Кладбище здесь было новым. Отвели место, когда заполнилось на старом кладбище. Могилок всего ничего. Ровная песчаная земля. На Урале кладбище было старое, огромное, от земли, травы и аккуратно выкрашенных оградок шло ощущение умиротворения и покоя. Здесь, на севере, кладбище было маленькое и непутевое.

Как и Юрка, младший сын.

Нервное. Без густой и прозрачной тишины, покоя, деловитой жизни, привычной там, на древнем и красивом уральском склоне.

Здесь кладбище было коротким отрезком в песке, дорогой к концу.

Ветер дул и теребил редкие кустики зелени и пожухлые цветы в вазах.

И дед вдруг понял, что это все.

Сорок дней прошло со смерти младшенького. Бабку тогда отхаживали, успокаивали, но бабам проще. Бабы могу рыдать и плакать...

Дед же молчал и внутри него умирал, бился, корчился чудовищный вой.

Словно еще живой Юрка умирал там, в этой пустоте, сейчас. И кричал от боли. И ему было не помочь.

Тоска. Он встал тогда и пошел. В сердце гнулась и торчала длиннющая, с полнеба, стальная игла.

Юрка, непутевый. Юрка.

Младшенький. Любимый.

Вызвали скорую. Сделали укол от сердца. Живи, дед. Как?! Живи, как хочешь.

И теперь это кладбище. Свежепокрашенная железная оградка, застывшие наплывы голубой краски. Земляной холмик. Не уральская земля, коричневая. Не сладкая. Не родная. Стакан с водкой. Черный хлеб. Памятник, выкрашенный голубой краской.

И фотография в овальной рамке.

Юрка на ней был какой-то другой. Не ту выбрали, подумал дед. Непохожий на себя он здесь был. Словно человек на фотке знал, что уже умер.

Дед повернул голову к старшему внуку — молодому, красивому.

"Вот, Лешка, пришел я к сыну, а он смотрит на меня и не встает", — сказал он внуку. Без всякого надрыва, просто. Алексей передернулся. Эх, дед. Ну что ты...

И дед замолчал.

* * *

Раньше ты выбирал ему машинку — вот эту, синюю! И чтоб большие колесики.

А сегодня выбираешь ему гроб.

Юрка. Эх, Юрка.

"Стажеры", Стругацкие. Что делает мир Полдня таким реальным? Работа. Вот это ощущение, что пока люди вокруг едят, шутят, выясняют отношения, носят свои пиджаки, где-то там, за кадром, идет гигантская, мощная, неумолимая работа всего человечества; работа, направленная вперед, сквозь парсеки и препятствия, сквозь боль, тернии и даже самих творцов, сквозь километры и километры ледяной космической пустоты, сквозь астероидные пояса, галактики и туманности, туда — в глубину космоса. К далеким и ярким звездам. К сияющей и великой цели, ради которой стоит жертвовать жизнью и здоровьем, и душевным спокойствием, и сном, и отдельной человеческой мечтой, и чем-то еще.

На первый взгляд работа эта незаметна, ее словно нет. Читаю сейчас Стажеров. В кадре опять кто-то шутит, читает книги, охмуряет девушку или ловит ворон, ничего явного, но все время пятками, мышцами, всем телом ощущается вибрация, настолько гулкая, что отдается в кость. Эта вибрация живет в тебе. В каждой частичке твоего тела.

Ты и есть эта вибрация.

Словно все люди находятся на палубах огромного космического лайнера, и где-то далеко за стеной и переборками работает мощный тысячереакторный двигатель. Это идет работа будущего. Наш космолет вперед летит. Время — вперед.Интересно. В детстве у меня тоже было такое ощущение. Только не в книге, а наяву. Я ощущал эту работу, эту палубу пятками и всей душой…

Шли восьмидесятые годы. Мое детство.

Кто-то тогда жил в "совке". Мучился от дефицита и мечтал свалить в Америку. Я нет.

Я жил в корабле, летящем в будущее.

Я не дергался и не торопился.

Я рос и умнел. Читал книги и занимался спортом. Играл с друзьями и один. Ел манную кашу с комками, мандарины раз в год, холодные макароны в школьной столовой, больше похожие на трубопрокат, чем на еду. Я знал: все трудности временны.

Однажды придет мое время встать в ряды экипажа. Занять свое место по штатному расписанию. Перенять рычаги и штурвалы из умирающих рук.

И когда придет это время, я буду достоин великой чести.

О, капитан, мой капитан.

Я как-то даже в этом и не сомневался...

Наш звездолет вперед летит.

Иногда этого ощущения мне очень сильно не хватает.

===

* В качестве иллюстрации: Нестеров В.Д, "Земля слушает", 1965 год

Он вспомнил, как работал на военном заводе в Закамске после войны. Барак 117, отряд 4. Они все ходили в коротких папахах — это был шик, заводской, последний. Лихие чубы, молодые лица — с черными кругами недосыпа под глазами. ФЗО был не лучше тюрьмы, он фактически и был тюрьмой. Режим, надзиратели, пайки. Уйти было нельзя. Два с половиной года — и работа, работа, работа с утра до вечера. Вечером чтение книг и смех ребят. Песни под гармошку. Молодые -- даже изматывающая, по много часов работа, не могла этого из них выбить. А в субботу — танцы. Играй, гармонь. Играй. Короткий отпуск домой, в деревню, словно глоток морозного воздуха, когда душно, накурено, а ты выскакиваешь во двор — и ловишь ртом.Когда с завода разрешили уходить — нет, не на вольные хлеба, не домой, в деревню, а — в армию, Георгий записался одним из первых. Первым. Военкомат, распределительный пункт, покупатели. Бершеть, танковое училище. Рычаг на себя, рычаг от себя. Поехали!Семьдесят кило нужно приложить, чтобы повернуть Т-34. На десять кило больше, чем он тогда весил. И коленом рычаг -- н-на.

А сколько этих поворотов нужно сделать, чтобы добраться из пункта А в пункт Б? Сотни. К финалу стокилометрового дневного марша от механика-водителя остаются только глаза, да слой копоти на роже. По пять-семь кило сбрасывали, комбинезон мокрый насквозь.

Кажется, легче танк на своей спине дотащить.

Вылезти из люка сил нет, встаешь — шатает. Некоторых механиков остальной экипаж вытаскивал на руках, те уже в беспамятстве были. Танк секунду назад остановился, а ты уже не здесь. Ты умер.

Сил нет даже спать. А надо бы еще поесть, иначе силы и не восстановятся.

Да, даже в деревне Георгий так не упахивался, как будучи танкистом.

А танкистом — никогда так, как на заводе, за четырнадцатичасовую смену у станка.

И тягаешь эти огромные дуры в сорок кило, снаряды, голыми руками. Поднимаешь и грузишь, ставишь и тягаешь...

Лучше быть танкистом.

=========================

***ФЗО (школа Фабрично-заводского обучения)

Сижу в кабине "Урала", а рядом хохочет дядин напарник, огромный, двухметрового роста, все называют его Малыш. Дядя за рулем, я вижу его светлую голову, он тоже смеется. Передо мной железная панель приборов, выкрашенная армейской зеленой краской, на ней переводные картинки. Девушка в синем платье, волк из "Ну, погоди", еще несколько. Под потолком качается из стороны в сторону шоферский талисман – желтовая прозрачная рыба, сплетенная из трубок от капельниц. Мне пять лет или шесть лет, мне все интересно. Я счастлив! Дядя взял меня с собой в рейс – покатать на машине.

Вокруг нас Урал, а мы на "урале" то забираемся на горку, то едем вниз. Грузовик подпрыгивает и грохочет металлом. Справа и слева тянутся поля – красные, желтые, сиреневые, зеленые квадраты. Они похожи на цветные заплаты на одеяле. Потом вижу полосой – деревья, кусты. Когда дует ветер, шумящая волна пробегает по ним. Солнце выглядывает в разрывы облаков, оно слепит глаза, и я щурюсь. Но это красиво – красноватый свет, в который мы въезжаем, как в прозрачный туннель. Если вытянуть шею и заглянуть сквозь лобовое стекло вверх, то над светлыми облаками и полоской неба видно глубокую черноту – это собирается гроза.

А потом пошел дождь. Мы едем сквозь водяную стену. По железной крыше бешено стучат капли. Мне становится страшно, потому что когда "урал" влетает в очередную лужу, на стекло летит вода – это как огромный грязный плевок. С громким "стук!" он шлепается на лобовое стекло. Становится темно и страшно. Дворники тут же прочищают в грязи треугольные сектора, но видно все равно плохо. Надсадно ревет обдув стекол и греет печка, но боковые стекла все равно запотевают. Я протираю ладонью окошко и смотрю. Мокрые зеленые кусты, обочина убегает, дальше все сливается в серый мокрый сумрак. Иногда молния проявляет все, как фотовспышкой. Сердце сжимается. А потом грохочет гром. Дядя с Малышом все еще пересмеиваются, но уже как-то настороженно.

Потом дядя замолкает и пригибается к рулю. Едем молча, сосредоточенно. Я пишу на стекле пальцем "Д И М А", я недавно научился читать и писать.

А потом машина сказала «хррр» и остановилась. Мы сломались.

Дядя с минуту просто сидел, не двигаясь. Потом выматерился и полез наружу. За ним вслед выбрался Малыш. Дверь захлопнулась, отрезав от меня шум дождя.

Проходит время – не знаю сколько. Я сижу в кабине один. Мне холодно и скучно. За окном все одно и тоже – обочина, остальное не разглядеть. Даже молний и грома больше нет, только дождь.

Дворники застыли на лобовом стекле. Как мертвые.

Потом я нащупал ручку и надавил что было силы. Дверь крякнула, точно сломалась. В меня ударила струя холодной сырой свежести. Я вылез на подножку – черный металл, рифленые пупырышки. Сверху меня окатило дождем, я тут же промок. Я в сандалиях на босу ногу, там хлюпает вода. Я спрыгиваю на землю. Выщербленная обочина, по асфальту бегут потоки воды, белые и красноватые камешки, капли разбиваются вокруг них и на них.

Я ныряю под машину и сажусь на корточки. С мокрых волос на лоб стекает вода.

Под грузовиком расстелен кусок брезента, на нем лежит дядя Саша, дождь хлещет вокруг, вода течет по брезенту. Дядя промокший и злой, но спокойный, в темном, промокшем снизу комбинезоне. Рядом в развернутой матерчатой скатке лежат ключи и отвертки. Дядя ковыряется вверху ключом. Меня он не замечает. Я смотрю направо и вижу ноги Малыша. Он что-то там делает под капотом.

- Иди в кабину! - говорит дядя, увидев меня. Ему приходится почти кричать. - Иди, промокнешь!

Впрочем, я и так уже промок.

Позже.

Машина стоит на дороге, я сижу в кабине, дрожу от холода и сырости. Двигатель не работает, поэтому печку не включить. Становится по настоящему страшно.

В кабину залазят Малыш и дядя, и мы пьем чай из зеленого пластикового термоса. Рифленая поверхность термоса, белая горловина. Пластиковая зеленая кружка (это крышка термоса), над ней поднимается пар. Я держу ее обеими руками и продолжаю дрожать. Горячий чай обжигает горло. Дядя с Малышом мокрые насквозь. Меня раздевают и укрывают шерстяным одеялом – оно такое старое и вытертое, что не разобрать узора. Наконец-то тепло. В этом есть что-то сказочное. Пар, поднимающийся над кружками, усталые лица, запотевшие от дыхания стекла. Уютно горит маленькая лампочка над приборной панелью. Рыба-капельница плавает в подсвеченном желтым сумраке. Малыш начинает что-то рассказывать, чтобы развеселить меня, но все это уплывает в туман.

Кажется, я засыпаю.

Потом я слышу, как рядом остановилась большая машина. Шум дождя уже не такой сильный. Сквозь лобовое стекло виден темный силуэт грузовика. Я снова проваливаюсь в сон.

Я просыпаюсь, когда мы едем.

Я даже не сразу открываю глаза, слушая, как негромко переговариваются дядя и Малыш, работает двигатель (починили!), стучит и подскакивает машина. Я ощущаю, что сейчас солнце – даже сквозь закрытые веки.

Потом я открываю глаза. Дождь давно закончился. Светит солнце, полосы лежат на одеяле. Я сажусь. Грузовик мчится в горку, мимо пролетают поля, деревья и стоящие на обочине машины. Красный жигуленок. Все вокруг такое свежее и отмытое, ясное голубое небо с парой маленьких облачков. Мы едем домой.

Потом мы проезжаем Кунгур. Низкие деревянные дома, уютные, выкрашенные в голубой, оранжевый, салатовый цвета. Машин немного. Серая бетонная ограда городской "зоны", высоченная, на вышке стоит, облокотившись на ограждение, часовой с автоматом. Он смотрит на нас равнодушно. Мы едем вдоль забора, поворот налево и "урал" выходит на дорогу, ведущую через весь город к остановке "Пещера". Там, за рекой – горы. Мы их видим. Белые выступы известняка на зеленом фоне.

Потом мы подъезжаем к дому. Это трехэтажный дом из светлого кирпича. На торце вывески – синяя «Хлеб» и белая «Галантерея». Левее дома скопление железных гаражей, выкрашенных бордовой краской.

У входа в «Хлеб» стоит мой дед. Я не знаю, откуда он взялся, может быть, так и стоял здесь, ожидая машину. Но как же дождь? Дед почему-то суровый и натянутый, как корабельный швартов. Русые кудри, рубашка в синюю клетку, штаны от спецовки. Сильные руки. Фуражка из грубой синей ткани.

Он молча смотрит, как мы с дядей вылезаем из машины.

Деду тогда было лет пятьдесят пять. Сильный.

И вот мы идем с дядей к деду. Я хочу рассказать ему все, как было здорово, и как я устал и как хочу есть. А дядя идет какой-то тихий, словно чуть втягивая голову в плечи. Поэтому я ничего не говорю, а просто иду.

И вот мы подходим. Дед не смотрит на меня, а смотрит на дядю. Пристально. Потом делает шаг вперед и бросает что-то резкое и хлесткое, как удар плетью.

Я ничего не понимаю, а дядя сжимается и опускает голову.

- Куда ты его потащил?! - говорит дед. Потом опускает взгляд, кладет мне на плечо руку – крепкая ладонь, под ногти въелась чернота, на тыльной стороне ладони бледно-синяя татуировка – половинка солнца с лучами, на костяшках пальцев бледные буквы "Г О Ш А". Дед после войны служил в Австрии семь лет, танкист, командир танка. Сейчас он сварщик.

Дядя молчит. Дед тогда говорит:

- Пошли, Димулька. Там бабка для тебя пирогов напекла.

Мы уходим. На ходу я оборачиваюсь. Дядя поводит головой, словно у него занемела шея, потом поворачивается и идет мимо луж, в которых отражается небо, к машине. Это зеленый крытый "урал", у кабины стоит и курит Малыш. Тоненькая струйка дыма поднимается в небо. За машиной дорога, дальше – кованая ограда местного стадиона, насмерть заросшая крапивой, репейником и лопухами. Дальше дома из кирпича, беленые; высокие тополя, а над всем этим – горы с тонкой полоской леса на гребне. Кустистые облачка плывут в голубом небе. Пять часов дня. Лето. Урал.

Это случилось в те времена, когда кровавый советский режим ТМ заставлял меня ежедневно ходить в детский сад. Кроме воскресенья и праздников — на такое даже кровавый советский режим оказался не способен.

В те годы я не любил детские фильмы — потому что слишком переживал за героев. Уровень моей эмпатии стремился к абсолюту. Это я был в фильме, без зазора. Я знал, что вот этот симпатичный мальчишка сейчас останется дома один и разобьет мамину любимую синюю чашку, свернет в пещеру к летучим мышам, нахамит проходящему мимо волшебнику или залезет в вольер к голодным крокодилам. А мне придется выкручиваться. Для меня детские фильмы тогда были не удовольствием, а тяжелой работой.

Зато я очень любил взрослые фильмы.

Особенно про гражданскую войну.

Красные против белых. Буденовки, кожаные тужурки, сабельные атаки, пулемет "максим" стучит с тачанки, белые офицеры пижонски идут в психическую атаку... И обязательно начинается рукопашная, и кто-то из хороших, расстреляв все патроны, схватит "наган" за ствол и ударит плохого по голове рукояткой. Хряк! Плохой падает без сознания.

Выглядело эффектно.

И уровень эмпатии приемлимый. Как оказалось, в жизни все немного сложнее.

Зима. Сугробы выше человеческого роста. Наша группа вывалилась на прогулку, как в бой. У девчонок свои игры, мальчишкам мало интересные, всякие куклы, одевания, чаепития, походы в гости, а мы мгновенно разбились на партии, разобрали оружие и стали играть в войнушку.

Игрушки хранились в большом кящике на веранде. В этот раз мне достался хороший "пестик", то есть пистолет. Черный, как положено оружию, и железный. Он громко и противно щелкал, когда нажимаешь на спуск. Кому-то из ребят достался синий пластиковый пистолет, похожий на бластер, кому-то палка (не самый плохой вариант). А Лешке достался наган с белой рукояткой. Вот это было дно, даже хуже палки.

"Наган" вообще мало кому нравился. Он был не "взаправдашний" пестик, хотя притворялся взаправдашним. Во-первых, мы смотрели фильмы про революцию, и знали, что у настоящего нагана барабан должен вращаться, а не откидываться вбок. Во-вторых, зачем эти узоры? Что за бл..дский гламур? (к счастью, тогда мы не знали таких выражений). Палка честнее. С палкой можно было вообразить все, что угодно. Что у тебя в руках — настоящая винтовка, и даже очень клево передергивать рукоять затвора, отрабатывая голосом звук выстрела. Что ты бежишь с "калашом", как в фильме "В зоне особого внимания", про десантников, а на голове у тебя голубой берет.

Палку легко можно было превратить в меч или саблю, в копье, лук или даже ракету.

С "наганом" можно было только терпеть. Там не было места воображению.

Мы с Лешкой оказались в разных командах. Оба главными. Я был красный командир, Лешка белый офицер (гнида). У него из-под ушанки выбивалась белокурая прядь. В сочетании с тонкими чертами лица, светлыми ресницами и руками изящными, как у девчонки, он, конечно, был поручик. Ему сразу хотелось дать в породистую офицерскую морду. Вспыхивал Лешка и краснел легко, как гимназистка. Но в гневе был страшен.

И он был мой друг.

Началась игра. Мы бегали табунками вокруг избушки, веранды. Это была чисто вартовская веранда, больше нигде таких не видел. Берутся две железобетонные плиты и ставятся шалашиком. Третья стена чем-то закрывается. Пирамида Хеопса север стайл.

Вокруг этого железобетонного шалашика мы и бегали.

С воплями, азартно разбрасывая снег валенками, под возмущенные вопли девчонок, щелкая "пестиками" и голосами отыгрывая пулеметные очереди и выстрелы "мосинок". Урррааа! - вопили мы во все горло. - Бей гадов!

А потом началась свалка.

То есть, рукопашная. Красные и белые сошлись и начали валять друг друга в сугробах. Кто-то поскользнулся и упал, на него сверху кинулся один, другой...

Через две минуты это была общая вопящая, барахтающаяся и парящая на морозе, как чайник с кипятком, куча-мала. Пистолеты и палки полетели во все стороны.

Я откатился от кучи, поднялся на ноги. Меня шатало. Валенки были полны снега, лицо горело — меня ткнули в сугроб лицом и повозили. Я оглянулся. Куча-мала вопила, и кричала, и дергалась. К нам уже спешила воспитательница...

В центре кучи возвышалась голова моего заклятого врага — врангельского поручика Лешки. В темной ушанке с развязанными ушами. Кажется, белые побеждали.

Я собрался кинуться в схватку, сжал кулаки... и тут увидел. Мой взгляд на мгновение остановился.

Вот оно! Озарение.

На снегу передо мной лежал он. Фальшивый "наган" с белой рукояткой. Видимо, Лешка его выронил в пылу схватки.

И тут я понял, это шанс. Патроны кончились, оставался один выход. Я сделал шаг. Наклонился и поднял "наган". Он был ледяной, а я потерял одну варежку... оборвалась резинка. Я покрасневшими пальцами перехватил наган за ствол. Холод обжег пальцы.

Я сделал шаг, другой. Размахнулся и аккуратно, как в фильмах, опустил наган на белогвардейскую макушку.

Бум!

Лешка упал.

Как в фильме. Красные победили.

Потом я услышал крик. Кричала воспитательница — медленно, точно во сне, открывая рот... И это было страшно и непонятно.

Столпотворение.

Капли крови, падающие в белый снег... круглые дырочки...

И тут я понял, что сделал что-то неправильно.

Крови было много. На рукояти фальшивого в целом "нагана" есть одна очень точная деталь — антабка. Кольцо, в которое вдевается шнур.

И эта антабка сквозь ушанку достала до нежной лешкиной головы...

Конечно, это было ЧП.

Родителям сказали, что я фашист и жестокость у меня в крови. К этому моменту Лешка был уже перевязан, а я отруган и зареван. Я извинился перед другом, обещал маме больше не бить никого наганом, даже если очень хочется, и чувствовал себя выжатым, словно герой особо изматывающего детского фильма. "Лучше бы крокодилы", думал я в отчаянии.

...

Лешка, кстати, на меня совсем не обиделся.

Ему забинтовали голову, как раненому. На следующий день Лешка смотрелся круто и сурово, словно настоящий красноармеец. Никаких поручиков.

И все мальчишки ему завидовали. Даже я.

А "наган" из уличных игрушек все-таки убрали. На всякий пожарный.

Наши мечты, благородный сэр рыцарь, издавна и славно о Граале.

Кунгур, лето. Забегает в гости Димка Жданов.

- Почапали в "Сладкоежку"? - кричит Жданчик с порога. - А?! Да брось ты свою дурацкую книгу!

В этом весь Жданов. Всегда на движухе. Лето проходит, а тысячи интересных вещей еще не опробованы, сотни не исследованы, десятки не сломаны. Наверное, у каждого есть такой друг барагоз, у которого всегда миллион идей, как прикончить вас обоих самым изощренным способом. В смысле, увлекательно и необычно провести время. Но идеи у них, а организацией занимается кто-то вроде меня.

Я отложил зеленую "Графиню де Монсоро". Я эту книгу уже читал, конечно. Вообще, удобно. Бабушка подписалась на полное собрание сочинений Дюма, книга приходит раз в несколько месяцев. Летом я приезжал к деду с бабкой и перечитывал все зеленое собрание, начиная с первого тома -- и по последний пришедший. Так что "Королеву Марго" я мог цитировать с любого места наизусть, а "Графиню де Монсоро" -- пока только выборочно.

- Так чо насчет "Сладкоежки"? - не унимался Жданчик.

Вообще, заманчивая идея. Я на мгновение прикрыл глаза.

Кафе "Сладкоежка". Сияющий замок на склоне заката. За сто метров от него стоит запах толстых сладких оладий и меда. Мед я терпеть не мог, но остальное...

"Париж стоит мессы", как сказал бы Генрих Наваррский.

Белый крем и черный крем. На самом деле, конечно, "ванильный" и "Шоколадный". Еще можно было взять желе -- желтое и прозрачное. Оно смешно колыхалось на тарелке. Цены не помню, но копейки.

Но желе -- это ерунда. Желе можно и дома сделать, сварить из пакетиков. Потом разлить по формочкам -- и в холодильник. Правда, мне никогда не хватало терпения дождаться, пока желе полностью застынет. И я ел его полузастывшим, истекающим слезой. А вот "крем" -- другое дело. Особенно шоколадный. Такой дома точно не сделаешь. Он назывался у нас "черный крем".

На самом деле это было молочное желе с какао. Скорее всего на агаре, потому что у него не было специфического запаха и привкуса желатина.

Или, по современному, панна котта. Мы были гурманы и хипстеры, хотя ни фига об этом тогда не знали.

- Чо ты морозишься? - Жданчик уже рядом. На месте ему не сидится. - Ну?

- Ладно. Пошли, - вздохнул я.

- Баско!

- Да замучил ты со своим "баско".

Я был книжный человек и боролся за правильную речь. Вернувшись в конце лета в Нижневартовск, я потом этой "книжной речью" людей месяц пугал. Уральский говор неистребим. Особенно эта уральская интонация -- ласковая, напевная, с нежным наездом.

Мы собрались за Граалем. Я, Жданчик, Юрка, мой второй лучший друг, мой сродный брат Макся по прозвищу Симоныч. Еще с нами увязалась сродная сестра Юлька, крупная и бойкая девица двенадцати лет, и ее подружка Танька Бочкарева. Ну, та была вообще мелкая, младше Макси. Мелкая блондинка ради выхода в город накрутила яркие хвостики. "Начепурилась, фифа", фыркнул Макся. Он был женоненавистник восьми лет.

Мы скинулись. Собрали копейки в один кошелек. Кошелек вручили мне -- он был тяжелый, как камень. Мне же выпала честь возглавить сей поход.

Я оглядел свое воинство. Рыцари круглого стола и исцарапанных коленок. И в пятнах зеленки. У кого были замазаны локти и ноги, а у Макси -- даже лоб.

- Ну чо, почапали? - спросила Юлька. Ласково и напевно, с нежным наездом.

И мы почапали.

Автобус, рыжая "двойка", должен был ходить от остановки "Пещера" раз в час. Но как обычно в советское время, час прошел, а автобуса как не было. Сломался, решили мы. И пошли пешком.

Испытания закаляют рыцарей. Мы топали по дневной жаре в гору -- центр Кунгура располагается на возвышенности. Сандалии стучали и выбивали пыль.

Другой бы сломался и плюнул. Но мы были молоды и мотивированы.

В "Сладкоежке" всегда была огромная очередь. Труден путь к Граалю. Кафе битком набито -- родители с детьми, чада гомонили и бегали, измученные родители истекали потом в духоте и оре, юная парочка, стесняясь, смотрела в разные стороны -- словно пришли не вместе. Хотя все знали: кавалер привел даму на мороженое. После, наверное, будут целоваться липкими от сладкого губами, подумал я. "Тили-тили-тесто, жених да невеста!" - закричал кто-то из юных каннибалов. Остальные взревели. Парень насупился, а девчонка покраснела.

Я отправил девчонок занять столик, а пацаны встали в очередь. Дородная продавщица в халате и в белом колпаке обслуживала посетителей в советском стиле. "Клиент всегда неправ". Когда я через много лет увидел эту надпись в фильме Родригеса "Отчаянный", я очень порадовался. Времени на сантименты у тетки не было. Говори, плати, бери поднос и проваливай. Временами она рычала и выдыхала из ноздрей пламя. Ну, конечно, какой Грааль без охраняющих его драконов...

Наконец, мы вернулись к столику -- он был круглый и алюминиевый -- с горой подносов. Один черный крем, самый вкусный. Каждому по три порции. Мы не собирались размениваться на мелочи.

Крем исчез как по волшебству.

- Ничотак, - сказала Юлька, отдуваясь, и положила ложку. Мы помолчали, отдыхая от трудов. Хорошо. Но все-таки полного счастья не наступило. Такого, чтобы -- щелк, и благодать, и мягкий блаженный свет струится.

- Может, еще? - я оглядел рыцарей.

- Всяко, - сказал Макся.

"Конечно", по-уральски.

Мы повторили подвиг на бис. Теперь, кроме черного крема, я заказал еще несколько порций белого -- на пробу, и желе -- для эстетов. Гулять так гулять. Расплатился копейками. В кошельке оставалось еще много.

Больше всех съел Жданов.

Последние пару тарелок мы уже не доели. Наступил предел. В электротехнике, которую я изучал в Керосинке спустя много лет, это называется просто и четко: насыщение. Я бы даже сказал -- пресыщение. С трудом мы вышли из "Сладкоежки". От горячего запаха толстых оладий нас теперь мутило.

В наших поисках Грааля мы достигли всего. Желаний больше не осталось. Желудки были полны так, что казалось, лопнут.

- Пошли домой, - сказал я и икнул.

Солнце все еще палило. Мы медленно шли назад под белым раскаленным диском, как крестоносцы возвращались обратно из Палестины. Награбленное добро жгло диафрагму. Ноги заплетались, языки распухли.

Удивительно, но в гору спускаться оказалось намного тяжелее, чем до этого -- подниматься. Мы обливались потом. Мы умирали. Нам было так плохо, как до этого было хорошо. Альпинисты говорят, самое трудное -- не подняться в гору, а -- спуститься с нее.

Впрочем, через некоторое время нам стало получше. Всем, кроме Жданова.

- Меня сейчас вырвет, - сообщил Жданчик. Юрка кивнул. Он был рослый и добрый.

- Зря мы ели этот черный крем, - сказал Юрка.

- Нет! - закричал вдруг Жданчик. Мы от удивления остановились. Лицо Димки перекосилось, побагровело. - Не говори это слово...

- Черный крем? - Юрка озадаченно смотрел на муки Жданчика.

- Нет! Не надо!

Он с трудом справился с тошнотой и сел на обочину, держась за живот. Вокруг него вяло покачивались пыльные заросли лопухов и травы.

И тут мы начали смеяться. Я хохотал так, что у меня выступили слезы на глазах. От смеха нам становилось лучше.

- Черный крем! - кричал Макся внезапно. Жданчик спотыкался, убегал в кусты. Оттуда раздавались странные звуки. Жданчик мучительно пытался удержать в себе обретенное в походе богатство.

Через несколько минут он возвращался, и мы продолжали путь. Жданов ненавидел нас и ругался, но шел. Мы же развлекались. То один, то другой из нас кричал "белый крем" или "черный крем", или уж совсем садистки "черный крем с медом!".

- Белый крем! - закричал Юрка. Даже он не выдержал, а ведь он всегда был самым добрым из нас.

- Желе! Много желе! - радостно поддержали девчонки.

Жданов бросился к кустам, постоял, согнувшись. Он почти рыдал.

- Гады! - закричал Жданчик из кустов. - Ненавижу вас всех!

И неровной походкой, придерживая живот ладонями, убежал в сторону Лесозавода. Мы переглянулись.

- Дураки, - сказала Юлька. - Чо его мучать-то?

- Может, за ним? - сказал Макся. Даже его пробило.

- Да, ладно, - сказал я неуверенно. - Побегает и вернется. Жданчик отходчивый.

Хотя я уже не был в этом уверен. Грааль -- штука жестокая. Обладание им меняет человека. Мы убедились в этом на собственном опыте.

Молча и как-то понуро мы дошли до дома. Вечерело. Мы сидели во дворе на лавочке и уныло валяли дурака. Делать ничего не хотелось. Мы все чувствовали неясную, но отчетливую вину. "Да провались она, эта Сладкоежка", подумал я. "Зачем мы вообще туда ходили?"

- Димка! - позвал меня вдруг Макся. - Зырь, кто идет!

Я повернулся. Жданов вернулся. Он шел к лавочке -- спокойный и умиротворенный. Его лицо было лицом человека, который услышал небесный "щелк" и почувствовал себя счастливым.

Кажется, от него даже шло легкое сияние.

Мы оторопели. Переглянулись и начали подниматься.

- Жданчик, ты чего? - спросил я наконец.

Жданчик шел к нам, ступая легко, как Будда по лепесткам роз.

- Жданчик?

- Я был на речке, искупался, - кротко сказал Жданов. - Баско так.

Кажется, он обрел свой Грааль.

Морская корова (стеллерова корова) истреблена в 1768 году. В детстве я жутко переживал из-за этого. С годами это прошло. Видимо, зачерствел. Я все мечтал, что вырасту и найду остров, такой, каменный — вроде потухшего вулкана, а внутри острова, если заплыть через подводный туннель — маленькое соленое озеро. И там живут морские коровы. Я их нахожу. Отличная мечта. Точно не хуже мечты о том, как я нахожу целый мир маленьких человечков — с царями и солдатами, крестьянами и механиками — где-нибудь за стеной нашей с сестрой детской.

Ярик включал кассету Майкла Джексона и спрашивал меня:

- Как, тебе нравится? Неужели не нравится?

Я пожимал плечами. Музыка и музыка. Барабаны лупят и кто-то тонким голосом орет так, что оглохнуть можно. По телевизору говорили, что такая музыка -- ненастоящая музыка, а настоящая музыка только народная. И еще опера, потому что она вышла из народной. Тут я с ними был согласен. "Сердце красавицы склонно к измене" -- вот это я понимаю, песня. "Тореадор, смелее в бой. То-ре-а-дор, то-ре-а-дор" -- голос такой, что пятки вибрируют и затылок немеет. А по субботам утром мы всей семьей смотрели передачу "Играй, гармонь". Я слушал частушки из села Меланьино Петровского района Красноярского края и чувствовал единство со всей советской страной.

- Нравится, - равнодушно говорил я. Ярик вскидывал голову и остро смотрел на меня. Его было сложно обмануть.

Потом Ярик включал Цоя и начинал подпевать, выставляя челюсть экскаватором:

- Пе-ре-мен! Требуют наши сердца! Пе-ре-мен! Требуют наши глаза!

Спрашивал у меня:

- Похож я на Цоя?

Блондин славянской внешности, на корейского кочегара он походил мало. Вообще, никак.

- Похож, - отвечал я, чтобы не обидеть друга. - Давай уже модели клеить, а? У тебя там танк есть?

У Ярика были целые подшивки приложения к журналу "Юный техник" -- ЮТ для умелых рук. Настоящее сокровище. А в них -- как склеить из бумаги модели самолетов, машин, кораблей и прочие офигенные вещи. При мысли о танке мое сердце забилось сильнее.

- Вот ты балбес! - в сердцах говорил Ярик. - Это же му-зы-ка. Настоящая. Ладно, поищи там.

Я радостно зарывался в подшивки. Тонкие желтоватые листки, печать в два цвета -- для каждого номера разная. Синие номера, красные номера, зеленые. Бумага уже ветхая, листать надо осторожно -- потому что каждый номер просматривали уже сотню раз, не меньше. Где же танк?

Ярик снова включал магнитофон:

- Пе-ре-мен! - он прыгал по комнате и орал вместе с Цоем. - Мы ждем перемен!!

Потом брал самодельные нунчаки и начинал крутить. Воздух гудел и рвался, как пергаментная бумага.

На Ярике -- черные штаны, как у Брюс Ли. Он сшил их сам. Ярик ловил палку нунчака под мышку и кричал тонко и зловеще, как кошка. Крик заметался по комнатам и погас в бордовом советском ковре на стене.

- Нашел! - я вытащил из пачки журнал с танком Т-28. - У него три башни, представляешь? Клево!

Ярик посмотрел на меня с жалостью. У него увлечение бумажными танками прошло давным давно. Мой друг уже вовсю жил в эре Истинного Кунг-фу.

* * *

Если вы не умеете сложить из пальцев смертоносную "лапу тигра", вы не жили в 90е.

Нет бога, кроме Брюса Ли и Чак Норрис пророк его.

Скажи, какой ты школы кунг-фу, и я скажу, кто ты.

Ярик во всем следовал за кумиром. Он одевался, ходил, тренировался, кричал по-кошачьи, задиристо вытирал нос пальцем как Брюс Ли. Он даже в мелочах ему следовал. В фильме "Путь дракона", где молодой Брюс приезжает в Рим и дерется в Колизее, есть смешной момент -- Брюс, не зная ни слова по-итальянски, заказывает еду в кафе. Он просто проводит пальцем по меню и кивает "мне это". Пожилая официантка всплескивает руками и приносит ему заказанное по списку. Вернее, так: супы, супы, супы и супы. Много тарелок с разными супами. И Брюс, чтобы не показать прокола, съедает все, черпая поочередно из разных тарелок. В итоге Брюс так наедается, что вынужден ослабить пояс своих кунгфуистких черных штанов.

Ярик зашел после школы.

- Я сегодня в столовой как Брюс Ли просто.

- Правда?! - мое воображение было легко поразить.

- Да, - небрежно обронил Ярик. - Второе не хотелось, я взял шесть тарелок супа и съел. Клево. Чуть не лопнул.

Представляю эту картину. И лица работниц столовой.

А тогда я просто покатился со смеху.

* * *

Мы посмотрели фильм "Игла" ради двух минут, когда Цой дерется по-китайски.

Мы посмотрели "Фанат" в кинотеатре, дурея от духоты -- зал был полон под завязку -- в основном, подростками и мальчишками. Молодой Серебряков истово отрабатывал гьяку-цуки и прыгал в стекло автомобиля. Он напомнил мне Ярика. Вот на кого Ярик похож, думал я, когда мы шли обратно в темноте города. Яростный блондин. А вовсе не на Цоя.

Всю дорогу Ярик молчал. Думал.

- Таким надо быть, - сказал он наконец, у самого дома.

- Да, - сказал я. И пошел домой. Там, на столе, заваленном книгами, меня ждал недоклеенный танк Т-28.

* * *

Мой бумажный мир изменился в одно мгновение.

Городская библиотека Нижневартовска находилась в другом микрорайоне. Идти туда надо было около получаса, иногда больше, потому что я делал крюк вокруг собак (не спрашивайте). На руки выдавали три книги. Читал я быстро, поэтому я бывал в библиотеке два-три раза в неделю. Иногда чаще, потому что некоторые, самые классные книги, всегда оказывались на руках, и почитать их можно было только в читальном зале.

В тот день, холодный ноябрьский, я подошел к библиотеке поздно. Уже стемнело. Библиотека находилась на первом или втором этаже в длинной пятиэтажке. Перед зданием, занесенный первым снегом, стоял танк, выставив вперед длинную пушку.

Это мы, мальчишки, называли его танком. На самом деле это был обычный северный вездеход с широкими гусеницами. Но вездеход -- это не так романтично, думали мы тогда. Вот танк -- другое дело. Танк был круче. Всяко. Из покатой морды вездехода торчал длинный ствол орудия. На конце ствола была квадратная пластина. Кажется, сейчас такими валят стены, когда спецназ спасает заложников.

Я постоял у "танка", фантазируя, как он рычит в бою, разворачиваясь на одной гусенице и оглушительно стреляет по врагу. Эх, привычно подумал я. Конечно, я знал, что танк ненастоящий. На похожем вездеходе мы ездили в болота за клюквой и морошкой. Все в кузове беззаботно болтали и шутили, а я не веселился. Я все время ощущал, что под нами -- бездна. Без дна и края. И только когда мы возвращались в балок, я мог вздохнуть спокойно. Однажды наш вездеход сломался, и коричневая вода, выступившая под весом огромной машины из мягких кочек, поднялась выше гусениц. Люди в кузове уже не веселились, хотя все еще пытались шутить. Болото -- это тонкий зеленый слой мха над бездной вод.

Водитель, скинув спецовку и матерясь, по грудь в воде бродил вокруг вездехода, пытался чинить. По рации он вызвал помощь. Кажется, мы тогда поехали с маминой работы, поэтому в кузове сидели одни женщины. К моменту, когда пришел другой вездеход, а это несколько часов, люди в кузове сидели притихшие. Кажется, они наконец ощутили тоже, что и я. Под нами -- невероятная бездна. И она ВСЕГДА под нами, а не только в такие моменты, когда вода подступает к самому борту кузова...

Я посмотрел на танк, поежился и пошел к крыльцу библиотеки. Было холодно.

В библиотеке мне нравилось. Особенно когда, как сейчас, в ней никого нет. Библиотекарша кивнула мне, когда я выложил прочитанные книги на конторку.

- Иди выбирай, - сказала она и улыбнулась.

И я пошел выбирать. В библиотеке тепло и светло, лампы дневного света гудят, потрескивают и иногда моргают. Ряды стеллажей высятся над головой. Запах старой бумаги, клея и тепла. Это самый лучший момент. Я помедлил, чтобы продлить ощущение, пошел вдоль стеллажа. Предвкушение. Ожидание чуда. Какое приключение ждет меня сегодня? Иногда я мечтал жить в библиотеке. Вот ты встаешь утром, выходишь -- и все это твое. Бери любую книгу и читай, сколько влезет. И никто не мешает.

В тот вечер я просмотрел раздел фантастики, но не нашел ничего интересного.

Я решил порыться в журналах. Иногда в "Технике молодежи" тоже печатали фантастику. И в "Уральском следопыте". Журналы были сложены стопками на нижней полке. Идеального порядка там не было, в отличие от книг. Я начал перебирать журналы.

И тут я наткнулся на него. У меня перехватило дыхание.

Номер 9 за 1988 год. Обложка в темных тонах, что-то космическое. В глаза мне бросился варвар с жуткими глазами, схвативший полуобнаженную девушку. Очертания ее девственной груди заставили меня отвести взгляд, но его притянуло, как магнитом. Чудесная, потрясающая обложка. Вам, измученным Вальехо, не понять моих чувств. Я схватил журнал. "Стр.54 "Продолжение романа "Звездные короли": бой в ущелье кошмаров" гласила надпись на красной стрелке. Да! Я начал листать. Где же страница 54? Где? Я опасался, что тот, кто брал журнал до меня, вырезал эти страницы (увы, такое случалось, во многих журналах зияли дыры). И вдруг я остановился...

Это было оно. Нет, не фантастика.

"Гимнастический комплекс у-шу по школе "Чой"" -- прочитал я заголовок. Ниже шли черно-белые картинки с пояснениями. Я даже напрочь забыл про ущелье кошмаров. Это было лучше. Передо мной был ключ к великому искусству.

До этого я видел фотокопии "18 стоек Шаолиня" и плакат с Брюсом Ли, отрывки фильмов, а "Лорд-дракон" с Джеки Чаном пронзил меня в самое сердце, но все это было где-то там, далеко. Это было круто, но в параллельном мире. Мальчишки изображали каратэ и морпехов из "Одиночного плавания", но все это было обманкой... Обезьянничанье. Секции в Вартовске только появлялись.

А тут я понял, что смогу сам. По-настоящему.

Наверное, так чувствовал себя Эдмон Дантес, когда нашел пещеру, о которой говорил аббат Фариа, на острове Монте-Кристо. Бывший узник еще не знает, есть ли там сокровища (их могли разграбить за много веков), но уже знает, что это возможно. Что, по крайней мере, таинственная пещера действительно существует...

Я взял еще две книги наугад (если бы не взял, это выглядело бы подозрительным), и, словно в бреду, записался у библиотекарши. Почему-то я боялся, что журнал мне не отдадут. Это ведь карта, ведущая к сокровищам! Но библиотекарша только хмыкнула, увидев картинку с дикарем (и полуобнаженной грудью) и записала журнал в формуляр.

Я шел домой, прижимая к груди сумку с журналом. Я почти бежал.

Темный Вартовск сиял загадочными вечерними огнями.

Я не выдержал и побежал. Ждать было невыносимо.

Эра Истинного Кунг-фу настигла меня, как удар молнии. Бумажные танки были сметены этим ураганом напрочь.

* * *

На следующее утро я начал заниматься -- методично и осторожно, как Эдмон Дантес готовился изъять сокровища с острова. Никто не должен был ничего знать. Это была моя тайна. Я встал на час раньше. Было зябко и темно, на кухне мерко тикали часы-ходики. Родители перед работой отвели младшую сестру в детский сад, я был один.

Я достал журнал, раскрыл на нужной странице. И взялся за первое упражнение...

Было больно. Очень больно.

Испытания только укрепляли мою решимость.

Сейчас я знаю, что великой китайской школы "Чой" на самом деле не существует. Что Герман Попов, который указан в статьях как консультант, на самом деле придумал школу "Чой", основываясь на своем опыте занятий бирманским каратэ. Но это ничего не значит. Честное слово: лучшего комплекса разминки и заодно подготовки связок и мышц к боевым искусствам (и к акробатике, как выяснилось) я не встречал. А я позже занимался и каратэ шотокан, и ушу, и акробатикой, и классической борьбой, и самбо. Даже растяжки на акробатике -- изуверские, как стонали наши девчонки -- казались мне ерундой. Каким-то шестым чувством, талантом или еще как Герман Попов угадал -- и его комплекс действительно работает. Впрочем, немалую роль, думаю, сыграла и моя вера.

Вера в Кунг-фу.

Две страницы упражнений кончились. Я был весь в поту, мышцы болели. "Продолжение следует", "Начало в 8 номере", прочитал я.

Я аккуратно сложил журнал, спрятал, позавтракал и пошел в школу. Связки ныли, мышцы болели. Но я был счастлив.

Я ходил по школе, сидел на уроках и ощущал себя тайным агентом. Все были люди как люди, а я -- шел путем кунг-фу. Я смеялся, шутил, но... Так граф Монте-Кристо ходит среди обычных людей. У меня была миссия и высокая цель. У меня было предназначение.

Через месяц тайных занятий я сел на шпагат. За это время я достал следующий номер "Техники молодежи" и увеличил свой утренний курс еще на десять упражнений. Боль почти ушла, но я добивался, чтобы она была. Если я не чувствовал легкой боли, значит, я не продвигался.

Когда я сел на шпагат, я решил признаться Ярику, что занимаюсь. Я вышел на лестничную площадку и позвонил в соседнюю дверь.

Ярик снял утяжелители (он бегал в них вокруг дома и только вернулся), молча выслушал мои сбивчивые объяснения, посмотрел на мой шпагат и мой мостик. Попросил показать журналы (я перерисовал все упражнения от руки). Пролистав мои записи, Ярик посмотрел на меня и сказал одно слово:

- Молодец.

Сам он занимался по фотокопиям, купленным в ларьке. Поза журавля, крик кошки, ага-ага. Самодельные нунчаки на веревке. Так я думал -- с легким пренебрежением.

- Пошли, - сказал Ярик. Мы пришли к нему в комнату с багровым ковром. На ковре висел новый плакат: культурист показывал бицепсы, его обнимала симпатичная девушка (очень симпатичная, я загляделся). Ярик открыл ящик стола и вынул толстую пачку листов. Ксерокопии тогда были редкостью -- причем очень дорогой. Ничего себе.

- Смотри, - сказал Ярик. Это была книга Масатоши Накаямы "Каратэ". На французском языке. Я увидел рисунки людей в кимоно, схемы ударов и чуть не умер от зависти.

Оказывается, у Ярика тоже была тайна.

Я думал, он только подражает Брюсу Ли, а Ярик всерьез занимался.

Бэтмен и Робин встретились на крыше небоскреба и пожали друг другу руки. Будем спасать этот город вместе, решили они.

Врубай прожектор.

* * *

А потом в передаче "Вокруг света" начали показывать отрывки фильма "Боевые искусства Шаолиня" -- и Эра Истинного Кунг-фу захлестнула весь Советский Союз.

Мы с Яриком ходили в малый зал школы по вечерам и отрабатывали стойки и удары. Однажды Ярик достал "Джеткундо" Брюса Ли на почитать, и я за двое суток без сна и отдыха от руки перерисовал эту книгу, потому что у нас не было ксерокса. Наш архив материалов разрастался. Мы смотрели все фильмы, мы читали все книги и журналы, что могли достать. Мы говорили о боевых искусствах и шли путем воина.

Танк Т-28 сиротливо белел в шкафу. Его башни так и остались недокрашенными...

Кем ты хочешь быть в будущем? Такой вопрос перед нами даже не стоял. Кем, кем... Мастером боевых искусств, конечно!

Спокойствие духа, как гладь пруда безветренной ночью, и удар пяткой.

Начинались 90е...

Сейчас я оглядываюсь на то время и думаю, что это было здорово. И странно одновременно. Я снова вижу, как Ярик вертит нунчаки на веревке, стоя в своих черных кунг-фуистких штанах, кричит как кошка, а рядом крутятся бобины магнитофона.

- Если вы любите жизнь, то не тратьте времени, так как время - это то, из чего сделана жизнь, - говорит мне Ярик. Он цитирует своего кумира, Брюса Ли. - Понял?

Я рассеянно киваю. Понял, понял. Не отстанет ведь. Мне двенадцать лет. Из динамиков льется низкий темный голос корейского кочегара.

- И вроде жив и здоров. И вроде жить не тужить, - поет Цой.

- Так откуда взялась... печааль?

Обложка того самого номера "Техники молодежи", номер 9 за 1988 год. Плюс страница 54. Шикарные рисунки Роберта Авотина. "Звездные короли" Эдмонда Гамильтона. Удивительный роман. Сейчас кажется наивным, как большинство старой фантастики, но тогда это было нечто. Размах, легкость, гигантский мир, невероятно быстрое развитие сюжета, страсти, интриги, атомные ружья, сражения в космосе, чудовищные создания на других планетах, тайное супер-оружие и... прекрасная принцесса, конечно. Ух! Читать я начал с 9 номера, с середины -- "Бунт на корабле" и "Резиновые люди". Я не понимал, кто все эти герои, но это было здорово. Позже я взял в читальном зале подшивку за 1988 год и прочитал роман с самого начала.

В детстве я любил сказки. Особенно мне нравилась книга "Русские народные сказки" (сборник "Сказки русских писателей" этому сборнику безнадежно проигрывал), "Грузинские сказки" (чудесные совершенно иллюстрации и жутковатые, но невероятные сказки о девах и о дэвах), сказы Бажова это отдельная статья -- я все-таки с Урала. Но еще были солдатские сказки. Это такой интересный жанр. Завязка всегда проста, как история с Ходжой Насреддином. Царь Петр и умный солдат. Петр гневлив, резок, скор на расправу, нетерпелив и капризен даже, чужого мнения не любит, но слушает, и -- трудолюбив, любознателен до крайности, умен, неприхотлив и достучаться до него проще, чем до любого боярина. В общем, добрый царь. При таком даже полковники не такие идиоты, как обычно.

А умный солдат -- он всегда умный. Это от царя не зависит.

И солдатские былины строились по одной схеме. Вот что-то случилось. И стоит солдат на часах, например. И подходит к нему прохожий -- огромного роста, с усиками черными, гневно топорщащимися, глаза чуть навыкате, треуголка старая зеленая и трубка в зубах длинная, голландской работы (может, даже фарфоровая), кисти рук длиннющие, в смоле и в мозолях, под ногтями обгрызенными черный деготь вьелся, кафтан дран в трех местах, коричневые панталоны и башмаки грязью забрызганы.

Солдат, конечно, не узнает прохожего. Стой, говорит, стрелять буду!

И фузею наставляет, чтобы стрельнуть в злодея, как по уставу караульной службы положено.

А сам думает -- вот вгоню я сейчас царю фунт свинца в брюхо, как потрошить эту рыбу буду? Это ж царь!

А царь не хочет, чтобы его узнавали. Его и не узнают.

Царь прет напролом.

- Говори секретное слово, - требует солдат. - Иначе не пущу.

Петр рассвирепел.

- А ну, такой-сякой, пусти меня!

- Не положено, - отвечает солдат. И щелкает курком. - Прости, мил человек. Служба.

Петр Алексеевич ушел, переоделся в царское платье, приходит снова. Полковник увидал царя, обомлел. Кланяется: проходите, Ваше Величество, все для вас.

А солдат опять фузею поднимает:

- Говори секретное слово!

- Ты что же, не видишь, что я царь?

- Вижу, - говорит умный солдат. - что царь. А все-таки без секретного слова нельзя. Не положено.

Тут Петр рассмеялся, скаля неровные зубы, сказал секретное слово. Затем хлопнул солдата по плечу, подарил ему свою любимую трубку (возможно, даже фарфоровую), а полковника разжаловал в солдаты -- ибо услужливый дурак. Потому как устав караульной службы -- это не хухры-мухры, а закон, на котором армия держится. А перед законом все равны -- и цари, и генералы, и простые солдаты...

Короче, это сказка.

Невероятно хороши Жерар Филип, Джина Лоллобриджида, да и остальные прекрасны. Команда легендарных французских актеров-комиков (Ноэль Роквер, Оливье Юссно, Нерио Бернарди) отлично оттеняет главных героев. Женщины вообще как на подбор. Совершенно замечательный, пластичный, реактивный Жерар Филип. И отлично играет, к тому же. Действительно, романтический герой без всякого пафоса, озорной, ироничный, а двигаться так же легко кто еще может? Да никто. Ни один современный актер, черт побери. Такой mollegiatto, на пружинках, вроде молодого Челентано. А Джина Лоллобриджида в роли гадалки все так же сражает наповал своим первым же появлением — как когда-то сразила меня, мальчишку. И сейчас я был сражен, хотя мне уже давно не десять лет. Женщина-мечта. Женщина, ради которой стоит сражаться со всем миром и идти на виселицу. Детские воспоминания, конечно. Но и прекрасная игра актеров тоже. И чистота момента. И романтика, романтика. И еще раз романтика. Плюс замечательный советский дубляж. Сидит, как родной. Фильм выпустили в советский прокат в 1955 году. И он навсегда вошел в сердца советских мальчишек. Все хотели быть таким, как Фанфан. И встретить такую девушку, как Аделина...

Ремейк с Винсаном Пересом совершенно не удался. Переиграть Жерара Филипа невозможно. Повторить — тоже. Да и Пенелопа Круз, несмотря на всю мою любовь к этой актрисе, проигрывала Джине. Не то время.

Фильм снят в 1952. Жерар Филип умер в 1959 году, совершенно неожиданно для всех, кроме самых близких людей. Рак печени. 23 ноября. Актеру было 36 лет.

Люблю тебя, "Фанфан-тюльпан".

В школе, классе в четвертом, я начал писать в тетрадке фантастический роман, как трое мальчишек-школьников (плюс одна девчонка) пошли в поход в лес с палаткой, там сделали лазеры из консервных банок (я тщательно зарисовал схему, там были ручные гиперболоиды двух систем — маленький и большой.Схему я воспроизвел из романа "Гиперболоид инженера Гарина" Алексея Толстого, очень уж он поразил мое воображение). Герои уснули в палатке, а ночью началась гроза... Рядом ударила молния, прямо в кучу пустых консервных банок — произошел пространно-временной сдвиг, и палатка вместе со спящими школьниками перенеслась в далекое прошлое, во времена динозавров. И просыпались наши герои от того, что в палатку утром заглядывал хищный ящер... Один из героев хватал ручной гиперболоид и прожигал ящера насквозь... "Работает!", кричал герой, размахивая лазером. "Эта штука действительно работает! Я же говорил: у нас получится!". И потом герои искали путь назад, в свое время, сражаясь с динозаврами и т.д. Там была масса приключений, опасностей и разных обугленных динозавров. Герои в финале возвращались домой — опять же через молнию. Это был ужасно прекрасный фантастический роман. Роман я дописал ровно до момента убийства ящера, а потом герои словесно выясняли, что происходит (я мощно увяз в диалоге). Я сдулся, хотя идей еще было много. Эту тетрадку я надолго забросил и забыл о карьере писателя. Прошло несколько лет. Я поступил в институт нефти и газа им.Губкина в Москве, и попутно читал все, что попадалось на глаза, любую фантастику. Тогда как раз нахлынул вал западной переводной фантастики. И печатали там вместе с шедеврами Желязны и Толкиена — далеко не шедевры. Как-то прочитав один "далеко не шедевр", я отбросил книгу в сторону и подумал — да я лучше могу придумать! Пошел, взял ручку (почему-то с зеленой пастой), тетрадь в клетку — и начал писать фантастический роман. Только теперь уже не о школьниках... а о далеком мире, похожем на смесь арабских сказок, османской империи, рыцарских романов вроде "Айвенго" и книг Генрика Сенкевича о польских шляхтичах и казаках. Этот мир был миром, который пережил крушение гигантской империи, выстроенной темными магами. Там был герой, списанный со Спитамена из "Огней на курганах" Василия Яна — хромой бродяга и борец за свободу, язвительный поэт, прекрасно владеющий мечом; там была прекрасная гордая девушка-норманнка, попадающая в плен к маврам; там был простоватый, но сильный жених девушки и заклятый враг бродяги — султан Исмаил, яростный красавец, тиран и мерзавец. Там были побег из тюрьмы, бешеная скачка через пустыню, захват пиратской галеры и т.д. и т.п. Там была обреченная любовь бродяги к прекрасной девушке. Там была финальная схватка с султаном, тоже влюбившимся в девушку и тоже обреченно. А хромой бродяга и оборванец в итоге оказывался бывшим императором развалившейся империи, человеком, наказанным за свои преступления вечностью. Бродяга побеждал султана, а затем уходил в другой мир, пожелав счастья девушке и ее жениху, потому что настоящие герои всегда уходят в закат... В общем, я очень долго писал этот роман, у меня целая пачка тетрадей где-то хранится. Это был ужасно написанный роман, который я, к тому же, не закончил. Но это было прекрасно — жить там. Я до сих пор могу мысленно прокрутить, как кино, все сцены этого романа... Я забросил эту идею, потому что мне пришла в голову следующая — и я начал писать второй роман. Потом еще один, параллельно. Все эти романы я не закончил, хотя перевел на них кучу тетрадей и шариковых ручек. А потом два романа я дописал — но это были ужасно плохие романы. Эти тетради до сих пор лежат у меня. Раньше они хранились в чемоданчике, на котором точил когти кот Фунтик. Потом я написал несколько плохих рассказов. А однажды я написал один хороший рассказ. По-настоящему хороший. От него у меня вскипала кровь и леденел затылок. Это было как ложка кокаина посреди гор зубного порошка. И я понял, что хочу быть писателем. К тому моменту мне уже было 23 года.

Начало 90х. Систему советского образования еще не развалили, отлаженная годами и десятилетиями гигантская машина еще работала -- хотя авторитет профессии учителя упал ниже плинтуса. Впрочем, как и любой настоящей профессии в то время... Советская рабочая аристократия в одну ночь превратилась в тыкву. А тогда как раз началась волна паники -- ВИЧ, СПИД, мы все умрем, если не перестанем колоться многоразовыми шприцами и не покроемся слоем презервативов (я почти не шучу). И министерство образования дало команду -- дети должны знать о Спиде все.

То есть, о сексе ладно, сами разберутся. Наша учительница биологии даже не появилась в классе, когда мы проходили параграф о половых органах и размножении хомо сапиенс. Когда мы в тот день пришли в класс, напускно посмеиваясь и подначивая друг друга, на доске было написано "Задание. Прочитать параграф такой-то". И все. Мы, конечно, весь урок ходили на ушах, кто-то даже попытался перенести рисунок из учебника на классную доску (нас спасло отсутствие у героя художественного таланта... Павленский, ты?), но чувствовалось в этом кураже некоторое... разочарование.

А вот СПИД. Это как предполагается, что у вас когда-нибудь будет машина, ездить вы еще не умеете и учитесь по таинственным рассказам тех, кто машину уже водил (или врал, что водил... или, как максимум, за руль трогал и по капоту гладил), но покрышки меняете виртуозно. В теории.

А на практике едва не теряете сознание, стоит проезжающей мимо свеженькой "девятке" моргнуть вам фарами. Какие уж тут покрышки...

Конечно, нас в какой-то мере выручали "автомобильные журналы", да и по кабельному самой поздней ночью начали показывать передачи о ремонте машины своими руками (...mélodie d'amour chantait le coeur d'Emmanuelle... пам-па-ба-па)...Там на заставке была юная "ламборджини", но молодой автомеханик в комбинезоне на голое тело возился обычно почему-то с потертой немецкой "легковушкой", иногда с двумя, обильно потея, а иногда вызывал себе на помощь целую команду автомехаников -- видимо, сложный случай... Впрочем, я отвлекся, простите.

Но сам факт. Школа дала нам не секс, а спид.

До сих пор помню слово в слово свою объяснительную для Железной Кати, нашей классной:

"Я пропустил лекцию о вреде Спида, потому что все это давно знаю". Дата. Подпись. И я не лукавил -- с моей тогдашней памятью я мог цитировать текст лекции слово в слово. Еще с первого раза, заметьте, а не с пятого. Ну и немного рисовался своей дерзостью, не без этого.

Катя прочитала объяснительную, кивнула. За ее жесткими голубыми глазами что-то мелькнуло. Она растянула губы в "ниточку", как делала всегда, когда прятала улыбку.

- Ничего не знаю! Сегодня на лекции должен быть. Точка, - сказала Катя. На тот момент я еще не видел фильмов с актрисой Кэтрин Хепберн. Когда через много лет я посмотрел "Калифорнийскую историю", то сразу узнал -- это же наша Катя! Стальная леди с осанкой балерины, красивым худым лицом и манерами бархатного диктатора. У нее дома -- тысяча кошек, шептались девчонки. Ну не тысяча, тут они соврали. Кошек пять, шесть... не больше десяти. Ну, двенадцать от силы. Катя вела историю и была влюблена в Древний Рим и Гая Юлия Цезаря. "Она сумасшедшая", шептались девчонки, которые регулярно пили чай у нее в гостях. Я пожимал плечами. Влюбленность в мертвого гения никогда не казалась мне сумасшествием. Наоборот, я считал, что у нас крутая классная. С ней не было скучно. Катя с порывистостью Говарда Хьюза увлекалась гороскопами, тайными доктринами, инопланетным вторжением, Блаватской, Кастанедой, "Как заводить друзей" Карнеги и Розой Миров, проводила в классе тесты "кто вы были в прошлом жизни" (мой ответ -- храмовая танцовщица в Антарктиде, с момента перерождения прошло 5000 лет) и "твоя будущая профессия" (военный и артист цирка), эсминцем Элдридж и тайной Плащаницы Христа, Бермудским треугольником и биоэнергетикой. Если бы в Вартовске было ролевое движение, Катя бы точно влилась в него, и играла бы Галадриэль, странноватую королеву эльфов.

Благодаря Кате я одно время собирался стать учителем истории и правителем мира. Желательно одновременно.

- Лекция в пять часов, - сказала Катя. - И не опаздывать! В этот раз так просто не отделаешься!

Я кивнул.

Уроки закончились, а лекция еще не началась. Времени было достаточно. Стояла весна. Сладковатый липкий аромат почек растекся по холодновато-прозрачному, с ледком по краям, воздуху.

Я вернулся домой из школы, разогрел суп в кастрюльке -- он чуть не выкипел, потому что я одновременно читал "Фаворита" Пикуля (в сто пятидесятый раз) и увлекся. Я съел пахнущий дымом суп-пюре, не отрываясь от книги, затем зажарил колбасу до черноты и тоже съел. Страницы летели. Вслед за ними летели кружки сладкого чая и куски хлеба. Турецкие пушки грохотали над Очаковым, ревели башибузуки, великан Потемкин срывал повязку с мертвого глаза и говорил Екатерине: "Ужель я вам стал противен?", из желтого мертвого глаза сочилась одинокая слеза... Русские гренадеры Суворова лезли на стены Измаила... "Урррра, робя-яты". Это был восемнадцатый век, век героев, побед и преступлений. Я жил там. Мне представлялось, как я вхожу в лагерь русской армии, приближаюсь к шатру Потемкина, я в зеленом мундире со шпагой на перевязи, выходит Светлейший князь в роскошном халате и смотрит на меня вопросительно. "Светлейший, завтра турки будут атаковать", говорю я. "Пойдут со второго редута в четвертом часу ночи. Нельзя спать", и добавляю "Очаков следует брать сейчас, сегодня, без промедления!". Великан пристально смотрит на меня сверху вниз, черная повязка на его глазу -- из блестящего шелка, он говорит: "Благодарю. Все ясно". Я добавляю: "Берегись яда, Григорий Александрович. Зубов приказал тебя отравить". Красивое лицо великана, с мощной челюстью, перекосится на мгновение от боли. А затем побелеет от ярости. Затем князь успокоится, он что-то для себя решил. "Спасибо", скажет Потемкин. Сунет руку в карман халата и достанет горсть бриллиантов -- Светлейший всегда таскает их с собой вместо игрушек. "Держи", скажет Потемкин и протянет мне. Бриллианты красивые, играют на солнце. "Нет", я помотаю головой. "Не надо мне награды. Я служу Отечеству". Пауза. "Береги себя, Гриша", скажу я, повернусь и пойду, пока он приходит в себя... Надо успеть к машине времени. "А кто такой Зубов?", слышу я в спину. Ничего, он узнает. Ку-ку, ку-ку, ку-ку... Кажется, это кукушка отбивает время.

Когда я посмотрел на часы, было пять минут шестого. Черт! Я вскочил, как ужаленный.

Это случилось. Я снова опоздал на лекцию.

* * *

Я бежал так, что в ушах свистел ветер, а в глазах -- мелькали березы. Взмыленный, я ворвался в школу... Черт, куда?! Туда.

Малый актовый зал был набит битком. Из динамиков раздавался монотонный, но усиленный электроникой, голос лектора. Кажется, ожидались слайды -- экран был опущен.

Черт, как тесно. Кажется, сюда засунули наш класс, все параллельные и классы над год старше. Удивительно, но в зале сидело много взрослых. "Сядь", зашипел мне кто-то. Я потыкался туда, сюда. Наш класс расположился где-то у самой сцены. Не доберешься. Кажется, самое время слинять... Поздно. Какая-то суровая женщина-дежурная отловила меня и приказала: садись здесь. На лавке в правом ряду, почти на "камчатке" пустовало единственное место -- между незнакомой мне девчонкой и хмурым пожилым мужиком. "Может, я лучше к своим?" "Без разговоров!" Я сел. Мужик потеснился и тоскливо вздохнул. Девушка отвернулась.

Лектор громогласно бубнил все то, что я и так знал наизусть.

От скуки сводило зубы. Советский Союз убила не цена на нефть, а скука на политинформации. Честное слово. Вокруг меня умирала природа и живые люди превращались в серые от пыли веков каменные статуи.

- ...таким образом, в результате научных исследований, - бубнил лектор-василиск. - Можно считать установленным, что заражение... слайд, пожалуйста... что заражение... заражение...

- Вызывает возражение! - сказал я. Чисто для себя. Шутка так себе, особенно на лекции по спиду. Но внезапно я почувствовал, как люди вокруг ожили и потеплели. Мужик негромко хмыкнул. Девушка покосилась на меня, но ничего не сказала. У нее были темные красивые глаза.

И тут я начал острить.

Каждый актер знает момент, когда он ловит волну. И зрители реагируют на каждый жест, паузу, слово, даже интонацию. И ты можешь все. Ты управляешь вниманием зрителей. Они твои. Еще это называется "играть на кураже" или, по-простому, вдохновением.

И я поймал волну. Остапа несло и кувыркало.

Зная наперед весь текст лекции, я мог забегать вперед, импровизировать и

Круг хихиканья вокруг меня ширился. Каменные статуи превращались в живых людей. Мужик справа слегка побагровел, сдерживая смех. Пару раз к нам подходила дежурная -- я тут же замолкал. "Тише, пожалуйста". "Нет, ничего", махнул ей мужик. Строгая дежурная оглядела нас подозрительно, но ушла. Кажется, она не поверила мужику.

Остаток лекции прошел "в теплой дружеской обстановке", как любили говорить в советское время. Когда лекция закончилась, мне стало даже немного жаль. Я только разошелся!

- Всем спасибо, - сказала завуч. - Поблагодарим Тимофея Ивановича за такую интересную содержательную и очень полезную лекцию. А ну-ка дружно...

- Спаа-си-бооо, - прогудели зал с облегчением.

Лектор кивнул. "Да-да, так я вам и поверил".

- Выхо-одим, не торопимся! - закричала завуч. - Мезенцев, тебе особое предупреждение...

- Да я... - Мезенцев по кличке "Инженер" был известный хулиган и задира. Опасный человек, я бы не хотел с ним пересечься.

- Мезенцев! - повысила голос завуч. Инженер чего-то там пробурчал, я уже не слышал. Толпа школьников с тяжелым гулом двинулась на выход -- точно стадо слонов Ганнибала через Альпы. "Не толкаться!" - заорала дежурная. "Не толкаться!" -- словно это могло помочь.

Мужик встал, со стоном потянул спину. Затем оглянулся на меня.

Я сидел. Торопиться мне было некуда. Надо было подождать своих, они плелись в конце толпы. Мужик хмыкнул, как красноармеец Сухов "Жена, говоришь?". Он легонько хлопнул меня по плечу, мол, молодец -- и, переваливаясь, вдавился в толпу, идущую к выходу. Гул нарастал. Слоны шли. Альпы дрожали.

И тут я обнаружил, что остался наедине с девушкой.

- Встретимся после школы? - спросила девушка. Я посмотрел на нее с недоумением. - Завтра?

Кажется, она была на класс старше. Симпатичная, раскованная, с короткой челкой (вы помните эти чудовищные прически девяностых?). Какой пацан не мечтает о свидании с девушкой постарше? Которая так цинично и клево приглашает тебя (сама!) на лекции по спиду?

И тут я неожиданно, позорно растерялся.

Такого вопроса я не ожидал. Впрочем, как и такого эффекта. Мне стало страшно.

В голову не лезло ничего, кроме "Ужель я стал вам противен?" Спасибо, блин, Григорий Александрович. Вы очень помогаете.

- Боюсь, - сказал я, откашлялся. - Последствия будут не такие...

- Что? - спросила девушка. В ее глазах появился холодок.

- Ну, я имею в виду, что... - я замолчал. Я просто не знал, что имею в виду. Балбес. Хотелось сказать что-то остроумное, смешное, поймать волну снова -- но волна ушла.

- Что наши с тобой дети...

"Какие дети?! Что я несу?!" Я хотел провалиться сквозь землю. Скажи: "Давай встретимся завтра, ага. Как тебя зовут?" -- и все. Дурак! Дурак! Балбес! Но я не мог.

- Это же лекция по спиду...

У актеров и режиссеров есть поверье -- второй спектакль всегда провальный. Они правы. Это был чудовищный второй спектакль.

Меня освистали.

Девушка пожала плечами, повернулась и ушла.

...Я брел домой в темноте, едва волоча ноги. Как Ганнибал, потерявший слонов, изгнанный всеми и преследуемый. Как князь Потемкин, срывающий повязку перед всесильной и любимой императрицей. "Ужель я стал вам противен?". Я представлял этот момент как никогда живо, и одинокая слеза стекала по моему мертвому желтому глазу...

Конец

Старая фотография. Примерно 1978-1979 год. Кунгур, старый дедов дом, там еще в торце булочная. Когда дед с бабушкой уже переехали в трехкомнатную квартиру на берегу, я все равно ходил сюда за хлебом. И обязательно съедал половину корочки, пока шел обратно. До сих пор помню горячий хлебный запах в этой булочной. Дед Гоша на фото рядом со своим Иж Юпитер-3. Двухцилиндровый зверь с коляской. Ездил дед очень быстро — гонял, практически, — очень раскованно, при этом филигранно. И бездорожья не боялся. Видимо, привык на танке. При этом дед умудрился два раза минимум выронить бабушку из коляски (как-нибудь расскажу). Мотоцикл был капризный. Например, если глох при сильно разогретом двигателе, то завести его было почти невозможно. Надо было ждать, пока движок остынет. И только потом пробовать. Иногда мы с дедом (я уже был постарше, конечно) слезали, вместе вручную разгоняли мотоцикл, и когда набирали скорость, дед на ходу отгибал пусковой рычаг, подпрыгивал и с размаху опускался на него всем весом. Дррр-ды-ды-ды. Дед добавлял газа. Мотоцикл взревывал, затем переходил на мерное тарахтение. Т-т-т-т. Завелся! Дед на ходу садился в седло, как джигит. Затем тормозил мотоцикл, играя рукояткой газа, чтобы двигатель не заглох, и дожидался меня. Я запрыгивал в люльку, закрывался специальным брезентовым клапаном. Поехали! И мы мчались, как молния. ...А вообще дед всю жизнь мечтал о тяжелом мотоцикле "Урал" — проходимом, мощном и скоростном, но тогда его было почти невозможно купить.

Иллюстрация Василисы Овчинниковой, 12 лет

На качелях я не качался двести лет. А я люблю качаться на качелях. Когда-то целыми днями только и делал, что качался на качелях.

Кунгур, улица усыпана белыми тополиными пушинками, особенно много их в полузасыпанных, оплывших после дождя канавах. Глинистая грязь, обрамленная белым пухом.

Тополя — огромные, их тогда никто не спиливал, шумят над головой от ветра. А я качаюсь. Почти "солнышко" делаю. Вшшшух. Вшшшух.

Воздух гудит.

Сейчас такие качели не делают. А тогда были — огромные железные столбы, выкрашенные желтой краской, и две платформы (не сиденья, а именно платформы), одна маленькая, на одного (качались обычно все равно по двое, лицом к друг другу), другая большая — на двоих (качались по двое, иногда третий вставал, лицом к одному из первых). Качаться надо было, стоя на ногах. И лучше все же одному — это особый кайф. Полет! Свобода!

На маленькой было неплохо, но лучше всего, круче всего — на большой. Воздух аж разрывался от ее движения.

И так часами.

Вверх, вниз, вверх, вниз. Потом раскачаешься и прыгнешь — р-раз.

В животе замирает, словно летишь с парашютом. Только без парашюта.

Я как-то огреб качелей так, что мало не показалось. Прыгнул, но поскользнулся на грязи. И меня настигла кара.

Я не помню точно, что тогда случилось. Но этот удар — он должен быть пушечным просто. Майк Тайсоновский. И я остался жив. Даже не помню сам момент удара.

Помню, как небо оказалось перед глазами. Черные ветви на белом.

Я лежу и смотрю на него. И тишина.

Удивительная штука память. Непредсказуемая и необъяснимая. Вот я, например, помню день, когда умер Брежнев. Нашу группу в садике вывели в коридор и посадили на стульчики. Вернее, это скорее была лестничная площадка -- потому что я помню стену из стеклянной сине-зеленой плитки, раньше такая была везде. Мы сидели под присмотром старенькой нянечки, которая качала головой и "горюнилась". Печаль. Знаете, как бывает на похоронах человека, которого ты знал давно, но не слишком близко. Он, может, жил в твоем дворе. И каждый день вы ходили мимо друг друга. И жалость необъяснимая вдруг сжимает сердце. Чего это он выдумал, думаешь ты. Жил бы и жил. А он умирать. Делать ему нечего. И завтра будет все как всегда, ты пройдешь по двору, и будет припекать солнце, и соседка Клавка вынесет выбивать половик, гулкие удары полетят над двором и домами, а только того человека не будет. И никогда больше не будет. И от этого "никогда" что-то тонко дрожит внутри, замирая. А потом ломается, словно бокал на тонкой стеклянной ножке. Нам сказали не шуметь, причем таким значительным тоном, что мы даже послушались. А воспитатели и нянечки собрались в нашей группе и смотрели телевизор. Молча. Некоторые плакали. Почему-то именно в нашей группе, телевизор перенесли туда из комнаты отдыха или, может, из кабинета директора, не знаю. Огромный, квадратный, с выпуклым глазом. Очень тяжелый -- его пронесли мимо нас, надсаживаясь, два мужика. Мы из коридора слышали только "бу-бу-бу" красивого дикторского голоса. Мы сидели на своих стульчиках и шепотом передавали друг другу, что случилось. "Умер самый главный Брежнев". Я помню, как вдруг почувствовал страх. Словно будущее, которое только утром было ясным и светлым, и уходящим в бесконечную даль, вдруг оборвалось в черный бездонный провал. Я тогда думал, что Брежнев был всегда. И всегда будет. Для меня маленького он был не человеком, а скорее символом постоянства и незыблемости мироздания. Есть Советский Союз, великий и могучий. И есть самый главный брежнев, который стоит у руля, неизменный и вечный. А теперь его нет. Что-то изменилось в мире, по нему пробежали первые трещинки. Что теперь будет? Мы только крошечные пылинки на лике мироздания. Подобное же чувство я испытал через много лет, уже подростком, когда родили подарили мне на день рождения (или на Новый год?) сборник готических романов. И я читал, читал, а в затылке собирался холод -- словно сгусток ртути. И плавно покачивался там. Я не помню, что было в этом сборнике. Но, возможно, одна из вещей была за авторством Лавкрафта. Очень похоже. Потому что я помню леденящее чувство космического одиночества, собственной хрупкости рядом с могущественными злобными существами, что правили этим миром миллионы лет назад... и даже не заметят нас, людей, когда проснутся. А если заметят... то лучше бы нам бежать и прятаться... хотя можно остаться на месте. Все равно. Потому что шансов победить у нас нет. No future. Лавкрафтианское чувство. Чистый экзистенциальный ужас. Когда Брежнев умер, проснулся Ктулху -- простите за такое сравнение. Я сидел на детском стульчике из гнутой фанеры и у меня от ужаса шевелились волосы на затылке. Сине-зеленое стекло источало мягкий сине-зеленый свет, словно мы оказались под водой. "Бу-бу-бу" доносило эхо. Хотя, может, там заклинали "Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн". Солнечный круг, небо вокруг... Проснись, мертвый бог.

Фото с заводской доски почета. Ремонтно-механический завод, г.Кунгур. Дед — справа, в берете. Дед до выхода на пенсию был бригадиром сварщиков, его прозвали "Гошка Бугор".

Дедов гараж был на берегу Сылвы, у оврага, в ряду таких же гаражей. Выкрашен красной краской, но не яркой, а насыщенно красной, матовой.

Внутри пахло машинным маслом, гарью двигателя, немного картошкой из погреба — сырой, ежевичный запах — и еще дедовым куревом.

Дед аккуратно вырывал из газеты прямоугольники, они получались у него очень ровные, насыпал махорку и аккуратно скручивал цигарку, слюнявил и закручивал. А потом сминал ее пальцами с боков, как в кино про войну. Неровная, большая папиросина.

Не помню, почему именно так. А махорка, табак, что дед сам выращивал на мичуринском, хранился нарезанный в стеклянной литровой банке.

Я помню рев мотоцикла и гул ветра в лицо, когда мы мчались с дедом на мичуринский участок, так в Кунгуре называют огороды. Этот мичуринский был дальше, за Иренью, недалеко от развилки на Пермь и Суксун. Новый мичуринский (старый дед отдал моему дяде), рядом были соседи, а потом начались 90е, соседей почти не стало, люди побросали свои участки. А смысл? РОбишь все лето, не разгибаясь, а у тебя каждый день тырят то огурцы, то капусту, а потом ночью приезжают мужики на грузовой машине, загоняют ее на твой участок и бросают в кузов весь урожай. Воровские годы. В Кунгуре, где раньше даже двери не запирались, началось такое. Жизнь накренилась, и люди заскользили с нее, как пассажиры с палубы терпящего бедствие "Титаника".

Соседи в итоге плюнули. И только дед оставался last man standing. Хотя у него унесли из сторожки даже железную койку. Дед сколотил лежанку из досок, прибил ее к полу, а дверь сделал на секретном замке. Кроме обычного ключа, нужно было специальной металлической вилкой потянуть за определенный гвоздь. Сложная система тяг и рычагов разблокировала дверь. Дед не сдавался. В вестерне дед был бы седой упрямый шериф с лицом Клинта Иствуда (или Николая Крючкова). Только вместо "кольта" и "нагана" — дубина с гвоздями.

Мне нравилось ездить на мотоцикле. На мичуринском я обычно скучал, потому что даже развлечения вроде сожрать больше гороха, огурцов, смородины, ирги, малины и щавеля вперемежку с морковью не хватает надолго (то есть, не продукты кончаются, а место в ребенке), а собирать колорадских жуков — то еще развлечение. Они, блин, противные. Ходишь по жаре и складываешь их в банку с бензином (или керосином?). У деда была керосиновая лампа в домике.

Еще разводить костер весело, особенно когда стемнеет. И печь картошку. И есть ее, выковыривая сладкую мякоть пальцами из черной толстой корки, обжигаясь и дуя на пальцы. Это настоящее развлечение.

Сколько всего было. Жизнь была полна под завязку. События, друзья, огороды, походы в кино на РМЗ и в город, поездки по грибы-ягоды и в Полетаево-Плеханово, братья и сестры, игра в прятки и в вышибалу во дворе дедова дома — толпой на толпу, до последнего бойца. Стук мяча и вопли детворы. Домино на выкрашенном голубой краской деревянном столе во дворе. Там по вечерам играли мужики, стукали громко и кричали азартно "рыба!". "А это на погоны!" и прочее. Бабы играли в лото, звенели мелочью из банок и кошельков, ставили бочонки с цифрами на карточки.

Жизнь кипела. Хорошие были вечера.

Ало-закатные.

По-настоящему круто было спать на балконе. Даже в дождь, очень круто. Только я сильно боялся двухвосток. Говорили, что они забираются, когда спишь, тебе в ухо. А там и до мозга недалеко. И я ложился на бок, крепко прижимал одно ухо к подушке, а другое закрывал одеялом. И так, слегка тревожно, засыпал. Никто не забрался. Кажется.

Ну, я надеюсь.

Хорошо спалось на балконе. Хотя под утро, когда начинало рассветать и белый туман заполнял улицы, становилось вокруг холодно, а под одеялом сладко и тепло. Лежишь с холодным носом наружу, затянувшись одеялом по макушку и сопишь в две дырочки. Как в шнорхель у подлодки.

Однажды, еще до 90х, мы ночевали на старом мичуринском, на улице у костра. Кажется, с нами был Андрей Бочкарев, мой друг. Хотя, может быть, это ложная память. Может, это был Максим, Макся, Симоныч, как я его называл, мой сродный брат. Или как дразнил — Симонис, был один такой бывший банкир в романе Пикуля "Фаворит", изготовитель фальшивых денег. "Симонис" всегда выводило Максю из себя. А еще — Рэмбонатик, потому что он был маленький, весь такой крепко сбитый, с круглой рожицей с ямочками, боевой. Крошечный Рэмбо в общем. Макся дико злился, бегал за нами с Юлькой и орал грозно. Очень смешно.

Нет, это все-таки был Андрей.

Ранее утро, на границе сумерек. Мичуринские затянуло молочной пеленой. Кусты малины плавали в тумане, верхушки ирги растворились в сыром и белом. Словно весь мир вокруг исчез, остались только мы. Зябко. Мы сонные, сидели у костра, закутавшись в одеяла, и смотрели, как бьются язычки пламени. Дед отгреб угли и поставил чайник.

Хорошо было.

===============

На фото — я, дед и моя сестра Таня. Дед приехал к нам в гости в Вартовск, мы возвращаемся с прогулки. Снимал отец. Год 1986-87, наверное.

В тот день Серый пришел в детский сад с загадочным лицом.

Лицо у него было такое, что мы с Лешкой заранее подскакивали от нетерпения. С таким лицом разведчик Штирлиц много серий ходит по черно-белому фашисткому логову. Я в этом фильме все ждал, когда начнется интересное -- ну, там Штирлиц начнет стрелять в этих гадов, схватит "шмайсер", кинет гранату в эсэсовцев, заломает лысого Мюллера, свяжет и увезет его в черной блестящей машине через линию фронта к нашим (сам того не зная, я предугадал финал "Экспансии", только там был самолет), скажет приличный тост, наконец... в общем, поведет себя, как полагается настоящему советскому разведчику в тылу врага! А Штирлиц все никак. Курит и думает. Иногда пьет. Только один раз дал бутылкой по голове одноглазому немцу. В тот момент я обрадовался -- началось! Но ничего не началось. Даже не убил одноглазого, подвел меня. В общем, нерешительный какой-то разведчик. То ли дело польский разведчик в "Ставка больше, чем жизнь". Тот немцев убивал направо и налево, и смеялся фашистам в лицо, и обводил их вокруг пальца, смешно шутил над Гитлером, и девушки у него были что надо, в каждой серии разные. Я даже немного ревновал: польский Штирлиц-то орел, а наш чего-то не орел. Когда много позже я увидел фильмы про агента 007, то понял -- нет, в "Ставке" был не польский Штирлиц, а польский Джеймс Бонд. Только немного хуже. И смутная ревность прошла.

К тому моменту я уже прочитал романы Юлиана Семенова "Экспансия" и "Приказано выжить" (они были у бабушки в подшивке "Роман-газеты"). И Штирлиц таки оказался орел. Всем орлам орел. Я поразился скрытому могуществу разведки и кристальности мысли главного героя.

- Ну! Рассказывай! - не выдержал наконец Лешка.

- Да, рассказывай, - сказал я.

- Я вчера в гостях такое кино видел, - загадочно сообщил Серый.

- Какое кино?

- Ух, какое кино.

- Хватит издеваться!

- Такое кино, что закачаетесь! Первый сорт кино!

- Как называется?! - закричали мы в один голос.

- А название-то я и не помню, - сказал Серый. Снял очки, посмотрел на просвет, снова надел. - Я не сначала смотрел.

- А в лоб? - спокойно предложил я.

- Я тебе сам в лоб дам, - парировал Серый. - Нечего тут! В общем, там про морских чудовищ...

Мы открыли рты.

- Зыкински! - сказал Лешка.

В общем, в результате допроса гражданин Серый показал, что чудовищ было много. И все они жили глубоко под водой. В самой глубине, среди затонувших кораблей. И похожи они были...

- Ну вот как слоны, только по водой. Сами огромные, больше китов. И глаза у них белые, страшные. Штук шесть, - Серый сам увлекся своим рассказом. Его передернуло. - Ух, какое кино.

Да вообще офигенное.

Меня до сих пор эта картина завораживает. Словно я в водолазном костюме на глубине, смотрю сквозь запотевшее стекло... а мимо меня, не замечая (и слава богу!) медленно шествует вереница подводных чудовищ... как слоны, только под водой... Их белые глаза горят, словно прожекторы, рассекая подводный мрак. И от движений гигантских тел по всей миллионотонной глубине океана расходится упругая волна... качает меня...

Так образовался элитный клуб "Подводных чудовищ". Теперь мы целыми днями играли только в эту игру. Пластилин был нашим пропуском в мир чудовищ. Мы слепили подводную лодку, базу ученых, самих ученых и водолазов, затопленные корабли с сокровищами. Сундуки с золотом и алмазами. Кислородные баллоны, маски и ласты. Оружие, способное стрелять под водой. Водоросли и кораллы. Рельеф подводных скал. Огромную пещеру, откуда выходили чудовища. Самих чудовищ -- они были разного размера, от гигантского главного монстра до маленького -- когда они выходили из пещеры, то выстраивались по росту, как фарфоровые слоники. У нас были пластилиновые заросли водорослей и кораллов. Рыбы и осьминоги (один гигантский, он мог нападать даже на людей), и семейство китов разных видов -- от белухи до гигантского синего кита (в группе была энциклопедия со страницей, где были нарисованы много видов китов). Киты иногда сражались с чудовищами, но у них не было шансов. У нас были дельфины, которые спасали героев в критических ситуациях. У нас была гигантская манта -- то ли друг, то ли враг. Она появилась после того, как мы увидели фильм "Акванавты" (повесть Павлова я прочитал только много лет спустя, уже в институте). И у нас была девушка-аквалангистка. Ее часто приходилось спасать. Она была красивая и беспомощная. Простите, феминистки.

Но чудовища, похожие на слонов, были главными.

До сих пор я чувствую сладкий холодок страха и сердце замирает, когда я вспоминаю их, вспоминаю как они шествовали по дну океана.

Как назывался фильм, что увидел Серый, мы так и не узнали.

Я подозреваю, спустя много лет, что Серый просто нафантазировал этих чудовищ. Этих подводных гигантских слонов. Врун несчастный! Я до сих пор ему благодарен.

Если бы не это, Кетополиса бы никогда не было.

После детского сада я пошел в первый класс. Мы расстались с Лешкой и Серым и никогда больше не виделись. Про игру я совершенно забыл. В школе всегда много других забот, других друзей, других игр.

Однажды, спустя много лет, когда я учился на актерском... Я вернулся домой после занятий, было часов одиннадцать вечера, выжатый, как тряпка. Кажется, в тот день я запорол очередной этюд... Или два-три этюда. Я мучился мыслью, что, возможно, бездарен. Лариса приготовила ужин. Я сел ужинать, включил музыкальный канал. Те, кто учатся на актерском, иногда так делают. Просто бездумно включают телевизор, чтобы вспомнить, что существует и внешний мир, мир, в котором живут совершенно нормальные, нетронутые системой Станиславского, люди. И вздрогнул. Вилка застыла на полпути. По спине полз холодок -- я почувствовал сладковатый привкус знакомого ужаса и провал в животе. На экране шел какой-то клип. Звук был выключен. Человек плыл в океане, под водой, без акваланга. Он просто висел в глубине, спиной к зрителям. А из бездонной глубины на него наплывал гигантский синий кит, медленно раскрывая бесконечную пасть. Этот момент все длился и длился...

Я провалился в эту пасть, как в бездну. Темнота. Провал в животе, словно падаешь быстро-быстро, и сердце за тобой не успевает.

Я снова увидел белые глаза, освещающие глубину, словно прожекторы. Сундуки с сокровищами, заросшие водорослями. Подводную лодку и друзей водолазов. Мы ученые, мы должны открыть для науки этих редких созданий. Девушка-ученая опять пропала. Кажется, ее унесли чудовища. В свою гигантскую пещеру. Почему-то я знал, что девушка рыжеволосая и любит смеяться, хотя никогда не видел ее без маски ныряльщика. Конечно, мы это сделаем. Мы спасем ее. Мы всегда спасаем людей. Мы с Лешкой и Серым надеваем водолазные костюмы с тяжелыми свинцовыми подошвами. У нас есть подводные водометные ранцы, как в подлодке "Пионер". У нас есть оружие, которое стреляет под водой взрывающимися стрелами. Мы заходим в шлюзовую камеру и нажимаем кнопку. Двери с легким "шшш" закрываются. Вода бурлит, заполняя пространство. Наконец открывается внешний люк, и мы выходим в глубину...

Глубина встречает нас равнодушно, словно давно знала, что мы вернемся. Привет, старый недобрый друг. Темнота надвигается со всех сторон, водолазный костюм потрескивает от чудовищного давления. Холод, вибрация. Вперед. Я отталкиваюсь от корпуса станции и плыву в темноту. Рядом плывут Лешка и Серый. Пришло время включить наши двигатели... Пшшшх. Водометы работают, ускоряя наш полет. И мы несемся вперед, пронзая темноту телами.

И вот мы почти на месте.

И они идут... медленно... чередой по росту, как фарфоровые слоники. Их белые глаза светятся в глубине, словно прожекторы. Все шесть или семь глаз...

"Командир, мы на месте", - говорит Лешка. Я слышу шум его дыхания в микрофон. Голос Лешки спокоен, но я знаю, что в его затылке живет тот же сладковатый ужас, что и у меня.

"Хорошо. Действуем по плану. Ты отвлекаешь их, мы в пещеру. Профессор... - это Серому. - Приготовьте заряд. Начинаем по моей команде".

Я смотрю на белые лучи, обшаривающие дно, и медленно выдыхаю. "Начали," - говорю я.

Морские чудовища вернулись.

======== Фото: Дмитрий Бальтерманц, "Атака". 1941

Набрал в поиске "Кунгур улица Хлебникова", а он мне выдал первым пунктом дедов адрес. Хлебникова 11. Дед с бабушкой туда переехали с РМЗ, им дали трехкомнатную квартиру. Я бы, конечно, хотел быть как мой дед Гоша. В Кунгуре несколько заводов огромных было, машзавод, моторный завод, ремонтно-механический, там трактора ремонтировали. Сейчас почти ничего не осталось. А в советское время тысячи людей там работали. Когда перерыв на обед, все рабочие идут по домам борщ хлебать или щи, а после обеда -- огромный поток людей в синих спецовках, в рабочих комбинезонах, испачканных маслом и копотью, местами прожженных, движется в сторону заводов (там они напротив были, через дорогу -- МРЗ, моторно-ремонтный и РМЗ, ремонтно-механический), вся улица от края до края заполнена, как живая река. Помню, лето, тополя стоят в пуху. Улица Свободы вся обсажена огромными тополями -- им потом даже ветки спиливали, чтобы пуха было меньше. Белый пух под ногами, в оплывших после дождя канавах -- белым ковром, и кружится в воздухе. А люди идут. Из боковых маленьких улочек, там, где частные дома, вливаются в этот поток человеческие ручейки. И дед Гоша там идет в этом едином потоке. И как-то все радостно, по настоящему. Рабочий человек шагает, хозяин этого мира, на достойную работу. Я представлял, что я вырос и тоже в синем комбинезоне, в таком же, как у деда, промасленном берете сварщика иду на завод. Плечом к плечу с дедом. Я часто с ним маленький ходил до завода, до проходной. Сначала дед приходил на обед, мы садились за стол. Мы с дедом обедали, солидно хлебали горячие щи, у меня даже затылок взмокал, ели вареную картошку, пили кислый домашний квас огромными кружками, а потом вместе шли на работу. И я видел, как к деду подходили люди, уважительно здоровались и перешучивались с ним. "Георгий, здорово! Как жизнь?" "Да живем помаленьку", отвечал дед. Кто-нибудь спрашивал, глядя на меня: "А это кто, внук?" И дед отвечал: "Старший, Славкин. Начальник мой будет". Люди смеялись, но по-доброму. "Начальник деду будешь?", спрашивали меня. А я страшно смущался и не отвечал. Мне казалось это неправильным. То есть, это же мой дед Гоша, он тысячу километров ростом! Он выше всех и умнее. Он настоящий великан. Как я могу ему быть начальником? Вот рабочий -- это да, как дед. А начальник в костюмчике, толстый, запыхавшийся, с галстуком и портфелем, как в журнале "Крокодил". Кто хочет стать начальником? Да никто! А рабочий это звучит гордо. Почти как летчик и космонавт. Или солдат. Конечно, я знал, что есть люди сильнее деда (эти силачи из телевизора, которые штанги тягают по сто килограмм) и умнее (все эти ученые и изобретатели). Но нет никого крепче и надежнее. И если враги нападут на нас, то упрутся в деда, как в каменную стену. И отступят. Потому что у меня дед -- танкист, командир танка Т-34. А рядом буду стоять я, плечом к плечу. И все люди, что идут сейчас на завод, встанут рядом с нами. А если штатовцы высадят десант, мы с дедом проберемся к памятнику у Гостинки, где стоит старый военный Т-34, и заведем его. Я знаю, это можно сделать. Дед сядет за рычаги, а я буду заряжать и стрелять. Мы и Максю возьмем в экипаж, он серьезный и упрямый, и Юрку Рюмина, и Димку Жданова... нет, Димка будет разведчиком, он шустрый и наглый, хотя и изрядное трепло. А Рыжего в пехоту. В общем, мы поедем на нашем Т-34, стреляя по десанту из пушки, а люди с завода, пока мы будет отвлекать штатовских солдат, будут их потихоньку бить по головам гаечными ключами и утаскивать оглушенных в кусты. Потом танк подобьют, конечно, но мы выберемся из горящей машины через люк под днищем. Правда, Рыжему не повезет, его убьют на броне. Прости, Рыжий. И спрячемся в Ледяной пещере -- там тысячи выходов и входов, как в Аджимушкайских каменоломнях. В пещере будет базироваться наш партизанский отряд. К нам будут собираться люди из Кунгура, и из деревень -- из Полетаево и Плеханово, даже из Березовки, которую когда-то строили пленные немцы. Вскоре в неравных боях мы освободим город. А тут как раз появятся наши войска. Я, конечно, подойду к седому генералу -- с забинтованной головой (меня ранят) и доложу, что город освобожден сводной партизанской бригадой... Я провожал деда до проходной, прощался и шел обратно, на берег, играть с друзьями. Или на качели. Я обожал качаться. Я представлял, что взлетаю и сейчас прыгну с парашютом, как наш разведчик в тыл врага. Качели гудели, рассекая воздух. Ветви тополя оказывались совсем близко... рукой подать. * * * Может, у кого-то советский человек был маленький. Ну, встретился ему такой в детстве, бракованный. Не повезло. Поэтому он так сейчас думает и говорит. А у меня -- огромный. Мой дед. Человек в тысячу километров. Его из космоса было видно. Со звезды Альфа-Центавра. Без бинокля. А ростом он был ниже меня.

На первомайской демонстрации. Кунгур, 80е. Бабушка Галя с шариками, справа от нее -- со знаменем, дед Гоша.

101 год лучшему Спартаку всех времен и народов -- Керку Дугласу. Эта ямочка на подбородке долгие годы пела нам о свободе. Все советские дети смотрели этот фильм по десять раз минимум. Когда мы смотрели "Спартак" в кинотеатре, у нас было одно желание, чтобы рабы восстали и дали хозяевам в морду, со всей силы -- за то, с людьми обращаются, как с вещами. Эта несправедливость очень нас задела. Мы сидели в темноте, в кинотеатре, в духоте и сжимали кулаки. Ну же, гладиаторы, вас же учили драться! И когда Спартак сунул надсмотрщика мордой в борщ, весь кинотеатр в восторге заорал -- так его, так! Свистели и кричали все! До сих пор помню. Это мы из лагеря ездили кино смотреть. Несколько автобусов буйных пионеров, очарованных магией кино -- и историей великой попытки. Великой неудачи. Конечно, мы болели за восставших рабов. Когда сицилийские пираты предали восставших, это была почти физическая мука. Как же так? Как?! А потом, когда восставших разбили, и поле было усыпано трупами, а победившие римляне искали Спартака... или его тело... Мы в зале затаили дыхание. И вот раненый Спартак собирается встать и сказать "Я Спартак", чтобы прекратить это, потому что все потеряно, надежды нет, но не успевает. Встает один раб, затем другой, третий... - Я Спартак! - говорит каждый. И на словах "Я Спартак" в душе поднималось особое чувство. Потому что мы понимали, что это значит. Человек рожден свободным. Спартак больше не вождь восстания, он и есть восстание. Он не один из них, он -- каждый. - О капитан, мой капитан... - Я Спартак! Бывший раб, заявляя это, говорит "Я свободен". Идите нафиг, римляне. Моя свобода -- во мне. Она мой воздух и моя кровь. Вы больше не сможете лишить. А какая красивая Джин Симмонс в сцене, когда Марк Красс (он же Лоуренс Оливье) пытается ее соблазнить роскошной жизнью! У меня аж сердце замирало, когда я видел Варинию на экране. Лучше любой знатной римлянки в этих роскошных белых одеждах... А эти кушанья на столе. Какое-то экзотическое желтое желе, еще что-то. Вариния отказывается есть (было даже немного жалко). А рядом с ней -- высокий, надменный, властный, с безжалостно римским профилем Марк Красс. Он был велик в своей римскости. Когда я позже читал книгу Джованьоли, а затем и "Жизнеописания" Плутарха, там Марк Красс описан как полноватый, жуликоватый, жаждущий славы, не слишком умный и плохо воспитанный торгаш. А тут Лоуренс Оливье сыграл практически Юлия Цезаря (сцена в сенате, кстати, где он забирает диктаторскую власть, это подтверждает) -- умного, сильного, величественного тирана. Льва. У него была своя, львиная правда. И сцена, когда Спартак дерется на мечах со своим другом. Невыносимая сцена -- и по задумке, и по эмоциям. Чтобы спасти лучшего друга от мучительной смерти на кресте, его нужно убить. Быстро. И смерть друга (Тони Кертис). И прощание. И распятие Спартака. Когда толстяк везет сбежавшую Варинию прочь из города рабов, и повозка останавливается у одного из крестов... Там вся дорога в крестах и умирающих рабах. Рим правит железной рукой. Рим все еще думает, что дело в недостатке жестокости... И Вариния показывает новорожденного младенца Спартаку. "Это твой сын, Спартак. Он свободен". Кажется, у всех в кинотеатре -- у всех этих циничных и прожженых буйных подростков навернулись на глаза слезы. Потрясающе. Мы вышли из кинотеатра в жар, оглушенные и притихшие. Ярко, невыносимо ярко после полутьмы кинозала светило солнце. И когда ждали посадки в автобусы, мы расселись в тени кружком, как восставшие рабы в той сцене затишья, когда казалось, что все возможно, свобода рядом и восстание победит. И Спартак улыбался юной и смущенной Варинии... И ямочка на подбородке становилась еще заметнее. Не люблю Кубрика, для меня он холоден и слишком рассудочен. И формален. Недавно пересматривал этот фильм, и ругался про себя. Почти все в фильме казалось мне беспомощным, и слабым, и натянутым. Я смотрел и посмеивался -- удивительно, как в детстве тебя может увлечь подобная ерунда. А потом посреди поля мертвецов вставал раб и говорил: - Я Спартак! И у меня опять свело затылок и по спине пробежал холодок. Как когда-то в том далеком кинотеатре. Я снова был там, среди италийских холмов. И это я говорил: - Я Спартак! - и верил в это. Чертова магия кино. Живи долго, Спартак.

Дед Гоша как-то незаметно постарел. Вроде только недавно дрался с варнаками в армии, один против всех, и бросал табуретку через всю казарму в старшину (чуть не зашиб). А теперь силы уже не те, здоровье подводит. Нога заболела, отниматься начала. Даже с дедовыми чудовищными терпением и волей, стало невмоготу. Ночью просыпаешься и лежишь. Рядом Галя спит, а у тебя темный потолок над головой и огненный разлом через все бедро, который не отпускает. Лечили-лечили, старший сын с севера прилетал, по врачам водил. Профессора смотрели ногу, цокали языком. Процедуры, магниты, уколы с медсестрой. Ничего не помогало. И только китаец с блестящими иголками -- смотреть страшно -- помог. Думаешь -- как это, втыкать такое в живого человека? В первый раз боль, привычная, разламывающая, ушла так неожиданно, что дед уснул на столе. И снились танки, и завод, и молодость, и облака над Полетаево, над горами. А ты идешь по траве, с лукошком, налегке -- вокруг карстовые провалы, похожие на заросшие воронки от авиабомб, ветер шумит в березах, а в воронках тишина, словно законсервировали время. И небо над головой -- высотой в бесконечность. Ноги крепкие, сильные, походка упругая. Голова ясная. Урал вокруг. Трава пахнет сухостью, сладкой горечью и солнцем. Кузнечики стрекочут оглушительно. Идти и идти. Жить. Проснулся в слезах. Долго благодарил китайца. * * * Ногу починили, а с молодостью как быть? Теперь мотоцикл не особо поводишь. Мотоцикл, конечно, не танк, но силы в руках требует. Деда попробовали пересадить на уазик, но старый танкист и байкер за баранкой не прижился. Нет, только хардкор. И стал ездить дед на автобусе. Сашка, средний сын, жил за Иренью, на другом конце города. "Восьмерка" туда от РМЗ шла. Минут сорок ехать через центр города, мимо Гостиного двора и рынка. А в автобусе всякое бывает. Бывает, иной раз и матом заговорит человек. Дед Гоша, несмотря на то, что до пенсии был бригадиром сварщиков по прозвищу Гошка Бугор, а на пенсии -- начальником ночных сторожей целого завода, матерных слов не использовал. То есть, при мне ни разу. Даже когда у его мотоцикла что-то там не заладилось в двигателе прямо посреди дороги. Или бабушка пролила горячий суп. Или один из подчиненных халтурно заварил шов, а потом не сказал... Но когда дед гневался, он словно загорался ледяным пламенем. И бросал команды, резкие и жесткие, словно металлическим канатом хлестал. Ни единого матерного слова, а все разбегались. Я был совсем мальчишкой, дед при мне парой слов осадил компанию зарвавшихся молодых хулиганов. Дед сжал кулаки, шагнул вперед -- и я понял, что за мной стена и нечеловеческая мощь. И словно молния сверкнула и в воздухе резко запахло озоном... В общем, съездил дед к Сашке, повидал Максю и Юльку. Попил чаю, послушал новости и поехал обратно. И тут... Молодой здоровый мужик ввалился в автобус. Знаете, есть такие люди-титаны-минотавры. Им бы в лабиринт на целую вечность, а они среди людей ходят и топчут, и бодают, и ревут утробно. И требуют мне, мое, я. Дед попытался его осадить -- парой слов, как в старые времена... А ничего не вышло. Здоровый двухметровый хамло надвинулся на деда, в грудь пихнул пудовым кулаком. Ты такой-сякой, и матом понес. И понял тут дед, что даже олимпийские боги теряют однажды свою силу. Юпитер, кончилось твое время... Чувство бессилия прожгло деда, словно опять врезали пряжкой солдатского ремня по сонным пяткам. И нет табуретки под рукой. И боль горит в грудине... Ладно, дед промолчал. Только приметил этого мужика. "Ну погоди у меня", подумал и отошел в сторону. А когда на следующей остановке мужик вышел, дед Гоша вышел вслед за ним. И потихоньку двинулся следом. Варнак идет, дед за ним. Ускорил дед шаг. Поравнялся с мужиком. Тот поворачивает голову, кто мол там. Увидел деда Гошу, открыл рот... А дед как даст ему кулаком по сопатке. Старый конь глубоко не вспашет. Но и борозды не испортит. Сила уже не та, а навыки остались. Ударил дед, повернулся и бежать. Бабушка смеялась "Вы посмотрите, какой мститель нашелся". Фу ты, ну ты. Долго подкалывала деда. А потом рассказывала мне эту историю и сидела гордая, как мать богов. А где-то за окном кухни грохотал гром и едва заметно пахло озоном.

В то лето я был в пионерском лагере на Азовском море. Мы жили в маленьких синих домиках на четыре человека, а к морю ходили через сосновую рощу, усыпанную сухими иголками, там еще по пути было маленькое озеро с коричневой водой. Азовское море оказалось мелким и очень соленым, а по песчаной косе, куда нас, конечно, не пускали, можно было дойти до его середины. Это было лето бумажных бомбочек. Святой Ильич, благослови жару и воду. Я был мастером бомбочек -- всех размеров и форм. Я их сотни в то лето сделал. Я работал на себя и на заказ. Я мог свернуть бомбочку из одного листа бумаги, из двух, из четырех. Мои бомбы прекрасно держали воду и взрывались с гулким хлопком, гарантированно забрызгивая радиус поражения. В бумажном мире я был бы самым ценным бойцом Бумажной Ирландской Республиканской Армии (БИРА). Когда я сидел и рисовал в свободное время, ко мне подошел пацан из отряда на два года старше. Он заглянул мне через плечо и кивнул. - Ты умеешь рисовать, - сказал пацан из старшего отряда. Это был не вопрос, а утверждение. - А лепить ты умеешь? - С какой целью интересуешься? - так надо отвечать, когда тебя собираются втянуть в явно криминальное дело, но тогда я не осознал угрозы. - Умеешь? - Да, - сказал я. И все заверте... Пацан из старшего отряда рассказал, что ему нужно. Это был такой Дэнни Оушен, который сразу после отсидки затевает новое дело, а я при нем Брэд Питт, который жует арахис и работает голосом разума. "Ты хочешь ограбить казино?" "Четыре казино". Тут надо задумчиво пожевать арахис, но я даже не знал, что он так называется. Дано: домик на четверых. Девчонки из отряда Дэнни, то есть старше меня. И мы должны их напугать. Клево! Вообще-то, в идеале мы хотели достать фосфорной краски, чтобы нарисовать скелет на оконном стекле. Чтобы когда стемнело, скелет начал светиться, а девчонки увидели и завизжали. Но это план сорвался, потому что достать фосфорную краску было негде. Тогда мы приступили к плану Б. Лягушка из мыла! Сначала мы придумали паука, но у него постоянно ломались ноги. Мышь? Нет, мышь не годится. Лягушка! Да. Все девчонки боятся лягушек. Ее должен был слепить я, потому что я талантливый, рисую, леплю, делаю бумажные бомбы, и теперь мой талант оценили по достоинству. Так сказал Дэнни. Наконец-то. А лягушку нужно подбросить в комнату девчонкам, чтобы... "Смотри", учил меня Дэнни. "Девчонки испугаются, закричат, выбегут, будут дрожать и бояться. И прижиматься к тебе от страха. Там уж не теряйся". В общем, это была стратегическая цель великого проекта. Не то, что тесные объятия девчонок казались мне в тот момент интересными, но сама мысль, что они увидят лягушку, испугаются, завизжат и начнут голышом выскакивать из домика, мне показалась забавной. Да животики надорвать! Я слепил лягушку из розового мыла (ну, какое было). Из мыла очень сложно лепить, даже трудно сказать, с какой попытки я справился. Не помню, почему не из пластилина. Может, его у нас не было -- я был в двух лагерях, но нигде не помню, чтобы я лепил. Впрочем, покажите мне человека, который испугается лягушки из советского пластилина... Очень похоже получилось, за исключением цвета. Лягушка была полупрозрачная и словно вареная. Или больная. Так было даже лучше, потому что девчонки никогда не возьмут в руки ничего больного, если это не котенок. Мы пошли на дело. К этому времени о готовящейся афере уже знали все мальчишки моего отряда, и всем это дико нравилось, поэтому на дело вместо двух человек пошли пятнадцать. Это все равно как если бы взрывать маленький мост через ручей пришла вся партизанская бригада Ковпака. И "Красная капелла" заодно. И Зорге. Мы подкинули лягушку в домик и затаились в ожидании. Пятнадцать человек разбежались по кустам вокруг и стали ждать, подхихикивая и пихая друг друга локтями. Прошло пять минут. Прошло десять. Никакого эффекта. Никто не кричал, не визжал в ужасе, не выбегал из домика в одном белье... В общем, что-то пошло не так. Мы с друзьями переглянулись, я пожал плечами. Дэнни напряженно смотрел сквозь заросли. Лицо у него закаменело. Вдруг дверь в полной тишине распахнулась. Мы вздрогнули. Сейчас! Сейчас побегут девчонки! Да! На порог неторопливо вышла девчонка, взрослая и, как мне показалось, наглая. Волосы у нее были короткие, до плеч. Наглая девчонка огляделась. Вряд ли она собирается к кому-то прижиматься, подумал я. - Дэнни! - крикнула она в окружающие кусты. (может, его звали Денис? Не помню) - Дэнни, я знаю, ты здесь! Слышишь! Дэнни привстал, потом сел. Но молчал. - Трус! - крикнула наглая девчонка. Дэнни молчал. - Как хочешь! - она выбросила на дорожку розовую лягушку из мыла. Мою лягушку. Фигурка развалилась на куски. Меня как ножом по сердцу резануло. Наглая девчонка помахала красной расческой-массажкой. - Ты все равно ее не получишь! Дэнни сжал зубы, я видел, как он разозлился. Но Дэнни молчал, только уши багровели. Девочка покричала еще, затем ушла. Все было кончено. Дэнни и его пятнадцать юных друзей ушли ни с чем. Дэнни шел рядом со мной, хмурый и задумчивый. - У тебя есть еще бомбы? - спросил он наконец. - Только одна. - Дай мне. - Ладно, - сказал я. Хотя это была моя лучшая работа и мне было жаль расставаться с этой бомбой. Она казалась мне идеальной. Я сделал ее из двух тетрадных листов. Я разрисовал ее под атомную бомбу "Толстяк" и подписал. Не было ничего на свете, чего бы я боялся больше атомной войны (разве что собак), и я изживал свой страх через творчество. По оболочке в клеточку тянулись нарисованные шариковой ручкой защелки и швы. Мне было жаль расставаться с этой бомбой, но чего не сделаешь для человека в беде? Дэнни забрал бомбу, кивнул мне и ушел. Мне показалось, он шагал как-то по-особому решительно. Когда мы сели ужинать, пришла вожатая. Рядом со ней стояли двое пионеров с красными повязками дежурных и в голубых пилотках. Пионеры ухмылялись. Я отложил ложку и встал. За мной пришли.

Позже я узнал, как было дело. Дэнни взял бомбу, наполнил водой и, проходя, мимо домика девчонок, закинул внутрь. Бомба гулко лопнула и гарантированно залила водой радиус поражения. Девчонки визжали и выбегали из домика. И наглая девчонка тоже. Дэнни стоял рядом и смеялся. В общем, фирма веников не вяжет. В наказанных сидели мы оба. Не думаю, что Дэнни меня сдал. Наоборот, когда я вошел, он посмотрел на меня с удивлением. Меня подвело тщеславие художника. Бомба была аккуратно подписана. Мы сидели в дисциплинарной комнате со сломанными стульями, потом нас отправили подметать двор. - А зачем тебе расческа? - спросил я, орудуя метлой. Я наконец, сообразил, что было на самом деле целью Дэнни. Но зачем ему женская расческа? Массажки тогда считались женскими. - Низачем, - буркнул он и смахнул волосы с глаз. - Дурацкая штука, терпеть ее не могу. Мать положила с собой. Если бы эта дура ее не взяла, потерял бы где-нибудь. - А зачем тогда хотел забрать? Дэнни пожал плечами. И мы продолжили трудовое воспитание. На следующий день пришла наглая девчонка, смотрела, как мы подметаем. Дэнни упорно ее не замечал, мел и мел, поднимая пыль. Я чихнул, затем еще. Девчонка долго не уходила, даже окликнула Дэнни. Теперь она не казалась такой наглой. Дэнни поднял голову, посмотрел на девчонку и тут же отвернулся. Но что-то в нем изменилось. Видимо, тут дело все же было не в расческе. Я так думаю. На следующий день меня вернули в отряд, а Дэнни остался на штрафных работах. Бомбочек я больше не делал (именных точно). С Дэнни мы виделись пару раз, кивнули друг другу издалека, как старые подельники, а через несколько дней закончилась лагерная смена. Я без задних ног продрых "королевскую ночь", еле отмыл зубную пасту, вернулся в Вартовск и привез младшей сестре игрушечную плиту (увы, плита оказалась бракованной, лампочки не горели, но сестре все равно понравилось), а через неделю улетел к деду в Кунгур на остаток лета. Вот и конец истории. Это было последнее дело Дэнни Оушена.

Я художник, я так вижу (c) Фото: Robert Doisneau, 1953. Ну, я точно не был таким раскованным живописцем.

Я был больше похож вот на такого художника. А кошка у меня была полностью черная, по имени Катька.

В школе я несколько лет выписывал журнал "Юный художник". Очень он мне нравился. Там постоянно проводились конкурсы рисунка на заданную тему. Однажды я все же решился, набрался смелости и отправил им свою работу. Помню, это была миниатюра "морская баталия в синем монохроме" -- написанная по мотивам "Одиссеи капитана Блада". Я рисовал акварелью, но не кисточкой, а чернильным пером. Синий пиратский корабль сражался с испанским галеоном в безбрежной синеве океана.

Мне казалось, это очень крутая работа в необычной, революционной технике. Я вложил картину, она была размером меньше открытки, в конверт, запечатал его, подписал -- все, как положено, адрес, Москва, в редакцию "Юного художника". Я отправил письмо и с трепетом сердца стал ждать ответа в одном из следующих номеров. Конечно, я считал, что достоит главного приза. Или хотя бы публикации на страницах журнала. Мол, вот нам прислали наши читатели. И тут -- бац! -- мой рисунок. Я прихожу и показываю родителям журнал. Так, небрежно. Дорогие папа и мама, ваш сын печатается в прессе. Но результаты конкурса так и не объявили — журнал закрылся. Не думаю, что это как-то связано. Нет, я уверен, что тут нет никакой связи. Честное благородное слово, это не я. Черт. Мне жаль.

Шучу, конечно. На самом деле, это был 1991 год, а затем начался 1992. Развал Союза больно ударил по всей прессе -- особенно по детским изданиям. И журнал закрылся.

Он несколько раз пытался возродиться после 1991 года, но это уже был далеко не тот журнал.

Мой пиратский корабль -- это, конечно же, "Арабелла", бывший "Синко Льягас". 40 пушечный фрегат Питера Блада. Перо вместо кисточки, что я использовал для акварели, позволило мне вырисовать самые мелкие детали, такелаж, орудийные порты и прочее. И клубы пушечного дыма...

Мой корабль был не больше советского пятака размером, но с кучей деталей.

Монеты СССР. Рубль с Лениным до 1991 года -- вот это были деньги для мальчишки! И можно было купить альбом и коробку красок.

А еще пером и акварелью здорово получались волны. Я чувствовал себя новым Айвазовским. Недаром я два раза был в его музее в Феодосии. "Шторм на Черном море". 1893 - Иван Константинович Айвазовский.

С тех пор я мало рисую, утратил навыки. Но зато теперь есть, кому подхватить выпавшее из моих рук знамя юного художника! Мои дочки Василиса и Злата любят рисовать. И мне кажется, у них получается намного лучше, чем у меня. Да вообще отлично получается! Вот такой я строгий и невероятно критичный отец :)

В комнате Василисы (13 лет). Это ее рисунки.

Когда в семье растет Пикассо :) "Собака", Злата 5 лет

Не оглядывайся...

Мой племянник Вова ест только белую кашу, Злату — только коричневую. А я с ужасом вспоминаю зеленую. Гороховую, из детского сада. Переворачиваешь тарелку вверх дном, а она - висит. Когда я впервые увидел фильм "Чужие", я сразу понял, что всегда подсознательно ждал именно этого. Из этой зеленой фигни полезут гладкие блестящие монстры с тысячью зубов и кислотой вместо крови.

Ух, какой это был фильм. Крутой и страшный до умопомрачения. А гнусавый голос переводчика, высоковатый, всегда немного запаздывающий, создавал дополнительный эффект сна наяву. Когда я наконец посмотрел первый "Чужой", то впечатлился намного меньше. Мой "Чужой" -- он какой надо Чужой, чудовищная матка с вылезающими челюстями из фильма Кэмерона. Чужие.

Мне нравятся все четыре первых фильма серии (и третий, про тюрьму, и даже вариация Жене), но моя настоящая Рипли -- она спаслась вместе с девочкой и капралом Хиксом. Они выжили. Я знаю.

Майкл Бьен в роли капрала Хикса. "Чужие" (1986), режиссер Джеймс Кэмерон.

Поцелуйчик. Схватка двух беспощадных женских особей. Самый феминистский фильм Джеймса Кэмерона.

Крутые космические десантники будущего.

Сигурни Уивер в своей коронной роли Рипли спасает девочку от Чужих. Материнский инстинкт -- мощнейшая сила во Вселенной.

В моем детстве новая игрушка -- это было целое событие. Забавно сейчас вспоминать, как весь двор сбегался посмотреть на новинку. И тот, кто ее принес, целый день чувствовал себя королем мира. Моя мечта была -- вот такая подводная лодка, на батарейках. И однажды я ее все-таки получил. Это было в пионерском лагере, во второй заход. Я купил лодку в первые дни в лагере (да все купили), и берег до дома, чтобы запускать там и наиграться всласть. В общем... мечтать о ней было лучше. Лодка не оправдала моих ожиданий. Она с трудом погружалась, а затем выскакивала на поверхность как поплавок. Для центровки пришлось прилепить к ней кусочки пластилина. Никаких балластных цистерн, о которых я читал в военных книгах, в игрушке не оказалось. Впрочем, мечте иногда лучше оставаться мечтой.

А кто-то рассказывал, что лично знает мальчишку, у которого была подводная лодка -- атомная! И вот там было все, как на настоящей: и погружение на заданную глубину с помощью балластных цистерн, и скорость, и стрельба игрушечными торпедами, и даже перископ поднимался... А кто-то рассказывал, слегка завравшись, что внутри у игрушки стоит настоящий крошечный ядерный реактор -- вместо батареек. И управляется она по радио, без проводов. Конечно, я подозревал, что это выдумка... Но все равно слушал, раскрыв рот. Необыкновенно здорово было представлять такую лодку...

В моем воображении внутри маленькой лодки моргал красный свет, взревывала сирена. Всем постам! Срочное погружение! Крошечные механические человечки бежали на свои места в отсеках. Капитан командовал "Заполнить среднюю!". Через шпигаты начинала поступать вода. Лодка медленно и плавно погружалась в глубину пруда, среди удивленных лягушек и рыб... А вообще, это был целый жанр в советском детстве -- легенды о невероятных игрушках, в которые точно играл какой-то знакомый мальчишка. "Да зуб даю!" Потому что самые лучшие игрушки создает наше воображение. Мне так кажется.

Улыбнитесь, вас снимает панда.

"Зенит 3м" с объективом "Индустар-50". А тип действительно странный. Это знаменитый криминальный фотограф Ричард Сэдлер по прозвищу "Уиджи". Он получил свое прозвище по созвучию с названием доски для спиритических сеансов -- за то, что всегда прибывал на место преступления раньше полиции. Фото 1963 года.

Зарубежная реклама советского фотоаппарата "Зенит". 70е годы. Фото: Николай Никитин.

В детстве из книг я узнал несколько надежнейших способов знакомства с девушками:

Упасть ей на руки тяжело раненым и истекая кровью (Де Бюсси, "Графиня де Монсоро")

С шуточками избить шпионов кардинала (Д'Артаньян)

Глядя девушке в лицо холодным взглядом поразительно синих ирландских глаз, сказать что-то резкое и колкое (Питер Блад и Арабелла)

Принять ее за дерзкого мальчишку и пообещать дать по шее (Дик и "Черная стрела")

Победить на турнире в ее честь, а затем упасть, истекая кровью ("Айвенго" и леди Ровенна). Черт, это уже повтор первого способа.

Похитить ее, а затем умирать на ее глазах от жажды, будучи горбатым глухим незаконнорожденным уродом ("Собор Парижской богоматери"). Ну, это для экстремалов.

Упасть на ее глазах вместе с лошадью ("Джен Эйр"). Хмм, опять упасть...

А! Знать ее с детства ("Скарамуш", "Потоп" и т.д.)

Преследуемым озверевшей толпой, упасть ей ну руки, истекая кровью... ("Королева Марго"). Черт! А по статистике этот способ точно лучший :)

Знать ее до начала книги и уже готовиться к свадьбе ("Граф Монте-Кристо", "Морской ястреб"). Ну, это уже неспортивно. Правда, к этому автоматом прилагается предательство лучших друзей и многолетняя каторга... Ну, не знаю, не знаю. Сомнительный какой-то способ.

=========

1. Фото - автор неизвестен

2. "Одиссея капитана Блада" Р.Сабатини, иллюстрация Игорь Ушаков

3. "Черная стрела" Р.Стивенсон, иллюстрация Иван Кусков

4. "Скарамуш" Р.Сабатини, иллюстрация Павел Парамонов

Мне кажется, я бегу, бегу, выбиваясь из сил.

И уже не хватает дыхания.

Три года прошло после смерти отца. Третьи сутки у меня бессонница — мои попытки сна похожи на тяжелое забытье. И тут я впервые за три года увидел отца.

Я не люблю читать или слушать про чужие сны. Мне все это кажется лишним или ненужным. Сюжет, который никуда не приходит.

А тут вдруг, когда сна не стало, я увидел. Что-то вроде "Грязной дюжины". Я даже могу пересказать сюжет. Остров, шторм, и нам нужно добраться до немецкой военно-морской базы — но сделать мы это можем только с моря, во время шторма. У нас есть ржавая трофейная немецкая подлодка и моторный катер. И это мучительно сложно. Это как фильм, который идет нарезкой, без хронологической последовательности. Вот мы в штормовых куртках и плащах, в мокрых фуражках, пытаемся добраться до базы с моря. Грохот волн, темнота, брызги волн в лицо, лучи немецких прожекторов шарят по воде. Ржавую лодку разворачивает волной. Натужно рокочет мотор катера. И каждый наш шаг — все труднее и труднее. Бьет волна.

А потом, без перехода — день до этого, светит солнце. Спокойствие. Этот остров — скалистый, высокий, белые сколы породы, на вершине скал — искривленные сосны, над ними ясное голубое небо. Кажется, это Греция. И веселый голос вдруг говорит мне:

- Раф четыре тебе пойдет?

Что?

Я опускаю голову и вижу черную машину, без верха. Это пыльный джип со срезанной крышей. Мы готовимся к ночной операции. Я водитель Грязной дюжины — хотя мои таланты вождения сомнительны, в нашей команде есть те, кто водит в сто раз лучше меня — Серега, второй Серега, дядя Гена, мой отец... Но я почему-то именно водитель. И почему-то моя роль в плане будущей операции очень важна.

И тут я понимаю.

Это голос отца. Я поднимаю голову. Отец ухмыляется, словно это отличная шутка.

- Ну что, подходит? Берем? - у него сотни морщинок разбегаются от глаз.

Я понял, что это отец, когда проснулся. А во сне я воспринял все как должное. Мы Грязная дюжина, мы работаем. И вдруг почувствовал себя нужным и счастливым. Ненадолго.

Говорят, сюжетный сон длится всего доли секунды.

- Берем, - говорю я. - Подходит.

Отец ухмыляется. Дядя Сережа рядом улыбается. На нем клетчатая рубашка с закатанными рукавами, загорелые руки измазаны в солидоле. И другой Серега улыбается, с русыми усами, он потом уехал в Беларусь. А вокруг рабочая такая суета, мы готовимся к ночной штормовой работе. Чем-то это напоминает "Пушки острова Наварон", это я сейчас понимаю. Вокруг какие-то ящики с армейской маркировкой, зеленые тенты натянуты. А дальше там суетится Катульский, великан дядя Гена что-то ворчит, кто-то несет ящик, кого-то слегка матерят, он оправдывается, дальше еще что-то делают. И где-то там, я знаю, грузный тяжелый Михал Михалыч, прекрасный и мудрый, который в детстве учил меня лепить лошадку и говорить по-немецки, и Зверев, бывший мент, друг моего отца. Он резкий, как понос. А может, их там нет, среди этих людей, и это я все придумал, когда проснулся.

Я там совсем мальчишка, по ощущениям. Это наш старый "Обьспецмонтаж", отцовская фирма, где я был как дома. Только у нас сейчас другое задание, мы Грязная дюжина, нам нужно взять немецкую базу. Это важно.

Подержанную Тойоту Раф 4 Серега собирался пригнать для меня из Владика, они поехали тогда с другим моим дядей, Сашей, но в тот момент вдруг резко взлетели цены на машины, так что Серега вместо рафа взял тойоту платц, хорошая машинка, с полным приводом, но не джип, конечно. На раф 4 не хватило денег.

А во сне этот Раф 4 был черным. Не знаю, почему. Мне нужно будет ехать на нем по горному серпантину. Это часть плана.

А все вокруг радостные и бодрые. Они все рядом. Все вместе, хотя впереди — тяжелая опасная работа, с которой мало кто вернется. Я сейчас мысленно возвращаюсь в этот момент сна и не могу наглядеться на эти лица. В эту долю секунды, снова и снова.

"Господи, как я вас всех люблю.

Радуга на ладонях" (с) Аля Кудряшева

А потом я проснулся.

====

В качестве иллюстрации кадр из фильма "Пушки острова Наварон" (1961) по одноименному роману Алистера Маклина.

Огромные, ростом в 15 сантиметров, объемные солдатики. Производство Донецкого завода игрушек (ДЗИ). Кстати, такие фигурки старшие мальчишки прикручивали на велосипеды, в качестве носовой фигуры. Это считался особый шик.

В коричневом пластике они смотрелись лучше, чем в черном. Но вообще было исполнение в разных цветах, в том числе оранжевом, зеленом и синем.

Производство знаменитых "объемных" солдатиков началось в 1977 году, когда Советский Союз выкупил пресс-формы знаменитой игрушечной фирмы «Louis Marx and Company» (компания испытывала финансовые трудности, поэтому распродавала все). В 1978 году солдатики массово начали поступать в советские магазины игрушек. И сразу же стали культовыми — достать их было невозможно, несмотря на миллионные тиражи. Мальчишки ценили "ковбойцев" и "индейцев" невероятно.

Было семь наборов «маленьких» солдатиков высотой 60 мм: Ковбои (они же знаменитые "ковбойцы" или "камбойцы"), Индейцы, Пираты, Викинги, Римские легионеры, Египтяне и Рыцари. В каждом наборе по 8 фигурок.

Плюс четыре набора "больших" солдатиков (150мм) — Неандертальцы, Викинги, Пионеры (они же "Трапперы" и "Зверобои"), Советская пехота. По 6 фигурок в комплекте.

Забавно, только сейчас сообразил, что большая часть коллекции брата была импортной. Отчетливо помню солдата в высокой гренадерской шапке, с фузеей, и петровского гвардейца в треуголке (а может, не петровского). У Сереги еще какие-то греки были в шлемах с гребнем. А таких в советских наборах "больших солдатиков" точно не было. Да и 6 на 4 — всего 24 фигурки получается. А больших солдатиков у Сереги было море, и они не повторялись. Ох, как я ему завидовал тогда!

Правда, подозреваю, они ими не играл, он их собирал. Коллекционер.

Дядя Юра, отец Сереги, был офицером, служил в гарнизонах по всей стране — и за границей тоже. Видимо, оттуда и приехали иностранные солдатики (той же фирмы Marx, что интересно. 150 мм — это их фирменный размер).

Сейчас дядя Юра в отставке, на пенсии. А моего двоюродного брата Сереги уже много лет нет в живых. Светлая память, брат.

Вообще, у советских детей была очень развитая фантазия. Крепость из домино — пожалуйста. Шахматы в роли бойцов — без проблем! Солдатики из проволоки или железных болтов — конечно!

Я в солдатики еще строительными патронами играл — отец работал по строительству, у нас их в доме были сотни. Головки патронов выкрашены в разные цвета. Красные, желтые, синие, зеленые. Выстраиваешь войска по цветам и батальонам и воюешь. Правда, звания сложно обозначать.

А ниже фото моего деда -- времен его службы в армии (1949-1953). Дед Гоша был механиком-водителем, а затем командиром танка Т-34-85:

На фото командиры танков (слева самоходчик). Мой дед Гоша - в центре. Деду не нравился этот снимок, мол, я здесь страшно вымотанный, сразу после марш-броска. Одни глаза остались. А мне нравится.

Дед Гоша. Город Кунгур, примерно 1979 год. Фото с заводской доски почета. Дед был бригадиром сварщиков.

Пара слов о "танчиках":

Вот такая железная Т-34-85 была у нас основным боевым танком. Эта еще в неплохом состоянии. Несмотря на выносливость игрушки, чаще всего такие танки быстро оказывались без гусениц.

Как вариант -- самоходка СУ-100. Тоже железная. Но все мальчишки считали, то самоходка -- это не настоящий танк.

И даже великолепный фильм "На войне, как на войне" по повести Виктора Курочкина, не мог нас убедить.

То ли дело, польский "Четыре танкиста и собака"!

Когда его показывали по телевизору, все дворы пустели. Танк! Приключения! Собака! Интернациональная дружба! Отличный детский сериал, на самом деле. А "На войне, как на войне" все же для взрослых.

Польские девушки, конечно, очень красивы. Пола Ракса в роли Маруси "Огонек". Ух, хороша!

Но я что-то отвлекся. Вернемся к игрушкам:

Можно было и посовременней. Этот танк -- практически железный монолит.

А самый главный парадокс советской игровой промышленности: танки противника (немцы, японцы, американцы, французы... да кто угодно!) не выпускались. Совсем. Только советские. Как не было и солдатиков вражеских армий, кроме монголов и ливонских рыцарей (эти, видимо, за давностью лет получили амнистию).

Вот как можно играть в войнушку, когда у тебя с обеих сторон советские танки и советские солдаты?

Есть в этом что-то противоестественное.

Кажется, вот такой танк я видел в "Детском мире". Только, оказывается, он был не железный, а пластмассовый. Но башня поворачивается и пушка действительно стреляет! Видите справа на башне рычажок для взвода пушки?

А вот инструкция с упаковочной коробки. Для выстрела нужно было взвести рычаг на башне, вложить снаряд в отверстие у ствола и нажать на педаль спуска. Ох! А ведь отличная же игрушка.

Был точно такой же танк -- но железный. И стрелял из пушки маленькими снарядами. Но... без моторов и пульта управления. В общем, или надежность или прогресс. Вместе никак.

Было еще вот такое электро-механическое чудо производства Минского завода. Ездит и стреляет. Но -- совершенно не радует. Танчик "для малышни".

Были еще и вот такие танчики. Это вообще другая весовая категория. Точная модель ( фото взяты с разных сайтов, из объявлений о продажах ):

Электромеханическая сборная модель. У меня такая была -- и это было круто. Она даже управлялась, как настоящий танк! Как дед Гоша мне рассказывал: левый рычаг вперед, работает левая гусеница -- поворачиваем направо. Оба рычага вперед -- полный ход...

И такой танк у меня тоже был. Тяжелый "Иосиф Сталин-3".

Существовали еще ИСУ-152 и Т-34 на моторчиках, но мне не попадались.

"Властелина колец" мне одноклассник дал почитать в начале 90х. Он был долговязым самоуверенным умником, без чувства юмора, зато с фамилией на букву "А". У него было вытянутое лицо и костистый длинный нос. Он хронически не понимал намеков. В социальном общении он был примерно так же зряч, как Шелдон из ТБВ. "Это моя любимая книга, - сказал А. - Прочитай и ты поймешь, какая она крутая". Он с презрением покосился на стопку книг на моем столе.

"А" почему-то решил, что мы друзья, и приходил ко мне в гости каждый день, как на работу.

Быть его другом было трудно.

"А" садился пить чай, ел печенье и долго и нудно что-то рассказывал. Если ты уходил из кухни в комнату, он просто шел за тобой. Сбить его с цели было невозможно, а намеков он не понимал. Дошло до того, что, увидев в окно, как А идет к моему дому, я делал вид, что меня нет. И пережидал, пока он долго и нудно отзвонит в дверь. Но это было не все. Через час А возвращался. Или через два. Не угадаешь. А на следующий день мы встречались в школе. "Вчера тебя не было, я сегодня приду", говорил А.

- Меня, наверное, дома не будет, - я пытался отмазаться. - Я к Андрюхе собираюсь, уроки делать.

А кивал. Понимаю, понимаю. А потом приходил к Андрюхе.

- Блин, Диман, - говорил Андрей в сердцах, когда А все-таки уходил. - На фига ты его позвал?!

- Я его не звал.

- Так скажи, чтобы он больше сюда не ходил!

- Сам скажи, - огрызался я. Все мои попытки намекнуть А, что ему не рады, были как с гуся вода. "А" только отряхивался и приходил снова.

И вот однажды разговор зашел о любимых книгах. А послушал нас с Андрюхой немного и сказал, что мы, конечно же, ничего не понимаем. Это все барахло. А есть такая книга, настоящая вершина. "Сейчас я вам объясню". Мы с Андрюхой уже в открытую издевались над ним, но бесполезно. "А" просто не понимал. Табличку "Сарказм" тогда еще не изобрели.

В следующий раз А принес книгу. Потом опять начал рассказывать, почему она крутая. О, боже.

Толстая книга в желтой суперобложке, перевод не помню чей (Фродо был Торбинс, кажется, а не Бэггинс). Я пожал плечами. Я почему-то не очень хотел читать любимую книгу А. Из долго подробного рассказа А я понял, что ему нравятся в книге какие-то странные вещи. Всадник на коне, который, кажется мертв, а может, не мертв. Призраки. Чей-то глаз на башне. Двое едут на одной лошади через какую-то реку -- я так и не понял, что в этом крутого. Любимым героем А был волшебник Гэндальф.

В общем, книгу я начал читать не сразу. Каждый день А спрашивал, читаю ли я, я отвечал, что да, вот-вот начну.

Но однажды я действительно взял книгу и открыл первую страницу. Книга же не виновата...

И там в книге был жуткий мрак, огромный безжалостный мир, серое хмурое небо, практически невыносимая атмосфера обреченности и угрозы. Я до этого читал забавного детского "Хоббита" с Леоновым на обложке и оказался совершенно не готов к такому повороту.

...Толстая, длинная и невероятно мрачная книга. Я даже не уверен тогда был, что она мне нравится. Я читал ее несколько дней, делая перерывы, чтобы отдышаться, и чувствовал, как гаснет свет вокруг. Книга давила на меня. Физически. Мир сжимался до нескольких ярдов вокруг, сырых камней, холода, голода, постоянного ужаса, ободранных пальцев и необходимости пройти еще шаг. И еще этот Горлум, к которому я испытывал одновременно презрение и пронзительную горячую жалость. Когда верный Сэм тащил меня к вершине Ородруина, я был уже на последнем издыхании. Я слышал шепчущий голос Кольца в своей голове: "Возьми меня. Надень меня. Ты будешь править миром. Они все недостойны тебя".

Когда мой палец вместе с кольцом (и несчастным Горлумом) падал в огненный кратер, я вздохнул с облегчением. Все закончилось. Для всех.

Кажется, в этой книге я впервые столкнулся с концепцией всесильного и практически непобедимого Зла. Зла, которое заберет твою душу незаметно, исподволь, хочешь ты этого или нет. Это было тяжелое и сокрушительное чтение. И слегка занудное, что скрывать. Но невероятно впечатляющее. Думаю, книга в тот раз мне скорее не понравилась. Но забыть я ее не смог.

"А" я не встречал со школы. Он все-таки перестал ко мне ходить, не помню, почему.

Забавно, что образ Гэндальфа у меня до сих пор немного ассоциируется с внешностью "А".

В качестве иллюстраций: 1. кадр из трилогии "Властелин колец", режиссер Питер Джексон.

2. "Властелин Колец", издание "Северо-Запад", 1991 год. Перевод Н.Григорьевой и В.Грушецкого. Тираж 100 тысяч. Информация о книге и фото обложки взяты с сайта "Фантлаб".

Гуинплен (Филипп Букле) и Дея (Дэльфин Дезье) в фильме Жана Кершброна по роману Виктора Гюго.

"Человек, который смеется" (1971) . Минисериал, производство Франция.

Один из самых жутких фильмов детства. Его показывали по советскому телевидению, несколько серий — долгих и мрачных. Помню, после вступительного рассказа о компрачикосах я ушел в детскую, и пытался делать что-то другое, чтобы отвлечься от этих жутких кадров, играть, читать, но не мог. Я потом даже спать не мог. До того мне казалось жутким то, что делают люди с другими людьми. И какой податливый, беспомощный материал это человеческое тело. Как пластилин. Я закрывал глаза и снова видел детей в кувшине, в шаре, перемотанных, искалеченных.

Вообще, весь фильм оставил такое мрачное красно-черное впечатление, очень тяжелое и жуткое. При этом из самого фильма я сейчас помню только несколько сцен:

1. Заставка с компрачикосами.

2. Проезд обнаженной герцогини через весь город верхом на лошади.

Герцогиня Джозианна (Джульетт Вилар). Очень красивая.

3. Речь Гуинплена перед парламентом. То есть, даже не сама речь, я ее не помню совсем. А тот момент, когда Гуинплен, стоя в красной треуголке, усилием сводит губы, чтобы выглядеть более-менее нормально, и затем говорит: "Чтобы вы не отвлекались на мое лицо. Мне больно, но я постараюсь говорить так". Хотя может, я просто придумал эту фразу, надо проверить.

Он говорит, а лорды все равно смеются.

Проверил. Ниже речь Гуинплена из фильма (сокращенная версия речи из романа Гюго -- и от этого только лучше). Очень сильно:

Милорды, выслушайте меня.

Посмотрите на меня, не бойтесь.

Это причиняет мне ужасную боль,..

...но я на короткое время удалю со своего лица маску смеха,..

...чтобы обратиться к вам, попытаться убедить вас.

Милорды, вы на вершине... Хорошо. Вероятно, у бога есть свои на то причины.

В ваших руках власть, богатство, радость жизни, неограниченное влияние, беспредельное счастье.

Но вы забыли о других, ниже вас есть еще кое-кто. Милорды, я пришел сообщить вам: на свете существует род людской.

Милорды, вы знатны и богаты, в этом таится опасность. Я пришел изобличить ваше счастье. Оно построено на несчастье других. Вы обладаете всем то только потому, только потому, что обездолены другие.

Милорды, я защищаю безнадежное дело. Предвидел ли я это?.. Нет.

Еще вчера я был фигляром, сегодня я - лорд. Среди вас я лорд Фермен Кленчарли,.. ...а настоящее мое имя, имя бедняка - Гуинплен.

Некоторые из вас знали моего отца. Я не знал его. Вас связывает с ним то, что он был феодалом, ...меня то, что он был изгнанником. В то время, когда он умирал в изгнании,..

...женщина, которую он любил, отдалась королю Карлу Второму.

Я знаю, о чем говорю, господа счастливцы. Нищета мне знакома с детства. Это холод, я дрожал от него. Это голод, я вкусил его... Это унижения, я изведал их. Это болезни, я перенес их. Это позор, я испытываю его.

Я колебался прежде чем согласиться прийти сюда, и я стою сейчас,... ...но сердце мое не с вами. Сжальтесь, господа. Вы не знаете того гибельного мира, к которому якобы принадлежите. Вы стоите так высоко, что находитесь вне его пределов. О нем расскажу вам я.

Сиротой, брошенным на произвол судьбы, вступил я в глухую тюрьму, которую вы называете обществом.

И первое, что я увидел, был закон... в форме виселицы.

Второе - богатство. Ваше богатство в образе женщины, умершей от голода и холода.

Третье - будущее в образе умирающего ребенка.

Четвертое - добро, истина и справедливость в лице бродяги,..

...у которого был только один спутник и друг - волк.

Кажется, вот что нужно отвечать всем этим зажравшимся чиновникам, которые предлагают людям экономить на макарошках. Впрочем, думаю, они как и лорды из книги, будут только смеяться.

Фото: Маргарет Бурк-Уайт. Мальчишки СССР.

Мою личность создали книги и пластилин. Тысячи книг и тонна пластилина. Поэтому крошечную лошадь я леплю на автомате. Сам поражаюсь, насколько быстро и легко я ее делаю. Раз-два и готово. С той же виртуозностью, с какой мой дед Гоша лепил пельмени, по сотне за раз, я создаю лошадь размером с двухрублевую монету. Когда-то, в далеком советском детстве, на огромном поле, склеенном из нескольких разворотов газеты, где карандашами и вечно засыхающим фломастером рисовалась река, сражались армии из сотен крошечных бойцов.

Купание красного коня :) Вот, слепил по старой памяти. Рост лошадки примерно 2 сантиметра.

Русские витязи и монгольская дикая орда. Иногда третьей стороной выступали викинги или ливонские рыцари. Это был настоящий пластилиновый мир. Мы сами придумали правила и играли по ним. Мы с Юркой Рюминым, Андрюхой Башкирцевым, Димкой Ждановым и Симонычем бросали кубик и ходили, вымеряя путь полков спичечным коробком (тяжелая пехота на один, легкая пехота ходит на два коробка, конница на три).

В боевом столкновении бросали кубики, вычисляя потери. Удар с фланга добавлял очков. Обход полка с тыла - давал право на дополнительный бросок кубика. Еще был алгоритм расчета стрельбы лучников (с учетом направления и силы ветра) и боевой катапульты.

Фактически мы изобретали велосипед -- настольные варгеймы. Эх, дорого бы я в то время дал за свод правил какого-нибудь Вархаммера! Или хотя бы за концепцию "гексагонального поля".

Современная российская настолка "Курск 1943". Можно отыграть одно из важнейших сражений Великой Отечественной войны. Гексагон -- шестиугольник. Ох, дорого бы я дал в детстве за такую игру!

Удивительно, в советское время массово выпускались книги "Книга будущих командиров", "Книга будущих адмиралов", готовили солдат и командиров, но никто не догадался дать советским детям военно-стратегические настольные игры. Даже не сами игры, черт с ними. Мы все сделали бы сами, от игровых полей до фигурок, нам только нужны были обкатанные, четкие правила. Эх.

Эту книгу я брал в библиотеке и читал от корки до корки.

И эту тоже.

Наши правила были далеки от идеала, но это были правила. Прежде чем играть, нужно было все слепить. Для монгольской конницы требовалось полторы-две сотни лошадей (я не шучу). Для русичей -- полсотни, у викингов вообще всадников не было, зато были драккары. Крошечные пластилиновые воины отличались только формой щитов и головы. Острая голова -- русич в остроконечном шлеме. Голова с ободком -- монгол в меховой шапке. Викинг носил рога (трудоемкий, гад), а кнехт-пехотинец (рыцарей было мало и все конные) был с круглой головой, его было сделать проще всего. У рыцаря -- голова-ведро и щит с крестом. Мы лепили свои воинства за час-полтора. Нам не терпелось начать игру. Причем большинство лошадей делал я, как специалист по скоростной лепке. Еще у нас был пластилиновый русский город с церковью, мосты через реку, татарский "сарай-бату" с юртами и лагерь рыцарей. Викинги просто приплывали по реке. Они же бандиты. Мы выстраивали полки по родам войск и начиналась битва.

Кто-то скажет, что настольные военные игры существовали и в СССР. Для примера приводят "Воздушный бой" . Хорошо, давайте посмотрим. В игре два вида самолетов -- абстрактный истребитель и абстрактный бомбардировщик. У обеих сторон -- одинаковые.

Зачем тут на фото кубик -- не очень понятно. В этой игре нет места случайности. В сущности, это своеобразные шахматы. Игра интересная, но до настоящего варгейма -- ей как до луны.

Второй пункт -- игра "В атаку". Тут есть пехота, артиллерия, танки и самолеты. Уже интереснее... но опять все абстрактное. Никакой конкретики. Какой танк? Какая у него броня? Что за пехота? Обстрелянная, необстрелянная? Нет, это не варгейм. И тут квадратные игровые поля. То есть, если ходить по диагонали -- ты будешь передвигаться быстрее. Жульничество. Для этого и были придуманы гексагональные поля -- там, за рубежом.

А однажды в мои руки попало вот такое сокровище. Книга "Кораблики и солдатики".

Вот совсем другое дело! Линейный корабль, фрегат... Куча типов кораблей, направление ветра, шторм, починка, стрельба, форты... В общем, это было уже настоящая стоящая штука, эта игра. Пусть все пришлось делать самостоятельно.

Сложные и интересные правила игры. Но все же... опять квадратное поле! И опять читерство с хождением по диагонали. Нет, гексагон нашим игровым инженерам не давался. Но все равно это была невероятно увлекательная игра.

А когда мы с друзьями усложнили правила, и сделали для флотов разных стран свои преимущества и недостатки, игра стала еще лучше.

У нас было 4 флота -- русский, турецкий, французский и британский. Времена Екатерины II. У нас даже повреждение руля от ядра учитывалось! И был специальный штормовой кубик и кубик повреждений от выстрела. Кубики мы сделали из пластилина.

Играли мы на огромной карте, склеенной из двух ватманов А1. Мы сами нарисовали реальные моря и сушу.

Вот это были сражения!

А вот вторая часть книги "Кораблики и солдатики" разочаровывала. Она был короткая и какая-то... халтурная, что ли. Никаких сложных правил, простейшие и примитивные, а стрельбу предлагалось имитировать... из трубочки. И если солдатик упал, он убит... О, боже. Вы серьезно? И полраздела -- про отливку солдатиков из олова. Мда.

А потом... появился "Уральский следопыт" за апрель 1988 года.

И в нем -- статья "Баталии, которых не было в Италии". О пластилиновой миниатюре и игре в наполеоновские войны. Свердловчанин Андрей Абол и несколько его друзей много лет играли в сражения. В отличие от нас с друзьями, фигурки у них было побольше -- 9 см ростом. Сложные и четкие правила -- как в настоящем варгейме. Тактика, стратегия. Плюс полная достоверность формы и оружия.

Я был очарован.

Снимок из журнала "Уральский следопыт". Как видите, знаменитые "ворчуны" Наполеона (слева) столкнулись с британскими егерями и шотландской гвардией (правее). Пока внизу рубятся драгуны и гусары, своей очереди ждет полк британской королевской гвардии (справа).

Миниатюры из пластилина. С полностью достоверной формой.

И, видимо, не только я. В декабрьском номере "Уральского следопыта" было продолжение статьи. По многочисленным письмам читателей... Да там был шквал писем! Не только меня очаровали пластилиновые войны. Писали все, от мала до велика:

"Вам пишет ученик пятого класса. Дело в том, что я со своими друзьями тоже хотел сделать послушных, верных солдат. Но они выходят по стойке смирно или марширующие. С ними невозможно играть... К.Хафизуллин, Минск". "...Как солдатики у Андрея Абола получаются такие "живучие"? У меня через две-три игры хоть выбрасывай... Мне 9 лет. Пришлите мне несколько европейских войск. А.Козьмин, Артемовский район Свердловской области".

"Впервые обращаюсь в печатный орган. Понимаете, ваша публикация про солдатиков - это то, о чем я мечтал уже лет десять! Не было поддержки, не было однодумцев. Хочу участвовать в этой интереснейшей игре. И.Попель, геолог, 28 лет, г.Жданов".

Французская армия времен I Империи. Я лепил своих солдатиков по этой фотографии. Потому что это было практически единственное доступное изображение формы.

Англичане.

В декабрьском номере напечатали кусочек о правилах игры. Правда, иначе как издевкой это не назовешь.

Каждая из воюющих сторон имеет право на комбинацию из 10 ходов. Комбинации выполняются по очереди. Первым ходит наступающий. При встречном сражении очередность устанавливается жеребьевкой. Что можно за один ход? 1 - передвинуть полк пехоты (20 солдат). 2 - передвинуть полк кавалерии (10 солдат). 3 - передвинуть 4 орудия. 4 - спешить или посадить на коней полк кавалерии. 5 - произвести выстрел из орудия. 6 - произвести выстрелы 10 солдатам. И т.д.

При этом в статье упоминалось, что у Андрея Абола и его друзей -- целая тетрадка сложных правил -- на все игровые ситуации. "Но мы их приводить здесь не будем..."

И это был садизм, конечно.

Я этих солдатиков налепил тогда сотни. Но играть мы так и не смогли, не понимали правил. Потом я плюнул и вернулся к старой игре -- расчерченная как поле газета, крошечные русичи, монголы, викинги. И ходы -- конница на 3 коробка, пехота на 2... Это был наш варгейм, который никогда не надоедал.

Сейчас военных игр хоть завались. И на компьютере, и настольных. А вот желания играть уже нет. Как говорится, всему свое время.

А для меня в следующем 1989 году пришло время кунг-фу и "Боевых искусств Шаолиня". Впрочем, это уже совсем другая история.

Генералы английской и испанской армии. "Уральский следопыт", декабрь 1988 года.

"Назад в будущее" нам показали в школе -- это было еще до эпохи видеосалонов.

В тот день нам объявили -- придут люди из клуба любителей фантастики. Кто хочет остаться после уроков? Шагом марш в актовый зал, там будет лекция.

Я говорю Андрюхе:

- Не, я домой. Лучше книжку почитаю.

- Да ну, брось! - мой лучший друг Андрей всегда был оптимистом. - Они еще фильм покажут, сказали.

- Фильм? "Солярис", что ли? - я фыркнул. - Не, я точно домой.

"Солярис" показывали по телевизору. Он был странный, медленный, непонятный и зловещий. Больше всего ужас наводило на меня монотонное шевеление мыслящего океана, живой планеты, и -- дети, выбегающие из комнаты доктора Сарториуса. Страшнее Соляриса для меня была разве что хищная биомасса из фильма "Через тернии к звездам", выливающаяся из чана и поглощающая все живое на своем пути. Понятное дело, эти фильмы никак не были связаны, но я почему-то представлял, что биомасса заполнила всю умирающую, убитую человеком планету и превратила ее в чудовищную ловушку. Солярис, мыслящий океан. Который холодно и равнодушно наблюдает за людьми. И ждет, пока мы морально оступимся... чтобы покарать нас со всей строгостью нечеловеческих законов.

- Ну, может, не "Солярис", - сказал Андрей. - А "Сталкер"...

- Да иди ты!

После уроков всех желающих собрали в актовом зале. Набралось человек пятьдесят, почти все мальчишки.

Пришли два мужика из клуба любителей фантастики, оба бородатые, в очках, в серых растянутых свитерах под горло. На свитерах пикселились олени. Я почему-то сразу понял -- это фантасты. Или геологи. Геологи притащили видик (тогда я не знал, что это видик, просто серая огромная коробка) и маленький пластмассовый телевизор. И кучу проводов.

- Тихо! - объявила завуч, которая привела фантастов. Обвела нас взглядом, выжигающим органику почище гиперболоида Гарина. - Вести себя прилично. Все поняли?

Да, да, мы закивали. Я почти слышал шипение раскаленного металла под лазерным лучом.

- Меденцев! Тебя особо касается!

Известный хулиган Меденцев по прозвищу Инженер втянул голову в плечи.

- Я что, я ничего, - забормотал он.

Завуч еще раз обожгла нас гиперболоидом и удалилась. Пришло время геологов...

Пока один геолог долго читал нам, нетерпеливым школьникам, лекцию о фантастике (очень скучную и путаную, простите), сыпал именами и названиями, которые даже мне ничего не говорили, а я перечитал всю городскую библиотеку... В это время второй геолог молча и угрюмо возился с техникой, иногда чертыхаясь себе под нос. Что-то там не стыковалось. Инопланетяне отказывались выходить на связь, эксперимент не получался, фотоны не разгонялись... не знаю. Но следить за ним было намного интереснее, чем слушать лектора. "Неужели фантастика — это так скучно?", подумал я. О, черт.

Повозившись, второй геолог включил телевизор и сказал:

- Готово.

На экране телевизора возникли столбы, вроде Стоунхеджа, между ними задумчиво шли герой и героиня. Они о чем-то медленно и философски беседовали. Медленно и философски они дошли до овального зеркала в рост, я такое видел в старых фильмах, только в зеркале было не отражение, а какие-то переливающиеся цвета.

- Видите? - говорил первый благовейно. - Это дорога к звездам. Когда-нибудь человечество откроет нуль телепортацию...

Тут я заскучал окончательно и понял, что "Соляриса" нам сегодня не избежать. О, нет. Этому первому точно должен нравиться "Солярис". И "Сталкер". И еще что-то такое же нудное.

Второй геолог поменял кассету, кадр сменился.

На экране появилась огромная черная плита, воткнутая в землю. Вокруг бродили косматые обезьяны. А потом вдруг запели трубы. Наслушавшись труб, один из космачей вдруг схватил огромную кость и начал лупить ею, как дубиной. Обломки костей летели в замедлении под симфоническую музыку. Остальные обезьяны, глядя на это, офигевали.

- Это одна из теорий возникновения на Земле разума... - начал объяснять первый геолог. - Режиссер Стенли Кубрик...

- Кино давай! - крикнул кто-то. Может, Мелкий — подпевала Инженера, школьный шакал Табаки, мерзкий и противный тип.

Первый геолог повернулся и посмотрел на нас, как на стадо необразованных обезьян, которым разум не светит. Лицо у геолога было хмурое.

- Ки-но! Ки-но! - началось скандирование в рядах школьников.

Геологи посовещались. Второй сказал:

- "Одиссею"? Или "Солярис"?

У меня замерло сердце. Ну, елки.

Первый геолог мазнул по нам взглядом, затем покачал головой. Видимо, с сожалением.

- А какой тогда? - спросил второй.

Первый геолог сказал что-то, я не разобрал что. Второй кивнул. Все решилось.

Второй геолог нашел видеокассету и вставил в видик.

- Только будет без цвета, - предупредил он.

- Ничего, - сказал первый. - Им сойдет.

И больше ничего не объясняя, отошел и сел на свободный стул.

Экран засветился, фильм начался.

Это был "Назад в будущее" -- черно-белый, с переводом в нос. И это был взрыв!

С первого кадра до последнего. Под эпическую музыку и запилы электрогитары. Мы смотрели как завороженные, почти не дыша, только смеялись и восклицали в нужных местах. Это было свежо, остроумно, динамично, озорно и совсем не похоже на ту фантастику, к которой мы привыкли. Это было просто фантастически круто. Когда фильм закончился, поднялся гвалт. Все говорили наперебой. Клево! Класс! Вот это фильм! Ты видел? А он ему говорит... Ха-ха.

Я мельком увидел лицо первого геолога. Оно было почти детским.

Потрясающий фильм. Мы тогда шли домой все немножко ушибленные. Как после этого можно не любить фантастику? И рок-н-ролл?!

Потому что фантастика -- это и есть настоящий рок-н-ролл. Да.

С Международным днем рок-н-ролла, друзья!

===

P.S. До сих пор нежно люблю всю трилогию "Назад в будущее". Док и Марти, вы лучшие.

А "Солярис" я прочувствовал намного позже, когда уже учился на актерском.

Маруся и Янек (Януш Гайос).

Один из любимых сериалов советской детворы. Помните, как это было? Сначала в газете фломастером отмечаешь интересные фильмы, обводишь "Четыре танкиста и собака" жирно-жирно, чтобы не дай бог не пропустить, а потом ждешь.

В день, когда Это Случится, ждать становится особенно мучительно.

Ходишь по двору, играешь с пацанами, а где-то там, в затылке, тикают часики. Часов у тебя обычно нет... а у кого из мальчишек они были? Поэтому тут важно чутье и чувство времени. Смотришь на своих друзей -- и видишь: они тоже ждут, хотя и не показывают этого. Внутри каждого тикает таймер.

А потом кто-то из бабушек выходит на балкон и кричит:

- Через пять минут!

И весь двор в едином порыве, как говорили в газетах, срывается с места и бежит. По местам! По квартирам, к телевизорам. Начинается!

- Юрка, пошли ко мне смотреть! - кричу я. - Жданчик, а ты куда? Пошли тоже!

Все же знают, что смотреть в компании намного интереснее.

Танкисты и собака. Слева направо: Густлик (Франтишек Печка), Шарик, Ольгерд Ярош (Роман Вильгельми), Гжесь-Георгий Саакашвили (Влодзимеж Пресс) и Янек (Януш Гайос).

Смотрели жадно, запоем, а после собирались во дворе, чтобы обсудить новую серию. Видел?! А ты помнишь, как они! А Шарик-то!.. Вот это была серия!

Сейчас, кажется, так только "Игру престолов" обсуждают. Хотя нет, советская "Игра престолов" -- это, скорее, "Семнадцать мгновений весны"...

Но сейчас я не про весь сериал, а про одну девушку. Простую русскую медсестру, сержанта медицинской службы Марусю по прозванию "Огонек".

Она почему-то мне казалась француженкой, скорее.

Посмотрите, какая! Ну как тут не влюбиться?

Пола Ракса (полное имя -- Аполония Ракса) родилась в 1941 году в городе Лида, Белорусская ССР. Ее семья уехала из Белоруссии, а после войны обосновалась во Вроцлаве, старинном польском городе.

Ух, хороша! 60-е годы.

Польские актрисы -- огонь :)

Как писал великий Пушкин в стихотворении "Будрыс и его сыновья".

Старый Будрыс наставляет сыновей, трех литовских богатырей:

Нет на свете царицы краше польской девицы. Весела — что котенок у печки — И как роза румяна, а бела, что сметана; Очи светятся будто две свечки!

Пола Ракса и Збигнев Цибульский в фильме "Их будний день" (другое название "История одной ссоры").

Польша, 1963 год.

Пола играет Гражину, любовницу главного героя. Но она действительно его любит.

Совсем юная Пола Ракса в фильме "Девушка в окне". Говорят, костюмные роли ей никогда особо не удавались...

Она была скорее девушкой 60-х, символом польской "Новой волны" вослед Цыбульскому, актрисой Оттепели.

Свободная, как дыхание.

Фотопробы для фильма "Сатана из седьмого класса".

В кино Пола попала случайно. Красавицу-студентку сфотографировал репортер одной из газет. Фото увидела ректор Института кинематографии Польши... И пригласила ее на роль школьницы в фильма "Сатана из седьмого класса". Это был 1960 год. В этом же году фильм номинировался на Оскар.

Пола в фильме "Их будний день" (1963).

Пола Ракса в советско-польском фильме "Зося" (1967) по роману Владимира Богомолова. Играет польскую девушку, в которую влюбился советский солдат. Его можно понять :)

А в фильме "Ноктюрн" (1966) Пола сыграла... француженку из Сопротивления .

В 1967 году Пола Ракса стала лучшей актрисой года по мнению читателей журнала "Советский экран".

В музыкальной комедии "Приключение с песенкой" (1968)

Пола Ракса в фильме "Погоня за Адамом" (1970)

Маруся Огонек в 70-е.

Второй пионерлагерь был гораздо хуже первого.

Это точно.

Пионер ест все, а танцует вприсядку.

Начну издалека. С детства я считал, что нужно любить и уважать свою культуру.

Я воспитывал себя. По телевизору начинался концерт русских народных песен и танцев, я садился и смотрел. Это было моим заданием. Мне быстро становилось скучно, но я продолжал смотреть и слушать. Именно так воспитывается воля. Передо мной пел хор Пятницкого, а ансамбль Игоря Моисеева оттанцовывал шестнадцатый номер, а я все смотрел. "Не приедаются только скучные вещи" (с) Харуки Мураками. Иногда он говорит толковые вещи.

Когда мои сверстники слушали Цоя и дергали головами под Sepultur'у, я слушал пластинки "Али-Баба и сорок разбойников", "Песня о двух красивых автомобилях" Высоцкого и Влади, "Звезда и смерть Хоакина Мурьеты", романсы из "Юноны и Авось" и, конечно же, никогда не догадаетесь, черт побери, это тайна, русские народные песни.

И вот я поехал в лагерь. Как я ни упирался, как не упрашивал — у деда мне будет в сто раз лучше! я хочу к деду в Кунгур! — меня все же отправили в лагерь на Азовское море.

Это был совсем другой лагерь. Он был лагерем только в летнее время, в обычное становился обратно школой. Мы находились в каком-то селении на высокой горе, откуда можно было посмотреть вниз чуть ли не до самого моря. Вокруг простирались колхозные алычовые сады. Большая ошибка. Это было начало июня, поэтому не созрело еще ничего. Но все сады в радиусе полукилометра были ободраны под корень. Пионеры сожрут все, дай им только лаз в заборе и пять минут времени. А потом вожатые по звуку могли определить, какие из юных пионерских организмов в данный момент переваривают зеленую алычу и твердый, как шрапнель, недозрелый виноград.

Лагерь был так себе. Даже в столовую на обед и ужин нас возили на автобусе в Керчь. Там была столовая, дежурство в которой однажды едва не стало для меня роковым. Но об этом позже.

К морю нас тоже возили на автобусе. И в кино, на экскурсии. Так мы побывали на фильме "Спартак", в Аджимушкайских каменоломнях и в музее Айвазовского. Я даже не представляю, сколько солярки нужно, чтобы вывозить такую ораву. Три или четыре автобуса гоняли, точно. Впрочем, время было советское, солярки хоть залейся.

Вообще, это лагерь можно было показывать как иллюстрацию к расхожему выражению "ужасы советского режима".

Из лагеря было 5 или 6 побегов — против одного в первом. И то там мальчишка просто психанул и побежал через сосны к озеру. Старшие во главе с вожатыми рассыпались цепью и с улюканьем и радостью прочесали рощу. Это было воспринято всем лагерем как внеочередная дискотека. Беглеца вытащили из воды, привели, закутанного в одеяло, напоили горячим чаем и уложили отсыпаться в домике вожатых. Зато разговоров было на неделю.

А здесь побеги были всерьез. Кого-то поймали уже на вокзале. А одну девчонку — вообще под Краснодаром. Когда ее привезли в лагерь с милицией, ее уже ждали родители, срочно прилетевшие с севера. И забрали ее домой. Как я ей завидовал!

В отряде у нас был пацан из Покачей — это поселок в ста пятидесяти километрах от Вартовска. От него я узнал, что Покачи — это пуп мира. С тех пор и живу с этим чувством.

Какими книгами я в детстве зачитывался? Беру до выпуска из школы, потому что трудно разделить по годам.

1. "Граф Монте-Кристо", раз двести прочитал

2. "Одиссея капитана Блада", раз триста

3. "Скарамуш", раз пятьсот

4. "Наследник из Калькутты", Штильмарк, до фига

5. "Аэлита", Толстой, много раз, особенно история Атлантиды. "Гиперболоид" чуть поменьше.

6. "Морской ястреб", Сабатини, много раз

7. "Айвенго", много раз

8. "Фаворит" Пикуля, до фига раз

9. "Анжелика", вся серия до "Неукротимой Анжелики", раз по сто пятьдесят

10. "Лунная радуга", очень много раз

11. "Мир смерти", Гаррисон. До фига раз

12. "Честь имею", Пикуль, до фига

13. "Каторга", Пикуль, до фига

14. "Потоп", Сенкевич, до фига раз

15. "Петр Первый" Толстого, очень много раз

16. "Спартак", Джованьоли, очень много раз

17. "Белый вождь" Майн Рида, до фига раз

18. "Робур-завоеватель" до фига раз

19. "Баранкин, будь человеком и Сверхприключения сверхкосмонавта" до фига раз

20. "Двадцать тысяч лье под водой" много раз, но меньше, чем "Робур".

21. "Королева Марго" Дюма, много раз

22. "Звездные короли" Гамильтона

23. "Пасынки Вселенной" Хайнлайна

24. "Жизнеописания", Плутарх, очень много раз

25. "Бегство Земли", Карсак

26. "Война с саламандрами", Чапек. Много раз

27. "Дом в тысячу этажей", Ян Вайсс. очень много раз. Недавно перечитал — и это до сих пор прекрасная книга.

28. "Следопыт" и "Последний из могикан" Фенимора Купера

29. "Ветер времени" и вся серия про московских князей Дмитрия Балашова

30. "Война с марсианами" Уэллс

31. "Ариэль", Беляев. Много-много раз

32. Волков, "Урфин Джюс"

33. "Борьба за огонь", Рони-старший

34. "Земля Санникова", "Плутония" Обручева

35. "Белый клык", "Зов предков", Джек Лондон

36. "Джен Эйр" много раз, в первый раз читал просто как роман ужасов, завораживающий и страшноватый.

37. Сказки Джанни Родари

38. Грузинские сказки про дэвов (отличная была книжка)

39. Русские народные сказки (отличная была книжка, сто раз многие сказки читал)

40. Гайдар "Тимур и его команда", "Школа","Судьба барабанщика".

41. Книжки из серии "Пионеры-герои". Почти наизусть все знал.

42. Книга о защите Брестской крепости, офигительные там были иллюстрации, кстати.

43. "Чапаев", Фурманов.

44. "Три толстяка" Олеша.

45. "Том Сойер" (А Гекльберри Финн мне не пошел тогда)

46. Сказы Бажова, много раз.

47. "Герой нашего времени" Лермонтов, много раз.

48. "Белеет парус одинокий" Катаев, и вся серия продолжений.

49. "Капризка — вождь ничевоков" Воробьев.

50. Ян, "Огни на курганах" много-много-много раз. Спитамен — мой герой.

51. "Как закалялась сталь", Островский. Очень много раз.

52. "Повесть о настоящем человеке" Полевой.

53. "Старуха Изергиль" и другие рассказы. Горький. Очень много раз. Но особенно Изергиль, конечно.

54. "Донские рассказы", Нахаленок и другие. Шолохов. Много раз.

55. "Руслан и Людмила", Пушкин. Много раз.

56. "Бродяги севера", Джеймс Оливер Кервуд. Очень много раз.

57. "Мастер и Маргарита", Булгаков. Много раз. Хотя я долгое время считал, что лучшее там — это история Пилата и Иешуа. А остальное можно было и не писать :)

58. "Кутузов", Раковский.

59. "Капитанская дочка", "Дубровский", Пушкин.

60. "Унесенные ветром", Митчелл (я прочитал даже два продолжения от других авторов — одно плохое, а другое ужасное).

61. "Экспансия", Юлиан Семенов. Очень люблю до сих пор.

62. "Красное и черное". Мне не очень нравилась эта книга, но я читал ее несколько раз.

63. Зеленое собрание сочинений Дюма.

64. Стажеры, Стругацкие.

65. Град обреченный, Стругацкие. Не любил и не понимал, но много раз перечитывал.

66. Дюна и Мессия Дюны, Херберт. В старших классах, почти одновременно с игрой "Дюна 2". Очень много раз.

67. "Пылающий остров", Казанцев. Я почему-то не любил читать ее подряд, от начала до конца. Я читал отрывками, открывая книгу наугад, в разных местах. А потом однажды собрался и Остров прочитал целиком, от и до. И — кусками было лучше, имхо. Странный эффект. Кусочками книга казалась больше и значительней.

68. "Черная стрела" и "Остров сокровищ" Стивенсона. Причем Стрелу я любил больше.

Больше всего мне нравились книги, где я представлял, что оказался в книге и помог герою в определенный момент. И переломил роковую судьбу.

- Спартак, - говорил я, входя ночью в палатку гладиатора. На перевязи через плечо у меня висел кривой фракийский меч. - Киликийские пираты тебя предали. Нужно действовать срочно, мгновенно, незамедлительно! Иначе армии Красса и Помпея Великого возьмут твоих людей в клещи.

Спартак смотрел на меня, в глазах его светился умный жесткий огонек.

- Кто ты? - спрашивал он.

- Тот, кто тебе поможет.

Затем он кивал и расстилал карту. Я тыкал пальцем.

- Вот здесь и здесь, - говорил я. - Помпей уже высадился, его легионы идут маршем от Брундизия. Вы должны успеть прорваться к Риму. Бросайте обоз, бросайте все, пойдем налегке.

- А как же женщины и дети? - спрашивал Спартак. - Мы не можем их бросить, а пешего перехода они не выдержат.

Конечно, нет.

- Для этого я привел корабли, Спартак.

Он вздрагивал и поднимал голову, еще не веря.

- Их мало, но женщины и дети будут в безопасности.

Я не знал, откуда я возьму корабли для эвакуации, но был уверен, что что-нибудь придумаю. Корабли будут, черт меня побери! Потому что так надо. Спартак смотрел на меня, затем кивал и многодневные скорбные морщины на его сильном лице разглаживались. Он улыбался.

- Так и сделаем, - говорил он. Спартак поворачивался и приказывал адъютанту:

- Общий подъем!

Я слышал, как резко и звонко трубят рожки — и сладкий холодок бежал у меня по спине между лопаток... Мы собирались идти на Рим. Все еще могло сложиться иначе. Судьба повернула свои ржавые колки, чтобы сыграть на перетянутых струнах другую, новую мелодию...

Я почти не читал Крапивина (кроме Острова и капитаны).

Теперь я понял. Громадье планов убивает решимость.

Однажды мы проехали на машине через полстраны от Нижневартовска до Москвы, а там и до Вологды, и обратно до Вартовска — а тогда это был непростой путь, мы даже задержались так, что я пришел в школу 1 сентября в той же одежде, в которой ехал всю дорогу — в футболке и маскировочных штанах, уставший и грязный, в потертых белых кроссовках. Мы с отцом подъехали к самой школе, потому что я дико опаздывал. Я зашел в класс в конце урока, а отец остался ждать в машине рядом со школой. Когда через несколько минут я вернулся, он крепко спал, и я еле смог его разбудить.

Так вот. Это было очень крутое путешествие. И я помнил всё, все детали, все повороты и развилки на карте, все, что случилось с машиной и с нами, каждый камешек, свет и запахи, как нам выбило маленькое стекло камнем, как мы пробили поддон масляного радиатора на проселочной дороге, как чудом отремонтировались в каком-то городке, как стояли много часов в очереди на заправку, а потом еще раз, на следующей. Как поехали по указателю "мост" — а моста еще не было, он только строился, и мы выбирались, рискуя застрять, с этой стройки жизни, а мимо ехали огромные самосвалы в облаках белой пыли, и я боялся, что они нас не заметят и раздавят, как Москва поразила нас пятью полосами движения и запутанностью, как мы добирались обратно в Вартовск, а потом стояли почти сутки или больше, ожидая очереди на загрузку на жд-платформу, как ехали на самом верху, глядя на болота, тайгу и реки из окна машины — и это было круто.

Я думал, что помню все детали. И я их действительно помнил.

И я решил, что запишу все-все, от самого начала до возвращения в Вартовск, все наши приключения, дополню это своими рисунками, а потом привезу бабушке тетрадь почитать — и она поймет, как это было здорово. Какое это было прекрасное приключение.

И я начал писать. Вернее, прежде чем писать, я составил план, о чем писать. Я обдумывал его, мысленно строил ветвистое дерево эпизодов и приключений, План становился все больше и объемнее. Дух захватывало от того, какое будет это описание приключений. Какие сюжеты! Какие иллюстрации...

И так и не начал.

Все осталось в памяти. Не на бумаге.

И растворилось в небытие. Исчезло где-то там вдали, в тумане.

Остались только детали. Разрозненные. Солнце и блестящий асфальт в Москве, пять полос и машины вливаются в тоннель под мостом...

Запах молодой кукурузы, когда мы остановились перекусить. На краю колхозного поля, под деревьями. Было солнечно и мы сидели в тени. И смеялись.

Я помню это так ясно.

Мы развели костер и варили молодую кукурузу в кастрюле.

Я вдруг начал читать "Территорию" Олега Куваева. Увлекся. Давно такого не было. Мощнейшая, какая-то глубокая романтика. Без крика и шума. Только плечо и дело. И сердце наизнос, до последней нити миокарда. Сердце -- это ресурс, его надо расходовать. Иногда бережно, иногда взахлеб, но до самого конца. И дыхание севера. Я уральский, но и северный, меня пробирает.

Фильм даже пересмотрел 2014 года, наш, с Лавроненко в роли Будды. Там все отлично, кроме сценария — слишком литературный сценарий, словно это иллюстрации сняты к книге.

Какая-то тревожная, глыбистая мощь в этой книге, в этом тексте. Как Марио Пьюзо написал "Крестного отца", где мафиозные разборки поданы так, словно это короли сражаются, мощные, страшные. Так в Территории — тот же Чинков — капитан пиратского корабля или ярл викингов. Один из сильнейших, но у него давно не было удачных набегов. И вот он понял, что еще чуть-чуть и будет уничтожен, потеряет себя, славу и королевство, поэтому идет в неведомое, преодолевая сопротивление и неверие, волей и верой в свою удачу. И ведет за собой. Недаром про "удачу" там геологи говорят, как викинги.

И наплевать Чинкову-Будде на золото. Ему нужна победа. Та неведомая Англия, в которую никто не верит. И там будет много славной добычи и окровавленные мечи. Если пройдет один единственный драккар. А все вокруг против -- люди, подданные, другие короли, даже погода и обстоятельства. Но он прорвется.

Забавно, что начало — Территории, это фактически зачин Моби Дика. Там Меллвил начинает с цитат о китах, а тут Куваев описывает золото через цитаты. И об охоте на кита охоте на золото. Дико жалею, что не прочитал эту книгу в детстве.

Из Территории, самый финал. Это не спойлер:

"…Если была бы в мире сила, которая вернула бы всех, связанных с золотом Территории, погибших в маршрутах, сгинувших в «сучьих кутках», затерявшихся на материке, ушедших в благополучный стандарт «жизни как все», — все они повторили бы эти годы. Не во имя денег, так как они знали, что такое деньги во время работы на Территории, даже не во имя долга, так как настоящий долг сидит в сущности человека, а не в словесных формулировках, не ради славы, а ради того непознанного, во имя чего зачинается и проходит индивидуальная жизнь человека. Может быть, суть в том, чтобы при встрече не демонстрировать сильное оживление, не утверждать, что «надо бы как-нибудь созвониться и…»

Чтобы можно было просто сказать «помнишь?» и углубиться в сладкую тяжесть воспоминаний, где смешаны реки, холмы, пот, холод, кровь, усталость, мечты и святое чувство нужной работы. Чтобы в минуту сомнения тебя поддерживали прошедшие годы, когда ты не дешевил, не тек бездумной водичкой по подготовленным желобам, а знал грубость и красоту реального мира, жил как положено жить мужчине и человеку. Если ты научился искать человека не в гладком приспособленце, а в тех, кто пробует жизнь на своей неказистой шкуре, если ты устоял против гипноза приобретательства и безопасных уютных истин, если ты с усмешкой знаешь, что мир многолик и стопроцентная добродетель пока достигнута только в легендах, если ты веруешь в грубую ярость твоей работы — тебе всегда будет слышен из дальнего времени крик работяги по кличке Кефир: «А ведь могем, ребята! Ей-богу, могем!»

День сегодняшний есть следствие дня вчерашнего, и причина грядущего дня создается сегодня. Так почему же вас не было на тех тракторных санях и не ваше лицо обжигал морозный февральский ветер, читатель? Где были, чем занимались вы все эти годы? Довольны ли вы собой?.."

(с) Олег Куваев "Территория".

В советское время Новый год был одним из самых любимых моих праздников. Весь этот ритуал — за несколько дней до, в один из вечеров мы садились всей семьей вырезать снежинки из бумаги. Вырезаем их сотни, а потом нанизываем на нитку и развешиваем гирлянды по комнатам. Дальше я развожу зубной порошок и рисую снежинки на окнах, а позже, увлекшись, на стекле в кухне рисую снеговика, который спешит за Дедом Морозом. Дед шествует с мешком на плече, белый, пушистый, важный, в валенках и с посохом. У снеговика вместо шляпы ведро. И зимние ели вокруг них полны волшебного ожидания. Скоро Новый год! Скоро! Скоро!

Другой вечер — мама приносит с работы сладкие подарки для нас с сестрой. Женщин из бухгалтерии развозит после празднования на предприятии автобус, маленький пазик. Мама красивая, сияющая, разгоряченная после шампанского, в платье под шубой, накрашенная (ах, эти зеленые и голубые тени), в модных сапогах на высокой шпильке (в таких не пробежишь по северному морозу) и в меховой шапке, такие тогда все носили. Потом подарки приносит с работы отец — заходит с мороза, окутанный облаком холодного воздуха и радости, смеется в прихожей, щеки и уши красные, глаза хитрые, на шапке-ушанке с пристегнутыми ушами лежит снег. Зовет нас с Таней и вручает мешки. Запах оранжевых мандаринов заполняет квартиру — хотя их еще нет, они пока внутри, вместе с миллионом конфет, но запах уже есть. В каждом подарке один мандарин... но бывает и два. Это вообще самое крутое. Какой Новый год без мандаринов?

Потом мы с Таней начинаем разбирать свои подарки. Мы разные с сестрой. Я быстрый и нетерпеливый, тут же потрошу подарок, первым делом съедаю мандарины — по дольке за раз, чтобы растянуть сладость. От каждой дольки в голове вспыхивает оранжевый взрыв. Это так вкусно, воспоминаний об этом хватит на целый год. Затем, не медля ни секунды, жую шоколад, если есть, и сортирую конфеты. С черной начинкой тут же съедаю, гора фантиков высится вокруг меня, конфеты с белой оставляю на потом — я их терпеть не могу, но могу съесть половинку от отчаяния. Потом съедаю карамельки и странные конфеты, которые не поддаются классификации. Я отдуваюсь, живот болит, но я продолжаю работу. Ириски "Кис-кис", если свежие, это объедение, если старые, их можно часа два рассасывать и жевать каждую, хуже смолы. Потом от зубов фиг отдерешь. Потом добиваю подарок до конца. Пока не закончу, не остановлюсь и не сойду с места.

В это время Таня, она младше меня на шесть лет, планирует удовольствие и методично распределяет конфетные ресурсы, чтобы хватило надолго. Когда от моих подарков остается одно воспоминание, у нее еще в разных местах припрятаны заначки. Вот она ходит, найдет и съест — то конфету, то другую. Иногда я меняю у нее горку конфет с белой начинкой на половинку конфеты с черной. Курс, инфляция, что поделать. Таня далеко не фанат белых конфет, но все равно их съедает. Я же говорю, мы разные:)

Потом мы готовим костюмы на Новый год, на школьный бал. Однажды я загорелся стать гусаром. "Хорошо, делай", сказала мама. Я перерисовал открытку из набора "Солдаты 1812 года", там, где лихой усач в ментике и с саблей стоит, подбоченившись. Под гусарский ментик пошла моя старая школьная форма. Впрочем, это уже другая история. Костюм в итоге получился капитальный, в нем еще младшая сестра ходила на свои новогодние балы в школу. Кавалерист-девица, да.

Потом, когда до Нового года остается пара дней, мы достаем большие бумажные коробки со шкафов. Там вата для снега, разные игрушки, гирлянды, электрический домик Деда Мороза, который светится и клево щелкает, когда переключает лампочки, в отдельной коробке лежит Дед Мороз в ватной шубе и снегурочка. Дед Мороз белый, румяный, большой и добрый, а снегурочка хрупкая и красивая, как из фильмов Александра Роу. Кажется, она сейчас заговорит высоким тонким голосом.

А потом папа приносит елку. Не всегда ель, иногда это сосна или один раз даже — пихта. Но в любом случае, это здорово. Елка (которая то ли сосна, то ли пихта) на всю квартиру пахнет горьковатой свежестью и заснеженной тайгой, от крошечных капелек смолы по комнатам тянется смолистый густой аромат.

Мы достаем с отцом специальную подставку под елку — красный пластиковый конус на металлических ножках, с винтовыми зажимами для ствола.

Зубчатые кончики зажимов вгрызаются в дерево. Елка установлена, я бегу и наливаю воду в красный конус. Чтобы елка дольше простояла.

Потом мы начинаем украшать елку — всей семьей. Сначала я распутываю елочную гирлянду, раскладываю ее во всю длину на полу, затем проверяю, как она горит. Иногда одна из лампочек перегорает и часть гирлянды больше не работает. Это обидно. Мы с отцом заменяем лампочку — но обычно замены нет, отец вырезает кусочек с перегоревшей лампой и скручивает провода. Гирлянда снова горит вся. И мы развешиваем ее на ветках, зеленые провода почти не видны.

Затем игрушки.

Каждую игрушку достаем, обсуждаем, куда вешать. Сломанные игрушки с сожалением убираем. Некоторые очень старые, но красивые. Мне не очень интересные разноцветные шары, мне нравятся только стеклянные фигурки. Вот гном, вот гриб, вот олень, а это зайчик. А это вообще круто — стеклянный пограничник с собакой. Таня тоже пытается помогать — и традиционно разбивает одну из фигурок. Или я сам разбиваю, сейчас уже не вспомнить.

Елка украшена, все шары и фигурки на своих местах. Теперь очередь "дождика" и серпантина. Елка сверкает и серебрится в сумерках.

Наконец включаем. Да! Елочка, гори! Я выключаю в комнате свет, чтобы было темно — и елочка вспыхивает огнями, и горит уютно и загадочно, как символ всего хорошего, что ждет нас в новом году.

Потом я снова включаю свет. Еще не все. Дальше целиком моя обязанность. Это мой любимый момент.

Я достаю из коробки вату — она была какая-то другая, не как сейчас, не совершенно белая, а чуть с желтизной, более плотная, клочьями. И ее много-много, целая огромная коробка. Я раскладываю вату под елочкой, но не просто так, а словно это зимняя вьюга, жестокая многодневная вьюга намела сугробы. "Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя...", как завещал великий Пушкин, который попросил у няни кружку, а потом его убили на дуэли. Я представляю, как зимний лес заполняется снегом, как елки тонут в нем, но не полностью. Я расставляю в ватном снегу крошечные пластиковые елочки. Накрываю их ватой. Отрываю крошечные кусочки и кладу на ветки, словно это снежные шапки. Еще раз поправляю сугробы. Критически осматриваю картинку и снова что-то меняю и переделываю. Наконец, я решаю, что все готово. Вот, теперь здорово!

Потом я ставлю посреди ватной снежной пустыни электрический домик, включаю его в розетку. В домике с красной крышей загорается свет, через несколько секунд щелкает конденсатор — гаснут одни лампочки, и загораются другие, вместо красных — синие и зеленые. Вот под это уютное щелканье — это мои счастливые звуки для Нового года. Когда уже все будут спать, я буду лежать перед елкой на полу и смотреть на окна этого далекого домика в заснеженном лесу.

После домика я ставлю Деда Мороза — он старый, с ним нужно осторожно, но очень крутой. У него белая шуба из тонкой бумаги, наполненная ватой, ватная борода и шапка, и большой мешок с подарками. Белая шуба с бледными от времени голубыми узорами. Рядом ставлю снегурочку. Еще у нас есть сани Деда Мороза, но они маленькие, не в масштаб, поэтому я ставля их чуть в отдалении, словно Дед вышел из саней и прошел немного на нас, зрителей. Вдалеке за окнами дует морозный ветер. За окном чернота. Северный день в Вартовске очень короткий, часов пять, а если еще вьюга или снегопад, то света почитай, совсем не бывает. Но сейчас вечер, поэтому темнота чернильная, настоящая, даже немного зловещая, как у Гоголя в Вечерах на хуторе близ Диканьки... или в Вие. Или как у Джека Лондона в "Белом клыке", когда совсем рядом, за границей светового круга от костра, бродят невидимые волки. Голодные и злые.

И только огоньки дома с красной крышей и разноцветная гирлянда на елке отгоняют этот мрак. Потому что добро и хорошие люди всегда побеждают зло. Всегда. Это был краеугольный камень моего детского мировоззрения. Даже если хорошие люди умирают, как Бонивур или Спартак... или как лейтенант Шмидт и матросы крейсера "Очаков"... Добро все равно победит. Это как Данко из рассказа Горького, который держал на ладони свое горящее сердце и освещал другим путь во мраке.

Я смотрю на огни. И у меня уже новогоднее настроение. Новогоднее настроение, по-моему — это не безудержное веселье (хотя и оно, конечно, тоже должно быть), это светлая печаль мальчишки, глядящего на окна домика во мраке бесконечной ночи. Домика с красной крышей, где тебя всегда ждут.

Ждут самые добрые и веселые люди. Самые родные и близкие.

Пусть даже некоторых из них давно уже нет в живых... Они все равно держат огонь зажженным. Для тебя.

Впрочем, я отвлекся.

С Новым годом, друзья! Будьте здоровы и счастливы!

====

В качестве иллюстрации:

1. 1965 год. Автор Ф. Гринберг.

2. 1985. Праздничная новогодняя ёлка на территории Кремля. Автор С. Войков.

Интересный феномен памяти. Конечно, я не помню все досконально. Я помню историю в общих чертах, плюс какие-то яркие фрагменты, вспышки, сцены, отдельные кадры — и очень часто я помню, что именно думал в этот момент, свою оценку этого события. Это забавно, потому что эта оценка — она уже совсем не моя, а того мальчишки. Иногда эти оценки очень наивные и смешные. Я могу забыть разговоры (это как раз легко забывается, остается только суть или изредка отдельные фразы в памяти), но при этом я прекрасно помню, как оценивал, например, пластинку Высоцкого с Влади, когда мне было лет десять. А еще — в этом я убедился, когда начал записывать свои детские истории, память наша разматывается, как клубок, стоит только потянуть за кончик нити. Эта нить не будет целой (хотя наш мозг явно к этому стремится, додумывая недостающие моменты), она как бы пунктир в прошлое, линия на карте. Но по ней вполне можно пройти к избушке Бабы Яги или к волшебному замку. Или к замку графа Дракулы.

* * *

А что говорит обо всем этом наука нейрофизиология? Очень интересную вещь. На самом деле наши воспоминания не хранятся в каком-то определенном, один раз заданном месте, в которое можно ткнуть пальцем. Вот, мол, в этом участке мозга всегда находится 6 октября 1987 года, 15 часов, 8 минут, 12 секунд, я дернул девочку Наташу за косичку. Нет, воспоминания скорее каждый раз создаются заново . И снова записываются в мозгу. Только представьте:

Наши воспоминания - это воспоминания о воспоминаниях. Хлебные крошки по дороге в темный лес.

И вообще, получается интересная штука -- чем чаще ты вспоминаешь о каком-то событии, тем больше вариантов этого события/параллельных миров создается в твоем мозгу. Сотни, иногда тысячи миров и столько же параллельных жизней. И ты сам себе и попаданец в прошлое, и путешественник по иным мирам. И свидетель, и участник. И белый кролик, и Алиса. И Красная Королева с Бармаглотом тоже ты. И Безумный Шляпник. И Доктор Кто, если хотите. Представили?

Я с этим живу.

Теперь и вы тоже.

Потом уточню у мамы, а сейчас запишу так, как помню.

Все белое-желтое и коричнево-бежевое. Резкий больничный запах, я потом долго его ненавидел. Потрескивание ламп дневного света. При этом свет приглушенный, словно его процедили сквозь грязное стекло. Почти сумрак. Я совсем маленький (мне 2? 3? 4? Не знаю), в двухэтажной больнице в Кунгуре. Верхний этаж — общая палата, как в бараке. Железные койки с желтыми подушками. Нас много, детей разного возраста. Мы бегаем стайкой, выглядываем в окна, когда кто-то приходит одного из нас навестить. И страшно этому радуемся. И печалимся, когда этот кто-то уходит. Мы бегаем по коридору, во что-то играем. Что у меня? Желтуха? Корь? Что это было? Не помню. Или травма? Кажется, страшно болели уши.

Дед Гоша приходил, задирал голову, смотрел в окно снизу вверх, и я кричал ему из окна. «Деда, деда, забери меня отсюда!»

А потом, когда меня наконец выписали, то меня пришли встречать целой толпой, все наши, вся наша коммуналка на две с половиной семьи, дед с бабушкой, моя мама (или мама была со мной в больнице? Кажется, так. Я помню ее сидящей на кровати. Мама в косынке) и наши соседи, мои друзья Андрей и Наташка Бочкаревы со своим отцом. Кажется, отец их был в очках с толстой оправой. И мы шли все вместе домой по городу, сонному Кунгуру, болтали и смеялись. Я был слабый еще, и кажется, дрожали ноги, но мне было так хорошо, так спокойно, что я мог бы пройти целую тысячу километров, лишь бы это не заканчивалось. Когда это было... Лето точно. Сумерки? Или раннее утро? Не помню точно. Зыбкий полупрозрачный воздух и невероятная тишина. И наш смех, и эхо от голосов, отлетавшее от цветных заборов, и наша радость и мое счастье. Как хорошо было жить. Как хорошо. Я почти не мог говорить, то есть, я многое хотел сказать и рассказать, но словно бы стеснялся, у меня не было сил, я шел между Андреем и Наташкой (она младше меня на год, ее держал за руку отец) и улыбался, как дурак. Старая брусчатка под ногами. А по обочинам дороги, у домов зеленые кусты крапивы, лопухи, репейник – и я так четко это вижу, каждый листик, словно до этого никогда толком их не видел. (неужели корь?)

И я был счастлив, хотя мне казалось, что я невесомый и слабый, и меня сейчас унесет ветром. Но здоровый.

Жизнь только начиналась.

Помните, был такой британский сериал, очень популярный, показывали на нашем телевидении в советское время? "Робин из Шервуда". 1985 год и повтор с показом второго сезона - 1987 год. Сериал был абсолютно культовый в мальчишеской-девчоночьей среде, все играли в Шервуд, я лично перебил из лука не меньше полусотни Гаев Гисборнов и шерифов Ноттингема. И еще десяток зарубил деревянным мечом.

Так вот. Концовка второго сезона была особенно классной и впечатляющей. До мурашек. Когда Робин Гуд, окруженный толпой врагов, прикрывает отход друзей — и каждой стрелой выбивает по одному стражнику. А стрел все меньше. Стрела, труп. Стрела - труп. Солнце клонится к закату... И вот люди шерифа просто боятся наступать на уже безоружного Робина... Он делает шаг вперед — и они пятятся назад в страхе. Потому что он уже больше, чем человек — он легенда.

Тогда Робин усмехается, поворачивается и уходит. И тут арбалетчики шерифа, которые предательски зашли с тыла, расстреливают его в упор. Ух! Вот это было круто и пробирало до печенок. "Стреляйте!", кричал шериф с искаженным злобной радостью лицом.

А потом снова появляется человек в капюшоне, похожий на Робина, хотя мы знаем, что Робина уже убили... Но нам хочется верить, что он выжил. Потому что кто иначе спасет ожидающих казни брата Тука, и Долговязого Джона и всех остальных? И человек в капюшоне спасает всех, и пугает стражников одним своим видом...

И оказывается в итоге не Робином, конечно, потому что Робин мертв (и это честно, а кто под капюшоном, мы так и не узнаем, бегут титры, играет музыка). И это прямо офигеть, как здорово.

Герой может умереть, но дело его живет.

Концовка — круче просто некуда.

А теперь фишка. Я сегодня вдруг узнал — такой крутой концовке мы обязаны тем, что исполнитель главной роли — актер Майкл Прейд — решил уйти из сериала, потому что его позвали на Бродвей, на главную роль в мюзикле (мюзикл не взлетел, но это к делу не относится). Короче, Робин из Локсли уволился.

И создателям сериала пришлось срочно устроить его смерть.

===

Фото: Н.Свиридова и Д.Воздвиженский.

=====

Кадр из фильма "Феррис Бьюллер берет выходной", 1986 год. Режиссер Джон Хьюз.

Фото: Лиз Сарфати, Россия, 90-е.

1. "Феррис Бьюллер берет выходной", 1986 год. Режиссер Джон Хьюз.

На самом деле это третий фильм из трилогии, но я увидел его первым. По кабельному — несколько раз, с разных моментов. Очень странный фильм, мне тогда казалось... и в конце разгрохали отличную машину. Не уверен, что он тогда мне сильно понравился, но я до сих пор его помню. Отдельные моменты вот прямо перед глазами. Хотя я смотрел его 30 лет назад. Мне было трудно ассоциировать себя с главным героем, болтуном и заводилой (и у него была девушка!), но вот его застенчивый друг в красной футболке — это было прям мое.

2. "Шестнадцать свечей" (1984) .

Один из самых известных фильмов Джона Хьюза. И, конечно, я-то тут был не красавчик, в которого влюблена героиня, а вон тот странный чудик слева. Но даже он в итоге нашел себе девушку! Черт побери, кто он по гороскопу?!

3. "Клуб Завтрак" (1985).

Это фильм вообще культовый и часто цитируемый (даже Тарантино в его кровавом фарше пару раз цитирует Хьюза). Команда из пяти подростков заперта в выходной день в школе, в наказание за нарушение дисциплины. Комедия-драма. Фильм хороший, но я посмотрел его гораздо позже своих подростковых лет — так что все уже изменилось.

4. "Врубай на полную катушку" (1990). Режиссер не Джон Хьюз.

Для меня в начале 90-х стал практически культовым фильм "Врубай на полную катушку" (в других переводах "Сделай погромче", "Пиратское радио" — далеко не так экспрессивно и интересно. И смотреть, конечно, лучше в старом гнусавом переводе — он отличный). В этом фильме Кристиан Слейтер играет замкнутого отчужденного подростка, который, к тому же, переехал в другой город и пошел в новую школу. И только пиратское радио, которое он ведет по ночам, позволяет ему быть тем, кем он хочет и может быть. Свободным и красивым (а я убежден, что внешняя красота во многом — это отражение внутренней свободы).

Но главная мысль этих фильмов — как мне кажется, конечно. Каким бы ты ни был чудиком, ты найдешь себе девушку. Такую же чудаковатую как ты, возможно. Но вам будет хорошо вместе. Короче, найди себя — найдешь и девушку.

И черт побери, подростковый возраст — это ад! Никаких возражений. Но и в аду бывают прекрасные моменты. И прекрасные люди есть рядом с тобой (и даже твои родители совсем не безнадежны, хотя ты можешь мне и не верить). И скоро ты вырастешь. И это будет уже совсем другая история.

Я в детстве был закоренелый милитарист.

Как я только не пытался полюбить машинки, так, как любили их мои друзья из детсада... И никак. Однажды, помню, стою с мамой на остановке, весна или осень, грязь, лужи, подтаявший снег, серое все, автобуса все нет. Машины проезжают и окатывают брызгами стоящих на остановке. А я стою и провожаю взглядом (специально, усилием воли) каждую машину — я так учился их любить. Вот красная проехала, две фары, не знаю, как называется (я их вообще не различал), вот белая, квадратная. Наверное, что-то в ней есть. если долго смотреть, наверное, я пойму. Мол, стерпится, слюбится Но все было тщетно, так и не полюбил. Даже мама удивилась, что это со мной, чего я на машины таращусь, не мигая, и головой медленно поворачиваю вправо-влево, словно робот какой. Она-то знала, насколько я к машинам равнодушен.

А вот солдатики! танки! самолеты военные! и самолеты исследователей и полярников — это было прям мое. И корабли военные (но можно чуть-чуть и полярные... совсем чуть-чуть). И подлодки, конечно.

Ух, с каким невероятным ощущением я эту книгу читал! Бабушка достала из нижнего ящик комода пачку пожелтевших хрупких страниц, они были аккуратно завернуты в чистую ткань. И вот я читал по страничке. Зловещая атмосфера тайны и нависшей угрозы там с самого начала невероятная.

А самое интригующее было то, что книга оказалась без концовки. Герои погнались за тем хмурым опасным типом — и почти задержали, но... Окраина блокадного Ленинграда, трамвай остановился, где-то рядом грохочут орудия... И все. Дальше страниц не было. И тут меня накрыло просто, как это было классно и загадочно. И страшно. Я этой книгой еще месяц бредил. И представлял, что там дальше. Как герои находят этого темного гения и злодея, этого Тарантула...

И только через несколько лет я прочитал книгу до конца. Ну, мой Тарантул из детства точно был круче и страшнее:)

Хотя книга все равно отличная.

===

Меня в детстве прямо завораживало это название -- "Тарантул". И не зря. Это крупный ядовитый паук (до 10 см), который опасен и для людей. Так что злодей из книги не зря носил такое говорящее прозвище.

Автор Герман Матвеев. (обложка издания 1957 года)

Пионеры в блокадном Ленинграде ищут разгадку зловещих зеленых световых сигналов...

Интересно, что первая часть книги "Зеленые цепочки", написана в 1945 году. Блокаду Ленинграда сняли совсем недавно, меньше года прошло.

P.S. А какая была обложка у того, бабушкиного, издания "Тарантула", я не знаю. Потому что обложки не было, только страницы. А иллюстрации -- вот такие (художник Кочергин):

Индийские фильмы как часть советского детства. "Танцор диско" на первом месте, конечно. Джими, джими, джими. Ача, ача, ача.

Ну, и продолжение "Танцуй, танцуй" (которое, на самом деле, совсем не продолжение, а отдельный фильм). Позже, уже в начале 90-х был еще индийский "Коммандос" с Митхуном, который на самом деле — смесь "Американского нинзя", "Рэмбо" и непонятно чего. Правда, к этому моменту я уже видел на видиках оригинального "Американского нинзя", "Коммандо" со Шварцем, фильмы Брюса Ли и Джеки Чана, так что впечатлить индийскими драками и перестрелками меня стало довольно сложно. Но танцы и песни все еще были хороши:)

"Месть и закон", индийский вестерн, с двумя крутыми друзьями против жестокого бандита и его банды — и девушка танцует босыми ногами по стеклу. Бррр.

Еще "Зиту и Гиту" прекрасно помню, конечно. И "Бродягу" черно-белого. Вообще, в моем детстве кино-Индии было много. В клубе на РМЗ индийские фильмы показывали минимум раз в неделю, а то и чаще.

После фильма "Родной ребенок" ВЕСЬ битком набитый зал вышел, рыдая и всхлипывая. Матерые мужики плакали. Даже мы, циничные мальчишки, не могли сдержать слез. Стыдно было — страх, но шли от клуба в слезах, с распухшими носами. Одна девчонка по пути съязвила, что Димка Жданов, мой друг, распустил сопли, как баба, так он чуть на нее с кулаками не бросился. Всхлипывая при этом.

Недавно мы с женой смотрели "Свет в океане", там обыгрывается примерно такой же сюжет (минус песни). И что я хочу сказать... "Родной ребенок" был круче.

Признаюсь честно, в детстве профессия "космонавт" стояла далеко от первого места в моих планах. Я мечтал стать военным, офицером десанта, моряком-подводником, следователем, скалолазом, пилотом (но только военным или ледовым спасательным), учителем истории, путешественником в неведомые места, водолазом и укротителем зверей, повелителем мира (ну, чтобы разобраться наконец, с загрязнением природы и угрозой атомной войны), ученым как профессор Вагнер и Циолковский, конструктором самолетов, вертолетов, кораблей и даже оперным певцом. Ну, а дальше по списку можно космонавтом, почему нет? Если надо, если Родина так решит. Я пионер, я готов. Могу и космонавтом.

Просто у меня, мальчишки, было странное убеждение, что в космосе уже все сделано. Все важные подвиги совершены. Юрий Гагарин первым полетел в космос, это было страшно и невероятно опасно, вот это я понимаю, подвиг. Я бы хотел как Гагарин. Алексей Леонов вышел в открытый космос — первым! И это был подвиг, это я тоже понимаю. А теперь космонавты, думал я, — просто работают на орбите, это гражданская профессия, рутина, никаких подвигов не предвидится. Ну, иногда говорят оттуда с Землей — и мы видим их по телевизору, летающих в невесомости. И они улыбаются и машут нам рукой. Где подвиг? Где ух, опасность и преодоление, чтобы захватывало сердце и разум?! Вот если бы лететь куда-то к звездам, через тысячи световых лет, я готов, годы полета меня не пугают, я смогу. Или там высадка в скафандре высшей защиты на опасный ледяной астероид — все, запишите меня первым, но лучше, конечно, военным космонавтом, космодесантником с мордой кугуара на плече, сражаться с инопланетными врагами и венерианскими тварями (как у Карсака в "Бегстве Земли" например. Или у Беляева в "Прыжке в ничто"). В общем, ближний космос на тот момент казался мне местом исследованным и понятным (а морские глубины — нет, например), освоенная территория. Я был уверен, что человечество просто будет планомерно и спокойно, без особого надрыва (и подвигов, увы) двигаться дальше. Сначала Луна, потом Марс, потом Венера... Вот на Марс я бы еще согласился, да нет, лучше сразу к ближайшей звезде, зачем размениваться на мелочи. Надо только сделать новый космический корабль. На солнечных парусах или на ядерном двигателе. Ну, подрасту, может, как раз этим и займусь. Как новый Циолковский. А пока пусть летают наши космонавты на обычных ракетах, на обычную работу, в обычный ближний космос.

Конечно, я ошибался. Потому что наступили 90-е, Советский Союз исчез, все рухнуло, и космос резко стал никому не нужен. По крайней мере, мне так казалось. Вообще, это было для меня время болезненных открытий и разочарований, странных теорий и поминутно сменяющихся убеждений.

Вот я представлял, что перемещаюсь во времени и спасаю Ленина от выстрела Каплан, заслоняю его своим телом. "Ничего, Владимир Ильич, - прошепчу я, зажимая рану в груди. - Обычное дело. Вам еще страну поднимать". И он улыбается мне мудро, остро щурится. Я умираю, конечно, а он идет поднимать и строить. И все по плану, никакого Сталина, никаких репрессий, никакого провального лета 1941 года — только электрофикация, коммунизм и светлое будущее. И электротанки утюжат фашисткие орды, не давая им двинуться дальше границы. И Ленин живет до ста лет. Мы достигли звезд и все хорошо.

В другой момент я вдруг становился убежденным монархистом. Вот если бы тогда не случилось революции! Прости, дедушка Ленин. И все бы сейчас было хорошо, 1992 год, Россия великая держава, колбасы и жевачек завались, компьютеры "Ижъ" в каждом доме, а я иду заниматься в спортивный комплекс древним славянским рукопашным боем, который круче любого кунг-фу.

А когда я прочитал в журнале статью о царской ракете, которая была ух, на пятьдесят лет раньше королевской. И тут же представлял, что революции не было, первый человек в космосе какой-нибудь потомственный штабс-капитан князь Гагарин-Чацкий, говорит "Поехали-с, господа" и рев дюз, старт, отстрел первой ступени (с двуглавым орлом, конечно же), отстрел второй — и вот мы на орбите, а идет всего 1921 год от Рождества Христова, на минуточку, господа. И сейчас бы, в 1992, уже гравилет "Цесаревич Никодим" летел бы к Альфа Центавра. И обратно. За пару недель. И золотые купола церквей светятся на терраформированном Марсе, среди яблоневых садов. И яблоки с Марса такие красивые, с белой прозрачной кожицей, сквозь которую видны зернышки... и невероятно нежные и вкусные. С легкой марсианской кислинкой.

А сейчас я вижу другое.

Я первый в роду уральских крестьян Овчинниковых-Мальгиных и Дорониных-Подшиваловых с высшим образованием.

Если бы не было Революции — мы бы сейчас еще даже до орбиты бы не добрались.

Борьба систем и государств обеспечивает развитие.

Наличие государства с явно и четко декларирируемой гуманитарной целью заставляет капиталистических хищников хоть немного очеловечиться. Тем больший пир они устроили на его костях.

"Лунная гонка" — лучшее, что случилось с наукой на протяжении 20 века. Именно на плечах этой гонки стоит сейчас весь технический прогресс.

А космос — это мечта. И подвиг. И будущее человечества.

С Днем Будущего, друзья!

Книга "Как закалялась сталь" была моей настольной книгой в детстве. С Павкой Корчагиным я проживал всю его короткую яростную жизнь, от махорки в поповском тесте, драк с барчуком, первой любви, революции, строительства узкоколейки и голода, сабельных атак, ранений и борьбы с болезнью, до слепого, парализованного, умирающего, но не сдающегося молодого революционера.

Островский не писал книгу. Умирая, он всю жизнь свою недопрожитую, вливал в эти строки.

Ниже несколько фото из разных экранизаций этой повести:

1. Владимир Конкин в роли Павки Корчагина. 1973 год. 6-ти серийный телефильм.

2. Павка в фильме 1942 года. В роли Корчагина — Владимир Перист-Петренко.

3. Василий Лановой в роли Павки (1956 год)

4. Андрей Саминин в китайской 20-ти серийной экранизации повести Островского. 2000 год. Автор сценария: Лян Сяошен и др. Режиссер: Хан Ган. Фильм снят на русском языке (!!), все актеры из России и Украины.

Сериал получил премию China TV Golden Eagle и награду «Flying Award» за лучшую длинную китайскую телевизионную драму.

Китайцы вообще очень любят эту книгу. Знаменитый актер Джет Ли о повести Островского:

"Эта книга, собственно, и воспитала из меня человека. И я до сих пор постоянно ее перечитываю, вспоминаю, и, где бы я ни был - в США, в Китае, еще где-нибудь в Азии, - я все время цитирую слова Павла: «Не бойтесь никаких преград и перипетий на своем пути, потому что сталь можно закалить только так».

Хорошо сказал Джет.

На самом деле я сейчас хотел сказать не о самой повести. А немного о другом.

Мы часто вспоминаем о Советском Союзе.

Вспоминаем по-разному. Разными словами.

Для кого-то это "Империя Зла", для кого-то "Сияющая страна Вечного добра и непогрешимого Вождя". Думаю, СССР не была ни тем, ни другим. Но я сейчас скажу, как считаю сам.

Та страна осталась в прошлом. Но то была великая страна.

Страна, которая ставила себе по-настоящему великую цель — счастье всего человечества. Да, не получилось, но это была ужасная и прекрасная в своем великолепном размахе попытка.

«Разучивание прекрасного и постоянные упражнения в прекрасном неизбежно поднимают человека, если только он не совсем обижен природой». (с) Гете.

Это была молодость страны.

* * *

Вот еще одна легендарная песня. "Песня о тревожной молодости". Впервые она прозвучала в фильме "По ту сторону" (1958). Режиссер Федор Филиппов.

Вслушайтесь в слова, что произносят герои фильма.

Я процитирую из повести Виктора Кина, по которой снят фильм:

"И если бы Безайс мог выбирать, когда жить - сейчас или при коммунизме, он, не задумываясь, выбрал бы нынешнее время.

- Коммунизм, - сказал он, - будет продолжаться, может быть, сотни лет, а эти годы уже кончаются, и мы с тобой сейчас гонимся за ними, чтобы взглянуть на них в последний раз. Это - последнее свиданье, - они уходят - и восемнадцатый, и девятнадцатый, и двадцатый. Их дело кончено, они стоят в передней, надевают калоши и говорят: "Ну, ребята, всего хорошего".

Музыка: Александра Пахмутова. Слова: Леонид Ошанин.

Не надобно нам покоя,

Судьбою счастлив такою

Ты пламя берёшь рукою

Дыханьем ломаешь лёд. * * *

А следующая песня из прекрасного фильма "Бумбараш" по повести Аркадия Гайдара наглядно показывает, как мало остается в живых тех, кто идет сражаться за светлое будущее.

Помните оптимистичный и бравый "Марш четвертой роты"?

Дрожи, буржуй, настал последний бой.

Против тебе весь бедный класс поднялси,

Он улыбнулси, засмеялси, все цепи разорвал,

И за свободу бьется как герой.

Ничего, ничего, ничего,

Сабля, пуля, штыки - все равно.

Ты, родимая, ты дождись меня,

И я приду.

Я приду и тебе обойму,

Если я не погибну в бою,

В тот тяжелый час

За рабочий класс,

За всю страну.

И гениальный (по-моему) контрапункт песни и видеоряда фильма. Когда четвертая рота, маршируя, проходит сквозь бои, выстрелы и разрывы снарядов... и в конце остаются всего трое. А потом -- один.

Мы победим, за нас весь шар земной,

Разрушим тюрьмы, всех врагов разгоним,

Мы наш, мы новый мир построим,

Свободного труда,

И заживем коммуной мировой.

А никто не говорил, что будет легко. Легко им точно не было. Никогда.

На фото: Участники 2-й районной конференции ВЛКСМ. 1936 г. Собрание Осташкинского краеведческого музея.

* * *

И напоследок не песня, а легендарные стихи, которые и без музыки звучат как песня.

Из поэмы "Смерть пионерки" Эдуарда Багрицкого:

Нас водила молодость

В сабельный поход,

Нас бросала молодость

На кронштадтский лед.

Боевые лошади

Уносили нас,

На широкой площади

Убивали нас.

Но в крови горячечной

Подымались мы,

Но глаза незрячие

Открывали мы.

Есть разные варианты исполнения этих стихов на разную музыку (от Эдуарда Хиля "Оратория памяти 1-й Конной" до Градского на музыку Пахмутовой), но мне больше всего нравится вот такой вариант.

Юная Галина Польских в фильме "Дикая собака Динго, Или Повесть о первой любви". Кажется, о молодости тут сказано все.

Не погибла молодость,

Молодость жива!

На этом на сегодня все, думаю. Спасибо, что читаете. "Ну, ребята, всего хорошего" (с).

У моего друга детства, юности, института Андрюхи - в прошлом году умер отец. Много лет после инсульта жил он странно и однобоко, но жил. Я его помню совсем смутно, невысокий, полноватый, с залысинами, смешливый, добрый, веселый. Картавил, балагурил с нами пацанами (но как-то смущенно и деликатно, сейчас понимаю) и много смеялся. Я Андрюху как-то спросил, вот ты высокий и худой, а отец у тебя почему-то низкий и такой... э-э, коренастый. Андрей говорит: "Я папу как-то спросил, вот как так, я высокий, а ты нет? Как так вышло? Он засмеялся и сказал, что в молодости тоже был высоким, а потом с возрастом утоптался". И мы с Андрюхой посмеялись. Смешно же сказал его отец. Родители Андрюхи к тому времени развелись, Андрей остался с отцом, а мать уехала со старшей сестрой Андрея в Октябрьский, Башкирия. И Андрюха переехал — до того он жил в пятиэтажке, Нефтяников, несколько домов от меня, а тут оказался в другом конце города, на Пермской, в шесналке. Но продолжал ходить в нашу школу.

Я помню, были морозы, за сорок, белый пар заволок улицы, липко тащился за машинами, актированные дни, в школу не надо. Звонит Андрюха: приходи, дело есть. Я говорю: какое? С горки кататься? Солдат лепить? Чаи гонять? Да без вопросов!

- Не, мы переезжаем, - говорит Андрей через паузу.

- Чего?! Куда?!

И я пришел. И Пашка пришел, третий наш мушкетер. Ему еще дальше было идти, от деревяшек за "Тысячей мелочей". В сорокаградусный мороз, от которого березы скорбно стекленели и потрескивали, мы бегали вверх и вниз по лестнице и таскали с этажа какие-то вещи, коробки, узелки, плошки, чашки. Мы дети помогали, конечно, мелочь всякую утащить, книги по несколько штук, лампу какую, а взрослые — отец Андрея, его друзья с работы, они таскали тяжелое. Мебель, что-то еще, и складывали в машину. Мы выскакивали на улицу, разгоряченные, пар шел от нас. Мороз был страшенный. Во дворе никого не было, ни единого человека. Ледяная горка стояла одинокая и пустая.

Сложили все вещи в машину, и Андрей уехал в другой конец города, нам с Пашкой места не хватило. Нет, стоп. Неправильно. Мы втроем поехали вместе с Андрюхой и Пашкой на автобусе. Или я уже путаю? Нет, кажется, так и было. Мы пошли на остановку и поехали на автобусе. Чуть не окочурились, правда, пока его ждали. Да и в автобусе был не месяц май. Приехали, а взрослые уже разгружаются. Новый дом Андрея — шестнадцатиэтажка, свежая совсем, таскать высоко, на десятый этаж. Кажется, традиционно, лифт сломался, ждали лифтера.

А потом пили горячий чай на кухне, которая еще не была кухней.

Однажды Андрей говорит (это уже позже, ближе к институту): вот ты знаешь, я офигенно вкусные супы варю. Отец когда уезжает в командировку, я такие супы делаю — закачаешься, язык проглотишь.

- А отцу твоему нравится? - спросил я.

- А папа не знает.

Тут я, конечно, поразился.

- Это как?

- Я ему не говорю. А то узнает — и тогда мне всегда суп варить придется. Мол, давай, раз умеешь, вари. А так он думает, что я готовить умею только яичницу. Потому и не просит ничего готовить.

Вот это меня так поразило, что я до сих пор помню свое удивление. Продуманный у меня друг.

А потом мы жили в Москве, студенты -- и что-то никакого супервкусного супа от Андрюхи я не припомню.

Видимо, это был какой-то секретный рецепт. Для одинокого мужчины.

А еще Андрюха — из поволжских немцев, переселенных во время войны. Он говорил, что у них родственники в Германии живут. Это меня всегда тоже удивляло. Мой друг — и вдруг немец. А фамилия у него Башкирцев. Офигеть немецкая, да. Что-то не сходится. "Фон Башкирцефф, да?" Вот как так? Хотя скулы, светлые глаза и челюсть у Андрюхи явно, как у Ганса какого-то. Я когда узнал, вгляделся. Нет, герр Башкирцефф, вы меня не обманете.

Мы вместе с Андреем закончили школу, потом вместе поступили в Керосинку, в Москву. А когда отучились, я остался в Москве и поступил в аспирантуру, а Андрюха вернулся в Вартовск. Потом рассказывает (Андрюха вообще редкий балабол, в хорошем смысле):

Отец его так обрадовался, что родной сын дома, что начал кормить его одними редкими и вкусными деликатесами. А поскольку он сам с Урала, то деликатес в его понимании — это пельмени. Логично же. Отец Андрюхи, видимо, был не в курсе. Андрюха жил в общаге, а основное блюдо для студентов — бюджетное и быстрое, это как раз пельмени. Покупаешь в бумажных пачках, красных с белым, самые дешевые и варишь. И ешь. Побольше кетчупа, майонеза и горчицы — и желудок набит. Пельмени к пятому курсу в общаге никто видеть уже не мог. От одного запаха, струившегося по коридору общаги, когда кто-то готовил на кухне, уже мутило.

И вот Андрюха вернулся. И отец на радостях — вот, сыночек, тебе пельмешков. Андрюха вида не подал, съел усилием воли и нахваливал, что есть сил. А на следующий день — ему опять пельмени. Да, отец их сам налепил, сам мяса накрутил, сам тесто сделал. Но инстинкт студента не обманешь. Это они. Мясо в чертовом тесте. Андрюха собрался и съел. И отцу сказал, что вкусно, мочи нет, спасибо, папа, ты у меня лучший. Отец расцвел, конечно.

И продолжил кормить Андрюху пельменями. Он их много наготовил, как узнал, что сын возвращается.

На третий день... или на седьмой... не знаю, насколько хватило его силы воли, Андрюха все-таки не выдержал.

- Папа, не могу я ее, проклятую, больше есть!

В смысле, не икру, а пельмени. Отец изменился в лице. Пришлось Андрюхе все рассказать. Отец хохотал, конечно. И потом еще долго смеялся, вспоминая, и подначивал: что, сынок, пельмешек-то не сварить ли?

Веселый.

А потом однажды его разбил инсульт, он перестал ходить и превратился в ребенка во взрослом теле, хитрого, ленивого и жадного. И вот его не стало.

Детство остается где-то там, за горизонтом.

Вместе с шариковыми ручками, которыми мы играли в гонки на листе бумаги.

С портфелями, задубевшими на морозе, мы катались на них с горки и дрались ими же.

С городом детства, отсыпанном на песке среди нефтяных болот.

Это было, когда я во второй раз ездил в лагерь.

За окном солнце, все рамы распахнуты, жарко, белые шторы трепещут, а в палате скучает за шахматной доской незнакомый пацан. Из соседнего отряда, что ли?

Я взял книжку. Хоть почитаю спокойно, пока в животе булькает и сожалеет о гибели в юном возрасте зеленая алыча. Все наши на улице, так что не будут мешать своей трепотней.

- Эй, - сказал вдруг незнакомый пацан. Посмотрел на меня исподлобья. - Ты в шахматы играешь?

Я неопределенно пожал плечами. Не будешь же объяснять, что для меня игра в шахматы — тяжкий труд, а никак не развлечение от нечего делать. И я ненавижу проигрывать, поэтому буду мучительно продумывать десятки ходов вперед, и к финалу игры с меня десять потов сойдет.

Я даже в шахматный кружок поэтому не записался. Там, в Вартовске. Мой лучший друг Андрюха Башкирцев записался, Ромик, Руслик Нуриев, еще кто-то из нашего класса. И теперь они ходили толпой два раза в неделю в пятиэтажку на пути из школы, в Андрюхином дворе. А я провожал их до входа и шел дальше, к себе домой. Читать книжку.

- Сыграем?

Зачем? Здесь, в лагере, устраивали турнир на звание Чемпиона лагеря. Играли все со всеми. Я не записывался, а многие из нашего отряда записались. Мне было все равно.

- Да ну, чего-то не охота, - сказал я.

- Боишься?

- Еще чего!

И тут я понял, что сам подставился.

- Давай по-быстрому сыгранем.

- Ну, если только по быстрому, - протянул я.

- Давай. Я уже фигуры расставил.

Я пожал плечами, сел за стол и классически пошел пешкой.

И как-то удивительно быстро и ненапряжно выиграл. Даже сам удивился.

Пацан сначала покраснел, потом побледнел.

"Чего он так переживает?" - подумал я. Это всего лишь игра. А я думал, это я ненавижу проигрывать.

- Давай еще раз, - сказал пацан.

- Да ну, неохота.

- Чего?!

Кажется, у него это в голове не укладывалось. Что я не хочу играть, например.

- Давай еще партию, - потребовал пацан. И снова покраснел.

Виханутый какой-то, подумал я.

И тут в палату вошел кто-то вошел. Я обернулся. Это был один из наших. Серега, Серый, кажется. Сейчас уже не помню.

- Ну, пожалуйста. Что тебе, сложно, что ли? - сказал пацан. И этот переход от требований до униженной мольбы меня добил. Я вздохнул.

- Ладно, еще одну.

Мы расставили фигуры. Загадали, кто какими играет. Я вытянул белых. Не знаю почему, но я всегда больше любил играть черными. Но тут не повезло.

Я пожал плечами. Пацан надолго задумался, затем пошел пешкой. е2-е4. Совершенно стандартный ход. "Ну, елки. Если он так каждый раз думать будет, мы до вечера не закончим". Я быстро переставил фигуру.

Серого, кажется, заинтересовала игра. Он подошел ближе, встал рядом. Ах, да. Он же, вроде, тоже играет.

Когда пацан в очередной раз надолго задумался, Серый толкнул меня в плечо.

- Ты чего? - зашептал он. - Это же чемпион лагеря!

- Да ладно. Гонишь?

- Зуб даю.

- А че он тогда здесь делает?

Но тут мне стало не до разговоров.Чемпион взялся за меня всерьез.

Собрались зрители. Из нашего отряда, из других... "Зачем Серый мне это рассказал? - думал я в отчаянии. - Я же так спокойно играл... Не напрягаясь". Оказаться в центре внимания я совсем не рассчитывал. Болельщики горячо обсуждали позицию на доске, нас с чемпионом и давали советы. Особенно старался Серый. Я прямо устал от его настойчивой дружеской поддержки. "Лошадью ходи, ага-ага". А главное, мне стало тяжело играть. Чертов Серый. И чертово желание победить.

Вскоре у меня спина взмокла от напряженной работы мысли. Я просчитывал миллион вариантов.

Я играл всерьез.

Я выиграл.

Чемпион помедлил и положил короля на доску. Сдаюсь. Лицо у него было бледное и осунувшееся. Позже я видел, как он бесцельно слоняется по двору...

Несколько секунд я не мог в это поверить.

Наконец-то все закончилось!

Я пошел и лег на койку. Сил не было совсем.

Больше в лагере в шахматы я не играл.

* * *

Вернувшись домой, а затем приехав к деду в Кунгур, я вдруг понял -- кое-что изменилось.

Возможно, ко мне перешла удача чемпиона лагеря.

Как у викингов -- побеждая врага, забираешь не только его оружие, но и удачу.

Играя с дедом, я больше не обдумывал отдельные ходы. Я вдруг обнаружил, что теперь доска для меня живая. Я представлял себя полководцем, который концентрирует силы в направлении удара, своей пехотой заставляет противника увязать в бесплодной атаке, а затем мощными ударами танковых клиньев по флангам взламывает фронт, уничтожает фигуры и берет штаб короля в котел (мне была близка тактика блицкрига). Такая игра мне нравилась. Я почти наяву слышал лязг траков, грохот сапог и выстрелы танковых пушек. "Урррааа, ррррааа!" орали мои пешки, бросаясь в атаку. А потом быстро окапывались, бросая землю саперными лопатками и весело переругиваясь, чтобы удержать занятую позицию, пока я подтягиваю резервы.

Раньше мне деда Гошу удавалось выиграть один раз из трех. И это в лучшем случае.

А тут я творил на доске, что хотел. И дед Гоша крякал и чесал седой затылок, получая шах за шахом, теряя фигуры, а затем -- конечно же, следовал мат. "Димулька-то меня опять выиграл", говорил дед бабушке. Гордый. "Совсем деда затуркал". Баба Галя иронично отвечала: "А чо тебя не выиграть-та... Фу-ты, ну-ты. Ты ж танкист, а не генерал".

В общем, я был как Ганнибал или Наполеон. Молниеносный, великолепный и не знавший поражений.

Я пять раз подряд обыграл сродного брата Максю, и он отказался со мной играть. Победил сестру Юльку. Сходил с дедом в гаражи (у них там был клуб мотоциклистов, трезвый, что интересно) и выиграл там у пары мужиков.

Но тут вернулся из деревни Полетаево мой друг Лешка Мальгин. Белобрысый, выше меня, с румянцем на скулах, похожим на чахоточные красные пятна, он невинно улыбался... Где уж нам, дуракам, чай пить. Гад.

Мы болтали о том, о сем, пили чай с малиной, а потом Лешка предложил перекинуться в шахматы. Мол, мы в деревне играли от скуки, так, ничего серьезного. Пустяки.

"Ну сейчас я тебе покажу," подумал я, мысленно потирая руки.

Мы сели за доску. Я молниеносно набросал план сражения и пошел пешкой. Побеждать на самом деле просто. Занять центр поля. Легкие фигуры вывести во фронт, обеспечить себе пространство для маневра. Тяжелые сконцентрировать в броневой кулак на фланге... Кони -- авиадесантные корпуса, их забросить за линию фронта. Офицеры, они же слоны, простреливают всю доску, как артиллерия...

Лешка играл странно. Неровно, вязко, без блеска. То отводил фигуры, то снова выводил, без всякой видимой цели. Боролся за какую-то ерунду. Трудно терял фигуры. Цеплялся пешками за каждую клетку, экономил силы... Я измучился. Своими неловкими телодвижениями он постоянно ломал ритм моего великолепного наступления. И я вдруг с ужасом обнаружил, что проигрываю. Что Лешкины невзрачные пехотинцы неторопливо пережевали мои элитные танковые части и выплюнули. А потом так же неторопливо, по-крестьянски, отряхнулись, встали и пошли в атаку... Все было кончено. Ганнибал встретил своего Кунктатора. Наполеон -- своего Кутузова. Я проиграл.

- Давай еще раз, - сказал я. Лешка кивнул. Давай.

Мы сыграли. Я проиграл.

Затем еще раз. С тем же результатом.

- Я-то так себе играю, слабенько, - сказал Лешка. Глаза у него смеялись: - У нас там один мужичок есть, ты бы видел, вот он играет, так играет. Капабланка! Никто его победить не может.

Полетаево -- шахматная столица Урала. Эта мысль для меня оказалась чересчур.

- И часто вы так играете? - спросил я.

- Каждый вечер, - улыбка Лешки была невинно-издевательской. "Ах ты, гад", подумал я. - Мужики придут с работы, собираемся у клуба и играем. Ну, и девчонки некоторые хорошо играют. Есть там одна... с ногами, - Лешка так мечтательно прищурился, что я даже позавидовал. - Бабы тоже играют, но у них больше лото.

Мы потом еще много раз играли с Лешкой. И одну партию из пяти я у него все-таки забирал.

Но... Это все равно был финал.

Я понял, что я больше не король шахмат. Не Ганнибал и не Наполеон. Не ярл всех ярлов клетчатого поля.

Оно больше для меня не оживало.

"Прощай, король, прощай... Прощай, король", как гортанно и яростно пела Тамара Гвардцители по радио.

Улыбающийся белобрысый Лешка забрал мою шахматную удачу.

А потом лето кончилось. Но это уже совсем другая история...

Спасибо! И до новых встреч!

С уважением и приязнью,

Шимун Врочек

КОНЕЦ