp: www.jstor.org/stable/j.ctt7t43f

21. Cohen, Morris R., and Ernest Nagel. An Introduction to Logic and Scientific Method. London: Routledge & Sons, 1934.

22. Cohen, Stanley. States of Denial: Knowing About Atrocities and Suffering. Cambridge, UK: Polity Press, 2000.

23. Cooper, Joel. Cognitive Dissonance: 50 Years of a Classic Theory. Thousand Oaks, CA: SAGE Publications, 2007.

24. d’Ancona, Matthew. Post-Truth: The New War on Truth and How to Fight back. London: Ebury Publishing, 2017.

25. Domingos, Pedro. “The role of Occam’s razor in knowledge discovery.” Data Mining and Knowledge Discovery 3 (1999): 409–25. https://doi.org/10.1023/A:1009868929893

26. Donnelly, Jack, and Daniel J. Whelan. International Human Rights. 6th ed. New York: Routledge, 2020.

27. Douglas, Heather E. Science, Policy, and the Value-FreeI deal. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2009.

28. Dunbar, Robin. The Trouble with Science. Reprint ed. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.

29. Dunning, David. Self-Insight: Roadblocks and Detours on the Path to Knowing Thyself. Essays in Social Psychology. New York: Psychology Press, 2005.

30. Festinger, Leon. “Cognitive dissonance.” Scientific American 207, no. 4 (1962): 93–106. http://www.jstor.org/stable/24936719

31. Festinger, Leon. A Theory of Cognitive Dissonance. Reprint ed. Redwood City, CA: Stanford University Press, 1962. First published 1957 by Row, Peterson & Co. (New York).

32. Goertzel, Ted. “Belief in conspiracy theories.” Political Psychology 15, no. 4 (1994): 731–42. www.jstor.org/stable/3791630

33. Goldacre, Ben. I Think You’ll Find It’s a Bit More Complicated Than That. London: 4th Estate, 2015.

34. Harris, Sam. The Moral Landscape: How Science Can Determine Human Values. London: Bantam Press, 2011.

35. Head, Megan L., Luke Holman, Rob Lanfear, Andrew T. Kahn, and Michael D. Jennions. “The extent and consequences of p-hacking in science.” PLoS Biology 13, no. 3 (2015): e1002106. https://doi.org/10.1371/journal.pbio.1002106

36. Heine, Steven J., Shinobu Kitayama, Darrin R. Lehman, Toshitake Takata, Eugene Ide, Cecilia Leung, and Hisaya Matsumoto. “Divergent consequences of success and failure in Japan and North America: An investigation of self-improving motivations and malleable selves.” Journal of Personality and Social Psychology 81, no. 4 (2001): 599–615. https://doi.org/10.1037/0022–3514.81.4.599

37. Higgins, Kathleen. “Post-truth: A guide for the perplexed.” Nature 540 (2016): 9. https://www.nature.com/news/polopolyfs/1.21054!/menu/main/topColumns/topLeftColumn/pdf/540009a.pdf

38. Isenberg, Daniel J. “Group polarization: A critical review and meta-analysis.” Journal of Personality and Social Psychology 50, no. 6 (1986): 1141–51. https://doi.org/10.1037/0022–3514.50.6.1141

39. Jarry, Jonathan. “The Dunning-Kruger effect Is probably not real.” McGill University Office for Science and Society, December 17, 2020. https://www.mcgill.ca/oss/article/critical-thinking/dunning-kruger-effect-probably-not-real

40. Kahneman, Daniel. Thinking, Fast and Slow. London: Allen Lane, 2011. Reprint: Penguin, 2012.

41. Klayman, Joshua. “Varieties of confirmation bias.” Psychology of Learning and Motivation 32 (1995): 385–418. https://doi.org/10.1016/S0079–7421 (08) 60315–1

42. Klein, Ezra. Why We’re Polarized. New York: Simon & Schuster, 2020.

43. Kruger, Justin, and David Dunning. “Unskilled and unaware of it: How difficulties in recognizing one’s own incompetence lead to inflated self-assessments.” Journal of Personality and Social Psychology 77, no. 6 (1999): 1121–34. https://doi.org/10.1037/0022–3514.77.6.1121

44. Kuhn, Thomas S. The Structure of Scientific Revolutions. 50th anniversary ed. Chicago: University of Chicago Press, 2012.

45. Lewens, Tim. The Meaning of Science: An Introduction to the Philosophy of Science. London: Penguin Press, 2015.

46. Ling, Rich. “Confirmation bias in the era of mobile news consumption: The social and psychological dimensions.” Digital Journalism 8, no. 5 (2020): 596–604. https://doi.org/10.1080/21670811.2020.1766987

47. Lipton, Peter. “Does the truth matter in science?” Arts and Humanities in Higher Education 4, no. 2 (2005):173–83. https://doi.org/10.1177/1474022205051965; Royal Society 2004; Medawar Lecture, “The truth about science.” Philosophical Transactions of the Royal Society B 360, no. 1458 (2005): 1259 69. https://royalsocietypublishing.org/doi/abs/10.1098/rstb.2005.1660

48. Lipton, Peter. “Inference to the best explanation.” In A Companion to the Philosophy of Science, edited by W. H. Newton-Smith, 184–93. Malden, MA: Blackwell, 2000.

49. MacCoun, Robert, and Saul Perlmutter. “Blind analysis: Hide results to seek the truth.” Nature 526 (2015): 187–89. https://doi.org/10.1038/526187a

50. McGrath, April. “Dealing with dissonance: A review of cognitive dissonance reduction.” Social and Personality Psychology Compass 11, no. 12 (2017): 1–17. https://doi.org/10.1111/spc3.12362

51. McIntyre, Lee. Post-Truth. Cambridge, MA: The MIT Press, 2018.

52. Nickerson, Raymond S. “Confirmation bias: A ubiquitous phenomenon in many guises.” Review of General Psychology. 2, no. 2 (1998): 175–220. https://doi.org/10.1037/1089–2680.2.2.175

53. Norgaard, Kari Marie. Living in Denial: Climate Change, Emotions, and Everyday Life. Cambridge, MA: The MIT Press, 2011. JSTOR: http://www.jstor.org/stable/j.ctt5hhfvf

54. Oreskes, Naomi. Why Trust Science? Princeton, NJ: Princeton University Press, 2019.

55. Pinker, Steven. The Better Angels of Our Nature: Why Violence Has Declined. New York: Viking Books, 2011.

56. Popper, Karl R. The Logic of Scientific Discovery. London: Hutchinson & Co., 1959; London and New York: Routledge, 1992. Original title: Logik der Forschung: Zur Erkenntnistheorie der modernen Naturwissenschaft. Vienna: Julius Springer, 1935.

57. Radnitz, Scott, and Patrick Underwood. “Is belief in conspiracy theories pathological? A survey experiment on the cognitive roots of extreme suspicion.” British Journal of Political Science 47, no. 1 (2017): 113–29. https://doi.org/10.1017/S0007123414000556

58. Ritchie, Stuart. Science Fictions: Exposing Fraud, Bias, Negligence and Hype in Science. London: The Bodley Head, 2020.

59. Sagan, Carl. The Demon-Haunted World: Science as a Candle in the Dark. New York: Random House, 1995. Reprint, New York: Paw Prints, 2008.

60. Scheufele, Dietram A., and Nicole M. Krause. “Science audiences, misinformation, and fake news.” PNAS 116, no. 16 (2019): 7662–69. https://doi.org/10.1073/pnas.1805871115

61. Schmidt, Paul F. “Some criticisms of cultural relativism.” The Journal of Philosophy 52, no. 25 (1955): 780–91. https://www.jstor.org/stable/2022285

62. Tressoldi Patrizio E. “Extraordinary claims require extraordinary evidence: The case of non-local perception, a classical and Bayesian review of evidences.” Frontiers in Psychology 2 (2011): 117. https://www.frontiersin.org/articles/10.3389/fpsyg.2011.00117/full

63. Vickers, John. “The problem of induction.” The Stanford Encyclopaedia of Philosophy, Spring 2018. https://plato.stanford.edu/entries/induction-problem/

64. Zagury-Orly, Ivry, and Richard M. Schwartzstein. “Covid-19—A reminder to reason.” New England Journal of Medicine 383 (2020): e12. https://doi.org/10.1056/NEJMp 2009405

 Начиная свою книгу с канонического примера ра- дуги, я иду дорогой, проторенной другими авторами, такими как Карл Саган («Мир, полный демонов: Наука – как свеча во тьме») и Ричард Докинз («Расплетая радугу. Наука, заблуждения и тяга к чудесам»). Надеюсь, те из вас, кто уже знаком с этими книгами, простят мне следование традиции ради просвещения новых читателей.

 Солнечный свет, или белый свет, состоит из различных цветов, каждый из которых имеет свою длину волны. Проходя через среду (например, воду или воздух), он замедляется на ту или иную величину, в зависимости от длины волны, из-за чего каждый цвет имеет свой угол преломления.

 Описанный мной тип радуги называется первичной радугой. Иногда мы можем также наблюдать внешние, более бледные вторичные радуги, образующиеся, когда солнечные лучи подвергаются двум, а не одному внутреннему отражению внутри каждой капли дождя. В этих случаях мы видим только цветные лучи, возникающие под углом от 50 до 53 градусов. Но во вторичных радугах из-за этого двойного отражения цвета меняются местами: красный внутри, а фиолетовый снаружи.

 В философии науки теория считается фальсифицируемой (или опровергаемой), если она может быть опровергнута доказательствами будь то в форме наблюдений, лабораторных измерений или математики и логических рассуждений. Эту идею выдвинул философ Карл Поппер в 1930-х годах.

 Этот вопрос замечательно освещается в книге Heather Douglas, Science, Policy, and the Value-Free Ideal (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2009).

 См., например, Head M. L. et al., “The extent and consequences of p-hacking in science”, PLoS Biology 13, no. 3 (2015): e1002106, doi:10.1371/journal.pbio.1002106.

 На самом деле, это займет чуть больше одной секунды (ближе к 1,01 секунды), и точное значение будет зависеть от того, где на поверхности Земли я брошу мяч, поскольку гравитационное притяжение падающего объекта может незначительно варьироваться от одного места к другому в зависимости от местной геологии, высоты над уровнем моря и даже того, как далеко мы находимся от экватора, поскольку Земля не является идеальной сферой.

 Эта идея описана в книге Коэна States of Denial: Knowing About Atrocities and Suffering (Cambridge, UK: Polity Press, 2000), где он обсуждает все способы избегания и уклонения от неприятной реальности.

 Если вы хотите больше узнать о природе истины, то вам стоит ознакомиться с произведениями покойного Питера Липтона, например с его лекцией 2004 года по философии науки, организованной Лондонским королевским обществом в память о сэре Питере Медаваре, “The truth about science”, Philosophical Transactions of the Royal Society B 360, no. 1458 (2005): 1259–69, https://royalsocietypublishing.org/doi/abs/10.1098/rstb.2005.1660), или его статьей “Does the truth matter in science?” в Arts and Humanities in Higher Education 4, no. 2 (2005): 173–83, doi:10.1177/1474022205051965.

 Например, рекомендую недавно изданную книгу The World According to Physics (Princeton University Press, 2020).

 Теперь мы знаем, что это объясняется просто нашей точкой зрения на Марс с Земли. И Марс, и Земля вращаются вокруг Солнца на разных расстояниях и с разной скоростью. Земля движется немного быстрее, потому что она ближе к Солнцу. Поэтому марсианский год длится 687 земных дней.

 Сферические объекты гораздо легче описать математически, чем более сложные объекты в форме коровы, и проведение лабораторных экспериментов внутри камеры, из которой удален весь воздух (вакуум), означает меньшую вероятность того, что воздух повлияет на результаты, особенно если в эксперименте участвуют крошечные частицы, способные пострадать от столкновений с молекулами воздуха.

 Бозон Хиггса – короткоживущая элементарная частица, существование которой было предсказано рядом физиков-теоретиков в 1960-х годах, включая Питера Хиггса. В итоге бозон был обнаружен при столкновениях частиц на Большом адронном коллайдере в ЦЕРНе, Женева, в 2012 году.

 Ben Goldacre, I Think You’ll Find It’s a Bit More Complicated Than That (London: 4th Estate, 2015).

 Когда я слушал ученого астронома

И он выводил предо мною целые столбцы мудрых цифр

И показывал небесные карты, диаграммы для измере-

ния звезд,

Я сидел в аудитории и слушал его, и все рукоплескали

ему,

Но скоро – я и сам не пойму отчего – мне стало так

нудно и скучно,

И как я был счастлив, когда выскользнул прочь и в пол-

ном молчании зашагал одинокий

Среди влажной таинственной ночи

И взглядывал порою на звезды.

(пер. К. Чуковского)

 Есть много книг, объясняющих идеи Эйнштейна в простых терминах читателям, не разбирающимся в физике. Вам нужно лишь захотеть узнать больше. Например, я подробнее рассказываю о природе света в своей книге The World According to Physics.

  «“Экстраординарные утверждения требуют экстраординарных доказательств” – эта фраза стала популярной благодаря Карлу Сагану, переформулировавшему принцип Лапласа, который гласит, что “весомость доказательств экстраординарного утверждения должна быть пропорциональна его экстраординарности”». Patrizio E. Tressoldi, “Extraordinary claims require extraordinary evidence: the case of non-local perception, a classical and Bayesian review of evidences,” Frontiers in Psychology 2 (2011): 117, https://www.frontiersin.org/articles/10.3389/fpsyg.2011.00117/full

 Согласно многочисленным опросам, примерно 97 % климатологов считают, что люди оказывают значительное и неблагоприятное влияние на климат Земли.

 Технический термин, которым обозначается математический метод в области теоретической физики под названием матричная квантовая механика.

 Здесь и далее: Facebook – сервис, принадлежащий компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, ее деятельность запрещена на территории РФ. – Прим. изд.

 David Dunning, Self-Insight: Roadblocks and Detours on the Path to Knowing Thyself (New York: Psychology Press, 2005), 22.

 См., например, Jonathan Jarry, The Dunning-Kruger effect is probably not real, McGill University Office for Science and Society, December 17, 2020. https://www.mcgill.ca/oss/article/critical-thinking/dunning-kruger-effect-probably- not-real

 Steven J. Heine et al., “Divergent consequences of success and failure in Japan and North America: An investigation of self-improving motivations and malleable selves,” Journal of Personality and Social Psychology 81. No. 4 (2001): 599–615. https://psycnet.apa.org/doiLanding?doi=10.1037%2F0022– 3514.81.4.599

 Don A. Moore, “Donald Trump and the irresistibility of overconfidence”, Forbes, February 17, 2017. https://www.forbes.com/sites/forbesleadershipforum/2017/02/17/donald-trump-and-the-irresistibility-of-overconfidence/?sh=784c50c87b8d

 Конечно, если судить по всем свидетельствам и информации, которые доступны мне.

 В зависимости от того, в какой стране проживали те, кто разделяли эту теорию заговора.

 Хорошая книга на эту тему Стивен Пинкер «Лучшее в нас. Почему насилия в мире стало меньше» (М.: Альпина Нон-фикшн, 2021).