1

– Ростик, Ростик мой любимый, как бы я хотела знать, что творится у тебя в голове, – прощебетала Беата. В лучах утреннего солнца, с полупрозрачными куполами халатика, она выглядела богиней одуванчиков.

Богиня выжидательно замерла, и Ростислав вскинул руку ко лбу, изображая обморок. Оба прыснули со смеху. На скатерть попали капельки овсяной каши, но никто не признался в конфузе. Завтрак продолжался.

– Ну правда, Ростик. – Беата не сводила ясных глаз с мужа. – Как это происходит? Как ты пишешь?

Ростислав пожал плечами. Отодвинул тарелку и накрыл салфеткой следы каши. На красной крепированной поверхности салфетки проступило пятнышко… другое… третье.

– Ну, я беру очень длинную стремянку и лезу по ней к печатной машинке. Потом, очутившись на чердаке, достаю мешочек с отсыпанным временем и леплю из него монетки. Эти монетки бросаю в пасть огромной собаке. Когда почасовая дань выплачена… – Он запнулся, заметив стекленеющий взгляд жены. – Беата, ты же знаешь, это сложно обрисовать парой слов.

– А ты попробуй. Попробуй. Ну же, Ростик, дай мне эту чертову лопату, чтобы я могла накопать червей. Сама, понимаешь?

«"Чертову лопату"? А вот это, пожалуй, обидно», – решил Ростислав. Но имел ли право обижаться тот, кто забрался на вершину и там, по кирпичику из слов, сложил прекрасный темный дворец, путь к которому могли отыскать лишь стертые о страницы глаза?

Чтобы не выглядеть жадным лепреконом с писчей бумагой под мышкой – хотя бы у себя в мыслях, – Ростислав попытался еще раз.

– Это похоже на дверь во лбу, или на экране, или в блокноте, которая распахивается и…

– Слышать не хочу про какие-то дурацкие двери, Ростик! – неожиданно выкрикнула Беата. В ее глазах проскользнула голубая искра. Богиня одуванчиков гневалась. – Двери, двери! Кругом – одни только двери! А знаешь, почему мне плевать на двери?

– Почему? – машинально спросил Ростислав, хоть и не планировал ввязываться в подобный разговор. Уже третий за месяц.

– Потому что всё это – чушь собачья! Я знаю, я уверена, что ответ содержится у тебя в голове. Что там, Ростик? Что помогает тебе пугать людей? Почему они рыдают и бегут к аптечке, а, Ростик? Почему я так не могу?

«Потому что ты – никчемный литератор!» – едва не огрызнулся Ростислав. Вместо этого он уронил голову на руки. Овсянка, легкие бутерброды и кофе вялились на солнце. Хотелось к ним присоединиться. Сгодилось бы и укрытие под салфеткой, что в этот момент усердно пятнала себя кашей.

Его третий фэнтезийный роман, «Сумерки фермы Кешт», имевший на страницах ужасов и крови больше, чем в колонках криминальной хроники за иной месяц, вот уже двадцатую неделю скупался в неприличных масштабах. Настолько неприличных, что они вполне могли быть промышленными. Янков, выпускающий редактор Ростислава, даже повадился звонить ему и тяжело дышать в трубку, после чего неизменно хохотал, обзывал его «конфеткой» и отключался.

Дебютной книге Беаты повезло куда меньше. Ее «Каньон лжи» получился чемоданом, на который читательская служба досмотра налепила такие наклейки, как «посредственность», «оправа для гения», «труд пиявки» и другие не менее обидные. Да, он помогал Беате с рукописью, но главного так и не сказал: невозможно никого удивить, если не умеешь удивляться сам. Не смог. Или не сумел. Или натолкнулся на обычный костный чугун.

Ростислав попытался дотянуться до жены и на полпути, где-то над корзинкой с хлебом, понял, что касаний сегодня не будет. Вздохнул.

– Всё получится, Беата. Главное, не опускай руки. Смотри на мир шире, дорогая.

– Ты просто боишься, что я тоже чего-то добьюсь, не так ли, Ростик?

Он опешил, не зная, как это расценивать. Слова смердели как рыбьи потроха.

– Будь моя воля, я бы дал заглянуть в свою голову, Беата! Дал бы, не сомневайся! – Ростислав вскочил, сгреб салфетку с остатками каши и швырнул ее на стол. – Но тебе это не нужно, ведь так? Зависть не ведает насыщения, верно?

Беата вспыхнула от обиды. Она хотела что-то ответить, но сдержалась.

Тем днем они больше не разговаривали.

2

Ближе к полуночи Беата успокоилась. Весь день она пыталась привести в порядок пятую главу нового романа, но пулеметный треск клавиш, доносившийся из кабинета Ростислава, сводил с ума. Она видела, с какой легкостью он пишет, будто птица машет крыльями – виртуозно и непринужденно; на зависть всем, кто ползает. Это злило. Хотя бы потому, что Ростислав эту самую легкость отрицал.

Отрицал он и тот факт, что работает только днем. По словам Ростислава, закрывая глаза, он видел текст, причем не старый, а новый, еще не написанный. Просто слепки будущих страниц. Беата так не могла. Ее сны были отрезком черноты, начинавшейся вечером и обрывавшейся с утренними позывами организма.

Но что мешало поприсутствовать на таком сеансе? Так сказать, ввалиться в застеленную простыней аудиторию и получить мастер-класс? Лекция «Спишь и пишешь». Вход бесплатный. Стряхните песчинки с ног.

Выйдя из ванной, Беата на цыпочках прокралась в спальню. Ростислав уже спал. Или же, по его словам, «работал», с комфортом растянувшись на огромной кровати, пока легкий ветерок навевал прохладу.

– Ростик, Ростик, – шепотом позвала Беата. Состроила рожицу и провела пальчиком по щеке мужа. Провокация, имитировавшая призыв к ласкам, осталась без внимания. – Что ты видишь, Ростик? Что у тебя в голове? Как ты пишешь? Расскажи мне, Ростик. Расскажи мне всё.

Беата говорила это больше для себя и потому пришла в замешательство, когда дражайший супруг ответил.

Губы Ростислава разомкнулись, нижняя челюсть откинулась, показывая клок тьмы на языке. Сверкнули белки́ глаз. А потом Ростислав, в своей нелепой, абсолютно немужской пижаме с маленькими зебрами, сел на кровати. Повернулся.

– Мы… – Голос Ростислава был тихим и скользящим. Неприятным.

Беата чуть подалась к нему:

– Что-что?

– Мы… живем за дверцей. Дуем в замочную скважину.

Сказав так, Ростислав принялся нести какую-то тарабарщину. Язык мало походил на русский, английский или любой другой, который можно услышать в арабском кафе или фильмах. Вдобавок голос Ростислава множился и как будто расслаивался, походя́ разом на лягушачьи хрипы и птичьи вскрикивания.

Спальню наполнило нечеловеческое бормотание.

Отшатнувшись, Беата едва не грохнулась с кровати. Ее разобрал смех. Ростислав был просто носителем. И как она сразу не догадалась? Шедевры писало вот это бормочущее существо. «Так вот в чём дело, мой драгоценный, мой любимый Ростик!» Беата закусила одеяло, чтобы не смеяться.

Накатила жадность, смешанная пополам с любопытством.

– Как писать? Как написать лучший роман? – быстро спросила Беата.

Ростислав вздрогнул, будто вопросы задели некую ржавую струну, протянутую внутри него, и навалился на Беату. Пальцы, привыкшие разве что к тяжести шариковой ручки, поползли по ее шее и с силой надавили.

– Ростик! Пусти! – просипела Беата. – Ростик! Рос…

Глаза Ростислава распахнулись – на этот раз по-настоящему. Ничего не понимая, он уставился на перепуганную жену, затихшую под ним, а потом откинулся на подушку.

– Господи, Беата, дай поспать. Что на тебя вообще нашло?

От такой несправедливости Беата чуть не разревелась. Она всё еще хватала ртом воздух, и потому возмущение отгремело лишь у нее в голове.

Растирая шею, она тихо лежала в темноте. Существо, чем бы оно ни было, покинуло Ростислава, оставив эту сопящую оболочку в покое. Или это были эльфы, что живут в печатных машинках и помогают нажимать клавиши? Это в какой-то мере объясняло повальную любовь писателей к шутке о крошечных помощниках, коих нужно задабривать молоком или пивными дрожжами с печеньем. Паршивая шутка, надо заметить.

Беата задумалась. Шутка или нет, но у Ростислава, похоже, действительно были подручные, помогавшие писать лучше многих. Только обитали они не в печатной машинке или клавиатуре, а прямо у него в голове!

Размышляя над этим, она проворочалась с боку на бок до самого утра.

3

Ростислав с кислой миной на лице размазывал по ломтю хлеба творожный сыр. Будто шпаклевщик, заделывал каждую пшеничную по́ру. Было бы недурно провернуть такую же штуку и с черепом: замазать маленькие отверстия, из которых сочилась мигрень. Чем замазать? Да хоть тем же сыром. Голова раскалывалась от вспышек боли. Если так пойдет и дальше, то нечего и думать о том, чтобы до обеда написать тысячу слов.

За окном собирались черные тучи, накрапывал дождь. Беата, закутанная в халатик, в задумчивости постукивала по блюдцу ложечкой. Сегодня она не светилась и не наводила на мысли об одуванчиках, как это было вчера. Нет, этим утром даже воздух ощущался студеным и чужим.

– Ну что? – не выдержал Ростислав. Столовый нож звякнул о тарелку.

– Я знаю, как ты всё это придумываешь.

– О господи…

Он обхватил голову руками, чувствуя, что его засасывает в воронку, на дне которой догнивали чумные останки вчерашнего дня. Кожу на загривке словно оттянули, а потом вкололи туда страх – холодный и иноземный. Ростислав всегда писал сам: разминал разум чтением и писал, мечтал, писал, мечтал, писал. Однако напористость Беаты всколыхнула невесть откуда взявшийся пласт неуверенности. Воображение нарисовало адскую печатную машинку, на которой строчил мертвец, решивший напугать не отдельный дом или семью, а весь мир.

– Да? И как же я это придумываю? – спросил Ростислав не своим голосом.

Лицо Беаты заострилось, будто у пса, взявшего след. От утреннего, парного тепла постели не осталось и следа.

– Тебе помогают, Ростик.

«Всё-таки мертвец с пишущей машинкой», – подумал Ростислав, леденея от одной только мысли об этом.

– Кто? – прошептал он. – Кто мне помогает?

– Они, – многозначительно сказала Беата. – Бормочущие голоса в голове.

Ростислав моргнул. Мертвец встал со стула, пнул пишущую машинку и растворился среди капель на стекле. Утро надело привычные одежды, хоть и порядком ненастные.

– Господи, милая. Конечно же, мне помогают голоса в голове! Как и любому другому настоящему писателю.

Он хохотнул и осекся. Сообразил, что смехом и словами, будто сверкающим шилом, нанес Беате удар прямо в сердце. Любой человек живет с внутренним голосом – с ним советуется, с ним же и ругается. Просто у писателей этих голосов чуть больше. У настоящих писателей.

– Вот что, мой дорогой шизофреник, – произнесла Беата, вставая из-за стола. – Я всё-таки узнаю, что творится у тебя в голове. Двери или не двери – я узнаю.

– А тебе не кажется, что твое желание становится малость навязчивым?

– Вот и увидим, дорогой.

Полы халатика взметнулись, когда Беата, круто развернувшись, вышла в коридор. Хлопнула дверь ее комнаты. Пронзительно заскрипели ножки стула по паркету. Заслышался стук по клавиатуре. Правда, перестукивались клавиши яростно и беспорядочно.

Ростислав покачал головой и в одиночестве закончил завтрак.

4

На этот раз Беата долго не выходила из ванной комнаты, хотя волосы были расчесаны, а тело – омыто и готово хоть ко сну, хоть к любви. Она всё еще злилась на Ростислава, но отнюдь не досада вынуждала ее держать оборону, усадив на краешек ванны. Беата хотела, чтобы муж крепко заснул. Дожидайся она этого в постели – заснула бы сама. А как в таком случае, скажите на милость, заснять сомнамбулические выходки супруга?

Она и сама не вполне понимала, что ей двигало. Иногда из болота души поднималась зловонная мыслишка, твердившая, что Беата так и не смирилась с успехами мужа на фоне собственных неудач; что нужно доказать, будто его творчество насквозь фальшивое. Мыслишка взвевалась, достигала шипастого потолка морали, лопалась и возвращалась опять.

Когда часы показали начало первого пополуночи, Беата наконец покинула свое убежище. Ростислав спал, лежа на левом боку. Включив на смартфоне видеозапись, Беата легла рядом и поймала в объектив камеры голову супруга. Огни лужайки за окном частично рассеивали мрак, давая необходимое освещение.

– Вот смотри, Ростик. Смотри и слушай. – Беата сделала паузу, припоминая вопросы прошлой ночи. – Что у тебя в голове, Ростик? Что там? Что помогает тебе писать? По твоим словам, ты пишешь и сейчас, верно? Вот и расскажи мне об этом. Расскажи всё.

Ростислав молчал, заключив союз любви с подушкой. Беата беззвучно ахнула. Что, если прошлой ночью ей всё привиделось? Какие-то голоса? Существа? Боже мой, да о чём вы? В глазах начали скапливаться слезы. Обида в груди грозила перерасти в детскую – на весь мир.

Она с облегчением всхлипнула, когда Ростислав перевернулся на спину и воздел себя в сидячее положение. Из-под полуприкрытых век серебряными серпиками сверкали белки́.

– Мы… видим тебя, – изверглось изо рта Ростислава.

Убедившись, что камера различает «объект» съёмки, Беата тоже села:

– Кто вы такие? Почему помогаете ему?

– Бесконечные пространства – дом. Бесконечные разумы – карнизы. Бесконечные мысли – жизнь.

– Как написать лучший сюжет? Господи боже, почему он, а не я? Почему?

То, что случилось дальше, превзошло все ее ожидания.

Повернутая голова Ростислава раскрылась.

Сперва откинулся участок, шедший от левого желвака до правой скулы. Потом отошли губы, нос и левый глаз. Выглядело это так, словно некая безумная рука сдирала пленку с нарисованным ландшафтом лица. Но плоть не отходила от черепа, не оголяла мышцы или кости – вместо этого снималось само пространство с головы. Беата поняла это, как только увидела то, что крылось внутри.

Пустота. Обволакивающая и густая, будто сцеженный с нефтяной груди деготь.

Внутренняя сторона лепестков, несших на себе фрагменты лица, напоминала поверхность щупалец. Из бледно-оранжевых присосок сочились чернила. Всё сжималось и подрагивало в каком-то диком предвкушении.

Ростислав так и сидел в постели – с монстрообразной головой, описать которую было столь же сложно, как и принять факт чудовищного искажения пространства. Из образовавшегося провала доносились голоса. Они ухали, рычали и плевались звуками. Казалось, переговариваются птицы или больные океанические твари, обитавшие в запретных мирах, что лежали по ту сторону разума.

Оторопь схлынула, и Беата завизжала, таращась на обертку, притворявшуюся ее мужем. Конечность, некогда принадлежавшая Ростиславу, выдернула смартфон из ее рук и забросила в дыру, после чего вернулась в прежнее положение.

Какое-то время Беата, тяжело дыша, пыталась понять, что делать дальше. Бежать? Звать на помощь? Будет ли от этого хоть какой-то толк? Она опустила правую ногу на прикроватный коврик, готовясь броситься в коридор, а из него – прямиком на улицу, где будет кричать и кричать, пока не посинеет лицо.

– Ростик, милый, – осторожно позвала Беата тонким голосом. На всякий случай вскинула руки, защищая шею и лицо.

Ростислав молчал, застыв в полумраке спальни уродливым изваянием, насмехавшимся над фундаментальными механизмами природы и представлениями о них.

Беата прислушалась. Многоголосое и далекое бормотание, шедшее будто от горизонта, не усиливалось и не исчезало. Казалось, отверстое «окно» мало беспокоило этих существ, раз они не стремились покинуть свою обитель.

Какое-то время в Беате боролись здравомыслие и амбиции. Наконец она решилась.

Подтянув ноги, Беата встала на кровати во весь рост. Осторожно положила руку на плечо Ростислава и наклонилась к «окну». Удивилась, обнаружив, что оно было куда больше ее головы. С изнанки тянуло промозглым, будто бы осенним холодом.

Моргая и жмурясь, словно голоса могли обклевать ее, Беата сунула голову в «окно».

Внутри, напоминая внутренности колоссального черного глаза, поблескивала тьма. Она простиралась в бесконечность, вызывая тошноту и головокружение. Взгляд тонул в том, что не имело конца и края. Это был безграничный космос кошмаров, средь которого обитали мириады невидимых тварей, облепивших своими извивающимися телами каждый его клочок.

Беата зарыдала, когда твари разом забормотали.

5

Рука Беаты наводила на мысли о тёплом безволии, и Ростислав стиснул в ладонях ее пальцы.

– Простите, что вы сказали?

Врач посмотрел на него поверх очков:

– У вашей жены кататонический ступор, Ростислав. Нужны дополнительные исследования. Это вы услышали? Вам сказочно повезло, что ступор сопряжен с так называемой восковой гибкостью.

– И правда, повезло, – пробормотал Ростислав.

Глаза Беаты были широко распахнуты. Вытянутое лицо напоминало фотопленку, поглотившую некую вспышку – безумия, ужаса или чего-то подобного. Именно в таком виде Ростислав и обнаружил ее вчерашним утром. Проснулся, а рядом – беспомощная, но податливая кукла. Беата не слышала, когда ее звали, и не реагировала на прикосновения. Зато она исправно жевала пищу и понимала, что от нее требуется, когда ее отводили в уборную.

«Да, действительно повезло», – с тоской подумал Ростислав.

Врач нарочито громко кашлянул, показывая, что разговор не окончен.

– Если вы согласны, мы назначим лечение. Попробуем для начала лоразепам. Но, сами понимаете, им мы не ограничимся.

– Господи, но откуда это взялось? Беата была в полном порядке.

– А она не испытывала в последнее время страха?

– Страха? – Ростислав с недоумением посмотрел на врача.

– У Беаты отличные анализы: метаболизм в лобных долях, дофамин – всё в норме. Только вот кататония не возникает на пустом месте. Иногда ее причиной может быть сильный страх. Как, к примеру, страх травоядного перед хищником, если вы понимаете, о чём я. Она боялась чего-нибудь?

– Да. – Ростислав улыбнулся, но улыбка вышла рассеянной и кривой. – Боялась, что не узнает, как я пишу.

– Так расскажите ей. Побалуйте жену. Если физиология в полном порядке – подбирайте ключики к психике. Попробуйте поговорить с ней в условиях ночной тишины.

– В условиях ночной тишины? – удивился Ростислав.

– Именно. Звучит странно, признаю. При подобных случаях кататонии – восковой, если угодно, – больные способны спонтанно растормаживаться. Но происходит это лишь в условиях ночной тишины. Мозг – лабиринт, а мы бредем по нему без карты. Витаминку?

– Нет, спасибо.

На том обсуждение завершилось, и Ростислав забрал Беату домой. Она покорно села в машину и так же послушно вылезла из нее. Вполне убедительно преодолела ступени, когда те возникли у нее на пути. В остальном же оставалась живым воском – бездушной и теплой массой для ловли отпечатков.

Усадив Беату за стол, Ростислав окинул рассеянным взглядом гостиную. Подумал, что до вечера успеет еще разок перерыть весь дом. Где-то же должен был сыскаться смартфон жены. Ростислав наклонился к ней и заглянул в глаза.

Голубая пустота – и ничего больше.

Он погладил Беату по голове и сказал:

– Хотел бы я знать, что творится у тебя в голове, дорогая.