Борис Рожнев — автор книг о пограничниках «Громкая тишина», «Ночная застава», «Встреча» и др. Он остался верен своей теме и в «Пограничных былях». Герои его произведений — люди в зеленых фуражках, бдительно охраняющие мирный труд советского народа.
Сержант Гапонин тяжело поднялся с кровати, застегнул ворот гимнастерки, расправил ее под ремнем. Третий день он чувствовал себя отвратительно. И все же к моменту, когда нужно было отдавать приказ выходящему на границу наряду, он с трудом, но преодолел недомогание.
— Приказываю... выступить на охрану государственной границы... — Голос его твердел.
Солдаты четко повернулись и вышли из помещения. Сразу же за порогом ветер бросил им навстречу охапку колючего, как песок, снега и пробрался под полушубки.
Проводив наряд, Гапонин оглянулся на спящего Гапурова и решил пока не будить его. Тому предстояло дежурить всю ночь — и за часового, и за дневального. На себя он уже не надеялся.
Гапонин подошел к аптечке, висящей на стене, достал таблетку аспирина и бросил в рот. Нагнувшись к печке, он открыл дверцу и подбросил полено. Оно сразу вспыхнуло и осветило его усталое и обросшее лицо. Посмотрев на играющие языки пламени, он захлопнул дверцу. От ее стука проснулся Гапуров, потянулся и весело сказал:
— Такой сон видел, товарищ сержант. Иду по городу, а на каждом перекрестке шашлычная. Шашлычник зазывает покупателей: «Ай, свежий шашлык! Ай, румяный шашлык! Подходи, пожалуйста!» У меня страсть как разгорелся аппетит. Подхожу, и вдруг... Стук! Открываю глаза, а я здесь.
Прищелкивая языком, он поднялся с койки, налил в кружку чая. Выпил, оделся и, взяв оружие, доложил:
— Рядовой Гапуров к службе готов!
— Добро, Чары! Поглядывай во дворе и слушай телефон. Вернутся Росляков и Паландин — разбуди.
— Хорошо, сержант, хорошо. Не беспокойся. Все будет сделано... — Последние слова Гапуров произнес с явным акцентом.
О телефоне Гапонин сказал на всякий случай. Но был твердо уверен, что на заставе предпринимают сейчас все возможное, чтобы восстановить связь с постом.
Три дня назад они ранним утром сменили пограничный наряд на этом самом отдаленном и самом высоком посту. А ночью поднялась метель. Связь с заставой прервалась. Занесло все тропы и ущелья. В горах начались обвалы. О смене нечего было и думать. Вот тогда-то Гапонин и приказал Гапурову собрать все продукты и ограничить их выдачу. Сержант понимал, что метель может продлиться неделю и даже больше. И все это время им, четверым пограничникам, оторванным от заставы, придется быть на посту.
Из продуктов у них оставались буханка хлеба, пшенная крупа, которую солдаты недолюбливали, три банки рыбных консервов, пачка сахара и чай.
На четвертый день Гапонин заболел.
Вначале он старался скрыть это от подчиненных. Но Гапуров, проснувшись однажды, услышал, что сержант с кем-то разговаривает. Он приподнялся на локте, прислушался и вдруг понял, что командир бредит.
Утром он заставил сержанта принять несколько таблеток. Но они не помогли. Температура не спадала. Гапонин метался на койке в бреду.
Тогда солдаты решили поочередно дежурить около командира. Он часто впадал в забытье, но приходя в себя, неизменно спрашивал:
— Связь есть?
И слышал один и тот же ответ:
— Никак нет, товарищ сержант...
Ночь. Рядовой Росляков шел впереди, прокладывая тропу в глубоком снегу. Идущему сзади Паландину было легче. До поворота, куда обычно наряды доходили за двадцать минут, Росляков потратил тридцать пять. Под козырьком скалы присели отдохнуть.
— Да, погодка, — заговорил Паландин. Он тяжело дышал. — Интересно, сколько еще дней продлится метель?
— Неделю, как минимум, — отозвался Росляков. Он знал это по опыту прошлых зим.
В горах такие метели обычно вызывали снежные обвалы, которые огромными лавинами обрушивались на дороги и тропы. На очистку их посылались большие группы людей с бульдозерами и тракторами.
Паландина очень беспокоило отсутствие связи с заставой. Будь дорога, им давно бы уже прислали смену. Сидели бы они сейчас в кругу друзей на заставе и слушали нескончаемые байки Ивана Коржика. Нередко героями их был кто-нибудь из присутствующих.
Не обошел Коржик вниманием и самого Паландина. Все знали, что он сочиняет стихи. Иван изобразил его в роли мечтателя-поэта, написавшего лирические стихи о девушке, которую он ни разу не видел. Поэт встречается с девушкой и разочаровывается: то, что он создал в своем воображении, не соответствовало действительности. Смеялись долго и от души.
На Коржика нельзя было обидеться. Ведь он делал все без злобы. Ребятам это нравилось, и часто они сами просили его рассказать что-нибудь повеселей. Коржик охотно откликался на просьбы. Сейчас, вспомнив об этом, Паландин улыбнулся. На него, горожанина, попавшего впервые на заставу в горах, непривычно давила тишина. Он раньше не представлял себе, что могут быть такие безлюдные и отдаленные места.
Своей девушке он писал: «Поверь, Наташа, застава наша расположена в таком безлюдном месте, что тут можно скорее встретиться с тигром, чем с человеком».
— Идем, — услышал он голос Рослякова. И все сразу отодвинулось на задний план. Нужно было опять идти по глубокому снегу, подставляя лицо холодному ветру.
Потом они еще отдыхали дважды. Сидели молча. Паландин не решился заговорить первым, а Росляков был вообще немногословным. Недаром Коржик назвал его молчуном. Он так и начал рассказ о нем:
— Жил-был молчун... — И все посмотрели на Рослякова. А потом так и закрепилось: «Спроси у молчуна» или «Иду в наряд с молчуном».
Паландину иногда казалось, что Росляков заблудился, и они находятся по ту сторону границы, идут по чужой земле. Он несколько раз собирался сказать об этом старшему наряда, а потом вдруг узнавал то выступ скалы, то какой-нибудь знакомый камень и успокаивался.
Ему только было непонятно одно: зачем идти в такую погоду на границу? Какой дурак рискнет сейчас ее нарушить? А если даже рискнет, то погибнет, не дойдя до цели. Да потом ведь у них особые обстоятельства: связи с заставой нет, продукты кончаются. Им только бы дотянуть до хорошей погоды. А когда это будет — неизвестно. И зачем нужно идти именно к этому злосчастному ущелью? Ведь оно так далеко от поста. Да и Росляков хорош! Вот уж настоящий молчун.
Был бы здесь начальник заставы! Паландину нравится всегда подтянутый и одинаково строгий со всеми капитан. Именно ему он впервые показал свои стихи. Начальник заставы тогда внимательно полистал тетрадь и, выбрав одно стихотворение, преподал Паландину настоящий урок поэзии, разгромив стихотворение от первой до последней строчки. Но в заключение сказал:
— А вообще — дело хорошее. Нужно только знать теорию стихосложения.
Капитан Золотарев ежедневно напоминал солдатам:
— Пограничник — это человек, лично отвечающий перед народом за надежную охрану границы.
Сейчас вспомнив об этом, Паландин застыдился минутной слабости и бодрее зашагал за Росляковым.
Чары Гапуров посмотрел на сержанта, метавшегося в бреду, и сокрушенно покачал головой.
— Плохо. Совсем плохо. Что делать? — спрашивал он себя и сам же отвечал: — Принимать лекарство нужно. Лежать нужно. А сержант встает с постели. Вернутся ребята, нужно будет посоветоваться.
Гапуров неторопливо подошел к телефону, снял трубку и покрутил маленькую ручку.
— Застава! Застава! Молчишь? — в трубке не было слышно ни привычных гудков, ни пощелкивания, но Чары сказал: — Товарищ капитан, докладывает рядовой Гапуров. На посту все в порядке. Росляков и Паландин в наряде. Я — дневальный. — Чары оглянулся на сержанта. Тот лежал на кровати и неразборчиво что-то бормотал. Гапуров осторожно положил трубку на место и решил сделать обход поста.
На дворе по-прежнему мела метель. Чары постоял немного под навесом, и когда глаза привыкли к темноте, пошел вдоль поста. Невдалеке он различил большую пристройку, где хранился уголь и дрова. Все это было доставлено сюда еще летом, потому что сейчас, зимой, это было невозможно.
Со всех сторон к домику подступали горы, высокие и неприступные, и поэтому даже в ясные дни сюда никогда не проникало солнце. Чтобы посмотреть на небо, нужно было высоко поднять голову, придерживая шапку. На вершинах гор даже летом лежал снег. Среди них домик поста казался игрушечным.
Обойдя домик поста, он зашел с подветренной стороны, прислонился к стене и стал наблюдать вокруг. Всюду гулял ветер. Чары подумал о Рослякове и Паландине. Он представил их, голодных, холодных, лежащих в снегу. Да, нелегко им там!
От недоедания он чувствовал слабость, не хотелось двигаться. Немного кружилась голова. Перед глазами порой вспыхивали огненные шары. Хорошо бы сейчас съесть немного румяного и теплого чурека. Бывало, мать готовит плов, а Чары, не дожидаясь вкусного блюда, ломает чурек и бежит с ним на улицу. Когда все готово, мать зовет домой Чары. Но ему не хочется прерывать игру с ребятами, и он говорит матери:
— Я не хочу кушать, чурека наелся...
А иногда, уступив настойчивости матери, он шел неохотно домой и садился за стол, зная наперед, что ее строгость может обернуться наказанием.
«Что это я размечтался? Видимо, начинают сдавать нервы. Держись, Чары, держись. Вот сейчас ты еще раз обойдешь вокруг поста и тогда только позволишь себе войти в помещение», — рассуждал он, но продолжал стоять на месте. «Раз, два, три! Вперед!» — Чары оттолкнулся от стенки и пошел.
Сделав обход, он вошел в помещение.
Около чайника уже хлопотали вернувшиеся с границы Росляков и Паландин.
— Здорово, Чары! — тихо поздоровался Росляков.
— Салам, салам, — отозвался Гапуров. — Сейчас пир устроим. Отгадайте, чем я буду вас угощать?
— Гуляшом?
— Нет!
— Пельменями?
— Нет! — он повернулся к шкафу.
— Закройте глаза. Теперь откройте!
Росляков и Паландин уставились на руки Гапурова.
— Что это?
— Хлеб! Настоящий серый пшеничный хлеб! Ясно?
— Не совсем. Где это ты его взял? — спросил Паландин.
— Знаешь, когда в детстве отец приносил подарки, он всегда говорил: «Это зайчик прислал». И я верил.
Они сели за стол и аккуратно разделили хлеб на четыре равные доли.
— Никогда еще не ел ничего вкуснее хлеба. Спасибо, Чары, — поблагодарил Росляков, допив чай.
Солнце едва растопило громадную толщу из серых свинцовых туч, когда солдаты вышли из теплого помещения поста. По-прежнему шел снег и мела поземка. На границу шли Росляков и Гапуров.
Голод с каждым днем все больше и больше давал о себе знать. Ослабли все, а сержант не мог даже подниматься с кровати.
— Вот прорва! Метет и метет...
Гапуров глубоко вздохнул. Постояв, они пошли дальше.
Им предстояло сегодня обойти самый опасный участок, где особенно круто над тропкой нависла скала. Для безопасности здесь проходили по одному. Гапуров остановился, дожидаясь, пока Росляков не мигнет ему фонариком. И вдруг он услышал глухой шум, словно из огромного мешка посыпалось зерно. Чары мгновенно понял: обвал! Вниз двигалась снежная лавина. Срывающимся голосом он закричал:
— Обвал! Спасайся! — и не успев что-либо предпринять, почувствовал, что тяжелая лавина сбила его с ног.
Росляков сквозь нарастающий шум расслышал голос Гапурова, но в ту же секунду его с головой накрыло снегом. Когда шум утих, он понял: выход из-под скалы ему закрыт. Оказавшись в своеобразной ловушке и чувствуя свое бессилие, Росляков присел, скрипнул зубами.
И вдруг откуда-то справа солдат почувствовал легкое дуновение ветра. Он кинулся туда и сразу же обнаружил небольшую щель между козырьком скалы и завалом. Не раздумывая, принялся расширять отверстие, но сверху продолжал валиться снег, засыпая брешь.
Обессиленный, он уже не ощущал прикосновения снега к телу. Ему было нестерпимо жарко. Хотелось лечь и не двигаться. Но мысль о судьбе товарища подстегнула Рослякова, и он с новой силой принялся за работу.
С трудом ему удалось проделать небольшой лаз, и он выбрался из ловушки. Шатаясь, встал на ноги.
— Гапу-у-у-ров! Чары-ы-ы!
— Я-я-я-я, — послышался откуда-то снизу голос Гапурова.
— Ты где?
— Здесь, внизу...
Со всеми предосторожностями Росляков опустился на дно ущелья и еще раз окликнул Гапурова.
— Я здесь, здесь, — отозвался Чары.
Ориентируясь по голосу, Росляков в снежном море отыскал товарища, который пытался подняться на ноги.
— Что, Чары?
— Я сейчас, Владик... Помоги мне немного... Ногу больно...
Росляков нагнулся, снял с него валенок и стал ощупывать ногу. Гапуров вскрикнул.
— Больно?
— Да.
— Ты потерпи, Чары... Я тебя в один момент доставлю на пост...
Он с трудом взвалил Гапурова на спину, взял в руки автоматы и осторожно стал подниматься наверх, к тропе. А до поста — километра полтора.
Чары досадовал:
— И надо же быть этому обвалу...
А Росляков думал о другом. Только благодаря случайности они оба остались живы. Правда, неизвестно, что у Гапурова с ногой. Но зато оба живы. Живы, черт возьми!
Успокаивая себя, Росляков медленно поднимался к тропе, по которой они недавно прошли...
Росляков лежал впереди Паландина у самого выступа скалы. А снег все шел и шел. Облепленные им солдаты были похожи на огромные снежные призраки: неповоротливые и неуклюжие. Рослякову не впервые коротать такие метельные ночи в наряде.
Правда, Росляков за свою службу ни разу не задерживал нарушителей. Но всегда помнил, как капитан Золотарев говорил солдатам: «Нарушитель скорее всего может появиться там, где его меньше всего ожидают».
Росляков — сибиряк, охотник. Последнее обстоятельство наложило отпечаток и на его характер, он мог часами лежать на одном месте в наряде и не двигаться. Его напарники всегда удивлялись этому качеству. Несмотря на свой огромный рост и могучую силу, он был самым безобидным человеком на заставе.
Как-то зашел спор: сможет ли Росляков согнуть подкову? Он отмахнулся от ребят, но они все его донимали. Наконец он не вытерпел и пошел на конюшню. Все, конечно, повалили за ним. Он спокойно взял в руки подкову, напрягся так, что в плечах затрещала гимнастерка, и когда разжал руку, все увидели, что подкова была овальной формы, похожей на яйцо.
Росляков лежал в сугробе, засыпанный снегом, и вглядывался в темноту ночи: кругом белым-бело, точно на горы набросили огромное покрывало. Солдат думал об этой снежной ночи и... о еде. Он ощущал сильный голод, и ему казалось, что никогда он так не хотел сытно поесть.
Об этом же думал и Паландин. И еще ему было холодно. Казалось, что ветер пробирается под гимнастерку и гуляет там по спине, хотя одет он был в ватные брюки и добротный полушубок. А ведь где-то читал, что одежда, сама по себе, не греет, она только сохраняет тепло тела. «Значит, — думал Паландин, — во мне очень-очень мало тепла. Хорошо бы сейчас очутиться в помещении поста».
— Леня! Леонид! — позвал его Росляков.
— Что?
— Который час?
— Три.
Осталось пролежать еще час — и можно будет уходить из этого промозглого Узкого ущелья, к ребятам, где их ожидает тепло и горячий чай.
Чтобы отвлечься, он стал думать, что когда-нибудь настанет время и совсем не будет границ. Хорошее это, наверное, будет время. Люди заживут в мире и дружбе, будет одно государство: государство трудящихся. Не будет ни войн, ни распрей, не будет у людей секретов друг от друга, не будет ни шпионов, ни диверсантов. Тогда не нужно будет лежать в снегу и ждать, ждать: пройдет нарушитель этой ночью или следующей? Пройдет сейчас или часом позже, когда они уйдут отсюда? А что будет, если они с Росляковым уйдут отсюда, а нарушитель пройдет?
Но для того и существует граница и пограничники, чтобы никто не смог пройти через нее.
В первые дни службы Паландин постоянно ожидал встречи с нарушителями. В наряде кусты и валуны часто принимал за притаившегося человека. В таких случаях он крепче сжимал автомат. Рука невольно тянулась к затворной раме. Потом Паландин краснел за свою опрометчивость и был доволен, что кругом темнота и этого никто не видел.
Как изнурительно долго длится сегодня время! Но вдруг до слуха донесся условный сигнал старшего наряда. Вглядываясь в темноту, он увидел перед собой что-то бесформенное, белое. Вскинул на изготовку автомат и, наставив его на это белое чудовище, выкрикнул:
— Стой, руки вверх! — ему показалось, что голос его прозвучал беззвучно. И повторил: — Стой!
Рядом он почувствовал дыхание Рослякова:
— Владик, что с тобой?
— Понимаешь, призрак... Снежный призрак... — приходя в себя ответил Паландин.
— Э-э, брат, да ты, видно, совсем ослаб. Двигаться-то можешь?
— Могу...
— Тогда идем...
Перед домиком их окликнул Гапуров. Нога у него поправлялась. Он мог уже понемножку двигаться, но на границу не ходил. Узнав по голосу Рослякова, Чары спросил:
— Как дела?
— Нормально... — спокойно ответил Росляков. — Идем, промерзли, как черти.
Гапуров юркнул в помещение поста и засуетился вокруг печурки, подкладывая в нее дрова. — Сейчас чай будет. Сахар будет! — Он поставил на стол кружки.
Услышав разговор, с постели приподнялся Гапонин. Он обвел мутным взглядом комнату, проговорил:
— Вернулись?
Росляков попытался доложить сержанту, но он перебил:
— Хорошо... — и упал головой на подушку.
— Жар. Опять жар, — сказал Чары. — Вот так всю ночь. Бредит и бредит. Затихнет немного, откроет глаза и спрашивает: «Вернулись Росляков и Паландин?». Нет, говорю, еще рано. Он опять головой на подушку. А связи с заставой все нет и нет. А, что говорить. Я всю ночь хожу и разговариваю, разговариваю сам с собой. Хорошо, что вы пришли. Сержант совсем больной. А связи с заставой нет.
Обжигаясь, они пили горячий чай.
На десятое утро, когда был уже съеден последний кусочек сахара и сварена последняя горстка пшеничной крупы, небо вдруг прояснилось. Разноцветными искрами заиграли горы, величественные в объятиях тишины.
И, казалось, не было никогда ни злой всепожирающей метели, ни ветра, готового опрокинуть не только маленький домик поста, но и эти горы...
Первым проснулся в это утро Чары. Еще не открывая глаз, он почувствовал перемену погоды. Выглянул в окно — солнце! И сразу же бросился к телефону.
И вдруг в трубке что-то запищало, затрещало и донесся голос:
— Я — застава... Я — застава... Вызываю пост...
— Пост слушает, — что было сил закричал Чары.
От этого крика проснулись все. К телефону подошел сержант Гапонин:
— На посту все в порядке, состояние здоровья удовлетворительное, — докладывал он, поглядывая на притихших товарищей.
— Спасибо, орлы! — голос капитана Золотарева дрогнул. — Держитесь, через час будет у вас вертолет.
Дружно вышли расчищать площадку. Ребята двигались медленно. И вдруг Росляков поднял голову:
— Слышу шум вертолета.
Все посмотрели в небо и увидели маленькую черную точку. Она росла на глазах.
Тот, кто владеет ляджуаром[1], будет счастлив.
Всадник благополучно переправился через пограничную реку и остановил коня. С его одежды и ног стекали струйки воды. Конь прядал ушами, переступал на месте и тяжело дышал, а всадник ловил каждый шорох, воровато и подозрительно присматривался к каждому кусту.
Но за спиной шумела река и мешала уловить посторонние шорохи, а темнота скрадывала расстояния и увеличивала страх.
Заросли гребенчука таинственно молчали. Где-то на реке глухо рухнул подмытый берег. Всадник встрепенулся. Он дал коню шенкеля и тронул поводья, взяв направление на седловину двух хребтов, которые едва угадывались на фоне предутреннего неба.
Но произошло неожиданное: конь стал вдруг вязнуть в прибрежном иле. Это, видимо, была обычная промоина, которая постепенно затягивалась илом, а теперь так коварно подставила свою ловушку. Всадник почувствовал, что его ноги касаются илистой поверхности. Освободив их от стремян, он сдернул с себя халат, бросил его под ноги и сполз с седла.
На четвереньках он прополз расстояние, которое прикрывал халат, и наконец ощутил под руками и коленями твердый грунт.
«Слава аллаху!» — беззвучно прошептал мужчина, сидя у куста и тяжело дыша. Коня он уже не видел, а только слышал, как тот пытается высвободиться. И вдруг, разрывая тишину, конь заржал. Мужчина подскочил, словно ужаленный, и, не разбирая дороги, бросился от этого проклятого места.
Анатолий Солдатенко, высокий, статный блондин, внимательно слушал приказ начальника заставы. Задача была ясной — не допустить безнаказанного нарушения государственной границы.
— В случае обнаружения следов или других признаков нарушения границы... — голос капитана Воронова звучит несколько торжественно и строго.
Ефрейтору Солдатенко сотни раз приходилось слышать эти слова, и всегда они вызывали в нем чувство приподнятости и ответственности. Не поворачивая головы, он скосил глаза на своего напарника рядового Виктора Емельянова и понял, что у того тоже такое же состояние.
Начальник заставы спросил:
— Вопросы?
— Вопросов нет, приказ ясен.
— Выполняйте!
Солдаты четко повернулись и направились к выходу. С этого самого момента и до возвращения на заставу они будут точь-в-точь выполнять приказ, отданный им начальником, и приложат все силы, чтобы не допустить безнаказанного нарушения границы.
Наряд шел вдоль контрольно-следовой полосы, тщательно осматривая ее ровные бороздки. Вот следы зайца. Ох и напетлял же косой! А это лиса оставила свой «автограф». Видимо, охотилась за зайчатиной, да напрасно. На КСП каждая царапина, каждая вмятина очень хорошо видны.
Через два часа наряд был у зеленой щели — конечного пункта по маршруту. Прежде чем идти в обратный путь, ефрейтор Солдатенко позвонил на заставу:
— Все в порядке. Возвращаемся к развилке дорог.
— Добро, — ответил дежурный. — Машина выйдет за вами вовремя.
Анатолий подождал немного, прислушиваясь к ночным звукам. Сзади него стоял первогодок Емельянов. Для него каждый выход на границу — целое открытие новых звуков, шорохов ночной жизни. Сейчас звуки были обычными: шумела река да где-то впереди жалобным голосом кричал шакал.
Солдатенко включил фонарь и двинулся вперед. Сейчас они в который раз проверят контрольно-следовую полосу, дождутся машины и возвратятся на заставу.
«Вот еще размечтался», — упрекнул себя Солдатенко, шире расправил плечи и твердо зашагал по тропе.
На востоке уже занимался новый день. На горизонте все отчетливее вырисовывались крутолобые сопки, все бледнее становился луч фонаря на бороздках КСП. И вдруг... Что такое? След?
На полосе четко вырисовывались отпечатки. У Виктора сильнее застучало сердце.
— Доложи на заставу, — сказал он Емельянову. — Обнаружен след, в наш тыл. Давность... — Он прикинул, что с момента, когда они были здесь в последний раз, прошло не более двух часов.
Заставу капитан Воронов принял недавно. Провожая его, начальник отряда напутствовал:
— Тщательно изучи участок заставы, чтобы потом принимать целесообразные решения. — Он иногда любил употреблять вот такие сложные слова. — Помни, теперь ты — начальник. А с начальника, сам понимаешь, спрос особый.
Приняв заставу, Иван Александрович старался точно выполнять эти советы. Участок, охраняемый заставой, оказался своеобразным: река, заросли камыша, гребенчука, верблюжьей колючки да в тылу пески. На горизонте, далеко-далеко в синеватой дымке, обозначились горы. Вот, пожалуй, и все.
Был Воронов несколько полноват для своих тридцати двух лет, но необычайно проворен и непоседлив. Ночью он обычно успевал проверить почти все наряды, но и после этого оставался энергичным и быстрым.
Сегодняшней проверкой офицер остался доволен: наряды действовали четко и правильно реагировали на проверку. Поэтому на заставу капитан вернулся в хорошем настроении. В прихожей осторожно снял сапоги, гимнастерку и на цыпочках вошел в спальню, стараясь не потревожить жену и трехлетнюю дочку.
Засыпая, подумал: «Завтра... тьфу, сегодня, нужно обязательно поговорить с сержантом. У солдат есть некоторые нарушения формы одежды. Потом...»
Он только заснул, когда настойчиво зазвонил телефон. Воронов схватил трубку.
— Да. Слушаю... Следы? На левом фланге? В тыл? Иду, иду... — Он торопливо оделся и вышел в коридор, застегивая на ходу пуговицы на гимнастерке, выскочил на крыльцо.
Светила полная луна, освещая барханы и заставские постройки. В гараже уже урчала машина. Иван Александрович отдал необходимые распоряжения и вместе с тревожной группой тут же выехал на границу.
У места, откуда поступил сигнал тревоги, стояла отметка.
Иван Александрович убедился, что ефрейтор Солдатенко правильно определил время нарушения. Правда, он заметил еще несколько деталей, которые могли сыграть существенную роль при дальнейшем розыске и задержании нарушителя. Например, «прочитал», что неизвестный среднего роста и уже в годах. Поэтому двигался медленно, шаг короткий.
Иван Александрович повернулся к инструктору Медведеву и приказал:
— Ставьте собаку на след!
Едва забрезжил рассвет, когда Николай Иванович Топорков поднялся. Сегодня предстоял последний день работ, и геологическая карта, с нанесенными на ней синим цветом месторождениями ляджуара[2], будет готова. Труд нескольких месяцев.
А из центра торопили: «Работы ускорить, чтобы приступить к исследованиям лала. От этого будет зависеть своевременное составление Всесоюзного атласа о местонахождении драгоценных камней».
Да, лал для геологов был более сложной загадкой. И это хорошо понимал Николай Иванович. Он считал, что экспедиции предстоит преодолеть немало трудностей, чтобы окончательно составить карту месторождений ляджуара и лала.
Когда геологи разошлись по своим маршрутам, Топорков склонился над картой, чтобы внести новые данные.
Ежегодно бывая в подобных экспедициях, Николай Иванович всегда работал с увлечением и даже задором. И хотя давно годы посеребрили его виски, а на лице пролегли морщины, энергии начальника экспедиции удивлялись даже молодые.
Первым вернулся на базу Петров. Он был высок ростом и крепок в плечах. При переходах он выбирал самый тяжелый рюкзак и нес его свободно и легко.
— Посмотрите, Николай Иванович, какая прелесть! — Он протянул Топоркову увесистый камень синего цвета.
Николай Иванович внимательно осмотрел находку.
— Чистый ляджуар! Это как раз то, что мы ищем. Что ж, поздравляю, товарищ Петров. Где вы его подобрали? — Он развернул перед геологом карту.
Петров сразу отыскал нужную точку.
— Такого камня, Николай Иванович, там целая гора.
— Что ж, это лишний раз подтверждает возможность промышленного изготовления изделий из ляджуара.
Николай Иванович любил встречать рассветы в горах. За многие годы он так и не смог привыкнуть к этому необычному, напоминающему сказку, пейзажу. А сейчас его особенно поражала красотой гора из ляджуара, обнаруженная геологами; когда солнечные лучи касались ее, она оживала и сверкала всеми оттенками ультрамарина: лазоревым, голубым, синим. Глядя на эту гору, приятно было сознавать, что эти камни будут приносить людям радость.
После завтрака, как и было намечено, геологи собрали палатки, уложили свои нехитрые пожитки в рюкзаки и покинули обжитое место.
Впереди шел проводник Муминшоев. Тропа, петлявшая по дну широкого ущелья, постепенно стала подниматься в гору. За крутым поворотом она нависла над речушкой и повторяла все ее изгибы. Люди старались не смотреть вниз.
Вечером, когда спустились сумерки, геологи благополучно достигли намеченного района.
Медведев спокойно скомандовал:
— Верный, след! — подсвечивая фонариком, он показывал собаке на отпечатки следа. Верный глубоко втянул ноздрями воздух и, почувствовав чужой запах, потянул поводок.
Медведев подбодрил собаку.
Не поднимая морды от земли, Верный устремился вперед. Медведев старался не отставать от него. Капитан Воронов бежал за инструктором, связист Шилов на ходу сообщал на заставу о действиях тревожной группы.
Гулко стучало сердце. Хотелось бежать быстрее, но тяжелые сапоги замедляли движение. Михаил Медведев, не раздумывая, сбросил их в тот самый момент, когда почувствовал, что обувь отнимает много сил.
Стало легче. Правда, колючки вцеплялись в ступни сквозь носки, но он смахивал их ладонью, как смахивают с лица назойливого комара.
Капитан Воронов увидел, что Медведев ускорил темп, одобрил его действия, не заметив в темноте, что тот бежит босиком. Лишь когда рассвело, он обнаружил, что инструктор без сапог, и строго погрозил ему пальцем.
Емельянов сразу понял, что погоня предстоит трудная. Сержант Медведев и капитан Воронов убежали вперед, поэтому он не должен отставать, нужно в любую минуту быть там, где он понадобится. Под ноги то и дело попадались камни, и Виктор больше всего боялся упасть. Гимнастерка давно уже прилипла к спине, а соленые капли пота стекали со лба, попадали в глаза, рот.
...Начались сопки. Бежать стало труднее. Медведев отпустил поводок. Верный, почувствовав свободу, рывком устремился вперед. Михаил старался не терять из виду собаку.
Сопки становились все круче и круче. Теперь инструктор не бежал, а карабкался по ним, не ощущая ни колючек, ни камней, ни усталости. Его тревожила только одна мысль: не дать нарушителю оторваться от преследования.
Верный резко метнулся в сторону, и Медведев увидел впереди человека. Тот безуспешно пытался взобраться на огромный камень, чтобы его не достала собака.
Тяжело дыша, Медведев скомандовал:
— Руки вверх! Верный, ко мне!
На столе полковника Малахова лежит статуэтка из ляджуара, которую изъяли у нарушителя. Идол без головы. Видно, что голова отломлена совсем недавно. Для чего? Это случайная неосторожность? А может быть?..
Малахов вызвал капитана Реджепова.
— Что-нибудь подобрали из литературы о ляджуаре, Меред Мурадович?
— Так точно, товарищ полковник. И весьма интересные данные. Разрешите принести книги.
— Да, конечно.
Через минуту Реджепов положил перед Малаховым с десяток книг с закладками.
— Спасибо, Меред Мурадович, я посмотрю их.
Реджепов вышел, а Малахов, взяв верхнюю книгу, открыл ее и стал читать.
«...В Индии, в Персии жгли этот камень и растирали в тонкий порошок. Смешивали порошок со смолою, воском и маслом, промывали и тогда оседала краска тончайшей синей пылью. Лучшие художники покупали этот драгоценный камень ультрамарин. Ион Хаукал, Шехабеддин, Абдулфеда, Тейфаши Эдризи, Ибн-Батута — все старые писатели Востока говорят об этом. Но камень побеждает человека и живет второй жизнью. И «Мадонна Литта» с грустью жалуется профессорам Эрмитажа, что синие цвета ее темнеют и блекнут, потому что в них выкристаллизовывается ляджуар...
Скифы носили бусы из ляджуара. О ляджуаре Скифии говорят Теофраст и Плиний. Древний мир резал из ляджуара рельефы и выпуклые фигуры. Ляджуар был излюбленным и дорогим камнем Китая. Китай украшал им чаши, шкатулки, делал из него перстни, амулеты и статуэтки. В исторические времена из ляджуара изготавливались шарики на головные уборы мандаринов — как эмблема их власти. Синий цвет его ценился так высоко, что представители китайского искусства окрашивали в этот же цвет любимый китайцами камень агальматолит, чтобы он был похож на ляджуар. Монгольские караваны, проходившие великую пустыню Гоби и Ургу, доставляли ляджуар в Кяхту. И обменивая фунт ляджуара на фунт серебра, монголы рассказывали, что волны прибивают к берегу озера Далай-Нор куски этого камня. Почти вовсе не знала употребления ляджуара Европа до начала XIX века, но очень высоко ценила его. Предметы из ляджуара насчитывались единицами. Что можно припомнить? Чашу Франциска I; стол, который гости видели на свадьбе Марии Медичи в 1600 году; четырнадцать предметов Людовика XIV и самый крупный кусок ляджуара — поднос в девять дюймов — у Лебрена в 1791 году. В XVIII веке ляджуар вытеснил золото, и обладание им считалось почтенным. В XIX веке, с открытием прибайкальского месторождения, ляджуаром занялись «императорские» гравильные фабрики Екатеринбурга и Петергофа. Тонкими пластинками ляджуара, составленными из отдельных маленьких кусочков, облицовывали они ящички и шкатулки, столовые часы и колонки для шкафов. Петергофская гравильная фабрика облицовывала ляджуаром колонны Исаакиевского собора в семь аршин вышины и четырнадцать вершков в диаметре, и эта работа была произведена дважды: Монферан забраковал колонны, сделанные из прибалтийского ляджуара, и поставил их у себя в доме на Мойке, а для Исаакия был выписан ляджуар «страны бухарской», тот афганский ляджуар, на перепродаже которого наживались эмирские богатеи-купцы. 7815 пудов камня ушло на эти колонны. Облицовка мраморного зала в Мраморном дворце, облицовка Лионской комнаты и «Саркосельского» дворца, вазы, столы и чаши в Эрмитаже — вот ляджуар, доступный теперь любому посетителю наших музеев.
Центральная Индия, Тибет, Южный Китай, Афганистан, Персия — вот круг, который замыкает все указания на источники ляджуара. Расплывчатый в древности, с течением времени все суживающийся круг этот теперь превратился в точку, и эта точка — копи бадахшанского месторождения... Вход в копи сделан цементом, на него наложена печать падишаха, и всякий, приблизившийся к копям, карается смертной казнью...»
«Так, так, так. Значит появление нарушителя в районе, где идет освоение ляджуара, и этот идол не случайное совпадение», — Малахов откинулся на спинку стула. Его заинтересовала история ляджуара и он продолжал читать:
«Есть ляджуар. Но горы, в которых находится он, — заповедны. С давних времен неприступная скала охраняет его. Во времена кызыл башей — «красных голов» — проходили из Индии «кафиры-сиахпуши», что в буквальном переводе на русский язык означает «черная одежда». Приходили, чтобы добывать ляджуар. Но скала с ляджуаром отвесна, веревок и лестниц не было, да и разве хватило бы их?
...Это — священное место, никто не знает его, а кто узнает — погибнет. Не надо его искать, не надо туда ходить. Только безумец может искать свою гибель».
Теперь Малахову кое-что стало известно о таинственном ляджуаре. Он решил приступить к допросу задержанного.
Ночные наряды, возвратившиеся утром на заставу, доложили капитану Воронову, что на участке несколько выше горного кишлака появилась группа геологов.
Воронов уже знал, что на днях у него в тылу будет работать экспедиция. И теперь, получив данные, решил посетить геологов и поговорить с ними. Ведь граница недалеко, и может случиться всякое.
Он решил сегодня же посетить геологов, познакомиться с ними.
К лагерю Воронов подъехал в тот момент, когда геологи заканчивали благоустраивать свою стоянку. Воронов познакомился с начальником экспедиции. Топорков встретил его приветливо. Крепко пожал руку.
— Это хорошо, что вы приехали, — заметил он офицеру.
— Моя обязанность точно знать, что происходит на участке вверенной мне заставы. А вот вам свежие газеты. Между прочим, там есть корреспонденции и о вас.
— О нас? — переспросил Топорков. — Где?
Воронов достал нужную.
— «Загадки самоцвета». Правильно, ничего не скажешь, — прокомментировал Николай Иванович заголовок и принялся читать: «Мы обогнули положенное число гор и, наконец, оказались в горном кишлаке. Отсюда уже видны черные норы старинных выработок». Что ж, все правильно, оперативно сработали журналисты. Еще раз спасибо за добрые вести.
Они вошли в палатку, где над камнями колдовала девушка. Топорков представил ее Воронову.
— Это наша лаборантка — Нина Пахомова. Расскажи, Нина, товарищу капитану о наших находках.
На грубо сколоченных досках лежали образцы пород. И Нина, как экскурсовод в музее, несколько официально стала рассказывать:
— Перед нами образцы ценного камня ляджуара. Здесь их три цвета: индиго, светло-голубой и зеленоватый. Самым ценным считается цвет индиго. Вот этот. — Она протянула большой темно-синий кусок камня.
— А эти сорта тоже по-своему оригинальны. Это — лал. Образцы его собраны только вчера. Еще неотсортированы. Наша экспедиция находится на древнейших копях. Когда-то лал добывали примитивными орудиями. Сейчас задача состоит в том, чтобы определить, как удавалось древним рудокопам пробивать в диком камне огромные выработки. Карта месторождений у нас почти готова. Так что мы у вас задержимся недолго.
— Что ж, за сведения спасибо. Желаю вам удачи.
Воронов заспешил в обратный путь.
В кабинете полковника Малахова сидит задержанный нарушитель. Вид у него жалкий. Он оброс, измят, подавлен и, нервно облизывая сухие губы, просит:
— Разрешите напиться?
— Пожалуйста.
Под взглядом полковника у задержанного дрожит рука, и ясно слышно, как графин звякает о край стакана.
— Откуда у вас эта статуэтка? — спросил полковник.
— О-о, это талисман. Он достался мне от отца, а ему от деда.
— А где у него голова?
— Неосторожность. Уронил, и голова откололась.
— А как называется этот камень?
— Камень? — зачем-то переспросил задержанный. — Это — ляджуар. Есть в народе поверье: кто владеет ляджуаром, тот будет счастлив. Но, видимо, это неправда, потому что я никогда не был счастлив.
— Хорошо. Теперь скажите, с какой целью вы перешли границу?
— Я уже говорил. Зов предков. Я стар, и мне недолго осталось жить на этом свете. Хотелось хоть умереть на родной земле. За ошибки молодости мне пришлось расплачиваться всю жизнь.
Задержанный смолк. Что еще спросит этот полковник?
Малахов вдруг вспомнил об одном деле, нашумевшем в свое время. Касалось оно клада, который спрятан в копях древнейших разработок лала. О кладе рассказывал местный житель. А может быть?..
У полковника возник новый план.
Это дело возникло в тридцатые годы, когда в горах еще свирепствовали банды басмачей. Одну из них возглавлял Мамед Вайсединов. После разгрома он поселился на той стороне границы, ожидая лучших времен.
Но шли годы, а «лучшие времена» не наступали. Вайсединов со своими головорезами служил заграничным хозяевам.
Награбленные ценности — золото и серебро — он спрятал в древних разработках лала, взяв с собой лишь небольшую их часть. Об этом чекистам рассказал участник боев тех лет Гафар Муминшоев.
— Муминшоев, Муминшоев... — Малахов вызвал Реджепова и поручил ему отыскать свидетеля, если он, конечно, еще жив.
Через два дня к Малахову зашел рослый старик с длинной седой бородой.
— Извините, товарищ Муминшоев, что потревожили вас.
— Когда беспокоят стариков, значит в этом есть необходимость, и буду рад, если чем-то помогу вам.
— Вы не забыли дело о кладе? — спросил Малахов.
— Разве об этом забывают, товарищ полковник. Шакал Вайсединов сделал тогда все, чтобы рассчитаться со мной и отцом за попытку перехода к красным.
— Расскажите поподробнее.
— Все! Здесь будет привал!
Командир эскадрона обвел взводных усталым взглядом и дал последнее указание:
— Выставить часовых, коней держать под седлом.
— Слеза-ай-й! — прокатилась команда.
А уже спустя пять минут ночь окутала темным покрывалом людей, коней, повозки. Бойцы, уставшие от длительной погони, сразу уснули. Лишь глубокие вздохи коней, пережевывающих овес в торбах, да негромкий разговор дневальных нарушали тишину летней душной ночи.
И вдруг в эту тишину ворвался глухой стук. Он, казалось, исходил из самой земли.
— В ружье! Басмачи!
Голоса дневальных заглушали выстрелы. Никто не мог понять, где басмачи, сколько их. Но все ясно и четко слышали топот конских копыт, который доносился из ущелья.
— Взвод, залпом, огонь!
— Огонь!
В короткие промежутки между залпами все почувствовали, что атака отбита. Но через несколько минут топот снова стал приближаться к расположению эскадрона. Бойцы вновь открыли огонь.
Потом все стихло. Было непонятно, почему по эскадрону никто не стрелял при приближении коней.
— Кажется, кто-то стонет, — проговорил один из них.
— Да... — ответил, прислушавшись, другой.
Двое бойцов поползли туда, откуда доносились стоны. Прошло минут двадцать, пока они вернулись. На себе они притащили двух мужчин: старого и молодого. Молодой был без памяти, а старый, тяжело дыша, открыл глаза, обвел бойцов пристальным взглядом и попросил воды. Кто-то отстегнул фляжку и подал ему. Он жадно припал к ней потрескавшимися губами. А когда утолил жажду, рассказал страшную историю. Переводчик едва успевал за ним.
Вот что поведал бойцам старик.
Он с сыном Гафаром в горах увидели у старых разработок лала басмачей, которые что-то прятали. Старик с сыном хотели скрыться. Но их заметили. Поймали. Долго издевались. Потом привязали к коням и пустили табун на красных.
Басмачи рассчитывали, что ночью табун примут за противника, начнут стрелять и всадники погибнут.
— Но, хвала аллаху, он не дал умереть. — Старик умолк и вскоре скончался, а сын Гафар, оправившись от ран, стал бойцом эскадрона. С тех пор и остался у него шрам на щеке...
Гафар тяжело вздыхает. Вызов к полковнику Малахову потревожил далекие и тяжелые воспоминания. С тех пор прошли годы. Много воды утекло в реке, по которой проходит граница. Уже внуки подрастают и становятся джигитами, а память ясно сохранила те далекие годы, события, людей.
Однажды в эскадрон, где служил Гафар, на взмыленном коне прискакал джигит. Он рассказал, что утром к ним в кишлак ворвалось много вооруженных басмачей, они бесчинствуют. Ему самому стоило больших трудов вырваться оттуда. Он гнал коня, чтобы быстрее известить красных джигитов.
Решено было немедленно поднять бойцов по тревоге. План был простым: вперед выслать разведчиков, переодетых под местных жителей, а эскадрону двигаться несколько сзади. Разведчики, где переводчиком был Гафар, должны будут отвлечь стражу, а эскадрон тем временем окружит кишлак.
До кишлака добрались уже ночью. Вскоре разведчиков окликнули:
— Свои, свои... — отозвался Гафар. — Курбаши здесь?
Басмачи о чем-то пошептались между собой.
— А зачем он вам?
— Имеем срочное поручение.
— Он вон в той кибитке отдыхает. Но едва ли вам удастся сейчас попасть к нему. Придется ждать до утра.
— Наше дело маленькое, — отозвался Гафар, — доложим, а там пусть решают.
Гафар махнул рукой, и бойцы прыгнули на басмачей. Раздался выстрел. Это был сигнал для атаки.
Басмачи, застигнутые врасплох, метались по кишлаку, но их настигали меткие выстрелы бойцов.
Когда же бойцы прорвались к кибитке курбаши Мамеда, она оказалась пустой. На ковре валялись халат, шелковая рубашка и даже ичиги. В стороне — большая трубка с опиумом. Гафар понял, что Мамеду удалось бежать. Но судьба свела их в другой раз на крутых поворотах жизни.
Взводу, в котором служил Гафар, было поручено доставить фураж для коней всего полка.
Утром бойцы выехали в путь. Миновали один перевал, другой и были почти у цели, когда к командиру взвода подскакал один из дозорных и доложил:
— Впереди, за сопкой, большая колонна всадников. По всему видно, басмачи.
Поворачивать назад было уже поздно. Быстро спешившись, бойцы заняли удобную позицию, а коней отвели в укрытие.
Через несколько минут показались всадники. Банда во много раз превосходила число красноармейцев, но они решили дать бой. Когда голова колонны приблизилась к месту, где залегли бойцы, ее встретили залпом. Послышались выкрики, и Гафар узнал голос Мамеда. Через несколько минут, рассыпавшись цепью, басмачи предприняли попытку сбить заслон.
Однако, как только они приблизились к бойцам, протяжно застрочил пулемет. Басмачи опять вынуждены были отступить.
Потом из-за сопки появилась небольшая группа всадников с белым флагом. Им дали возможность подъехать ближе. Один из них, привстав на стременах, закричал:
— Эй, вы, сдавайтесь. Вас мало, нас много... Мы дадим вам награду, сохраним жизнь и отпустим домой.
Кто-то из бойцов выстрелил вверх...
Атаки следовали одна за другой. Командир взвода все чаще посматривал на ящики с боеприпасами. Патроны кончались. Нужно было что-то предпринимать, каким-то образом сообщить в полк. И вдруг он вспомнил, что в обозе находится собака-почтальон.
Собаке привязали на шею пакет и приказали:
— Домой!.. Домой!..
Пес, лизнув руку хозяина, повилял хвостом и, выскочив перед цепью бойцов, быстро скатился с сопки.
Басмачи, видимо, сразу поняли, в чем дело, и открыли по овчарке сильный ружейный огонь.
Бойцы с тревогой смотрели на своего связного. А собака то припадала к земле, то устремлялась вперед. И когда она преодолела опасную зону, все облегченно вздохнули.
Бандиты становились все напористее, все нахальнее — словно чувствовали, что у бойцов на исходе боеприпасы. Но неожиданно они начали отступать. Причина выяснилась сразу: от населенного пункта, где располагался полк, на галопе, с оголенными клинками скакали наши конники.
Это была последняя встреча с Мамедом Вайсединовым.
Горы Гафар знал хорошо, и поэтому, когда ему предложили быть проводником в геологической экспедиции, он с большим удовольствием дал согласие.
Круг его обязанностей был неширок: присматривать за лошадьми, охранять лагерь, а в пути — указывать дорогу. Работой геологов он интересовался и радовался удачам.
О таинственной силе ляджуара и лала он много слышал от своего деда. Но вот пришли геологи и открыли тайну ляджуара. Теперь к этой голубой горе прокладывают дорогу. Завтра начнется изучение разработок лала. Их много, поэтому геологи выбрали самую большую, которая поможет им разгадать способ добычи.
Несмотря на лето, ночью в горах прохладно. Гафар решил развести костер.
От палатки начальника экспедиции скользнула тень. «Топоркову и по ночам не спится. Волнуется», — с теплотой подумал Муминшоев.
— Николай Иванович!
Ему никто не ответил, а тень метнулась в дальний конец лагеря и исчезла.
Из палатки вышел Николай Иванович.
— В чем дело? Что случилось?
— Понимаете, Николай Иванович, кто-то был у вашей палатки. Я окликнул, он убежал.
— Куда убежал?!
— Человек... Туда убежал. — Муминшоев неопределенно махнул рукой...
От шума, поднятого сторожем, проснулись геологи. Они обступили Муминшоева, слушая его торопливый рассказ, потом с фонарем обошли палатки, всё вокруг.
Кто-то предположил:
— Может, старику просто показалось...
— Как показалось? Зачем показалось? — горячился Муминшоев.
Разгромленная банда Мамеда ушла за границу, расселилась в кишлаке. Многие басмачи завели здесь семьи, и со временем потеряли свой прежний бравый вид.
Однажды в кишлаке появился европеец, который представился Джоном. Он долго беседовал с Мамедом. А через некоторое время через границу ушел один из его джигитов. Выполнив задание, вернулся. Получил большую награду. Не остался обиженным и Мамед.
С годами Джон становился все щедрее. Но все чаще джигиты стали не возвращаться с той стороны. Мамед понимал: попадались.
Сейчас Джон пил чай и говорил:
— Я думаю, дорогой Мамед, что мы и на этот раз сойдемся в цене.
Мамед расплылся в заискивающей улыбке.
— О, да-да! Что будет в моих силах, я сделаю... Я...
— Запомните, — неожиданно прервал собеседник Мамеда, — сейчас нужно делать не только то, что в наших силах, а гораздо больше.
Гость многозначительно поднял палец, он замолк, и Мамед не смел первым нарушить молчание. Только взгляд его хитрых, заплывших от жира глаз следил за каждым движением гостя.
Тот был среднего роста, с редкими седеющими волосами на голове, прилизанными назад. Полосатый костюм, темные большие очки в роговой оправе, торчащая во рту сигара — все это придавало ему солидный вид. Мамед знал этого человека давно. Только при его активном участии Мамеду удалось тогда сколотить и вооружить отряд джигитов, которые наводили страх на местных жителей по ту сторону границы.
В последнем бою Мамед потерял почти всех своих джигитов и сам был ранен в плечо. Лишь немногим удалось тогда уйти от красных конников.
После разгрома Джон исчез. Но перед самой войной вновь объявился. Мамед воспрял духом. Золото вновь потекло в его широкий карман.
И так каждый раз: появлялся Джон, и Мамед, посылая своих верных людей за границу, богател.
Но на этот раз творилось что-то непонятное, он послал туда уже троих своих людей, но никто из них не вернулся. Джон нервничал и ругался: экспедиция заканчивала свою работу, а он не знал ее результатов.
Вот почему Джон был не в настроении.
— На этот раз вам придется идти самому.
Мамед поднял на гостя испуганные глаза и чуть не выронил из рук пиалу, которую поднес ко рту.
— Что? Боитесь?
— Я этого не говорил. Я только хочу сказать, что там сейчас невозможно работать. О аллах! Скоро ли ты пошлешь справедливость на землю? Ты посмотри, как мучаются твои покорные слуги...
Гость вскочил и нервно зашагал.
— Аллах! Аллах! Вы только научились вздыхать, а дело стои́т. — Он остановился и произнес: — За что мы вам платим? Может быть, за то, что вы провалили нашу последнюю операцию? Надо действовать.
Он залпом выпил из своей пиалки, но не чай, а виски, и, немного успокоившись, примирительно сказал:
— Вы пойдете завтра, во второй половине ночи. Нужно сделать немногое: встретитесь с одним человеком. Он передаст для меня кое-что... Потом нужно будет пойти на базар и продать вот эту штуку и всякую рухлядь, — Джон протянул Мамеду сверток. — Просите такую цену, чтоб ее никто не купил. У нашего человека будет вторая часть статуэтки.
Мамед приложил правую руку к сердцу и поклонился в знак того, что он понял своего собеседника.
Сидя перед полковником, Мамед пытался изобразить из себя жертву обмана.
— Хорошо, хорошо, — говорит полковник, — мы это учтем. Уведите задержанного, — сказал он, когда в кабинет вошел вызванный им конвоир.
За завтраком у геологов только и было разговоров о ночном происшествии.
Сегодня геологам предстояло обследовать старинные копи, на осмотр которых Николай Иванович возлагал большие надежды: нужно было разгадать тайну лала.
Когда все было готово, Топорков сказал:
— Ну что ж, вперед, друзья!
У входа древней выработки остановились и, распределив обязанности, один за другим скрылись в пещере.
Идти было трудно. Высота тоннелей не позволяла им идти в полный рост. Минут через пятнадцать все оказались в огромной пещере. Геологи измерили ее — результаты оказались самыми неожиданными — двенадцать на двадцать два метра. Высота достигала восьми метров.
— Товарищи, — обратился Топорков к коллегам, — представьте себе, что каждый сантиметр этого каменного грунта был извлечен отсюда самыми примитивными орудиями: долотом, молотком и киркой. Теперь подсчитаем. — Николай Иванович извлек из кармана блокнот. — Представляете, друзья, из этой пещеры вынуто около десяти тысяч кубических метров скалистого грунта. Можно предположить, какой огромный труд был затрачен безымянными тружениками. Однако давайте обследуем ходы, которые идут дальше. Со мной пойдут Дашковский и Синицын. Мы обследуем вот этот тоннель. Остальные — соседний. Сбор в этом зале. Дальше не двигаться, хотя, по моим предположениям, там еще могут быть очень интересные открытия. Ясно?
— Ясно, Николай Иванович! — ответил степенный геолог Петров.
Зажгли факелы, и высокий зал преобразился: он излучал оттенки то темных, то светлых тонов.
Кое-где виднелись подтеки, и Николай Иванович, склонившись над ними, попросил Синицына:
— Возьмите-ка эти образцы. Это похоже на мумие: редчайшее горное лекарство от многих недугов.
— Хорошо, Николай Иванович, Дашковский, присвети, — Синицын отколол несколько камней и положил их в вещевой мешок. Когда с этим было покончено, Николай Иванович распорядился двигаться дальше.
От главного тоннеля, наиболее высокого и широкого, отходили узкие и низкие. Некоторые были вырыты всего на метр-два и брошены. Другие уходили далеко в сторону, и обследовать их в первый день просто не представлялось никакой возможности. Иногда попадались шурфы в несколько метров глубиной, и поэтому геологи двигались со всеми предосторожностями. И все-таки... Шедший впереди Николай Иванович вдруг исчез. Дашковский, а за ним и Синицын увидели шурф, резко уходивший вниз, и поняли: случилась беда. Они окликнули Топоркова. Но в ответ услышали протяжные стоны.
— Синицын, страхуй. Бросай веревку, я спущусь.
Топорков лежал на спине. Когда Дашковский окликнул его, не отозвался. Геолог быстро развязал веревку, обвязал ею Топоркова и крикнул:
— Поднимай, только осторожно.
Синицын старался со всеми предосторожностями тянуть веревку. Когда из шурфа показался Топорков, Синицын заметил, что у него в крови голова. Нужно немедленно возвращаться обратно. Синицын вытащил Дашковского, который взвалил Топоркова на плечи.
В большом зале, к счастью, уже их ожидала группа, которая, наткнувшись на тупик, повернула обратно.
Заместитель Топоркова Шапорин после разговора по рации с базой распорядился готовить носилки.
Пострадавшего нужно было доставить к заставе, куда обещали срочно прислать вертолет.
Шапорин отобрал восемь человек, которые будут по очереди нести носилки.
Нина убедила Шапорина разрешить сопровождать группу. Ей вменялась обязанность медицинской сестры.
У Топоркова было повреждение черепа и перелом ноги. Нина сразу же наложила шины. Хуже обстояло дело с раной на голове. И хотя Нина тщательно ее обработала, этого было недостаточно.
Николай Иванович был без сознания, и поэтому Нина не отходила от него ни на минуту.
Шапорин, отозвав Пахомову в сторону, сказал:
— Вы знаете, Нина, Дашковского нет.
— Как нет?! — удивилась Нина. — Где-нибудь бродит.
— В том то и дело, что нигде нет. Однако свои соображения я здесь написал и прошу передать письмо командиру вертолета.
Нина смотрела на Шапорина растерянными глазами.
— Неужели?..
— Да, представьте себе, что среди нас был чужой. Объясните это командиру вертолета и поставьте в известность капитана Воронова.
— Хорошо! Хорошо! Я обязательно все исполню так, как вы сказали.
Через три часа геологи доставили пострадавшего на заставу, где их уже ожидал вертолет.
Николай Иванович так и не приходил в сознание.
Этот рейс для Валерия Грибачева и Анатолия Чернышева был самым обычным. Перед выездом из гаража командир подразделения проинструктировал:
— На участке заставы капитана Воронова — обстановка. Возможно появление неизвестных лиц по маршруту вашего движения.
И вот Валерий с Анатолием уже развезли по всем заставам, кроме заставы капитана Воронова, груз. Она была последней по маршруту. Проскочили мост через небольшую горную речушку, миновали ущелье, которое тянется к самой границе, как вдруг справа, у дороги, Валерий увидел мужчину. Он был одет в спортивный костюм, рядом лежал вещевой мешок. Мужчина поднял руку.
— Куда путь держите, гражданин?
— Подбросьте до большого поворота. Там где-то обитают наши геологи...
Валерий вспомнил об обстановке и быстро ответил:
— Конечно, подбросим.... — для убедительности он сказал: — Анатолий, ну-ка уступи место человеку.
И как только мужчина сел в середину, Анатолий захлопнул дверцу, Валерий нажал на газ.
Незаметно для соседа взглянув на часы, Валерий прикинул: до заставы капитана Воронова оставалось километров восемь, это пятнадцать минут езды.
Дорога круто пошла на подъем. Чернышев, видимо, понял беспокойство Грибачева и старался следить за каждым движением пассажира. Но геолог ничем не выдавал себя.
— Понимаете, ляджуар — это ценный камень, который будет добываться здесь в огромных размерах. Из него можно изготовить такие украшения, о которых мечтают все красавицы мира. А лал? Это о нем писали великие путешественники прошлого. В императорской короне, которая находится в одном из музеев страны, есть самый драгоценный камень — лал. В свое время он был куплен в Китае послом Сапфарием у богдыхана для царя Алексея Михайловича. В 1727 году этот камень был оценен в шестьдесят тысяч рублей. Представляете, в шестьдесят тысяч рублей! И вот скоро мы эти камушки — лал и ляджуар — будем добывать в таком количестве, в каком рубим уголек... А вот еще случай из прошлого. Однажды великому завоевателю Тамерлану принесли кусок лала. Он взял его в руку и прикинул на вес: кусок весил не меньше двух килограммов. Около Тамерлана стояли приближенные и жадно поглядывали на драгоценный камень. Великий завоеватель посмотрел на них и неожиданно с силой бросил лал. Он разбился на несколько кусков. Все бросились к ним, но Тамерлан остановил их рукой: «Впереди — крепость. Ее нужно взять. Тот, кто сделает это первым, тому принадлежит самый большой из этих кусков драгоценного камня».
Валерий плохо понимал, о чем говорит этот человек, и вдруг подумал, что напрасно заподозрил его. «Ничего, — решил он, — если что, извинюсь».
Наконец взяты последние метры подъема. Валерий переключил скорость, и машина нырнула под уклон.
Перед самой заставой геолог с нескрываемым беспокойством оглянулся, но спросить ни о чем не решился.
А мимо кабины уже промелькнули дувал, ворота.
Нарушая все инструкции старшины, Валерий подогнал машину прямо к парадному крыльцу.
— Иди, доложи начальнику, — сказал он Чернышеву.
Геолог попытался выйти, но Грибачев сказал:
— Сдадим груз и двинемся дальше...
— Ясно, — ответил тот и, вынув из кармана пачку сигарет, предложил закурить.
— Спасибо. Не курю.
— Это хорошо, — сказал геолог и закурил сам.
На крыльце появился капитан Воронов. Он быстро сбежал по лестнице, широким шагом подошел к машине, открыл дверцу и предложил геологу:
— Прошу предъявить документы.
Геолог беспечно извлек из кармана паспорт.
— Считайте, гражданин Дашковский, что ваш маршрут окончен.
При обыске у задержанного были изъяты сигареты, фотоаппарат, карта и... головка от идола из ляджуара.
Ляджуар — драгоценный камень синего цвета.
Так в старину называли минерал лазурит. —