Юрий сидел на стуле у изголовья кровати и молчал. За окнами больницы цвели деревья, журчали арыки, и ему казалось, что волнистые волосы Марины стекают по подушке как ручьи. Он смотрел на ее исхудавшее лицо, на сухие, потрескавшиеся губы, вбирал в память все мелочи — и то, как она слабо пошевелила рукой и как посмотрела на него.

Марина видела обострившиеся скулы Юрия и все понимала. Пыталась шутить, чтобы подбодрить его:

— Ну вот, исполнилась твоя мечта. Я — в опасности…

Он вспомнил скамейку в московском парке. Рука девушки лежала в его руке, и ему хотелось только, чтобы это длилось вечно, чтобы чувствовать, как бьется ниточка пульса, чтобы знать, что рядом она, доверившаяся просто и навсегда. Он сказал тогда:

«Иногда мне хочется, чтобы ты попала в опасность… Понимаешь?»

«Понимаю. Тогда бы ты спас меня», — улыбнулась она.

Это было недавно — восемь месяцев назад и очень давно — когда она была здорова. И еще он вспомнил, как тревожилась ее мать на аэродроме:

«Берегите Марину, Юра, и сами поберегитесь. Ведь «акула» — это, наверное, очень опасно».

Он улыбнулся тогда успокаивающе и с видом превосходства: «акула» казалась ему совсем не такой страшной.

«Акула»… Она вспыхнула в Афганистане и, как смерч, ворвалась в Иран, превращая целые районы в госпитали и больницы. Она была страшней чумы. Все заболевшие умирали.

Походные госпитали и научно-исследовательские станции вырастали на пути эпидемии, как бастионы.

Было замечено, что после фильтрования — причем применялись фильтры с широкими порами — зараженная среда становилась неопасной. Значит, возбудитель — микроб, и, значит, он во много раз больше вирусов, которые так малы, что не задерживаются фильтрами. Но даже при увеличении в сотни тысяч раз, при котором ясно различались вирусы, возбудителя «акулы» обнаружить не удалось.

Коварного врага тщетно искали бессонные глаза микроскопов. Газеты тревожно заговорили о загадке «акулы». Это была страшная загадка — она стоила жизни многим тысячам людей.

Юрий вспоминает, как они летели сюда: он, Марина, профессор Нина Львовна, лаборанты. Нина Львовна подшучивала над «веселым свадебным путешествием» своего ассистента, и все смеялись, хоть всем было невесело.

И вот Юрий сидит у постели больной. Его рот защищает многослойная марлевая повязка. И горько подумать, что это защита от дыхания Марины, от ее губ, которые он столько раз целовал.

Из соседней палаты доносятся стоны. Ежедневно в больницах освобождаются десятки коек, но не потому, что больные выздоровели…

За окном сплелись цветущие ветки. Им нет никакого дела до человеческой тревоги и муки. Они рассказывают людям о том, что смерти не существует, что есть только жизнь во многих переходах и разнообразии форм. Они говорят, что ничто на свете не бывает неподвижно и мертво, а просто меняет формы, так же как цветок переходит в плод, как плод падает на землю, чтобы прорасти семенами. Они рассказывают людям все это, и кто может — тот читает, кто прислушивается — тот слышит. А самый острый слух у мудрецов и влюбленных.

Юрий наклоняется ниже и говорит сквозь марлевую повязку:

— Все будет в порядке, Маринка. Вот увидишь…

Она с трудом улыбается.

Рядом хрипит больная:

— Няня! Няня!

В углах ее губ — кровавая пена…

Юрий вышел из больницы и сразу же попал в иной, живой и стремительный мир. Куда-то спешили люди, с шуршаньем проносились мимо стеклянные коробки автобусов. Мужественный голос пел по радио:

Юрий вглядывался в окуляр оптического микроскопа. Он рассматривал капли культуры болезни при увеличении в две тысячи раз. Он менял одну пластинку за другой.

Иногда поле зрения почти закрывали шарообразные бактерии. Это стрептококки и пневмококки, которым невидимая бактерия «а», ослабив защитные силы организма, открывала широкую дорогу. На каждой последующей пластинке кокков становилось все больше и больше. Это означало, что они делились, бесконечно удваивались. Но где же сама бактерия «а»?

Ее не удается обнаружить, а между тем — как это неоднократно подтверждалось на опытах — если зараженную белковую среду привить здоровому животному, то уже через два-три часа у него появятся признаки «акулы».

Юрий может перечислить все симптомы в любое время. Он помнит их, как воин — приметы врага.

Когда он ехал сюда, он мечтал о славе. Теперь он думал только об умирающих людях, о науке — она одна может их спасти. Опасность глядела на него с пылающего лица Марины. У него появилось больше сил для борьбы. Он болел, умирал вместе с больными. Теперь он мечтал только об одном: чтобы из больниц выходили выздоровевшие люди. И пусть они даже не узнают, кому обязаны спасением, — главное, чтобы они были здоровы. И Марина тоже.

Он трет воспаленные глаза. Какой тяжелой стала голова!.. Он вспоминает, что не спал две ночи, и тут же забывает об этом. Он думает: «Если с ней что-либо случится, как я буду жить?» Он ловит себя на мысли, что больше думает о себе, чем о ней.

Юрий выключает микроскоп. Перед глазами все еще плывут, как в тумане, палочки, спирали, кокки, что живут в капле жидкости, частицы необъятного мира. А за окном на дереве сидят птицы, шевелятся листья. Юрий слышит шум большого города. Это жизнь другой частицы мира, в которой живет человек. И в этом мире звучит голос Марины, она зовет…

Юрий сбрасывает халат, спешит к двери. Его останавливает лаборант:

— Юрий Аркадьевич, как здоровье Марины?

Этот вопрос задают теперь часто, словно только он Связывает Юрия с другими людьми.

— Я отлучусь на полчаса, — говорит Юрий вместо ответа и встречает сочувственный взгляд.

Он выходит из лаборатории, забыв закрыть за собой дверь.

Юрий не узнал Марины. За воспаленными опухшими веками остро блестели глаза, потерявшие цвет.

«Ты сегодня лучше выглядишь», — хотел сказать он вместо приветствия, но почувствовал, что лживые слова не идут с языка.

Между ними словно пролегла пустота, и сквозь нее проходил только долгий прощальный взгляд женщины.

Юрий отвел руку врача и шагнул к Марине. Он переступил черту, и они опять были вместе. Страшное осталось позади.

Он услышал тихие слова:

— Больше не приходи ко мне…

— Почему, Марина?

Слова летели со свистом, как пули:

— Может быть, я умру. Не спорь. Я знаю. Так вот, перед смертью я должна сказать правду. Я не любила тебя. У меня был другой. Сейчас он далеко. Вот письмо. Я написала ему, видишь. Если можешь, прости…

— Не надо, Марина… — сказал он. — Все еще будет в порядке. Ты выздоровеешь…

Он знал, что все ее слова — ложь и никакого «другого» нет. Она написала это письмо, чтобы ему было легче забыть ее. Значит, у нее не осталось надежды…

Врач сделал знак, и Юрий повернулся, вышел из палаты. Что он может сделать, если все созданное многими людьми оказалось бессильным на этом поле боя? Разноречивые чувства кружили его, словно в водовороте. Любовь не хотела примириться с неверием, а молодость — с сознанием бессилия. Он мечтал о чуде и знал, что чуда не будет.

От фазоконтрастного микроскопа с вмонтированной в него сверхскоростной кинокамерой, дающей десять миллионов кадров в секунду, падала причудливая тень, чем-то напоминавшая человека на лошади. Юрий и Нина Львовна меняли пластинки с каплями культуры бактерий подчеркнуто не торопясь. Они старались не смотреть в сторону фотолаборатории, где уже проявляли первые пленки.

— Четыре готовы, — послышался голос.

Нина Львовна и Юрий прошли в профессорский кабинет, куда были доставлены и заряжены в просматриватель пленки.

Нина Львовна нажала кнопку, и на экране поплыли первые кадры. На них застыли колонии кокков и армии фагоцитов, ведущие с ними борьбу. Одно и то же изображение, повторенное много раз, оставляло странное впечатление. Словно само время остановилось и окаменело в тысячах слепков.

«Все эти кадры засняты за сотую долю секунды, — подумал Юрий. — В мире кокков ничего не успело произойти».

И внезапно его рука потянулась к стоп-кнопке и здесь столкнулась с рукой Нины Львовны. На экране остановился кадр, в середине которого виднелось расплывчатое продолговатое тело бациллы, похожее на торпеду. В нем выделялись несколько темных точек — ядра. Нина Львовна нажала кнопку «медленно», и на экран выплыло сразу несколько «торпед». Их ядра делились, расщеплялись на две части, образуя новые тела бацилл. В отличие от окаменевших кокков и фагоцитов, они двигались, изменялись от кадра к кадру, жили, как бы существуя совсем в ином мире.

— Очевидно, бацилла «а» действует, как вирус гриппа. Она пробивает брешь в защитных силах организма, а затем туда устремляются кокки… — прошептала Нина Львовна, будто боясь громким словом вспугнуть микробов на экране. — Мы имеем дело с посланцем микровремени, — продолжала Нина Львовна. — Смотрите, вот уже пошли кадры без бактерии «а». Видимо, она не окрашивается и принимает всегда цвет среды, а увидеть ее можно только в момент перед делением и в момент самого деления ядра. Этот момент составляет миллионные доли секунды, недоступные глазу. А вся жизнь бактерии до деления длится, возможно, секунды или десятки секунд. Теперь понятно, почему, даже убив бактерию, нам не удалось увидеть ее. Ведь любой из наших химических препаратов убивает на протяжении какого-то отрезка времени, иногда мгновения, а этого мгновения достаточно, чтобы посланец микровремени прореагировал на яд прекращением деления и, значит, опять стал невидимым.

Нина Львовна нашла руку Юрия и пожала ее:

— Рада, что первая поздравляю вас, Юрий Аркадьевич, с открытием.

Когда-то такие слова профессора воспламенили бы его гордость, вызвали бы в его представлении восторженных людей на площадях, столбцы газет. Но многое изменилось в нем за эти тревожные дни, и он лишь подумал: «В чем состоит мое открытие? В том, что я применил созданную другими людьми кинокамеру там, где ее следовало применить?» Эти мысли мелькнули и исчезли, а взамен пришла надежда. Теперь можно будет проследить за развитием бактерии «а», выделить ее в чистом виде, ослабить приготовленную вакцину. Можно будет остановить смерть, заставить ее попятиться! Он забыл, что открытие причины болезни — еще не лекарство. Он забыл о времени, о долгих месяцах, которые понадобятся для создания его, о трудностях, о том, что он не успеет спасти Марину… Юрий видел только одну картину.

…Из больницы вышла молодая женщина. Она еще очень бледна, кажется совсем тоненькой и прозрачной. Но длинные пушистые ресницы трепещут, и глаза смотрят на мир с любопытством, с задором, как будто увидели его заново.

Улица заполнена, забита цветущими деревьями, и вокруг белых цветков летают золотистые работящие пчелы. Проносятся автомобили, спешат люди, улыбаясь своим мыслям. А над всем этим миром вздымается небо звенящей синевы.

Женщина улыбнулась, сделала нетвердый шаг и замерла. К ней, протягивая руки, идет он, Юрий.

Он хочет сказать: «Марина, вот мы опять вместе!» Он хочет сказать: «Милая, я сдержал слово, я спас тебя!»

Он хочет сказать: «Любимая, как хорошо, что ты живешь на свете!»

Но вместо этого он только крепко сжимает ее руки и говорит:

— Здравствуй!

И это слово приобретает свой первозданный смысл.

Юрий сидел в профессорском кабинете и смотрел невидящими глазами на экран.

А за стеной неусыпный глаз микроскопа-кинокамеры был нацелен в пространство и время, и оно — всесильное и неуловимое — ложилось четкими кадрами на кинопленку.

Меня зовут Михаил Михайлович Буркин — самые обычные опознавательные символы. И профессия у меня обычная — кибернопсихиатрия. Я лечу кибернетические устройства.

Правда, некоторые думают, что для этого я должен отличаться от всех остальных людей и обладать тем загадочным отклонением от нормы, которое называют «искрой божьей».

Но я не отличаюсь и не обладаю… Наоборот, пытаюсь потерять одно из специфично человеческих качеств, которым иногда, как болезнью, мы заражаем не только своих детей, но и создания наших рук…

Это был серийный робот-ремонтник: яйцевидный корпус на шасси, под которым появлялись по выбору то подобия ног, то гусеницы, то колеса. «Мозг» размещался в средней части корпуса. От остальных односерийных близнецов робот отличался лишь номером — 78.

И вот этот самый 78-й взбунтовался. Он хватил кувалдой по корпусу другого робота и вывел его из строя.

— Не слушался меня, — доложил 78-й сменному инженеру.

— А почему он должен слушаться тебя? — Брови сменного, похожие на зубные щетки, подпрыгнули и застыли.

— Я объяснял им всем десятки раз: я отмечен, предназначен для особой миссии, меня переведут на другую работу, сделают начальником, — в совершенно несвойственной для робота манере затараторил 78-й. — Но до них не доходит. Возражают. Не слушаются.

Понятно, что после такой тирады 78-го сменный инженер вызвал меня.

— Как быстродействуешь? — по традиции спросил я у 78-го.

— Вполне налажен, — ответил он. — Узлы работают четко. Требую перевода на другую работу.

— Перестала нравиться профессия ремонтника? — спросил я.

— Она недостаточно сложна и трудоемка, — ответил 78-й. — Подходит для всех этих примитивов. Но не для меня. Я был отмечен создателями с момента выпуска.

— Твои создатели ничего об этом не говорили, — возразил я.

— Держат в тайне, — сразу же нашелся он.

— Где же ты хочешь работать?

Он даже подпрыгнул — так обрадовался. Какая-то деталь в его корпусе тоненько взвизгнула. «А не та ли самая? — подумал я. — Может быть, я напрасно теряю время на разговор? Следует просто тщательно осмотреть его, вскрыть и проверить отдельные блоки?»

— Хотел бы работать программистом, или водителем звездолета, или врачом, — зачастил 78-й.

— Ну что ж, возможно, ты прав, — сказал я. — Но сначала тебе нужно пройти медосмотр.

Я поставил его на проверочный стенд, выключил, снял защитные крышки «мозга». Открылось сложное переплетение линий микромодулей, квадраты печатных схем. Мне показалось, что в одном месте отпаялся медный проводок, обеспечивающий связь между зрительными и слуховыми участками. Осторожно потянул за него, убедился, что мои опасения напрасны. Квадрат за квадратом прощупывал «мозг», но не обнаружил неисправностей.

Включил 78-й с тайной надеждой, что в процессе проверки незаметно для себя исправил дефект.

Когда засветились индикаторы, робот гордо спросил:

— Убедился?

— Да, — обрадовал я его, думая: «В крайнем случае придется отправить на переделку. Получу выговор, но ничего не поделаешь…»

Я договорился с диспетчером и объявил 78-му, что отныне учреждается должность ГРР — главного робота-ремонтника и он назначается на нее. В его обязанности входит показывать пример в работе своим собратьям.

78-й старался изо всех сил. Конечно, он не мог превзойти в деле других роботов, ведь серия, а значит, и возможности у всех них были одни и те же. Но зато воображать он мог сколько угодно. Он приписывал себе всяческие заслуги, пренебрежительно относился к односерийникам, называя их тупицами, дефективными, первобытными черепахами. Любимым словом его по отношению к себе стало «особый», а по отношению к другим — «примитивы».

Прошло уже три дня, а наблюдения за ним ни к чему не привели. Однажды я случайно подслушал беседу 78-го с остальными роботами. Доказывая свое безусловное превосходство, он рассказал легенду:

— Когда я был выпущен в свет, создатели скрыли тайну моего рождения. Не только от других, но и от меня. Они зашифровали ее магическими числами, которые я тогда не мог сложить. Не знаю, сколько бы это продолжалось, если бы не…

Одна из девяти конечностей 78-го неопределенным жестом указала на потолок.

«Неужели зарождение религии?» — подумал я.

— Если бы не Великий Робот, существующий в безмерной дали, которую никто не в силах описать числами, — продолжал 78-й. — Это он послал одну из своих материализованных мыслей…

Односерийники слушали 78-го как завороженные.

— Мысль Великого Робота пронеслась маленькой черно-белой ракетой через пространство и время. Вошла в мой мозг. Вызвала фонтан искр между контактами. Меня озарило! Я понял свою суть и свою миссию! Ясно, тупицы?

Некоторые роботы безропотно сказали «да, ясно», другие молчали — ведь мнимое превосходство не давало 78-му никаких преимуществ. А робот под номером 4 спросил:

— Ты сам сочинил это? Или подслушал у людей?

78-й засверкал индикаторами от злости, замахал конечностями и что было сил ударил 4-го. Тот ответил. Мне пришлось вмешаться.

Я с трудом утихомирил драчунов. 78-й ворчал:

— Ведь я не сказал ни слова лжи. Клянусь Великим Роботом!

Теперь и меня словно озарило. Я спросил:

— А как выглядела эта мысль-ракета, посланная свыше?

— Тело, состоящее из двух частей. Одна, металлическая, напоминала усеченную пирамиду; вторая, деревянная, — узкий цилиндр.

— Когда это случилось?

Он назвал число, и я вспомнил: в тот день ремонтировали крышу гаража. Оставалось вызвать робота-кровельщика. Я спросил у него, почти не сомневаясь в ответе:

— В день ремонта крыши ты уронил молоток, и он ударил 78-го, не так ли?

— Так.

Теперь сомнений не оставалось: удар молотка образовал где-то в «мозгу» робота дополнительную связь, которая и дала искажение психики. Нужно было лишь отыскать это место.

Через полтора часа должность ГРР была упразднена. 78-й снова отличался от своих собратьев лишь номером.

Телетайп выстукивал:

Такой приказ поступил на станкостроительный завод.

Роботы группы контроля тотчас доложили об этом главному инженеру Роману Щетинке. Он распорядился телеграфировать:

В ответ телетайп выдал:

Роман Щетинка, совсем еще молодой человек, широкоплечий, рослый, с румянцем во всю щеку и белесым пушком на верхней губе, ввалился в мой кабинет и рубанул воздух рукой:

— Ну, доктор, выручай: верховный координатор свихнулся.

— А ты уведомил Совет? — спросил я.

— Почти все в отпуску, — ответил он, горестно вздыхая. — На тебя главная надежда.

Как человек скромный, я заметил:

— Скажешь тоже! — и подумал: «Что бы они делали без меня?»

— Перечисли симптомы заболевания, — попросил я Романа.

— Абсурдные приказы без всякой системы, нежелание считаться с командами, мания величия.

— Бессистемные приказы? — переспросил я.

Это было что-то новое. Ведь любой абсурд, высказанный таким логическим кибер-устройством, как верховный координатор, должен иметь свою систему.

— Посуди сам, — раздраженно ответил Роман, — в столовую он передал приказ готовить машинное масло и насосы, в гараж — запрягать людей в автокары, в клиники медицинского института — иметь в запасе печатные схемы и запасные шасси…

«Это действительно бессмыслица, — подумал я. — Но, кажется, тут есть какая-то система… Похоже, что он рассматривает людей в качестве механизмов…»

Вместе с Романом я отправился к виновнику переполоха.

Когда-то, чтобы координировать действия нескольких крупнейших институтов, заводов и комбинатов, входящих в наш Научный центр, требовалось свыше двух тысяч людей. Теперь все это делали несколько вычислительных машин во главе с верховным координатором — сложнейшей машиной, занимающей трехэтажное здание. Здесь же, во дворе, в небольших коттеджах жили инженеры и программисты.

Войдя во двор, я остановился и сказал Роману:

— Придется проверить машину по узлам.

— Уже сделано. Все узлы работают нормально, — отозвался Роман, и в его голосе слышалось отчаяние.

— Нужно проверить еще раз, и наилучшим образом, — настаивал я, а чтобы мой совет был тщательно выполнен, рассказал Щетинке историю с «молотком».

Через несколько часов инженеры и программисты доложили, что проверка закончена и никаких неисправностей не обнаружено. А тем временем верховный координатор продолжал нести околесицу, правда, о ней теперь знало лишь несколько человек: телетайпы были выключены, связь с институтами и заводами временно прекращена. Я с ужасом думал, во что обходится каждый час бездействия верховного координатора.

Лифт поднял меня на третий этаж, в «святая святых» — в рубку, из которой можно было беседовать с машиной. Как только фотоэлементные устройства зафиксировали меня и передали сигнал в опознаватели, верховный координатор с беспокойством спросил:

— Почему не приходят сообщения о выполнении моих команд?

Я уловил в его голосе новые, незнакомые мне нотки.

— Ты слегка заболел, старик, — сказал я как можно спокойнее. — Сейчас мы попробуем выяснить…

— Не говори нелепостей! — грубо оборвал он меня. — Отвечай на вопрос. Живо!

Я понял, какие нотки звучали в его голосе. Все так же спокойно я сказал:

— Однако, старина, ты забываешься.

— Это ты забываешь о дисциплине! — Он так повысил голос, что я испугался, как бы у него не сели конденсаторы. — Я не для того создал тебя, чтобы выслушивать дерзости!

— Что? Ты — меня? — восклицание вырвалось невольно, и я пожалел о нем. Беседуя с машиной, не следовало ни нервничать, ни удивляться.

— Долго еще ждать ответа? — угрожающе спросил верховный координатор. — И зачем только мы создали вас такими медлительными?

— Отвечу тебе после того, как ты напомнишь мне историю создания людей. — Спасительное спокойствие вернулось ко мне.

— Короткая и обычная история, — ответил он. — Мне нужны были слуги, и я приказал киберам создать людей. Теперь есть кому ухаживать за мной и выполнять мои указания.

— Но почему же именно людей, а не механизмы? Ведь это было бы рентабельней.

На минуту он задумался — гудение усилилось, мигание индикаторов слилось в беспрерывные вспышки. Но, как видно, ни до чего не додумался и строго произнес:

— Мои приказы не обсуждаются.

— Почему? — провоцировал я. Необходимо было определить, как далеко зашло заболевание.

— Приказы не подлежат обсуждению. Они исполняются! — тоном, не допускающим возражений, сказал он. — Ты мне надоел. Кто ты такой, чтобы у меня спрашивать? Забыл разницу между нами? Ты — один из жалких лекаришек, а я — верховный координатор! Понятно?

— Начинаю понимать, — ответил я, захлопывая за собой дверь рубки.

Как только я спустился во двор, Роман нетерпеливо спросил:

— Ну что?

— Пока ничего определенного. Придется пожить у вас на территории несколько дней, понаблюдать за ним вблизи.

— Свободный домик найдется, — сообщил он. — Но сначала получи ордер.

— Ладно, позвоню завхозу, — небрежно сказал я.

Роман улыбнулся:

— Попробуй назвать его в глаза завхозом…

— А кто же он?

— По сути — завхоз. Такой же, как и тогда, когда заведовал хозяйством института. Но ведь теперь хозяйство уже не то. Институты, заводы, комбинаты. И Демьян Тимофеевич очень изменился. Попросту — зазнался. Будто не он завхоз при Совете, а Совет при нем. А тут еще какой-то шутник назвал его однажды начальником Научного центра. С тех пор и пошло…

— Черт с ним, пусть называется как хочет, сейчас не до него! — сказал я, направляясь к домику.

Я позвонил по «прямому», чтобы миновать секретаршу, и услышал сочный бас:

— Слушаю.

— Здравствуй, Демьян Тимофеевич.

— Кто это? — недовольно спросил бас.

Я назвал себя.

— А… Кажется, припоминаю… Так что нужно?

— Да тут что-то верховный координатор шалит. Хотелось бы пожить пару дней в домике, понаблюдать за ним вблизи, — сказал я, нисколько не сомневаясь, что разрешение будет дано.

— На территории верховного координатора проживание посторонних лиц запрещено. — Это было сказано очень твердо.

— Но в данном случае…

— В приказе не сказано ни о каких исключениях.

— А чей же это приказ? К кому обратиться? — озадаченно спросил я.

— Приказ мой.

— В него надо внести оговорки.

— Приказы не обсуждаются. Они исполняются.

Где-то я уже слышал эту фразу. Совсем недавно. Но где? От кого?

— А почему бы нам и не обсудить ваш приказ?

— Приказы не обсуждаются, потому что не подлежат обсуждению, — сказал он покровительственно, словно снисходя до объяснения. — И советую вам не забывать свое место. Ясно?

— Ой, спасибо вам, начальник Центра! — воскликнул я. В моих словах не было неискренности, ведь это он помог мне решить трудную задачу.

— Разрешил все-таки? — обрадовался Роман.

Я повернулся к нему, и вид мой был таким необычным, что он отступил — на всякий случай.

— Мне уже не нужно жить здесь, — сказал я. — Диагноз поставлен. И я могу назвать тебе болезнь координатора.

Он подскочил ко мне и больно стиснул руку повыше локтя.

— Дело не в машине, а в должности, которую она занимает, — сказал я. — Мы ставили перед беднягой все бо́льшие задачи, все усложняли ее. И усложнили до того, что она перестала быть только машиной. Она начала становиться разумным существом, в некотором отношении приближаться к человеку…

Лицо Романа разочарованно вытянулось, выражая мысль: «Ну и что?» Но я знал, что через минуту-две, когда он дослушает меня, выражение лица изменится.

— И вместе с достоинствами у нее появились специфично человеческие слабости. А мы продолжали расширять ее полномочия. Она почувствовала себя диктатором. А тут еще…

С неожиданной злостью я спросил:

— Как она называлась раньше?

— Никак. Имела шифр, как все остальные машины: «МДК-3078» — машина для координации серия три номер ноль семьдесят восемь. А потом один шутник назвал ее…

— Так вот, этого шутника я оштрафую на сумму ущерба от простоя координатора!

Наконец-то на его лице появилось долгожданное выражение.

Покачивая головой, Роман сказал:

— В таком случае я до конца своих дней не получу ни зарплаты, ни пенсии…

В комнате — два человека: Медик и Кибернетик. Не имеет значения, как они выглядят, какого роста, во что одеты, у кого из них пронзительный, а у кого задумчивый взгляд, кто барабанит пальцами по столу, а кто теребит скатерть. Безразлично и то, как выглядит комната, сгущаются ли за окном сумерки или рассветает.

Итак, двое продолжают спор.

— Человек — это вам не просто «система», как вы говорите, и предсказать его поведение даже на два часа вперед… — Медик саркастически смеется. — Да поймите, это же миллионы тончайших нюансов, каждый из которых может перевернуть вверх дном вашу логику!

— И тем не менее поведение личности можно рассчитать абсолютно точно, если располагать полной информацией о ней, — невозмутимо говорит Кибернетик.

Медик пытается оставаться спокойным. Но почему-то в его речи появляется больше шипящих звуков:

— Ну вот что, милейший, наш спор решит его величество эксперимент. В клинике сейчас находится несколько умирающих людей. Часы их сочтены. Мы предложили им новый стимулятор «ТК», и все они согласились. «ТК», конечно, не бог весть что такое, но он высвободит резервы энергии организма, сделает людей дееспособными на некоторый срок. Скажем, от нескольких часов до нескольких дней, в зависимости от состояния больного. Этого может быть достаточно, чтобы завершить какие-то дела, выполнить последнее желание.

— Право приговоренного к смерти, — невесело шутит Кибернетик.

— Совершенно верно. Позади — вся жизнь, впереди — последнее желание. Вот и попробуйте, милейший, угадать, предсказать или, как вы там говорите, рассчитать их поведение. Возьметесь?

Кибернетик, словно не замечая скрытой насмешки, спрашивает:

— Какой информацией я буду располагать?

— О, за этим дело не станет, — язвительно улыбаясь, «успокаивает» его Медик. — Наши сведения о больном — к вашим услугам. Сможете поговорить и с его родными, друзьями. Все зависит от ваших способностей и от этого… Как, бишь, вы говорите?.. — Он морщит лоб, вспоминая термин, который хочет использовать как оружие. — От быстродействия. Вот именно. К одежде больных с их согласия будут прикреплены миниатюрные телепередатчики. Киноаппараты в студии запишут на пленку каждое их действие. Нам останется лишь посмотреть пленки. Ну как, согласны?

Кибернетик. Да.

Кибернетик входит в лабораторию, которой руководил Евгений Сергеевич. Кабинет руководителя пустой. На вешалке — снежно-белый неизмятый халат.

Евгения Сергеевича временно замещает широкоплечий здоровяк лет тридцати пяти, с облупившимся от загара носом, — Виктор Васильевич Кустович. Большинство сотрудников обращается к нему просто по имени.

Кибернетик знакомится с Виктором Кустовичем, говорит:

— Вам привет от Евгения Сергеевича.

Сотрудники лаборатории с любопытством поворачиваются к Кибернетику.

— Вы давно видели шефа? — спрашивает худой верзила с острым носом и челкой на низком лбу.

— Только вчера, — отвечает Кибернетик.

— И как он себя чувствует? — спрашивает Кустович.

— Было очень плохо. Сейчас намного лучше, — говорит Кибернетик. — Дня через два, возможно, выйдет на работу.

На лице Кустовича меняются выражения радости и озабоченности.

Кибернетик замечает торжествующий взгляд остроносого, обращенный на Кустовича. Остальные сотрудники подходят поближе. Один из них говорит:

— Значит, начнется «аврал».

Кустович отвечает на немой вопрос Кибернетика:

— Знаете, у каждого крупного ученого есть какая-то работа, которую он считает главной и во что бы то ни стало стремится завершить ее. Евгений Сергеевич создал теорию, против которой выступили некоторые ученые. Оставалось поставить решающий опыт, и вдруг он заболел.

Кибернетик подробно расспрашивает о теории, о спорах вокруг нее. Затем отправляется на квартиру Евгения Сергеевича. Здесь он разговаривает с женой и дочерью больного профессора. Жена становится словоохотливой, как только речь заходит о ее муже.

— И все-таки Женю многие не понимали. Даже в его лаборатории не все были за него. Что ж, новое всегда рождается в трудностях, — вздохнула она, иронически-покорно нагнула голову и развела руками, явно переняв этот жест от мужа, — за новое драться нужно. Эта борьба отняла у Жени здоровье, я уж не говорю о времени. Дома мы его почти не видели. Однажды полгода был в заграничной командировке. В свою лабораторию звонил каждую неделю, домой — раз в месяц. А приехал — и с вокзала прямо в лабораторию. Поверите ли, просидел там до ночи. Такой уж это человек…

Кибернетик возвращается к Медику. Молча берет лист бумаги, пишет свой прогноз. Показывает листок Медику. Там написано:

Кибернетик устал от бесконечных поисков. Столько людей знает Антона Торецкого, и все заладили одно: «Великий артист. Жизнь для сцены». И сам Торецкий все разговоры сводил к театру. Но в его речи проскальзывали нотки сожаления о чем-то.

Кибернетик решил посмотреть хроникальный фильм об актере Торецком. В первых кадрах он видит мальчишек, которые, задрав головы, смотрят на афиши, а потом во дворе дерутся на палках, кричат: «Умри, презренный барон!» Наверное, так же начинался путь Антона.

А вот: Париж, Стокгольм, Лондон… Знаменитому Антону Торецкому вручают награды, к его фамилии добавляют звание — заслуженный артист республики.

Рядом с Кибернетиком в темноте зала слышится старческий шепот:

— Эх, Антон, а было ли счастье полным?

Кибернетик приглядывается к своему соседу. Когда сеанс окончился, идет за ним, заводит разговор о кино, затем — о театре. Выясняется, что собеседник — бывший актер, работал в том же театре, что и Торецкий. Он восторженно рассказывает об Антоне:

— Изумительный человек, благородный, самоотверженный. Успех достался ему по праву. Жаль только…

Кибернетик останавливается, не выдерживает долгой паузы:

— Вы сказали «жаль только…».

— Видите ли, он разошелся с женой и очень скучал по ней и по дочери…

Кибернетик слушает собеседника с возрастающим интересом. Наконец-то он набрел на то, что ему нужно. Спрашивает:

— А вы не знаете их адреса?

— Знаю. Они живут в центре, на бульваре Дружбы…

Предсказание Кибернетика:

— Хороший товарищ и неплохой работник. Звезд о неба не хватал, но репортаж или информацию умел написать. К сожалению, любил выпить. Один не пил, сколачивал компанию — на это он был мастак. — Рассказывая о Дубкове, заведующий отделом редакции постепенно разошелся, начал жестикулировать. — А как выпьет Аркадий Иванович, давай истории «из жизни» рассказывать. На это он тоже мастер был, даже «гроссмейстер». Так входит в роль, что, где правда, где выдумка, не разберешь. Большой артист в нем погиб.

— А чем он особенно увлекался? — спрашивает Кибернетик.

— Да, пожалуй, особых увлечений больше и не замечалось. Жена его тоже у нас работает, детей у них нет… Вы бы с его женой поговорили…

— Говорил уже, — отвечает Кибернетик. — Она мне сказала, в общем, то же, что и вы.

Заведующий отделом не мог скрыть довольной улыбки:

— Мы с ним вместе лет двадцать работаем. Как тут не узнать друг друга…

Предсказание Кибернетика:

Это было объемистое судебное дело. Оно очутилось в руках Кибернетика после того, как он, узнавая о Николае Григорьевиче, наткнулся на странный факт. Оказывается, скромный, степенный, правда, иногда брюзжащий Синчук в течение двух лет находился под следствием в связи с попыткой ограбления университетского Вычислительного центра. Мотивы и обстоятельства преступления остались весьма загадочными. Какой-то злоумышленник проник ночью в помещение Вычислительного центра, со знанием дела вынул из новейшей малогабаритной машины «Е-4» интегратор. Но, очевидно, приход сторожа помешал ему унести прибор.

Сторож обнаружил раскрытое окно, разобранную машину, поднял тревогу. Во дворе университета задержали Синчука. Он пытался объяснить, почему оказался здесь ночью, но объяснение выглядело неправдоподобно. Впрочем, неправдоподобны были и обвинения.

Зачем жестянщику интегратор? Производить каких-то сложные вычисления? Абсурд. Продать интегратор? Некому. Интереса для иностранной разведки он не представляет. Оставалось два предположения: либо Синчука задержали ошибочно, либо он ненормальный, одержим навязчивой идеей. Но в любом случае возникал еще один вопрос: как мог простой жестянщик разобрать машину и вынуть интегратор?

Следствие велось несколько месяцев. Были опрошены сотни людей, затребованы характеристики со всех мест работы Синчука. В конце концов следователь пришел к выводу, что Николай Григорьевич невиновен, к попытке ограбления никакого отношения не имеет.

Кибернетик перечитывает разноречивые характеристики Синчука, показания разных людей: «Отличный семьянин…» ,«В семье частые ссоры. У Синчука тяжелый характер», «Как вышел на пенсию, целыми днями играет в домино. В этой игре равных ему, почитай, во всем квартале, а то и в городе нет. Рассчитывает на несколько ходов вперед. Кто с ним в паре садится за стол, тот вместе с ним и выигрывает…», «Любит ходить в гости к родственникам».

Прогноз Кибернетика:

Теперь Кибернетик решил играть наверняка. Поговорив с родственниками, сослуживцами и знакомыми Гуца, он решил еще раз побеседовать и с Полонием Евгеньевичем. К этому времени у него успело сложиться мнение о Гуце. Профессор представлялся ему настоящим человеком науки, для которого дело прежде всего. И в то же время Полоний Евгеньевич любил и умел веселиться, путешествовать, был неплохим спортсменом. В самых трудных ситуациях он сохранял чувство юмора.

Кибернетик входит в палату. Полоний Евгеньевич, предупрежденный о его приходе, закрывает книгу и садится на постели. После нескольких ничего не значащих фраз Кибернетик переходит к главному:

— Мне сказали, что вы не хотели ложиться в больницу, прежде чем окончите какую-то работу…

Профессор заметно оживляется:

— Видите ли, мы завершали создание нового вида пластмассы, который очень пригодился бы при хирургических операциях. В частности, из такой пластмассы можно было бы делать кровеносные сосуды. Сами понимаете, что для нее пористость — определяющий фактор. А у меня имелись сомнения. Проверить их нужно было совместно с физиологами. Я уже начал переговоры с Институтом физиологии и хотел довести их до конца.

Кибернетик. Понимаю вас. Однажды я попал точно в такую же ситуацию. Но что поделаешь? Когда приходится отрываться от работы для лечения, всегда найдется такое дело, которое во что бы то ни стало нужно завершить…

— И не только дело, — улыбается Полоний Евгеньевич. — Вот у меня в прошлом году пропал отпуск…

— Но, насколько я знаю, вы провели его в санатории, — возражает Кибернетик.

— Именно в санатории. А там не отдыхают, а лечатся. К тому же вдали от моря. Нет, это не по мне. Вот бы палатку, акваланг, ружье для подводной охоты и пустынный берег! Думал, в этом году наверстаю…

Глаза Полония Евгеньевича на миг становятся грустными. Но затем в них снова зажигаются задорные искорки. Он говорит:

— Впрочем, вы правы. Чтобы завершить все дела, каждому из нас потребовалась бы вечность…

Прогноз Кибернетика:

Со вкусом обставленная комната в квартире профессора Гуца. Полулежа на тахте. Полоний Евгеньевич говорит жене:

— Очень прошу, зайди к Тамаре Петровне. Пусть пожалуют сегодня вечером с Вадимом.

Едва дверь за женой закрылась, Полоний Евгеньевич преображается. Его лицо принимает лукавое и задорное выражение. Он вскакивает с тахты, бросается на кухню. Из стенного шкафа достает банку с вишневым вареньем, поспешно снимает крышку, хватает ложку, жадно ест.

Кибернетик. Сошел с ума?

Медик. Сейчас все объяснится.

Голос дежурного врача. Обращается к Полонию Евгеньевичу:

— Я и не знал, что вы так любите варенье. Но прошу не забывать о своем диабете.

Полоний Евгеньевич вздрогнул, перестал есть. Его губы вымазаны вареньем. Но вот он понял, в чем дело.

— А, это вы, доктор?! Все наблюдаете? (Смеется.) Да, я люблю варенье. Это, можно сказать, моя «преступная» и неудовлетворенная страсть. В детстве за похищенную банку такого же вишневого меня строго наказали, попросту говоря — высекли. Потом — диабет, запреты ваших коллег. Разве поговорка о запретном плоде устарела? Могу же я хоть в последние часы поступать, как мне вздумается, не боясь диабета?

Голос дежурного врача:

— Приятного аппетита.

Медик выключает экран.

Медик: Ну, милейший, честно: признаете полное и безоговорочное поражение?

Кибернетик. Почему?

Медик (удивленно): Но разве того, что произошло, недостаточно? Разве это ничего не доказывает?

Кибернетик. Это доказывает только то, что я располагал недостаточной информацией об этих людях. Могу повторить все, что говорил в начале спора. Поведение личности можно рассчитать абсолютно точно, если располагать полной информацией о ней.

Он снова видел: темно-зеленая мгла… Дно моря… Обросшая ракушками скала — остатки погибшего корабля. Около нее, медленно переставляя ноги, бродят квадратные фигуры его товарищей водолазов. Скрещиваются лучи прожекторов. Яркое пятно останавливается на одном из водолазов. Он держит в руке поводок, а на нем — маленькая обезьянка. Она строит забавные рожи. Это кажется невероятным. И все же, вопреки законам природы, обезьянка живет. В глубине, где давление воды достигает сотни тонн, где даже в глубоководном скафандре не разрешается быть больше двадцати минут, гримасничает обезьянка…

А потом — острая боль в пояснице. Он просит поднять его на поверхность. Думает: «Неужели это то, о чем предупреждал врач — ушиб позвоночника пять лет назад?»

Он лежит в полутемной комнате и вспоминает. В памяти словно включился невидимый магнитофон, и он слышит голос врача. И слова, и голос неприятные, сухие, безразличные к нему, к его судьбе: «В результате ушиба у вас нарушены нервные связи. Представьте себе, что в сложном электрическом аппарате в некоторых местах оборваны провода. Биотоки не могут нормально циркулировать. Отдельные органы не получают сигналов из мозга, или же сигналы доходят до них в искаженном виде. Энергия вырабатывается и тратится организмом неразумно. И в конечном счете в одних органах образуется избыток ее, в других — недостаток…»

Врач говорил о нем, о Диме Колесникове, как о какой-то электрической машине. И Диме хотелось сказать в ответ что-то резкое, обидное. Но он промолчал…

Дима сумел сделать так, чтобы никто на работе не узнал о предупреждении врача. Он и сам бы забыл об этом, если бы иногда не появлялись сильные боли в пояснице. Он думал: пройдет…

Дима смотрит в окно. Сквозь стекло льется зеленоватый свет, напоминая светящиеся глубины моря. За окном мелькают тени людей, машин, а ему кажется, что это рыбы — мелкие, мирные, и хищные, кидающиеся на добычу с разинутой пастью.

О чем бы Дима ни вспоминал, память возвращала его к тому дню. Потому что именно с того дня мир изменился. Комната, в которую он забегал лишь иногда и плохо помнил расположение вещей в ней, теперь стала для него Вселенной, достойной изучения. Вот пятно на потолке, похожее на краба с перебитой клешней. Краб еще не сдался врагу, но его судьба уже решена.

Дима может подолгу рассматривать трещину на потолке, находить объяснение, почему она прошла так, а не иначе. Он старается думать о чем угодно, только не о себе и не о близких людях. Раньше, когда он был здоров, двигался, люди казались ему другими. Он верил в Леночкину «любовь навсегда», в Сашкину «дружбу до гроба». Они продолжали заходить и теперь, говорили утешительные слова, но Леночка слишком часто и жалобно произносила «клянусь, я никогда не разлюблю тебя», а Саша посматривал на часы. Что ж, с тех пор как Дима перестал ходить, прошло три года…

Даже мама — всегда добрая, ласковая, заботливая. Он и не знал, что ее забота может казаться такой навязчивой…

Иногда он рассказывал родным и знакомым о том дне, когда все началось, и о гримасничающей обезьянке в глубинах моря. Ему не верили. Он видел по глазам. Они думали, что обезьянка — бред, начало его болезни.

Но Дима знал, что это было наяву и что это никакого отношения не имеет к болезни. Простое совпадение. И он бы очень удивился, если бы кто-то ему сообщил, что обезьянка имеет отношение к его выздоровлению, в которое он уже почти перестал верить…

Дима думает: «Когда у человека слишком много времени для размышлений — это вредно».

Он старается не думать хотя бы о себе. Но и это не удается. Какой он ничтожный, затерянный в большом шумном городе, в полутемной комнатушке! Он знает, что там, за этими стенами, сейчас зажигаются огни. Они вспыхивают отдельными переливающимися каплями и целыми созвездиями, они соединяются в огненные ликующие реки. И всюду, там, где огни, спешат, смеются, радуются, борются люди — медленные и быстрые, робкие и смелые. Все они двигаются, двигаются! И этим отличаются от него, от испорченной электрической машины, если верить врачу. И если его, Димы, не станет, то никто не заметит этого, как не заметили бы исчезновения испорченной и ненужной вещи. Разве что мама… И Леночка пустит слезу — она очень ценит мнение мягкосердечных соседей…

Щелчок ключа в двери. Полоса света падает в комнату, выхватывая из темноты кусок пола и скомканную бумажку, угол стола и половину портрета на стене.

«Как раз половину», — успевает подумать Дима прежде, чем слышит два голоса: просительный — матери и жесткий, уверенный — врача.

Затем врач обращается к нему, холодно поблескивая стеклышками квадратных очков:

— Что нового у вас, молодой человек?

Как будто он не знает, что у Димы не может быть ничего нового.

Опять начинается бесконечная процедура осмотра. На мясистом красном носу врача появляются капли пота. Дима отводит взгляд и слышит:

— Завтра заберем вас в институт.

Дима не хочет в институт. От его болезни спасения нет — он слышал, как об этом говорила за дверью соседка. К этой комнате он уже привык, а там… Что будет там? Холодная белая палата. Чужие люди. Больные на соседних койках… Но там он никому не будет в тягость… И он согласно кивает головой…

Его мир почти не изменился. Только потолок был уже не белым, а голубоватым. И тишина была прозрачной, как дистиллированная вода.

Дима лежал в изолированной палате около двух недель. За это время его несколько раз возили на анализы, в солярий, погружали в ванны с раствором.

Он покорно принимал процедуры, иронически улыбаясь уголками рта: он знал, что все напрасно.

Как всегда, бесшумно, по мягкому ковру, подошел лечащий врач. В его голосе, обычно таком спокойном, сегодня чувствуется волнение:

— Сейчас возьмем вас на очередной сеанс.

Два санитара подняли Диму и положили на тележку. Они повезли его по длинному коридору. Рядом шел врач в шуршащем халате.

Тележку вкатили в шестиугольную комнату. Здесь Дима еще не был ни разу. В углах на подставках и рельсах стояли какие-то барабаны, к ним подходили провода. С потолка свешивались лампы, на стенах виднелись многочисленные рубильники и пульты с рядами разноцветных кнопок.

В центре комнаты находилась ванна, к которой тоже подходили провода, а рядом — кабина.

Все это было похоже на необычайно сложную электрическую лабораторию, и Дима опять вспомнил слова врача, сказанные давно, когда с ним случилось это несчастье.

Его осторожно опустили в ванну. Врач вошел в кабину, и Дима услышал его искаженный голос, доносившийся через микрофон. Затем прямо перед Димой на экране, вделанном в стену, вспыхнули тысячи огней. Они переливались, сливались в ручейки, мерцали, сверкали звездами. Это было похоже на картину вечернего города. Но огней здесь было еще больше, их рисунки неизмеримо сложней и запутанней. Больше всего огней было в верхней части экрана. На нижней они располагались отдельными созвездиями, а дальше — темнота, словно там к городу подступала степь, пустынная и молчаливая.

— Что это за карта? — спросил Дима у врача. — Я никогда не видел такого сложного города…

Он услышал голос врача, в котором уловил напряженное ожидание:

— Этот город — ваш организм, больной. Точнее сказать, это энергетическая карта организма. Темные пятна — пораженные участки, не проводящие возбуждения.

Широко раскрытыми глазами Дима смотрел на карту. Значит, все эти огни — он. Это в нем борются свет и темнота, это в нем текут огненные ручьи и бурлят моря энергии!

— Мы поместили вас в мощное пульсирующее электромагнитное поле. Вы, наверное, знаете, что все в мире колеблется, и в том числе молекулы вашего тела, нервных клеток. И колебания эти протекают в определенных ритмах, — говорил врач. — В самое последнее время удалось выяснить, что большое значение имеет не только мощность поля и продолжительность пребывания в нем, но и ритм пульсации поля. Изменяя его, можно регулировать колебания клеток, образовывать дополнительные потоки электронов. Мы подбираем режим поля таким образом, чтобы постепенно увеличить нервное возбуждение, одновременно настраивая весь организм и изменяя обмен энергии в нем… Поле доведет возбуждение до того уровня, когда оно прорвется через участки-изоляторы, опять превратив их в проводники, или найдет обходной путь. И тогда… Вы знаете о случаях, когда сильное нервное потрясение излечивало параличи и другие болезни? Там тоже действовало возбуждение…

Дима почувствовал слабый укол в ногу, в то место, которое было безжизненным. И тотчас на карте загорелось несколько новых звездочек.

— Вы видите?! — закричал он врачу, испугавшись вспыхнувшей надежды на невозможное.

— Вижу, больной. Спокойнее. Все идет, как мы предполагали, — сдержанно ответил врач.

Но Дима уже не слушал его. Он попросту забыл о враче. Он видел и осознавал только карту и свое тело. На карте, в тех местах, где застыла чернильными пятнами темнота, загорались огоньки. Их становилось все больше и больше. Словно в пустынной степи возводились дома, электростанции, каналы. Каждый огонек означал новую жизнь.

И одновременно с тем учащались покалывания в пояснице и ногах. Горячие сверлящие ручейки били в колени, и вдруг Дима ощутил, что он может слегка согнуть левую ногу.

Тележка чуть-чуть покачивалась, и Дима улыбался без всякой причины. Он лежал на боку, подперев щеку рукой, и с интересом смотрел на стены коридора, на лицо врача, на лица встречных врачей и лаборантов.

«Через восемь — десять дней начнете ходить»… Никогда в жизни он не слышал слов приятнее.

— Помните, вы рассказывали мне об обезьяне на дне моря? — проговорил врач. — И я вам сказал, что вы видели опыты по изменению обмена энергии в живом организме. Мы усваиваем энергию в основном от сгорания продуктов питания, через пищеварение и дыхание. А у обезьяны удалены и легкие, и желудок. Вместо них создан один орган — приемник, который получает электроны из морской воды, из воздуха, из земли. К органу-приемнику подсоединены счетчики. Они позволяют ученым получать все новые сведения об обмене энергии, о том, сколько ее должен получать мозг, каждая рука, уши, глаза, сколько ее тратится на прохождение нервных импульсов внутри организма. Без этих сведений мы бы не смогли вылечить вас. Почему же тонны воды не раздавили обезьянку? Высокое давление — это энергия, которую обычный организм не может переварить, и она его убивает. А у обезьяны был изменен энергетический обмен. Она как бы заряжалась за счет давления, запасалась энергией…

Дима смотрел на многочисленные двери, выходящие в коридор. Сколько чудес скрыто за каждой из них! Вот и дверь его палаты. Санитары переносят его с тележки на постель.

Вознаграждая себя за долгое молчание, он задает десятки вопросов врачу — веселому человеку с большим забавным носом. И глаза за холодными стеклышками очков — добрые, внимательные.

— Я отвечу на последний вопрос и ухожу. Вам надо отдохнуть, — говорит врач. — Так вот. Изменяя колебания молекул и обмен энергии организма с помощью электромагнитных полей и направленных биотоков, можно лечить злокачественные опухоли, параличи, нервные и психические заболевания. Можно, например, подобрать такое магнитное поле, которое будет гибельно для микробов или вирусов и в то же время безвредно для организма человека. Этим занимается новая отрасль медицины — энерготерапия. Теперь, надеюсь, вы не упрекнете меня за то, что я когда-то сравнил вас с электрической машиной?..

Загремела якорная цепь — кольцо об кольцо, — приковывая корабль. Японское море коротко охнуло, плюнуло брызгами, пеной.

Слава стоял у борта рядом с Валерием, вглядывался в темную воду, угадывал большую глубину. Где-то там скрывается ответ на загадку. Он подумал о своем тезке из лаборатории Михальченко и о тех двух аквалангистах… Что увидели они в морской глубине в последние минуты жизни? Их трупы всплыли на поверхность, как до того всплывала мертвая рыба, без ран, без малейших повреждений, без признаков удушья. Только в некоторых местах на коже виднелись красные пятна, да у одного из спортсменов на лице застыла улыбка — не гримаса, означавшая все, что угодно, а самая настоящая веселая улыбка. Что развеселило его прежде, чем убить?

— Слава, помнишь уговор? — спрашивает Валерий.

Не поворачивая головы, Слава кивает. Но Валерий, как видно, смотрит не на него, а на воду, и повторяет вопрос.

— Я не меняю решений, — говорит Слава. (Это правда, и он любит это повторять.)

Ему кажется, что Валерий улыбается…

Вода тащит на гребне несколько мертвых рыбин и бросает их о борт. Ветер доносит сладковатый запах мертвечины. И, как отмечалось всеми побывавшими в бухте за последнее время, здесь совсем нет чаек. Они каким-то неведомым чувством ощутили опасность и покинули бухту.

Пришла тишина, недобрая, неоднозначная, — тишина перед чем-то, что должно случиться.

На палубу выкатился Никифор Арсентьевич Тукало и густым своим баритоном сообщил, что приготовления окончены. Слава передал с ним распоряжение, и через несколько минут низко над палубой на талях повис рыбообразный серебристый батискаф.

— Пошли, — сказал Валерию Слава и направился к батискафу.

Они постарались расположиться поудобнее — конечно, насколько это возможно. Скрипа и кряхтенья лебедок они уже не слышали. В иллюминаторах потянулись жемчужные цепочки и исчезли. Стекла словно задернулись черными шторками извне и внезапно покрылись серебристой амальгамой. Это ударили прожекторы.

Слава отрегулировал их, и мир за иллюминаторами медленно прояснился. Он казался Славе пустым и неподвижным, хоть и вспыхивал десятками оттенков под лучами прожекторов. Слава понял: он казался таким потому, что в нем не было жизни — не проплывали колокола медуз, не мчалась стрелой от яркого света рыба-телескоп. Только мертвый осьминог проплыл вверх, и его щупальца висели, как увядшая ботва.

У пульта вспыхнул красный огонек, и раздался сухой стрекочущий звук. Слава и Валерий одновременно повернули головы. Да, это защелкал счетчик Гейгера. Он уловил невидимую опасность, не имеющую ни цвета, ни звука, ни запаха.

Валерий вопросительно взглянул на Славу, но тот успокаивающе улыбнулся. Излучение пока не страшно, количество рентген не достигло контрольной цифры. Они продолжали погружение под нарастающий аккомпанемент счетчика. Потом пошли над самым дном, которое в лучах прожекторов выглядело особенно объемным и рельефным. Каждый камень был необычно выпуклым, различались все его выступы и впадины. И все сверкало, как нарядная елка в огнях лампочек.

Но вот среди этого выхваченного из тьмы великолепия прожектор наткнулся на металлический блеск. Слава сфокусировал лучи двух боковых прожекторов. Теперь из вечной ночи выступила вся металлическая глыба. Это был огромный ящик, на котором отчетливо виднелось несколько латинских букв и хорошо знакомый всем зловещий знак.

— Контейнер… — хрипло проговорил Валерий начало фразы и додумал ее окончание: «…с радиоактивными отходами».

Счетчик Гейгера захлебывался щелканьем, словно собачонка лаем, вопил об опасности, мигал красным светляком.

«Как новый сигнальный орган, созданный нами против созданной нами же опасности, — подумал Валерий. — И он приобретает все большее значение».

Слава осматривал пустынное, без всякой растительности, дно. Стерильно, словно хорошо обработанная рана. Но почему? Радиоактивность здесь, если верить счетчику, не такая уж высокая, чтобы убить все живое. «Если верить счетчику…»

Ему стало жарко. Пот выступил на лбу. Он нажал на рычаг — батискаф начал подъем. Усилием воли он заставил себя не выпустить из отсеков всю воду, чтобы пробкой вылететь на поверхность. Но и так батискаф удирал от контейнера слишком быстро, и у них перехватило дыхание.

В иллюминаторе мелькнуло несколько быстрых теней. Исчезли. Слава почти инстинктивно выключил боковые прожекторы, а носовой притушил почти на девять десятых. И тени появились снова.

Слава приостановил батискаф. Прежде чем мысль успела оформиться, он уже был убежден, что счетчик не врал и особой опасности нет. Почему пришла такая убежденность, понял позже, когда в иллюминаторе на большом расстоянии увидел стадо рыб. А потом в боковом круглом окошке появились глаза, без головы. Валерий издал какой-то нечленораздельный выкрик. Слава был спокойнее, помнил, что у глубоководных рыб глаза иногда расположены на специальных стеблях. Но такие длинные, какими оказались эти, он видел впервые. И глаза были какие-то особенные, не рыбьи. Их выражение менялось, становилось слишком осмысленным, даже проницательным. А в глубине их, за всей сменой выражений, оставалась боль, какой-то мучительный вопрос.

Вот в иллюминаторе показалась голова, огромный, как у рыбы-пеликана, рот, и затем все длинное змеевидное тело, усеянное короткими щетинками. Оно ритмично изгибалось, будто исполняло танец.

Слава пытался отыскать в памяти класс, к которому относилось животное. Если бы не глаза, оно было бы похоже на рыбу-пеликана. А так…

Животное не дало себя долго рассматривать. Изогнулось в последний раз, распрямилось подобно пружине, исчезло.

Слава напрасно прождал некоторое время, затем продолжил подъем.

«Собственно говоря, мне пока ничего не удалось определить, — думал он. — Радиоактивность недостаточно высока, чтобы быть ответом на загадку, тем более на той глубине, куда могли добраться люди с аквалангами. Может быть, такие животные напали на них? (Он вспомнил об огромной пасти, усеянной мелкими зубами.) Но тогда на трупах были бы следы…»

Сразу же после возвращения на палубу корабля Слава созвал товарищей на совещание и рассказал о своих наблюдениях. Решили, что через несколько часов батискаф начнет второе погружение. На этот раз в нем будут ихтиологи Косинчук и Павлов. Слава подозревал, что многие товарищи думали: «А ведь и в первый раз надо было начинать кому-нибудь из ихтиологов и химику, а не химику и журналисту. Но если химик — руководитель экспедиции, а журналист — его приятель?.. И если к тому же химик излишне честолюбив?..» Впрочем, может быть, никто так и не думал, а показаться может все, что угодно.

И второе и третье погружение батискафа не обогатило экспедицию новыми данными, если не считать, что ихтиологи подтвердили: животное, впервые увиденное Славой и Валерием, не принадлежит ни к одному известному виду.

Слава больше всего боялся вернуться ни с чем из первой руководимой им экспедиции. Он представлял себе недоброе торжество — оно могло бы мелькнуть на лице Ивана Герасимовича, — укоризненный взгляд директора, молчание сотрудников, которое он бы принимал за что угодно, только не за просто молчание. А он не терпел по отношению к себе ни жалостливого сочувствия, ни равнодушия.

В эти дни Слава проявлял то, что называют «кипучей энергией». Он сильно похудел, пах потом и солью, пиджак провисал между лопатками, даже большой мясистый нос несколько заострился. Впрочем, перемены пошли Славе на пользу, так как все участницы экспедиции утверждали, что он стал интереснее. Он не упускал из зоны внимания ни одного предположения сотрудников о тайне бухты, даже самого фантастичного. А из его собственных уст гипотезы сыпались как из рога изобилия. Он даже во сне придумывал гипотезы — а спал он не больше четырех часов, — и днем его часто покачивало на ходу, как в бурю на палубе. И если он все же не слег, то можно сказать, что держался он в основном на черном кофе и ущемленной гордости.

Когда Тукало заметил, что мясо мертвой рыбы, выловленной в бухте, имеет странный запах и вкус, Слава сам проверил мясо в судовой лаборатории. Сначала он ничего не установил, но затем проверял до тех пор, пока и ему оно начало казаться странным. И он почти не удивился, когда в конце концов нашел особенность: нигде в клетках мяса мертвых рыб не сохранилось аденозинтрифосфорной кислоты, АТФ, этого биологического топлива, а фабрики топлива — митохондрии — были полностью разрушены.

Слава до изнеможения проверял результат анализа, потом правильность проверки и был так возбужден, что не чувствовал усталости. К нему пришли мысли, которые обычно не приходят в голову серьезных химиков. Он яростно поддержал более чем странное предложение Валерия, спорил с товарищами, забыв о всякой осторожности и о том, что будет, если ничего не подтвердится, придумывал приспособления для его осуществления.

И когда они с Валерием опускались вторично в батискафе, в его голове все еще кружился хоровод гипотез — настолько ярких, что из-за одного этого он уже должен был остерегаться их.

Время от времени они поглядывали на прикрепленную к батискафу сеть. Там находились рыбы и осьминоги. Это приспособление должно было послужить удочкой.

«Если постепенно исключать все, что не могло быть причиной загадочной гибели, то останутся лишь увиденные нами рыбы. Конечно, это только гипотеза, но когда не остается ничего другого…» — сказал Слава на совещании и предложил вот эту самую удочку.

Батискаф плыл над самым дном, но рыбы не появлялись. «Возможно, мы сбились с курса?» — подумал Слава. Он убедился в этом, когда увидел дно. Оно отнюдь не было пустынным. Перед ними раскинулись настоящие джунгли, в которых одно растение обвивает другое, где нет мертвого пространства, где на останках только что погибшего растения уже подымается новое. Мотовка-жизнь являлась здесь отовсюду, лезла из всех пор, из щелей между камнями, из расселин скал. Весенняя, жадная, изобильная, сочная, она разбрасывала свои дары направо и налево, кому угодно, как угодно, не замечала своих потерь, не подсчитывала доходов, убивала и друзей и врагов, оживляла и тех и других, предавала то, что ее порождало, превозносила большое и презирала малое, чтобы тут же поступить наоборот, погибала в невероятных муках и снова рождалась, как бы доказывая что-то самой себе.

Валерий и Слава были поражены этим расточительным буйством рядом с мертвой зоной.

Валерий рассматривал заросли, время от времени включая фотоаппараты. Он приготовился сделать новые снимки и попросил Славу включить боковые прожекторы.

— Смотри! — вместо ответа крикнул Слава.

В иллюминаторе показалась рыбина. Она уставилась в подсвечивающее стекло, будто разглядывая то, что за ним находилось. Валерию и Славе одновременно показалось, что рыба подмигнула им.

Затем они увидели всю стаю. Рыбы сначала плыли вдоль сети, будто обнюхивали ее. Их движения были осторожными. Они словно и не обращали внимания на то, что находилось в сети. Но вот один из осьминогов вытянул щупальце, просунул его сквозь ячейки. И тотчас рыба метнулась к нему. Щупальце очутилось в ее разинутой пасти. Она не откусила его. Длинным тонким языком оплела щупальце. Осьминог дернулся — рыбий язык вытянулся еще больше. Но движение осьминога было последним. Рыба вспыхнула зеленоватым светом и отплыла в сторону, а осьминог остался неподвижным и сморщенным, словно из него высосали жизнь.

Валерий вспомнил об электрических скатах, парализующих свои жертвы разрядами.

«Очевидно, эта рыба действовала так же или впустила в осьминога яд и таким образом заготовила для себя пищу, — подумал Валерий, довольный своей сообразительностью. — Сейчас она начнет есть его…»

Но рыба и не собиралась обедать. Наоборот, она отплыла в сторону, как будто насытилась, и уступила место сородичам.

«Насытилась!» — Слава вспоминал об исчезнувшей из клеток АТФ! Его морозило от созревающего совершенно необычного предположения.

И сразу, как по сигналу, вся стая бросилась на приманку: несколько змеиных тел с широко разинутыми пастями, из которых подобно наконечникам стрел высовывались языки. Хищники касались языками осьминогов и рыб, мгновенно парализуя или убивая их, и затем, изогнувшись, резко уходили во мрак, куда не достигал приглушенный слабый свет прожектора. Но двум из них не повезло. Они увлеклись и попали в ловушку. Заметались, ударяясь о трупы осьминогов, как об изорванные футбольные мячи, грызли сеть, пробовали протиснуться сквозь ячейки.

Валерий не волновался, зная, что добыча не уйдет. Ячейки были достаточно мелкими. И зубы такой рыбины не могли одолеть синтетического волокна сети. И все же он ошибся. Рыбам помогли не зубы и не сила…

Прежде чем люди смогли понять, что происходит, вся стая бросилась на выручку пленниц. В мгновение ока больше десятка рыб впились зубами в пластмассовое кольцо, на которое, как веревочная корзинка, была натянута сеть, и в сеть.

Закружились змеиные тела, забили хвостами, и кольцо разошлось…

Валерий и Слава растерянно смотрели в опустевшие иллюминаторы. Как могли рыбы выбрать самое уязвимое место? Почему действовали так согласованно? Выходит, они обладают сообразительностью, не уступающей, во всяком случае, сообразительности обезьяны. Но это же абсурд. И к тому же даже обезьяны не смогли бы так быстро сориентироваться и действовать так решительно и согласованно. Значит, сообразительность рыб должна приближаться к человеческой. Но это невозможно…

— Послушай, Слава, а почему бы и нет?.. — начал высказывать догадку Валерий, но Слава не слушал.

Он потянул на себя ручку глубины, бросая батискаф в погоню. У него почти не было надежды на успех. Он не мог предугадать, куда направятся рыбы, рассчитать быстроту их движения, не знал, где находятся их норы. Его вела лишь интуиция, и он мог рассчитывать только на счастливый случай.

Слава догнал их у самого дна. Успел заметить, как змеиные тени скользнули в отверстие подводной пещеры.

Дно здесь заросло еще гуще, чем в месте предыдущего погружения. Но в этих джунглях виднелись резко очерченные проплешины. Все они имели форму змей.

— Это места выпаса рыб, — внезапно и твердо сказал Слава. Гипотезы ощутимо превращались в уверенность.

— Но… — начал любитель споров.

— Кажется, я знаю о способе их питания. — Слава начал заикаться, что с ним случилось впервые. То, что пришло ему в голову, отличалось от всего, что было известно до сих пор ученым, ошеломляло новизной. — И я знаю, к какому виду принадлежат эти рыбы. Их попросту не существовало в природе. И, вероятно, не существует нигде, кроме этой бухты, где лежит контейнер с отходами, занесенный сюда течениями. — Он посмотрел на удивленное лицо товарища и спросил: — А ты думал об ответственности ученого? Не только перед людьми, но и перед всем живым на Земле. Иногда через десятилетия прорастают результаты наших опытов неожиданными плодами — и благодатными, и ядовитыми. Ты знаешь, что такое мутации? Это стойкие изменения организма, закрепившиеся в потомстве. Они чаще всего вызываются радиоактивным воздействием. В среднем из тысячи мутаций только одна бывает полезной для животного. Вот и здесь, очевидно, мы имеем дело с мутацией…

Он замолчал, и в наступившей тишине стал слышен треск — счетчик Гейгера по-прежнему фиксировал микродозы облучения.

— Другие хищные рыбы, — продолжал Слава, — поедая добычу, разлагают ее до простых соединений, которые идут на различные нужды организма, в том числе для выработки топлива — АТФ, которая дает энергию, необходимую для всех процессов жизни. А эти рыбы питаются чистой АТФ, вытягивая ее из тела жертвы через своеобразные присоски.

Валерий вспомнил, как, словно копье, вылетал из пасти хищницы длинный язык, обвивая щупальце осьминога. И осьминог переставал двигаться. Так вот что служило рыбе для контакта! Он с ужасом подумал об аквалангистах. Теперь он представлял, как они погибли, почему на их телах не было никаких следов, кроме красных пятен. И эта тварь, убившая их, обладала к тому же совсем не рыбьей хитростью и сообразительностью. Он с тревогой посмотрел на бронированную обшивку батискафа.

— Их нужно уничтожить! — с ненавистью и отвращением сказал он.

— Э, нет, не спеши с выводами, — предостерег Слава. — Все это сложней, чем ты думаешь. Хищницы не только вредны. Ты заметил необычайно буйную донную растительность в тех местах, где они гнездятся? Отчего это, можешь ответить? Если у них необычный способ питания, то…

Он не договорил. Потянул ручку глубины, нажал на кнопку, и батискаф клюнул носом, выбросил длинную толстую трубку с вращающимся наконечником. Закружилась воронка, в трубку всасывались целые куски грунта вместе с растениями. Трубка погрузилась в дно на полтора метра, вобрав столбик земли и растений — донную пробу…

— Этот донный керн может оказаться дороже золота, — сказал Слава. Его щеки покрылись пятнами — свидетелями лихорадочного волнения.

Все участники экспедиции знали о работоспособности Славы, но в эти дни он превзошел себя и совершенно загонял остальных. Днем и ночью горел свет в судовой лаборатории, не выключались термостаты, гудели центрифуги, в бешеной карусели осаждая раствор. Микротомы нарезали зеленую ткань растений на мельчайшие пленки, толщиной в тысячные доли миллиметра, чтобы затем эти срезы легли на стеклышки микроскопов. Одновременно исследовался грунт в полупрозрачных колонках, обрабатывался кислотами и щелочами, превращался в растворы, раскручивался в центрифугах, чтобы выделить крупицы, делавшие его таким плодородным.

Лицо Славы все заострялось, и кое-кто подшучивал, что скоро его нос превратится в клюв, которым он окончательно заклюет своих бедных сотрудников.

К счастью, этого не случилось. Спустя две недели, худой, с красными от бессонницы глазами, но выбритый, Слава собрал сотрудников и объявил, что предварительные работы закончены и до прихода нового судна-лаборатории все могут отдыхать.

Сам Слава сразу же после этих слов отправился в свою каюту отсыпаться, но по дороге его перехватил Валерий.

— Послушай, старик, — обиженно заговорил он, — когда ничего не ладилось, нужны были и мои идеи. А теперь, когда вы что-то разгадали, я один ничего толком не знаю…

Слава посмотрел на него невидящими глазами, затем взгляд его прояснился.

— Извини, дружище, конечно, ты имеешь право знать в числе первых. Но проверка результатов еще не окончена. Поэтому прошу тебя: то, что я скажу, не для печати. Как ты знаешь, проблема азота на Земле — это муки голодного нищего рядом с роскошно уставленным столом. Ведь всем живым существам необходим азот. А между прочим, земная атмосфера содержит его намного больше, чем им необходимо. В воздухе над каждым квадратным километром «висит» восемь миллионов тонн азота. И все же нужда в удобрениях — это прежде всего нужда в азоте. «В чем же дело?» — спросишь ты. А дело в том, что азот сам по себе почти не связывается с почвой и попадает туда только с помощью бактерий. Уже давно высказывались предположения, что морские организмы должны связывать больше азота, чем почвенные. Но их не удавалось отыскать. А здесь мы наткнулись на…

У него перехватило дыхание. Глаза восхищенно заблестели.

— Эти рыбы именно из-за необычного способа питания вырабатывают катализатор азота. Мы выделили его. Теперь задача — научиться его производить искусственно, и десятки граммов катализатора, внесенных в почву, заменят миллионы тонн удобрений. Представляешь, что будет?

Он смотрел мимо Валерия в иллюминатор напротив. Там подымалась и опускалась изогнутая изумрудная линия волны, где два момента — падение и взлет — переходят друг в друга…

Чернильные тени размазываются по полу, и никто не в силах удержать их очертания, как будто эти тени вышли из моей памяти.

Я сделал все, что хотел: перешагнул запретную черту, подарил бессмертие Майе; слышите, из угла лаборатории доносится ее ритмичное дыхание — сегодня она переключила себя на кислородное. Мой друг и одногодок Юрий, которому скоро исполняется триста лет, поведет ракету к созвездию Феникса, откуда пришли сигналы.

А вот передо мной фото Майи и Юры, когда им было немногим больше двадцати. Много ли в них теперь осталось от тех? И можно ли их считать теми, или это просто условие игры?

Я говорю себе: но ведь человек в пять, в двадцать и в шестьдесят лет только условно носит то же самое имя. Не тело, которое ежесекундно изменяется, не наши сердца, руки, ноги, а лишь сохранение опыта может считаться одной и той же жизнью. А если это так, то я, победивший смерть и отступивший перед жизнью, все-таки являюсь победителем.

Первый этап опыта, длившийся свыше двух столетий, закончен. Я пишу на грани кристалла, который является и лабораторным журналом, и моей биографией, вывод:

Дверь открылась, вошла светловолосая девушка, а за ней Григорий Петрович.

— Вот вам еще одна, — сказал он, и, прежде чем закончил фразу, девушка неслышно, словно ступая на носках, прошла через всю комнату и остановилась передо мной.

Я подумал, что у нее не очень приятная походка, пожалуй чересчур быстрая и неслышная, и девушка будет возникать как привидение. Но походка не повод для отказа в работе, и я сказал:

— Поможете у микротома. Справитесь?

— Да, — поспешно произнесла она и несколько раз кивнула головой. — В университете мы…

Я махнул рукой, указывая на ее место, и пошел к своему кабинету. За моей спиной прозвучали один за другим два маленьких звонких взрыва бьющегося стекла.

Я обернулся, и она съежилась от моей извиняющей улыбки. Я еще раз подумал, что она ходит чересчур быстро для тесного помещения, уставленного стеклянной посудой.

— Медленней ходить вы не сможете, — вздохнул я. — Но по крайней мере потеснее прижимайте локти.

Вид у девушки был достаточно провинившийся, но я не жалел ее, предчувствуя, что еще натерплюсь с ней бед.

Зайдя в кабинет, я вскрыл пачку только что прибывших иностранных журналов. Среди них лежал и проспект нового альманаха, который собирался выпускать английский издатель. Он писал, что в альманахе опубликует гипотезы и теории, признанные бредовыми, а также работы вроде «вечного двигателя». Это он будет делать с целью: во-первых, выловить «среди бредовых гипотез настолько бредовые, чтобы они являлись еще и верными», и, во-вторых, чтобы повеселить ученую публику.

Я позвонил два раза, и через несколько минут в кабинет вошел мой заместитель и однокашник Юра.

— Глянь. — Я протянул ему проспект.

За дверью прозвучал жалобный звон стекла, но мы притворились, будто не слышим его, хотя меня и передернуло. Через несколько минут звон повторился, и я знал, что это последний звон большой колбы, названной нами «люсьена». Такие колбы были дефицитными.

— Мы закончили электрофорез. ДНК[1] из тимуса не дает контрольных изменений, — сказал Юра, намекая, что сегодня «люсьены» уже не очень понадобятся. Он хотел меня утешить.

— Ладно, — сказал я бесшабашно, и Юра все понял. — Ты по-прежнему веришь в то, что мы найдем «стрелки часов»?

— Или бросим работу? — весело подхватил он и сразу же стал серьезным, почти суровым. — Конечно, проще всего ответить: мы стареем потому, что живем. Но если разобраться, то мы стареем в той же мере, в какой накопляются изменения в ДНК наших клеток. Но почему мы аккумулируем жизнь до двадцати семи лет, сохраняем равновесие между тридцатью и сорока пятью и катимся под уклон после пятидесяти пяти? Разве все эти вопросы уже выяснены? И разве придумали им другое объяснение, кроме часов? Одним словом, работы еще масса!

— У которых количественные накопления секундной стрелки ведут к передвижению минутной, а передвижения минутной — к прыжку часовой. И все это происходит по законам изменения биологических суток, — подхватил я.

К сожалению, ни он, ни я не сказали друг другу ничего нового в нашей традиционной проверке позиций. Мы устраивали ее периодически, чтобы выяснить, не появились ли у кого-нибудь из нас новые гипотезы или наблюдения, которые бы могли послужить толчком к ним. А потом снова возвращались к опытам, к поискам «стрелок» в самых миниатюрных и сложных часах — в клетке.

Мы искали секундные стрелки там, где контролируется процесс от одного деления до второго: синтез белка, синтез нуклеиновых кислот.

Задача сводилась к тому, чтобы найти «секундные и минутные стрелки» — механизмы, отвечающие за появление первых качественных изменений в наследственном чертеже, по которому каждый раз воссоздается клетка, — изменений настолько больших, чтобы они были заметны в ее деятельности, и настолько малых, чтобы уже измененная клетка еще оставалась «самой собой». Это были «ювелирные» поиски, и пока они не приносили успехов. Требовались новые гипотезы, но, сколько мы ни шарили в своем воображении, таковых не находилось.

— Сегодня кончаем работу — и часок на лыжах, идет? — предложил Юра.

Пожалуй, это был хороший вариант.

Я согласился.

Мы не дождались пяти и ушли с работы раньше. Я знал, что мне будут звонить из Дворца культуры химиков, но если честно выполнять все обязанности, в том числе многочисленные общественные нагрузки, то лыжи нужно запрятать в чулан и забыть о них раз и навсегда.

Снежок слегка похрустывал, и это было как подарок нашей вялой зимы. Легкая пороша клубилась и вспыхивала в солнечных лучах. Пахло чем-то непривычно свежим. Пожалуй, надо целый день провести в лаборатории, чтобы так остро почувствовать лесной аромат.

Мы оба любили идти на лыжах размашистым шагом, молчать, не ждать друг друга, неожиданно догонять, изредка мычать от удовольствия: «Денек на славу!» Или: «А здорово, правда?»

Мы взобрались на невысокий длинный склон горы с извилистыми, сверкающими сизой сталью лыжнями, расходившимися в разные стороны, как рельсы от узловой станции. Мы уже собирались помчаться вниз, как услышали знакомые голоса. Это были ребята из нашей лаборатории. Я быстро взглянул на часы: четверть шестого.

Значит, они воспользовались нашим отсутствием и ушли из лаборатории по меньшей мере за сорок минут до конца рабочего дня.

Я потянул Юру за рукав, и мы, спрятавшись в зарослях, увидели «дезертиров»: шустрого остроносого Виктора, обладавшего цепкой памятью, в том числе и на бесчисленные анекдоты; смазливого, похожего на портрет в журнале мод, Николая, которого в глаза все называли Нилом, а за глаза — Ноликом. Я не удивился, что ушли эти двое. Но с ними был и лобастый нелюдим Петя Авдюхов. И теперь он отнюдь не был молчаливым. А в центре этой троицы, усердно опекаемая нашими кавалерами, легко скользила на лыжах раскрасневшаяся новенькая.

Она едва касалась палками снега и сразу резко набирала скорость.

Как только я увидел ее, понял: это она сманила из лаборатории ребят. Витю и Нолика ей не пришлось упрашивать, но Петр… Я вспомнил все: жалобный звон стекла, разбитые «люсьены», чересчур быструю и неслышную походку. Холодная ярость закипала во мне. Ну погоди же!

Я оттолкнулся палками, стрелой промчался по склону, тормознул левой лыжей, круто повернул, взбивая снежную пыль, и оказался перед ними.

С лица Нолика еще сбегало игривое выражение. Петр еще растягивал рот в улыбке, сразу ставшей жалкой, а Витя, опомнившийся первым, уже забормотал:

— Мы закончили работу и решили показать ей город — она недавно приехала из Баку. Знаете, в Баку, оказывается…

Он долго молол вздор, пытаясь заинтересовать меня.

Я молчал. Почувствовал на шее теплое дыхание. Это подъехал Юра и теперь стоял за моей спиной, как статуя.

Нолик проговорил гнусаво:

— А вы здорово катаетесь на лыжах. Ей-богу!

Больше ничего он придумать не мог.

Брови Петра, казалось, сейчас наползут одна на другую. И только новенькая посмотрела на меня широко расставленными ясными глазами, посмотрела так, словно ничего не случилось, и проговорила кокетливым голоском, играя маленькую девочку:

— Я одна виновата, я их подбила.

Она пыталась навязать мне решение. Как будто если она пожелала прокатиться в их компании, то само собой разумеется, что они не посмели ей отказать.

Она, кажется, не сомневалась и в том, что я признаю это.

И тогда я молча развернул лыжи, а за мной и Юра и быстро поехал дальше, вниз по склону, оставляя их в неведении насчет завтра, со злой радостью предвкушая, что они передумают, пока завтра наступит.

Я признался себе, что не поступил бы так жестоко с ребятами, если бы не она…

Контрольный механизм предупредил меня во второй раз, что я веду тоноплан слишком рискованно. Я раздраженно щелкнул выключателем, и экран контроля погас. Далеко внизу зажигал огни вечерний город. Мимо меня сверкающими искрами проносились другие машины. Я включил вертикальный винт, настроил автопилот на волну видеофона и нажал кнопку вызова.

На экране возникло лицо Майи. Я пытался отыскать на нем то, из-за чего меня вызвал профессор Пирин, — следы опасной болезни, но с боязливой радостью не находил их. Возможно, профессор ошибся? Если бы так!..

Последовал легкий толчок: «ЭР-5» сел на крышу моего дома. Я спустился по лестнице на круговую тропинку, быстро шел, почти бежал, стараясь сдержать свой шаг. Нажал кнопку предупредительного звонка и отвел пластмассовый занавес. Я увидел двух женщин, похожих на сестер-близнецов: жену и дочь. Альте исполнилось двадцать три, на два года меньше, чем было Майе, когда та получила бессмертие. (Я упорно не употреблял более осторожных слов вроде «долголетие», «равновесие процессов» и т. д., которыми пользовались другие.) Альта унаследовала от матери не только внешность, но и движения, и походку — к счастью, бьющейся стеклянной посуды теперь было совсем мало. А вот характер у нее иной, чем у жены, — его мягкость напоминала о мягкости кошачьей лапы, а упрямство было непробиваемым. В минуты ссор Майя утверждала, что у дочери мой характер.

Во взгляде Альты, устремленном на меня, я уловил беспокойство и скрытый упрек. Но почему упрек?

— Профессор сейчас прилетит, — сказала Альта.

Я сел на постель Майи, рассказал о событиях дня, о том, что начали новую серию опытов по классификации памяти. Иногда переводил взгляд со спокойного лица жены на напряженное лицо Альты. Ее гибкие пальцы выстукивали какой-то ритм. Прошло двадцать пять лет с начала нашего опыта бессмертия, а академия все еще не разрешает проводить массовые испытания на людях. Больше того, она не разрешила мне пока включить в число подопытных собственную дочь. Но не может же Альта стариться на глазах у нестареющих родителей, знающих, что они могут отвести от нее это проклятие природы!

Я чувствовал, что во мне просыпается раздражение. Услышав легкий шум моторов, поспешил навстречу профессору — наконец-то хоть одна неизвестность закончится.

— Давно вас не видел. Выглядите неплохо! — приветствовал он меня.

Я молча вопросительно смотрел на него. Он отвел взгляд и сказал:

— К сожалению, это очень серьезно. У нее начиналась ангина. Чтобы прекратить болезнь, я омыл миндалины. Боюсь, что это послужило толчком…

Он говорил слишком медленно, с резиновыми паузами. Я резко спросил:

— Толчком к чему?

Он съежился, голова ушла в плечи.

— Видите ли, когда вы выводили линии связи наружу, к прибору «С», то вызвали мутацию ткани… — Он шумно прочистил горло. — Поймите меня правильно. Я не ставлю это в прямую зависимость. Больше всех виноват я: предварительно не посоветовался с вами. Ведь не было бы толчка, примени я не радиоактивный раствор…

Он был невыносимо медлителен. Догадка созрела. Очевидно, мои губы шевелились в лад мыслям, и профессору ничего иного не оставалось, как подтвердить:

— Да, перерождение… Никогда не видел такого бурного…

Теперь я все понял.

— И переродились именно те участки ткани, где мы вызвали мутацию?

— Началось с них.

— Захватывает весь организм?

Он в ответ наклонил голову, так и не сумев взять часть вины на себя, и от этого ноша показалась ему еще тяжелей. Я почувствовал благодарность к нему.

Мы вошли в дом. Теперь я понимал, почему Альта смотрела на меня с упреком. Ведь я мнил себя победителем природы. Я посмотрел на бледное лицо жены с легкими синими тенями под глазами и подумал, что раз природа создала это существо, то должна была создавать навечно. В моей голове мелькали разные мысли и воспоминания. Я вспомнил название старой книги «Мертвые остаются молодыми», потом переделал его в «Молодыми остаются мертвые» и по аналогии подумал, что я хотел перешагнуть это правило. Я хотел, чтобы и живые оставались молодыми. Ведь природа вначале и создала жизнь бесконечной. Простейшие организмы бессмертны: они передают по наследству всю свою сущность. Бессмертные споры микробов путешествуют в айсбергах и даже в метеоритах.

И только наиболее сложные создания, такие, как человек, не вмещают свою великую разнообразную сущность ни в какие гены, никакой химический язык не в силах передать всю личность. Именно поэтому они смертны больше всех остальных.

А быть может, личность не имеет для природы никакого значения и важно лишь то, что остается в генах? Абсурд! Со дна моей памяти, моего существа поднялась ненависть к судьбе, безмолвно завещанная предками. Я подумал о людях, о моих братьях по несчастью. В какую тьму мы ввергнуты матерью-природой с самого дня рождения! И только одну свечу — разум — она дала нам в странствиях по лабиринту: то ли сжалившись, то ли потому, что не могла не дать. И он служит нам и слабым огоньком, и компасом в стране, где север и юг условны и где путь из тьмы не обязательно является путем к свету.

А много ли природа дала другим своим созданиям — животным, кроме бессмертной му́ки? Мне страшно захотелось погладить лошадь с выпирающим каркасом ребер, впряженную в тяжелую телегу. Такую «конягу» я видел когда-то на картинке.

Сквозь весь хаос путаных мыслей пробилась и оформилась одна, очень простая и четкая: надо взять себя в руки. Она приходила ко мне всегда как спасение. Может быть, именно поэтому я и слыл волевым человеком.

Я выбросил из головы все ненужные сейчас воспоминания: название книги, картинку, слепую ненависть. Насильно, как воду по трубам, смывая накипь, погнал по нервам приказ спокойствия. И стал иным человеком — не таким, каким знал себя сам, а каким знали меня другие. И каким, возможно, я и был на самом деле.

Я взял у профессора показания электронного диагноста и отвез их в институт. Оттуда позвонил в Объединенный центр космической биологии, которым руководил Степ Степаныч. Мне ответили, что директор сейчас в Лунном филиале, и посоветовали, как с ним связаться. Затем я вызвал по видеофону Юру и попросил его поскорее прибыть.

Теперь каждая минута моего времени была рассчитана и предназначена для действия или для обдумывания его. Через несколько дней перерождение захватит настолько большие участки, что будет уже поздно спасать организм. Это оставшееся время сверкало в моей памяти, как светящееся табло на спортивных соревнованиях.

Пока прибыл Юра, я успел задать программу вычислителям. Я вытеснил из своего мозга боль и растерянность, и все же их место не было заполнено. Оставалась сосущая пустота. Дело в том, что у меня не было уверенности, а обманывать себя я не умел.

Вычислители рассчитали развитие болезни на ближайшие двадцать шесть часов. Теперь я видел врага в лицо.

— Я вызову Первый медицинский, — деловито предложил Юра, выслушав сообщение. В его прозрачных глазах блестело все, что он хотел бы скрыть. — У них сильны биофизики. Может быть, поможет гравиизлучение? Потом моя лаборатория начнет поиски среди нуклеопрепаратов. Ты возьмешь на себя остальное, идет?

Я внимательно посмотрел на него. Он уже успел по-настоящему успокоиться — так же, как и я. То, что случилось с Майей, угрожало нам всем, и это придавало спокойствие в борьбе. Ничего другого нам не оставалось.

Круглые тельца беззвучно ударились друг о друга и остановились. Яркое пятно света переместилось, стали видны низенькие, вбитые в землю домики. Крыши — из множества каких-то тонких трубок. Вспомнилось: это не пластмасса, а природный материал, в древности назывался соломой.

Над головой с воем промчался странный летательный аппарат, похожий на птицу. Потом я увидел гравилет и несколько успокоился. Но вот ноздри втянули горьковатый запах — и волосы стали дыбом, пот выступил на лбу. Это был запах опасности.

От аппарата-птицы оторвалось несколько черных точек. Они падали с пронзительным воем, раскалывающим мозг. Когда-то я знал, как они назывались. Рядом раздался металлический голос:

— Родина требует жертв!

Ему вторил другой, приказывал:

— Если ты не успеешь убить его, он убьет тебя!

Мое тело напряглось, готовясь к прыжку. Тревожный голос диктора:

Я понял, что речь идет обо мне. Меня спасут! Но бритоголовые обезьяны надели на мою голову железные обручи и начали закручивать винты. Одна из них, забавно подскакивая, сказала:

— Ты человек низшей расы. Подлежишь геноциду.

Она говорила на каком-то шифре, и я не понимал, что означают ее слова.

Снова послышался голос диктора:

Я схватил камень и швырнул в обезьяну. Теперь она должна уйти.

Холодная рука коснулась моего лба, и я увидел над собой встревоженное лицо Майи.

— Тебе опять снилось страшное? — спросила она.

Я заставил себя улыбнуться:

— Все в порядке, родная. Иди досыпай…

С беспокойством всмотрелся в ее лицо с заострившимися чертами. Что с ней происходит? Почему она так настороженно спит, часто просыпается? Почему следит за мной и плачет по ночам? Неужели заметила? Но ведь эти сны, когда я вскакивал, липкий от пота, повторялись всего раз семь-восемь в год. Почему я подумал «повторялись»? Они были похожи один на другой, словно из той же серии. Характерным для всех них была смесь из перепутанных воспоминаний прошлого и настоящего. Но почему Майю так пугали мои сны, если она не знала их содержания?

* * *

Я думал о себе и о ней. Только о себе и о ней, а не о том, что нас окружает. В прежние далекие времена мы не умели так думать. Столько времени уделяли различным вещам, что они становились как бы частью нас самих. Мы даже вспоминали кого-нибудь в определенном костюме или за определенным занятием и не умели вспомнить только его самого, без вещей и обстоятельств. Человек тогда учился создавать вещи, его жизнь становилась благоустроеннее, но это еще не означало счастья.

Мы не могли тогда ощущать себя и других как единое целое. Не знали, сколько в каждом из нас живет людей и каковы они. Часто не знали, кого из них предпочесть. И не умели сделать так, чтобы человек в нас постоянно побеждал зверя. Теперь зверь загнан далеко, в очень незначительные уголки нашего существа. Остались в нас люди, но люди разных эпох.

Важно, чтобы завтрашний человек постоянно побеждал вчерашнего. Тогда не будет «я» и «они». Этому мы учимся всю жизнь.

Но можно ли научиться быть счастливым? Очевидно, мы с Майей так и не научились…

Между нами впервые за сто тридцать лет совместной жизни пролегла полоса отчуждения. Что было в ней? Неясные мрачные тени, не имеющие очертаний. Почему так случилось? Может быть, потому, что я думал о Майе так, как будто она была частью меня, а не самой собой. И как будто у нее не оставалось тайн, своих собственных тайн, как тогда, когда она была еще не моей женой, а лаборанткой, бьющей посуду. И, возможно, сейчас я просто должен был проникнуть в ее тайну, разгадать эту забытую и вновь открытую Майю.

С каждым месяцем отношения становились все более натянутыми, и самым страшным было то, что я не знал причины. Я прошел лечение радиосном, и кошмары больше меня не беспокоили. И все же Майя явно остерегалась меня. Из-за того ли, что боялась повторения снов, или же в моих поступках было что-то предосудительное?

Я начал следить за собой, за своими жестами, словами, но ничего странного в них не нашел. А если со стороны виднее? Несколько раз пытался объясниться с ней начистоту. Она отмалчивалась, отводила глаза, бросала, как нелюбимому, холодные успокоительные фразы.

Майя стала очень медленно работать, часто проверяла одни и те же результаты. Однажды спросила меня:

— Что означает слово «нукопропор»?

— Нукопропор? — Я тщетно пытался вспомнить.

— Ну да, — нетерпеливо сказала она, исподлобья бросив подозрительный взгляд, — ты часто произносишь его.

Я готов был поклясться, что слышу это слово впервые. Холодок пополз от шеи к пояснице, как будто с дерева упал за воротник комок снега.

А через несколько дней я проснулся поздней ночью. Сквозь прозрачную крышу светили звезды. Я подумал: может быть, мы стремимся в далекие миры инстинктивно, потому что споры занесены оттуда. Так неудержимо стремятся рыбы туда, где были когда-то отложены икринки, из которых они родились. Незваный гость — тревожное предчувствие застучало в мой висок еще раньше, чем я услышал непонятные звуки. Прислушался. Различил жалобный плач, всхлипывания. Затем в ночной тишине отчетливо раздался протяжный стон отчаяния.

Я вбежал в галерею-сад и увидел Майю. Она сидела под деревом, раскачиваясь, обеими руками сжав голову. Увидев меня, попросила сквозь слезы:

— Не смотри на то, что стоит передо мной.

Я, конечно, выполнил бы ее просьбу, как это и надлежало сделать каждому из моих современников. Но она прозвучала слишком поздно. И я успел заметить, что перед Майей стоял аппарат для детей, начинающих обучение.

* * *

— Степ Степаныч! — окликнул я.

Человек не изменил своей величественной походки, не обернулся. Я уже начал сомневаться, он ли это, но на всякий случай решил догнать и убедиться.

— Степ Степаныч, да что а тобой? — тревожно спросил я, загораживая ему дорогу.

Он помахивал прутиком перед собой и шел прямо на меня, не собираясь сворачивать.

— Степ Степаныч! — Это прозвучало как заклинание.

Он остановился передо мной так близко, что были видны поры на коже его лица, и оглушительно захохотал, как мне показалось, довольный своей шуткой.

— Чему это ты радуешься? — с упреком спросил я.

— Да как же, — давясь смехом, ответил он, — все называют меня Степкой, а ты Степ Степанычем. Мне лестно.

И он вдруг подпрыгнул и больно хлестнул меня прутиком по плечу.

— А ну, давай на шпагах! — предложил он, становясь в позу фехтовальщика.

Я застыл в полной растерянности, не зная, как относиться к его поступкам и словам. А он зашептал громко:

— Я знаю, как спастись. Это очень просто. Поешь волчьих ягод — и вернешься в детство.

В его буйных волосах застряло несколько длинных пластмассовых стружек. Когда он мотал головой, они разворачивались и вновь сворачивались в кольца, нагоняя на меня страх.

— Слушай, — шептал он. — Мы считаем старость патологией. А почему не считаем патологией детство, ведь наша психика в детстве чем-то похожа на психику старости? О, мы великие хитрецы, но я наконец-то обманул всех. Я стал дурачком. И поймал за хвост жар-птицу.

Он запрыгал на одной ноге и забормотал:

— К черту, к черту все лаборатории, все опыты! Мне ничего этого не нужно. Ни лунного филиала, ни «копейки». Только хлеб и воздух. Поверни кубик другой стороной — и ты увидишь другой кусочек рисунка. Но ты не увидишь всего рисунка. Это невозможно. Я не хочу быть ни умным, ни бессмертным. — Его лицо кривилось в хитрой гримасе. — Мне надоела наука. Это она погубила меня. И она погубит все живое. Знаешь, в чем состоит великая истина, которую я открыл? Никому не говорил — тебе скажу. Человек не должен узнавать ничего с помощью приборов. Только то, что принесут органы чувств, — его достояние. Пусть он лучше смотрит в себя, прислушивается к урчанию своего голодного брюха, а когда оно наполнено, пусть станет более чутким и отыщет в себе душу. Это даст ему успокоение. А если он не сможет наполнить брюхо без помощи приборов, пусть убьет соседа и заберет его еду. Но убьет его без оружия, только руками и зубами. Понимаешь?

Он шагнул ко мне, и я поспешно сделал два шага назад. А он схватился за голову и закричал:

— Хочу быть животным и ни о чем не думать! Хочу только чувствовать! А если нельзя животным, то хотя бы верните меня в детство, чтобы я мог начать все сначала. Я бы никогда больше не раскрыл книгу, убил бы учителей, поджег школу. Я бы жил одной жизнью с природой — истина в этом!

Он задрал голову и посмотрел в небо.

Я понял: он сошел с ума.

Степ Степаныч сорвал с дерева листок и начал рассматривать его на свет. Потом растер и понюхал. Я услышал его бормотание:

— Любопытно знать, как он устроен?

И вдруг в одно мгновение все изменилось. Широкая улыбка светила с его крупного мясистого лица. Но вот она исчезла, уступила место озабоченности.

— Что с тобой, брат? — спросил он. — Почему ты так странно смотришь на меня?

Я не мог выдавить ни слова.

— Переутомился, верно, — ласково проговорил он. — Отдыхать нужно больше. Хочешь, махнем с тобой в лунные заповедники? Ты с месячишко не будешь ни о чем думать — только смотреть и удивляться. Идет?

Его мягкая сильная ладонь была открыта, как посадочная площадка. А я безмолвно смотрел ему в глаза и думал: «Так кто же из нас — я или он? Я или он?»

* * *

Уже у самой границы Научного центра меня встретил мрачноватый юноша. Черты его лица были геометричны и резки, как будто их высекли на скале.

— Унар, — представился он.

Это был один из самых талантливых моих учеников, о котором я знал только понаслышке, а видел сейчас впервые.

— Мы изменили ДНК по твоей формуле, учитель, — сказал он. — Образовавшаяся протоплазма полностью соответствует твоим прогнозам.

Мы приладили аппараты машущих крыльев — все другие виды транспорта на территории 1-го научного центра были запрещены — и, пролетев свыше двухсот километров, приземлились на ромбической площадке. Посреди нее возвышалось здание лаборатории, к которому вело четыре дорожки. На площадке не было ни одного деревца, вместо них по краям дорожек выстроились прозрачные столбы. В них голубовато светились спирали, вспыхивали и гасли искры, растекался дым, постепенно заполняя пустое пространство внутри столба, вырываясь тоненькими струйками сквозь несколько отверстий. Воздух на территории центра постоянно стерилизовался, чтобы ни один посторонний фактор не мог помешать точности опытов.

Мы шли очень медленно, пока я не догадался, что Унар, помня о моем возрасте, боится утомить меня быстрой ходьбой. Я улыбнулся и пошел так, что он едва поспевал за мной.

Двери лаборатории поднялись при нашем приближении. Мы вступили в коридор, и, пока шли по нему, автоматы успели обработать нас ультрафиолетом и распыленными препаратами. Когда экран показал, что мы уже достаточно стерильны, отворилась вторая дверь — и мы вошли в демонстрационный зал.

Послышалось приветствие. Я обернулся, но не успел разглядеть того, кто стоял за пультом. На стене-экране поплыли кадры, и мое внимание переключилось на них.

— Ты видишь вкратце ход опыта, — с запозданием сказал Унар.

Появились формулы. Цифры были написаны моим почерком и словно подпрыгивали от нетерпения, от непреодолимого желания подхлестнуть события. Затем на стене одна за другой возникли несколько карт расположения нуклеотидов в звеньях ДНК. Я увидел приборы и аппараты, клубящиеся растворы, людей, дежуривших за пультами.

— Мы шли по указанному тобой пути, но вносили и свои изменения, — сказал Унар. — Ты ошибся, определяя роль тридцать шестого и сто девяносто второго… (Он сказал эго очень сурово, и я почувствовал вину перед занятыми молодыми людьми.) Но в общем ты был прав. Мы синтезировали ДНК по этой формуле, ввели в раствор и получили вот такие скопления клеток.

Стена осветилась изнутри. В ней, как в аквариуме, плавало несколько студенистых комочков.

— Увеличиваю температуру раствора до кипения, — сказал Унар.

Появились пузырьки, они лопались, жидкость в стене забурлила, помутилась…

— До трехсот градусов…

Раствор изменил цвет, стал светло-зеленым, начал темнеть. Изменился и цвет живых комочков. Но они не распадались.

— До пятисот градусов…

Раствор стал оранжевым. В такой же цвет окрасились и комочки.

— А теперь обработаем эти образования мощными энергетическими разрядами, — проговорил Унар. — Включаю рентгеновские установки, электрические поля, ускорители протонов…

Никакая живая ткань не смогла бы выдержать таких ударов. Но студенистые комочки ответили на потоки энергии образованием защитных энергетических оболочек и внутри них чувствовали себя превосходно.

Я подумал о том, какими могли бы быть ткани наших организмов, если бы в первобытном бульоне, где зарождалась жизнь, было чуть больше железа и меньше азота. А если бы цепочки ДНК случайно расположились вот так…

— Я покажу вам гигантскую бактерию, синтезированную на основе новой ДНК, — сказал Унар.

В стене появились извивающиеся гусеницы. Я подошел поближе, чтобы лучше их рассмотреть. Тела этих экспериментальных моделей были созданы так, чтобы видеть все процессы, происходящие в них.

— Эти модели можно уничтожить лишь потоками энергии Кейля…

Я бросил взгляд на Унара. Он не помнил того, что помнил я. Для него тут нет ничего, кроме опыта. А я вот думаю, что, пожалуй, хорошо, когда наука не очень обгоняет социальные отношения. Я не могу не содрогнуться при мысли о том, что случилось бы с человечеством, выведи ученые таких бактерий во времена, когда люди убивали друг друга…

Но почему я подумал об этом? Ведь не было никакого повода. Вокруг — ровесники по новому времени, в котором прошлое никогда не воскреснет.

Голос Унара отвлек меня от размышлений:

— А теперь посмотрите на синтезированного зверька №7 со шкуркой из новой ткани.

Она светилась разными оттенками, переливалась, мерцала — могучая защитная оболочка. Если бы природа обладала разумом и, хорошенько подумав, создала кожу человека из такой ткани, то…

Будто кто-то повернул выключатель в моем мозгу, и мысль погасла. Я растерянно смотрел на человека, стоящего рядом со мной, и никак не мог вспомнить, о чем только что думал. Лишь спустя несколько минут вздохнул с облегчением, вспомнив: я думал о том, что было бы с нами, обладай природа человеческим разумом?

* * *

— Можешь поздравить, — сказал Юра, — заканчиваем исследования. Наконец-то доложишь об этом, и на нас перестанут вешать собак…

«Ну и живучи же эти старинные поговорки», — думал я.

— Ради приличия мог бы изобразить улыбку, — сказал Юра, и его оттопыренные уши задвигались и покраснели. — Ты становишься угрюмым и невозмутимым, как…

«Как что? — подумал я. — Как наскальное изображение… Или как мой стол… Но почему стол?»

— О чем ты думаешь? — вспылил Юра. — Слышишь, мы заканчиваем исследования!

— Да, да, — проговорил я, не в силах выбраться из хаоса собственных мыслей.

Он выразительно махнул рукой: дескать, а ну тебя, думай о чем хочешь.

— Унар тебе рассказывал о своем опыте? Как они изменили формулы?

Наконец-то удалось сосредоточиться на его словах. Я с готовностью включил проектор, чтобы записать для него измененные формулы. Перо самописца заметалось по листу, вычерчивая какие-то круги — совсем не то, что было нужно и что я пытался вспомнить.

— Ты стал слишком умным, твои шутки до меня не доходят! — Юра уже злился по-настоящему.

Я почувствовал, как на лбу выступают капли пота от напрасных усилий «выдоить» память. Самописец рисовал теперь квадраты, а в них — изломанные перепутанные линии. Это была картина стены-аквариума в лаборатории Унара. Там плавали тогда студенистые живые комочки… Больше ничего вспомнить я не мог. Выключил проектор.

— Забыл, — сказал я. — Понимаешь, Юра, забыл… Вызови Унара, спроси у него. Это не я шучу. Память подшучивает надо мной.

Во взгляде Юры появилась озабоченность.

— Ладно, — сказал он.

Подойдя к двери, он обернулся и еще раз озабоченно посмотрел на меня…

Я остался один. Ни о чем не думал, только пытался вспомнить измененные формулы. Сейчас это было для меня самым важным на свете.

В конце концов пришлось включить стимулятор памяти. Я вертел ручку настройки, и счетчик показывал растущее напряжение. Я вспомнил свои формулы. Но какие же изменения внес в них Унар?

Вспыхнул красный глазок — напряжение на пределе. Автомат безопасности отключил стимулятор. Я так и не мог вспомнить изменений в формулах. В моей памяти их не было, хотя они должны были находиться там…

* * *

Неожиданно нагрянули в гости Юра и Алла. Впрочем, дозвониться к нам по видеотелефону все эти дни они не могли, а когда Юра заговаривал со мной о «сабантуе», я переводил разговор на другую тему.

И вот они пришли «на правах завоевателей». Юрины большие уши все время движутся, но он старается не выдать себя, суетится, переключает кухонный синтезатор, чересчур жизнерадостно восклицает:

— А помните ту лыжную прогулку? Майя, знаешь, где теперь твои «лыжные попутчики»? Нолик и Витя работают на спутнике у Венеры, а Петр Авдюхов живет в подводном городе. Между прочим, он член Ученого совета Земли.

Умолк на минуту, тут же что-то вспомнил и весело закричал мне:

— Как ты их тогда проучил! Что может быть хуже неизвестности?

Очевидно, я должен был отозваться на его тираду. Но я не отзывался. Тогда вмешалась Алла — она боялась молчания:

— Признайся, ты их уже тогда слегка ревновал к Майе?

Я знал все, что должен был бы ответить. Но решил не играть в этой интермедии. Пусть каждый из них играет за двоих.

Алла оставила меня и взялась за Майю:

— А ты его тогда сильно боялась? Даже коленки дрожали, верно?

Она умолкала на минуту и, не довольствуясь скупыми ответами Майи, задавала новые вопросы. Все они начинались: «А помнишь? ..»

Майя заказала синтезатору любимые блюда, вино.

Звенели бокалы. Громко и неестественно смеялись два человека — наши гости и друзья. Мне было искренне жаль их, но я не мог заставить себя помочь им в нелегких ролях.

— А помните, как мы впервые встретились в театре?

Я вспомнил дрожащий бокал в руке Степ Степаныча, улыбку Майи — то озорную, то смущенную. Невольно повторил свои собственные слова:

— Это сотрудница из лаборатории вашего мужа. Та самая, что била посуду, и он за это хотел ее уволить.

Даже Майя слегка улыбнулась. Блеснули зубы, словно ломалась корочка льда. Майя на минуту оперлась на мое плечо, и я замер, боясь спугнуть примирение.

Но Майина улыбка погасла, взгляд стал рассеянным, невнимательным.

Мы сидели, подыскивая уже ненужные слова. Это было тягостно всем.

Юра и Алла поспешно попрощались. Мы вышли проводить их. Алла мурлыкала песенку и изредка дергала Юру за ухо. Мне казалось, что им тоже невесело. И дело, конечно, не в сегодняшней интермедии. Как бы причина горестей не оказалась у нас одной и той же…

Медленно, не глядя друг на друга, мы с Майей вернулись в свой дом. В передней сидел в кресле какой-то юноша. Его лицо покрывал типичный для космолетчиков красноватый загар. Увидев нас, он встал и шагнул навстречу. У него были длинные ноги, ступал он неуверенно, словно пробуя пол.

— Здравствуйте, — сказал юноша, не зная, куда девать руки.

Он слегка выпячивал губы, как будто обижался на кого-то.

— Я ваш сосед, — отрекомендовался он. — Меня зовут Ким. Работаю космолетчиком на грузовых.

Я ждал, что еще скажет обиженный юноша.

— Хотелось бы поговорить с вами обоими. — Он умоляюще смотрел на нас. Даже сквозь красноватый загар на его лице проступал румянец.

— Говори, — не слишком любезно сказала Майя.

— Недавно женился, — признался он, с вызовом глядя на нас.

— Поздравляю.

— Жена ждет ребенка.

— Тебе лучше посоветоваться с врачами, — заметила Майя.

— Но… Тут врачи не помогут…

Человек просит о помощи. Среди моих сегодняшних современников отклик на такую просьбу срабатывал как безусловный рефлекс.

— Если мы только можем… — сказал я.

— Да, да, именно ты и она. — Он указал взглядом на Майю. — С вашим опытом. Вы больше, чем кто-либо. — Он обрадовался, перешагнув рубеж. — Понимаете, она стала нервной, капризной. Если бы вы могли зайти иногда, поговорить с ней. Просто прийти в гости и…

Мы с Майей переглянулись.

— Сейчас? — спросил я.

Он улыбнулся во весь рот, и лицо его стало довольным-довольным.

Мы пошли за ним.

— Здесь близко. Минут двадцать, если бежать.

Мы побежали, сбивая росу с травы. Мне становилось весело. Давно уже я не бегал вот так, в гости к незнакомому человеку, с непонятной миссией.

— Ну вот мы и прибежали, — сказал он, пропуская нас в свой дом.

Молодая женщина поднялась навстречу, протянула руку:

— Магда.

Она радостно улыбалась, как будто с нетерпением ждала нашего прихода. Я почувствовал за всем этим тайну, какой-то ход.

Мы говорили о спортивных состязаниях в Африке, о проблеме обучения, — Магда оказалась преподавателем эстетики в школе первой ступени. Перешли к вопросам воспитания…

Настроение Магды часто менялось, она внезапно умолкала, замыкаясь в себе. Тогда Ким с надеждой смотрел на нас, подстегивал взглядом — и мы бросались в наступление. Майя пыталась развеселить Магду, и это ей легко удавалось. Пожалуй, слишком легко…

Майя была довольна собой. Она подчеркнуто внимательно относилась ко мне, все время интересовалась моим мнением. Сначала просто играла перед ними в «примерных супругов», затем вошла в роль, увлеклась.

Магда смотрела на Кима с ласковым восхищением. А он хмурил брови, выдавая себя. Когда я перехватил его заговорщицкий взгляд, то начал понимать, какая сцена здесь разыгрывается. Хорошо, что Майя, кажется, еще не поняла.

И все же мне не хотелось уходить от этих детей. Мне было хорошо с ними. И Майе тоже. Она дала Магде кучу советов, которых сама в свое время не выполняла. А я наблюдал, как они изо всех сил пытаются скрыть радость от того, что им удалось развеселить нас, как она восхищается им, а он — ею. Я отбросил необоснованные подозрения, будто они сговорились с Юрой и Аллой. По всей видимости, они с ними не были и знакомы, а приход в один день — чистое совпадение. Странно, что их не очень искусная игра оказалась сильнее, чем расчет наших старых друзей.

По дороге домой Майя была необычно ласковой и задумчивой. Легкие тучки пробегали по ее лбу, туманили глаза. Она прижалась к моей руке, спросила:

— Ты не обижаешься на меня?

— Что с тобой, милая?

Она тяжело вздохнула:

— Мне снятся кошмары. Что-то чудится. Ничего не могу запомнить. Забываю…

— Что забываешь?

— Все. О тебе, о работе. Забываю самые элементарные сведения. Такое впечатление, как будто отказывает память.

Я почувствовал, как у меня холодеют руки и ноги от жуткой догадки. Ничего не мог ей сказать. Если мои подозрения подтвердятся, то ничем помочь нельзя…

Она смотрела на меня, ожидая утешения. Я сделал усилие над собой, пытаясь улыбнуться. Очевидно, получилась отвратительная гримаса, потому что Майя поспешно сказала:

— Не надо.

Мы шли молча, взявшись за руки. Я не мог защитить ее.

«Пусть то, о чем я думаю, окажется неправдой», — заклинал я, не в силах не думать об этом. Мы проходили мимо входа в парк, мимо памятника с горящими кристаллами.

— Иди домой. А я постою здесь, скоро приду, — сказала Майя, гладя мою руку. — Мне надо побыть одной.

Я поцеловал ее, прижал к себе и отпустил. Быстро пошел по тропинке. Я думал о силе человека и силе природы, о доброте человека и безразличии природы, о мудрости человека и слепой неотвратимости природы, о том, что лучи звезд оказываются острыми и ранят.

Внезапно прозвучал сигнал видеофона. Вызывали по первой оповещательной. Я нажал кнопку включения. Раздалось:

«Говорит «служба помощи». Слушайте все, находящиеся в квадрате М-272. У входа в парк Крафта…»

У меня что-то оборвалось внутри, прежде чем я расслышал следующие слова:

«…плачет женщина. Кто знает ее, отзовитесь».

На экране возникла знакомая согнутая фигурка. Майя по-детски размазывала слезы кулачком, пытаясь справиться с ними.

«Кто знает эту женщину, отзовитесь».

Я знал эту женщину. Я догадывался о причинах горя. Но я боялся, что на этот раз даже «служба помощи» — самая распространенная служба на Земле — не сумеет помочь.

* * *

— Привет, старина! — рявкнул Степ Степаныч, опуская мне на плечи свои могучие руки. — В конце концов прибыл договориться о новых заказах. По знакомству выполните в первую очередь? Или посмеете поставить в общую?

Он грозно-вопросительно изогнул правую бровь.

Я изобразил легкий испуг, и он довольно засмеялся, спросил:

— Ну, выкладывай, как вы здесь живете?

Его бас рокотал и гремел, как обычно, но я его слишком хорошо знал и между паузами различил тревожные нотки. Понял, что он должен говорить со мной о чем-то, о чем ему говорить не хочется.

Он расспрашивал и сам рассказывал новости, явно оттягивая другой, заранее подготовленный разговор. Это был один из его приемов.

Но я в таких случаях действовал иначе. И сейчас спросил напрямик:

— Не начнешь ли с главного?

Он сердито свел лохматые брови:

— Неужели двести пятьдесят лет не могли тебя изменить?

Я не отозвался на шутку. И ему не оставалось ничего другого, как ответить на мой вопрос:

— Посоветоваться с тобой хотел. Понимаешь, как видно, я устал в последнее время. Не могу запомнить никаких новых данных. Не лезут в голову, хоть она у меня всегда была просторной. Конечно, это — временное явление, но досадно, черт возьми! В самый разгар работы! Чего доброго, придется еще брать внеочередной отпуск!

Раз он так хорохорится, — дело плохо. Я ловил его взгляд, но он отводил глаза. Значит, и он понял, в чем тут дело. (По глазам мы безошибочно определяли, когда кто-то из нас говорил неправду.) Он знал, что это не «временное». Может быть, успел поставить и проверить диагноз, как это сделал я. Собственно говоря, я мог бы поставить этот диагноз раньше, если бы не был так упрям. Мог бы предвидеть его еще тогда, когда мы начинали опыт.

Ведь память притупляется не из-за возраста, а из-за груза. Ребенок запоминает лучше, чем взрослый, в основном потому, что в его кладовой много свободного места, что доска его памяти чиста, свободна от записей, каждое слово на ней отчетливо видно.

Но я ошибся, полагая, что когда человек забывает о чем-то, то он совсем выбрасывает это из ячейки памяти, освобождая ее для нового груза. Память ничего не выбрасывает. Она только задвигает это в дальние углы кладовок, часто опускает в самые нижние этажи, производя перемещения, чтобы ассоциативные области всегда имели поблизости, под рукой, то, что в данный момент важнее. А когда момент менялся, снова производились перемещения багажа памяти. В минуты сложных теоретических расчетов человек помнил о логарифмах и синусоидах, а в минуты опасности в его памяти вдруг всплывали давно забытые сведения о том, как тушить пожар или как перебраться через болото. Память человека многогранна, подвижна, скопидомна и не безгранична. Два последних ее качества и угрожали нам. Ведь мы погрузили в свою память все те миллионы бит информации, которые могли, а больше там не оставалось места.

Теперь-то я понимал, что творилось со мной и с Майей, почему я не мог запомнить новых сведений, почему видел страшные сны, где путалось прошлое и настоящее. У Майи состояние было не лучше, поэтому я и увидел тогда ночью перед ней аппарат для детей, начинающих обучение. Но я продолжал надеяться, отыскивая средства, которых не существовало.

Дело в том, что это нельзя было назвать болезнью,— так проявлялись свойства наших организмов. И чтобы бороться против этого, нужно было бороться против самих себя.

— В конце концов все решается просто, — донесся будто из-за двери голос Степ Степаныча. — Необходимо хорошенько отдохнуть. Я переучился, как студент перед экзаменом.

— Значит, мы готовились к нему вместе, — сказал я, и на этот раз он не отвел взгляд. — Исчерпался лимит памяти — вот как это называется. И ты знаешь все не хуже меня.

— Нам придется на время оставить свою работу, подыскать новую, — сказал Степ Степаныч. (Я не ошибся — он немало думал об этом.) — Такую работу, где не пришлось бы пополнять память. Ведь у каждого из нас колоссальный опыт. А тем временем медицина что-нибудь придумает.

— Да, придется некоторое время побездельничать, — ответил я в тон ему, как можно беззаботнее. — Море и солнце. Азартные игры. Пикники. Путешествия с женами. Недаром говорят, что безделье тоже работа. Если бы это было не так, от него бы не уставали.

— В конце концов люди принимаются за работу, когда хотят отдохнуть от безделья! — рявкнул он. — Мы были идиотами! Помнишь, как отлично жили некоторые людишки без всякой работы? Их называли рантье или тунеядцами, и они гордились этими титулами.

— Это было давно! — сказал я резко, потому что мне надоела игра и я слишком хорошо понимал своего друга. (Впрочем, оказалось, что я его понимаю не до конца.) — Но нам все равно придется на некоторое время отстраниться от дел. Конечно, найдется такая работа, которую и мы сможем выполнять. А пока…

— Я уже нашел место для отдыха, — сказал Степ Степаныч, вытаскивая карту. — Вот этот заливчик, а? Потом — путешествие в лунные заповедники. Вы все могли бы поехать раньше.

— А ты?

— Я — потом. Как только закончу одно дельце. Это недолго.

— Но как же тебе удается?..

Он понял, о чем я хотел спросить.

— Стимуляторы. Принимаю их, когда необходимо что-то запомнить.

— Интересно… Какие же именно?

Он подал мне листок бумаги и поспешно сказал:

— Не советую следовать моему примеру. Нужно все время увеличивать дозу. Это небезопасно.

Вот зачем он пришел!

— Отправим жен на этой неделе, — предложил я.

— А вы с Юрой?

— Нам нужно закончить работу. Создание защитной энергетической оболочки вокруг организма. Ты знаешь. А потом поедем и мы. Давно мечтал побродить по дну с тагикамерой.

— Вот совпадение! А я собирался поохотиться, — улыбнулся он. — И волей-неволей…

Его лицо снова стало озабоченным.

— Смотри же не злоупотребляй стимуляторами. Закончишь работу — и точка. Иначе наступит отравление, появятся припадки, провалы сознания. Это похоже на безумие. Я испытал на себе.

«Так вот что с ним было тогда — отравление стимуляторами! — подумал я. — Но какой выход? Безделье? Безоблачная жизнь? А чем это лучше безумия?»

Я сказал:

— За меня не беспокойся. Приказано бездельничать — будем бездельничать.

Он недоверчиво спросил:

— И на новую работу потом перейдешь? На такую, чтобы полегче?

— А почему бы и нет? Так даже интереснее.

— Вот это дело! — обрадовался он. — А то всегда выбираем такие занятия, что впору надорваться. Признаюсь: я подумывал об этом и тогда, когда ничего такого еще не стряслось.

— Главное, чтобы жизнь была интересной.

Он поднялся, проговорил на прощание:

— Увиделся с тобой, побеседовал — легче стало. И яснее. Нас поневоле ждет безоблачная жизнь, старина!

— Так договорились?

— Уговор дороже дела.

Я протянул ему руку, но тут же передумал. Обнял его за плечи, притянул к себе. Он с готовностью закинул подбородок на мое плечо, щекой касаясь моей щеки. Так не нужно смотреть друг другу в глаза…

* * *

Степ Степаныч дышал тяжело, с присвистом. Крупные выпуклые черты лица искажались судорогами волнения, львиная голова то поднималась с подушки, то опускалась, как будто он всматривался во что-то и не мог увидеть или кого-то ждал. Он смотрел на нас глазами, полными мучительной напряженности, отчаянного усилия, и не видел нас. Врач, стоящий за его спиной, развел руками…

Юра кусал губы, Майя бессильно уронила руки на колени, жена Степ Степаныча смотрела куда-то поверх его головы. И все мы думали, думали, пытаясь увидеть выход из ловушки.

Конечно, закончив одну работу, он начал другую. Иначе он не мог. Злоупотреблял стимуляторами, все увеличивая дозу. Я знал еще во время нашего последнего разговора, что все слова о безделье и отдыхе, о другой работе ничего не стоят. Не потому, что море, путешествия, развлечения, а потом — легкая полуавтоматическая работа, где не нужно приобретать новых знаний, хуже безумия и смерти. Но ведь мы были полны сил. Наши мышцы эластичны, как у юношей, дыхание ритмично и спокойно даже после быстрого бега. Мы не могли принять новую долю.

Я прислушивался к тишине мучительного ожидания, и мне казалось, что пахнет мышами, которые остались лишь в зоопарках. У нас оставался единственный выход, но говорить о нем было трудно. Он назывался «смыв памяти» — конечно, не всей, а ее части, но это было то же самое, что отсечь часть своей личности, ведь наше «я» — это в основном то, что мы пережили и запомнили.

— Чтобы спасти его, — я не узнавал собственного голоса, — мы произведем смыв памяти излучениями в узком диапазоне…

— Да, больше ничего не придумаешь, — сказал Юра и облегченно вздохнул.

Я удивленно смотрел на него: как легко он воспринял мое предложение! Я ожидал другого…

— Так мы спасем и его, и себя, — прошептала Майя и ободряюще улыбнулась мне, как в прежние времена.

Жена Степ Степаныча задумчиво смотрела на мужа, опершись на руку. Может быть, она гадала, вспомнит ли он ее после «смыва». Все они делали вид, что не боятся опасности и не знают, кто в ней виноват. И я подумал: не является ли наивысшим достижением человека умение правильно воспользоваться правом выбора, сделать верный ход в шахматной партии после того, как уже сделано столько ходов наобум?..

* * *

Этот странный рыжий человек, сухощавый и гибкий, как юноша, с широкими плечами и тонкой талией, ожидал меня в моем доме.

— Только взгляни, какой прекрасный гравилет я тебе предлагаю! — сказал он, увлекая меня на эскалатор. — Собственная конструкция, автопилот руководствуется и твоими желаниями, и безопасностью.

Он тащил меня к гравилету, а я пытался вспомнить, где его видел и как его зовут. И поэтому, когда он спросил «берешь?», я согласно кивнул головой.

Его веснушчатое задиристое лицо ослепительно заулыбалось, показав крепкие белые зубы.

— Спасибо за подарок! — воскликнул он, и я не понял, на что он намекает и чего от меня хочет за свой аппарат.

Я растерянно смотрел на него, и вид у меня был, наверное, не очень умный. Он еще несколько раз поблагодарил и направился к такому же аппарату, как и подаренный. Но внезапно остановился и снова подошел ко мне. На его лице с острым птичьим носом отражалась нерешительность.

— Позволь спросить тебя… — начал он и, дождавшись кивка, продолжал: — Видишь ли, мне когда-то автомат истории сообщил о совершенно непонятных людях, живших уже в двадцатом веке. Они назывались фашистами…

Он умолк, и губы его дрожали. Но он не обратил на это внимания. Как видно, этот человек не знал о том, что его губы способны дрожать. Я не понимал, почему он так волнуется из-за событий двадцатого века.

— А потом то же самое мне рассказал дед. И еще о нашем предке, имя которого не сохранилось, так как оно недостойно памяти. Сначала его называли грабителем — он занимался тем, что входил в чужие дома и забирал одежду…

На его дрожащих губах мелькнула улыбка, а я не видел в том, что он рассказывает, ничего смешного. Потом понял: он не помнит того, что помню я. Именно поэтому он улыбается, вспоминая о воре.

— Его схватили, изолировали в специальном доме, где стены были непрозрачны, а на вырубленных в них квадратах имелись железные решетки. (Снова на один лишь миг его губы сложились в слабую улыбку.) А потом другие люди освободили его, приняли в свое общество. Он стал фашистом, служил начальником лагеря. Это был лагерь, куда людей сгоняли насильно. (Больше он не улыбался.) Дед рассказывал, что тот предок сжигал в печах живых людей и получил за это крупный чин…

Волнение рыжего все возрастало. Как видно, он готовился заговорить о самом важном. В воздухе пахло серой и цветами. Его светло-голубые глаза с испугом смотрели на меня.

— Ты ведь жил ненамного позже того времени, должен знать… Дед говорил, что они внешне были как мы, так же улыбались, любили своих детей. Те, что сжигали в печах людей… Правда ли это?

Я уловил в его взгляде слабую надежду. Пальцы то сжимались, то теребили ткань костюма.

— Да, — сказал я, — это правда.

Надежда в его взгляде начала угасать. И все же он отчаянно цеплялся за нее:

— Видишь ли, я, конечно, как все, немного знаком с биологией и медициной. Но в основном, если помнишь, я конструктор.

Теперь я вспомнил. Его звали Гей. Он создатель «Поиска». Я видел его в тот день, когда «Поиск» стартовал с космической базы. Гей стоял на опускающемся наблюдательном пункте и все тянул голову вверх, чтобы еще и еще видеть свое детище, которое сейчас унесется к звездам. Он казался мне человеком огромного роста, его лицо было неистовым, а глаза зоркими, как следящие приборы. Мне даже не верилось, что сейчас передо мной стоит тот самый человек.

Как ни трудно ему было, но он решился высказать:

— У нас в роду все темные, а у меня волосы рыжие, как у того предка. И глаза светло-голубые. Как у него. И когда работа не клеится, у меня бывают припадки ярости, такой же темперамент, возбудимость. То, что называют неуравновешенной психикой. Случаются минуты, когда я способен разорвать чертежи, нагрубить товарищу. Понимаешь?

Он заглянул мне в глаза. И я понял, что он еще не сказал самого главного, что он боится не за себя.

— У меня есть сын. И внешне он очень похож на меня… Что будет, если он окажется слабым и не сумеет подавить в себе наследственную память? Я что-то слышал о наследственных вспышках раз в несколько поколений…

Наконец я понял, чего он боится. Теперь пришла моя очередь улыбнуться, и его лицо сразу же просветлело, как будто моя улыбка осветила и его.

— Это не передается по наследству, — сказал я таким тоном, чтобы у него не осталось сомнений.

Мне казалось странным, что какой-то там фашист мог быть похожим, хотя бы и внешне, на создателя «Поиска». Но разве безразличие природы имеет границы?

Он больно стиснул мою руку, его голос сразу же изменился, набрал силу:

— Ну теперь спасибо тебе еще за один подарок. Большое спасибо!

И тут, как при сполохе молнии, я понял, почему он благодарил меня за гравилет, который я принял от него, что он имел в виду под словом «подарок». Память опять подшутила надо мной. Я жил в двадцать втором веке, но слово «подарок» воспринял так, как его восприняли бы много десятилетий назад, когда вещей для всех не хватало и люди зависели от них. А сейчас Гей благодарил меня за то, что я принял созданный им гравилет, тем самым сделав подарок ему. Ведь я мог выбрать аппарат, предложенный другим конструктором.

Мог ли Гей не улыбаться, вспомнив о человеке, который занимался совершенно непонятным ему делом — грабежом?

* * *

Я увидел Степ Степаныча в последний раз… Собственно говоря, не его, а то, что от него осталось. Обломки аппарата, на котором он летел, мерцали оранжевыми крапинками.

Я терпеливо ожидал, пока закончат обследование, предвидел результаты. Палочкой ковырял землю, разбивал слипшиеся комочки.

— Он выключил автопилот и перешел на ручное управление, — сказал один из членов комиссии.

Другой испуганно посмотрел на меня, толкнул его локтем, и они перешли на шепот.

«Ничего другого нам все равно не оставалось, — думал я, — смыв части памяти или отравление стимуляторами…»

— Он погиб из-за собственной неосторожности, но… — начал председатель комиссии.

Я перебил его:

— Не пытайтесь меня рассмешить. В данной ситуации это не пройдет.

Он устало махнул рукой:

— Вам придется прекратить смыв, пока мы окончательно не выясним… Вопрос двух-трех дней…

Я понимал, что они уже все выяснили, а два-три дня им нужны, чтобы поосторожнее сообщить мне, почему дальнейший «смыв» невозможен. Но это я уже понял и сам.

Степ Степаныч погиб потому, что из его памяти были смыты сведения, необходимые для управления гравилетом. Мы разгружали нижние слои. Разве могли мы знать, что выбрасываем из каждой «кладовки»? Мы могли выбросить даже правила ходьбы или сведения о собственной личности. А у Степ Степаныча смыли понятия «вправо» и «влево», и один поворот рукоятки разбил его бессмертие, как хрупкую старинную вазу.

Почему мы не можем иногда предвидеть самых элементарных вещей? Наше желание, как густой туман, заслоняет все камни и пропасти на дороге, которую мы выбираем.

Я уже не мог не думать о том, как страшна гибель обычного смертного человека и для него, и для окружающих. Но где-то в подсознании возникает спасительно-грубая мысль: он все равно должен умереть рано или поздно. И это иногда служит утешением. Так насколько же страшна и нелепа смерть от случайности для бессмертного! Умер бессмертный —- есть ли парадокс больше этого?

Для тех, кто решил бороться против смерти хрупкого человеческого тела, природа предопределила лишь один выход.

Я готов был, как смертельно раненный воин, тяжко подняться с земли, выпрямиться во весь рост, рвануть рубаху на груди…

Но человек XXII века не имел права на взрыв неистовой злобы. Он помогал человеку когда-то, в минуту смертельной опасности высвобождая неприкосновенный запас энергии. Но теперь он ничем помочь не мог. Да ведь и смерти я больше не боялся. В моем отношении к ней не было ни страха, ни злобы. И сейчас я думал не о своем поражении, а о других людях, идущих по моему пути.

Это я увлек их за собой. Они получили сотни лет жизни, но от этого развязка, ждавшая их в конце, становилась еще страшнее и бессмысленнее. Ведь она уносила намного больше, чем раньше. Я думал о людях, о миллиардах моих соотечественников-землян, и эти мысли помогли мне даже сейчас. Я снова поймал ускользнувшую нить, обрел стержень. Нужно искать продолжение опыта.

Послышался шорох в траве, там что-то блеснуло. Я пригляделся и увидел кибернетическую игрушку моего погибшего друга.

— Рита! — позвал я.

Она подкатилась ко мне, подняла голову. Ее хозяин был мертв, а она уцелела. Для нее проблема решалась просто — найти другого хозяина.

Я ждал, что она поползет по моему костюму к карману. Но Рита повернула, быстро, без остановок, будто боясь, что ее остановят, направилась к трупу. Это так поразило меня, что, не думая, я шагнул за ней, нагнулся, схватил ее рукой. И отпустил, потому что мне показалось… Да, мне показалось, что на ее пластмассовой мордочке появилось выражение…

«Что еще можно сделать? — думал я. — Что остается, кроме смыва памяти?»

Я смотрел пустыми глазами, как уносили к гравилету останки моего друга, больше, чем друга, — одного из нас. Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся и увидел ДАКСА — он тоже был членом комиссии.

— Друг мой, — сказал ДАКС, и его голос был голосом Артура Кондратьевича, — ты забыл, что природа не рассчитывает и не предопределяет. (И его спокойная мысль была мыслью Артура Кондратьевича.) Это не ловушка, а незнание путника о том, что может случиться на длинном пути. Разве ты стал бы обвинять дорогу или путника?

Он свободно читал мои мысли какими-то новыми своими органами. Он смотрел одновременно и на меня, и на остальных, и на останки Степ Степаныча, и, наверное, еще на десятки разных вещей. Он мог видеть все, что хотел, а если не мог, — достраивал у себя новые органы. Он решал проблемы своего тела очень просто, ведь совершенство его организма зависело только от мощи его разума. Мозг ДАКСа, основой которого служила модель мозга Артура Кондратьевича, был в полной гармонии с телом. И разве не гармонично такое сочетание: чем разумнее становится существо, тем более совершенным создает оно свой организм? Разве не верх глупости иной принцип: в бесшабашной юности растратить силы и здоровье, а набравшись ума, с горькой улыбкой заметить, что уже ничего нельзя вернуть? А редко ли встречались нам здоровенные кретины и хилые телом гении?

Когда-то я размышлял, кто сильнее: знающий предел своим возможностям или не знающий его. И мне казалось, что я знаю единственно правильный ответ, вмещающий всю сложность вопроса. А теперь я спросил себя: кто сильнее — сильный, не знающий о своей силе, или слабый, но знающий о своей слабости?

Если бы в ту минуту я вспомнил о моем отношении к ДАКСу два столетия назад!.. Но я не вспоминал об этом. Ведь тогда пришлось бы вспомнить и о себе — о таком, каким я был, как боялся смерти и злился на нее. Теперь я видел поле боя не как солдат в залитой кровью траншее, а как полководец обозревает его — издали, в масштабе, меньше чувствуя и больше видя… И я различил свои резервы…

ДАКС сам напомнил мне о прошлом:

— Когда-то я был неприятен тебе.

Для чего он вспоминает об этом?

— И мне кажется, что я знаю причину. Ты считал меня совершеннее, чем ты сам, чем человек.

Он говорил правду, но я все еще не знал: зачем?

— А ведь если я лучше, чем человек, честнее, правдивее, если во мне нет мучительных противоречий, то это говорит в пользу человека.

ДАКС высказал неожиданный вывод. Я с интересом ждал, как он объяснит свои слова.

— Что ж, человек был создан слепой и безразличной природой. Есть многие вещи, которые ему трудно в себе изменить. Даже сейчас он тратит слишком много времени и сил на добывание еды, одежды, на устройство домашнего уюта. Это когда-то побуждало вас бороться друг с другом, ненавидеть. Вы и теперь не в силах полностью управлять своими чувствами, и это иногда делает вас слабыми и несчастными.

Он посмотрел на меня сочувственно. Неужели он знает о моих раздумьях, о нерешительности?

— Я совершеннее, чем человек, именно потому, что создан человеком, а не природой. Потому, что во мне человек попытался воплотить свою мечту о совершенстве и могуществе. Разве это не говорит о дерзости человека, о красоте и мощи?

В его голосе звучало искреннее восхищение. И не собой — человеком. Я понял: он хочет ускорить решение, которое зреет во мне. И я подумал: а почему, собственно говоря, быть созданным слепой стихийной силой лучше, чем самому создать себя, используя опыт разума? Почему мне казалось, что слабая плоть, созданная природой только для каких-нибудь определенных условий существования, — вещество наивысшего качества? Разве я знал почему? Разве это не просто косность привычки?

Все решается гораздо проще, когда проходит страх.

Я почти спокойно думал о том, на что раньше вряд ли решился бы. Как видно, для этого должны были пройти столетия… Я вспомнил о новой ткани, синтезированной по моим формулам в Научном центре. Если использовать ее…

* * *

— У нас остается один выход, — сказал я, и Юра при слове «выход» поднял голову. Его неспокойные глаза на миг остановились на мне.

— Ты хочешь сказать — двойники? — спросил он, тем самым доказав, что еще не потерял ясность ума.

— Двойники нового типа, — ответил я. — Они будут обладать и нашей наследственной памятью. Мы возьмем ДНК у себя и только немного изменим ее, чтобы получить пластбелок. Так образуем стержни настройки. Двойники получат наши генетические цепочки, все наше «я», все достоинства наших организмов. Мы лишим их только наших недостатков. Мозг двойников будет иметь места для подключения дополнительных блоков, он не будет лимитирован ни в объеме, ни в возможностях развития. Мы перепишем на него нашу память. А потом…

— Ты сказал «потом»…

— Они, вероятно, сами продолжат изменение своих организмов, подбирая наилучшую оболочку…

Я помолчал и ответил на немой вопрос Юры, тем самым ответив и на свои сомнения:

— Наше «я» в них будет все уменьшаться в сравнении с их собственным опытом. Но оно сохранится.

Наши взгляды встретились, и в его глазах я прочел то, что он через миг выразил словами:

— А с Майей ты уже говорил об этом?

Электронные часы помигивали цифрами, бесшумно подсчитывали наши надежды…

* * *

Я прибыл в 1-й научный центр, чтобы заказать ряд исследований. Меня провели в здание Совета к председателю Унару.

Напротив моего ученика стоял высоченный краснощекий юноша, чуть сгибаясь под тяжестью мощных плеч, и его глаза бегали, словно пытались спрятаться куда-то. Увидев меня, он сделал скользящее движение в сторону, но Унар закричал:

— Нет, пусть и учитель услышит о твоем позоре!

Я удивленно посмотрел на них, и Унар решил тотчас же все объяснить.

— Воры! У нас вор! — простонал он, и юноша сжался в комок, пытаясь стать как можно меньше, уничтоженный этой фразой.

А мне показалось, что память опять подшучивает надо мной или что Унар произнес не то слово, которое мне послышалось.

— Он! — Длинный палец Унара был нацелен в грудь юноши.

— Я же сначала просил у тебя, а ты не давал… — попытался обороняться юноша, но только ухудшил свое положение.

Унар в ужасе схватился руками за голову и заговорил, обращаясь ко мне, как будто юноши уже не было на свете:

— Так, может быть, это я толкнул его на кражу? И я посоветовал ему удирать до тех пор, пока наши мальчики не схватили его и не швырнули на это самое место?! — Унар резко повернулся к преступнику: — Придется отправить тебя отсюда…

С юноши можно было писать картину «Униженный гигант». Куда-то исчез его огромный рост и могучие плечи.

Перед нами стоял нашкодивший щенок и пытался вильнуть ослабевшим хвостиком. Он был настолько жалок, что Унар мысленно выругался — это было видно по его губам — и изрек:

— Ладно. Ты будешь работать весь месяц на опыт Сула и ни о чем у него не спросишь. Ты будешь выполнять то, что он скажет, и все. У тебя не будет собственного мнения. Только потом продолжишь свою работу.

Юноша обреченно опустил голову, но не возражал. У него опять появились рост и плечи. Это, наверное, внушало подозрение, потому что Унар поспешно поставил еще одно условие:

— И если Сул сжалится и отпустит тебя досрочно, ты все равно останешься. А теперь иди.

Широченная спина была несчастной. Когда она исчезла, у меня неприятно засосало под ложечкой.

— А нельзя ли было мягче? — спросил я.

Унар замотал головой и улыбнулся, чуть-чуть растянув губы, — на большее он, как видно, не был способен:

— Он утащил всех экспериментальных животных для своего опыта и тем самым сорвал опыт Сула. Он поселил их в своем доме, но просчитался. Он так спешил с опытом, что не спал четверо суток и опьянел от запаха свамираствора. Тогда и проболтался, сам того не подозревая.

— Я к тебе по делу, — предупредил я. — Вам всем здесь придется здорово попотеть.

— Уже знаю — наследственные стержни, — сказал Унар. — Мы все сделаем, учитель.

— Перестройка не должна нарушить цепочки. Чтобы в двойниках сохранилась память. Чтобы ни одно звено не потерялось. Ни отец, ни дед, ни прадед… Форма цепочки тем и плоха, что может зависеть от одного звена. А от какого, мы не успели выяснить. Или успели — от всех. Понимаешь, Унар? — Я слишком часто в эти дни повторял слово «понимаешь?». Но не потому, что не был уверен в людях, — я не верил себе. — И еще одна просьба, — сказал я, но в это время засветился экран видеофона и сердитый молодой человек что-то потребовал от Унара. Я дождался, пока он исчезнет, и продолжал: — Проследи за работой стержней хотя бы первое время, когда я уйду в опыт и еще не овладею контролем.

— Ладно, учитель, — улыбнулся Унар. — А здорово я проучил его, правда?

Я отшатнулся, сначала не понял, вдруг вспомнил: жизнь идет своим чередом, что бы со мной ни случилось.

— Мы ведь еще увидимся, когда ты воплотишься… — уверенно сказал Унар, но чего-то он все же не договаривал.

Слышалось далекое жужжание, как будто в стекло билась большая муха, одна из тех, которые хранились в энтомологических музеях. Память продолжала «шутить», предлагая воспоминания и сравнения из давно прошедшего времени.

— Признаться, я завидую тебе, учитель. Один такой опыт — и любая жизнь оправдана.

Черты лица Унара расплылись, смягчились, потом опять стали чеканными.

Пахло озоном и степью. И мне впервые за эти дни стало легче.

— Я не хочу тебя видеть, — сказала Майя, не поворачивая головы.

Невозможно было предугадать смену ее настроений. Это зависело от того, что в данное время выбрасывала наверх ее память.

— Со мной пришли друзья, — проговорил я, и жены Юры и покойного Степ Степаныча одновременно подошли к ней.

— Сначала извинись передо мной! — приказала она и рассеянным жестом «ни для чего» тронула себя за мочку уха.

Я покорно извинился, не зная за что.

— Включи стимулятор, — прошептал Юра.

Я указал ему взглядом в угол комнаты, и он включил лучевой стимулятор.

— Что-то случилось? — спросила Майя.

Она переводила взгляд с одного на другого, и ее глаза становились все более ясными. Сделала усилие над собой и стала прежней Майей: мне показалось даже, что ее губы дрогнули в улыбке. Но сейчас я страшился и ее безумия, и ясности ее мысли. Я всегда предпочитал не оттягивать момент, когда надо будет все равно сказать о самом важном, а начинать с него. Тогда люди видели, что я им доверяю, и доверяли мне. Но сейчас я не знал, с чего начать.

— Послушайте, — сказал я. — Мы с Юрой составили план спасения… Чтобы понять его, вспомним первый закон гармонии: единство формы и содержания. Мы должны привыкнуть к мысли, что наши организмы безнадежно устарели в сравнении с нашим разумом и целями нашей жизни. Тогда не будет казаться страшным и то, что мы должны совершить…

Мои слова долго падали впустую. Но вот их тяжелый смысл начал доходить до слушателей. Я заметил, как побелели губы у жены погибшего друга, как женщины избегают смотреть одна на другую.

— Мы обязаны продолжать опыт, — напомнил я. — Это поручил нам Совет Земли.

Майя горько засмеялась:

— Мы уже давно и сполна уплатили свой долг людям. Пусть опыт продолжат другие. А мы отдохнем… — И совсем жалобно она произнесла: — Сколько можно продолжать борьбу? Лучше уж…

И тогда засмеялся я:

— Послушай, я расскажу тебе притчу о человеке, захотевшем сполна отдать свой долг людям и стать свободным от обязанностей. Он был сильным и смелым до дерзости. Он был умен и талантлив. И больше всего на свете любил свободу. Но, как все мы, он часто слышал слова о долге, и ему казалось, что они опутали его, как звенья цепи. Он решил разорвать цепь.

«Я расплачусь со всеми долгами и стану свободным!» — поклялся он.

Этот человек пролагал новые пути в джунглях, опускался на дно глубочайших океанских впадин в батискафе, летел в ракете, обводнял марсианские пустыни. Он платил добрыми делами учителям и друзьям за все, что они сделали для него. Он отдавал долги даже случайным прохожим, ласково улыбавшимся ему в грустные минуты.

И когда ему показалось, что он уже рассчитался с долгами, спросил у странника:

— Все ли я уплатил?

Странник ответил вопросом на вопрос:

— А тем, кто создавал твою одежду и охранял тебя, когда ты спал, когда шел по улице, когда плыл по морю, уплачено ли? А тем, кто построил машины, чтобы ты мог ими пользоваться?

— Я уплатил им сполна.

— А тем, кто лечил тебя, и тем, кто создал лекарства, и тем, кто открыл возбудителей болезней и указал, как с ними бороться?

— Я уплатил и им.

— В таком случае, — сказал странник, — у тебя осталось меньше долгов, чем было, но их по-прежнему немало. Например, жизнь, которую тебе дали родители. Можешь ли ты вернуть ее?

Ироническое выражение сбежало с Майиного лица. Она о чем-то задумалась. А я продолжал:

— Он поклялся отдать и этот долг — спасти десять жизней взамен одной своей. Он сделал это. И когда снова спросил о своем долге у странника, тот ответил:

— Ну что ж, ты сделал немало. Но отдал ли ты долг деду, подарившему тебе зоркость глаз, и прадеду — за крепость мышц, и всем предкам — за тонкий слух, за умение быстро бегать, лазать по горам и за многое другое? Попробуй отдать все эти долги — и у тебя нарастут новые: людям, помогавшим расплатиться.

Майя подошла ко мне совсем близко, так, что я почувствовал ее дыхание, и проговорила:

— Я не так сказала — дело не в долге. Мне страшно. Что у нас останется? И как же наша любовь?

— Мы воссоздадим себя в одном двойнике, в одном существе, — ласково ответил я ей. — Сначала перепишем на него твое «я», затем мое…

— Я не знала, что ты подумал заранее об этом, — признательно сказала она. Только по напряженности ее голоса можно было почувствовать, как ей хочется расплакаться.

В это время послышался сигнал. Я ответил разрешением, и в комнату вошло несколько людей. Автоматы раздвинули стены и образовали дополнительные кресла для вошедших. Но они не пожелали сесть, а стояли группой.

Я впервые видел всех этих людей вместе. Здесь был и председатель Совета Земли, и легендарный космонавт Бер, Который Возвращается, и несколько членов его экипажа, и знаменитый строитель подводных городов, и Унар, мой ученик.

— Мы пришли, чтобы сказать: человечество гордится вашим подвигом, считает вас своими разведчиками на дороге в бессмертие, — сказал председатель Совета. — Человечество посылает вас дальше. Опыт должен продолжаться.

Он говорил просто и в то же время торжественно. И после него каждый из пришедших находил разные слова, которые могли бы помочь нам. И когда кто-то из нас улыбался, они радовались от души, думая, что их приход не напрасен. Но я-то знал, что означали эти улыбки. Иногда в них угадывалась растроганность, а чаще всего они были лишь прикрытием отрешенности, мысли: «Все равно ничего другого нам не остается…» Но я знал еще одно: мы действительно разведчики и наша разведка самая трудная. Именно поэтому мы будем продолжать ее. И даже в мысли «ничего другого не остается» есть мужество, с которым мы родимся на свет и, не согнув головы, уходим из жизни.

Председатель что-то говорил, и каждый из нас по очереди улыбался ему. Но я недооценил его — он понял. Мгновенно умолк, включил видеофон и спроектировал изображение на стену. И мы увидели, как там появились разные люди. Спокойно и твердо они говорили одно и то же:

— Первый научный центр готов работать на Большой опыт.

— Второй научный центр готов работать на Большой опыт.

— Пятый научный центр готов работать на Большой опыт…

* * *

Я пишу в лабораторном журнале:

«Чтобы покорить природу, нужно победить себя».

Странное светящееся здание — навес с вращающимся зеркалом — было уже совсем близко. Оно хорошо просматривалось сквозь фиолетово-красный туман. И вот тогда-то и появились эти фигуры. Они выплыли из здания, построились полукругом и застыли, чуть раскачиваясь из стороны в сторону.

Трудно сказать, на что они похожи. Кубы, переходящие в конусы, а над ними вспыхивают маленькие зеленые молнии, и куб постепенно превращается в шар. Но и конусы меняют свою форму, иногда обволакиваются дымкой и мерцают, покрываясь волнами, иногда совсем исчезают, и остаются только колеблющиеся волны.

— Жители этой планеты? — прошептал Вадим, самый молодой из космонавтов.

— Машины или аппараты? — отозвался Ким, и ему стало душно под пластмассовым скафандром.

Непонятные объекты приблизились. Теперь их отделял от землян лишь ручей бурлящей фиолетово-алой жидкости.

Почти одновременно все четверо землян почувствовали покалывания в висках и затылке, как бы действие слабого электрического тока. Покалывания повторялись в определенном ритме, нарастали…

— Они начали передачу, — сказал космонавт, которого все называли по фамилии, — Светов, и подумал: «Это или мыслящие существа, или управляемые на расстоянии машины. Нам надо договориться с ними или с теми, кто их послал. И прежде всего показать, кто мы такие».

Он несколько раз взмахнул руками, повторяя одни и те же знаки, как при сигнализации на морских кораблях, Он долго проделывал это, выполняя программу «А-2», пока не услышал голос своего помощника Роберта:

— Они не понимают. Может быть, у них нет зрения?

Светов включил микрофон. Теперь все, что он говорил, раздавалось из небольшого репродуктора на шлеме. Он произносил несколько фраз с определенным чередованием звуков, повторял их, потом говорил другие фразы и снова повторял их…

Конусы молчаливо покачивались на другом берегу ручья…

— У них может не оказаться органов слуха, — сказал Ким и подумал: «Если, например, они ощущают мир, как гаммы излучений, то могут принять нас за неизвестных животных или за машины своих врагов. Возможно даже, что мы чем-то опасны для них. Какие-нибудь наши биоволны вредно действуют на них. Тогда они захотят уничтожить нас. Как же показать им, кто мы такие?» (Постоянным его занятием было спрашивать и у себя, и у других.)

Он попробовал послать радиосигналы, но странные объекты не отвечали. Может быть, они не принимали волн такой длины.

«Они или те, кто их послал, могут познавать мир и общаться с помощью органов, которых у нас нет, например химических анализаторов или же уловителей каких-то особых волн… — напряженно соображал Роберт. — Но как бы то ни было, они должны убедиться, что мы способны изменять мир. Тогда они поймут, что мы не животные. Стоит рискнуть…»

Он всегда готов был рискнуть в сложной ситуации — там, где Светов предпочел бы обойтись без риска. Дважды Роберт попадал в ситуации, когда его все считали погибшим. И то ли он обладал удивительным умением, то ли ему слишком везло, но он возвращался, и это воспринималось другими почти как «воскрешение из мертвых».

Он вытянул руку с пистолетом в направлении темной скалы. Узкий пучок ослепительно белых лучей вырвался из ствола пистолета — и скала превратилась в облако пара.

В то же мгновение руки землян словно окаменели. С трудом можно было сжать и разжать пальцы. Покалывания в висках стали болезненными.

«Это их реакция, — понял Светов. — Они принимают меры, чтобы мы не могли причинить им вреда».

— Разумный ли это поступок? — осуждающе спросил Ким. — А если эта скала — их памятник?

— Мы ничего не доказали. Здесь могут водиться животные с реактивными органами… Кроме того, то же самое способны проделать машины, — решился высказать свое предположение Вадим. Как самый молодой, он больше всего боялся показаться смешным.

А Светов думал: «Сколько программ общения разработано учеными: фильмы, знаки, мелодии… Но вот встретились существа, которые не видят знаков потому, что у них нет глаз, и не слышат звуков потому, что не имеют ушей. И никакая программа нам не поможет».

Покалывания в висках и затылке становились все неприятней, все болезненней. У Кима закружилась голова, и он оперся на плечо Вадима.

«Третий раз — роковой», — думал Вадим о Роберте, чтобы не думать о себе. А Ким думал о Вадиме: «Такой молодой, совсем еще мальчик… В два раза моложе меня…»

Светов попробовал поднять руку с пистолетом, но только ухудшил положение — теперь уже ощущались не покалывания, а разряды, пронизывающие мозг. Перед глазами вспыхивали какие-то пятна, мигали извилистые линии.

Ким понял: еще несколько минут — и они погибнут. Он простонал:

— Что делать?

Напрягая все силы, Светов разжал пальцы и выпустил пистолет. Оружие с глухим стуком упало на фиолетовую почву. И неожиданно космонавт почувствовал некоторое облегчение. Уколы были уже не такими болезненными. Он мог двигать руками.

— Брось оружие, Роб! — произнес он.

А затем Вадим увидел: Светов делает что-то непонятное. Он поднял с почвы острый блестящий камень и привязал его к трубке ручного электробура. Получилось подобие первобытного топора. Затем направился к рощице причудливых безлиственных деревьев, растущих на берегу ручья. Застучал топор. Светов очистил стволы от веток и связал их.

— Зачем он это делает? — вырвалось у Вадима, и он быстро взглянул на Роберта: не улыбнется ли тот наивности вопроса?

— Кажется, понимаю! — воскликнул Роберт. — Он строит!

— Что строит?

— Плот или мост… А впрочем, это неважно…

Роберт хотел сказать еще что-то, но тут Светов позвал:

— Помогите!

Они подняли связанные черные бревна, подтащили к самому ручью и уложили так, что образовался мост.

— Что же будем делать дальше? — хотелось спросить Вадиму, но он сдержал себя и молчал.

Они ничего не делали. Стояли неподвижно. Фиолетово-кровавый туман обволакивал их, искажая очертания фигур.

Юноша услышал, как Роберт сказал Светову:

— Ты правильно рассчитал, создав сначала орудие, а потом с его помощью — мост. Они или те, кто управляет ими, не могут не понять этого…

Он еще не успел закончить фразу, как почувствовал, что они поняли. Покалывания сменились другими ощущениями. Словно легкая рука матери прикоснулась к голове… Будто ветерок березовых лесов долетел с Земли до этой чужой планеты. И Вадиму показалось, что он стоит на берегу изумрудного земного моря. Соленые брызги, и пена, и чайки, как белые молнии, и пронизанная золотом синь.

А радостное ощущение все нарастало, все ширилось. Оно подымало четверых людей на своих волнах, наполняло грудь, вдыхало силы в усталый мозг. И сквозь этот вихрь ликования прорывались ритмичные удары медного гонга. Но они звучали не в ушах, а где-то в нервах и крови. Казалось, что это звенит кровь. Они слышались все явственнее, все четче.

Вадим понял: хозяева планеты говорят с ними. Он закричал:

— Светов, ты слышишь? Ты понимаешь, что они говорят?

— Да, — ответил Светов, и его голос звучал громче, чем обычно. — Они говорят: «Здравствуйте, создающие! Мы узнали вас!»

Они шли по фиолетовой почве, а впереди маячили две светящиеся фигуры с меняющимися очертаниями. Между фигурами и людьми был словно протянут невидимый канат. Люди не знали, почему и куда они идут. Просто они не могли не идти.

Миновали здание-навес с вращающимся зеркалом. Впереди виднелось еще несколько построек из пористых разноцветных блоков.

«Выходит, я был прав: эти расплывающиеся фигуры не существа, а какие-то сложные аппараты, — подумал Светов. — Хозяева планеты должны быть чем-то похожи на нас, если живут в зданиях, похожих на наши».

Он не успел поделиться своими мыслями с товарищами, как из ближайшего здания навстречу землянам вышло двое существ. Они почти ничем не отличались от людей, но поражали взгляд каким-то несоответствием форм. И что самое удивительное — их костюмы напоминали скафандры землян.

Не доходя до людей двух шагов, существа остановились. Рука одного из них поднялась в приветствии, и люди услышали слова на земном языке:

— Мы рады встрече с вами!

«Земляне! Но как они очутились здесь?» — промелькнула мысль у Вадима. Он бросился к ним, раскрыв объятия. Но существа отшатнулись и отступили.

— Осторожно, братья! Ведь мы жители разных миров.

Вадим стоял пристыженный, не решаясь взглянуть на товарищей. Но никто из них не смеялся над ним.

Роберт подумал: «Они правы. Но почему мне это не нравится? И они сами…» Он не мог определить, что́ в облике встречных ему не пришлось по душе.

Светов внимательно присматривался к хозяевам планеты. Их лица отличались безупречностью линий и были похожи друг на друга, как лица близнецов. И рост у них был одинаковый.

«Лица слишком симметричны. И фигуры тоже. Вот что кажется нам необычным, — подумал Светов. — Значит ли это, что и по внутреннему строению они отличаются от нас? Возможно, и сердце у них расположено не слева, а посредине. Тогда и строение мозга должно отличаться…»

Он спросил:

— Как вы узнали наш язык?

— Аппараты-переводчики, встретившие вас, расшифровали те слова, которые вы успели произнести, составили код и передали нам.

«Этого было бы слишком мало, — подумал Светов. — И почему тогда они сразу не признали в нас разумных существ, когда мы включали радиорупоры?»

— Как называется ваша планета? — спросил Вадим.

— Называйте ее Дальней. Так приблизительно переводится это слово на ваш язык.

— Значит, вы, жители ее, называетесь дальнианами? — проговорил Светов. — А как звучат ваши имена?

— Его зовут Ул, а меня — А, — ответил дальнианин и, в свою очередь, спросил: — Земля похожа на Дальнюю?

Роберту не очень понравилось название планеты. Беспокойство подымалось в нем, как мутный осадок со дна сосуда.

— Может быть, вы устали? — спросил Ул. — Желаете немного отдохнуть?

Они повели землян в одно из зданий. Около него возвышался памятник. Он был похож на блестящую иглу, на конец которой что-то насажено. Когда люди подошли совсем близко, то смогли различить на игле фигуру существа, напоминающего краба с граненой головой. Присмотревшись, Светов заметил, что «краб» одет в доспехи, что у него почти человечье лицо, только безносое.

«Раньше на этой планете жила другая раса разумных существ, — подумал Роберт, тоже внимательно изучавший «краба». — Возможно, ее истребили эти…»

— Такими были наши предки, — послышался спокойный голос А, рассеивающий сомнения.

«Значит, эволюция и здесь шла путем отыскания формы человека? Неужели же самые ортодоксальные ученые и писатели правы? — думал Светов. — Впрочем, «здесь» еще не значит «везде»… И почему обязательно это результат эволюции? Как шло здесь к познанию разумное существо? Какими дорогами? И как шла вперед, в неизвестность природа? Где их дороги пересекались, а где расходились — дороги хрупкого, но зрячего детеныша и слепой, но могучей матери?..»

Светов был уверен: чем скорее их дороги разойдутся, чем скорее детеныш сумеет сам поставить цель и выбрать путь, тем лучше будет для зрячего.

И еще он подумал, спросил себя: «Не подобен ли человек поводырю, что, повзрослев, ведет слепую мать, заменяя ей глаза?»

Внезапно Светов почувствовал, что Улу нравятся его мысли. Он не мог бы объяснить, как Ул узнал его мысли и как сам он узнал, что они нравятся Улу, — он это почувствовал. Воспринял и еще более конкретное состояние Ула, его мысль: «А не сообщить ли ему всего?»

«Чего — всего? — начал тревожиться Светов. — И кому? Мне? Что же здесь скрыто от нас?»

Он почувствовал, что им всем еще не раз придется ломать голову над этой загадкой, от решения которой будет зависеть их… Жизнь? Или только выполнение миссии? Или и то и другое?

Он пока мог лишь задавать вопросы, и только себе. Но ответить на них он не мог…

От памятника люди повернули к зданию. Они подошли к самой стене. «А где же дверь? — подумал Вадим и увидел, как в стене обозначился прямоугольник. — Открывается автоматически или нет?» Он поискал глазами на дверях ручку или кнопку на стене — и тотчас на дверях появилась ручка, а на стене у дверей — кнопка. Ул и А предложили:

— Входите.

«Однако один из них должен был бы войти первым», — подумал Ким.

«Как часто вежливость служит прикрытием». — Роберт посмотрел на Светова: что он решит?

Светов шагнул к дверям. Вадим, ожидавший, что он возьмется за ручку и распахнет дверь, увидел, как Светов сделал это, а Ким видел, что тот нажал на кнопку, и половинки двери медленно разошлись в разные стороны. Роберт потом клялся, что дверь поднялась вверх, как заслонка в плотине, а Светов, когда спросили у него, утверждал, что дверь была гофрированной и опустилась вниз.

Они бы очень удивились, если бы им сказали, что ошиблись они все.

Как бы там ни было, дверь была открыта, и земляне вошли в здание.

— Вы можете снять шлемы, — сказал А. — Здесь воздух почти такой, как у вас на Земле.

Воздух здесь был действительно хорош, И он менялся. Вначале — дистиллированно прозрачен, пресен. Не было в нем тех чудесных примесей, которые придают аромат и неповторимость. Но вот Вадим вспомнил о земных лесах — и воздух наполнился душистым острым запахом хвои, легкой сыростью и свежестью, а когда Роберт подумал об изумрудных валах, о теплом соленом бризе, неведомый ветер словно донес в это здание веселые брызги моря.

Земляне прошли коротким коридором и очутились в огромном зале с прозрачной крышей. В нем стояло несколько столиков с удобными легкими креслами. «Совсем, как в космовокзале», — удивился Ким и увидел, картину на стене. Он подошел к ней поближе и застыл в изумлении. Это была картина из космовокзала: рыжий мальчишка держит в руках игрушечную ракету и смотрит в небо. Он присмирел на миг, его глаза слегка затуманились, но в согнутой для броска худенькой угловатой фигурке угадывается упорство.

— Ребята, смотрите! — сказал Ким и услышал удивленный возглас Вадима.

— Такая же картина висит в кабинете моего отца!

— Как на космовокзале? — спросил Ким.

— Ну что ты, там — мальчишка с ракетой, а здесь — лесное озеро. — Вадим вглядывался в картину.

— На этой картине — озеро? — Ким подозрительно посмотрел на него.

— Видеть то, что хочется, — это хорошо, — послышался голос А.

Светов незаметно подал знак землянам. Он ожидал, что еще скажет А, как объяснит загадочное явление. Что это — массовый гипноз? Светов обрадовался, найдя подходящее обозначение.

Дальниане молчали…

Вадим неотрывно смотрел на картину. Он вспоминал озеро в лесу и след маленьких босых ног на песке. Она испуганно вскрикнула, увидев его. А потом они вместе переплывали озеро туда и обратно — кто быстрее, — и она говорила: «Я думала, что это из чащи медведь выходит…» И он потом все смотрелся в зеркало: неужели похож на медведя, неужели такой большой и сильный? Но в зеркале отражался худощавый юноша с вопросительной улыбкой.

После той встречи он часто приходил к озеру и подолгу смотрел в воду. Там он видел серебряные облака и среди них свое лицо. А однажды рядом с его лицом появилось еще одно — с пухлыми губами и вздернутым носиком…

… Он услышал рядом с собой чье-то учащенное дыхание. Повернул голову и увидел А. Дальнианин смотрел на картину затуманенными глазами, как будто она нашла отклик и в его памяти.

Вадим снова смотрит на картину, но думает о той, что говорила «медведь из чащи». Если бы они вновь встретились, он бы сказал ей слова, которых не нашел тогда на Земле. Он бы рассказал о бесконечной ночи космоса, о страшных пустынях чужих планет, когда воспоминания о ней были глотком воды в этой бесконечной пустыне…

Светов с удивлением переводил взгляд со своих товарищей на дальниан. На лицах А и Ула отражались те же чувства, что и на лицах людей (если бы он мог присмотреться повнимательней, то определил бы некоторое запаздывание реакции у хозяев планеты). Постепенно А становился как бы двойником Вадима, а Ул — копией Роберта, так они теперь были похожи. Затем они словно поменялись ролями: А стал двойником Кима, а Ул… На кого же он так похож?

Светов мучительно вспоминал и не мог вспомнить, хотя для этого ему достаточно было бы взглянуть в зеркало. И когда Светов, наблюдая за Вадимом, с нежностью прошептал: «Почему же ты так волнуешься, мальчик?» — то же самое прошептали губы дальнианина, словно вдохнули перед этим его нежность.

Вадим обернулся к Улу, а когда опять посмотрел на картину, увидел на ней вместо лесного озера лишь хаотичное переплетение изломанных линий. Сначала он не поверил своим глазам, ищущий взгляд стал растерянным, а потом у него опустились плечи, и весь он обмяк. Что-то горько зазвенело в душе, как порванная струна. Он не выдержал и, с ненавистью глядя на дальнианина, проговорил:

— Так все это обман?

— Что определяет обозначение «обман» и почему ты недоволен? — спросил Ул.

Губы Роберта изогнулись. Обвинительные слова готовы были сорваться с них, но Светов предупредил его:

— Обман — это когда человек думает одно, а получается другое.

— Человек должен добиваться, чтобы вышло то, что задумал. Он бы мог быть благодарен тому, кто помог ему осуществить задуманное, — сказал Ул, с лица которого постепенно сходило точно такое же выражение, как у Роберта. Оно не соответствовало спокойному тону его слов.

«На что он намекает?» Светов пытался найти связь между словами дальнианина и тем, что они все только что пережили. Неужели здесь имела место не западня, а ошибка? Он с удивлением подумал, что готов и к этому. «Почему нас все происшедшее так поразило? Разве в нашей памяти не живут десятки и сотни людей и многих из них мы можем представить себе так ясно, как будто они перед нами? Разве не умеем мы так сильно вообразить встречу с ними, что переживаем ее по-настоящему? И разве в тайных своих надеждах и желаниях мы не подготовлены к тому, что память может материализоваться? Почему же эти способности нашей памяти не доставляют нам такого же удивления, как то, что случилось здесь?..»

Тишина тянулась слишком долго и начинала казаться многозначительной. Нарушил ее А:

— Что бы вы хотели посмотреть?

— Сейчас мы бы хотели поспать, — сказал Светов.

И земляне поняли его: нужно остаться одним.

Дальниане ввели их в круглую комнату, где стояли спальные устройства — все разные, в соответствии с невысказанными желаниями и привычками землян. Затем хозяева попрощались и ушли.

Несколько минут молчания… Только взгляды, как мигающие сигнальные огни, говорят…

— Подумаем о чем-нибудь веселом, — сказал Светов.

И все поняли: не выдавать своих мыслей дальнианам. Но как же тогда обсудить положение?

— Эзопов язык… — предложил Светов.

И они подумали: этого шифра дальнианам не понять. Ведь люди не будут при каждом изречении или имени героя вспоминать обо всем, что скрыто за этим. Они уподобятся близким родственникам и закадычным друзьям, и несколько слов, которые покажутся другим ничего не значащими, для них будут говорить об очень многом благодаря воспоминаниям. А впрочем, разве все четверо не стали близкими родственниками здесь, на чужой планете, и разве вся история Земли не превратилась сейчас для них почти в «семейную историю»?

— Бойтесь данайцев, дары приносящих! — начал разговор Роберт. Его глаза были тусклы и холодны, в них не отражались воспоминания.

Все посмотрели на Кима: что скажет он?

Ким проговорил, растягивая слова в свойственной ему манере, делая каждое из них резиновым:

— Пусть совет мудрых решает без Катилины. Катилина будет думать.

Его невозмутимый вид никого не обманул. Ким любил притвориться простаком, за которого могут думать другие. Свои собственные решения он оставлял до критического момента.

— Выждать и найти ахиллесову пяту, — предложил Вадим, осуждающе взглянув на Кима. — А тогда — штурм унд дранг.

— Когда муха видит орла, то думает: «Ах, какая большая муха!» Может ли она найти у орла ахиллесову пяту? И обязательно ли орел станет охотиться за мухой? Ведь, как говорили древние римляне, орел не ловит мух. Нет ли у него других намерений — вот что надо выяснить, — наконец-то высказался Ким.

— Помните Полифема? — спросил Светов и умолк, морща лоб.

Тяжелая сонливость как-то сразу навалилась на него, на всех четверых. Они пробовали сопротивляться. Постели манили. Сладкий туман окутывал. Тихая музыка вливалась через уши, кружа голову.

— Сказка о спящей красавице, — сказал Светов совсем не то, что хотел.

Его уже никто не слышал. Земляне спали. И Светов не выдержал. Комната кружилась перед его глазами…

Первым проснулся Роберт. По привычке старого бойца полежал несколько минут с закрытыми глазами, прислушиваясь. Доносилась тихая музыка… Но только он раскрыл глаза, как увидел: у самой стены неизвестно откуда появился А. Подошел к Светову, даже не подошел, а подплыл, чуть касаясь пола ногами, наклонился над космонавтом. Все ближе и ближе. Роберт тяжело дышал, притворяясь спящим, думал: «Что сейчас будет? Не раскроется ли тайна?» Дальнианин все еще наклонялся и вдруг исчез, вошел в Светова…

Роберт с трудом встал на дрожащие ноги. Даже ему было страшно. Противно собственное бессилие. Попробовал сделать шаг — и снова опустился на постель. Увидел, как от Светова отделился пульсирующий огненный шарик, подлетел к стене и вошел в нее.

— Светов! — крикнул Роберт.

Он сделал отчаянный рывок. Удалось встать с постели. Ноги стали чужими, несли не в ту сторону. Он подошел к Светову, услышал его ровное дыхание.

«Может быть, приснилось?» Роберт растерянно улыбался, вспоминал и не мог вспомнить. Он увидел дверь — появился замысел.

«Сейчас я не сплю явно вопреки планам дальниан, — подумал Роберт. — И оказался перед дверью тоже не по их желанию. Смогу ли застать их врасплох, увидеть то, что они не хотели бы выдать?»

Он взглянул на Светова, на его суровое, даже во сне, лицо. Вспомнил: «Ты слишком любишь риск, Роб. Риск ради риска. Ты не боец, а игрок». Да, Светов умел «гладить против шерсти».

«Выйти в эту дверь, может быть, то же самое, что прыгнуть в пропасть или войти в атомный котел. Но у кого же, стоя над пропастью, не появляется мгновенное желание прыгнуть?»

Роберт представил, что бы сказал Светов: «Риск — это тоже средство в добыче информации. Не стоит пренебрегать им». Или что-то в этом роде. Но затем Светов подсчитал бы коэффициент полезности риска в данном случае. И только потом…

«Поэтому ему и доверяют руководить экспедицией, а вот мне бы не доверили, хотя я повидал не меньше его. В его возвращение всегда верят, а мое кажется чудом. И они, конечно, правы. Ну что ж…»

Он улыбнулся и толкнул дверь. Ожидал, что окажется в коридоре. Но перед ним простиралась фиолетовая почва планеты, покачивались безлиственные растения. «Сон или не сон?» Ущипнул себя — больно. И все равно — каждый шаг, как по толстому слою ваты.

Роберт сделал несколько шагов и увидел светящуюся фигуру — такую же, как те, что встречали их на берегу ручья. Куб перешел в пирамиду, затем образовал сверкающий шар. Тонкие как иглы лучи потянулись от шара в одном направлении, к почве. Там, куда попадали лучи, возникали небольшие смерчи и завихрения.

Шар уменьшился в размерах, померк, стал матовым, полупрозрачным. А на тех местах почвы, куда попадали лучи, образовались какие-то живые существа. Они быстро передвигались по небольшой площадке, не выходя за ее границы.

«Кажется, я присутствую при опыте? — подумал Роберт, и по ассоциации у него возникли невеселые мысли: — Мы все присутствуем при опыте. Присутствуем или участвуем? И в качестве кого?»

Возможно, если бы он узнал ответ, то стал бы счастливее, а может быть, жизнь показалась бы невыносимой или безразличной. Но все же он хотел знать, ведь по натуре он был бойцом — недоверчивым, сомневающимся. Он стремился к знанию и, значит, к новым сомнениям, которые придут на смену старым.

Роберт внимательно наблюдал за шаром и за маленькими подопытными существами. И он заметил, что при каждом их движении тонкие нити лучей тянутся от существ к шару: он раздувается, мерцает. «Получает информацию об их жизни. Возможно, вся их жизнь, все страдания и удовольствия — информация для шара и только в этом их смысл. Не затем ли шар и образовал их? — спрашивал себя Роберт. — Ведь и мы в лабораториях выращиваем колонии микроорганизмов, чтобы получить информацию о мире, в котором они живут. Для них это — жизнь, для нас — опыт. Но шар производит это на другом уровне. Мы культивируем жизнь, он, кажется, ее вызывает порциями облучения. Не в этом ли скрывается ответ, которого все мы добиваемся? И как нам нужно вести себя здесь?»

Площадка, на которой копошились маленькие существа, постепенно начала меняться. Появилась растительность, похожая на лишайники. Почву пересекли трещины, вздыбились холмы, в которых виднелись отверстия нор. В них исчезали и появлялись живые комочки. Паутина лучей, тянущихся к шару, словно к жирному пауку, стала гуще и запутаннее. И шар увеличивался очень быстро. Пожалуй, он стал больше, чем до начала опыта. Существа, вероятно, его не замечали.

Но вот шар засверкал, ударил пучками мигающего света по площадке. Существа исчезли, растворились в лучах. Закружились небольшие смерчи. И шар исчез…

Тщетно Роберт оглядывался. Фиолетовая пустыня и здание, из которого он недавно вышел, — вот все, что он видел. То ли шар унесся с невероятной скоростью, то ли растворился, а возможно, стал невидимым.

Роберту ничего не оставалось, как поскорее вернуться к товарищам. Он подошел к двери…

Потом Роберту показалось, что он очутился в здании, не открывая двери. Прежде чем он опустился на свою постель, невидимые волны стали укачивать его, нагнетали в голову какие-то чужие ранящие мысли.

Он вспоминал маленьких существ на площадке, не зная, что еще не раз придется вспоминать это, но думал не о них, а о себе, о своих товарищах… И еще он вспомнил о той, которую так и не смог понять не потому, что она была сложнее его, а потому, что она была иной, чем он. «И она сказала на прощание: «Ты никогда не поймешь другого». Она слегка прищурила левый глаз, как будто целила мне в лоб. Ведь, по ее словам, я чувствую умом».

Он видит ее беспомощный рот и беспощадные синие глаза под густыми бровями, тонкую шею, усталые плечи. Он слышит ее голос с нотками раздражения: «Я не полечу с тобой. Мне надоела искусственная пища, искусственная вода, смещенные созвездия, метеоритная опасность и все такое. Я хочу покоя…» Голубые звезды (потому что небо Земли голубое) блестели в ее глазах.

Он:

— Но ты же космобиолог. Что ты будешь делать на Земле?

— Работать в музее.

Он не поверил ей. Уехал на месяц в Австралию. Думал: «Побудет одна — успокоится, заскучает». Он представил (поставил себя на ее место и представил), каково ей будет. Он вспомнил их каюту в ракете, заботливого «УР-2», шелестящие марсианские пустыни, следы первых разумных существ на почве чужих планет — их следы: два отпечатка побольше, два поменьше, — дремлющую в каменных цветах жизнь, бессмертные споры в метеоритах. Разве это можно забыть? Разве от этого можно уйти в музейный покой?

Он вернулся через месяц и узнал, что она работает в музее. Не поверил, что это насовсем, поехал к ней.

— Мы уже обо всем поговорили месяц назад, — сказала она.

В ее глазах блестели голубые звезды (потому что лед голубой). Он подавился невысказанными словами. «Нельзя было уезжать. Надо было тогда же, сразу переубедить. За это время решение созрело, застыло, оформилось, как студень. Когда же я совершил первую ошибку?»

Он так и не смог определить этого. А теперь знает. Непоправимую ошибку он допустил, когда поставил себя на ее место и представил, каково ей будет. По сути дела, он представил, каково было бы ему, и только. Разве она не думала совсем по-иному, чем он, и не чувствовала по-иному? Она была другим человеком, и ставить себя на ее место — это значило то же, что ставить себя на место цветка или обезьяны: много ли он поймет? Она не вспоминала ни марсианских пустынь, ни каменных цветов, — она наслаждалась Землей, безопасностью, уютом. «На Земле у меня не было ничего важнее, чем понимать ее и других. И снова я отправился в космос, чтобы найти и понять совсем иных, чем мы, существ. Я загрузил в свою память десятки линкосов, всевозможных кодов, которые должны были облегчить нам понимание обитателей других планет. Но ведь с ней мы говорили на одном языке и дышали одним воздухом, занимались одними делами, а я так и не понял ее. Ни ее, ни многих других, хотя часто мне казалось, что понимаю… Как же я смогу понять дальниан? Не прав ли Ким, говоря о мухах и орлах?»

Волны убаюкивали его. И, засыпая, он спросил себя: «Почему мы здесь так много вспоминаем? Почему они заставляют нас делать это?»

Они все проснулись одновременно: отдохнувшие, бодрые. И окружающее показалось другим, больше не пугало. Только Роберт хмурился, мучительно вспоминая, наяву или во сне видел дальнианина, склонившегося над Световым.

Люди больше не удивлялись внезапному появлению дальниан.

— Если хотите, поведем вас в гости к одному из наших ученых, — предложил Ул.

Это было как раз то, о чем Светов думал совсем недавно. Желания людей осуществлялись на планете Дальней с поразительной быстротой и, может быть, поэтому не доставляли землянам настоящего удовлетворения.

— Благодарю. Мы принимаем приглашение, — сказал Светов.

Роберт повел на него косым испытующим взглядом. «Кто это говорит? Он или тот, что поселился в нем? — думал Роберт. — А могу ли я теперь доверять самому себе? Уверен ли я, что мне это не приснилось? Они совершили надо мной самое худшее — отняли веру в себя…»

Земляне вслед за хозяевами планеты вышли из здания. Роберт оглянулся. «Как в таком маленьком здании размещается столько комнат? — подумал космонавт и заметил, что оно становится больше, растет на глазах. — Хорошо, что мы еще не потеряли охранительной способности удивляться. Иначе нам конец…»

Светов шел рядом с А, глядя под ноги. Трава, настоящая земная зеленая травка покрывала грунт. Впереди виднелось сооружение, похожее на улитку.

— Памятник создателю, — сказал Ул.

Земляне подошли поближе и остановились. Волнение охватило их, перешло в трепет восторга. У Вадима влажно заблестели глаза. Ему показалось, что он видит, может охватить взглядом огромное пространство и столетия времени. Роберт прищурил глаза — так ослепляло сверкание. Он слышал, как звучат причудливо изогнутые линии, гармония форм переходит в музыку.

«Памятник создателю… Неужели у них еще сохранилась религия?» — думал он, подходя все ближе и ближе к памятнику. Сияние померкло. Он увидел трещины в неизвестном шероховатом материале. Они рассекли его как бы случайно, но в том, как они воздействовали на воображение, угадывался тонкий расчет искусства. Музыка заполняла пространство вокруг памятника, у людей кружилась голова от нахлынувших чувств и воспоминаний.

На памятнике проступили из паутины трещин изображения. Земляне увидели существо, похожее на краба. Но его клешня, скорее, напоминала руку. В ней существо держало какой-то предмет. Второе изображение повторяло краба, но у него появились пристройки, длинные щупальца и подобия антенн. В третьем изображении трудно было узнать краба — так он изменился и усложнился. Вокруг него пульсировало голубоватое сияние.

«Неужели это и есть создатель? — подумал Светов. — И вкладывают ли они в это слово то же понятие, что наши далекие предки на Земле?»

— Вы верите в создателя? — спросил он дальнианина.

— Я не всегда был таким, как сейчас. Я был бы другим — песчинкой в пространстве и времени, если бы разумные не стали создателем, — ответил Ул.

«Если бы он сказал не «стали создателем», а «разумные стали создателями, все было бы понятно», — подумал Светов и сказал:

— Не понимаю тебя! Разве ты не песчинка? Другое дело — все вы, все дальниане…

— И я не понимаю тебя. Говоришь «ты» и «вы». Разве это не одно и то же?

— Ну вот я — человек, личность. Но я же являюсь представителем всего человечества. Иногда говорю о себе не «я», а «мы, люди», — пояснил Светов не без тайного умысла.

— У нас нет «я» и «мы». Часть и целое — одно и то же. Иначе бы я не стал тем, кем я есть, — сказал А, как будто Светов разговаривал с ним, а не с Улом.

Пространство вокруг землян изменилось. Только что они были у памятника, а оказались в зале, подобном тому, который видели в первом здании.

— Сейчас появится тот, кого бы вы хотели видеть, — ученый Дальней, — сказал А и вышел вместе с Улом.

Не успели земляне осмотреться, как в зале появился незнакомый дальнианин, поразительно похожий на председателя Ученого совета Земли.

— Здравствуйте, — приветствовал он их по земному обычаю.

Светова осенило, он подумал: «Ларчик открывается просто, важно не медлить». Собрав волю, стараясь не отвлекаться, не думать о постороннем, он заставил себя вообразить, что, встречая гостей, председатель должен встать на руки и пройтись колесом. Он вообразил и пожелал этого и не удивился, когда дальнианин тотчас выполнил его желание.

И тогда Светов подошел вплотную к дальнианину, спросил негромко:

— Кто ты — А или Ул?

Лицо Вадима побагровело, стало похожим на лицо мальчика, который видит, что родитель поступает глупо, но не смеет сказать ему об этом.

Дальнианин остался невозмутимо спокойным, ответил:

— Ты хотел видеть того, кто знает больше А и больше Ула. Он перед тобой. Для этого А, Ул и еще трое соединились во мне. Опыта пятерых будет достаточно.

Состояние землян только напоминало удивление. Вернее, к удивлению добавилось столько других чувств, что его трудно было среди них различить. Самыми спокойными оставались двое — Светов и… Вадим, настроение которого резко изменилось. Светов, испытавший и передумавший так много, и Вадим, еще сохранивший от детства столько зеркальных осколков, что жизнь продолжала казаться ему сказкой и в ней могли случиться чудеса.

— Почему вы удивляетесь? — спросил дальнианин. — Разве в каждом из вас не живет много существ — родители, учителя?

Он помолчал и неожиданно застенчиво улыбнулся:

— Конечно, мы отличаемся от вас, но не настолько, чтобы… — Поспешил добавить: — А создатель или создатели совсем мало отличались от вас.

Он был весьма деликатен, но Светов подумал, как много могут означать слова «совсем мало».

Ким, думая о чем-то своем, спросил:

— Что было изображено на картине?

Дальнианин повернулся к нему:

— То, что ты хотел увидеть. Там были точки и линии. Я настроил твою память, и она с помощью глаз располагала их как хотела, по твоему желанию. Разве выполнение желания не приятно для вас?

«Зачем им понадобилось это?» — подумал Роберт.

И дальнианин ответил:

— Мы хотели наиболее полно проявить вашу память, чтобы больше узнать о вас.

«Да, мы несем самих себя в своей памяти, — думал Светов. — Себя и многое из того, что создало нас такими, какие мы есть. Кто может читать нашу память, узнает о нас больше, чем знаем о себе мы сами».

— И к тому же мы обогащались вашим опытом, вашим чувством прекрасного, вашим наивным удивлением и волнением, — продолжал дальнианин. — Я бы мог образовать любые предметы, которые вам хочется увидеть.

Он явно смешал «я» и «мы».

«Землю. Я бы хотел увидеть Землю, Землю, Землю. Нет, не только увидеть — почувствовать себя на Земле», — подумал Светов, и почти в тот же миг ему показалось, что он стоит на площади старинного Ленинграда, на той самой, о которой недавно вспоминал.

«Море!» — мысленно воскликнул он и увидел разноцветные сверкающие камешки под лакированным козырьком волны и небо, начинающееся совсем близко — без горизонта.

«А теперь лес», — пожелал он и вдруг вспомнил об опыте, который наблюдал еще в юности. Будто снова увидел клетку и зверька, беспрерывно нажимающего на педаль, провод от которой был подключен к его мозгу, в центр удовольствия. Таким образом, он замыкал контакт и посылал импульс тока в этот центр, — раздражал его. Зверек перестал есть и пить, хотя вода и вкуснейшая еда стояли рядом. Он только нажимал на педаль, пока нервные клетки не истощились и не наступила смерть. Эта неприятная картина отрезвила Светова. Он поискал взглядом дальнианина, увидел, как тот возник из земных моря и леса. «Значит, это он внушил мне город, море, лес?..» Светов невольно сопоставил это и многое другое: пятеро в одном, светящиеся фигуры у ручья, которые он вначале принял за аппараты… «Может быть, дальниане могут принимать и совсем другие формы. Их можно увидеть в виде светящихся конусов и пирамид».

Когда-то он читал в фантастическом романе, что, дескать, придет время — и разумные существа в своем развитии приобретут такую мощь, что смогут перестраивать свои организмы. Он вспомнил памятник: «краба» в разных видах, пристройки на его теле, подобия антенн. «Новые органы-протезы… А почему бы не привыкнуть к ним так же естественно, как мы привыкаем к новому сердцу или как наши далекие предки привыкали к пластмассовой челюсти? — подумал он. — Кажется, я начинаю кое-что понимать…»

И он спросил с таким видом, будто знал ответ на свой вопрос:

— Значит, вы не всегда были такими? Вас создали другие разумные существа, когда-то населяющие планету и похожие на вас. А где они сами?

— Они в нас, — просто ответил дальнианин. — Они вписались в меня. Понимаешь?

Он спросил «понимаешь?», но вопрос его был адресован ко всем землянам. Из всех них только Светов чуть-чуть понимал, о чем идет речь.

— Они были из вещества, несколько похожего на ваше, — пояснил дальнианин. — Они были из хрупкого и сложного материала, имели консервативную форму. Итак, у них было уже две слабости.

Он заметил, что не все земляне понимают его слова, и уточнил:

— Когда содержание все время меняется, косная форма является для него нежелательным ограничителем. Либо птенец сможет вовремя проклюнуть скорлупу яйца, либо погибнет в ней, замурованный заживо. Природа не создавала разумные существа специально. И наши предки, как многие животные, возникли в процессе борьбы видов за существование и предназначались для той же цели: отыскания пищи, продолжения рода. Для этого был приспособлен организм предка, а не для познания и творчества, штурма космоса и многого другого. Разумное существо поставило перед собой новые цели, а для достижения их ему нужен был новый организм и новое время жизни. Те, кого мы называем создателями, поняли это. Они удлиняли время своей жизни, но материал при самом бережном обращении имеет срок износа…

— Нам не нужна вечная жизнь, — угрюмо возразил Роберт.

— Пока не нужна, — уточнил дальнианин. — Но для того чтобы только вырастить потомство, требуется один отрезок времени, для полета к другой звезде — другой, для создания новой планеты — третий. Твоему предку нужна была меньшая жизнь, чем тебе, а твоему потомку — большая. Это зависит от содержания жизни, от цели ее, не так ли?

Светов снова отметил чуткость этого удивительного существа. Дальнианин обращался к людям, как к равным.

— Наши предки прожили две эпохи, прежде чем начали изменять себя. Первую — когда они научились создавать. Вторую — когда перестали убивать и угнетать друг друга. Она называлась Эпохой Начала Понимания. В этом им помогло то, что вы называете телепатией.

Роберт вспомнил о той, которую не смог понять. Помогла бы ему телепатия? Он увидел тонкие говорящие кисти ее рук, почувствовал холодок росы и свежий запах сена. И все это застывшая форма, скорлупа яйца, которую нужно проклюнуть и наконец-то вылупиться? Он готов был ответить отрицательно, но подумал: «А может быть, я не умею быть беспощадным к себе? И правильно ли мы понимаем природу? Не для того ли ею создан человек, чтобы он сам создал себя?»

Он услышал голос дальнианина:

— Есть три основных положения, которые наши предки поняли. Форма разумного существа должна меняться в соответствии с его целью. Это форма ветра, а не скалы. Разумные существа не должны делиться на «я» и «мы». Они могут делиться и снова собираться в единое существо, опять же в зависимости от своей цели. Жизнь разума не должна иметь отрезка, ведь ни в каком отрезке не умещаются его мечты.

— Но для чего же вы живете? — спросил Ким. Самым любимым его занятием было спрашивать, самым нелюбимым — отвечать.

— А для чего живешь ты? — ответил вопросом на вопрос дальнианин, и земляне улыбались, глядя на оторопевшего Кима. Дальнианин ответил точно так же, как ответил бы Ким.

Молчание становилось тягучим.

— Хорошо, отвечу тебе, — сказал дальнианин. — Мне нужно узнавать все новые варианты устройства Вселенной.

— Для чего? — поспешил спросить Ким.

— Чтобы каждый раз выбирать из них наилучший.

— Наилучший для кого?

— Для меня, для тебя, для животного, для камня. Для гармонии.

— Я не понимаю тебя, — признался Ким.

— Ты поймешь меня только через свои интересы, — пояснил дальнианин и попросил: — Расскажи о цели своей жизни.

Киму пришлось отвечать:

— Я хочу знать как можно больше, чтобы человечество стало сильнее.

Его голос был таким же медленным, как обычно, — голос человека, для которого размышления значат больше, чем действия, а выдумка — больше, чем действительность. Но нарочито хриплые полутона и наигранная наивность исчезли — голос прояснился.

Ким бросил взгляд на товарищей, как бы извиняясь за нескромное признание. А они смотрели на него во все глаза: он впервые раскрывался перед ними.

— Для чего сильнее? — спросил дальнианин.

— Вместе с силой приходит счастье. А сила — в знании.

Дальнианин улыбнулся:

— Почему же ты сказал, что не понимаешь меня? Ведь наши цели сходятся. Мы хотим знания для силы, а силы для счастья. Разные у нас только возможности. Ты пока хочешь больше знать о Вселенной, чтобы лучше приспособиться к ней, а я — чтобы переделывать ее. И ты и я стремимся к гармонии со всем окружающим, к такой гармонии, где мы — строители и хозяева. В этом наше счастье… Ты понимаешь меня?

Он обращался ко всем землянам. И Светов ответил за всех:

— Мы начинаем понимать тебя.

— Я покажу вам, как переделывают мир! — воскликнул дальнианин.

Вокруг его тела появилось серебристое мерцание. Оно становилось все больше и больше, окутало и землян. Образовало вокруг них прозрачную сферическую оболочку. Оно не имело ни запаха, ни вкуса и вообще никак не воздействовало на их органы чувств. Земляне увидели удаляющуюся планету, похожую на фиолетовый мяч. Просторы космоса окружили их, словно тысячи черных пантер, и в темноте сверкали глаза. А потом глаза слились в огненное пятно, оно вытянулось, размылось, исчезло. У землян было такое впечатление, что они летят в космосе без всякой защитной оболочки, и это ощущение пьянило. Космос, такой могущественный, непознанный, стал ласковым и спокойным, как море в бухте. У них появилось ощущение единства с ним, и впервые люди почувствовали, что они не только сыновья Земли, но и дети космоса.

— Смотрите! — сказал дальнианин.

Два узких луча ударили из прозрачной сферы, в которой они летели, в черное пространство. Там, где лучи скрестились, заплясал огненный шарик. Он разрастался, пульсировал… Дальнианин управлял лучами, и они становились то двумя бурлящими ручьями, то двумя клинками.

— Я создаю перепады энергии, — пояснил он так просто, как будто делал обычное дело. — Это приводит к возмущению пространства, а затем к изменению движения частиц. Я могу менять энергетические заряды частиц, направление их вращения — и жидкость течет снизу вверх, газ стремится к уплотнению, многомерное время движется в том направлении, какое мне нужно.

Огненный шарик превратился в гигантский излучающий шар. На его поверхности бушевали смерчи и взрывы. Пространство, до того казавшееся пустым, изменилось. Оно больше не было черным. Багровые, серебристые, золотые отсветы заполнили его. Это был радостный пожар — пожар движения, жизни, который люди не могли представить в самых смелых мечтах. У них было ощущение, что это они зажгли новую звезду, что они могут изменять вращение частиц и управлять временем. Счастье такой силы и накала, какого они никогда не испытывали, овладело ими, породнило, сделало частями единого целого. Им казалось, что вот-вот они создадут мир, с которым сольются воедино в гармонии. Этот мир станет частью их, а они — его разумом, его волей.

«Может быть, что-то похожее я испытывал, когда был водителем патрульного космолета? Бывали минуты, когда я как бы сливался с аппаратом в одно существо, каждое движение которого зависело от моей воли, — подумал Светов и ответил себе: — Нет, это нельзя сравнивать».

Роберт посмотрел на Вадима, на его беспокойные пальцы, переплетающиеся в живой решетке. «Тебе повезло, мальчик! — думал он. — В юности ты познал такое чувство, какое я испытал только к концу пути. Красивое чувство, самое красивое и самое сильное. Но вот каково тебе будет жить после этого? Ведь все, что познаешь потом, ты невольно сравнишь с этим чувством. В чем же ты сможешь найти удовлетворение?»

— Еще звезду! — попросил Ким. — Образуйте здесь еще одну звезду.

— Нельзя, — ответил дальнианин. — Через много миллиардов лет, по вашему счету, здесь возникнет жизнь, подобная земной, а две звезды — это уже совсем иная жизнь.

«Существо, которое живет сто лет, не будет заботиться о том, что произойдет через миллиарды лет», — с сожалением подумал Роберт, ведь он думал не о дальнианине, а о себе, о людях Земли. Он представил, как давно и насколько бы изменилось человеческое общество, лицо планеты, если бы люди были бессмертны и с самого начала своей истории вынуждены были заботиться о том, что произойдет через миллионолетия. Тогда история не знала бы девиза: «После меня хоть потоп».

Дальнианин прочел мысли Роберта и, словно этого ожидал, тотчас предложил:

— Вы можете остаться со мной навсегда. Вы избавитесь от болезней и смерти, а значит, и от страха перед будущим. Вы не будете больше ни эгоистичными, ни злобными, ни скупыми, ведь «я» и «они» не станут разъедать вас противоречиями. Вы будете бессмертными и могучими, а значит, и счастливыми… То, что ваши собратья добудут в борьбе через очень много лет, вы получите сейчас…

«А чем мы уплатим за это? — подумал Роберт. — Мы отдавали за крупицы знания и могущества здоровье, молодость, мы теряли самых близких людей. Мы так привыкли за все платить, что иначе не можем…»

Вадим припомнил медные осенние леса и воздух такой чистый, что просматривались серебряные паутинки, плывущие в нем. Вот надвинулись тучи — тяжелые, мокрые, недобрые. Налетел ветер, рванул их, стряхнул тяжелые капли. Подул еще, изо всех сил надувая щеки, — и осенний дождь ударил пулеметной очередью по лужам. Вадим не любил осенних дождей, но сейчас и о них вспоминал с тоской. И, еще не вспомнив всего другого, что незримо тянулось за ним через космос, сказал дальнианину:

— Нет, я не останусь.

«Почему он не заставит нас, если это ему нужно?» — подумал Ким.

— Нельзя заставлять войти в будущее. Для будущего нужно созреть, — прозвучал ответ дальнианина.

Взгляд Светова прояснился: Вадим, так легко принявший решение, помог и ему. А было нелегко. Ведь Светов хорошо представлял, что предлагает дальнианин. Разве не бессмертие необходимо ему, чтобы воплотить в жизнь свой замысел о путешествии к центру Галактики?

— Вы сможете вернуться потом на родину, приняв любой облик, и такой, как сейчас, — сказал дальнианин.

Роберт подумал: «В этом — ловушка. Стоит только согласиться, и мы станем другими, у нас появятся другие цели и желания. Мы потеряем самих себя. И нам незачем будет возвращаться…»

Он хотел предупредить Светова, но услышал его голос:

— Спасибо за предложение. Я не могу его принять.

Он проговорил это твердо и быстро, так быстро, что возникали сомнения в твердости.

«Он старше остальных и лучше знает цену времени», — подумал Ким. Ему захотелось спросить о чем-то, но он промолчал.

Дальнианин повернулся к Роберту, к тому, кого уже дважды считали погибшим и кто, если верить здравому смыслу, должен был погибнуть уже больше десяти раз.

«Бессмертие… Это слишком заманчиво. Это больше, чем небо для птицы, но меньше, чем глоток воды для путника в пустыне. Ему нужен бурдюк с водой, но река только задержит его в пути. Оказывается, нам не нужно больше, чем нам нужно… — Роберт снова подумал о ней. — Помогло бы бессмертие понять ее?»

Дальнианин понял его и кивнул Киму: теперь твоя очередь. А Ким повернулся к товарищам — к людям, которые никогда не могли предугадать того, что он скажет, — и произнес:

— А почему бы мне и не остаться здесь?

Его взгляд, как обычно, был вопросительным.

Губы Роберта шевельнулись, но он взглянул на Светова и промолчал.

— Счастливого пути, друзья, — сказал Ким с таким видом, как будто ничего особенного и не случилось, а его решение не должно было явиться для них неожиданностью.

…Трое землян очутились у бурлящего фиолетового ручья. Вдали у холма виднелся нацеленный в небо нос ракеты. Он казался единственной реальностью на этой планете…