Когда-то я был молод и гораздо лучше разбирался в окружающем и мог с нервической разумностью говорить о чем угодно а также ясно и без этих вот литературных прелюдий; иными словами вот вам история несамоуверенного человека и в то же время эгоманьяка, естественно, игривость тут не годится – просто начать сначала и пускай истина себе просачивается, так и сделаю – . Началось теплой летней ночью – ах, она сидела на крыле с Жюльеном Александром который… давайте вообще начну с истории подземных Сан-Франциско…

Жюльен Александр – ангел подземных, а имя «подземные» придумал Адам Мурэд, а – он поэт и мой друг сказавший: «Они хиповы но не поверхностны, они разумны но не банальны, они интеллектуальны как черти и всё знают про Паунда без претензий или чрезмерной болтовни, они очень спокойны, они очень похожи на Христа». Сам Жюльен явно смахивает на Иисуса. Я шел по улице с Лэрри О’Харой, старым моим собутыльником по тем долгим взбалмошным и безумным периодам в Сан-Франциско когда я надирался и по сути выжуливал выпивку у друзей с регулярностью до того «добродушной» что всем просто в лом было ее замечать или объявлять во всеуслышанье что во мне развиваются или уже развились с юности этакие дурные ша́ровые наклонности хотя конечно всё они замечали но я им нравился и как сказал Сэм: «Все приходят к тебе заправиться парень, ну у тебя там и бензоколонка», – или что-то в том же духе – старина Лэрри О’Хара всегда со мною мил, чокнутый молодой предприниматель-ирландец из Сан-Франциско с прямо бальзаковской какой-то каморкой в глубине своей книжной лавки где покуривают чаёк и говорят о былых днях великого оркестра Бейси или былых днях великого Чу Берри – о котором больше чуть позже поскольку она и с ним тоже спуталась потому как неминуемо путалась со всеми ибо знала меня а я нервен и многоуровнев и ни в малейшей степени не однодушен – ни кусочка моей боли – или страдания – еще не проявилось – Ангелы, будьте ко мне снисходительны – я даже не смотрю на страницу а смотрю прямо перед собой на грустное мерцание стены в моей комнате и на радио-КРОУ-шоу Сары Вон Джерри Маллигана на столе в форме радиоприемника, иными словами они сидели на крыле машины перед баром «Черная Маска» на Монтгомери-стрит, Жюльен Александр Христоподобный небритый тощий моложавый спокойный странный про такого вы или Адам почти могли бы сказать апокалиптический ангел или святой подземных, совершенно явно звезда (теперь), и она, Марду Фокс, чье лицо – когда я впервые увидел его в баре у Данте за углом – навело меня на мысль: «Ей-Богу, я должен увлечься этой маленькой женщиной» а может еще и потому что она была негритянкой. К тому же у нее было такое же лицо как и у Риты Сэвидж подруги детства моей сестры, и о которой среди всего прочего я грезил средь бела дня – как она у меня между ног на коленях на полу туалета, а я на стульчаке, с ее особыми прохладными губами и по-индейски резкими высокими мягкими скулами – то же лицо, но темное, милое, с небольшими глазами честными блестящими и напряженными она, Марду склонялась что-то крайне убедительно говоря Россу Валленстайну (другу Жюльена) наклонившись над столом, глубоко – «Я должен ею увлечься» – я пытался стрельнуть в нее радостным взглядом сексуальным взглядом на который она так и не догадалась поднять голову или увидеть его – Надо объяснить, я только-только сошел с парохода в Нью-Йорке, меня рассчитали до рейса на Кобэ Япония из-за лажи с буфетчиком и моей неспособности быть милосердным и поистине человечным и вообще обычным парнем выполняющим обязанности дневального в кают-компании (вы же теперь не можете не признать что я придерживаюсь фактов), что для меня типично, я относился к стармеху и другим офицерам с таким вежливым подобострастием, что чуть ли не в ноги им падал, это, в конце концов, разозлило их, они захотели от меня чего-то услышать, может чтоб я рявкнул поутру, ставя им кофе на столик а вместо этого молча на мягких подошвах я спешил выполнить малейшее их пожелание и ни разу не улыбнулся, а если и да, то гадко, эдак свысока, всё это из-за ангела одиночества сидевшего у меня на плече пока я спускался по теплой Монтгомери-стрит в тот вечер и увидел Марду на крыле вместе с Жюльеном, припомнив: «О вон девчонка которой мне надо увлечься, интересно ходит ли она с кем-нибудь из этих парней» – темно, на тусклой улице и не разглядишь – ее ноги в сандалетах-шлепанцах такого сексуально привлекательного величия что я захотел поцеловать ее, их – хоть и без малейшего понятия о чем бы то ни было.

Подземные теплой ночью тусовались у «Маски», Жюльен на крыле, Росс Валленстайн стоя, Роджер Белуа великий тенор-саксофонист бопа, Уолт Фицпатрик который был сыном знаменитого режиссера и вырос в Голливуде посреди вечеринок у Греты Гарбо под утро когда пьяным вваливался Чаплин, еще несколько девчонок, Хэрриет бывшая жена Росса Валленстайна этакая блондинка с мягкими невыразительными чертами одетая в простое ситцевое платьишко почти что кухонный халатик домохозяйки но живот наполняет мягкая сладость когда смотришь на нее – поскольку следует сделать еще одно признание, а до скончанья века мне предстоит еще и не одно – я грубо по-мужски сексуален и ничего не могу с собой поделать и обладаю распутными и так далее наклонностями да и почти все мои читатели мужского пола без сомнения таковы – признание за признанием. Я кэнак1, я не мог говорить по-английски лет до 5 или 6, в 16 разговаривал с акцентом запинаясь и в школе был здоровенным заморышем хотя позднее и участвовал в универном баскетболе и если б не он никто бы не заметил что я могу справиться с окружающим миром (недосамоуверенность) и меня бы точно запихали в шизарню за то или иное отклонение.

Но теперь позвольте мне сказать сама Марду (трудно сделать настоящее признание и показать что произошло когда ты такой эгоманьяк что можешь лишь пускаться в огромные абзацы с незначительными подробностями про самого себя и со значительными душевными подробностями про других что сидят вокруг и ждут) – в общем, значит, там был еще Фриц Николас титулованный вожак подземных, которому я сказал (встретившись с ним в канун Нового года в шикарной квартирке на Ноб-Хилле сидючи по-турецки как пейотовый индеец на толстом ковре и чокнутая девчонка типа Айседоры Дункан с длинными голубыми волосами у него на плече курила коноплю и говорила о Паунде и пейоте) (тощий тоже Христообразный со взглядом фавна и молодой и серьезный как отец для всей компании, так скажем, вдруг его можно было увидеть в «Черной Маске» он сидел откинув голову узкие черные глаза наблюдали за всеми как бы во внезапном медленном изумлении и «Вот они мы малютки и что теперь дорогие мои», но был он еще и первосортным торчком, он хотел оттяга в любой форме в любое время и очень интенсивно) я ему сказал: «Ты знаешь эту девчонку, темненькую?» – «Марду?» – «Ее так зовут? С кем она ходит?» – «Как раз сейчас ни с кем в особенности, это в свое время была кровосмесительная компания», очень странную вещь он мне сказал, пока мы шли к его старому битому «шеви» 36 года без заднего сиденья запаркованному через дорогу от бара с целью насшибать немного чаю чтоб нам быть всем вместе, как я и сказал Лэрри: «Чувак, давай достанем чаю» – «А на фиг тебе все эти люди?» – «Я хочу врубиться в них как в группу», произнеся это, к тому же, перед Николасом чтобы тот быть может оценил мою способность прочувствовать будучи в компании посторонним и все же непременно, и т. д., восприняв их ценность – факты, факты, милая философия давно уж покинула меня и соки прочих лет истекли – кровосмесительные – была еще одна окончательно великая фигура в той компании которая однако этим летом тусовалась не здесь а в Париже, Джек Стин, очень интересный паренек лесли-хауардовского склада ходивший (как Марду мне потом изобразила) на манер венского философа размахивая мягкими руками слегка боковыми потоками и длинными медленными текучими шагами, останавливаясь на углу в надменной мягкой позе – он тоже имел отношение к Марду как я узнал потом самым диковинным образом – но теперь он стал моей крошкой информации об этой девушке которой я СТРЕМИЛСЯ увлечься как будто и так не было печали или прочие застарелые романчики не преподали мне этого урока боли, продолжаю просить его, просить жизни…

Из бара выплескивались интересные люди, ночь производила на меня великое впечатление, какой-то темный Марлон Брандо с прической как у Трумэна Капоте с прекрасной худющей мальчонкой или девчонкой в мальчишечьих брючках со звездами в глазах и бедрами казавшимися такими мягкими что когда она засовывала руки в карманы я видел разницу – и темные тонкие ножки в брючинах ниспадали к маленьким ступням, и что за лицо, и с ними парень с другой красивой куколкой, парня зовут Роб и он что-то вроде израильского солдата-авантюриста с британским выговором которого наверняка можно было бы застать в каком-нибудь баре на Ривьере в 5 утра за выпиванием чего ни попадя в алфавитном порядке с кодлой забавных чокнутых друзей из международной тусовки в загуле – Лэрри О’Хара познакомил меня с Роджером Белуа (я не верил что этот молодой человек с заурядной физиономией стоявший передо мною был тем самым великим поэтом которому я поклонялся в юности, в своей юности, в моей юности, то есть в 1948-м, я продолжаю повторять свою юность). – «Это Роджер Белуа? – Я Беннетт Фицпатрик» (отец Уолта) отчего на лице Роджера Белуа возникла улыбка – Адам Мурэд к этому времени вынырнувший из ночи тоже стоял там и ночь готова была раскрыться…

И вот значит мы все и впрямь поехали к Лэрри и Жюльен сидел на полу перед развернутой газетой в которой был чай (низкокачественный лос-анджелесский но сойдет) и сворачивал, или «скручивал» как Джек Стин, ныне отсутствующий, сказал мне на предыдущий Новый год а то был мой первый контакт с подземными, он тогда спросил не свернуть ли мне косячок а я ответил в натуре очень холодно: «К чему? Я сам себе сворачиваю» и тотчас же тучка набежала на его чувствительное личико, и т. д., и он меня возненавидел – и поэтому ломил меня всю ночь когда только мог – однако теперь Жюльен был на полу, по-турецки, и сам скручивал для всей компании и все бубнили свои разговоры которые я разумеется повторять не стану, ну разве что типа вот такого: «Я смотрю на эту книгу Перспье – кто такой Перспье, его уже замесили?» и прочий треп, или же, слушая как Стэн Кентон говорит о музыке завтрашнего дня и мы слышим как вступает новый молодой тенор, Риччи Комучча, Роджер Белуа говорит, раздвигая выразительные тонкие лиловые губы: «И это – музыка завтрашнего дня?» а Лэрри О’Хара рассказывает свои лежалые анекдоты из обычного репертуара. В «шеви-36» по пути Жюльен, сидя рядом со мною на полу, протянул руку и сказал: «Меня зовут Жюльен Александр, во мне кое-что есть, я покорил Египет», а потом Марду протянула руку Адаму Мурэду и представилась, сказав: «Марду Фокс», но и не подумала проделать так со мной отчего уже следовало насторожиться первым предчувствием того что грядет, поэтому пришлось самому протянуть ей руку и сказать: «Лео Перспье меня зовут» и пожать – ах, всегда ведь тянет к тем кто на самом деле тебя не хочет – на самом деле она хотела Адама Мурэда, ее только что холодно и подземно отверг Жюльен – ее интересовали худые аскетичные странные интеллектуалы Сан-Франциско и Беркли а вовсе не здоровущие бичи-параноики пароходов и железных дорог и романов и всей этой ненавистности которая мне самому во мне столь очевидна и другим поэтому тоже – хотя и поскольку на десять лет моложе меня не видя ни единого из моих достоинств которые все равно давно уже как утоплены годами наркоты и желания смерти, сдаться, бросить все и забыть все, умереть в темной звезде – это я протянул руку, не она – ах время!

Но пожирая глазами ее маленькие чары на переднем плане я лелеял только одну мысль: я должен погрузить все свое одинокое существо («Большой печальный одинокий человек», вот что она мне сказала как-то вечером уже потом, вдруг увидев меня в кресле) в теплую ванну и в спасение ее бедер – близости юных любовников в постели, улетев, лицом к лицу глаза в глаза грудь к груди обнаженные, орган к органу, колено к дрожащему колену покрытому гусиной кожицей, обмениваясь экзистенциальным и любовные акты чтобы постараться и чтобы получилось – «получается» – это ее особое словечко, я вижу чуть выпирающие зубки под красными губами когда видно что «получается» – ключ к боли – она сидела в углу, у окна, она была «отделена» или «отстранённа» или «готова оторваться от этой компании» по своим собственным причинам. – В угол я и пошел, склонив голову вовсе не к ней а к стене и попробовал наладить безмолвную связь, затем тихие слова (как пристало вечеринке) и слова принятые на Северном Пляже: «Что ты читаешь?» и впервые она открыла рот и заговорила со мной сообщая полную мысль и сердце мое не совсем оборвалось но удивилось стоило мне услышать смешные культурные интонации отчасти Пляжа, отчасти образца «Ай-Мэгнина», отчасти Беркли, отчасти негритянского высшего класса, нечто, смесь langue и такого стиля говорить и подбирать слова какого я никогда раньше не слыхал если не считать некоторых редких девчонок конечно же белых и такого странного что даже Адам сразу заметил и заметил мне в ту ночь – но явно манера говорить нового боп-поколения, когда говоришь о себе не говоришь «я», а говоришь «йа» или «ё» и растянуто так, типа как в старину бывало, «женственная» такая манера произношения поэтому когда слышишь ее у мужчин звучит сначала противно а когда слышишь у женщин это очаровательно но слишком уж странно, и звук который я уже определенно и озадаченно услышал в голосах новых певиц бопа вроде Джерри Уинтерз особенно с оркестром Кентона на пластинке «Да Папочка Да» и может быть у Джери Саузерн тоже – но сердце мое оборвалось поскольку Пляж всегда ненавидел меня, отторгал меня, недооценивал меня, срал на меня, с самого начала в 1943 году и дальше – ибо глядите, идя вниз по улице я какой-то громила а потом когда они узнают что я вовсе не громила а некий сумасшедший святой им это не нравится и более того они боятся что я вдруг все равно превращусь в громилу и вломлю им и что-нибудь сокрушу и я все равно чуть ли так и не делал а в отрочестве и подавно, как однажды я ошивался по Северному Пляжу со стэнфордской баскетбольной командой, в особенности с рыжим Редом Келли чья жена (недаром?) умерла в Редвуд-Сити в 1946-м, а за нами вся команда с боков братья Гаре́тта, он пихнул скрипача педика в парадное а я впихнул другого, он своего замочил, я на своего вызверился, мне было 18, я был совсем щегол свеженький как маргаритка к тому же – теперь, видя это свое прошлое в оскале и в зверстве и в ужасе и в биенье моей лобной гордости они не хотели иметь со мной ничего общего, и я поэтому конечно тоже знал что у Марду настоящее подлинное недоверие и нелюбовь ко мне и я сидел там «пытаясь (не чтоб получилось ВООБЩЕ) а получить ее» – нехиппово, нагло, улыбаясь, фальшиво истерично «принужденно» давя улыбу они это называют – я жаркий – они прохладные – на мне к тому же была весьма ядовитая совсем неподобающая у них на Пляже рубашка, купленная на Бродвее в Нью-Йорке когда я думал что буду рассекать вниз по трапу в Кобэ, дурацкая расписная гавайская распашонка с Кросби-стрит, которую по-мужски и тщеславно после первоначальных честных унижений своего обычного я (в самом деле) выкурив пару косяков я чувствовал себя принужденным расстегнуть на лишнюю пуговицу и тем показать свою загорелую волосатую грудь – что должно было ей быть отвратительно – в любом случае она и глазом не повела, и говорила мало и тихо – и сосредоточилась на Жюльене который сидел на корточках спиною к ней – а она слушала и мурлыкала смеясь в общем разговоре – в основном разговором заправляли О’Хара и громогласный Белуа и этот интеллигентный авантюрист Роб а я, слишком молчаливый, слушал, врубался, но в чайном тщеславии то и дело вставлял «совершенные» (как я думал) реплики которые были «слишком уж совершенны» но для Адама Мурэда знавшего меня – все время ясное свидетельство моего почтения и слушания и уважения фактически ко всей компании, а для них этот новый тип вставлявший свои реплики только чтобы показать собственную хиповость – все ужасно, неискупимо. – Хотя в самом начале, перед затяжками, которые передавались по кругу по-индейски, на меня явно снизошло что я могу сблизиться с Марду увлечься ею и заполучить ее в эту самую первую ночь, то есть сняться с нею одной хотя бы только на кофе но с затяжками заставлявшими меня молиться истово и в серьезнейшей потаенности дабы вернулось мое дозатяжечное «здравомыслие» я стал до крайности несамоуверенным, начал слишком лебезить, положительно уверенный что не нравлюсь ей, ненавидя себя за это – вспоминая теперь первую ночь когда я встретил свою любовь Ники Питерз в 1948-м на хате у Адама Мурэда в (тогда еще) Филлморе, я стоял хладнокровно и пил пиво в кухне как всегда (а дома яростно работая над громаднейшим романом, безумный, ненормальный, уверенный, молодой, талантливый как никогда больше) когда она показала на профиль моей тени на бледно-зеленой стене и сказала: «Как прекрасен твой профиль», что привело меня в такое замешательство и (как и чай) придало несамоуверенности, внимания, я стал пытаться «ее заполучать», действовать таким образом который по ее почти гипнотическому внушению привел теперь к первым предварительным изысканиям типа гордость против гордости и красоты или блаженственная блажь или чувствительность против глупой невротической нервозности фаллического типа, постоянно осознающего собственный фаллос, свою башню, а женщин колодцами – собака-то вот где зарыта, но человек слетел с резьбы, неуспокоенный, да и теперь уже не 1948-й а 1953-й с прохладнокровыми поколениями а я на пять лет старше, или моложе, и надо чтобы получилось (или же получать женщин) в новом стиле и избавиться от нервозности – в любом случае я бросил сознательно пытаться заполучить Марду и угомонился решив всю ночь врубаться в замечательную новую непонятную компанию подземных которых Адам открыл и дал им на Пляже имя.

Но изначально Марду и впрямь зависела только от себя и была независима объявляя что никого не желает, не хочет ни с кем ничего общего, закончив (после меня) тем же – что нынче в холодной неблагословенной ночи я чувствую в воздухе, это ее объявление, и что ее маленькие зубки больше не мои а вероятно враг мой упивается ими и обращается с нею по-садистски как она вероятно и любит и как не обращался с нею я – убийство витает в воздухе – и тот блеклый угол где сияет лампа, и вихрятся ветры, бумага, туман, я вижу великое обескураженное собственное лицо и моя так называемая любовь никнет в переулке, не годится – как прежде меланхолично сникали в жарких креслах, усугубленные фазами луны (хотя сегодня великолепная осенняя ночь полнолуния) – там где тогда, прежде, это было признанием нужды в моем возврате ко всемирной любви как до́лжно великому писателю, типа какого-нибудь Лютера, какого-нибудь Вагнера, теперь от этой теплой мысли о величии зябко веет холодом – ибо и величие умирает – ах и кто сказал только что я велик – и предположим кто-то был великим писателем, тайным Шекспиром ночью под подушкой? или в самом деле так – стихотворение Бодлера не стоит его скорби – его скорби – (Это Марду, в конце концов, сказала мне: «Я бы предпочла счастливого человека несчастливым стихам что он нам оставил», с чем я согласен а я Бодлер, и люблю свою смуглую любовницу и тоже склонялся ей на живот и слушал перекаты внутри) – но мне следовало бы понять по ее первоначальному объявлению независимости что пора бы и поверить в искренность ее отвращения ко влеченности, а не бросаться на нее как будто и поскольку я фактически хотел чтобы мне стало больно и желал «истерзать» себя – еще одним терзаньем больше и они задвинут синюю крышку, и в мой ящик плюхнется парень – ибо теперь смерть гнет свои крыла над моим окном, я ее вижу, я ее слышу, я чую ее запах, я вижу ее в вяло повисших рубашках моих которым больше не суждено быть ношеными, ново-старых, стильно-старомодных, галстуки подвешеные змееподобно которые я уже и не надеваю, новые одеяла для осенних мирных постелей теперь корчатся порывами коек в море себяубийства – утраты – ненависти – паранойи – это в ее личико я желал проникнуть и проник…

В то утро когда вечеринка достигла высшей своей точки я был в спальне у Лэрри вновь любуясь красным светом и вспоминая ту ночь когда у нас там была Мики на троих, Адам и Лэрри и я сам, и у нас был бенни и большая сексуальная кутерьма сама по себе слишком поразительная, чтобы ее можно было описать – когда вбежал Лэрри и сказал: «Чувак ты собираешься сегодня ее заполучить?» – «Мне бы конечно хотелось – Не знаю…» – «Ну чувак так ты разберись, времени-то немного осталось, что это с тобой такое, мы притаскиваем всех этих людей в дом и подогреваем всех этим чаем и теперь все мое пиво из ле́дника, чувак надо что-то с этого получить, займись-ка…» «О, тебе она нравится?» – «Мне вообще кто угодно нравится если уж на то пошло чувак – но я имею в виду, в конце концов». – Что привело меня к краткой натужной неудачной свежей попытке, к какому-то виду, взгляду, реплике, сидя рядом с нею в углу, я сдался и на рассвете она подорвала с остальными а все они пошли пить кофе и я пошел туда же с Адамом чтобы увидеть ее вновь (следом за компанией вниз по лестнице пять минут спустя) и они там были а ее не было, предаваясь независимым темным размышлениям, она свалила к себе в душную квартирку в Небесном переулке на Телеграфном холме.

Поэтому я отправился домой и несколько дней в сексуальных фантазиях моих была она, ее темные ноги, сандалеты, темные глаза, мягкое маленькое смуглое лицо, скулы и губы как у Риты Сэвидж, крохотная скрытная близость и почему-то теперь мягко змеиное очарование как и подобает маленькой худенькой смуглой женщине любящей одеваться в темное, в бедную битовую подземную одежду…

Несколько ночей спустя Адам со мстительной улыбкой объявил мне что столкнулся с нею на Третьей улице в автобусе и они пошли к нему поговорить и выпить и у них произошел большой долгий разговор который по-лероевски завершился кульминацией когда Адам сидел голышом и читал китайскую поэзию и передавал ей кропалик и закончилось все в постели: «А она очень ласковая, боже, как она обхватывает вдруг тебя руками как бы ни по какой другой причине кроме чистой внезапной нежности». – «Ты собираешься ее заполучить? закрутить с нею связь?» – «Ну дай-ка я – вообще-то я тебе скажу – она совсем ага и сильно не в себе – она сейчас лечится, очевидно очень серьезно поехала притом совсем недавно, там что-то из-за Жюльена, лечилась но виду не подавала, садится или ложится читать или же просто ничего не делает а смотрит в потолок весь день напролет у себя там, восемнадцать долларов в месяц в своем Небесном переулке, получает, очевидно, какое-то пособие, завязанное неким образом ее докторами или еще кем на ее нетрудоспособность или как-то вроде – постоянно об этом говорит и впрямь слишком чрезмерна на мой вкус – очевидно у нее настоящие галлюцинации про монахинь в приюте где она выросла и она их видит и по-настоящему боится – но тут и что-то еще, видать она ширяется хотя ширяться она никогда не пробовала а только знала торчков», – «Жюльена?» – «Жюльен ширяется когда только может а это нечасто поскольку у него нет денег а стать он как бы хочет настоящим торчком – но в любом случае у нее были глюки что она не торчит как надо в контакте а на самом деле ее кто-то или что-то как-то тайно подсаживает, люди идущие за нею по улицам, скажем, полная чума – и для меня это чересчур – и, в конце концов, то что она негритянка я не хочу впутываться с потрохами». – «Она хорошенькая?» – «Она прекрасна – но у меня не получается». – «Но парень я в натуре в нее врубаюсь как она выглядит и все такое прочее». – «Ну ладно чувак тогда у тебя получится – вали к ней, я дам тебе адрес, или еще лучше, я приглашу ее сюда и мы поговорим, и ты можешь попробовать если захочешь но хоть у меня к ней и горячее чувство в сексуальном смысле и все такое я по правде не хочу углубляться в нее дальше не только по всем этим причинам но и наконец, самая большая в том, если я завяжусь с девчонкой то хочу быть постоянным типа всерьез и постоянно и надолго а с нею я так не могу». – «Я бы хотел долго постоянно и так далее». – «Ну поглядим».

Он сообщил в какой вечер она зайдет перекусить тем что он ей приготовит поэтому я там тоже был, курил чай в красной гостиной, с зажженной тусклой красной лампочкой, и зашла она – выглядела так же но на мне теперь была простая синяя шелковая спортивная рубашка и модные штаны и я откинулся на спинку четко чтоб напустить на себя сдержанность надеясь что она это заметит и в результате дама вошла в гостиную а я не поднялся.

Пока они ели в кухне я делал вид что читаю. Делал вид что не обращаю ни малейшего внимания. Мы вышли прогуляться втроем и к тому времени все вместе уже наперебой трепались как трое добрых друзей которые хотят друг в друга войти и высказать все что у них на душе, дружеское соперничество – мы пошли в «Красный Барабан» послушать джаз которым в ту ночь был Чарли Паркер с Гондурасом Джоунзом на барабанах и другие интересные, вероятно Роджер Белуа тоже, кого я теперь хотел увидеть, и то возбуждение мягконочного сан-францисского бопа в воздухе но полностью в клевом сладком безнапряжном Пляже – поэтому мы фактически бежали, от Адама с Телеграфного холма, вниз по белой улочке под фонарями, бежали, прыгали, выпендривались, веселились – в нас все ликовало и что-то пульсировало и мне было приятно что она может ходить так же быстро как и мы – милая худенькая сильная маленькая красавица рассекать с нею вдоль по улице притом такая ослепительная что все оборачиваются посмотреть, странный бородатый Адам, темная Марду в странных брючках, и я, здоровый ликующий громила.

И вот мы оказались в «Красном Барабане», столик заставленный пивом несколькими то есть и все банды то вваливались то вываливались, платя доллар с четвертью у двери, маленький с-понтом-хипповый хорек продавал там билеты, Пэдди Кордаван вплыл внутрь как было предсказано (большой длинный светловолосый типа тормозного кондуктора подземный с Восточного Вашингтона похожий на ковбоя в джинсах зашедшего на дикую поколенческую пьянку всю в дыму и безумии и я завопил «Пэдди Кордаван?» и «Ага?» и он подвалил к нам) – все сидели вместе, интересными компаниями за разными столиками, Жюльен, Роксанна (женщина 25 лет пророчествующая будущий стиль Америки короткими почти под машинку но с кудряшками черными змеящимися волосами, змеящейся походкой, бледным бледным торчковым анемичным личиком а мы говорим торчковое но как бы когда-то выразился Достоевский? если не аскетичное или святое? но ни в малейшей степени? но холодное бледное фанатичное лицо холодной голубой девушки и одетой в мужскую белую но с манжетами расстегнутыми развязанными у пуговиц так что я помню как она перегибалась разговаривая с кем-то после того как прокралась по танцплощадке с текучими плечами в поводу, согнувшись поговорить держа в руке краткий бычок и аккуратное резкое движение каким стряхивала с него пепел но вновь и вновь длинными длинными ногтями в дюйм длиной и тоже восточными и змееобразными) – компании всевозможнейшие, и Росс Валленстайн, толпа, и наверху на эстраде Птица Паркер с торжественными глазами которого довольно-таки недавно заметелили и он теперь вернулся в какой-то мертвый в смысле бопа Фриско но только что обнаружил или же ему рассказали про «Красный Барабан», банду великого нового поколения что завывает и собирается там, поэтому вот он на сцене, изучает их этими глазами пока выдувает свои теперь-уже-упорядоченные-в-размеренный-рисунок «сумасшедшие» ноты – громыхающие барабаны, высокий потолок – Адам ради меня исполнительно отчалил около 11 часов с тем чтобы лечь спать и отправиться утром на работу, после краткой вылазки с Пэдди и мной наскоро хлебнуть десятицентового пива в ревевшей «Пантере», где Пэдди и я во время нашего первого разговора и хохота поборолись на локотках – теперь Марду отвалила со мной, ликующеглазая, между отделениями, выпить пивка, но по ее настоянию в «Маске» а не здесь где оно по пятнадцать центов, а у нее самой лишь несколько пенни и мы пошли туда и давай самозабвенно болтать и внутри у нас все зазвенело и запело от пива и вот теперь стало начало – вернувшись в «Красный Барабан» на следующее отделение, услышать Птицу, который как я видел отчетливо врубался в Марду несколько раз и в меня самого тоже прямо в глаза глядя мол действительно ли я тот великий писатель каким себя считаю как будто знал мои недостатки и амбиции или помнил меня по другим ночным клубам и другим побережьям, по иным Чикагам – не вызывающий взгляд а король и основатель боп-поколения по крайней мере его звука врубаясь в свою аудиторию врубается в глаза, тайные глаза на-него-смотрящие, пока он просто складывает губы и пускай работают великие легкие и бессмертные пальцы, глаза его отдельны и заинтересованны и человечны, добрейший джазовый музыкант что мог только быть будучи и следовательно естественно величайший – наблюдая за мной и Марду во младенчестве нашей любви и вероятно удивляясь почему, или зная что долго она не продлится, или видя кому именно станет больно, как теперь, очевидно, но еще не совсем, это же у Марду глаза сияли в мою сторону, хотя знать я не мог и не знаю в точности теперь – если не считать одного факта, по пути домой, сейшак окончен пиво в «Маске» выпито мы поехали домой на автобусе по Третьей улице печально сквозь ночь и бьющиеся мигающие неонки и когда я неожиданно склонился над нею прокричать что-то дальше (в ее тайное «я» как позже призналась) ее сердце скакнуло почуяв «сладость моего дыхания» (цитата) и неожиданно она почти что полюбила меня – я не знал этого, когда мы нашли русскую темную грустную дверь Небесного переулка огромные железные ворота заскрежетали по тротуару когда я потянул, внутренности вонючих мусорных баков печально-приваленных друг к другу, рыбьи головы, коты, затем сам Переулок, мой первый взгляд на него (долгая история и огромность его в моей душе, как в 1951 году рассекая со своей тетрадью для зарисовок диким октябрьским вечером когда я обнаруживал собственную пишущую душу наконец я увидел подземного Виктора который приехал в Биг-Сур как-то раз на мотоцикле, по слухам на нем же уехал на Аляску, с маленькой подземной цыпочкой Дори Киль, вон он в размашистом Иисусовом пальто направляется на север в Небесный переулок в свою берлогу и я некоторое время иду за ним, дивясь Небесному переулку и всем тем долгим разговорам что у меня были много лет с людьми типа Мака Джоунза про тайну, молчание подземных, «городскими Торо» Мак называл их, как из Альфреда Кейзина в лекциях в нью-йоркской «Новой школе» там на Востоке где он замечал насчет того что всех студентов Уитмен интересует с точки зрения сексуальной революции а Торо с созерцательно-мистической и антиматериалистической если не с экзистенциалистской или какой-то там еще точки зрения, «Пьер»-мелвилловская придурь и чудо этого, темные битовые джутовые одежонки, истории которые слышишь про великих теноров что ширяются у разбитых окон и начинают дуть в свои дудки, или про великих молодых поэтов с бородами лежат в отключке в руо-подобных святейших неведомостях, Небесный переулок знаменитый Небесный переулок где они все в то или иное время полоумные подземные жили, как например Альфред и его гнусненькая женушка прямиком из петербургских трущоб Достоевского можно подумать а на самом деле американская потерянная бородатая идеалистичная – вся эта штука в любом случае), увидев его впервые, но с Марду, стирка развешана над двором, вообще-то задний двор большого многоквартирного дома на 20 семей с эркерами, стирка развешана и в разгар дня великая симфония итальянских мамаш, детишек, отцов финнеганствующих и вопящих со стремянок, запахи, кошки мяукают, мексиканцы, музыка изо всех приемников болеро ли это мексиканцев или итальянский тенор спагеттиглотов или же громкие внезапно врубленные по КПЕА симфонии Вивальди клавесинные исполнения для интеллектуалов бум блэм грандиознейший звук всего который я потом приходил слушать целое лето в объятьях моей любви – входя туда сейчас, и поднимаясь по узенькой затхлой лесенке будто в развалюхе, и ее дверь.

Замышляя я потребовал чтобы мы потанцевали – прежде она проголодалась поэтому я предложил и мы действительно зашли купить омлета фуянг на Джексоне и Кирни и теперь она его разогрела (позднее признание что она терпеть его не может хоть это одно из самых моих любимых блюд и типично для моего последующего поведения когда я уже насильно запихивал ей в горло то что она в подземной кручине хотела выстрадать одна если и вообще), ах. – Танцуя, я выключил свет, и вот, в темноте, танцуя, поцеловал ее – это было головокружительно, кружась в танце, начало, обычное начало влюбленных целующихся стоя в темной комнате комната разумеется женщины мужчина сплошные умыслы – закончив потом в диких плясках она у меня на колене или на бедре пока я вращаю ее вокруг откинувшись назад для равновесия а она вокруг моей шеи своими руками что стали разогревать так сильно того меня что потом было только жарко…

И довольно скоро я узнал что у нее нет веры и неоткуда взять – мать-негритянка умерла ради ее рождения – неведомый отец чероки-полукровка сезонник приходивший бывало швыряя изодранные башмаки через серые равнины осени в черном сомбреро и розовом шарфе присев на корточки у костров с сосисками запуливая тару из-под токая в ночь «Йяа-а Калексико!»

Скорее нырнуть, куснуть, погасить свет, спрятать лицо от стыда, залюбить ее грандиозно из-за нехватки любви целый год почти что и нужды толкающей вниз – наши маленькие соглашения в темноте, всамделишные не-следовало-об-этом-говорить – ибо это она потом сказала «Мужчины такие сумасшедшие, они хотят сути, женщина и есть суть, вот она прямо у них в руках а они срываются прочь возводя большие абстрактные конструкции» – «Ты имеешь в виду что им следует просто остаться дома с этой сутью, то есть валяться под деревом весь день с женщиной но Марду это ведь моя старая телега, прелестная мысль, не припомню, чтоб ее высказывали лучше, и никогда не мечтал о таком». – «Вместо этого они срываются и затевают большие войны и рассматривают женщин как награды а не как человеков, что ж чувак я может и прямо посреди всего этого дерьма но я определенно не желаю ни кусочка» (своими милыми культурными хиппейными интонациями нового поколения). – И поэтому поимев суть ее любви теперь я воздвигаю большие словесные конструкции и тем самым вообще-то ее предаю – пересказывая слухи каждой подметной простыни на всемирной бельевой веревке – и ее, наше, за все два месяца нашей любви (думал я) только раз постиранное поскольку она будучи одинокой подземной проводила лунатичные дни и ходила бывало в прачечную с ними но вдруг уже промозглый поздний день и слишком поздно и простыни серы, милы мне – поскольку мягки. – Но не могу я в этом признании предать самые потаенные, бедра, то что в бедрах есть – а тогда зачем писать? – бедра хранят суть – однако хоть там мне и следует остаться и оттуда я пришел и рано или поздно вернусь, все же я должен срываться и возводить возводить – ради ничто – ради бодлеровских стихов…

Ни разу не произнесла она слово любовь, даже в то первое мгновенье после нашего дикого танца когда я пронес ее по-прежнему на себе не касая ногами пола к постели и медленно опустил, страдая отыскать ее, что ей понравилось, и будучи несексуальной всю свою жизнь (кроме первого 15-летнего совокупления которое почему-то поглотило ее и никогда больше с тех пор) (О боль когда выбалтываешь эти секреты которые так необходимо выболтать, или к чему писать или жить) теперь «casus in eventu est»2 но рада что я тут теряю рассудок несколько эгоманиакально как и следовало ожидать после нескольких пив. – Лежа потом в темноте, мягко, щупальцево, ожидая, до сна – и вот утром просыпаюсь от крика пивных кошмаров и вижу рядом негритянскую женщину с приотворенными губами спящую, и пушинки от белой подушки набились ей в черные волосы, почти отвратительную, осознаю что́ я за животное раз чувствую хоть что-то близкое к нему, виноградному сладкому тельцу обнаженному на беспокойных простынях возбужденного прошлоночья, шум из Небесного переулка просачивается в серое окно, серый судный день в августе поэтому мне хочется уйти немедленно чтобы «вернуться к своей работе» к химере не химеры а упорядоченно надвигающегося ощущения работы и долга которое я разработал и развил дома (в Южном Городе) скромного дальше некуда, свои утешения там тоже есть, уединения которого я желал а теперь не переношу. – Я встал и начал одеваться, извиняться, она лежала маленькой мумией в простыне и бросала серьезные карие взгляды на меня, как взгляды индейской настороженности в лесу, словно карими ресницами внезапно поднимающимися черными ресницами чтобы явить неожиданные фантастические белки взора с карим поблескивающим центром радужки, серьезность ее лица подчеркнута слегка монгольским боксерским как бы носом и скулами немного припухшими от сна, словно лицо прекрасной порфирной маски найденной давным-давно и ацтекской. – «Но зачем тебе нужно срываться так быстро, как будто почти в истерике или тревоге?» – «Ну вот нужно у меня работа и мне надо прийти в себя – с бодуна…» – а она едва проснулась, поэтому я на цыпочках выскальзываю с несколькими словами фактически когда она почти проваливается в сон снова и я не вижу ее опять несколько дней…

Ебарь-подросток совершив этот подвиг едва ли оплакивает дома утрату любви завоеванной девицы, чернобровой милашки – здесь нет признания. – Только в то утро когда я ночевал у Адама увидел я ее снова, я собирался вставать, кое-что печатать и пить кофе в кухне весь день поскольку в то время работа, лишь работа была у меня на уме, не любовь – не боль, вынуждающая меня писать это даже если я не хочу, боль что не облегчится писанием этого но усилится, но будет искуплена, и если б только она была болью с чувством собственного достоинства и если б ее можно было куда-то определить а не в эту черную канаву стыда и утраты и шумного безрассудства в ночи и несчастной испарины у меня на челе – Адам встает идти на работу, я тоже, умываемся, мыча переговариваемся, когда телефон зазвонил и то была Марду, которая собиралась к своему врачу, но ей нужна монетка на автобус, а поскольку живет сразу за углом: «Ладно забегай но побыстрее я иду на работу или оставлю монетку у Лео». – «О и он там?» – «Да». – В уме у меня мужские мысли повторить с ней и я вообще-то сильно не прочь увидеть ее неожиданно, будто чувствовал что она недовольна нашей первой ночью (никаких причин так чувствовать нет, перед всей этой кутерьмой она легла мне на грудь доедая омлет фуянг и врубалась в меня поблескивавшими ликующими глазами) (которые сегодня ночью мой враг пожирает?) мысль об этом заставляет меня уронить сальное пылающее чело в усталую руку – О любовь, бежала от меня – или телепатии действительно сочувственно пересекаются в ночи? Такая пагуба выпадает ему – что холодный любитель похоти заслужит теплого кровоточения духа – и вот она вошла, 8 утра, Адам отвалил на работу и мы одни и сразу же она свернулась у меня на коленях, по моему приглашению, в большом набивном кресле и мы стали разговаривать, она начала рассказывать о себе и я зажег (серым днем) тусклую красную лампочку и вот так началась наша истинная любовь…

Ей нужно было рассказать мне все – на днях она несомненно уже рассказала всю свою историю Адаму и тот слушал пощипывая себя за бороду с мечтою в отдаленном взоре чтобы выглядеть внимательным и любовником в унылой вечности, кивая – теперь же со мной она начинала все заново но как будто (как я думал) с братом Адама гораздо сильнее любящим и больше, более благоговейно выслушивающим и принимающим ближе к сердцу. – Вот они мы во всем сером Сан-Франциско серого Запада, можно было чуть ли не почуять дождь в воздухе и далеко за всею ширью земли, за горами дальше Окленда и гораздо дальше Доннера и Траки лежала великая пустыня Невады, пустоши уводящие к Юте, к Колорадо, на холодные холодные стоит грянуть осени равнины где я продолжал воображать себе этот ее полукровка-чероки бродячий папаша валяется вниз брюхом на платформе а ветер треплет его тряпье и черную шляпу, его бурая грустная физиономия видела всю эту землю и опустошение. – В иные мгновенья я представлял себе его вместо этого сборщиком где-нибудь под Индио и жаркой ночью он сидит на стуле на тротуаре среди мужиков в одних рубашках, они перешучиваются, и он сплевывает а те говорят: «Эй Ястреб Тау ну-ка расскажи нам еще ту историю как ты угнал такси и доехал на нем аж до Манитобы в Канаде – ты когда-нибудь слыхал как он ее рассказывает, Сай?» – У меня было видение ее отца, он стоял во весь рост, гордо, красивый, в унылом тусклом красном свете Америки на углу, никто не знает его имени, никому нет дела…

Ее историйки о собственных безумствах и приключеньицах, о пересечении всех границ города, и курении слишком много марихуаны, в чем для нее было столько ужаса (в свете моих собственных погружений в ее отца зачинателя ее плоти и ужаснувшегося предшественника ее ужасов и знатока гораздо бо́льших безумств и безумия чем она в своих возбужденных психоаналитиком треволненьях могла бы хоть когда-нибудь хотя бы вызвать в воображении), образовывали только фон для мыслей о неграх и индейцах и Америке в общем но вместе со всеми обертонами «нового поколения» и другими историческими замороками в которые ее теперь закрутило точно так же как и всех нас в Забойно-Европейской Печали всех нас, та невинная серьезность с которой она рассказывала свою историю а я слушал так часто и сам рассказывал – распахнув глаза обнимаясь на седьмом небе вместе – хипстеры Америки посреди 1950-х сидящие в полутемной комнатке – лязг улиц за голым мягким подоконником окна. – Забота о ее отце, поскольку я сам бывал там и садился на землю и видел рельсы сталь Америки покрывающую землю наполненную костями старых индейцев и Коренных Американцев. – Холодной серой осенью в Колорадо и Вайоминге я работал в полях и смотрел как индейцы-сезонники вдруг выныривают из кустов у полотна и движутся медленно, тягуче отхаркиваясь, забывая смахнуть слюну с подбородка, морщинистые, таща на себе в великую тень света котомки и всякую ерунду тихо переговариваясь друг с другом и так далеки от всяческих забот батраков в поле, даже негров с шайеннских и денверских улиц, япов, армян и мексиканцев общего меньшинства всего Запада что смотреть на индейцев по трое или по четверо пересекающих поле и железнодорожные пути это как что-то невероятное для чувств будто во сне – думаешь: «Они должно быть индейцы – ни единая душа на них не смотрит – они вон туда идут – никто не замечает – неважно в какую сторону они идут – в резервацию? Что у них в этих бурых бумажных пакетах?» и только с большим усилием понимаешь «Но ведь именно они населяли эту землю и под этими громаднейшими небесами именно они беспокоились и плакали на похоронах и защищали жен целыми нациями что собирались вокруг вигвамов – теперь же рельсы бегут по костям их предков ведут их вперед указывая в бесконечность, призраки человечества легко ступающие по поверхности земли так глубоко гноящейся наваром их страдания что нужно копнуть лишь на фут вглубь чтобы наткнуться на ручку ребенка. – Пассажирский экспресс со скрежещущими дизельными яйцами мимо гррум, грумм, индейцы лишь подымают взгляд – Я вижу как они исчезают пятнышками перед глазами…» и сидя в краснолампочной комнатке в Сан-Франциско теперь с милой Марду я думаю: «И это твоего отца я видел на серой пустоши, проглоченного ночью – из его соков возникли твои губы, твои глаза полные страданья и печали, и нам не знать ни его имени ни имени его судьбы?» – Ее смуглая ручка свернулась в моей, ее ногти бледнее кожи, и на ногах и скинув туфли она втискивает одну ножку мне между бедер для тепла и мы говорим, начинаем наш романтический роман на более глубинном уровне любви и историй уважения и стыда. – Ибо величайший ключ к мужеству есть стыд и смазанные лица в пролетающем поезде ничего не видят снаружи на равнине кроме фигур бродячих сезонников что укатываются прочь из поля зрения…

«Я помню как-то в воскресенье, пришли Майк с Ритой, у нас был очень крепкий чай – они сказали в него мешают вулканический пепел сильней у них ничего не было». – «Из Л. А.?» – «Из Мехико – какие-то парни поехали туда в фургоне и скинулись на дорогу, или из Тихуаны или откуда-то еще, не знаю – Рита сильно тогда ехала – мы практически уже раскумарились а она поднялась очень так драматично и встала посреди комнаты чувак и сказала что чувствует как нервы прожигают ей кости насквозь – Видеть как она едет прямо у меня на глазах – Я задергалась и вдруг подумала кое-что про Майка, он все смотрел на меня так будто хотел убить – у него все равно такой чудной взгляд – Я выбралась из дому и пошла и пошла и не знала куда идти, у меня ум все поворачивался и поворачивался в несколько сторон разом куда я думала пойти: а тело продолжало идти прямо вдоль Коламбуса хоть я и чувствовала каждую из тех сторон куда ментально и эмоционально сворачивала, изумленная всеми этими возможными сторонами которые можно выбрать по различным мотивам что приходят в голову, как будто от этого станешь другой личностью – Я часто думала об этом с самого детства, о том что предположим не пойти вверх по Коламбусу как я обычно делала а свернуть на Филберт случится ли тогда такое что теперь достаточно незначительно но будет как бы достаточно чтобы повлиять в итоге на всю мою жизнь? – Что ждет меня в той стороне куда я не иду? – и все такое, поэтому если б это не было такой постоянной заморочкой сопровождавшей меня в одиночестве которую я разыгрывала настолько многими способами насколько было возможно я б не беспокоилась теперь если б не видеть тех жутких дорог к которым идет это чистое предположение оно довело меня до испугов, если б я не была так дьявольски упорна…» – и так далее в глубину дня, долгая путаная история лишь кусочки которой и неточно я помню, лишь масса безысходности в связной форме…

Отходняки мрачными днями в комнате у Жюльена а Жюльен сидит и не обращает на нее внимания а лишь смотрит неподвижно в пустоту серую как ночная мохнатая бабочка лишь изредка шевелясь чтоб закрыть окно или поменять отсиженную ногу, глаза круглые неподвижные в медитации такой долгой и такой таинственной и как я уже сказал такой Христообразной по-настоящему наглядно ягнячье-кроткой что ее достаточно чтобы свести с ума любого я бы сказал достаточно прожить там хотя бы день с Жюльеном или с Валленстайном (тот же тип) или с Майком Мёрфи (тот же тип), подземными с их мрачной длинномысленной выносливостью. – И укрощенная девчонка ожидающая в темном углу, как я помнил очень хорошо то время когда сам был в Биг-Суре и приехал Виктор на своем буквально самопальном мотоцикле с малышкой Дори Киль, была вечеринка у Пэтси в коттедже, пиво, свечи горели, радио, разговоры, однако в первый час вновь прибывшие в своих смешных рваных одеяньях и он с этой своей бородой и она с этими своими хмурыми серьезными глазами сидели практически незаметно где-то за тенями от пламени свечей так чтобы никто не мог их увидеть и поскольку они ничего не говорили вообще а только (если не слушали) медитировали, мрачнели, претерпевали, я наконец даже забыл что они вообще тут – и позднее той ночью они спали в крошечной палаточке в поле в туманной росе Звездной Ночи Тихоокеанского Побережья и с тем же самым смиренным молчанием ни о чем не упоминали наутро – Виктор настолько у меня на уме всегда центральный преувеличитель склонностей подземного хип-поколения к молчанию, к богемной таинственности, к наркотикам, к бороде, к полусвятости и, как я выяснил впоследствии, к непревзойденной недоброжелательности (как Джордж Сэндерз в «Луне и гроше») – поэтому Марду девушка в соку и в своем праве и с продутого ветрами простора готовая к любви теперь таилась в затхлом углу дожидаясь пока Жюльен заговорит. – Временами в общем «кровосмешении» она бывала лукаво молча по какому-то взаимному согласию или тайной государственной стратегии перемещена или возможно просто «Эй Росс ты сегодня забираешь Марду домой я хочу Риту для разнообразия», – и оставалась у Росса на неделю, курила вулканический пепел, ехала крышей – (напряженная тревога неподобающего секса плюс к этому, преждевременные семяизвержения этих анемичных maquereaux от которых она оставалась подвешенной в напряжении и нерешенности). – «Я была всего-навсего невинной деткой когда встретила их, независимой и типа ну не счастливой или как-то вроде а чувствовала что мне надо что-то сделать, я хотела поступить в вечернюю школу, у меня было несколько работ по моей специальности, переплетать в Олстаде и других местечках по всему Хэррисону, учительница рисования бабуся в школе еще говорила что я могу стать великой скульпторшей а я жила с разными и тратила все на одежду и у меня получалось» – (причмокивая губой, и это гладкое «цок» в горле от быстрого вдоха в печали и словно простуженно, как в глотках великих пьянчуг, но она не пьянчуга а опечаливатель себя) (высшая, темная) – (завивая теплую руку еще дальше вокруг меня) «а он лежит там и говорит чётакое а я не могу понять…» Она вдруг не может понять что произошло ибо потеряла разум, свое обычное признание себя, и ощущает жуткий зуд загадки, она и впрямь не знает кто она и зачем и где она, она выглядывает в окно и этот город Сан-Франциско большая унылая голая сцена для какой-то гигантской шутки сотворяемой над нею самой. – «Отвернувшись я не знала о чем Росс думает – даже что делает». – На ней не было никакой одежды, она поднялась из его удовлетворенных простыней и встала в омывающем сером размышлении мрачновременья что делать, куда идти. – И чем дольше она стояла сунув пальчик в рот и чем больше мужчина говорил: «В чем дело бэби» (в конце концов он прекратил спрашивать и оставил ее в покое стоять) тем больше она чувствовала давление изнутри нараставшее к прорыву и к наступающему взрыву, наконец она сделала гигантский шаг вперед ахнув от страха – все было ясно: пахнет опасностью – она читалась в тенях, в унылой пыли за чертежным столом в углу, в мусорных мешках, серые стоки дня сочились по стене и в окно – в полых глазах людей – она выбежала из комнаты. – «Что он сказал?»

«Ничего – он не шевельнулся у него только голова оторвалась от подушки когда я оглянулась прикрывая дверь – На мне не было одежды в переулке, меня это не волновало, так интенсивно сосредоточена я была на этом осознании всего что знала я была невинное дитя». – «Голая бэби, ух». – (И про себя: «Боже мой, эта девчонка, Адам прав она сумасшедшая, типа так и будет, я съеду как съехал по бензедрину с Милой в 1945-м и думал что она хочет воспользоваться моим телом для машины банды и устроить крушение и пламя но я точно никогда не побегу на улицы Сан-Франциско голышом хоть и мог бы, может если б я действительно ощутил необходимость какого-то действия, ага») и я посмотрел на нее изумляясь точно ли, впрямь ли она говорит правду. – Она была в переулке, вопрошая себя кто она, ночь, худосочная морось тумана, молчание спящего Фриско, суда на приколе в бухте, огромные когтистые пасти туманов покровом над бухтой, ореолы смешного потустороннего света посылаемые в середине вверх Галереями Намордников Столпохрамового Алькатраса – ее сердце грохало в тишине, в прохладном темном мире. – Наверх на деревянный забор, ожидая – увидеть не будет ли ей послана снаружи какая-нибудь мысль которая подсказала бы что делать дальше и полная смысла и предзнаменования ибо надо чтоб все было правильно и лишь раз – «Раз поскользнешься не туда…» ее прикол с направлениями, спрыгнуть ли ей по одну сторону забора или по другую, бесконечное прощупывание пространства в четырех измерениях, унылошляпые люди приступают к работе на поблескивающих улицах не ведая об обнаженной девушке что прячется в туманной дымке или если б они там были и увидели ее кругом бы стояли не прикасаясь к ней просто ожидая пока прибудут полицейские власти и увезут ее и все их безразличные усталые глаза плоские от пустого стыда следили б за каждой частичкой ее тела – голая бэби. – Чем дольше она болтается на заборе тем меньше у нее силы останется в конце чтоб и впрямь слезть и решить, а наверху Росс Валленстайн даже не ворочается на своей торчковой постели, думая что она свернулась калачиком в прихожей, или заснул все равно в собственной коже и костях. – Дождливая ночь шипит повсюду, целуя везде мужчин женщин и города в едином омовении грустной поэзии, медовыми строчками Ангелов на верхних полках трубодующих в вышине поверх окончательных покрытых Востоком тихоокеански-огромных песен Рая, конец страху внизу. – Она садится на корточки на заборе, тощая морось бисером на ее смуглых плечах, звезды в волосах, ее дикие уже индейские глаза теперь уставились в Черноту и облачко тумана исходит из ее смуглого рта, безысходность как кристаллики льда на попонах пони ее индейских предков, моросит на деревню давным-давно и нищий дым выкарабкивается из подземелья и когда скорбная мать размалывала желуди и готовила тюрю в безнадежных тысячелетиях – песня азиатской охотничьей банды лязгающая вниз по последнему аляскинскому ребру земли к Воям Нового Света (в их глазах и в глазах Марду сейчас последнее возможное Царство инков майя и обширных ацтеков сияющее золотым змеем и храмами столь же благородными сколь греческие, египетские, длинные лощеные трещины челюстей и приплюснутые носы монгольских гениев творивших искусство в храмовых покоях и скачок их челюстей перед тем как заговорить, пока испанцы Кортеса, изможденные старосветские обабившиеся голландские бичи Писарро в панталонах не пришли проломившись сквозь чащобы тростника в саваннах и не обнаружили сияющие города Индейских Глаз высоко, с ландшафтами, с бульварами, с ритуалами, с герольдами, с флагами под тем же самым Солнцем Нового Света которому протянуто бьющееся сердце) – ее сердце бьющееся под дождем Фриско, на заборе, перед последними фактами, готовое сдвинуться бежать сейчас же вниз по земле и возвращаться и сворачиваться снова там где была она и где было все – утешая себя видениями истины – спускаясь с забора, на цыпочках, двигаясь вперед, отыскивая прихожую, содрогаясь, крадучись…

«Я решилась, я воздвигла некую структуру, она была как, но я не могу…» Начиная заново, начиная с плоти под дождем: «Зачем кому-то захочется причинить вред моему маленькому сердечку, моим ногам, моим ручкам, моей коже в которую я завернута потому что Боженька желает чтобы мне было тепло и Внутренне, моим пальчикам на ногах – почему Бог создал все это таким тленным и умираемым и вредимым и хочет заставить меня понять и кричать – Я трепетала когда даритель сливки снимал, когда мать моя грезила, отец мой кричал – Я начала сызмала потом воспарила наверх шариком и теперь я большая и нагое дитя снова и только чтобы плакать и бояться. – Ах – Храни себя, ангел безвредимости, ты б никогда не сумел повредить и расколоть невинному скорлупку и боль под тонкой кисеей – завернись в халат, ягненочек – убереги себя от дождя дождись, чтобы Папуля кончил снова, а Мамуля впихнула тебя тепленьким в долину луны, тки у станка терпеливого времени, будь счастлив по утрам». – Начиная сызнова, дрожа, из ночи в переулке нагишом в коже и на одеревенелых ногах к заляпанной двери какой-то соседки – постучав – женщина подошедшая к двери в ответ на испуганные постукивания маслом тающих костяшек, видит обнаженную смуглянку, испугана – («Вот женщина, душа под моим дождем, она глядит на меня, она боится».) – «Стучаться в двери к совершенно незнакомым, еще бы». – «Думала я просто добегу до Бетти на той же улице и назад, пообещала ей вообще-то имея в виду в глубине глуби что принесу одежду обратно и она взаправду впустила меня и достала одеяло и закутала меня, затем одежду, и к счастью она была одна – итальянка. – А в переулке я вся вышла и дальше, это теперь была первая одежда, потом я пойду к Бетти и возьму два доллара – потом куплю эту брошку что видела в тот день в каком-то месте со старым мореным деревом в окне, на Северном Пляже, произведение искусства ручная работа типа ковки, просто прелесть, это был самый первый символ который я собиралась себе позволить». – «Ну еще бы». – Из-под обнаженного дождя в халатик, к окутывающей невинности, затем украшение Бога и религиозная сладость. – «Типа того как мы подрались с Джеком Стином это мне в голову очень крепко засело». – «Драка с Джеком Стином?» – «Это было еще раньше, все торчки в комнате у Росса, перетягивались и ширялись с Толкачом, ты же знаешь Толкача, ну и я там тоже сняла одежду – это было… все… частью того же… отходняка…» – «Но эта одежда, эта одежда!» (про себя). – «Я стояла посреди комнаты и ехала а Толкач пощипывал гитару, одну струну всего, и я подошла к нему и сказала: “Чувак ты МНЕ тут этих своих грязных нот не щипай”, и он типа сразу же поднялся без единого слова и свалил». – А Джек Стин рассвирепел на нее и подумал что если стукнет и вырубит ее кулаком она очухается поэтому он ей двинул но она оказалась такой же сильной как и он (анемичные бледные 110-фунтовые торчки-аскеты Америки), бац, они стали махаться перед утомленными остальными. – Она померилась силами с Джеком, с Жюльеном, разбила их практически – «Типа Жюльен в конце победил на локотках но ему пришлось вообще яростно пригнуть меня чтоб это получилось и сделать мне больно и он правда расстроился» (злорадный маленький фырчок сквозь передние зубки) – значит она там выясняла отношения с Джеком Стином и вообще чуть не избила его но он был в ярости а соседи снизу вызвали фараонов которые приехали и пришлось им объяснять – “танцевали, мол”. – Но в тот день я увидела эту железную штучку, маленькую брошку с прекрасным тусклым блеском, надевать на шею, знаешь как хорошо это будет смотреться у меня на груди». – «На твоей смуглой грудине тусклое золото прекрасно будет бэби, продолжай свой изумительный рассказ». – «И вот мне немедленно понадобилась эта брошка несмотря на время, уже 4 часа утра, а на мне это старое пальто и туфли и старое платье которые она мне дала, я ощущала себя уличной шлюхой но чувствовала что никто бы не догадался – я побежала к Бетти за двумя долларами, разбудила ее…» Она потребовала денег, она выбиралась из смерти а деньги были просто средством заполучить блестящую брошку (дурацкое средство изобретенное изобретателями бартера и торгашества и стилей того кому кто принадлежит, кому что принадлежит…). Потом она бежала вниз по улице со своими двумя дубами, к магазину явилась задолго до открытия, зашла в кафетерий выпить кофе, сидела за столиком одна, врубаясь наконец в мир, унылые шляпы, блестящие мокрые тротуары, вывески гласящие о печеной камбале, отражения дождя в стеклянной панели и столбе из зеркал, красота прилавков с едой где выставлены холодные закуски и горы жареного витого печенья и пар от кофеварки. – «Как тепл мир, нужно лишь достать эти символические монетки – они впустят тебя ко всему теплу и пище каких только захочешь – тебе не нужно будет сдирать с себя кожу и глодать собственные кости в тупиках – эти места предназначены давать приют и успокоение мешочникам-старьевщикам пришедшим поплакать чтоб утешили». – Сидит там уставившись на всех, обычные съемщики и взглянуть на нее боятся поскольку вибрация у нее из глаз дикая, они чуют какую-то живую опасность в апокалипсисе ее напряженной жаждущей шеи и трясущихся жилистых рук. – «Это не женщина». – «Эта чокнутая индианка еще порешит кого-нибудь». – Приходит утро, Марду спешит ликующе и с поплывшим разумом, захваченная, к магазину, купить брошку – стоя затем в аптеке у вертушки с открытками полных два часа изучая каждую вновь и вновь досконально поскольку у нее осталось лишь десять центов и она может купить только две и эти две должны быть для нее совершенными личными талисманами нового важного значения, персональными эмблемами предзнаменования – ее алчущие губы расслаблены чтобы разглядеть получше крохотные изугольные значения теней от вагончиков фуникулера, Чайна-тауна, цветочных рядов, синеньких, служащие удивляются: «Два часа уже тут торчит, без чулок, коленки грязные, рассматривает открытки, жена какого-нибудь алкаша с Третьей улицы сбежала, пришла в аптеку белого человека, никогда прежде не видела глянцевой открытки…» Накануне ночью они могли бы увидеть ее на Маркет-стрит в «Фостере» с последним (опять) даймом и стаканом молока, она плакала в это свое молоко, и мужчины не сводили с нее глаз, всё пытались ее заполучить но теперь не получали уже ничего поскольку забоямшись, поскольку она была как дитя – и поскольку: «Отчего ж Жюльен или Джек Стин или Уолт Фицпатрик не дали тебе места чтоб остаться и не оставили тебя в покое в уголке, или не ссудили тебе пару долларов?» – «Но им же было наплевать, они меня боялись, они точно не хотели меня рядом у них была типа отвлеченная объективность, наблюдали за мной, задавали гадкие вопросы – пару раз Жюльен заводил свои игры его-голова-против-моей типа знаешь “Чётакое, Марду”, и его обычные номера и липовое сочувствие но ему на самом деле было просто любопытно почему я съезжаю крышей – никто из них ни разу не давал мне денег, чувак». – «Те парни очень плохо к тебе относились, понимаешь?» – «Ага так они ж никогда ни к кому не относятся – как никогда ничего не делают – сам о себе заботишься, я позабочусь обо мне». – «Экзистенциализм». – «Но американский хуже незаинтересованный экзистенциализм и торчков чувак, я тусовалась с ними, уже почти год к тому времени и получала, всякий раз когда их вставляло, что-то вроде контактного кайфа». – Она бывало сидела с ними, они уже начинали отпадать, в мертвом молчании она ждала, ощущая как медленные змеевидные волны вибрации пробираются через всю комнату, веки опадают, головы клонятся и вздергиваются вновь, кто-нибудь бормочет какую-нибудь противную жалобу: «Чув-ва-ак, меня достал этот сукин сын Макдауд с его вечным нытьем по части как у него не хватает денег на одну стекляшку, как будто полстекляшки нельзя достать или за половину заплатить – чув-ва-ак, я ни разу не видал такой никудышности, ну ч-чё-орт, пошел бы он куда подальше и с концами, эм». (Это торчковое «эм» сопровождающее любую подставу, а все подставляются когда говорят, в смысле утверждения, эм, ну-эм, всхлип потакающего собственным капризам младенца сдерживаемый чтобы не взорваться полным ревом УААА во всю пасть которого им хочется от мусора низводящего их системы до колыбельки.) – Марду бывало сидела там, и под конец улетев по чаю или бенни она начинала чувствовать себя так будто ее тоже ширнули, она шла по улице съехав и по-настоящему ощущала электрический контакт с прочими человеками (в своей чувствительности признавая факт) но иногда ее обуревали подозрения что ее кто-то тайно подсаживает и идет за нею следом по улице тот кто в действительности отвечает за это ее электрическое ощущение и так независим от какого бы то ни было естественного закона вселенной. – «Но ты вообще-то этому не верила – однако верила – когда я поехал по бенни в 1945‐м я в натуре верил что девчонка хотела использовать мое тело чтобы сжечь его и засунуть документы ее мальчика мне в карман чтобы фараоны подумали что он умер – я и рассказал ей, к тому же». – «О и что она сделала?» – «Она сказала: “Ууу папочка”, и обняла меня и позаботилась обо мне, Милашка была дикой сучкой, она накладывала оладьи грима на мой бледный – я сбросил тридцать, десять, пятнадцать фунтов – но что же было дальше?» – «Я пошла бродить со своей брошкой». – Она зашла в какой-то магазин подарков и там сидел человек в инвалидном кресле. (Она случайно ткнулась в двери с клетками и зелеными канарейками за стеклом, ей хотелось потрогать бусинки, посмотреть золотых рыбок, погладить старого жирного кота что нежился на полу на солнышке, постоять в прохладных зеленых джунглях попугайчиков в магазине торча от зеленых не-от-мира-сего дротиков попугайских взглядов скручивающих себе безмозглые шеи чтоб окаменеть зарывшись в безумные перышки и ощутить эту отчетливую передачу от них птичьего ужаса, электрические спазмы их внимания, кряк, лук, лик, а человек был крайне странен.) – «Почему?» – «Не знаю просто очень странен и всё, он хотел, он говорил со мной очень ясно и настойчиво – типа интенсивно глядя прямо на меня и очень долго распространялся но улыбаясь на простейшие банальнейшие темы но мы оба знали что подразумеваем все остальное что сказали – ты знаешь как в жизни – на самом деле это было про тоннели, тоннель на Стоктон-стрит и тот другой который только что соорудили на Бродвее, об этом-то мы как раз говорили больше всего, но пока мы беседовали великий электроток подлинного понимания прошел меж нами и я почувствовала иные уровни бесконечное число их в каждой интонации его речи и моей и целый мир значения в каждом слове – я никогда прежде не представляла себе насколько много происходит все время, и люди это знают – видно у них по глазам, они отказываются показывать это каким-то другим – я осталась там очень надолго». – «Он сам должно быть чудик». – «Знаешь, лысоватый такой, и типа голубого, и средних лет, и с таким видом будто у него отрезана голова или просто висит в воздухе», (безмозглая, осунувшаяся) «оглядывающая все вокруг, наверное то была его мать пожилая дама в цветастой шали – но боже мой у меня б это отняло целый день». – «Ух». – «А на улице эта прекрасная старушка с седыми волосами подошла ко мне и увидела меня, но расспрашивала как пройти, но хотела поболтать…» (На солнечном теперь лирическом воскресно-утреннем тротуаре после дождя, Пасха во Фриско и все пурпурные шляпки извлечены и лавандовые пальто на параде в прохладных порывах ветра и маленькие девочки такие крошечные в своих только что набеленных туфельках и полных надежд пальтецах медленно гуляют по белым холмистым улицам, церкви старых колоколов в хлопотах и в центре вокруг Маркета где наша оборванная святая негритянская Жанна д’Арк скитается поя осанну в своей смуглой одолженной у ночи коже и сердце, трепыханья бюллетеней со ставками на угловых газетных стендах, любители грязненьких журналов, цветы на углу в корзинах и старый итальянец в фартуке с газетами вставший на колени полить, и папа-китаец в облегающем экстатическом костюме везет в корзинке-коляске грудного младенца вниз по Пауэлл со своей розовощекой женой с блестящими карими глазами в новой шляпке срывающейся и трепещущей на солнце, вот там стоит Марду улыбаясь напряженно и странно и пожилая эксцентричная дама уже не обращает внимания на ее негритянскость не больше чем добрый инвалид из магазина и раз уж у нее теперь такое внешнее и открытое лицо, ясные свидетельства обеспокоенного чистого невинного духа только что восставшего из провала в изъязвленной оспинами земле и собственными переломанными руками вытащившего себя к безопасности и спасению, две женщины Марду и старушка в невероятно грустных пустых улицах воскресенья после всех возбуждений субботней ночи великого блеска вверх и вниз по Маркету как собранной пыли после промывки золота и пульсации неона в барах О’Фаррелла и Мейсона с вишневыми палочками коктейльных стаканов подмигивают приглашая открыть изголодавшиеся сердца субботы а на самом деле ведущими лишь в конце концов к синей пустоте воскресного утра лишь трепыханье нескольких газет в канаве и долгий белый вид на Окленд с призраком Шаббата, все же – Пасхальный тротуар Фриско пока белые корабли врезают четкие голубые линии из Сасэбо под пролет Золотых Ворот, ветер что усыпает искрами всю листву округа Марин отмывая выстиранный блеск белого доброго города, в облаках утраченной чистоты в вышине красно-кирпичный след и пирс Эмбаркадеро, призрачный расколотый намек на песню старых индейцев помо некогда единственных скитальцев по этим одиннадцати последним американским теперь застроенным белыми домиками холмам, лицо самого отца Марду сейчас когда он поднимает голову чтобы вдохнуть чтобы заговорить на улицах жизни материализуясь громадно над Америкой, тая…) «И типа я ей ответила но тоже поболтала и когда она уходила отдала мне свой цветочек и приколола его ко мне и назвала меня миленькой». – «Она была белой?» – «Ага, вроде, она была очень ласковой, очень приятной кажется она меня полюбила – типа спасла меня, вытащила – я поднялась на холм, на Калифорнию, мимо Чайна‐тауна, где-то набрела на белый гараж типа с большой такой стеной и этот парень на вертящемся стульчике хотел узнать чего мне нужно, я понимаю все свои действия как одно обязательство за другим вступать в беседу с кем бы то ни было не случайно но по договоренности выдвинутые передо мною, вступить в связь и передать эту новость, вибрацию и новое значение что у меня теперь есть, насчет всего что происходит со всеми постоянно повсюду и чтоб они не волновались, никто так не гадок как ты думаешь или – цветной парень на вертящемся стульчике, и у нас с ним вышел долгий путаный разговор и он очень не хотел, я помню, смотреть мне в глаза и действительно слушать что я говорила». – «Но что же ты говорила?» – «Так это же все теперь забыто – что-то такое простое и типа того чего никогда не ожидаешь вот как тоннели или старушка и я зависшая на улицах и направлениях – но парень хотел меня заполучить, я видела как он расстегнул молнию но ему вдруг стало стыдно, я стояла спиной и видела в стекле». (В белых плоскостях гаражностенного утра, фантом человека и девушка стоящая спиной тяжело осевшая наблюдая в окне которое отражает не только черного странного робкого человека тайно уставившегося но и всю контору, кресло, сейф, промозглые бетонные задние интерьеры гаража и тускло полированные авто, хвастающие также несмытыми пылинками наляпанными вчерашним вечерним дождиком и сквозь стекло черездорожный бессмертный балкон многоквартирного дома с деревянными лоджиями где внезапно она увидала троих чернокожих детишек в странном наряде махавших руками но не кричавших негру четырьмя этажами ниже в робе значит очевидно работавшему в Пасху, который тоже махал им идя в собственном странном направлении которое вдруг пересеклось с медленным направлением выбранным двумя мужчинами, двумя обычными мужиками в шляпах, в пальто но несшими один бутылку, другой мальчика лет трех, вот остановились чтобы поднять бутылку Калифорнийского Хереса Четыре Звезды и выпить пока фрискинский дополуденный всеутреннесолнечный ветер треплет им трагические пальто на сторону, мальчишка ревет, их тени на улице как тени чаек цвета выделанных вручную итальянских сигар в глубоких бурых лавках на Коламбусе и Пасифике, вот проезд «Кадиллака» с акульими плавниками на второй скорости к домам на вершине холма с видом на бухту и какой-то пахучий визит родственников привезших с собою газеты с комиксами, новости про престарелых тетушек, конфетки для какого-нибудь несчастного мальчугана ждущего когда же наконец закончится это воскресенье, когда солнце перестанет литься сквозь жалюзи застекленных дверей и растения в кадках перестанут от него выгорать а лучше пойдет дождик и снова понедельник и радость закоулка с деревянными заборами где не далее как вчера ночью бедняжка Марду чуть не потерялась.) – «Что сделал цветной?» – «Снова застегнулся, боялся на меня взглянуть, он отвернулся, было странно он застыдился и сел – мне это напомнило к тому же когда я была маленькой в Окленде и этот человек посылал нас в магазин и давал нам монетки потом распахивал купальный халат и показывал себя». – «Негр?» – «Угу, у нас по соседству где я жила – я помню никогда там не оставалась а подружка моя оставалась и я думаю один раз даже с ним сделала что-то». – «Как ты поступила с парнем на стульчике?» – «Ну, я типа выбралась оттуда и стоял прекрасный день, Пасха, чувак». – «Бож-же, Пасха а я-то сам где был?» – «Мягкое солнышко, цветы и вот я шла вниз по улице и думала “Зачем я позволяла себе чтобы мне было скучно в прошлом вообще” и чтобы компенсировать улетала или напивалась или буйства или всякие трюки что бывают у людей поскольку они хотят чего угодно только не безмятежного понимания всего лишь того что есть, чего в итоге так много, и обдумывают вроде как сердитые социальные сделки, – типа рассерженного – оттяга – как типа ссориться из-за социальных проблем и моей расовой проблемы, это значило так мало и я чувствовала такую клевую уверенность а золото утра ускользнуло бы рано или поздно и уже начало – я могла бы сделать всю свою жизнь вот такой как это утро одной лишь силой чистого понимания и желания жить и продолжать идти, боже прекраснее всего этого по-своему со мной никогда ничего не случалось – но все это было таким зловещим». – Кончилось когда она добралась домой в сестрин дом в Окленде и те на нее взъярились все равно а она послала их и делала странные вещи; заметила например сложную проводку которую ее старшая сестра протянула чтобы подсоединить телевизор и радио к кухонной розетке в ветхой деревянной надстройке над их коттеджем около Седьмой и Пайна железнодорожное прокопченное дерево и чудовищные веранды типа трухи трущоб-нахаловок, не двор а участочек со щебенкой и почерневшими палками где бродяги токайствовали прошлой ночью перед тем как переходить грузовую площадку скотобоен к главной линии на Трейси сквозь обширный бесконечный невозможный Бруклин-Окленд полный телефонных столбов и всякого хлама и субботними вечерами дикие негритянские бары полные блядей а мексиканцы йя-йякают в собственных салунах и патрульная машина крейсирует по длинному печальному проспекту усеянному пьющими и блеском битых бутылок (теперь в деревянном домишке где ее вырастили в ужасе Марду сидит на корточках у стены глядя на провода в полутьме и слышит как сама же говорит и не понимает зачем она это говорит если не считать того что это должно быть произнесено, должно выйти наружу, поскольку тем же самым днем только раньше в своих скитаниях она наконец выбралась на дикую Третью улицу между шеренг надрызгивавшихся пьянчуг и кровавых пьющих индейцев в бинтах что выкатываются из переулков и с киношкой за 10 центов с тремя фильмами в программе и маленькими детишками трущобных ночлежек которые бегают по мостовой и ломбардами и музыкальными автоматами негритянских распивочных и она стояла в свете дремотного солнца вдруг заслушавшись бопом будто в первый раз а тот лился, намерение музыкантов и их труб и инструментов вдруг мистическая общность выражающая себя волнами типа зловещих и вновь электричество но вопящее от осязаемой живучести непосредственное слово из вибрации, взаимообмены утверждения, уровни волнующихся намеков, улыбка в звуке, тот же живой экивок в том как ее сестра расположила те провода извивающиеся перепутанные и преисполненные намерения, выглядевшие невинно а вообще-то под личиной обыденной жизни совершенно по уговору тошнотворная пасть почти усмехающиеся змеи электричества целенаправленно помещенные которых она видела весь день и слышала в музыке и увидела теперь в проводах), «Что ты творишь такое в самом деле хочешь убить меня током?» по этому сестры поняли – что-то действительно не так, хуже чем младшая из сестер Фокс которая была алкоголичкой и устраивала тарарам на улице и арестовывалась регулярно полицией нравов, что-то безымянно кошмарно зияюще не так, «Она курит дурь, она якшается со всякими странными бородатыми парнями в Городе». – Они позвонили в полицию и Марду забрали в больницу – уже осознавая: «Боже, я видела как ужасно то что на самом деле происходит и готово произойти со мной и чувак я извлеклась из этого быстро, и разговаривала здраво со всеми с кем возможно и все делала правильно, они выпустили меня через 48 часов – со мною были еще женщины, мы выглядывали в окна и то что они говорили, из-за этого я поняла драгоценность того как в самом деле выберешься наружу из этих проклятых халатов и наружу оттуда вообще на улицу, солнце, мы видели пароходы, наружу и СВОБОДНО чувак бродить, как замечательно это в натуре и как мы никогда этого не ценим угрюмо внутри собственных забот и шкур, как дураки вообще, или слепые испорченные презренные детки надувшиеся из-за того что… им не дают… всех… конфет… которых им хочется, поэтому я поговорила с врачами и рассказала им…» «И тебе негде было остановиться, где вся твоя одежда?» – «Разбросана повсюду – по всему Пляжу – мне надо было что-то сделать – они мне позволили пожить здесь, одни мои друзья, на лето. Мне придется выметаться в октябре». – «В Переулке?» – «Ага». – «Милая давай ты и я – хочешь поехать со мной в Мексику?» – «Да!» – «Если я поеду в Мексику? то есть, если я раздобуду денег? хоть у меня сейчас и есть сто восемьдесят и мы в самом деле действительно могли бы поехать хоть завтра и у нас бы получилось – как индейцы – в смысле задешево и жить в деревне или в трущобах». – «Да – было б так славно свалить сейчас». – «Но мы могли бы или должны бы по правде подождать пока я не получу – я должен получить пять сотен понимаешь – и —» (и вот тогда-то я мог бы умыкнуть ее на груди своей жизни) – она говорила «Я действительно не хочу больше ничего общего ни с Пляжем ни с кем-то из этой банды, чувак, вот почему – наверное я заговорила или согласилась слишком рано, ты кажется уже не так уверен» (смеясь увидев как я все взвешиваю). – «Но я лишь обдумываю практические проблемы». – «Тем не менее если б я сказала “может быть” спорим – уууу это ничего», целуя меня – серый день, красный свет лампочки, я никогда не слыхал подобной истории от подобной души кроме тех великих людей которых знавал в юности, великих героев Америки с кем мы корешились, с кем я искал вместе приключений и садился в тюрьму и кого знал рваными рассветами, мальчишек битых на бордюрах узревших символы в переполненной канаве, Рембо и Верленов Америки с Таймс-сквер, пацанов – ни одна девчонка ни разу не тронула меня историей духовного страдания и столь прекрасно виднелась душа ее лучистая как ангел скитающийся по преисподней а преисподняя те же самые улицы по которым шлялся и я сам наблюдая, ища кого-то как она и никогда и не мечтая о тьме и тайне и неизбежности нашей встречи в вечности, громадность ее лица сейчас словно внезапная голова Тигра на плакате поодаль на дощатом заборе дымной свалки утром в субботу когда нет школы, непосредственная, прекрасная, безумная, под дождем. – Мы обнялись, мы прижимались тесно – сейчас это было как любовь, я в изумлении – у нас получилось в гостиной, с радостью, в креслах, на постели, спали сплетясь, удовлетворенные – я покажу ей больше сексуальности —

Сперва я сомневался, поскольку она была негритянкой, поскольку она была неряхой (вечно откладывала все до завтра, неприбранная комната, нестираные простыни – да господи ты боже мой дались мне эти простыни) – сомневался поскольку знал что она была всерьез помешана прежде и снова запросто могла рехнуться и одна из первых вещей что мы сделали, в самые первые ночи, она пошла в ванную голой по запущенному коридору но дверь ее комнаты так странно скрипела что я услышал (улетев по чаю) будто внезапно кто-то подошел и стоит на лестничной клетке (типа может Гонзалес мексиканец типа бича или тусовщика вроде голубоватого такого который постоянно к ней наведывался по старой памяти о дружбе что она водила с какими-то пачуками из Трейси чтоб выхарить у нее каких-нибудь 7 центиков или стрельнуть пару сигареток причем постоянно обычно когда она была совсем на мели, иногда и чтоб забрать наличные пузырьки), думая что это должно быть он, или же кто-нибудь из подземных, в коридоре спрашивает «С тобой кто-нибудь есть?» и она голая, как ни в чем не бывало, и совсем как в переулке стоит себе и говорит: «Не-е чувак, приходи завтра я занята я не одна», такой у меня чайный глюк пока я там лежал, поскольку в стонскрипе двери был такой вот стон голосов, поэтому когда она вернулась из туалета я ей об этом рассказал (все равно рассуждая честно) (и веря что это в самом деле было так, почти так, и по-прежнему веря в то что она активно безумна, как на заборе в переулке) но услыхав мое признание она ответила что чуть не поехала снова и испугалась меня и чуть не вскочила и не выскочила прочь – по вот таким вот причинам, безумия, возобновляющиеся возможности для еще большего безумия, у меня были мои «сомнения» мои мужские скрываемые внутри сомнения насчет нее, поэтому рассуждал: «Я просто когда-нибудь возьму и отвалю и найду себе другую девчонку, белую, белые бедра и т. д., а это был великолепный роман и надеюсь я не причиню ей боли». – Ха! – сомнения поскольку она неаккуратно готовила и никогда не мыла тарелки сразу, что сначала мне не понравилось а затем я потихонечку стал видеть что вообще-то готовит она отнюдь не неряшливо и тарелки моет через некоторое время а когда ей было шесть лет (рассказала она мне позже) ее заставляли мыть посуду за всей семьей ее дядьки-тирана и мало того все время заставляли выходить в переулок темной ночью с мусорным ведром каждую ночь в одно и то же время где она была убеждена ее поджидало одно и то же привидение – сомненья, сомненья – которых нет теперь у меня в роскоши минувшего. – Что за роскошь знать что теперь я хочу ее навсегда к своей груди мою награду мою единственную женщину которую буду защищать от всех Юриев и от кого бы там ни было собственными кулаками и всем чем угодно, пришло ее время заявить о своей независимости, объявив, всего лишь вчера когда я начал это слезокнижие: «Я хочу быть свободной биксой со средствами и рассекать везде». – «Ага, познавать и трахать кого ни попадя, Побродяжка», думаю я, бредя прочь от того когда мы – я стоял на автобусной остановке на пронизывающем ветру а там было много мужчин и вместо того чтобы стоять рядом со мною она побрела прочь в смешном красном плащике и черных брючках и зашла в обувной магазин (ВСЕГДА ДЕЛАЙ ТО ЧТО ХОЧЕШЬ СДЕЛАТЬ Я СЧИТАЮ НЕТ НИЧЕГО ЛУЧШЕ ПАРНЯ КОТОРЫЙ ДЕЛАЕТ ЧТО ХОЧЕТ, всегда говорил Лерой) поэтому я иду за нею неохотно думая: «Она действительно бродяжка ну ее к черту найду себе другую биксу» (ослабевая в этом месте как читатель может догадаться по тону) но выясняется что она знала что на мне только рубашка а майки нет и значит лучше стоять там где нет ветра, рассказала мне позже, осознание того что она не разговаривала ни с кем голой в коридоре как и того что она не бродяжка а уходила чтоб увести меня туда где теплее ждать, что это было просто дерьмо, по-прежнему не производило никакого впечатления на мой жадный впечатлительный готовый творить конструировать уничтожать и умирать мозг – как станет видно по огромной конструкции ревности которую я позже из сновидения и по причинам самораздирания воссоздал… Будьте ко мне снисходительны все любовники читатели кто страдал от мук, будьте ко мне снисходительны мужчины кто понимает что моря черноты в глазах темноглазой женщины это одинокое море само по себе а станете ли вы просить море объяснить само себя, или спрашивать женщину почему она складывает накрест руки над розой на коленях? нет…

Сомненья, стало быть, о том что, ну, Марду негритянка, естественно не только моя мать но и моя сестра с которыми мне может придется когда-нибудь жить вместе и ее муж южанин и все кого это касается, ужаснутся до смерти и не захотят иметь с нами ничего общего – типа это будет совершенно препятствовать возможности жить на Юге, как в том фолкнеровском поместье со столбами фасада в лунном свете «Старого Дедушки» что я так долго воображал себе и вот он я с Доктором Уитли выдвигаю ящик бюро и мы пьем за великие книги а снаружи паутина на соснах и старые мулы топают по мягким дорогам, что бы они сказали если б моя жена-помещица оказалась черной чероки, это бы резало мне жизнь напополам, и всякие такие разнообразные ужасные американские то есть как бы такие бело-амбициозные мысли или белые грезы. – Изобилие сомнений к тому ж и о самом ее теле, опять-таки, и неким потешным образом и впрямь успокаивает ее любовь так удивительно что даже сам я не мог в это поверить, я увидел это при свете одной игривой ночью поэтому я – идя по Филлмору она убедила меня чтоб мы признались во всем что скрывали эту первую неделю наших отношений, чтобы увидеть и понять и я выдал свое первое признание, с запинкой: «Я думал что увидел какую-то черную штуку которой раньше никогда не видал, болталась, типа это меня напугало» (смеясь) – слышать такое должно быть пронзило ей сердце, мне показалось я почувствовал в ней какой-то шок рядом со мною пока она шла я разглашал эту тайную мысль – но позднее в доме со включенным светом мы оба по-детски исследовали упомянутое тело и смотрели внимательно и оно не было злокачественным и полным гнилостных соков а просто иссиня-темным как и во всех женщинах и я действительно и истинно убедился действительно увидев своими глазами и изучив с нею вместе – но поскольку это было сомнением в котором я признался, оно разогрело ей сердце ко мне и заставило увидеть что в основе своей я никогда не стану змейски прятать ни самого дальнего, ни – но к чему защищать, я не могу уже вообще никак начать понимать кто я или что я, моя любовь к Марду полностью отъединила меня от каких бы то ни было предыдущих фантазий ценных и наоборот – А удерживало, значит, эти всплески сомнений и не давало им одержать верх в моих поступках с нею мое осознание не только того что она сексуальна и мила и хороша для меня и я мог ходить с нею по Пляжу довольно-таки гоголем в любом случае (и в некотором смысле к тому же срезая подземных которые чем дальше тем холоднее смотрели в мою сторону у Данте и на улице по естественным причинам: я забрал себе их кукольную игрушку и одну из в самом деле если не самых блестящих чувих в пределах досягаемости) – Адам тоже говорил: «Вы хорошо подходите друг другу и для тебя это хорошо», будучи в то время да и до сих пор моим художественным и родительским руководителем – не только это но и, трудно признаться, показать сколь абстрактна жизнь в городе Болтающего Класса к которому все мы принадлежим, к Болтающему Классу что пытается рационализировать себя я полагаю от в самом деле низменного почти развратного похотливого материализма – то было чтение, внезапное просветленное радостное изумительное открытие Вильгельма Райха, его книги «Функция оргазма», ясность какой я очень давно не видел, возможно даже с самой ясности личной современной скорби Селина, или, скажем, ясности разума Кармоди в 1945 году когда я впервые сидел у его ног, ясности поэтического искусства Вулфа (в 19 это было для меня ясностью), ясность здесь однако была научной, германской, прекрасной, истинной – то что я знал всегда и в самом деле тесно соединял со своим внезапным понятием 1948 года что единственно действительно имеет значение только любовь, влюбленные ходят взад и вперед под сенью ветвей Мирового Арденского Леса4, увеличенного здесь и в то же время микрокосмированного и направленного и по-мужски входящего в: оргазм – рефлексы оргазма – невозможно быть здоровым без нормальной половой любви и оргазма – Я не стану пускаться в теорию Райха поскольку ее можно найти в его собственной книге – но в то же время Марду не переставала повторять «О прекрати натягивать на меня в постели этого своего Райха, читала я его чертову книжку, не хочу я чтобы то что ОН сказал разлиновывало и заябывало наши отношения», (и я заметил что все подземные и практически все интеллектуалы которых я знал в самом деле наистраннейшим образом всегда принижали Райха если не с самого начала, то через некоторое время) – а помимо этого, Марду не достигала оргазма при нормальном совокуплении а лишь через некоторое время от стимуляции применяемой мною самим (старый трюк которому я научился с предыдущей фригидной женой) поэтому не столь уж великим было с моей стороны заставить ее кончить но как она в конце концов лишь вчера сказала «Ты делаешь это только ради того чтобы доставить мне удовольствие кончить, ты такой добрый», что оказалось утверждением в которое нам обоим вдруг стало трудно поверить и которое возникло следом за ее «Я думаю нам следует расстаться, мы никогда ничего вместе не делаем, и я хочу быть независ…» так вот значит сомнения что были у меня по части Марду, что я великий Финн Макпоссипи должен взять ее себе в жены на долгую любовь здесь там или где бы то ни было и со всеми возражениями которые моя семья, в особенности на самом деле но мило но тем не менее на самом деле тираничная (из-за моего субъективного взгляда на нее и на ее влияние) власть мамы надо мной – власть или что там еще может быть. – «Лео, мне кажется тебе неполезно все время жить с матерью», Марду, утверждение от коего в первоначальной моей уверенности я подумал: «Ну естественно она, она просто ревнует, своей-то родни у нее нет, и она из тех современных психоанализированных людей которые по-любому ненавидят матерей» – вслух говоря: «Я в самом деле по-настоящему люблю ее и тебя тоже люблю и неужели ты не видишь как сильно я стараюсь проводить свое время, делить свое время между вами двоими – там моя писательская работа, мое благосостояние и когда она возвращается вечером домой с работы, усталая, из магазина, не забывай, мне очень хорошо готовить ей ужин, ужинать и мартини наготове когда она должна войти в дом поэтому к 8 часам вся посуда вымыта, видишь, и у нее остается больше времени смотреть свое телевидение – чтобы купить ей которое я полгода работал на железной дороге, понимаешь». – «Что ж ты многое для нее сделал», и Адам Мурэд (которого моя мама считала безумным и злым) тоже как-то раз сказал «Ты в самом деле много для нее сделал, Лео, забудь ее ненадолго, у тебя есть своя жизнь чтобы жить», что в точности всегда говорила мне моя мама во тьме ночи Южного Сан-Франциско когда мы расслаблялись с «Томами Коллинзами» под луною и к нам заходили соседки: «У тебя своя жизнь, я не стану вмешиваться, Ти Лео, ни во что что ты хочешь делать, тебе решать, разумеется я против не буду», а я сидел там хамски понимая что все это я, одна большая субъективная фантазия что я в самом деле нужен своей матери и она умрет если меня рядом не будет, и тем не менее имея полное брюхо набитое другими рациональными обоснованиями позволяющими мне дважды или трижды в год срываться в гигантские путешествия в Мехико или в Нью-Йорк или на Панамский канал на судах – Миллион сомнений о Марду, теперь уже рассеянных, теперь (и даже без помощи Райха который показывает как жизнь это просто мужчина входящий в женщину и трение их двоих в мягкой – этой сути, этой звенящей сути – нечто заставляет меня сейчас почти что так рассвирепеть что хочется орать: У МЕНЯ ЕСТЬ МОЯ СОБСТВЕННАЯ МАЛЕНЬКАЯ УРЕЗАННАЯ СУТЬ И ЭТА СУТЬ ЕСТЬ ОСОЗНАНИЕ РАЗУМА —) теперь уже нет больше сомнений. Даже, тысячу раз, я даже не помня об этом позже спрашивал ее действительно ли она украла порнографическую открытку у Бернарда и в последний раз она наконец взорвалась «Но я же твердила и твердила тебе, раз восемь уже, не брала я открытку и я говорила тебе еще тыщу раз у меня нет даже не было даже карманов ни единого в том костюме который был на мне в ту ночь – вообще никаких карманов», и все равно никак не оставляло впечатления (в лихорадочном безрассудном мозгу меня) что это Бернард вот кто теперь действительно спятил, это Бернард постарел и у него развился некий персональный прискорбный пунктик, обвинять других в воровстве, на полном серьезе – «Лео разве ты не видишь а все продолжаешь спрашивать» – и это последнее глубочайшее окончательное сомнение в Марду которого я хотел что она и впрямь воровка в некотором роде и следовательно намеревается украсть мое сердце, мое сердце белого человека, негритянка крадущаяся по миру украдкой крадя святых белых людей для священных ритуалов попозже когда их зажарят и они надоедят (вспоминая рассказ Теннесси Уильямса про негра-служителя в турецких банях и маленького белого педика5) поскольку, не только Росс Валленстайн назвал меня в лицо педом – «Чувак ты что, голубой? тебя послушать так ты вылитый педак», сказав это после того как я ему сказал с как мне мстилось культурными интонациями: «Ты на колесах сегодня вечером? тебе надо попробовать три как-нибудь, они наглухо тебя вставят, и пивом догонись, но четыре не принимай, только три», это оскорбило его до глубины души, поскольку он хипстер-ветеран Пляжа и для любого особенно для наглого новичка крадущего Марду из его компании и в то же время похожего на громилу с репутацией великого писателя, чего он не видел, по единственной напечатанной книге – вся эта катавасия, Марду становится негритянкой-банщицей с крутыми бабками, а я маленький педик разбившийся вдребезги в своем любовном романе и которого теперь несут к бухте в джутовом мешке, чтобы разбросать там осколок за осколком и одну переломанную косточку за другой рыбам если там еще есть рыба в этой печальной воде) – поэтому она похитит мою душу и съест ее – вот значит повторяла мне тысячу раз: «Не крала я эту открытку и уверена что Эйлуорд как‐его‐там тоже нет и ты нет это все Бернард, у него просто какой-то фетиш» – Но это так и не запечатлелось и оставалось до последнего, вот только что ночью, раза – это глубочайшее сомнение о ней возникающее к тому же и из времени, (о котором она мне рассказала) она жила на хате у Джека Стина в сумасшедшей мансарде на Коннектикут-стрит рядом с залами морских профсоюзов, впотьмах, сидела перед его чемоданом целый час раздумывая заглянуть ли ей внутрь посмотреть что у него там, затем Джек вернулся домой и стал рыться в чемодане и подумал или увидел что там чего-то не хватает и сказал, зловещий, угрюмый: «Ты лазила ко мне в сумку?» и она чуть не подпрыгнула и не закричала ДА потому что она ЛАЗИЛА – «Чувак я туда лазила, в Мыслях, лазила в этой сумке весь день как вдруг он смотрит на меня, таким взглядом – я чуть не поехала» – Эта история тоже запечатлелась в моем закоснелом охваченном паранойей мозгу, поэтому два месяца я ходил и думал о том что она мне сказала: «Да, я действительно лазила в его сумку но ничего конечно не взяла», но так я увидел что она соврала Джеку Стину в реальности – но в реальности теперь, по фактам, она лишь думала это сделать, и так далее – моим сомнениям всем им торопливо способно помогла неудержимая паранойя, которая на самом деле и есть мое признание – сомнения, стало быть, все исчезли.

Ибо теперь я хочу Марду – она только что рассказала мне как полгода назад в ее душе глубоко пустила корни болезнь, и уже навсегда – разве не сделало это ее еще прекраснее? – Но я хочу Марду – потому что вижу как она стоит, в своих черных бархатных брючках, руки-в-карманах, худенькая, сутулая, сигочка болтается в губах, сам дымок заворачивается вверх, ее маленькие черные волосы на затылке короткой стрижки зачесаны тонко и гладко, ее помада, бледносмуглая кожа, темные глаза, тени играют на ее высоких скулах, носу, мягонькая линия ее подбородка к шее, маленькое адамово яблоко, такая хипповая, такая сдержанно-четкая, такая прекрасная, такая современная, такая новая, такая недостижимая для грустного мешкоштанного меня в моей хижине в лесной глухомани – я хочу ее из-за того как она передразнивала Джека Стина в тот раз на улице и это изумило меня так сильно но Адам Мурэд хранил серьезность наблюдая как она дразнится словно может его слишком поглотило само это занятие, или он просто скептичен, но она откололась от двух человек с которыми шла и обогнала их явив походку (посреди толп) мягкое покачивание рук, широкие четкие шаги, остановку на углу немного поболтаться подняв лицо к птицам с типа как я уже говорил видом венского философа – но видеть как она это делает, притом в совершенстве, (а я видел как он в самом деле шел через парк), сам факт ее – я люблю ее но эта песня… сломана – но теперь по-французски… по-французски я могу воспевать ее дальше и дальше…

Наши маленькие удовольствия дома ночью, она ест апельсин, она слишком шумно высасывает его —

Когда я смеюсь она смотрит на меня маленькими круглыми черными глазами которые прячутся под веками потому что она смеется с оттяжкой (искажая все свое лицо, обнажая зубки, освещая все везде) (первый раз когда я ее увидел, у Лэрри О’Хары, в уголке, помню, я приблизил свое лицо к ее чтобы поговорить о книгах, она обернулась ко мне близко-близко, то был океан всего тающего и тонущего, я мог бы плыть в нем, я боялся всего этого богатства и отвернулся) —

Со своим розовым платком который она всегда повязывает на голову ради постельных удовольствий, как цыганка, розовым, а потом пурпурным, и волоски опадают черным с фосфоресцентного пурпура на ее челе смуглом как дерево —

Ее глазки шевелятся как кошки —

Мы ставим Джерри Маллигана громко когда он является посреди ночи, она слушает и грызет ногти, ее голова медленно покачивается из стороны в сторону как у монахини глубоко в молитве —

Куря она подносит сигарету ко рту и сощуривается —

Она читает до серой зари, подперев голову одной рукой, «Дон Кихота», Пруста, что угодно —

Мы ложимся, смотрим серьезно друг на друга ничего не говоря, голова к голове на подушке —

Временами когда она говорит а моя голова лежит ниже ее лица и я вижу линию ее подбородка ямочку женщину в ее шее, я вижу ее глубоко, богато, шею, глубокий подбородок, я знаю что она одна из самых оженствленных женщин которых я видел, брюнетка вечности непостижимо прекрасной и навечно печальной, глубокой, спокойной —

Когда я настигаю ее в доме, маленькую, сжимаю ее, она пронзительно вскрикивает, щекочет меня яростно, я смеюсь, она смеется, ее глаза сияют, она колотит меня кулачком, ей хочется избить меня хлыстом, она говорит что я ей нравлюсь —

Я прячусь с нею вместе в тайном домике ночи —

Заря нас застает мистическими под нашими покровами, сердцем к сердцу —

«Сестра моя!» подумал я вдруг когда впервые увидел ее —

Свет гаснет.

Грезы дневные вот она и я раскланиваемся на больших приемах феллахов с коктейлями как-то с блистающими Парижами на горизонте и переднем плане – она пересекает длинные доски моего пола с улыбкой.

Вечно испытывая ее, что идет рука об руку с «сомнениями» – да уж сомненья – и мне бы хотелось обвинить себя в сволочизме – такие испытания – кратко я могу назвать два, та ночь когда Ариал Лавалина знаменитый молодой писатель вдруг стоял в «Маске» а я сидел с Кармоди теперь тоже в каком-то смысле знаменитым писателем только что приехавшим из Северной Африки, Марду за углом у Данте рассекая взад и вперед по нашему всеобщему обыкновению, из бара в бар, и иногда она туда врывалась без спутников повидать Жюльенов и прочих – я заметил Лавалину и позвал его по имени и тот подошел. – Когда Марду зашла забрать меня и идти домой я не хотел уходить, я уперся в то что это важное литературное событие, встреча этих двоих (Кармоди замыслив со мною вместе за год до этого в темном Мехико когда мы жили нищо и битово а он торчал: «Напиши письмо Ральфу Лаури разузнай как мне повстречаться с этим вот симпатичным Ариалом Лавалиной, чувак, посмотри только на эту фотку сзади на “Признании Рима”, ништяк какой а?» мои симпатии к нему в этом деле будучи личными и опять-таки как и Бернард тоже гомик он был связан с легендой о моих собственных крутых мозгах которые были моей РАБОТОЙ, этой всепоглощающей работой, поэтому написал письмо и все такое) но теперь вдруг (после конечно никакого ответа из Искьи и иначе всяких сплетен и определенно в такой же степени хорошо для меня по крайней мере) он стоял там и я узнал его с того вечера когда мы с ним встретились на балете в «Мете» когда я был в Нью-Йорке в смоке в котором рассекал вместе со своим редактором тоже в смокинге чтоб посмотреть на сверкающий ночной мир Нью-Йорка мир литературы и острого ума, и Леон Даниллян, вот я и заорал «Ариал Лавалина! иди сюда!» что он и сделал. – Когда пришла Марду я зашептал ликующе «Это Ариал Лавалина безумно правда!» – «Ага чувак только я хочу домой». – А в те дни ее любовь означала для меня не больше чем то что у меня была милая удобная собачонка бегающая за мною по пятам (совсем как в моем подлинном скрытном мексиканском видении ее следующей за мною вниз по темным глинобитным улочкам трущоб Мехико не идущей со мною рядом а следующей за мной, как скво) я лишь прикололся и сказал «Но погоди, ты иди домой и подожди меня, я хочу врубиться в Ариала а потом сразу домой». – «Но бэби ты же говорил так прошлой ночью и опоздал на два часа и ты не представляешь как мне больно ждать». (Боль!) – «Я представляю но послушай», и поэтому я пошел с нею вокруг квартала дабы убедить ее, и пьяный как обычно в одном месте чтобы доказать что-то встал на голову на мостовой Монтгомери или Клей-стрит и какие-то лохи проходили мимо, увидели такое и сказали «Эт пральна» – наконец (она смеялась) засунув ее в такси, ехать домой, ждать меня – вернувшись к Лавалине и Кармоди кого ликующе и теперь в одиночку обратно в своем вселенском ночном подростковом литературном видении мира, с носом прижатым к оконному стеклу: «Вы только посмотрите сюда, Кармоди и Лавалина, великий Ариал Лавалина хоть и не великий великий писатель как я однако такой же знаменитый и блистательный и т. д. вместе в “Маске” и это я это устроил и все завязано вместе, миф дождливой ночи, Мастер Псих, Разбитая Дорога, возвращаясь назад в 1949-й и 1950-й и все вещи великолепны замечательны “Маска” старых корок истории» – (вот мое чувство и я вхожу) и сажусь с ними и пью дальше – отправившись потом втроем в «13 Патер» на лесбийскую точку по Коламбусу, Кармоди, улетевший, оставил нас кайфовать и мы сидели там, дальнейшее пиво, ужас невыразимый ужас меня самого внезапно обнаружившего в себе нечто вроде возможно Уильяма Блейка или Полоумной Джейн или вообще Кристофера Смарта алкогольное унижение хватая и целуя руку Ариала и восклицая «О Ариал дорогуша – ты будешь – ты так знаменит – ты писал так хорошо – я помню тебя – что – » что бы там ни было а теперь невспоминаемо и пьяный угар, и вот он такой хорошо известный и совершенно очевидно гомосексуальный чистой воды, мой ревущий мозг – мы идем к нему в номер в каком-то отеле – Я просыпаюсь утром на тахте, наполненный первым ужасным признанием факта: «Я не вернулся к Марду вообще» поэтому в такси которое он для меня берет – я прошу пятьдесят центов но он дает мне доллар со словами «Ты мне должен доллар» и я вылетаю наружу и быстро иду под горячим солнцем лицо все разломано от кира и врываюсь к ней в Небесный переулок как раз когда она одевается идти к врачу. – Ах грустная Марду с темными глазками глядящими с болью и прождала всю ночь в темной постели и пьянющий мужик ухмыляется ей и я помчался вниз фактически сразу же за двумя банками пива чтобы прийти в себя («Оттащить страшных гончих перехмура» сказал бы Старый Бык Баллон), поэтому пока она омывалась перед тем как выйти я вопил и куролесил – уснул, чтоб спать и ждать ее возвращения, которое случилось в конце дня а просыпаясь слышал лишь крик чистых детей в закоулках внизу – ужас ужас, и решив: «Напишу-ка сразу письмо Лавалине», приложив к нему доллар и извиняясь за то что так надрался и вел себя так что ввел его в заблуждение – Марду вернулась, никаких упреков, только несколько чуть позже, и дни катятся и минуют и все-таки она прощает меня достаточно или смиренна достаточно в хвосте падения моей звезды фактически чтобы написать мне, пару ночей спустя, вот это письмо:

поскольку мы так много жаловались на жару а теперь жара спала, воцарилась прохлада, ее чуешь в сером воздушном стоке Небесного переулка и в том как выглядит небо и ночи посверкивают волнисто ярче в уличных фонарях —

написано после одной ночи, в «Маске» с нею и только что прибывшим и будущим врагом Юрием былым близким братушкой я вдруг сказал «Мне до невозможности грустно и типа я умру, что нам делать?» а Юрий предложил «Позвони Сэму» что, в своей грусти, я и сделал, да так старательно, поскольку иначе он не обратил бы внимания будучи газетчиком и молодым папой и времени на приколы нет, но так старательно он принял нас, троицу, сразу же пригласив, из «Маски», к себе на квартиру на Русском холме, куда мы пошли, я напиваясь больше обычного, Сэм как всегда лупцуя меня и приговаривая «Беда с тобой, Перспье», и «У тебя на дне склада гнилые мешки», и «Вы кэнаки в натуре все похожи и я даже не верю что вы признаете это когда помирать станете» – Марду наблюдала развлекаясь, немножко пила, Сэм наконец, как всегда свалился мертвецки, но не всамделишне, пьяножелая, на низенький столик в фут высотой покрытый пепельницами нагроможденными на три дюйма и напитками и всякими кнюсями, тресь, его жена, с младенцем только что из колыбельки, вздыхая одними глазами – Юрий, который не пил а лишь наблюдал бусиноглазо, после того как сказал мне в первый же день по своем приезде: «Знаешь Перспье ты мне теперь в самом деле нравишься, мне в самом деле хочется с тобой теперь общаться», что мне и следовало подозревать, в нем, как составляющее новый вид зловещего интереса к невинности моих занятий, которые существовали под именем, Марду —

это лишь милое замечание обронила Марду чье сердчишко разбить было очень легко про ту катастрофическую ужасную ночь – похожее на пример 2, тот что следовал за Лавалиной, ночь прекрасного мальчика фавна бывшего в постели с Мики за два года до этого на великой порочной дикой пьянке которую лично я организовал в те дни когда жил с Мики великолепной куколкой ревущей легендарной ночи, увидев его в «Маске», и будучи вместе с Фрэнком Кармоди и всеми остальными, дергая его за рубашку, настаивая чтобы он пошел за нами по другим барам, везде за нами ходил, Марду наконец в расплыве и реве ночи вопя на меня «Или он или я черт побери», поскольку подземная помимо своего романа с Перспье но на самом деле не всерьез (сама она обычно не пьяница а горькая пьяница теперь) – она ушла, я слышал как она сказала «У нас всё» но ни на миг не поверил в это и это было не так, она вернулась потом, я увидел ее вновь, мы покачались вместе, в очередной раз я был негодным мальчишкой и вновь как ни нелепо как педик, это снова меня обеспокоило проснувшись в сером Небесном переулке тем утром когда ревело пиво. – Вот признания человека, который не умеет пить. – И вот стало быть в ее письме говорилось:

– когда ей было 14 или 13 может быть она прогуливала школу в Окленде и садилась на паром ехала на Маркет-стрит и проводила весь день в одной киношке, бродя ловя глюки фантазий, заглядывая во все глаза, маленькая негритянская девочка что скитается по шаркающей беспокойной улице алкашей, громил, сэмов, фараонов, шнырантов, безумная каша толпа оглядывает заглядывает везде сексуально озабоченная толпа и все это под серым дождиком прогульных дней – бедная Марду – «У меня бывали сексуальные фантазии страннейшего сорта, не половые акты с людьми а странные ситуации на которые я тратила целые часы чтобы понять что к чему пока гуляла, и мои оргазмы те немногие что у меня бывали наступали, потому что я никогда не мастурбировала и даже не знала как, когда мне снилось что мой отец или кто-то бросает меня, убегает от меня, я просыпалась с такой потешной конвульсией и во мне было влажно, в бедрах у меня, и на Маркет-стрит так же но по-другому и тревожные сны сплетенные из того что я видела в кино». – А я думал О сероэкранный гангстер коктейльный дождливдень ревущий выстрел спектральное бессмертие киношка-развлекаловка груда шин черная-в-тумане Дикамерика но это сумасшедший мир! – «Милая – (вслух) – вот бы мне увидеть как ты гуляешь по Маркету вот так вот – спорим я и ВИДЕЛ тебя – спорим видел – тебе было тринадцать а мне двадцать два – 1944-й, ага спорим я тебя видел, я был моряком, я там всегда бывал, я знал все банды по всем барам…» Значит в ее письме говорится:

вероятно переживая те дни и фантазии, и более ранние более грубые ужасы дома в Окленде где ее тетка истерически била ее или истерически пыталась а ее сестры (хоть и время от времени нежность к младшей сестренке типа обязательных поцелуйчиков перед сном и писанием друг у друга пальцами на спинах) третировали ее, и она бродя по улицам допоздна, глубоко в угрюмыслях и мужчины пытались ее заполучить, темные мужчины из темных дверных проемов цветных кварталов – вот значит продолжая,

– сказано в самом деле со славным таким ритмом к тому же, так что я помню как восхищался ее мозгами даже тогда – но в то же время мрачнея дома за своим столом благосостояния и думая: «Но справляться этим психоаналитическим справлянием, она говорит как и все они, городской декадентский интеллектуальный тупиковый в причине и следствии анализ и решение так называемых проблем вместо великой РАДОСТИ бытия и воли и бесстрашия – разрыв вот их восторг вот в чем ее беда, она совсем как Адам, как Жюльен, как все они, боятся безумия, страх безумия преследует ее – Чур Меня Чур ей-Богу» —

– сантимент тайны и очарования – но, как я часто ей говорил, маловато деталей, детали суть жизнь всего этого, я настаиваю, скажи все что у тебя на уме, не таи ничего, не анализируй или чего-то там еще вот как у тебя катит, высказывай: «Вот (я теперь говорю читая письмо) типичный пример – но ничего, она всего лишь девчонка – хм» —

– Я вижу ветвь этого утверждения, она покачивается на дереве —

и затем вставляет, помельче,

чтобы устранить мою подавленность вероятно при виде в письме от любимой одного лишь слова «дружелюбный» – но вся эта сложная фраза далее усложняется тем фактом что она представлена в первоначально написанной форме под отметками и добавлениями переписывания, что мне не так интересно, естественно – переписанное будучи

кусок нашей переписки от которого я вдруг каким-то величием ее пера жалею себя, видя себя как и ее потерянным в страдающем невежественном море человеческой жизни чувствуя даль от нее кому следует быть ближе всех и не зная (нет не на этом свете) почему отдаленность вместо и есть это чувство, мы оба сплетены и потеряны в нем, как в море под водой —

– намеки на наши записи снов или рассказы снов когда просыпаешься, все в самом деле странные сны и (будущее покажет) дальнейшая наша мозговая связь, с телепатией образов совместно закрытыми глазами, где это будет показано, все мысли встречаются в хрустальной жирандоли вечности – Джим – все же мне к тому же нравится ритм чтоб видеть сны, чтобы проснуться, и льщу себе у меня в любом случае ритмичная девчонка, на моем метафизическом домашнем столе —

– отголоски того замечания нью-йоркской девицы а теперь исходит от робкой покорной Марду не столь уж невероятно и я впрямь принимаюсь охорашиваться и верить в это (О покорная бумага букв, О время когда я сидел на бревне возле аэропорта Айдлуайлд в Нью-Йорке и наблюдал за вертолетом снижавшимся с почтой и пока смотрел я видел улыбку всех ангелов земных что написали буквы упакованные в его грузовом отсеке, их улыбки, в особенности моей мамы, склоняющейся над милой бумагой и ручкой чтобы связаться по почте со своей дочерью, ангельская улыбка словно улыбки работниц на фабриках, всесветное блаженство ее и мужество и красота ее, признания коего факта мне не следует даже заслужить, относясь к Марду так как я к ней относился) (О простите меня ангелы небес и земли – даже Росс Валленстайн попадет на небеса) —

– вновь я впечатлен и думаю, она там тоже, впервые само-осознает писание письма писателю —

а почта принесла его только гораздо позже, после того как я ее уже увидел, письмо утратило следовательно свое плотное воздействие на которое была надежда

– в это мгновение моя тупая фантазия о нас двоих (после того как все пьяницы мне пьяночертеют и город осточертеет) и появилась, хижина посреди лесов на Миссисипи со мною, к чертям линчевателей, антипатии, поэтому я написал в ответ: «Я надеюсь ты под этой строчкой (зверьки в темные теплые норки) имела в виду ты окажешься той женщиной которая сможет в самом деле жить со мною в глубоком уединении лесов наконец и в то же время заполучить блистательные Парижи (вот оно) и стареть вместе со мной в моем особнячке мира» (вдруг видя себя этаким Уильямом Блейком с кроткой женою посреди Лондона ранним росистым утром, Крэбб Робинсон входит с какой-то еще граверной работой но Блейк блуждает в собственном видении Агнца за столом с остатками завтрака). – Ах прискорбная Марду и никогда ни мысли о том что бьется у тебя во лбу, который мне следует целовать, боль твоей собственной гордости, довольно XIX-векового романтического общего трепа – детали вот жизнь всего этого – (мужчина может вести себя глупо и превосходственно и изображать большую шишку XIX столетия доминирующую над женщиной но это ему не поможет когда дело близится к развязке – утрата которую дева вернет, она таится в ее глазах, ее будущая победа и сила – с его же губ мы не слышим ничего кроме «конечно же любви») – Ее заключительные слова прекрасный пастишпатисс, или пирожок, такого вот —

и самое жуткое, самое странное, центральнее всего – обведенное само по себе, слово, ПОЖАЛУЙСТА – ее последняя мольба о чем никто из нас и не подозревал – Я же ответил на это письмо тупой ерундою чушью собачьей что возникла во мне из гнева после инцидента с тачкой.

(А сегодня это письмо есть моя последняя надежда.)

Никто никада не любил меня, как я себя люблю, тока мама, а она померла. (Мой деда, он такой старенький, что помнит, как было сотень лет назад, а как на прошлой неделе и вчерась – ему незнамо.) Па мой отвалил так давно, что никто и не упомнит ево в лицо. Братец мой кажное воскресенье днем в новом костюме перед домом, на старой дороге, а мы с дедой просто садились на крыльце, качались да болтали, да тока братец мой к такому ноль внимания и однажды раз – и смылся, тока ево и видали.

Деда, када один был, грил, что за свиньями поглядит, а я чтоб шел забор тама выправить, и грил:

– Я Господа видал, Он через забор этот сотень лет назад перелез и опять придет.

Моя тетка Гастонья заходит, суется во все, пыхтит – так она сказала, что это ничё, она в такое тож верит, Господа видала стока раз, что и не сосчитать нипочем, да все аллилуйя да аллилуйя, грит:

– Раз все это евангельское слово и истина, крошка Живописный Обзор Джексон7, – (это я), – должен в школу пойти учиться, и читать, и писать, – а деда глядь ей прям в глаза, кабутто табачным соком харкнуть хотел туда, и грит:

– Мене-то чё, – от так от, – да тока ни в Божью школу никакую пойдет он, и никада своих заборов выправлять не станет.

И пошел я в школу, и пошел из школы домой днем опосля, и увидал, что никто никада не поймет тама, откуда это я такой взялся, они это Северной Кэролайной звали. По мне, так никакая то не Северная Кэролайна. Тама сказали, что темней, черней меня пацана никада вообще в ту школу не ходило. Уж это я и сам всегда кумекал, птушта видал, как мимо дома маво ходят белые пацаны, и розовых пацанов видал, и синих видал, и зеленых, и оранжевых, а потом и черных, тока таких черных, как я, не видал никада.

В общем, наплювал я на это да жил, да радывался, да важнецкие пирожки себе лепил, када жутко маленький был еще, пока не увидал, дочево жутко они воняют; и все такое, а деда щерится с крыльца да старой зеленой трубкой своей дымит. Однажды два белых пацана мимо шли, меня увидали и грят: я-де воистину черный, как негритосский малёк. Ну, грю я, уж это я и без вас знаю. Они грят – видно, я слишком еще маленький для тово, что они тама задумали, я теперь забыл что, а я грю – отличнейшая лягуха, грю, из кулака у нево выглядыват. Он грит: никакая это не лягуха, а ЖАБА, и ЖАБА он сказал так, чтоб я аж на сотень миль вверх подпрыгнул, так ясно он это сказал и громко, а потом они упылили за горку, что на задах дедова участка у нас стоит. И так я смекнул, что они и есть Северная Кэролайна, они жаба-то и есть, а ночью мне это даж приснилось.

На перекрестке мистер Данэстон давал нам со старой псиной сидеть на ступеньках своей лавки кажный божий вечер, и я важнецкие песни по радиве слыхал тама, такие простые, но все равно хорошие, и две-три себе заучил, ажно семь, чтоб петь их. От как-то раз мистер Отис подъезжат на своем здоровенном, старом ах-то, купил мне две бутылки «Д-ра Перчика»8, а я одну домой деде взял: он-то и сказал, де, мистер Отис – будь здрав, какой прекрасный человек, он евойново папку знавал, и папку евойново папки ажно сотень лет назад, хорошие они люди были. Уж это я и сам кумекал: и мы согласились с дедой на этом, и согласились, что Д-р Перчик завсегда обалденно хорошую шипучку готовит для питья публике. Ясно ж вам, как я тада жил да радывался.

Ну, в общем, тута-то все и разложилось. Дедов дом – он весь хлипкий да кособокий, от-от развалится, строили ево из напиленных досок – напиленных, еще када они новенькими были, тока из лесу, а теперь все поизносились, что те старый бедный трухляк, и посередке выпирают. Крыша такая, что от-от с петель съедет да свалится деде на голову. Он-то ноль внимания, сидит себе тама да качается. Внутри-то в доме чисто было, как в старом высохшем початке, и так же хрустело все, и мертвое, хорошо мне тама было босиком, сами бы скумекали, коли б попробывали. Мы с дедой спим на одной большой звячной такой крывати, а места нам со всех сторон хватат, такая она здоровенная. Псина в дверях спит. Никада мы ту дверь не закрывали, покуда зима не грянет. Я дрова рублю, деда в печке их жжет. Садимся тама горох лопать с вощами всякими да колбасным фаршем, а ложка тама БОЛЬШУЩАЯ, и лопаю себе, пока пузо не выпрет, – то есть када есть чево лопать. Ну, тетка Гастонья-то нам еду приносит, то тама, то тута, на прошлой неделе, в будущем месяце. Колбасный фарш от притащит, хлеба из магазина, бекона постново. Деда-то в поле горох выращивает, а у забора у нево кукурузное поле, и потом еще мы свиней завели, чтоб пережевку нашу изо рта не выбрасывать, коли не жуется она у нас. Псина тоже это жрет. Дом-то посередь поля у нас торчит. Тама вона дорога, песчаная, вся разъезженная, с гальками, и мулы по ней ходют, а то и дело от большово ах-то от-такенная туча пыли, что ажно в милю вышиной, а я ее всюду чую и грю себе: «Ну и чево ради Господь почище-то себе не сделает?» А потом носом эдак шмыгну: Ша! Ну, вона тама лавка мистера Данэстона на перекрестке, а потом сосняки, где кажное утро старая ворона на ветку садится и давай себе кра-а-кра-каркать, себя изводить, а я ей кра-кра-кра-кра, точь-в-точь, как она сама, и жуть мне как смешно кажное утро, хи хи хи, такая уж мне потеха-то. А вона тама, в другой стороне, табачный брата мистера Данэстона, и большой, здоровенный дом, где мистер Отис живет, и дом миз Белл посередь поля, а миз Белл – она, считай, такая же старая, как мой деда, и курит трубку, совсем как он. Ну, и я ей нравлюся. Кажный вечер всяк-любой спит в этом доме, и в том, и во всяком доме, и слыхать тока старую сову – хууу! хууу! – где-то в лесах, да еще ек! ек! ек! – это все летучие мыши, да псины еще воют, да сверчки-жучки сверчат в потемках. Потом еще чух-чух возле ГОРОДА, знашь. Не слыхать тока, как старый паук паутину свою ткет. Я-то в сараюшку зайду да паутину пообрываю – а как с себя ее смахну, так этот старый паучина, он мне давай новую паутину ткать. Тама вона в небе у них сотня звезд ходит, а тута на земле такая уж мокрядь, кабутто дожжь пойдет. Я в постелю-то ложусь, а деда грит:

– Пацан, ты мокрыми лапищами своими меня-то не пхай давай! – Но совсем чутка пройдет, и ноги у меня уж сухие, а сам я хорошенечко укутался. Потом в окно глядь – звезды тама, и спится мне хорошо.

От точно могете теперь сказать, как жил я да радывался?

Бедный деда, он как-то утром взял да и не встал, и все как давай приходить от тетки Гастоньи и грят, он от-от от нищеты помрет. Деде на подушку я голову-то положил, а ОН мне и грит, что это-де не так. Да как заорет к Господу Богу, чтоб все из дому вон пшли, кроме доброй псины нашей. Псина-то как давай скулить под лежанкой да деде руку лизать. Тетка Гастонья ну ее гонять.

– Псина, кыш! – Умыла тетка Гастонья физию мне под колонкой. Тетка Гастонья, она мне тряпку в ухо сунула и все ухо мне заткнула, а потом палец свой берет и давай тама ворочать, я чуть не помер. Ну, плачу, чево уж тама. Деда тоже плачет. А сынок тетки Гастоньи, он как побежал-побежал, да прямо вдоль дороги, а немного погодя – от он, сынок тетки Гастоньи, опять бежит-бежит обратно по дороге, и так вжик-вжик, никада не видал я, чтоб так быстро бегали.

Тута мистер Отис в своем большом старом ах-то приехал, прям перед домом встал. Ну, он-то весь такой дядька могучий, высокий, волосы жолтые у нево, знашь, и он-то меня вспомнил, грит:

– Так-так, что же с тобою станется, мальчоночка?

Потом он деду за руку берет да глаза-то закатывает, и в ранце у себя как давай шурудить, искать штуку, какой слушает, а потом как давай слушать, и все прочие поближе нагнулись и тоже слушают, а тетка Гастонья сынка сваво по мордасам, чтоб не лез, а мистер Отис как давай деду одной рукой под другой по груди постукивать, и тута они с дедой как вперятся в себя, все такие горестные, и мистер Отис это дело прекратил.

– Ах, старик, – грит деде мистер Отис, – и каково поживаете?

А деда жолтые зубья оскалил, ухмыляется и грит, а при этом квохчет:

– Вона трубка моя, могучая трубка это для курьбы, – и мистеру Отису подмаргивает. Никому не понятно, с чево б это он так разболтался, а мистер Отис – он-то понимат, а деду так смех разобрал, что трясется весь, все равно что дерево, када опоссум по нему лезет.

Мистер Отис грит:

– Где? – И деда на полку показыват, а сам еще квохчет да радывается эдак мистеру Отису. Ну, мистер Отис-то ему всегда дюже нравился. Вона тама на полке, да так высоко, что я и не видел ее никада, мистер Отис трубку достал, о какой они с дедой толковали. Из початка она была – самая большущая и наилучшая трубка, какую деда себе сделал. Мистер Отис, он-то на нее глядит эдак горестно, что я и не видал, чтоб люди так када глядели. Грит: – Пять лет. – И больше ничё не сказал, птушта он тада в последний раз деду видел, и деда это знал.

А чуть погодя деда заснул, а все вокруг стояли да разговаривали, да так, что я и не понял, как так спать-то вообще можно, а они от что грят. Сказали, что деда дюже болеет и наверняк помрет, а я же, маленький Жив, ну от что им со мной теперь делать? Ох, как же ужасно много они все тама плакали тада. Тетка Гастонья да подружайка ейная, миз Джоунз, а все птушта деду они любили, как я, сынок – и он тож плакал, и вся прочая мелюзга, какая с дороги к нам под дверь собралась поглядеть. Псина, она снаружи выла, все в дом хотела. Мистер Отис, он всем и грит, чтоб прекратили головы себе волновать, мож, деда и вообще скоро совсем поправится, да тока он в этом не уверен, а потому присмотрит, чтоб деду послали в лазарет, и от тама-то у нево все хорошо и будет. Все тута согласились, что так и надоть, и мистеру Отису сказали спасибы, птушта он своими деньгами заплатил, чтоб деда постарался и опять весь поправился.

– А мальчонка, – грит он тетке Гастонье, – вы уверены, что ваш супруг и ваш отец одного мнения о том, чтоб вы этого мальчонку себе оставили?

И она ему грит:

– Господь им состраданье дарует.

А мистер Отис грит:

– Ну, прикидываю я, что так оно не будет, но вы об нем хорошенько заботьтесь, слышьте меня, и дайте мне знать, все ли в порядке. – Боженька, как же я плакал, када слышал, что все и всё так говорят. Ох Боженька, плачу я, када бедново деду забирают и несут ево к машине, кабутто какую старую перееханную псину, и ложат ево на задню сидушку, и увозят ево в лазарет. Я-то плачу, а тетка Гастонья, она дверь дедову закрыват, а он-то ведь ее никада не закрывал, ни разу не закрыл ее за все сто лет свои. От жутково страху мне так тошно, хоть счас наземь рухай и ямку себе в ней копай, чтоб тама наплакать да спрятаться, птушта никада не видал я ничё, окромя этово дома и деды, во все свои дни отродясь, а тута приходют эти и утаскиват меня прочь из пустово дому, а деда мой взял да и помер у меня на руках, ничё уж с этим поделать не мог. Ох Боженька, а ведь я помню, как он грил про забор и Господа, да и про мистера Отиса, и про мои мокрые лапищи, и помню я ево так жуть как недавно, а щас от и нету ево, я плачу и всех вокруг позорю.

В общем, забрали меня дальше по дороге в дом к тетке Гастонье, а дом тот большой, старый-битый, птушта их тама одинцать-двенцать человек живет, от самомалейшево младенчика до старово дедушки Джелки, который весь старый да седой, тока внутре сидит. Совсем не как у деды в доме. У них тама окошки кругом повсюду, и большая труба кирпичная, да еще верандия вокруг всево дома идет, и тубареты на ней, а на половицах арбузные корки да песок, без них тама никак не покрутишься. Ой, сроду никада не видал я стока мух, скока видал у них в том доме. Нет уж, неохота мне тута оставаться. На гумне деревья растут, и вишня, и качеля хорошая, да тока их тама шестеро-семеро мелюзги, и все визжат да вякают, а свиньи у них не такие хорошие, как у деды свиньи, тута никак и близко нет. Никада не видал я нигде такой скучищи. Нет уж, неохота мне тута быть. Спать мне ночью тама негде, тока на одной постеле с тремями или четырями другими пацанами, а я спать никак, коли стока локтей мне в физию суется.

Дедушка Джелки, этот дядя меня пугат, птушто грит:

– Приведить-ка суда ентого мальца, – и меня приводят, а он меня хвать за руки и глядь на меня одним большущим жолтым глазом, да тока им не целит как надо, бедняга, и глядит прям у меня над головой да ничё не видит. Другой же глаз, ево и нет тама больше, он у нево весь в голову ушел. Глаз у нево нету, у старика этово. Держит меня крепко да больно и грит: – Вот он, малец ентот. Ну, не больше разика в день мне его держать и выпадат.

Тетка Гастонья, она тута подбегат да меня оттаскиват:

– Ты чего этого мальчонку проклясть хошь, когда всех уж по семь раз проклял? Не виноват он за то, что отец евойный с твоими глазами сделал, он же просто несмышленыш еще.

А дедушка Джелки, так он как давай орать:

– Мне надоть его потрогать семь раз, покуда не помрет, никто не возбранит.

– Ничего и не надоть, – орет тетка Гастонья, а дядя Сим, это муж ейный, он как давай тетку Гастонью за дверь выводить, а я тута как побегу да как спрячусь в хлеву, птушта уж оченно боязно, что дедушка Джелки дотянется и меня опять словит. Нет уж, не нравится мне дом тетки Гастоньи, нет.

Как змеюка, дедушка Джелки сидит в углу и ест у себя с коленей, а все прочие едят вокруг столешницы, а дедушка Джелки – он слышит, как все грят, и грит:

– Это ты, малец? – Про меня это он. Я прячусь за теткой Гастоньей. – Подь сюды, стань ко мне, малец, чтоб я дважды тебя потрогал. Мне тада тока четыре разика останется, а ты отплатишь проклятье.

– Ты не бери себе в голову ни разу, что он грит, – грит мне тетка Гастонья. А дядя Сим, он ничё не грит, да и не глядит на меня ни разу, а до тово боязно и так тошно, ну, я и не жду вовсе, что в доме у тетки Гастоньи долго проживу, а пойду в лес да помру тама, так мне паршиво и тоска. Тетка Гастонья грит, я заболел и одинцать фунтов сбросил, такая мне жуть и немощь, весь день в пыли провалялся. – Ты чё эт в грязи рыдаешь, детка, – грит мне она, – да всю мордаху себе эдак вот вывозил? – И давай грязюку мне с физии стирать. Тетка Гастонья – это ж никада не она сама, то дедушка Джелки, да дядя Симеон, да вся мелюзга тама песком в меня швыряли. А никто из них ни разу к деде меня в лазарет не сводил.

– Ох, Боженька, пора уж мне и хватит плакать.

Дедушка Джелки, он в окно как высунется да меня спымает, да как давай больно мне делать, что я аж замертво падаю, а он знай себе орет, да улюлюкат, да грит:

– Таперя я мальца споймал, и вот дважды его взял да потрогал! – А потом, потом грит: – Ты-рии! – чатыр! – И тетка Гастонья, она меня в сторону как дёрг, так резко, что я наземь – бац. – Мне знак был, када я дотянулся и его спымал, – орет дедушка Джелки, – и осталось мне уж тока три разика. – Тетка Гастонья как давай плакать да на постелю падать и биться вся, и еще даж не знаю что, а вся мелюзга по дороге давай бежать за дядей Симом, какой в поле с мулом себе, и он тож как побежит потом к дороге. Боженька, а потом этот старый дедушка Джелки на верандию выходит, меня ищет да руки свои расставлят, чтоб меня споймать, и прям туда ходу, где я стою, кабутто и не слепой вовсе никак, а потом об тубаретку перецепился и вопит, упал да поранился. Все тута грят: «Ой!» Дядя Сим старика подымает и тащит в дом ево да на постелю ложит, а старик весь задыхатся. Дядя Симеон, он двоюрному велел, чтоб меня на улицу увел, и от мы с двоюрным пошли и встали наруже да слышим, как дядя Сим и тетка Гастонья друг на дружку орут.

– Ты чего это хочешь мальчонку этого в доме держать, коли на нем проклятье, дура-баба? – орет дядя Сим. А тетка Гастонья, та все молится и молится.

– Ох, Господи, он же дитя всего-навсего, ничё он никому не сделал, за что Господь навлекает позор и разор на голову невинного ягненочка, самомалейшего младенчика.

– Неча мешать меня с тем, что там Господь решает, – орет дядя Сим.

Тетка Гастонья грит:

– Господи Боже, его кровь – моя кровь, и кровь моей сестры – моя кровь, ох Господи, милый Иисус, спаси нас от греха, мужа моего спаси от греха, свекра моего спаси от греха, детишечек моих спаси от греха, и Господи, милый Господи, меня спаси, Гастонию Джелки, от греха. – Дядя Сим, он такой на верандию выходит, глядит на меня, как на врага, и прочь пошел, птушта тетка Гастонья, она теперя всю ночь молится, а ему-то и сказать на это неча. Дедушка же Джелки, он уже заснул.

Ну, двоюрный мой, меня старше, выводит меня на дорогу и ГОРОД вона тама показыват, птушта знает же ж, как мне уныло. Грит:

– Сёдни сабота, вечер, все надрались и в ГОРОД туда вон поехали, и давай качать, во чего они делают, да уж.

Я грю:

– В каком это смысле, качать?

А он грит:

– Ух, мальчонка, у них там прыгучая музыка да спевки веселые с плясками, вся эта дребедень. Да уж, видал я такое в саботу вечером, поросенка на жареху пустили, а папка, он от так от цельный бутылёк выхлестал, – и голову свою назад закидвает, двоюрный мой, а голова у нево прям огроменная, знашь, и мне показыват, и грит: – Уу-хиии! – А потом прыг-скок вокруг, руками себя всево обхватил, чтоб мне показать, и грит: – От так от пляшут. Тока тебе на спевку неззя, потому как на тебе проклятье. – И от мы с двоюрным пошли по дороге чутка, а тама все огни в ГОРОДЕ горят, каких я раньше никада не видал, и мы на яблоню влазим, садимся тама да все это глядим. А мне так тошно, что никакой мне и разницы-то нету. «Боженька, да что мне за дело до того старого городишки-то?»

Ну, двоюрный мой сюда пошел, а я туда потом, и по лесам как давай скакать, да вниз по горке к лавке мистера Данэстона, послушать себе еще песен по радиву. А потом, куды бечь, пошел я по той дороге к деде домой. А тама все так тихо, так пусто, ну, никто этово и не знат, а я тута щас помру и в землю намертво уйду. Старая псина скаучит у дедовой двери, да тока он-то тута не живет, да и я тута не живу, никто тута не живет уже, а он тока скаучит, всю душу вынает.

В общем, деда видал, как Господь через забор прошел сотень лет назад, и теперь в лазарете помрет и никада больше никаково забора не увидит, ничё больше никада. Я у Господа спрашиваю: «Зачем, Господь, ты так с бедным дедой?»

Не помню больше ничё про дом тетки Гастоньи да про все, что тама было.

Такому пацану, как я, ему ж спать негде, ежли он не сидит тама, где есть, а мне уж точно неохота больше у тетки Гастоньи сидеть, да тока ж мне спать больше негде, тока дома у той сердешной, потому я и поскакал взад по черным лесам, да уж, и от она уже, тетка Гастонья, меня дожидает с карасинкой на кухне.

– Спи, детка, – грит мне, да так ласково, что хоть падай да спи прям у ней на коленках, как я спал на коленках у мамы, када совсем несмышленый еще был, пока не померла она. – Тетя Гастония за тебя приглядит, что б там ни было, – грит она, и по голове меня гладит, и я засыпаю.

В общем, болел я в постеле дня два-три, а то и семь все, а тама лило да лило все время, и тетка Гастонья мамалыгой меня кормила с сахаром, да капусту мне все разогревала. Дедушка Джелки, он на другой стороне дома сидит и грит:

– Тащите мне сюда ентого мальца, – но никто меня ему не тащит, да и не грит, где я, а тетка Гастонья всем велит нишкнуть. Дедушка Джелки двоюрново маво через окно споймал, как меня ловил, да и грит: – Не-а, прикидываю я, не тот енто малец. – А двоюрный мой знай себе верещит, как я совсем.

Два дня сплю я и совсем не просыпаюся, а тока снова засыпаю, и тетка Гастонья шлет двоюрново маво, чтоб мистера Отиса привел, да тока мистер Отис, он на СЕВЕР подался.

– Куда это на СЕВЕР? – двоюрному грит она, а тот ей:

– Да просто на СЕВЕР и всё.

– А в какие места это на СЕВЕР он туда поехал?

А двоюрный мой:

– Да в СЕВЕРНУЮ ВИРДЖИНИЮ. – Тетка Гастонья, тута она склонят голову свою сердешную книзу и даж не знает, что и делать.

Ну и мистера Отиса нету, а тетка Гастонья за меня молится, да еще и миз Джоунз с собой привела, тож за меня молиться.

Дядя Сим, этот-то разок тока на меня глянул и грит тетке Гастонье:

– Малец этот скоро, я чаю, вслед за дедулей своим отправится.

А та к крыше глаза подымает и грит:

– Аминь, мир негоден для таких всех ягнят невинненьких, спаси Исусе душу его.

– Ну, – грит дядя Сим, – прикидываю я, одним ртом меньше кормить.

А та как давай визжать:

– Ох Иегова, отведи мужа моего от греховных путей.

– Рот закрой свой, баба, нету у мужа тваво времени на греховные путя, да и новой печкой на эту зиму он не разживется, патушта грядка эта табачная проклята, слышь мя, жучки всю листву пожрали, как малец этот в доме завелся. – И ходу из дому с топотом.

От же ж, ни разика не слыхал я, чтоб дядька этот так долго разговаривал.

Однажды в саботу утром лежу я в постеле, как тута ОПЛЯ! все как давай верещать да разговаривать на улице, да так громко, что мне иннересно глянуть, шею тяну наружу, да тока ничё не видать. И тута все они как давай топотать по верандии. Ну, я голову быстро взад засунул, вродь как больной. Ну и кто, по-твойму, в эту дверь заходит, а за спиной у нево вся мелюзга щерится?

Да братец мой, песьи кошки, и так при этом поменялся после тово, как отвалил от меня с дедой, что я толком и не разберу, кто это за мужик стоит в двери, птушта шляпка шикарная у нево такая круглая на голове, а на верхушке у ей – пуговка такая шикарная да волосья свисают с подбородка чудны`е, и весь он такой худой да прогонистый, вытянулся весь в вышину и с виду весь жалкий. Как меня завидел, так давай хохотать, к постеле подходит меня споймать да поглядеть на меня в глаза прям.

– Вот он, – грит, а грить-то ему это некому, птушто грит он это сам себе и лыбится, а я – я до тово удивился, что и не грю ничё. Ну, понимаете, так удивился, что на постеле аж сел.

Вся мелюзга тама щерится, а от тетка Гастонья – она вся аж извелась, хлопочет, сердешная, да через плечо всё поглядыват, боится, что дядя Сим по дороге придет, птушта не любит он тож братца маво, как я смекаю.

– Ты гля-ка, Джон, где ж ты был-то и зачем сюда заявился? – грит она братцу мойму, а тот ей:

– Эгей, а? – и подскакиват, да как давай ногами шоркать комично эдак по дому, что я таково никада и не видал, а я в смех, и мелюзга вся как давай гоготать со мной вместе, а дедушка Джелки, он такой на дыбы и грит:

– Чего енто все тут гогочут?

– Я сюда приехал забрать мистера Жива, мэм, и на своем волшебном ковре увезти его на СЕВЕР, в ГОРОД НЬЮ-ЙОРК, ваша милость, – грит он и эдак препотешнейше кланятся да шляпку свою потешную сымат и всем макушку свою кажет. Мелюзга вся и я, мы как давай сызнова хохотать, нипочем никада не видал ты стока радоси и гогота.

– Кто енто там разговариват? – грит дедушка Джелки, а еще грит: – Чё это мелюзга вся там гогочет-заливатся так? – А тока ему никто не докладает.

– Ты это чего тут? – спрашиват маво братца тетка Гастонья, а тот шляпку свою подмышь сует и грит:

– Как, да брата моего забрать, вот чего я тут, – и уж не топочет больше нигде, а мелюзга вся аж на цыпочки привстала, до тово ей охота еще гоготать, да тока теперь все взрослые жуть сурьезные.

А я-то, ну и зыконский денек у меня с утра, я такой весь подскакиваю да как давай по постеле топтаться ногами, слышь, аж запыхался весь, до тово мне хорошо. Фууф!

– А вот и нет, – грит ему тетка Гастонья, а он ей:

– А вот и да, и чего это вы говорите, что вот и нет?

– Чего? – грит тетка Гастонья, – а ты ж рази не никудышник какой, не заявился сюда да не гришь, что это больное дитятко заберешь из-под крыши у него над головой?

– Нет у него никакой своей крыши, тетя Гастония, – грит он, а тетка эта как взъярится, да как завопит:

– Ты меня давай не теть-Гастонь тут, вокруг вся публика знает, что ты никудышник и в жисть ничего не делал, только бухал да порхал по большой дороге кажну божию ночь, а потом взял да и слинял, когда бедной родне твоей больше всего был нужон. Пошел прочь, пошел прочь.

– Кто ента в доме? – голосит дедушка Джелки, да как давай гоношиться да кресло свое за ручки дергать, да озираться. Ну, в общем, знашь, нам с мелюзгой тут уж не до смеха.

– Дамочка, – братец мой грит, – эвона как заговорили.

А тетка Гастонья как заверещит:

– Ты мне тут не дамочкай и не ходи сюда больше забирать себе никаких деток с-под моей крыши, да учить их нехорошему, как сам у папаши своего выучился. ДА, – голосит она, – ничем ты не лучше своего папаши ни в жисть, да и вообще не лучше никаких Джексонов отродясь.

Ну, тута-то я все про всю свою жисть и понял.

– Что енто за людь у нас в доме? – орет дедушка Джелки, да так мощно рассвирепел при этом, что я никада слепово старика тово таким злым не видал. Он палку свою хвать, да как вцепится в нее. Ну и тута как раз дядя Сим на верандию заходит, и как увидел этот дядька братца мойво, как стоит тот посередь дома, глазищи у нево сразу такие большие, кабутто яйца прям куриные, и белые, и круглые, и твердые. И грит он тихо так и чудно́:

– Неча тебе в доме этом делать, мужик, сам это знаешь. – Да не отвернулся при этом никак, а рукой за дверью пошарил и достает эту свою старую лопату, что тама у нево стоит. – Пошел вон отсюдова. – Тетка Гастонья за шею себя хвать да уж и рот открыла заверещать, тока не готова еще, видать, была, а все стоят и ждут.

Ну, знаете, братец мой, он-то не дюже мистера Сима спужался с лопатой этой евойной здоровенной старой и грит:

– Я ж стул этот не беру, бить никого им не стану, да и убивать никого тоже, потому что я сюда мирно пришел и тихо, но вот точно за стул этот буду держаться, покуда вы за лопату свою держитесь, мистер Джелки, – и подымает тубарет, как тот дядька со львом. Глазищи у нево все красные, и вовсе ему все это не нравится. Дядя Сим, тот на нево глядь, а потом глядь на тетку Гастонью и грит:

– Что этот малец тут делает, скажи-к мне, слышь?

И она ему сказала. А тот грит:

– Ну, тогда цыц, баба, – да к братцу мойму поворачивается и грит: – Ладно, вали, да чтоб сильно побыстрей, – и на дверь показыват.

– Бей его, Сим, – орет дедушка Джелки да опять с кресла сваво подымается и палкой трясет да вопит: – По башке ему бей палкой, паря.

– Усадите старика, – грит дядя Сим, да тока тетка Гастонья – она как давай выть да ко мне бросаться, всё птушта неохота ей, чтоб я с братцем моим уезжал, да и грит:

– Нет, Сим, нет, болеет этот мальчик и голодать будет, да простудится, да с ним все что угодно на свете случится, по кривой дорожке пойдет, по грешной дорожке с таким-то человеком, и Господь мне на душу это свалит, как горячие железа ада и вечных мук, да и на твою душу тож, и на весь этот дом, – и грит она это, а сама ревмя ревет так, что жалко ее, и слезы брызг из глаз у меня, как вижу такое, а потом ко мне подходит обнять да спрятать ото всех и всево меня исцеловать. Фууф!

– Одевайся, Жив, – грит мне братец мой, а дядя Сим лопату свою положил, и братец мой тубарет поставил, а тетка Гастонья все плачет и плачет, и за меня цепляется, сердешная, а я просто ни на дюйм двинуться не можу, до тово мне жалко, что все так мерзко и скверно вышло. В общем, дядя Сим, он такой подходит и хвать тетку Гастонью, да оттащил ее прочь от меня, а братец нашел мою рубашку да на меня ее надел, а тетка Гастонья заверещала. Господи, я свои башмаки отыскал да шляпу с дыркой – и от весь уж готов на выход, а братец мой взял меня на закорки и от мы такие к двери намылились.

Ну и от – и что, по-твойму, тута случилось? Это ах-то мистера Отиса шмыг к двери, из нево он сам такой выходит и в дом стучится, вовнутрь заглядыват и грит:

– Ну а тут у нас что такое? – и глядит на всех да шляпу на затылок сдвигат.

Тута-то все сразу и загомонили. Тетка Гастонья, она бузить так круто давай, объяснять так громко да молиться так визгливо, что вообще никто больше и не слыхал, что творится, а мистер Отис ее слушал да глядел на всех остальных так, что спокойней некуда, и не грил ничё. Ну, братец меня на пол поставил, не могет же он стоять тама со мной на закорках, пока все верещат, а мистер Отис за пульс меня берет да слушат, а потом глаз мне наверх закатил, как бедному деде када-то, и давай туда заглядывать, всево меня оглядел и грит:

– Ну, похоже, Жив все равно у нас в добром здравии. А теперь не будете ли добры объяснить мне все еще разок? – И как тока тетка Гастонья так и сделала, он головой покачал, мол, да, ага, да, угу, да и грит: – Ну, неохота вмешиваться в ваши дела, люди, но, сдается мне, не так уж неправ я был, когда говорил, что не годится мальчишку сюда переселять, мэм, и точно так же – не думаю я, что ему стоит тут оставаться. – А сам на дядю Сима глядит, пока грит это, а дядя Сим ему:

– Да-с, и мне так не каэцца, мистер Отис, одни хлопоты с ним, как сюда поселился. – Тада мистер Отис подходит и с дедушкой Джелки здоровается, а дедушка Джелки грит:

– Уж как я рад опять ваш голос слышать, мистер Отис, – и тока сидит да щерится от уха до уха, птушта мистер Отис в гости зашел.

Потом мистер Отис грит:

– Сдается мне, долг у меня перед дедом этого мальчика – проследить, чтоб о нем хорошенько заботились, – и к братцу мойму поворачиват, а я так прикидваю, братец мой ему нравится не больше, чем всем остальным, птушто грит он эдак и головой качат: – И мне кажется, что и вы не будете способны об этом ребенке позаботиться. У вас на севере работа есть?

– Да-с, работа у меня есть, – братец мой грит да лицо попроще делат и сызнова шляпку себе подмышь сует, да тока мистер Отис, похоже, с ним не согласен – грит:

– Ну а это у вас единственная одежда, которая для путешествий? – и все давай глядеть на одежу братца маво, а тама не то чтоб шибко на что глядеть-то и было, и мистер Отис грит: – У вас тут, я вижу, только армейская тужурка, а на брюках сбоку дыры, да и сидят они на вас как-то криво, потому что штанины все распухли и лишь до лодыжек доходят, а потому я не понимаю, как вы снимать их будете, да и рубашка ваша красная давно не стирана, и солдатские ботинки уже все обтерхались, а на голове у вас берет вот этот, так как же вы рассчитываете, будто я поверю, что у вас есть работа, коли вы домой в таком виде заявляетесь?

– Так это, сэр, – братец мой грит, – это стиль теперь такой в НЬЮ-ЙОРКЕ, – да тока ничуть этот ответ мистеру Отису не понравился, и он грит:

– С бородкой и прочим подобным? Ну, я сам только что из города Нью-Йорка вернулся, и мне вовсе не стыдно признать, что ездил я туда первый раз в жизни, и мне отнюдь не кажется, что это место годится для жизни людей, будь они хоть белыми, хоть цветными. Я не вижу большого вреда в том, чтоб заботиться о вашем брате, если вы останетесь дома, поскольку дом вашего дедушки, в конце концов, по-прежнему стоит на месте, и работу вы можете найти и дома с тем же успехом, как и где угодно.

– Ну, сэр, – грит мой братец, – у меня в Нью-Йорке жена, – и мистер Отис тута ему быстро:

– А она работает? – и братец мой тута при этом как-то замялся и грит:

– Да, работает, – а мистер Отис ему:

– Ну так а кто будет тогда присматривать за этим ребенком днем? – и братец мой тута опять глазом покраснел, птушта больше ничё и придумать в ответ не могет. Ну, понимашь тута, я-то пальцы себе скрестил, птушта уж так доволен был, када мы с братцем к той двери намылились, а тута я опять намертво в доме этом застрял.

– Днем он будет ходить в школу, – братец мой грит да на мистера Отиса глядит этак изнеможно да удивленно от всех подобных разговоров, а мистер Отис – он тока улыбу давит да грит:

– Что ж, я не сомневаюсь в ваших намерениях, но кто будет присматривать за этим ребенком, когда он возвращается домой из школы при всем том уличном движении в НЬЮ-ЙОРКЕ? Кто поможет ему перейти улицу в этом хладносердом городе, кто убедится, что его не переехал грузовик и тому подобное? И еще – где этому мальчику там хоть каким-то свежим воздухом дышать? И заводить себе достойных друзей, кто не расхаживает с ножами и пистолетами в четырнадцать лет? Ничего подобного я у себя в детстве не видел. Не желаю я этому мальчику такой жизни и, уверен, дедушка его тоже б не пожелал в свои последние дни, а занялся я этим лишь потому, что у меня, как я чувствую, долг перед очень старым другом, кто учил меня рыбу удить, когда я росточком ему до коленки был. Что ж, – и поворачиват к тетке Гастонье, и сам весь такой вздыхат, – единственное должное, что мы тут можем сделать, – это поместить его в хороший дом, пока он не подрастет и сам за себя решать не сможет. – И вытаскиват из спинжака сваво фасонную книжечку, и с ручки фасонной колпачок сымат да пишет в ней так, что загляденье. – Первым делом с утра позвоню и распоряжусь, что необходимо, а мальчик меж тем может остаться здесь, – и к тетке Гастонье поворачиват, – потому что я уверен, мэм, вы проследите за тем, чтобы все соблюдалось в должном порядке. – Да, и мистер Отис при этом грит все так же фасонисто и все так же приятно.

Да от тока мне от тово приятности никакой нету, птушта неохота мне в доме у тетки Гастоньи больше ни минутки сидеть, ни одной ночки ночевать, вообще нисколько времени – и в ХОРОШИЙ ДОМ, как мистер Отис сказал, идти неохота, видеть, как братец мой по дороге пылит такой одинокий и грустный весь, как счас. В общем, глядь он через плечо, бедный братец, то и дело, да медленно песок загребат своими СОЛДАТСКИМИ БОТИНКАМИ, а мелюзга тетки Гастоньи, они за ним тож по дороге чутка поплелись, им-то охота поглядеть, как он скакать станет да кланяться, как в доме делал, да тока он больше так не стал. Мистер Отис-то на верандии задержался поговорить с дядей Симом, покуда братец мой в лесах не скрылся, а потом мистер Отис в ах-то свое большое сел да уехал.

Охохонюшки, а я-то тута остался.

Тока ночь настала, все улеглись, а я сижу такой на постеле с тремя свойми крошками двоюрными и сна ни в одном глазу, грю себе: «Ой-ё-ёй, что ж со мной дальше-то будет?» – и так я устал от всево, что ни плакать больше нет мочи, ничё ни почему. Что тока ни собирался делать, все выдохлось, ничё больше сделать не можу. Господи, от же дрянская длинная ночь у меня была.

Ну а потом – оп, и сплю, птушта дальше просыпаю да слышу, как псины на дворе тявкают, а дядя Сим окошко открыл тама, где сам спит, да голосит себе знай:

– А ну заткнулись быстро тявкать да выть там.

А тетка Гастонья грит:

– Чего это псины разгалделись?

А дядя Сим глядь, а потом вернулся и грит:

– Да тут черный какой-то сидит на дереве, фырчит, – и опять засыпат.

А тетка Гастонья, она грит:

– Черный кот, пошел прочь от меня, чур-чур, – да крестится и тоже сама засыпат.

Тута я слышу, двоюрный мой крошка Уиллис, что у окошка спит, грит:

– Ктойто? – А сам слышу, тихо-тихо так:

– Тшшш, – и гляжу. Уухиии, то ж братец мой в окошке, и мы с Уиллисом через крошку Хенри как переползли, да как носы к сетке приплющили, а тута и Джонас, он тоже подполз и свой нос к сетке приплющил.

– Это дядька, который плясал у нас, – грит крошка Уиллис и как давай: – Хи хи хи, – да тока братец мой палец ко рту и грит:

– Тшшш! – Тута все как давай слушать, что тама тетка Гастонья да дядя Сим, да дедушка Джелки, что все в углу спят, но те тока спят да храпят, да псины скулят, так что ничё больше и не слыхать.

– Ты зачем суда пришел, мистер Плясун? – грит крошка Уиллис.

А Джонас такой грит:

– У-гу? – да кроха Хенри просыпатся и грит:

– Пошел вон с ноги у меня! – до ужыса громко, и все тута как прыг обратно в постелю да под накрывала, и братец мой нырк обратно под окошко. Ну, фух, знаете, тута-то я дух и затаил. Тока никто не проснул.

Все обратно к окошку подкрались, тихохонько.

– Ты опять ногами шоркать будешь? – грит Джонас, и кроха Хенри, тот уж проснул и видит, что тама в окошке такое, глаз себе трет и грит:

– Ты-пять-шорка-бу? – птушта он вечно повторят, что Джонас грит. Братец мой такой:

– Тшшш, – и кроха Хенри палец свой ко рту, да ко мне поворачиват, да меня тык, знашь, эдак, точно это моя нога, а потом все опять на братца маво глядь. – Я за Живом пришел, – грит мой братец с-под рук, – но завтра или через год опять приду и спляшу вам всем до единого повсюду, а еще каждому дам по пятьдесят центов, слышьте меня?

– А чего ты щас плясать не хошь? – грит крошка Уиллис, а Джонас такой:

– Ну хоть чу-чуть? – и кроха Хенри тоже грит:

– Хо-чу-чу, ммм? – и братец мой, он голову эдак набок и на всех глядит и грит:

– Ну, я и взаправду теперь верю, что где-то Небеса имеются, – и еще грит: – Жив, одевайся давай тихонько, пока я тут этой публике попляшу чутка, – и я давай весь быстро это делать, а братец мой – он как давай шоркать тихонько да плясать на дворе под луной, а мелюзга на нево глядит с широченной такой лыбой на всю рожицу. Ну, никада мне таких плясок видать не доваживалось, как он под луной тама плясал, да и мелюзга никада таково не видала.

– А ну заткнулись быстро тявкать да выть там! – верещит дядя Сим с другой стороны дома, и говорю те, тута все опять нырк под накрывало, да так быстро, что никто друг дружку и заметить не успел. Да тока дядя Сим – он псин в виду имел, бедный сонный дядька.

Тута все опять еще раз высунули.

Братец мой отогнул сетку с окошка и грит:

– Тшш, – и руку вовнутрь сует, а Джонас такой тоже:

– Шш, – и кроха Хенри за ним:

– Шь, – а я братца за шею спымал – и фьють оттуда головой вперед, а ноги потом, и, пёсьи кошки да кошкины пёськи, тока гля – вона уж я на гумне посреди темнотищи и весь готовый взять да пойти.

– Ну-ка давай ходу, – грит мой братец, да опять меня хвать себе на закорки, как днем тогда, и мы назад такие глядь на мелюзгу в окошке, а они жалкие такие, на нас смотрят, что от-от разревутся, знашь, и братец мой это знат и грит: – Не плачьте, мелюзга, птушта Жив да я к вам завтра еще придем или через год и отлично, здорово повеселимся, и на речку пойдем рыбу удить, и конфекты есть будем, и в мяч покидаем, и будем байки друг дружке травить, и на дерево залезем, и публику внизу испужаем, и все такое заковыристое делать будем, вы тока погодите чутка, вот увидите, слышьте меня?

– Да-с, – грит Джонас, а кроха Хенри за ним:

– Дассс, – а крошка Уиллис такой:

– Угу, – и тута-то мы такие с братцем моим и пошли, через гумно и за забор, да в леса – и ни звука при этом. Ухууу! Пошли – от и дело с концом.

Деда, ночь была темней некуда, птушта луну тучи закрыли, как тока мы с братцем до лесов дошли, а луна та была всево-то хилый банан и высовывала, чахлая да немощная промеж туч, када вообще себя казала. Да и холодно стало, я уж точно весь озяб. Так прикидваю, это буря шла меня согреть, птушта мне как-то уж не так хорошо было, как када мы начали. Похоже, я что-то забыл сделать, или принести что-то с задов дома тетки Гастоньи забыл, но тока ничё таково тама, видать, наснилось мне просто. Боженька, и чё это ради мне наснилось такое, чтоб я эдак разошелся? А за лесами да в темнотище тама – вона поезд едет, да тока дюже далеко он, птушта мы с братцем ево услыхали, тока када ветер задул, слышим: вууу – долго так, затянуто да прочь отлетат, звук такой, что кабутто рвется до гор долететь. Шшух! холодно стало, да чудно́ так, да черно. А братец мой – ему хоть бы хны.

Нес он меня сколько-то по лесам, а потом наземь поставил и грит:

– Уф, пацан, всю дорогу до Нью-Йорка я тебя не понесу, – и потопали мы с ним, покуда на кукурузное поле не вышли, а тама он грит: – Во, ты уверен, что нормалек итти сможешь, раз так болел, как болел? – я ему:

– Да-с, меня знобит чутка тока, – и дальше иду.

Братец мой грит:

– Я первым делом пальто тебе добуду, – а потом грит: – Залезай, малец, – и опять меня на закорки себе взвалил да глядит на меня эдак краем глаза. – Послушь-ка меня, Жив, – грит, – ты ж сам собой совсем уверен, что тебе охота со мной итти, правда ж? – а я ему:

– Да-с.

– Ну а чего тогда ты мне сэркаешь, коли знаешь, что я тебе брат?

– Да-с, – грю я и тута же спымал себя и грю: – Да-с, братец, – а дальше и не знаю, чё сказать. Ну, я так прикидваю, что напужался чутка, птушта я ж не знаю, куда мы идем и что со мной станется, када мы туда дойдем, коли вообще дойдем, а спрашивать братца мне как-то не с руки, раз уж он приехал меня забрать, такой довольный и радый, и все такое.

– Слышь, Жив, – грит он, – ты со мной только не спорь, пока домой не доберемся, да зови меня Дылдой, как все прочие зовут, слышь?

– Да-с, Дылда, – грю я, а потом себя опять спымал да грю: – Да, Дылда.

– Ну вот и пожалте, – смеется он. – А теперь скажи-к, видал ли ты того черного кота на дереве там, у Джелки, на кого все псины у них гавкали? Я его туда сам посадил, чтоб собаки на меня ноль внимания, и уж как он там фыркал, да и отвлек их на себя будь здоров и удачу нам спроворил тот старый черный кошак, а? Эй, гляди-к! – грит Дылда дереву и от нево увертывается, да нырк за нево, и как давай на нево гавкать, а потом такой: – Фссст! – как кошак, и мы оба с ним давай хохотать. От он какой был, деда.

– Пацанчик сердешный, – грит и вздыхат, а потом меня повыше на закорки вздерг. – Ты, видать, так же всего боишься, как любой взрослый. Совсем как дядя в Библии: грит: «Ты будешь изгнанником и скитальцем на земле»9. Тебе ж еще и одиннадцати лет нету, а уж знаешь про такое, я и не подумаю, что нет. Ну, я вот нагрянул и настоящего скитальца из тебя сделал. – И мы дальше пошли, а потом видим – огни города впереди, и он уж ничё больше не грит. Тута мы и на дорогу вышли.

– Так, я теперь скажу тебе, куда мы идем, – братец мой грит, кабутто в уме у меня прочел да увидал, что́ тама в нем за хлопоты, и грит: – Тогда мы прекрасно поймем друг дружку и станем друзья, чтобы в мир вместе выйти. Как я про деду твоего услыхал, так и понял сразу, что за беды да стыд на твою голову свалятся, Жив, и Шиле грю, это жена моя, она теперь будет тебе новой мамой, и она со мной согласилась и грит: «Ступай забери эту детку-бедолагу». Ну, – грит он, – Шила шибко славная женщина, сам уже скоро увидишь. В общем, вот я за тобой и приехал сюда на Юг, птушта я теперь у тебя одна только родня осталась, и ты у меня одна родня, детка. Так а ты знаешь, чего это мистер Отис отдал деде Джексону ту лачугу и тот кусок земли, где ты родился? – и чего это мистер Отис хотел тебе сегодня помогать?

– Нет-с, Дылда, – грю я, и уж такая охота мне стала про это все услыхать.

– Потому что деда твой родился рабом, и дед мистера Отиса им когда-то владел, ты этого никогда не знал, верно?

– Нет-с, Дылда, мне таково никто никада не грил, – грю я, и мне кажется, я слыхал как-то раз, люди про раба грили что-то, так что как-то оно вспомнилось, знашь.

– Мистер Отис, – грит братец мой, – он человек хороший, и у него такое чувство, что кой-кому из цветных тут он время от времени задолжал кой-какую подмогу, и славно он с этим так обходится, хоть оно и не по мне, но добра желает. Все добра желают, по-своему, уж как умеют, и тетя Гастония тоже, по большей части, бедолага. Дядя Сим Джелки тоже человек неплохой, просто бедный, не под силу ему кормить никаких таких вот скитальцев Живов, как ты. Но не сказать, что в душе-то у себя всех ненавидит. Старый дедушка Джелки – этот-то просто старик чокнутый, и я, чего уж тут гадать, тоже чокнулся бы, кабы со мной такое случилось, что с ним. Я тебе про это сейчас расскажу. Ну, а мне никак не сдалось провожать тебя в приют, как мистер Отис уж совсем настропалился сегодня тебя туда отправить. Так, а знаешь ты, отчего тетя Гастония тебя взяла, а мужчинам Джелки тебя не захотелось?

Ну, услыхать мне про это большая охота, потому я грю:

– Почему это?

– Это оттого, что папа твой, Альфа Джексон, и мой папа тоже, как и твой, ослепил дедушку Джексона в жутчайшей драке лет десять назад, и с тех пор меж двумя семьями ничего, кроме вражды, не проистекает. Тетя Гастония – она твоей мамы сестра была и любила маму твою очень сильно всю свою жизнь, и заботилась о ней до самого конца, когда папа пришел через пять лет каторги в рабочей бригаде, три года из них – в Унылом болоте10, а к ней так и не вернулся.

– Куда ж он пошел? – спрашиваю я братца да пытаюсь припомнить лицо маво отца, тока все попусту.

– Никому неведомо, – грит мой братец и дальше идет весь угрюмый, а потом и грит: – Мужичок, отец твой был дикий и дурной, вот и все, другим-то он и не был никогда, и не есть, и живой он или мертвый, или где б он ни был нынче ночью. Мать твоя давным-давно померла, бедная душа, и никто и не винил ее за то, что с ума сошла да померла так, как померла. Малец, – грит мой братец и голову поворачиват на меня поглядеть, – мы с тобой из тьмы происходим, – сказал он так – и сказал вот как есть мрачно.

Ну, сошли мы, в общем, с песчаной дороги и ступили на дорогу самую ровную и приятную, что я тока видал, а у ней белые столбики по краю с махонькими брульянтиками, и те сияют тама, где дорога через ручей идет, а посередке у нее фасонная белая полоса нарисована, и все такое прочее. Ну уж! А тама дальше все огни в городе горят, а тута три-четыре таких ах-то друг за дружкой спешат-торопятся, вжик, вжик, вжик.

– Ну, – братец мой грит, – ты по-прежнему хочешь со мной ехать?

– Да-с, Дылда, мне точно охота с тобой ехать.

– Малец, – говорит мой братец, – мы с тобой по этой старой дороге двинем вон аж до ТУДА. Эгей, глянь-ка все, вот они мы какие идем, – а вокруг никово, кому такое можно сказать было б, но мы такие скачем вдоль по дороге мимо двух-трех белых домов, и обоим нам так здорово, и тута братец мой грит: – Вот мы выходим на окраину города, – рукой машет и вопит: – Ухиии, – и мы давай себе дальше прыг-да-скок.

От проходим мы старый белый дом, огроменный весь, как те леса, что у нево позади, а у дома тово белые столбы и верандия дюже приятственная, када смотришь на нее спереди, и стока тама шикарных окошек, аж до самово тылу, и из всех окошек огни в нем сверкают на шикарный такой двор с травой, а братец мой грит:

– Вон там родовое поместье генерала Клея Такера Джефферсона Дейвиса Кэлхуна, героя Семнадцатой Полковой Дивизионной Бригады Союза Конфедератов в отставке, которого подстрелили в тибулярное сухожилие с левой стороны, и нацепили на него через это медаль Золотую Звезду Пурпурной Чести Конгресса, а теперь ему сто лет, он у себя в библиотеке сидит, Иммемориальные Мемуары о Геттисбергской битве при Шайло Дымного Аппоматтоксберга11 пишет, ухууу! – И эдак он дальше заливается про все, и плевать ему.

От мы такие скачем мимо дома по линеечке, а за ним еще одново по линеечке, а за ними целая куча домов по линеечке, а потом они уж совсем не по линеечке и все цвета рыжего камня, а повсюду, куда ни глянь, огонечки пыхают. Ухуу! Никада я стока огоньков не видал да столбов, да стекла окошново, да и стока людей, чтоб ходили по таким роскошным дорогам.

– Это город, – грит мой братец, и, ну, знаете, по мне, так тута уж кажется, что этот самый ГОРОД я видал давным-давно с мамой моей в ах-то, када мы с ней как-то разок на кинопоказ приехали, а я мелкий совсем был и маленький, да не мог дотумкать, что это все б запомнить надоть. И от я опять в городе, тока теперь уж вырос и в мир иду с моим братцем. Ну, в общем, все таким дюже чаровательным на погляд стало.

Тута мы свернули в черный старый угол, и братец мой грит:

– Это переулок, где ты меня обождешь, покуда я нам сэндвичей в автобус не раздобуду, – и сымает меня, птушто весь уж вымотался, и за руку меня берет, и мы с ним идем. Подходим от к концу переулка, прям напротив дороги, а тама так все светло и ярко, зато переулок от весь в тени, чтоб мне тама ждать было сподручней. – Там вон курятник, – грит он. – Я быстро за дорогу схожу, а ты стой тут да не рыпайся, вдруг Джелки проснулись уже да кого-то нас искать послали, слышь? Стой вот тут, – грит он и толкает меня к стенке из рыжего камня, и ставит меня туда, а потом сам через улицу как припустит.

Ну, деда, стою я такой, спиной к стенке, да на небо смотрю промеж нею и другой стенкой, а куда б ухо свое ни повернул – слышу ах-то всякие, да публика разговариват, да всякий шум, бо все что-то делают в одно и то же время повсюду и руками, и ногами, и голосами свойми, от точно так. Никада таково не слыхал в деревне, рази что када к уху прям прильет, совсем как вода в ручье вона тама среди ночи, плещь, плещь, а выходит-то все невнятица, но весело. Я так тихо стою да слушаю, похоже, все тута что-то делают, кроме меня. Через дорогу тот курятник стоит, а сам-то хибарка старая крохотная, как и сказано, зато огонь в ней горит ого-го какой, и дядьки сидят перед длинной такой столешницей да едят что-то, а пахнет от нево так хорошо, что у меня слюни изо рта прям, не сходя с места потекли. А тама еще и прорва музыки по радиву, и мне через дорогу ее слыхать громко, слышу – мужик поет: «Где ты прячешься, детка, искал тебя повсюду, ты зачем так со мной, я же верным тебе буду?» Ну, важнецкая это, в общем, музыка такая по радиву, лучше я и не слыхал никада, а играет она из таково большово ящика, а в нем красные и жолтые огоньки крутят. Над дверями у них колесо вертит в сетке и такое: хуммм, хуммм, а за ним слыхать – еще один хумм-хумм издалека, и чудится, что колесо тама еще больше этово. Ну, прикидваю я, что это я тада колесо мира и услыхал. Правда же, деда? Ой, какой я довольный тада был.

Грю себе: «Тока два шажочка по этому переулку и пройду», – и пошел вдоль стеночки, чтоб выйти да побольше улицы посмотреть. Ухуу! Как уж тама ярко и приятственно было.

Тута братец мой выходит из курятника с бумажным пакетом в руке, а по улице кучка дядек идет, так они ево видят и давай верещать:

– Эй, это ж Дылда, ты чего это тут делаешь, а не в НЬЮ-ЙОРКЕ? – А тот им в ответ тож вопит:

– Здорово, Хэрри, и вам тут здрасьте, мистер Рыжий Тенор, и привет, Копченый Джо. Как дела-то у вас, ребята? – а они грят:

– О, да мы тусим тут тока, знашь. – А он грит:

– Чё-т давненько не слыхал я, как вы, ребятки, скачете, – и они ему:

– Ой, да мы, бывает, поскакиваем. Слышь, как тебе это удается с такими усами на бороде? – Братец мой грит:

– О, да я просто стараюсь тут, чтоб с хорошим оттягом выходило, знаете, – и они грят:

– Ну, хей тебе тада, – и пошли все вдоль по улице, и все грят, до скорого.

Да, город, в общем, мне точно понравился, никада я не знал, что тута живенько так.

Мы с братцем моим шмыг по переулку да назад к закраю города, и скачем такие довольные, птушта скоро нам поесть этих сэндвичей выпадет и птушта братец мой грит, что ахтобуса мы ждать будем на разъезде, а ахтобус этот придет счас с минуты на минуту, а када мы в нево сядем, холодно мне уже не будет, да и ему тож.

– Автостанция сегодня вечером не для нас, малец, – грит он мне, а еще грит: – Ой-ёй, ой-ёй, и кому какое дело, это ж, наверно, все едино, коли веришь в Господа так, как я, скажи-к теперь: Ты меня слышишь, Господи?

И так сели мы на белые столбики со сверкучими пуговками в них, и ждали где-то с полчаса ахтобуса, или два по полчаса, уж и не упомню.

От едет. Большой и рыкучий такой подкатыват по дороге, и грицца на нем «ВАШИНГТОН», а дядька за рулем скорость прижал, чтоб нам остановило, тока ахтобус прямо мимо нас вжик-бум такой, кабутто никак не ОСТАНОВИТ, да песком плюет и ветром дует, да еще таким старым жарким запахом мне прям в физию, тока все равно остановился тама чутка дальше, особо для нас, и мы к нему побежали. Ну, я када ту здоровенную махину увидал, так и грю себе: «А от никто и не знат, куда я в этой самой штуке поеду, да тока братец мой теперь всегда будет за мной присматривать».

Тетку Гастонью я теперь уж никада больше не видал.

Деда, про ахтобус я докладать много не стану, птушта в НЬЮ-ЙОРКЕ уйма всяково вдруг заколосилась, а в том ахтобусе у меня про все это ни малейшево понятия не было, и я просто рот разевал, знашь.

В общем, мы с братцем заплатили дядьке каких-то денег и протолкались взад через людей на сидушках, а все на нас глядели, да и мы на них тож, а потом садимся такие на задний диван, тока это не прям мягкий диван, и сидим мы тама, прям вперед глядим по-над головами у всех на водителя, а тот свет выключил да ахтобус как разогнал, все быстрей и быстрей поехали мы, а два громадных старых фонаря нам дорогу светили через всю землю. Братец мой заснул тута ж, а я-то не спал. Прикидваю, где-то через полчаса уехали мы из Северной Кэролайны, ну или через два по полчаса, птушта дорога из черной стала бурая, а по кажной стороне от нее мне уж не видать было никаких больше домов, а тока лишь одна глухомань. Наверно, тама просто здоровенные старые леса и без домов без никаких, и темно? и черно? и просто мрак такой тама? Та самая глухомань, про какую тетка Гастонья молится, када молится опять громко эдак.

И тута дожжь как зарядил на всю эту глухомань, а дорога-то мокрая вся побежала и одинокая вся прям через нее.

Напужался я, как все это увидал, да тока радовался, что сам в ахтобусе, где других людей пропасть.

Глядел я на всех цельную ночь, тока они почти все спали на сидушках своих, а снаружи слишком черное все, чтоб видеть, тока я все равно старался, а бестолку. Уж никак неохота мне было той ночью спать.

Грю я себе: «Жив, ты щас в Нью-Йорк едешь, это ж что-то с чем-то, а?» – и в себя тычу, и так хорошо мне.

А потом мне сонно так стало и чудно́ в глазах, птушто в такое время вечером я тута дома обыкновенно сплю, да и у тетки Гастоньи, а потому глазом моргнуть не успел, как уж беру и сплю, от и все, что я в ту ночь больше делал.

А как утро пришло, я глядь – и вижу, где я, в ахтобусе, и глазам своим не верю, и грю себе: «Так от чё это я подскакиваю эдак окаянно». И на братца маво глядь – а он еще спит, на всем заднем диване один весь растянулся, весь вяхлый такой и покойный, и мне так приятно стало, что он спит, птушто я ж знаю, он точно устал. И я в окно глядь.

И, знашь, никада не видал я ничё таково шикарново и здоровенново, а потом-то уж и повидал штуки могучей и шикарней, аж до самой Калифорни. Тока то, что я тада увидал, было кабутто в первый разик весь мир увидал, грю те. То была здоровущая речища с деревьями на берегу по обе стороны, а льется в ней цельная силища воды меж землей, в милю, наверно, длиной, а потом тама от эдак разливаят вся плоская – видать, чтоб до моря дойти. Тама далеко на горке стоит здоровый старый белый дом, у нево столбы на крыльце, как я раньше ночью видал, родовой дом Генерала, героя в отставке с Аппоматтоксберга, как братец мой сказал, а на другой стороне речищи глядь – тама шикарный и жуткий домина стоит, весь белый и круглый, от точь-в-точь, как красивая чашка перевернута, и деревья махонькие тама вдалеке, и малюпусенькие крыши под ним вокруг. Дядька впереди жене своей грит:

– Вон там купол Капитоля, дорогая, – и на нево показыват, от что это и было. А тута нежнейший, мягчайший ветерок с земли как задует на реку, и все тама такой рябью пошло и запрыгало на воде повсюду, покойней некуда. Солнце на этот громадный важнецкий купол Капитоля светит да сверкает на флажке, какой привязан тама к золотому шесту на самой верхотуре, да и блещет так, что в глазах слепит, к тому ж. Вся земля, какую мы прокатили, как я уж сказал, в ахтобусе цельную ночь, от мы в самой середке у ней, птушта никада не бывало города до тово белово и до тово шикарно устроенново, и тута братец мой проснулся и грит:

– Вот это город Вашингтон тут, столиция нации, где Президент Соединенных Штатов Америки и все остальные, – и глаза себе трет, а я глядь поближе – и вижу, тама в Вашингтоне куча всево колосится, птушта слышу я, как оно гудит повсюду, када у реки ахтобус медленней поехал на красный огонь, и голову в окно я высунул поглядеть. Ну, никада не видал я таково здоровенново неба да стока изяшных сурьезных облаков, какие проходили поутру над Вашингтоном Соединенных Штатов.

После этово, деда, уж не до сна мне было особо. Дюже жарко внутри у города Вашингтон, када мы тама остановились, и пришлось на другой ахтобус переседать, какой писан НЬЮ-ЙОРК на нем, и весь битком? Все на свете выстроились к тому ахтобусу на Нью-Йорк да внутри сидели, потели. Куда тут спать, тока от у братца маво на руке, а сидеть надоть было прямо на том заднем диване, и голова у меня ронялась дюже неудобно, а бедное плечо у нево было такое жаркое. Ахтобусник грит такой:

– Следующая остановка Балтимор, – да сбежал тока куда-то что-то другое делать и взад не вернулся потом еще дюже долго. В общем, жалко мне было, что мы не в том ахтобусе НОЧЬЮ да в той ГЛУХОМАНИ. По всему ахтобусу взад-вперед детки плакали, им так же скверно, видать, как и мне. Я в окошко глядь, а тама тока стенка с одной стороны да стенка с другой, а солнце по крыше лупит, и пфуй! так все окаянно жарко, что меня даж мутить стало. Я себе грю: «А чё тута окошко никто не откроет?» – и вокруг гляжу, а тама все потеют, тока к окошку даж не рыпнутся. Я Дылде грю:

– Давай окошко откроем, а то помрем мы тута. – И Дылда как давай тянуть да дергать, да обарывать то окошко, тока оно ни капельки не поддается.

– Пфуй! – грит. – Надо думать, это один из тех современных автобусов с кондиционированьем воздуха. Пфуй! – грит Дылда. – Поехали уже, автобус, надуй нам сюда чутка воздуху. – А дядька спереди к нам вертается и глядит на нас эдак, а потом сам как давай свое окошко пробовать, да тока оно тож не колыхнет, а он знай себе потеет да ругмя ругается. Тута такой здоровенный солдатище подходит, руку вытянул, да как дерг то окошко вверх, и оно опять даж не дрыгнулось. Потому все сызнова стали вперед глядеть да потеть себе дальше.

В общем, знашь, ахтобусный водитель этот взад опять пришел, глядит – Дылда еще чутка за окошко дергает, – да грит:

– Оставьте, пожалуйста, это окно в покое, вы сели в автобус с воздушным кондиционером, – и давай на кнопы у себя впереди тыкать, када ахтобус заводит, и грю тебе: отличнейший свежий воздух как подует по всему этому ахтобусу, от тока одно плохо – через минуту все замерзли, а на мне весь пот ледяной водой стал. И от Дылда, он опять за то окошко дерг, чтоб горячий воздух обратно запустить, но опять ничё не смог, и мы в окошко глядь – а тама эти красивые зеленые поля, и Дылда грит, это МЭРИЛЕНД, и какая жалость, что он на солнечной травке поваляться не могет. Я так прикидваю, всем оно так же было.

Деда, путешествить – это тебе самая легкая и приятственная штука на свете, но тута ты точно много чё иннересново видать можешь, и взад их опять тоже не вкатишь.

Как добрались мы до Филадельфии, народ из ахтобуса-то повыходил, так мы с Дылдой себе хрясь – и новые места заняли, прямо перед окошком у водителя, да купили себе газировки апельсинной, как лед, а лучше ней и нету ничё, ежли тебе тошновато. Дылда грит:

– Теперь можем впереди сидеть, птушта линию Мейсона-Дикси уже переехали12, – а я у нево спрашваю, чё это такое, и он грит: это черта закона Джима Вороны13, а када я спрасил, кто этот Джим Ворона, он мне грит: – Эт’ ты, малец.

– Никакой я вообще не Джим Ворона, – грю я ему, – птушто ты ж мое имя знашь – Живописный Джексон.

– О, – грит Дылда, – во как? Ну, этого я никогда не знал, не-а. Слушь-ка сюда, Джим, – грит он, – что ли ты не знаешь ничего про закон, который гласит, что тебе нельзя сидеть впереди в автобусе, пока автобус едет ниже уровня линии Мейсона-Дикси?

– Ты чего это меня Джим обзывашь?

– Ну-ну, Джим! – грит он и сурьезно так языком мне прицокиват. – Ты мне это хочешь сказать, что про линию эту ничегошеньки не знаешь?

– Каку еще линию? – грю я. – Не видал я тута никакой линии.

– Как? – грит он. – Э, да мы ж только что ее переехали в Мэриленде. Разве ты не видел, как Мейсон и Дикси ее держали через дорогу?

– Ну, – грю я, – а мы как, прямо по ней проехали тада или поднырнули? – и пытаюсь я себе такое припомнить, были ли, нет ли, а прям никак. – Ну, – грю, – наверно, тада я спал в это время.

А Дылда тута как давай хохотать, да волосья мне ерошит, по коленке меня лупит.

– Джим, убиться мне с тебя!

– А линия та на что похожа? – спрашиваю ево, птушта я ж пока не такой смышленый стал, чтоб знать еще, что это шутка, вишь. Ну, Дылда, в общем, сказал, тож не знат он де, как такая линия выглядит, потому как никада ее не видал, не больше, чем я.

– Но линия такая есть, вот только одна штука с ней – не на земле она, да и не в воздухе, а просто в голове у Мейсона и Дикси, как и все остальные линии, границы там у стран, у штатов, параллейные тридцать восьмые линии14 да линии железных занавесов в Европе – все это воображамые линии у людей в голове и никаково отношения к земле не имут.

Деда, а сказал Дылда все это прям тихонько так, а после Джимом меня уже больше не звал, тока грит себе:

– Да, сэр, так оно все и есть.

Тута дядька водитель вернулся такой и грит:

– Все на борт до НЬЮ-ЙОРКА, – и я ж грю тебе про путешествия и как взад их не вкатить, мы прям тока вперед и поехали. Ухуу! Прямо впереди тама дорога эта на Нью-Йорк, и поток машин этот то туда, то сюда, вжик, шух, а дядька водитель тока сидит за той своей баранкой, ни мышцой не вздрогнет, да глядит прям перед собой и здоровущую эту машину вперед гонит прямо да быстро, как тока могет. Кто б ни вышел с боковой улички да ни глянул, как мы едем, ух – они прям на месте столбом, да стоят, чтоб мы мимо проехали. Тот ахтобусник себе просто всю дорогу расчистил, ему-то хоть бы хны. Да и другим хоть бы что, птушта они чу-чуть с нами не столкнулись и давай вилять вжик сюда, да вжик туда после тово, как мимо нас промахнули. Я так смекаю, ахтобус тот вообще б не остановился, коли б даж кто-нить прям насмерть у нево на дороге стал, а коли б так, то и шматочка от них потом не сыщешь, а ежли и сыщешь, так то лишь в суседнем округе. Деда, ты никада такой езды не видал, чтоб так неслись себе дальше, а все кругом такие на этот счет спокойные, да уверенные такие. Грю тебе, я даж глядеть не мог.

Дылда – он-то сызнова уснул, да тока теперь голова евойная мне на руку свалилась, как моя падала к нему в Вашингтоне, и спал он так с закрытыми глазами прям перед окошком, а тута ахтобусник этот толкает ево все дальше по всей той дороге, все так же упорно, как здрасьте-пожалте. Дылда-то вовсе этово не пужался, да и не дергался, спал он тама или нет. Ну, я-то уж точно ево тада любил дюже и грю себе: «Жив, не надоть было тебе пужаться и вчерась ночью, када он пришел да понес тебя через леса и сказал тебе не волноваться. Теперь, Жив, надоть тебе ради Дылды уже взрослым стать. Ты уж теперь никакой не сельский пацан».

И так я вперед глядел в окошко, а мы тама себе на север пёрли в НЬЮ-ЙОРК в том агромаднейшем ахтобусе.

Теперь мне тебе надоть доложить про все, что было в Нью-Йорке и как оно все так быстро случилось, что у меня едва и время-то было разглядеть, что такое этот Нью-Йорк и есть. Вишь, приехали мы, я думаю, числа 29-го мая тама пожить, а через три дня мы все сызнова загоношились и давай опять в дорогу, потому вишь, как быстро людям надоть в Нью-Йорке жить, и как у нас все сталось.

Када я впервой Нью-Йорк увидал, так то из тово ахтобуса было, а Дылда меня с сидушки своей пхнул и грит:

– Вот мы и в Нью-Йорке, – а я глядь – а тама солнце такое красное везде, я сызнова глядь и глаза себе тру, чтоб проснуться, птушта, деда, мы тута по такому здоровенному длиннющему мосту едем, а он через цельный обзор крыш бежит, а мне тока и надоть что вниз глянуть, а тама мелюзга носится меж домов, да тока Дылда грит, что это не Нью-Йорк еще, а просто ХОБОКЕНСКАЯ ЭСТАКАДА, грит да вперед тыкает мне Нью-Йорк показать. Ну, мне просто еле-еле видать было эту цельную прорву стен да тощих шпилёв тама, дюже далеко – они все мутные такие в дыму. Потом я глядь вокруг – а тама, деда, зверски просто и агроменнейше крыши да улицы сплошь тянутся, да мосты с железными дорогами, да карабелис водой, а еще здоровенные большущие штуки, про какие Дылда сказал, что это газгольдеры, и стены везде, и мусорки, и провода лектричные, а посередь всево этово – такое старое болото сидит, а на нем высокая зеленая трава и жолтое масло на воде да ржавые плоты вдоль берега. Видок такой, что я и не мечтал никада увидать. И тута еще таково же, как тока мы с моста свернули, и все такое дымное и агроменное, да так широко раскинулось, что я и глядеть не можу ни на какое самомалое местечко, чтоб не видать тама, как еще больше тово же за ним тама громоздится в тумане да в дыму. Ну, деда, и это еще не все – грю ж тебе, солнце тама все красное, а это оттово, что выглядыват оно в большущую дыру в тучах на Небесах, и из той дыры, куда ни ткни, вниз мечет здоровенные длиннющие солнцевые пальцы, и все это просто такое розовое и пригожее, кабутто Боженька спустился через дым на мир поглядеть. Ну и прям перед тем, как я проснулся, наверно, в Нью-Йорке все себе огоньки позажигали, да, видать, тада темно все тама было, раз теперь все те огоньки, какие зажгли они, хилые стали да странные в красном солнце, и повсюду, куда ни глядь, бедные огонечки эти жгут лектричество за просто так, глубоко в уличках да переулках, на стенках в вышине, на верхушках у мостов – и сюда в жутком тумане, и туда на мягкой розовой воде, а они тама тока дрожат да трясутся, совсем кабутто горит все на большущем старом костре, какой народ разводит перед самым закатом да еще не погасил, птушто знают же – настоящево дня им недолго будет светить. Ну и потом икнуть не успел, а солнце уж все багровое да синее, и на туче тока одна шкурка от огня осталась, и тута почти совсем темно стало.

Дылда грит:

– Ай, вот же и май опять. Куда б мне завалиться-то сегодня вечером?

А я грю:

– А мы рази ж никуда не идем?

А он грит:

– Я в смысле, куда-нибудь туда, где все пацаны с девчонками веселятся. Ни разу, как родился, не отыскал я себе такого места. Только о таком-то примерно сейчас все пацаны себе и думают.

– Это какие такие пацаны будут? – грю я, а он на Нью-Йорк показыват и грит:

– Пацаны в крытке нынче вечером. – Деда, я у нево спрасил в последний раз, сидел ли он када в крытке в Нью-Йорке, а он грит: да, один раз ево повязали, да тока он ничё плохово не сделал, это все дружбан евойный. Грит, дружбан евойный в той крытке до сих пор, и ему тама не лучше, чем ему самому счас.

Ну, я уж доложил тебе, какой жуткий да шикарный Нью-Йорк был, када я ево впервой увидал, тока это еще не все. Ахтобус такой в туннель въезжат и вжжик! через нево, а тама все вдоль стенок несутся, тока в нем не темно тама, а ярко, как здрасьте-пожалте, и все так весело светится.

– Мы теперь под речкой Гудзон, – братец мой грит, – и вот же что-то с чем-то будет, коли речка сюда прорвется да прямо нам на голову? – Я и гадать про такое не стал, покуда мы на другом конце опять наружу не выехали, а када выбрались, я про такое и гадать забыл начисто, да прикидваю, и почти вся прочая публика такая же, рази ж нет, деда, покуда день такой не настанет, када с ними такое от случится? Ахтобус выехал из тово ТУННЕЛЯ ЛИНКОЛЬНА, как он назвается, а тама здоровущий жолтый свет перед ним как засветит, а по уличке никово не шагает, тока один человек и есть, и я на нево глядь, а он на меня – тоже. Ну, видать, дядька тот так себе и грит: «Вона пацанчик в Нью-Йорк едет впервой, да делать ему больше неча, тока глядеть, рот разинувши, на таково, как я, кому в Нью-Йорке сильно некогда да дел просто невпроворот».

И от они мы в Нью-Йорке уже, а изблизи он уж и впополам не такой шикарный кажется, птушта мы у нево в нутре, а потому дюже далеко не видать, раз стенки со всех сторон в вышину торчат с кажной стороны. Ну, сам знашь, я вперед глядь да глядь, а потом еще раз глядь – и ничё не видать, тока чудной такой бурый воздух в небе над высокими стенками, а видно мне ево через то, что все огоньки в Нью-Йорке ночь над нами разрисовыват тама повыше, да так густо, что лишь чутка хилых звезд в этом небе видать.

– Это небоскребы, – Дылда грит, када заметил, что я вверх поглядваю. Ну а тута ахтобус на большую улицу свернул, Дылда грит – это улица Трицать четыре, тада тока я дюже поперед все увидал и цельную огроменную шайку-лейку публики всякой, да, деда, тама везде вокруг стока огней было натянуто один за другим, и вверху, и внизу, и над стенками трясутся, и красных, и синих, а весь люд да машины везде шевелятся, что тебе мураши, куда ни глянь. Деда, весь тот люд, что тама видно, да все, что б ни делал он, да все улицы вокруг, да все места, где ни есть, – да при этом надоть смекать, весь тот люд и все те улицы, каких тебе не видать, они у тебя тута ж за углом и тама в далеке в кажну сторону, да и вверх в небоскребах, и вниз в подземке – в общем, вишь теперь, как не получится таково никому понять, ежли тока сами не явятся да не глянут.

Ахтобус остановился, и мы с Дылдой с нево слезли да пошли по улице к подземке, это туннель такой с поездом под Нью-Йорком, на который все садятся, чтоб попасть туда, куда им надоть, наискорейшим наилучшим манером.

– Автобус по глуши-то быстро ездит, а вот в этом городе он медленный, – грит Дылда. Мы дядьке денег уплатили, када платили машинке на воротах, да сели на поезд, када дверная машинка двери нам открыла, и внутрь забрались да сели, а поезд-машинка сам по рельсам побег. И никто не рулил им, птушта я спицально вперед поглядел, тама им никто не правил. А я просто знал – мы быстро едем, темь никакая за окошком меня не обдурила.

Мы с братцем моим вылезли на улице Сто двацать пять, в Гарлеме.

– Дом у нас сразу же за углом, старина, – грит мне Дылда, – так что сам увидишь, нам хорошенько тут все удалось, в конце концов. – Ну, мы потом наверх заходим по улице, а тама все так же весело и ярко, как на улице Трицать четыре, и, деда, тута мы город на сотню улиц уже проехали, потому сам вишь, как Нью-Йорк и близко на деревню не похожий, коли по нему идешь. – Стой тихо, я тебе для Шилы мордень умою, – грит Дылда и меня посередь улицы поставил перед бурчалой водяной, да рот мне вытер весь платком своим, а мимо огроменные толпы народу идут, и опять ночь такая славная да теплая, а уж я как радый, что мы в Нью-Йорк приехали.

– Дылда, – грю я, – я уж такой радый, что больше не у тетки Гастоньи и пужаться мне больше уж не надоть. – И на улицу глядь, откуда пришли мы, да сам себе грю: «Нет, тута уж никакая тебе не Северная Кэролайна».

– От это разговор, боец, – грит Дылда, – и раз уж теперь у нас все прекрасно, я счас Шиле куплю кой-чего в лавке тут, чтоб в первый наш вечер дома все мы хорошенько повеселились.

И заходим мы в магазин пластинок, а в нем народищу уйма, и все шарят по полкам с пластинками да скачут притом, кабутто ждать им мочи нет. Ничё тута, окромя музыки да шума, а цельная шайка-лейка дядек перед входом прям так же скачет себе. Ухуу, от так здорово! Дылда, он такой, как пошел шарить да прыгать, как все прочие, а потом выходит такой с пластинкой да верещит:

– Ухиии! Ты гля, что я нашел! – и бегом к дядьке, да доллар ему метнул. Потом мы за угол свернули на уличку, где уж не так ярко было, да тока так же весело и народу полно в темнотище, и вверх побежали в старый обтерханный коридор, а тама как давай в дверь стучать да вовнутрь вламываться.

Короче, тама Шила и оказалась, и мне понравилась она, как тока глаз я на нее положил. Тоненькая пригожая девчонка такая, очки носила в красной роговой каемке, да в красявом красном свитерке, да в красявой зеленой юбке, а на запясьях тонкие брякалки, а как мы вошли, так она стояла возле печки, кофий варила и газету читала, и всё сразу, да на нас как глянет с удивленьем.

– Детка! – заверещал Дылда, да как подбежит к ней, да как давай ее обнимать да кружить, да как чмокнет ее прям в рот, и грит: – Ты матри, вон наш новый сынок, дорогая мамуля моя, ну не прекрасный ли видок у него?

– Это Жив? – грит она да подходит и за обе руки меня берет, да прямо в глаза мне смотрит. – Я вижу, у тебя много бед недавно было, мальчонка, – грит она, а я даж не понимаю, как она сумела разобрать, но разобрала ж, и я поднатужился улыбаться ей, чтоб видела, как мне она понравилась, птушта вся такая приятная, да тока я все-тки чутка робел. – Ну, а ты улыбаешься хоть иногда? – спрашиват она, и тута-то меня и приморозило эдак дурацки, да грю тока:

– Ага, – и в сторону гляжу. Песья ятька!

Потом она грит:

– А дитенку этому не холодно, что он сюда приехал в таком дырявом свитре? И на носки его гля, тож все дырявые. Даже штаны у него прохудились назади.

– И шапка, – грю я и шляпу с дыркой ей показвыю.

Ну, тута-то я ее и словил – да так, что не знала она, смеять ей или стыдить, и она вся покраснела и засмеяла. Смекаю я, деда, это потому, что такому мальцу, как я, не годится про себя говорить, када за нево это дама делат, рази ж нет? Ну, она в общем, прекрасная душа была, и я это сообразил тока лишь по тому, как она вся покраснела да ничё поперек мне не сказала.

Дылда грит:

– Я ему одёжи куплю первым делом с утра, – а Шила ему:

– А как эт’, без денег-то? – а он тока ту новую пластинку завел на вертухе в углу, и ты б видал, как весь пошел хлопать в ладоши под нее, да расхаживать взад да вперед ногами прям под собою, да головой трясти, и грит:

– Ох где ж рог-то мой сегодня? О где ж-то мой рог? – снова и снова, да поглядывать, да хохотать, а все потому, что музыка ему дюже нравится, а потом грит: – Лабай давай, Раззява! – Деда, пластинка та была Раззявы Джоунза, заделана на роге-саксофоне, и все тама верещали да по пианино колотили у нево за спиной, и эдаких оторванных прыжков да грохота ты ушами и не слыхал никада у себя в деревне. Кажись, публика тута в городе веселить хочет, да на хлопоты у них время нету, тока рази ж када хлопоты их догонят, от тада они хлопотать и давай. – В каком это смысле, денег нет? – грит Дылда, а Шила ему:

– Не хотелось бы тебе говорить тут под Раззяву, да при Живе и при всех, тока я позавчера пошла да работу себе потеряла, птушта они здание сносят, где был ресторан на Мэдисон-авеню, и строят там новую контору.

– Контору? – завопил Дылда. – Ты сказала – контору? Что они там с конторой делать будут? В конторе никому и поесть-то не выйдет.

– Глупости ты гришь, – сказала Шила и грустно эдак на нево глядь. – Чего уж тут, за угол зайдут да в ресторане поедят.

– Так и там они потом контору построят – и куда тогда ты пойдешь? – грит Дылда, а потом вздохнул эдак тяжко. – Праклятье, что ж мы теперь делать-то будем? – Пластинку он выключил, всю кухню оглядел, да как давай по ней взад-вперед ходить да тревожиться до смерти. Тута-то я и увидал, как Дылда раньше тревожился про кучу всево. Лицо евойное все осунуло до жути, а глаза – так они тока пялили прям вперед, а кости у нево на лице все выступили на скулах, и он от этово весь старый такой стал. Сердешный Дылда, никада я не забуду, как он тада с лица сваво смарел. – Пра-клятье! – тока грит, опять и опять, – пра-клятье. – Потом глядь на Шилу, и она тово не знала, тока лицо у нево чуть дернулось, кабутто больно ему где-то глубоко в сердце, да опять за свое: – Пра-клятье! – и глядит прямо перед собой после этово, да еще и эдак до жути долго. Господи, Господи, Дылда завсегда так старался и мне, и всем прочим объяснить, чё у нево на уме, как и в тот раз. – Пра-клятье, что ж мы, всегда такими битыми будем или все ж таки заживем тут как-то? Когда ж все беды уже у нас закончатся? Устал я быть нищим. Жена моя устала нищей быть. Да и весь мир, наверно, устал быть нищим, раз я устал нищим-то быть. Господи помилуй, у кого ж деньги-то есть? Про себя знаю, что у меня-то денег и нет никаких, это уж верняк, во гляньте, – и пустой карман свой выворачиват.

– Не надо было тебе эту пластинку покупать, – грит Шила.

– Так а что, – грит он, – я тогда не знал. Ну так и куда ж те деньги идут, на которых народу жить полагается? Я б, наверно, доволен был, будь у меня свое поле, на каком я бы просто всякое выращивал, и денег мне б никаких не надо было, да не переживал бы я, у какой публики они есть, да и за пластинки б. Только нет у меня никакого поля, а деньги вот нужны, чтоб питаться. Ну и где мне тогда взять эти деньги? Надо работу себе раздобыть. Да, работу, раздобыть, надо-раздобыть-работу. Шила, – кличет он, – первым делом с утра пойду и раздобуду себе работу. Знаешь же, как я уверен, что ее себе добуду? Потому что она мне нужна. А знаешь, зачем мне нужна работа? Потому что у меня денег нету. – И так от он и заливался, весь сам с собой разговаривал, а потом дошел до тово, что сызнова растревожился. – Шила, я уж точно надеюсь, что работу завтра себе найду.

– Ну, – грит Шила, – мне тож поискать придется.

– Так трудно найти работу, за какую можно всю жизнь держаться, – грит Дылда. – Вот бы мне работу добыть, чтоб на теноре в клубе играть и с того жить да себя через этот рог выражать. Показать всем, каково мне, тем, как играю, чтоб все увидели, какой счастливый могу я быть и все могут. Пускай учатся, как жизнью наслаждаться и добиваться в жизни хорошего, и мир понимать. Целую прорву всего. Сыграю что-нибудь про Бога так, как могу рог свой блюза молиться заставить да на коленки встать, чтоб оно это означало. Так играть, чтобы всем показывать, как тяжко человек все время старается, и чтоб кто-нибудь это смекнул. Хочу как учитель быть с этим рогом своим, или как проповедник, только чтоб показать всем, что простой музыкант может попросту рог в руку взять да дунуть в него, и пальцами по кнопкам пробежаться, но все ж быть и проповедником, и учителем в результате того, что делает. Я сердце себе из груди рву, куда б ни пошел. По всей этой стране бывал – и нигде не нравился из-за того, что цветной, тем, кто за своим носом не следит да не хочет, чтоб я хорошего в жизни добился, а я себе сердце рвал этим рогом. Только из-за рога этого люди приходят меня послушать. На улицах со мной не говорят, а тут хлопают и орут «ура!», когда я на эстраде, да и улыбаются мне. Ну я им тоже улыбаюсь в ответ, я не четкий в смысле людей, ни про что не четкий. Мне нравится отзываться и слушать, и с людьми вместе быть. Мне почти всегда хорошо, я и делаю хорошее. Боже смилуйся, уж как я жить хочу, да чтоб у меня свое место в мире было, как его называют, и работать я готов, если только работать рогом надо, потому что так мне работать нравится, а как машиной управлять, я не умею. Ну, не научился еще, как бы там ни было, мне мой рог больше нравится, вот честно. Ар-тист я, ар-тист, совсем как Мехуди Льюин да обозреватель в газете и кто там не. У меня мильон замыслов, и выгрузить их из этого рога могу как пить дать, а выгружать у меня не слишком скверно получается и без рога. Шила, – грит он ей, – давай ужина какого поедим, а про все другое тревожиться будем завтра. Голодный я, хочу силу себе вернуть. Закинь-ка туда фасоли, а после ужина завтра на день сваргань обеда.

– Мне и себе такой придется сварганить, – грит Шила, и тута они задумались, что станется со мною завтра, и Дылда решил, что я пойду с ним искать работу, а пообедаем мы с ним вместе.

– Побольше сделай. Хлеб у тебя есть? Закинь чего-нибудь между этим хлебом, и этого хватит. Вот бы у нас кофейная кружка была. У тебя есть кофейная кружка? Термидор, говоришь? Ну, пускай термидор будет, чтоб кофе горячий оставался. Жив, – грит он мне, – мы с тобой даже вместе еще путешествовать не начали, разве нет? Мы только четыреста пятьдесят миль проехали, и вот опять. Поешь, потом спать ляжем, а встанем пораньше. У меня тебе на завтра есть славный старый свитер да чистые носки. В общем, опять у нас все получится. Вот они мы. Берегитесь, дамы и господа. Берегитесь, ваш мальчонка на подходе! – заорал он и на минутку глаза прикрыл, да так и постоял немного.

Ну, в общем, такая у меня первая ночь в Нью-Йорке была, и ужин мне уж точно дюже понравился, када мы все за столом сидели до десяти часов ночи, болтали да вспоминали, и Шила рассказывала, как она моих лет была в Бруклине, и все такое шикарное происходило, покуда балабонили мы вместе посередь ночи, а я все ждал и ждал, что ж дальше-то будет, как в окошко ни гляну на Нью-Йорк. И грю себе: «Жив, ты уехал из дому и прибыл в Нью-Йорк!»

Дали мне шикарную раскладушку спать на ней всю ночь.

А от назавтра все ж не так приятно было, как в ту первую ночь.

Никада не забуду я тот день, птушта стока всево тама сразу было. Началось, как мы с Дылдой встали, када тока солнце опять красное вернулось, и он яишни чутка сварганил с завтраком, чтоб Шиле еще чутка поспать. Деда, ничё нет на свете лучше яишни с завтраком поутру, птушта пробник твой всю ночь не работал, и все, что таково жувабельново да пахучево от жарехи в нево попадат, от нево так и охота всехний завтрак слопать весь туда-сюда по всей улице семь раз, рази ж нет? Как мы на улицу спустились да я увидал всех дядек тех, что яишню с завтраком в лавке на углу жуют, тута мне и охота стала слопать все завтраки, какие тока есть в городе Нью-Йорке. Прохладное такое утро стояло, и шести часов еще не случилось, на мне-то носки новые да черный Дылдов свитр, а Шила уж заштопала дыры у мена на штанах, и я весь такой готовый иду. И знаешь, что перво-наперво сталось? Стоим мы в дверях, а Дылда газету читат, объявлянья «требуется», а на улице дюже зябко да промозгло, и все, кто мимо идет на ахтобус к работе, кашлят да харкат, и вид у них точно весь жалкий от работы в городе Нью-Йорке, а одни газеты читат с самым что ни есть мрачным да разобиженным видом, кабутто газеты жалыватся точь-в-точь на то, чё им так видеть охота была, и тута дядька такой из толпы выходит, а он Дылду знат.

– Ну, здаров, папашка, – грит он и Дылде ладошу засвечиват, а Дылда ему свою показал, и они ими эдак хлопнулись. – Тока не гри мне, ты опять работу ищешь, – грит дядька, а Дылда ему ответил, что верняк, так и есть. – Ну, слушь меня тада, есть у меня для тебя работенка. Брата Хенри маво ты знашь. Он сёдни утром ишо не вставал. Я тока что с ним перетер. Грю: «Хенри, тебе рази ж не надо на работу иттить на печенюшную ту фабрику, что на той-как-ее улице?» А он под подушу себе сунулся и грит оттуль: «Ну, наверно, надо, угу», – а сам ни косточкой не дрыгнет. «Хенри, ты, что ль, не встаешь? Хенри! Ну чего, Хенри? Эй, йю-хуу, Хенри?» Мужик этот взял себе да решил дальше спать, тока и всё, – и дружбан этот Дылдин на десять шагов отошел, а потом взад вернулся.

– Думаешь, уволят его? – спрасил у нево Дылда, весь в любопытствии, и дядька ему грит:

– Хенри? Уволят ли его? – Кошкины песьки, коль не ушел он сызнова, а потом опять не вернулся. – Ты в смысле – Хенри? – и вбок куда-то глядит, да головой качат, а сам такой уставший весь, кабутто ток и могет, что голову свою вниз свесить: – Шу-иии, да у него по этому делу мировой рекорд. Его увольняли раз больше, чем меня нанимали.

– А какой адрес у этого места? – Дылда грит, и дядька ево знал да сказал ево нам, и еще пару смешных шуток отмочил, а потом грит: – С букой там поосторожней, – када мы с Дылдой двинули к той работе на фабрике. В общем, годный он такой оказался.

Поехали мы на подземке, потом по улице пошли к реке, и тама была печенюшная фабрика. Такое просто здоровенное старое место с трубьями да куча машин внутри громыхат, а запах от нево везде дюже сладкий идет, отчево хошь не хошь, а улыбу надавишь.

– А чего, хорошая это работа будет, – грит Дылда, – потому как пахнет приятно, – и мы прыг по ступенькам да в контору шмыг. Тама у часов с пробивкой начальство стоит да не понимат, где этот Хенри запропастился, наверно. Подождали мы на лавке полчаса, а потом начальство грит, что пускай уж Дылда тада лучше за работу сразу берется, птушта никто больше уже не появится. Дылде пришлось сколько-то в бумагах писать, а потому сказал он мне в парке ждать через дорогу до полудня, а потом притти с ним пообедать. И тута ж себе на работу двинул, дюже быстро.

«Шила довольная будет», – грю я себе, птушта знаю.

Все утро ждал я в том парке. Парк был совсем крохотуля с железными перилами и какие-то кусты в нем, да качели и все такое, я просто сидел почти все время да глядел на парочку другой детворы, да про жись свою прикидвал. С пацаненком белым подружился, какой с мамой своей в парк пришел. Шикарный с виду такой, в синем косюмчике на пугвицах золотых, в чулочках по колено и в красной шапочке, как на охоту. Разговаривал он дюже приятственно да на скамейке весь устраивался. Мама евойная книжку читала на другой скамейке да улыбалась нам по-доброму.

– А ты чего тут ждешь? – спрашиват он меня, и я грю:

– У меня братец вона в той фабрике тама работат.

Он грит:

– А чего ты гришь тама, ты из Техаса, что ли, на Западе?

– Техас на Западе? – грю я. – Не, я вовсе не оттуда, я с Северной Кэролайны.

– А там у вас ковбои есть? – спрашиват он, и тута я соврал, грю – есть, тута-то мы и давай болтать. Мне тот пацанчик дюже понравился. Мы б с ним и еще поболтали, да тока ему быстро домой надоть было чапать. Мы с ним уж гонки намылились делать, а он ушел. Ух, а волосья у нево такие золотые все были, а глаза синие-синие, и я больше никада ево не видал.

В общем, в полдень я к фабрике подхожу, глядь – а тама Дылда у окошка с лопатой. Мне тока на бочке надоть было посидеть за тем окошком, а оно открыто было, и поглядеть на Дылду, пока нам не пришла пора есть.

Ну а работал он так быстро, что меня даж и не видал, у нево времени тока верещать хватало. Он с лопатой нагибался и давай в кузов со сладким месивом вкапывать, а потом кидать его на ремень, что вокруг с колесиков катался и утаскивал месиво это аж на самый другой конец фабрики. Месиво пока под большой каток не попадет, Дылда его руками приминат, а потом оно под нево подкатыват, и получается тама такой пласт месива, а в нем потом дырки буровят ножиком машинным, который чикат да печеньки делат. Дылде надоть было лопатой грести, а потом лопату эту бросать да скорей руками работать, потому он ни на минутку перестать не мог, ремень-то все время вертит. Однажды он нос высморкал, а дядька чуть подале ему грит:

– Гони-ка сюда поболе того шоколаду, – от как быстро все тама работали, а колесики крутились. У Дылды с головы тока пот и льет да в месиво падат, а он с этим ничё поделать не могет, у нево времени нет себя вытереть. Тута дядька другой кузов месива прикатил, тока теперь ванильного, все такое белое да хорошенькое, и Дылда тока взял да сунул туда свою старую шоколадную лопату да как давай кидать, все в подтеках. А када месиво руками разравнивал, прям перед собой глядел да грил:

– Пфуй! – птушто один всево разок то и был, када мог ровно стоять да сам с собой базарить. Трудная работенка была, и я про это как есть смекал.

Дылда завопил мне:

– Если хоть на секунду остановлюсь, руки у меня сами на шее завяжутся, от лошадки-чарли! – да и прыг обратно к месиву. А как-то в другой раз грит: – Ай! – а один раз сказал: – Ухии! – и еще в другой раз я услыхал от нево: – Ох Господи, смилуйся, никогда больше печенька мне в рот не полезет.

Двенацать часов стукнуло, дунули в большой гудок, и все машины ход сбросили, а люди прочь вышли. А Дылда, он тока к столбу тама привалился да голову себе вытер, да глядь себе на руки. Тута же глаз мигнуть не успел, как права рука у нево вся свернулась да к запястью, а он грит – это судорга. Потом пол всей руки у нево так завернуло, точно он мышцами фастает, да тока не фастал он ничё, то просто еще одна судорга была, и он ее туда-сюда толкал да глядел на нее, да вздыхал, да ругался.

В общем, вышел он, и съели мы свой обед на ступеньках конторы, прям на жарком солнышке.

– Надеюсь, рукам днем лучше будет, – грит он, а сам весь мрачный такой и больше ничё уж не сказал, даже када я ему про пацаненка знакомово доложил. Тута час дня настал, большой гудок опять дунул, и Дылда пошел обратно на работу.

Я снова глядел. В общем, знашь, бедняга этот не мог и за лопату схватиться, как потянулся к ней, так у нево пальцы залубенели. А как пальцы он сжал, так руки у нево трясти стали, совсем у нево силы в них не осталось, и лопату он совсем держать не смог. Дядька дальше по ремню с месивом ему орет:

– Начинай уже с ванилью, а? Не весь же день нам тут. – Дылда тута начальство выкрикал и руки ему свои показал. Оба тама постояли, головой покачали, подумали про это, ну птушта и впрямь же грустно такое, а Дылда потом опять попробовал за лопату схватить, да не сумел, и начальство ему руки немного потер, тока Дылда больше уже не мог руками делать ничё. Красные они были да жаркие, да болели у нево дюже. В общем, вытер он руки тряпкой, и поговорили они чутка, а потом немного погодя Дылда из конторы ко мне вышел.

– Что тама сталось? – спрашваю.

– Не могу я больше сегодня работать, у меня руки узлом завязались. – Тока это и сказал он, да пошел домой с платой за одно утро в кувертике, $3.50.

Шила домой в пять часов пришла и работы никакой себе не отыскала. Дылда рассказал ей, что́ утром было, и мы ужинать сели, сами все такие дюже молча.

В общем, то в первый раз было, када видал я Дылду мрачным.

– Значть, я те так скажу, – грит он после ужина, а сам руки себе в горячей воде отмачиват. – Не нравятся мне такие работы, как сегодня утром была у меня. Не могу я лопатой махать так быстро, чтоб ни с каким конвейром вровень держаться, а ведь я ж был профессональный боксер. И не нравится мне руки макать ни в какую ванну сладкого месива. Ты сама себе печеньки делаешь, девонька моя, или покупаешь? Шух, да и что все равно мне делать с зарплатой в тридцать пять долларов, когда сами продукты одни нам стоят двадцать, а остальное за квартиру отдавать. Не могу я сам собой эту проклятущую дрянь лопатой кидать вверх да вниз, чтоб все прочие не могли себе лишний счет оплатить да на шляпу б не хватало, а руки у меня при этом так устают, что висят ветками сломанными с дерева. Не желаю я все время жаловаться, но ёксель всемогущий, сколько б я ни любил этот мир да сколько б каждый день ни оттягивался, да и Жив, я думаю, мир этот любит да невинные радости свои каждый день от него получает, да и ты мир любишь и поутру тебе прекрасно, оно все ж не одно и то ж, когда капусты нет и в доме черно от денежных долгов. Как будто в чулане сидишь себе, будь оно клято, а не в доме.

– Ну, ты сегодня просто устал, – грит Шила да в ухо ево поцеловала и как глянет на нево искоса пырлестно так, да и пошла кофий на печке варить. Я так смекаю, Шила Дылду любила, кабутто рабыня евойная была. Ему и не надоть было делать ничё, тока сидеть, а Шила ево прекрасно и так любила да глядела на нево, и ни разу в доме мимо нево не проходила, чтоб не тронуть ево да иногда ему подмигвала.

В общем, по самокрайности то мрачный вечер был, какой тока и видать можно, но тута кой-чё еще произошло.

К дверям высокий дядька такой подходит, одет хорошо да улыбает, и давай улюлюкать:

– Дылда, старый ты головастик, – и все тута как давай хохотать, да и забыли все свои хлопоты на покамест. – Знаешь, зачем я тут, чувак? – грит дядька, звали ево Чарли, и Дылда тута весь такой зажегся и грит:

– Ты в смысле?

– Да, все верняк, работа – и не просто работа, а у меня и рог тебе есть.

– Рог? Рог? Все царство за рог! Пошли давай! – И все мы как вниз покатились на улицу. Тама в машине еще какой-то дядька сидел, где рог лежал, и Дылда вытащил рог этот из фухляра и подудел на нем чутка, прямо на тротываре, и так ему тута шикарно стало. – Где дуем? – спрашивает, и Чарли тута ему сказал, что в клубе «Розовый котяра». – А мне костюм надевать? – Чарли тута грит ему, что ну еще б, птушто начальство главное в «Розовом котяре» просто весь дюже такой пердирчивый насчет таково и Дылде не заплатит никаких пяти долларов, коли тот ему не понравится. – Ну, в пляс тогда! Погнали за пятеркой, детка Шила, – грит Дылда, да весь как поскакал наверх скорей наряжаться. Шила за ним скок и надела ладное платье, да и меня чутка намарафетила, и от все мы такие давай двигать в клуб «Розовый котяра», не прошло и пяти минут, как Дылда весь такой мрачный сидел да грустный. Деда, жись несчастна, а потом счастлива, и так оно все, покуда не помрешь, и не знашь, чё оно все так, и спрасить неково, тока Бога, а Он ничё тебе не отвечат, правда же ж? Деда, Дылда с Шилой такие шикарные в тот вечер были, что я прям точно знал тада – Бог за них, и сказал Ему спасибо. Я же правый, деда, коли молюсь, када мне благодарно и радо, как тогда? В общем, так от все я и сделал.

Дядька машину свою как погнал, и все такие радые тама были, а тута дожжь пошел, тока никто на это ноль внимания, и в клуб мы доехали шибко рано, и сидели тама запаркованные с минутку, пока Дылда с дядьками курили себе да болтали. Мы все еще были в Гарлеме, уличках в трицати дальше по дороге, а все равно тама вокруг все кабутто тама ж, где мы и живем. Дожжь на улицу падал да так пригоже с ним красные да зеленые огоньки были, совсем как в Арабских Сказках, и радуги выходили. Шикарная дожжавая ночь была для Дылды, чтоб в том клубе начать работать, а для нас с Шилой – слушать ево. В общем, шибко повеселились мы тада в той машине. Дылда опять рог вытащил и как давай им БАУП, чтоб саму нижню ноту попробывать, а потом вверх да вниз пальцами побегал по средним нотам и закончил все малехо высоким таким БИИП, и все как давай хохотать.

– Ай, пальцы, – грит Дылда. Те два парняги шикарные парняги были, Чарли и еще один дядька, птушта уж как они Дылдой восхищались да глядели на нево.

– От тока во чё, Дылда, – грит тута Чарли, – Этот костюм твой, он чутка битый. – Костюм у Дылды был само-единственный, да и тот старый синий спинжак с белопузой такой подкладкой, что подмышами торчит, а штаны драные, у нево времени не было зашить. Чарли и грит: – Я знаю, костюм у тебя только один, но вот это заведенье, «Розовый котяра», – оно вродь как должно быть коктейль-салон, знаешь, обыкновенные старые салуны уж никому больше не надобны.

– Ну, – Дылда смеется, без разницы ему, – пошли музычки поиграем немного.

И все мы зашли в «Розового котяру», костюм-некостюм, вовремя или пораньше, или еще как, знашь. В общем, оказалось – рано. Начальства тама еще не было. Истраду не осветили. Публика пила возле бара и играла на большом музыкальном ахтомате да тихонько толковала.

Дылда подбежал к истраде и щелкнул светом.

– Давай, Чарли, пианино заведем. – Чарли признал, что рановато, и остался было робко отвисать, да тока Дылда таково позволить не мог и все равно ево туда вытащил. Чарли сказал, что другие пацаны из банды еще не подъехали, но Дылде все это было без разницы. Другой дядька, что с нами приехал, он барабанщик был и ничё не грил, а просто сел у Дылды за спиной и давай в барабан стучать да жувачку свою жувать. Ну а Чарли, как это увидал, так тута ж решил тож сесть за пианино и тоже музычки поиграть.

Шила мне купила кока-колы и сесть заставила в уголочке самому по себе, чтоб глядеть. А сама перед Дылдой встала, пока он свой первый номер играл, и с места не двигалась, покуда до конца он не доиграл, и все первую песню он эдак играл ей. Дул в рог и шевелил пальцами своими сердешными, и грю тебе, деда, красивше глубонизких звуков и выдуть бы не смог из рога, кабутто большой карабель из Города Нью-Йорка слышишь, какой по реке ночью плывет, или как поезд, тока у нево он поет вверх да вниз эдак мелодийно. У нево звук весь дрожал и печаловался, а дул он до тово сильно, что шея у нево вся тряслась, а на лбу вена выперла, покуда песню свою тянул он перед пианино, а второй дядька по барабану шоркал щеточками, мягко да легко. Так они и дальше. Дылда-то глаз от Шилы не отрывал до самой середки песни, а потом про меня вспомнил да сыграл еще пырлестней – показать, как хорошо он играть могет, хоть и руки у нево болят, а на той старой печенюшной фабрике ему работать и вовсе невмоготу. А потом он рог свой к Шиле поворотил да песню закончил, шибко голову на мундштук опустив, а рог чуть не в ботинок себе уперевши, и стоял так долго, в поклоне.

В общем, знашь, все в баре хлопать стали и дюже загорячились в придачу, а один дядька грит:

– Ну и дунул ты в него, сынок. – И я вижу, Дылда им больше нравится, тот музыкальный ахтомат он точняк заткнул.

Шила подходит такая, ко мне садится, и от мы такие сидим, прям возле окошка, а оттуда славные огонечки видать на мокрой улице, да весь бар и всю публику перед нами, да истраду так, что лучше некуда. От Дылда ногой застучал шибко быстро, барабанщик тож грохнул, а потом как вжарили они да запрыгали. Ухуу! Дылда тока за рог свой схватился, да повыше ево вздернул, да как дунул во всю мочь и головой со стороны на сторону как замотал, а челюсти у нево ходуном заходили, совсем как он руками в тот день работал. Я как увидал такое, так сразу скумекал, до чево Дылда весь сильный, прям из железа сделан.

Все в баре запрыгали, када ево услыхали.

– Да, да, да, да, – дядька возле стойки как заверещит, да шляпу свою хвать, да как пошел взад-вперед выплясывать джазово так перед всеми прочими. От уж точно ноги у нево задрыгались, у господинчика тово. В общем, под Дылду он плясал.

А Дылда, тот взад-вперед ходит, где стоял, да просто дальше ту прыгучую песенку тянет, да все так же быстро, ну, совсем как тот ахтобус, про какой я тебе раньше докладал. Рогом-то куда ни попадя размахиват, тута вжик, тама хряп, а потом как сам себя затянет одним вдохом на высоту, а оттуда БАУП вниз, и снова вверх посередке, а барабанщик, дядька тот, от своих брякалок глаза подымат да верещит:

– Давай, Дылда! – от так от. Чарли же, тот по пианине колотит, все пальцы себе растопырил, блям, точняк, када Дылда дух переводит, да снова блям, када Дылда давай по новой дуть. Деда, дыхалки у Дылды дядек на десять хватит, даж больше, он бы так всю ночь сумел. Ух, никада я ничё таково не слыхал, чтоб кто-то стока шуму делал да музыки сам по себе. Шила ж, она тока сидела, да ухмылялась свойму старику Дылде, да руками друг об дружку под столом стучала, под барабан. Ну, и я точно так же. Ух как мне охота была самому поплясать.

– Давай, давай, давай! – вопит тот дядька со шляпой, да как курбет поназад себя отмочит, ручищами воздух загребат да грит: – Великий-день-с-утра! – прям громко, как большая старая сирена, громче самово шума. Ффухх, от же он смешной был.

В общем, теперь Дылда потеть начал, птушта никому неохота была прекращать, да сам он не хотел и дул в тот рог, пока по лицу евойному пот не потек, совсем кабутто он утром лопатой махал. Ох, он тама просто всю истраду потом своим залил. И никада у нево не кончалось никак то, чево играть, кажный раз, как он от конца одной песни к началу другой перескакивал, в нем таково просто лет на сотень. Ох, ну и шикарный ж он был. Та песня у нево двацать минут играла, а народ возле бара прям перед истраду вышел, да как давай хлопать под Дылду одной здоровенной хлопучей бандой. Мне Дылду едва видать было из-за ихних голов, а лицо у нево все черное да мокрое, кабутто и плачет он, и смеется сразу, тока глаза у нево закрыты и никово перед собой он не видал, а просто брал и знал, что они тама. И держал он, и толкал рог тот перед собой, кабутто тот сама жись евойная, да он ее борет, и такой весь в этом сурьезный да несчастный. А бывало, када рог у нево еще и хохотал, и все вместе с ним как давай хохотать. Ох, он все грил и грил той своей штукой, и всю историю свою докладал сызнова, и мне, и Шиле, и всем. Просто сердцем знал, что́ другим у себя в сердце охота, и они ево слушали, чтоб себе таково чутка словить. Толпу под ним качало, совсем кабутто волны, а он так весь был похожий на тово, кто на океане шторм мутит своим рогом. Один раз он прям конем заржал из нево, да как повис на нем, када все заверещали, чтоб побольше так дул, и стал всякие узоры на нево накручивать, пока уж и на коня это стало непохоже, а кабутто мул игоготоничат. Ну, а те ево попросили за такое подержаться, тока он переехал на такой высокий, долгий да затянутый свист, как псине свистят, мне аж уши все проткнуло, а чутка погодя и не протыкало уж больше, а просто было тама, кабутто у всево голова закружила, совсем как самому Дылде было от тово, что так долго ноту держит. Мне ево аж жалко стало, покуда он не перепрыгнул дальше, на обычные ноты, а все сызнова заскакали и стали радые.

Тута кучка новой публики пришла, и Дылда их увидал да решил тута ж песню и закончить.

Все равно еще не пора играть было. Он полотенцем весь вытерся с кухни, и мы вместе сели в углу, с Чарли да дядькой-барабанщиком. Тута другой дядька от бара приходит и у Дылды спрашиват, играл ли тот када с большим оркестром.

– Не тебя ли я видал с Лайонелом Хэмптоном или Красавой Уильямсом15 или еще с кем? – Дылда грит, нет, а дядька ему: – Тебе с биг-бэндом играть надо да денег себе каких-то зарабатывать. Неужто охота за гроши в таком месте, как это, упахивать всю жизнь, с рогом, лентой перемотанным. Иди агента себе поищи.

– Агента? – грит Дылда. – Это такой нужон, если в бэнде работать? – Удивился Дылда – не знал он ничево такова.

Другой дядька подходит, смеется, Дылду за руку трясет, а потом опять к бару ушел, от так от, и ни слова не сказал.

От до чево Дылда им понравился, от до чево всамделе важнецкий он был музыкант.

Ну, тута и начальство заходит в девять часов, а с ним вся остальная банда, включая сюда и главного, который у Чарли старший брательник, и все они готовятся на истраду выступить. А это большое да все разодетое начальство глядь – у Дылды прореха в костюме, да грит:

– У тебя, что ли, костюма получше нет? Нет? А у кого-нибудь из ребят этих занять, что ли, не можешь? – Тута все друг на дружку глядь, да потолковали про то, да вычислили, что один костюм тока и есть, какой они ему занять можут, да тока он не тута, а в Балтиморе. Ну, Балтимор отсюда будет далече, и начальству такое пришлось признать, как он про это подумал, да тока ему, похоже, все равно просто сама мысль не в охотку была, что Дылда в таком бедном ужасном костюме выйдет. Уперся он, замялся из-за тово, а чутка погодя и вообще головой замотал, и тута я уж начал соображат, что надежа у Дылды на заработать пять долларов счас вся псу под хвост пойдет. Дылда тож такое увидал, да как давай с начальством спорить. Грит:

– Разницы-то никакой, меня никто не увидит, вы гляньте – я руки вниз держать буду, – и показал ему.

– Ну, – грит начальство, – это я знаю, да только у меня сегодня большой праздничный сбор, а под конец все будет довольно тонным, как оно обычно попозже и бывает, и это просто не будет хорошо смотреться, разве не понимаешь. Оно просто не, э-э, гм, то, что надо. – А если ты меня, деда, спрасил бы, я б тебе сказал – он по-любому просто хотел себе пять долларов прижать. Один из парней в банде болел, и Дылда просто все равно ево место занял бы, да тока начальство решило, что никово ему взамен не надоть, и не взяло.

И пошли мы тада наружу, Дылда, Шила да я, домой иттить, и пошли мы на этот раз под дожжем. И знашь, что первым делом Дылда грит?

– Не раскачал я сегодня вечером тот рог по-настоящему, – тока про это он и волновался. А Шила ничё не сказала, а Дылду просто держит за руку и топает с ним вместе, да прогулка ей эта в радось, веселая такая, кажись.

Ну а Дылда тута у ней и спрашивал, чё эт она такая веселая, тута-то она ему и сказала. Знашь же, до чево они бедные, да скока хлопот у них в тот же самый день было с деньгами, а еще через день-два и за квартиру платить пора пристала, как Дылда грит. И знашь, как Дылда всегда грил про Калифорню да вроде как намекал Шиле, чтоб с ним туда ехала. Я тебе раньше не грил, тока он из Калифорни приехал на ней жениться еще до тово, как за мной двинул, и почти все время тама жил, как из Северной Кэролайны в детстве умотал. Ну, Шила все это выслушала да и завернула в один пакет для Дылды, кабутто подарок к Рождеству, и грит:

– Давай-ка пустим ту сотню долларов, что у меня в поясе, да поедем в Калифорнию. Я матери своей скажу, что нам очень надо и мы тут ничего сделать не можем. А перекантуемся у сестры моей дома в Сан-Франциско для начала. А потом работу себе найдем – там оно так же, как тут, я думаю. Что скажешь?

– Детка, – Дылда смеется да и давай ее обнимать, – как раз вот так я и хочу.

От так-то мы и решили ехать в Калифорню в тот день, када Дылда две работы потерял.

Цельных два дня мы на сборы потратили. Мамаша у Шилы сразу за углом жила да заходила нас навестить по три-четыре раза на дню – все с Шилой спорила про то, чтоб ехать в Калифорню по такому холоду. Похоже, родня Шилы так долго прожила в Нью-Йорке да с такими долгими работами, что не верили они, бутто можно по стране эдак порхать, и как-то раз пробывали не пустить сестру Шилы в Калифорню, ее Зелда звали – это с которой мы тама жить нацелили. Тока Дылда грит:

– Нью-йоркская публика вечно боится сдвинуться оттуда, где осели. В Калифорни быть надо, не в Нью-Йорке. Вы разве песню такую не слыхали, «Калифорня, еду я, Золоты Ворота отворяй»?16 Столько солнца, столько земли там, столько фруктов да вино дешевое, да люди там чокнутые, все это совсем не страшно, даже когда работу себе не сыщешь, потому что там всегда прожить как-то можно, хоть виноград один лопай, что с винных грузовиков напа́дает на дорогу. А в Нью-Йорке никакого винограда с дороги не пособираешь, да и грецких орехов тоже.

– Да кто тут толкует про виноградом да орехами питаться? – Шилина мамаша как заверещит: – Я про крышу у вас над головой толкую. – Женщина она была ровно здравово смысла.

– В Калифорне она и не нужна, потому что там никогда не холодно, – грит Дылда, да и давай хохотать всей головой, радываясь. – Ох, да вы ж никогда таких славных солнечных денечков не видали, когда почти весь год и пальто не надо, а уголь покупать, чтоб дом протопить, тоже не нужно, ни галоши не требуются, ничего. А летом от жары нипочем не помираешь на севере, там, во Фриско да Оклендах, да поблизости. Говорю вам, туда-то и надо ехать. Больше во всех Соединенных Штатах и ехать-то некуда, это самое распоследнее место на карте – после него ничего, одна вода да Россия.

– А с Нью-Йорком что тебе не так? – рявкает Шилина мамаша.

– Ох, да ничего. – Тута Дылда в окошко показал. – Атлантический океан с самим Чертом потягается в ветре зимой, а Чертов сын ветер этот разносит по улицам, чтоб человеку прямо в дверях замерзнуть. Бог повесил солнце над Островом Манхэттен, а Чертов двоюродный вам в окно его не впускает, если вы себе пятистенок в милю высотой не построите так, чтоб бояться и шаг наружу из него сделать, воздухом подышать, вдруг свалитесь с этой мили высоты, если пятистенок этот, то есть, вам по карману. На работу можно ходить, но в конце, вероятно, у вас и останется разве что часа два на себя после восьми часов работы, что будут все двенадцать, если с подземкой считать, автобусом, надземкой, трубой, паромом, эскалатором да подъемником, да с заминками промеж ними всеми, такой это большой да безнадежный городок. А с Нью-Йорком мне все так. Сходите за угол с дружочком повидаться после ужина, поглядеть, там он или в десяти милях в центре сам хочет с вами повстретиться. Попробуйте устроить себе вечерний ансамбль, когда в карманах голяк, как у любого сельского паренька, так дядя у вас в штанах тут же дубинку примется искать.

От так-то он про всякое грил.

– Будущее Соединенных Штатов всегда было в том, чтоб ехать в Калифорню да всегда от нее назад отскакивать, и вечно таким оно будет.

– Так ко мне тогда ты давай не отскакивай, ежли там без порток останетесь, – Шилина мамаша грит, да грит это Шиле.

– Мы и так без порток, – грит Шила, и тетке этой, мамаше ейной, никак слыхать такое не понравилось.

В общем, я тебе про деньги еще не доложил, тока нам на троих все равно их не хватало, чтоб ахтобусом ехать. У Шилы первая детка светила в ближайшие полгода, поэтому ей следывало взять шейсят долларов из сотни и ехать ахтобусом, да хорошенько питаться при этом. Мы же с Дылдой – нам сорок досталось, да у них с Шилой тама еще что-то оставалось, а из-за тово, что через два дня надоть было за квартиру платить, мы оттуда съезжали, а одежу да посуду в двух старых больших чемоданах да одном маленьком отправляли железной дорогой, так от после всево мы с Дылдой, да с этими $48 тута ж двинулись бы к Побережью на попутках, и тож хорошо питались бы, да тока бродяжили да стопили, а в постелях спали б не кажный день, а скорей в вагонах да грузачах, ну или в парках среди дня.

По мне, так это хорошо и шикарно было. Да тока я тада еще не знал, как оно далеко, то Побережье Калифорни.

В последний вечер все сложили да приготовили ехать назавтра утром, а сами на кухне кофий пить сели, а дом-то весь такой голый стоит, что Дылда, кажись, шибко из-за тово помрачнел.

– Ты глянь, где мы жили все это время. Съезжаем отсюда, кто-нибудь другой заезжает, и жизнь всего лишь сон. Не напоминает тебе это старый холодный жестокий мир, как на него поглядишь? И полы эти, и эти голые стены. Такое чувство, что никогда тут и не жили, а внутри тут мне никогда и не нравилось.

– Мы себе новый дом устроим в Калифорни, – довольная грит Шила.

– Я чего хочу себе – я постоянного дома хочу, чтоб всю жизнь провести в одном районе, на горке где-нибудь, пока не стану старый и дедушка.

– Поглядим, – грит Шила, – а уже совсем скоро у Жива будет в Калифорни маленький братишка.

– Для начала нам надо проехать три тысячи и двести миль, – вздыхат Дылда, и вздох тот я потом вспомнил. – Три тысячи и две сотни миль, – грит он, – по равнине, по пустыне и через три горные хребта да сквозь любой да все дожди, каким там вылиться на нас захочется. Хвала Господу. – В общем, улеглись мы на постелях да спали последню ночь в том доме, а наутро все лежанки продали. – Вот теперь мы на морозе, – грит Дылда, и в этом он был прав. Днем мы дом совсем мертвым оставили, тока старая бутылка молока в нем да мои носки еще из Северной Кэролайны.

У Шилы был чемодан ейный, а у нас с Дылдой тож один чемодан, а в нем все наши вещички. И мы отправились – на автостанцию, да купили тама Шиле билет и стали ждать, када ей пора ехать будет.

Када ахтобус ейный приготовили, всем нам стало до ужыса грустно и страшно.

– Вот я отправляюсь в ночь, – грит Шила, как увидела, что на ахтобусе ЧИКАГО грится. – Еду и, наверно, никогда больше не вернусь. В Калифорню ехать – это совсем как умирать, да вот еду ж. – Деда, той минуты я никада не забуду.

– Как доедешь туда, скорей будет похоже на как жить, – рассмеялся Дылда, а Шила ему сказала, что уж точно на это надеется. – Не позволяй никаким чужим парням с собой в этом ахтобусе баловаться, – грит Дылда, – поскольку ты кругом совсем одна, покуда мы с Живом к тебе не приедем, а это когда будет, я не знаю.

– Я стану ждать тебя, Дылда, – и тута Шила как давай плакать. Ну а Дылда не плакал, но уж больно похоже было, када он ее обнимал. Сердешная – она уж всяко в тот вечер жалостно смотрелась, и я уж верняк дюже ее любил, совсем как Дылда грил, что так и будет в ту первую нашу ночь в лесах. Всево-то мамаша молоденькая, и не знаю, что с ней станет на другом краю страны, и вся эта ночь перед ней, покуда мы с Дылдой туда не доберемся. Совсем кабутто в Библии грится: «Ты будешь изгнанником и скитальцем на земле», тока она девчонка была. Я потянулся к ней да тронул ейную щеку и сказал ей ждать нас в Калифорни.

– Вы и сами шибко осторожны будьте с попутками, – грит она. – Мне все едино кажется, что Жив слишком маленький для таких трудных путешествий, ну и мне от такого как-то не по себе.

Но Дылда ей сказал, что с ним я буду жив-здоров, ровно так же, как ему самому было б, а коль у нево такое не получится, то не выйдет ни у ково. От каково было Дылде, он уверенный весь был и за нами приглядвал. В общем, они с Шилой поцеловались, а потом она и меня поцеловала так мягко да сладко, да в ахтобус шмыг.

– До свиданья, Шила, – грю я да помахал ей, и так мне тута до жути одиноко стало да страшно, что шибче, чем када плакала она, а тута до свиданья, до свиданья все прочие кругом друг дружке грят по всему ахтобусу, и, деда, во оно как грустно путешествить да скитаться, да пытаться жить и всякое делать, смекаю я, до самой смерти своей.

В общем, Шила уехала, и не стало ее, а нам с Дылдой теперь надоть было догонять ее по всей земле на попутках.

Ушли мы с ахтобусной станции на большую да сильно светлую улицу, Таймс-сквер называтся, и Дылда мне грит, что поедем отсюда мы той же дорогой, какой приехали, через туннель Линколна, и де надеется он, что старая эта дыра направит нас на Запад и боле никуда, как мы из нее вырвемся.

– А для начала мы себе умнем по Горячей Собаке Номер Один на Таймс-сквер, – грит.

Так мы и сделали, и, деда, никада не забуду я тот вечер Горячей Собаки Номер Один на Таймс-сквер, где-то цельный час у нас ушло, чтоб умять ево, ну а потом мы и в путь двинули.

На углу Восьмой авеню и Сорок второй целая куча дядек стояла перед большим серым банком, какой на ночь закрылся. Посередь дороги тама все разодрано от стройки, а машины подскакиват по песку с каменюками тама, где люди ходют. Для весны-то вечер холодный стоял, погоды как осенние чувствуются, да тута цельную кучу бамажек ветром надуло, а огоньки горят, куда ни глянь, да мигают на этом ветрище, кабутто много глаз мырг-мырг. Весело тута, а людя´м шевелиться надоть, чтоб как-то согреться, от они и скачут. Мы с Дылдой Горячих Собак купили и намазали их горчицей поверху, да и пошли на угол поглядеть, чё тута творится, пока остынут чутка.

Господи, да тама пара двух-трех сотен дядек с одной стороны улицы-то. Почти все кругом речуги слушат от Армии Спасения. Четыре Спасенца по очереди тама речуги толкат, а пока один грит, три других просто, как все прочие, да туда-сюда по улице зыркают, что тама такое еще деется. От высокий седой дед подходит, лет девяносто ему, через толчею топочет с мешком на спине, а как понял, что все тута речуги слушат, так правую руку поднял и грит:

– Иди стони по человеку, – да так ясно да громко, что тебе сирена в тумане, и дальше потопал себе, кабутто у нево времени нету даж минутку обождать.

– Ты куда это пошел, Папаша? – дядька из толпы ево спрашиват, а старик ему как заверещит в ответ прямо над головой:

– В Калифорнию, мальчик мой, – и прочь с глаз за угол, тока седины развевают.

– Ну, – Дылда грит, – не врет дедуля, эт он к туннелю намылился.

Потом мотоцикл с громким воем приежжат, а за ним еще, и потом третий, все с визгом таким вместе дорогу чистют для здоровово черново лимузина с фонарем на нем. Все дядьки на углу нагнулись пониже, поглядеть, кто тама в той машине. Нам с Дылдой тока руку протянуть да ее потрогать, помахать или как-то, так близко она ехала. Лимузин в песке-то приподзастрял да опять завелся, а дядька из толпы как завопит:

– Берегися, арканзасская глина здеся, – и какие-то еще дядьки засмеяли, птушта глина тута нью-йорковая, да и той немного. В общем, никово в лимузине том не сидело, тока два-три дядьки в шляпах, знашь.

А потом, деда, по небесам слово как поплывет, уж дюже я испужался, никада в жизни своей отродясь не видал ничё таково, чтоб слово в небесах плавало, а Дылда мне грит – это просто старый воздушный шар с лектрической вывеской на нем, ползет к Таймс-сквер, чтоб все увидали. Ну, пара людей-то наверх глядь и вроде как совсем не удивились, и тута-то я понял, что нью-йорки эти ко всему готовые и ко всему привыкшие. Ладный шарик такой, и висел он тама долгонько, а еще ему ветер бороть надобно, и мотало ево, и колотило прям над Таймс-сквер. Немного народу на нево глядело, жалко, раз ладный такой шар он был. В общем, двоюрные мои в Кэролайне б ево, конечно, сильно заценили. Я-то уж точняк заценил. Он носом по ветру повернулся да покачался и поплыл просто по ветерку, а потом сызнова носом развернулся, и опять ему бороть стало надоть. Лучше всево было, када он промахивал да шарился тама по небу. Я даж не слыхал, как бедняга этот тужился, такой гам внизу стоял.

Много от таково тута происходило, да говоруны с Армии Спасения в гаме том себе выли да ревели. Господь сё да Господь то, а больше ничё не грили, да я и не упомню толком, рази что про гореть в пламенах покаянья, да грили они со всяким, кабутто все тута грешники. Ну, мож, все тута и грешники, тока на углу уличном это не шибко иннересно, када с таким спорют, птушта никто ж вперед не выдет да не признает грехов своих перед полицеями, какой всегда прям тама ж с ноги на ногу мнется. Что ж я буду объяснять полицею про пожар, какой развел на кукурузном поле мистера Отиса, а тот ему стоил двадцати долларов кормами, и никто не знал, что это я ево развел? В общем, никакой нью-йорк, какой тута живет, нипочем не выдет да не скажет, как сигарету выкинул да тем лазарет у себя в квартале спалил, ничё таково не скажет. А окромя тово, чево это говоруны все эти в красках не доложат про их свои грехи, в каких все каются, а публика отсюда смекать будет да рассудить сумеет. Тока тама иннересно стало, када с другой стороны угла дядька один вышел да свою речугу завел. Голос у нево был шибко громче, и толпа тама собралась поболе. Да и толпа то была такая обтерханная, какая вокруг нево собралась. А дядька такой с виду обнакавенный, в черной шляпе и глаза горят.

– Дамы и господа всего света, я пришел рассказать вам о тайне телевидия. Телевидие есть великая громадная длинная рука света, какая суется прямо вам в парадную гостиную, и даже посреди ночи, когда никаких представлений не играют, где есть свет, хоть в студии и темь стоит. Присмотритесь к этому свету. Сперва от него вам будет больно, он станет бомбардировать вам глаза сотней триллионов электронных частиц самого себя, а немного погодя вы уж и перестанете обращать на это внимание. Почему? – заверещал он шибко громко, и Дылда ему на это грит:

– Да!

А дядька грит:

– Потому что тогда как электричество есть свет, при котором видеть, это есть тот свет, не при котором видеть, а которым видеть – не при котором читать, а которым читать. Это свет, который вы ощущаете. Впервые на свете свет собрали из источников света и бабахнули им через трубку так, что ее можно смотреть и присматриваться к ней, а не просто моргать. А она принимает обличья мужчин и женщин, которые в студии плоть и кровь, но в гостиную вам поступают светом со всеми своими звуками, которые снимают на боковой дорожке. Что же это означает, дамы и господа?

Ну, этово никто не знал и все ждали, а Дылда такой грит:

– Валяй, дядя! – чтоб послушать.

– Это означает, что человек открыл свет и балуется с ним впервые в жизни, что он выпустил его концентрированные заряды всем в дома, и никому покамест не известно, какое воздействие это произведет на ум и душу людскую, может, кроме того, что некоторые ощущают общую нервозность, глаза у них болят, нервы дергаются и закрадывается подозрение, будто раз появилось это одновременно с АТОМОМ, между этими двумя может существовать какой-то нечестивый союз, будто оба они – плохо и вредно для здоровья, а также подводят к концу света, хотя некоторые оптимисты утверждают, будто это прямая противоположность атому и способна успокаивать и расслаблять нервы, расстроенные атомом. Никто не знает! – громко простонал он да прямиком на всех вокруг и глядь. Ну, все, конечно, заиннересовали, а на речуги про покаяние ноль вниманья, и Дылда согласился, сам весь из себя поразившись. – А еще, дамы и господа, – грит тот, – в старину, в Депрессию, разъездной торговец, бывало, ногу вам в дверь просовывал – а теперь та нога сунулась к вам прямо в гостиную, вот только выглядит он, клятый, до того странно при таком свете, что его преображение у вас и в уму-то не помещается. И не думайте, будто он сам не нервничает больше, чем в пору Депрессии, покуда за всем этим светом дергается да заглядывает в неведомую Америку. Да, дамы и господа, и я видел торговца по телевидию вчера вечером, кто надел для развлеченья маску, да вот только глаза его ужасно напуганно поглядывали из-под той маски на миллион других глаз, спрятанных получше. Что это означает? – рявкнул он, и все уж чуть было на коленки не бац, чтоб про это выяснить, так сказать, а Дылда как заорет:

– Валяй! – и рукой об руку себе тресь.

– Настанет день, когда один гигантский мозг начнет телевидеть Второе Пришествие в свете, и все в мире увидят это у себя в мозгах посредством мозгового телевидия, какое Сам Христос заставит включиться чудом, и никого не пощадит незнаньем Истины, и все спасутся навеки, и, мужчины и женщины всего мира, предупреждаю вас, живите как можете лучше и будьте в дальнейшем добры друг к другу, а больше ничего вам знать и не нужно. Нам всем это известно. – И скок такой прочь, спокойный, как здрасьте-пожалте, а Дылда глядь ему вслед с самым что ни есть довольным да радым видом, да в ладоши захлопал, а тута и все прочие как давай хлопать тож, и говорун через то скрылся во славе. Деда, от так оно все странно было.

Тута дядька из Армии Спасения на нас как взвоет:

– Неужто не понимаете вы, что Господь грядет? – И тута ж по всей улице скрежет да грохот, красные огни пылают да мигают куда ни глянь, и я весь пригнулся, а то пожарные машины на пожар несутся, да цельная банда пожарников за каски свои держится сурьезно эдак да недовольно, и мчат они сотень миль в час. Ухуу! от тута-то мы и встрепенулись, а Дылда грит:

– Ухии! – И все тута точняк как-то поразились да заиннересовались. А потом все опять в порядок вернулось, и народ ссутулился да пошел себе, скучный, как обычно.

В общем, пора двигать нам было, и Дылда такой грит:

– Когда-нибудь мы еще вернемся на Таймс-сквер, а теперь нам через эту ночь перебраться надо, как тому старику с седыми волосами, и двигать себе дальше, покуда на другую сторону этих здоровенных, выпирающих Соединенных Штатов и всей голодраной земли, что на них есть, не переберемся, покуда не будем мы живы и здоровы у Тихоокеанского моря, где осесть можно да Господа возблагодарить. Ты готов, Жив? – грит он, я ему грю:

– Да. – И от тута-то мы и двинули.

В восемь часов вышли мы да встали перед туннелем Линколна подо всем тем жолтым светом, а тута и морось накрапывать давай, так что мы с Дылдой растревожились чутка, даж еще и на дорогу толком не вышли. Тока впервой с тово раза мы тута ж подцепили себе машину; дядька за рулем, кажись, так и вывернул из-за угла да сказал «здрасьте-пожалте», не успели мы и руку поднять. Подкатыват такой с улыбкой да дверцу распахиват. Здоровенный огроменный жолтый грузач, на котором грится «ПЕНСКО», а впереди у нево спательная кабина высотой добрых двенацать футов, да громаднейшие колеса на свете, и тянет он за собой фуру, за какой и не видать ничё, на другую сторону дороги надоть переходить. Дюже гигантическая штуковина, Дылде аж подбросить меня пришлось, чтоб я залез, а дядька споймал меня, как футбольный мяч. Как сел я тама на верхотуре, так кабутто на дерево угнездился, так шикарно тама было да высоко. Дылда следом запрыгнул да втащил за собой тот чемодан, где у нас вся одёжа лежала, от и поехали.

– Куда-то с меньшим братиком едешь? – водила спрашиват. – Не годится ему под дождем мокнуть. – И с теми словами педаль жмет, да за два рычага хвать, да как пошел колотить все вокруг да ногами дрыгать, кабутто на орга`не играт – и тута бум! здоровенный грузач этот как покатится да как зарычит – и нырк в туннель, что тебе гора. Белый человек им правил. Звали его Норидьюз. И от него весь туннель тот трясся да дрожал отсюда аж до самого Нью-Джерси.

Мало тово – он и слова больше не сказал, покуда не доехали мы до Пенсильвании через много часов, а нам с Дылдой тока и оставалось, что сидеть да любоваться, как он эту свои гигантическую махину по большаку гонит. Он же ж еще сильней был, чем бедолага ахтобус, а и ахтобус – это прорва мощи. Люди в других машинах, кажись, дрожали да качались все, када мы мимо неслися, закрывая собою весь вид какой есть. Перестали на горке тока – да и то перестали людей обгонять, а катиться вовсе не перестали. Тормоза у нево такие, что мощней и на свете не быват, чтоб фура сзаду нас не подпинывала на всяком красном свете, и по тормозам ему жать надоть было изо всех сил, так могуче они стопарили да такие были мягкие. После тово фура, что тебе мул, всеми лапами упиралась да катилась чутка еще, кабутто слишком зажидаться не могла ни на каком светофоре, а водила упрашивал ее постоять, да она тока все равно катилась.

– Надо ехать ей, – грит он.

В общем, в Нью-Джерси туманом моросило, и, деда, первым же делом мы с Дылдой увидали таково старово белово – у нево волосы серебряные вокруг головы вьются, идет себе по большаку при всем том жолтом свете, а дожжиком ево обдуват, кабутто дымом. Ох, такой жалкий он казался да шикарный все равно для старика-то.

Дылда грит:

– Не довезли беднягу, видать, из Нью-Йорка. – Мы на нево поглядели, пока мимо грохотали, видим: лицо под дожжь высунулось, а сам задумчивый такой или как-то, кабутто и нету дожжя никаково, а сам он не где-то, а у себя дома сидит, знашь. – Что ж ему делать-то? – Дылда грит, и еще: – Ох какой чудесный это господин, он мне Иисуса напомнил, бродит эдак вот по этому унылому миру. Спорим, ни налогов он не платит, ничего, а зубная щетка у него потерялась где-то в Гуверовой Армии17. Ах, – грит, – если у него такое получится, всем неизбежно и одновременно удастся. – У старика были синейшие на свете глаза, я это увидал, пока мы мимо катили. Потом опять ево видал, в другой раз доложу када.

Прокатили мы по всем тем людным улочкам Нью-Джерси, да опять на дорогу выехали, и тута глядь – знак, а на нем грится «Юг» и стрелочка показывает в аккурат налево, а стрелочка «Запад» прям дальше тычет, и мы прям дальше по этой стрелочке и поехали на самый Запад. Стемнело, а вокруг глушь сельская, а скоро и горки начались.

За сколько-то часов добрались мы до Пенсильвании, куда дядька тот и ехал, а за пять доехали до Гаррисберга, Пенсильвании, где он жил. Часть дороги я проспал. А дожжь все шел да шел. В кабине тепло было и удобно, и вообще хорошее начало у нас с Дылдой вышло. Он сказал, что не так далеко от Шилы мы и отстаем.

В Гаррисберге в полночь дядька сказал, что могет нам времени сберечь и высадит нас за городом на развилке, да показал нам ее, када мимо проезжали, – одинокая такая дожжевая развилка, я аж слюнями чуть не подавился, до тово темно тама, тока дядька сказал, что все равно нас довезет, чтобы уж наверняка направились в Питтсбург да на запад, и еще грит, что знает другие напрямки через город. Хорошо это для нас было, напрямки эти. Гаррисберг весь в огоньках такой, под дожжем тама нимбы везде, а на вид так тихий да угрюмый. Большие серые мосты тама, да река Саскуэханна под ними, а на главной улице в городке все ждут в полночь ахтобусов.

Мы с Дылдой выпрыгнули из кабины на красном светофоре, и дядька нам еще разок наставленья все повторил, а Дылда весь радый насказал ему спасиб, а потом мы назад уже ногами и отправились, поперек городка наискось к другому большаку, и надежд у нас было выше крыши.

– Хорошая это ездка была, – грит Дылда, – и я б один ее себе не спроворил. Тебе все сочувствуют, раз ты такой маленький, и до Побережья мы шустро доберемся. Жив, ты моя детка на удачу. Ну, пошли уж, папашка.

Дома в Гаррисберге шибко старые, аж со времен Джорджа Вашингтона, Дылда грит. В одной части города сплошь старый кирпич, а трубья на них кривые все да по виду все они древние, тока все чистенькие такие. Дылда грит, город такой старый, птушта на великой старой реке стоит.

– Ты небось про Саскуэханну и не слыхал-то ничего, про Дэниэла Буна18 да Бенджамина Франклина, про французские да итальянские войны? В те времена все тут были, и понаехали с Нью-Йорка, откуда сами мы, с ручными тележками да волами через те горки, по которым грузач кряхтел, под дождем да в непогодь, страдали да помирали по пути, лишь бы сюда добраться. То было начало большой долгой натуги до Калифорнии, и ты ж теперь помнишь, сколько мы сюда грузовиком ехали, – а теперь прикинь, сколько было б на воловьей упряжке, а потом уж мне расскажешь, как мы до Сан-Франциско доберемся, про вола-то. А я у тебя еще разок спрошу, когда через лоханку в Невадье переедем. В Невадье у них лоханка есть, которая целый океан выпила и с тех пор сухая стоит, у нее края замерить – так целый месяц уйдет. И никто над лоханкой этой зубы себе не чистит. Ничего-то ты еще не видал в жизни, мальчонка.

Ну, мы еще в Саскуэханне-то сами, а в Невадью нам уже не терпится, поэтому Дылда и грит: мы счас съедим Горячую Собаку Номер Два да Горячую Собаку Номер Три, а то и Четыре. Зашли мы в едальню да и съели их, а сбоку нам фасоли с катчупом еще поставили и кофию обоим налили. Дылда грит, мне надоть кофий научиться пить, чтоб снутри греться на дороге. Деньги он посчитал, грит осталось у нас $46.80, да в чемодан залез, чтоб больше одежи на себя напялить, коли дожжь сильней пойдет. Грит, надеется, что скоро мы себе еще попутку словим, чтоб мне опять спать, да что проснусь я в следующий раз в Питтсбурге, а оттуда мы прям вперед двинемся, а спать уж не будем.

– Впереди солнце сияет в Иллиное да Миссури, я точно знаю, – грит.

Ну, тишком-бочком, да опять в ночь мы сунулись, а Дылда еще две пачки курева себе купил, отчево осталось у нас $46.40, и пошли мы на окраину города. Публика на нас поглядвала косо да не понимала, что это мы такое затеяли. Ну, жись есть жись. «Человеку надо жить да добираться, куда надо», – Дылда про такое всегда грил.

– Жизнь – чихнуть, фьють – и в путь, – грит. Тута машина катит, дядька с работы домой едет, а Дылде все едино – руку выставил, да как свистанет меж зубов пронзитьно, а как увидал, что дядька не остановится, так и ногу выставил, штанину на ней задрал да грит: – Смилуйтесь над бедненькой девчоночкой на дороге. – Такая умора мне, как он дурака валял везде, где ехал.

Холодина кругом, да промозгло так, а нам просто загляденье красота, кабутто мы с ним дома. То и дело я тревожился, как мы себе постель с домом в Калифорне найдем, да про Шилу тревожился, да вдруг устану я сильней, чем нынче, да больше отсырею в таком месте, где темнотищи больше, чем тута, да тока с тем, как Дылда дальше двигался, я и забыл про все.

– Только так и можно жить, – грит Дылда, – просто не помирай. У-ю-юй, иногда и мне хоть ложись да мри, только мне теперь выждать как можно дольше охота. Коль скоро еще наваливаешь, Господи, не боюсь я, что пальцы-то подзамерзнут, лишь бы нога целиком не сломалась. Господи, денег никаких ты мне не дал, но дал мне право жаловаться. Ухуу! Жалуйся подольше на левую руку, так правая отвалится. Ну, у меня-то моя малышка есть. Я еще немного подержусь, погляжу, как Калифорня нынче смотрится да в себе самом поосмотрюсь, на спор. Я, Господи, только пинаться-то и могу – сюда пинаться, туда пинаться, а то и как следует пну. Ты за мальчонкой-то своим приглядывай, Господи. – Дылда всегда с Господом так грил. Мы друг дружку хорошенько узнали и с собой самими могли када угодно лясы точить, другой тока слушал. От скажу, бывало:

– Крестик-нолик! – када шаги свои считаю, а Дылда мне в ответ:

– Прыгай, кролик, – точно так же рассеянно, а сам что-то другое смекает себе. Ух и весело нам было да здорово.

Придет такой день, деда, када я кучу денег тебе да мне заработаю, тока мне они в радось будут, как Дылде в радось все было и без никаких денег, и я уж точно тада буду счастливый.

Городок мы поперек прошли и скоро уж на большаке стояли, а тама прям рядом с нами река Саскуэханна текет, сурьезная такая вся да черная, и ни звуком не пикнет на много миль.

И тута к нам дядька такой подходит с малюпусеньким чемоданом, спешит лихо эдак от самово берега, глядь – мы стоим, помахал нам да грит:

– Вы шагу-то прибавьте, если не хотите от меня отставать, потому как иду я в КАНАДИЮ, а время тратить мне недосуг. – Ну а нас он даж не нагнал еще, а уже так грит, тока скоро уже далеко вперед ушел. – Некогда мне прохлаждаться, сынок, некогда, – грит да назад поглядыват. Мы с Дылдой за ним следом тож заспешили.

– Вы куда направляетесь? – Дылда грит, а дядька – мелкий такой старичок просто, белый да бедный, – грит:

– Так а я себе литерный поймаю выше по реке, как только через мост перейду. Член Ветеранов Зарубежных Войн и Американского Легиона. Красный Крест в этом городке мне ни дайма не дал. Пытался на сортировке ночевать вчера, а меня прожектором засветили. Говорю им: «В этом городе вы меня больше никогда не увидите», – да и ушел. Завтракал хорошенько на прошлой неделе, в Мартинсберге, Западная Вирджиния, оладьи, сироп, ветчина, гренки, два стакана молока с половиной да батончик «Марса». Всегда хорошенько к зиме нагружаюсь, как белочка. В Хиппенсберге мамалыгу с мозгами ел две недели тому, потом три дня есть не хотелось.

– В смысле – в Гаррисберге?

– В Хиппенсберге, сынок, Хиппенсберг, Пенсильвания. Я напарника своего в Канадии должен встретить под конец месяца, чтоб в сделку по урану войти. Закоулки всего штата Нью-Йорк знаю! – грит он да кулаком машет, решительно эдак. Потешный такой старичок, низенький да худенький, личико востренькое такое, а нос торчит здоровущий да роговой, сам же весь такой сморщенный да изнуренный под шляпой своей, что встреть я ево в другой раз – не признал бы. – Шевели ногами давай, – верещит нам взад, – я парнишку встречал три года тому на этой же дороге, такой же, как вы был. Ленивый! Непроворный! Не отставай! – Мы за ним шли и тута уж нам поспешать приходилось.

Мили две так прошли.

– Мы это куда? – Дылда грит.

– Знаете, что я вчера вечером в Гаррисберге ел? Отличная еда там была, доложу я вам, в какой ни возьми столовке на свете. Свиные ножки под корочкой, ямс с горохом, сэндвич с арахисовым маслом и две чашки чаю, а еще «Джелло» с фруктами внутри. За стойкой кашеварил старый Ветеран Зарубежных Войн. А двенадцатого этого месяца холодный душ принял, а за ним и горячий, в гостинице «Кэмео», не скажу вам где, там привратником Джим, Ветеран Зарубежных Войн, я простыл да весь обчихался.

– Эк вас по свету-то носит, Папаша, – грит Дылда.

– Старый мужик с серебряным волосом да котомкой час назад не мог за мной угнаться. Весь на Канадию нацелился, я-то. У меня тут с собой кой-чего. И галстук хороший тоже есть. – Чемоданчик у нево же был просто драной такой штуковинкой картонной, перетянут большим ремнем. Он за этот ремень все дерг да дерг. – Погоди-ка секундочку, я сейчас этот галстук достану, – грит, и все мы остановились перед пустой заправкой, а он на коленки встал, чтоб ремень развязать.

Я сел да ногами отдохнул чутка, глядеть стал. Такой был потешный тот старичок, потому-то Дылда за ним и увязался и грил с ним эдак от. Дылда просто брал и таскался за тем, что ему иннересно, знашь, и никакого у него отказу такому-то старичку.

– Так и куда ж этот галстук мой запропастился? – грит старичок, да как давай шебуршить в раскардаше пожиток своих долго-долго, да все голову себе чешет. – Только не говорите мне, что я его в Мартинсберге забыл. Тем утром я две дюжины капель от кашля себе упаковал и помню – галстук с ними рядом затесался. Не, не в Мартинсберге дело было вообще, вообще, вообще, ну где ж? Гаррисберг? Ай, клять, старый галстук этот погодит, пока до Огденсберга не доберусь, в штате Нью-Йорк, – и все мы опять дальше пошли. Никаково таково галстука у нево и не было.

Деда, не верь, коли не хошь, но мы еще ШЕСТЬ миль вдоль реки прошли с тем старичком, и всякий раз за излучиной тама что-то должно было возникнуть, тока никада ничё не было. Никада я стока не ходил ногами, да чтоб так без разницы мне это было, до тово чокнуто он с нами грил.

– У меня все бумаги при себе, – талдычил он без передыху и доложил нам, чем занимался в кажном городке, чтоб поесть тама, последний месяц, как документы свои предъявлял в разных местах, что тама была за еда, да сколько сахару в кофий себе ложил, а в суп крекеров. Такой махонький сам, а уж поесть горазд. И все шел да шел.

Ну, в общем, то евойное что-то так и не возникло, а мы меж тем в самую глухомань ушли, где на дорогу нам светило теперь редко-редко.

Дылда тута вчистую встал да грит:

– Скажите-ка, да вы должно быть… – тока не хотелось ему грить «чокнутый», он вместо этово просто грит: – Должно быть, вы… Папаша, нам с братом лучше назад повернуть.

– Назад? Никаких назадов в этих краях нету. Хе, хе. Я просто неверно оценил вас, ребятки, как ошибся в том молодом человеке три года тому, вот и только-то. Я-то вперед идти готов, даже если вы не желаете.

– Ну мы же всю ночь идти не можем, – грит Дылда.

– Валяйте, задирайте лапки, а я-то весь в Канадию нацелился и прямиком через город Нью-Йорк, если там мне фишка ляжет.

– Город Нью-Йорк? – Дылда как заверещит. – Верно ли я вас услышал? Это разве не дорога на запад, в Питтсбург?

Дылда остановился, а старик знай себе дальше поспешат.

– Слышь, вы меня хоть услышали? – орет Дылда. Как есть ево старик услыхал, да тока ноль вниманья.

– Дальше топаю, – грит, – может, приду в Канадию, может, и нет. Не ждать же тут всю ночь. – И так от идет да бормочет сам себе, пока нам одну тока тень и не стало видать от нево, а тама и та в темноте расплылась да пропала, кабутто призрак.

– Ну, – грит Дылда, – то и был призрак. – И как давай до смерти переживать, что со мной тама стоит в тех жутких лесах у реки, в полночь, пытается прикинуть, где это мы да как заблудились. Я слыхал тока, как дожжик по мильону листиков шлепает, да чух-чух за рекой, да как сердце у меня самово на открытом воздухе стучит. Господи, вот-те на-то. – И зачем я только пошел за этим чеканутым? – грит Дылда, а сам одинокий такой, да на меня глядит и даже тянется ко мне чутка. – Жив, ты тут?

– Дылда, я испужался, – грю.

– Ну, не пугайся, мы сейчас назад в город вернемся да к тем огням, где люди нас уже увидят. Ухуу!

– Дылда, тот дядька кто был? – спрасил я у нево, а он грит:

– Фуу, то был какой-то призрак реки, искал Канадию в Вирджинии, Западной Вирджинии, Западной Пенсильвании, на Севере Нью-Йорка, в Городе Нью-Йорке, в Восточном Артурите да Южном Поттаватоми последние восемьдесят лет, насколько я могу себе прикинуть, да еще и пешкодралом к тому ж. Никогда он свою Канадию не найдет и никогда ни до какой Канадии не доберется, потому что все время не в ту сторону прет.

И от, деда, еще три машины мимо нас просвистели, а четвертая нам остановила, и мы к ней как давай бегом. Тама большой такой сурьезный белый дядька сидит в пляжном грузовичке с фургоном.

– Да, – грит, – это дорога на запад к Питтсбургу, только чтоб попутку поймать, вам лучше назад в город вернуться.

– А тот старик собрался на запад пехом переть всю ночь, а попасть он хочет на север в Канадию, – грит Дылда, и от, как Бог свят, то была правда истинная, а про тово Призрака Саскуэханны он потом еще три месяца вспоминал, точно тебе грю, када уж мы в Сан-Франциско до Шилы доехали.

Долгонькое то было путешествие, деда, доложу я тебе. Тот дядька нас под дожжем обратно в Гаррисберг отвез. Сказал свернуть налево, а потом направо, а потом налево, и опять направо – и тама столовый фургон будет, где, грит, дюже годный сладкий ямс готовят да свиньи ножки, а еще семидюймовых Горячих Собак, а на них сверху цельный Цирк Пиккадилли. Мы с Дылдой туда заходим да садимся в едальной части рестырана, а другая половина тама плевательное место, а в нем цельная куча мужиков собачится про то, как все они ендейцы.

– Ты мне это брось, ты не индеец никакой!

– Ах вот как, не индеец? Да я поттзаваттоми с Канадии, а мать моя чистопородная чероки была.

– Ежели ты поттаватоми с Канадии, а мать твоя чистопородная чероки, так я буду Джеймс Рузвельт Тёрнер.

– Ты давай-ка обернись, сынок, да я тебе так отмутужу, как никто и никогда. – И тута стаканы как пошли хрясь да тресь, да потасовка, да верещанье, и тетки заголосили, а одна эта тетка подходит к столу, где мы с Дылдой едим, да и села к нам, а сама так приятно лыбит и грит:

– Можно к вам подсесть? – И тута ж цельная стая полицеев налетает в машине своей патрульной. А тетка эта, девчонка в общем-то, грит Дылде: – Можно сесть?

И лыбит, да тока Дылда – он испужался полицеев и обратно ей лыбить не стал, ну а окромя тово Дылда на Шиле женатый, тока тетка села и ведет себя, кабутто за одним столом с нами, и ни один полицей теребить ее не стал. Дылда не сказал ей нет, но и да ей не сказал. Полицеи увели смутьянных тех ендейцев, и все опять стало мирно.

Мы с Дылдой все наши деньги проели на ямс под корочкой да свиньи ножки с костяшками и семидюймовые Горячие Собаки, а Дылда никаких вознамерений не имел к той тетке вообще. То был хлев. Но знашь, деда, у цельной кучи черных людей текет ендейская кровь, как я это себе обнаружил, када увидал всех тех ендейцев в Небраскаре, Айовее да Невадии, не гря уж про Оукленд.

Тока мы хорошенько едой ужинной заправились да стали совсем готовы скитать себе дальше под дожжем, тока нынче он уж помедленней лил, сикал себе, и Дылда грит:

– Ну вот следующий шаг у нас – добраться до Питтсбурга по этой Трассе 22.

А раннее утро стояло, солнце вышло, и ах-то мимо мчали да синево окраса птичку давили под крутячим своим колесом.

Мне аж тошно стало, как услыхал я, как оно пищит. От бы получше местечко было. Я как запущенный стал. Какой-то слесарь нас подвез до Хантингдона, потом лампочник – до Холлидейсберга, потом дядька по имени Бидди Блэр довез до Блэрзвилла, потом мы очутились в Кораполисе с сельским таким водилой грузача, у каково сыну тока что грыжу с живота вырезали. Ужас какой было слыхать все, что они нам докладали. Но у меня в груди такое чувство было, что все они как можут стараются, наверно.

От настало часов семь утра, и Дылда купил чутка «Син-Синов», чтоб сахаром нам закинуться. Он до тово дюже волновался, что никада до Шилы не доедет, как редко с ним бывало. Даж не говорил мне, скока до Оукленда осталось, вдруг я испужаюсь. Я ему грю, мол, не знал, что на свете стока белых людей, коли сам я из селян в Северной Кэролайне родом.

Он грит:

– Ну.

А потом грит:

– Интересно мне, мистер Отис послал легавых за мной, оттого, что я тебя умыкнул. В общем, сейчас он нас уж не найдет. Вот машина тормозит, а в ней два чувака.

Гнали они миль восемьсят в час или что-то около, но остановились, скрип. Мы взад сели. Они грят:

– Вы куда это? – Ять, а мы в Монтану, у вас деньги есть?

Дылда грит:

– Да не шибко.

А потому они нам:

– Мы вас в Питтсбурге высадим. – Дожжь шел, деда, када доехали мы до Питтсбурга. Мы с Дылдой заходим на станцию железной дороги, чтоб под дожжем не мокнуть. А два дядьки в синих костюмах чух-чухчиков нам грят: подите вон. Ну, мы воротники себе задрали да и поволоклися вдоль по улице, глядь – церковь, а на верхушке у ней крест. Дылда грит:

– Давай зайдем, посохнем чутка. Вряди ли нас оттуда вышвыривать станут.

Промозгло тама так было, тока от печки тепло все равно катило на дне под низом, а дядька сверху на большом органном пианино играл. Дылда грит, это «Хавай-Мария» была, а потом парняга к нам такой подходит с горящей палкой и как давай свечки спереди запаливать:

– Болтарь, – грит Дылда (и смеется при этом), а снаружи-то льет, кабутто из ведра.

Деда, я када ту музыку услыхал, так на Дылду зашикал и грю:

– Можно, я петь буду?

– Дылда желает знать, известна ли тебе мелодия? – грит Дылда.

– Ну, я просто мычать стану.

Дылда грит:

– Вот главный идет в черном пальто.

Тока я к тому времени себе уже мычал.

Главный в черном пальте грит:

– У тебя красивый голос, тебя как зовут?

– Живописный Обзор Джексон из Северной Кэролайны.

– А это кто?

– Мой братец Джон Джексон.

Поп тада грит:

– Ты скамьи протирать от пыли умеешь?

Дылда ему такой:

– Я только что на печенюшной фабрике работал, так лучше уж скамьи от пыли протирать.

– Полы мыть в подвале умеешь? Две раскладушки возле печки там, сто долларов в месяц, по пятьдесят каждому, еда бесплатно, за жилье платить не нужно.

Дылда грит:

– Договорились, мы аж в Калифорню едем встречаться с моей женой.

– Как твою жену зовут?

– Шила Джексон, урожденная Джойнер, Северная Кэролайна.

– А я отец Джон Макгилликадди.

Дылда грит:

– А вы не тот парень, кто управлял «Филадельфийскими Фи`лями»?

– Не, то был Корнелиус Макгилликадди19, дальний родственник… «Филадельфийские Атлетики»… Я же отец Джон Макгилликадди, Общество Иисуса, орден иезуитов. Так что, юный Живописный Джексон, хочешь попеть наверху в хоре? У тебя какая любимая песня?

Деда, тута я ему и выложил, что «Отче наш, иже еси на небеси», от нее Лулу аж вся в слезах заходилась, как я ее пел от эдак от у ней на крыльце.

Так отец Макгилликадди отвел меня на чердачные ХОРЫ да усадил рядом с дядькой, какой руки держал на клавишах ОРГАНА. Деда, я тама свистел даж, а уж как жалко, что гармоники моей со мной не было, а дядька-поп как запел тож и грит, что я пою, как ангел.

Ну, мал-помалу Дылда обосновался в подвале тама, полы мыл, да грит, жалко, что рога евойново у нево с собой нету, но, грит, рог себе он нашел в голосе сваво меньшово братца.

И от мы сказали отцу Макгилликадди, что как тока наберем сотню долларов, так тута ж и двинем в Оукленд на ахтобусе «Серая борзая», да тока отец Макгилликадди грит: дело близко к воскресному утру, поскоку счас у нас ночь то ли Поста, то ли пуста, да и суббота тож, и ему охота, чтоб я спел перед цельной сходкой Господню Молитву, что я и сделал на ХОРАХ сверху изо всех сил. Отец Макгилликадди так разрадовался, что весь кабутто солнечный восход стал. Да и ерланские те дядьки тож до тово разрадовались, что стали розовые, что тебе порося, а я уж точно сказать можу, что и у них своих хлопот полон рот, и потому мы свою сотень долларов завзяли да сели в дорожный ахтобус с картинкой синей собаки на боке, «Серая борзая» зовется, да как вжикнули через всю Охаю и чиста в Небраскару, Дылда на задней сидушке дрых весь один сам собой, ноги вытянул повсюду, а я сидел на обнакавенной сидушке с ним рядом с белым дядькой, кому девяносто лет было, и как подъехали мы к остановке совсем под Кирни, Небраскар, так старик этот и грит мне:

– Мне надо в туалет.

И я вывел ево из ахтобуса, за руку держал, птушта он чу-чуть – и в снег свалится, и спросил дядьку на станции, где тута у них комната для мущин. А как закончил, так я старика тово опять в ахтобус привел, а водила ахтобуса как заверещит:

– Здесь кто-то выпивает!

А у водилы черные перчатки были. А на передней сидушке с ним рядом два дядьки сидят, за руки держатся.

Дылда тада еще храпел на своей лежанке на задней сидушке. Потом встал да грит мне:

– Привет, детка.

Тута и глазом не моргнешь, а снега больше нету. Слышу, другой какой-то старик у меня за спиной грит:

– Я в Оровилл возвращаюсь, прах свой в банк сдам.

Мы тада уж в Долине Сакраменты ехали, деда, да быстро, глядь – а тама уж Шилины веревки со стиркой на крючках деревянных висят, сушатся, да хлоп-хлопают.

Дылда, он обе руки за спину закинул, похромал по двору да грит:

– У меня Артур-ит, Автобус-ит, Дорожн-ит, Жив-ит и все-остальное-Ит на свете.

А тута Шила подбегат такая, жадно-прежадно так ево лобзит, да и пошли мы есть стейк, какой она для нас сберегла, с мятой картошкой, вьющей фасолью да вишенную ложку марожново в банане.