© Князева А., текст, 2022

© Виноградова Г., текст, 2022

© ООО «Феникс», оформление, 2022

© В оформлении обложки использованы иллюстрации по лицензии

Болгария, город Бургас.

Черное море, лайнер «Олимпик».

Наше время

На третьем этаже многоквартирного дома распахнулось окно, и в нем появилась девушка. Она выставила перед собой желтую дорожную сумку и перебросила наружу веревку, связанную из нескольких штор. Потом влезла на подоконник и, оглядев двор, скинула сумку вниз. Та упала между кустами на единственный незанятый пятачок, и это все усложнило.

Девушка взялась за веревку, сползла с оконного карниза, уперлась ногами в стену и стала спускаться вниз до тех пор, пока хватило длины связанных штор. Когда она приземлилась на розовый куст, из ближайшего окна высунулась женщина с мобильным телефоном.

– Полиция? Тук се обира апартамент…[2]

Не дожидаясь встречи с полицией, девушка закинула сумку на спину и зашагала к центральной улице Бургаса, чтобы затеряться в толпе туристов и отыскать такси.

В это же время в пригороде Бургаса Сарафово, местном Беверли-Хиллз, в ходе случайной встречи произошел весьма занимательный разговор. В помещение турагентства по продаже морских круизов вошел ослепительный черноволосый красавец в белых штанах.

Он бросил на стол рекламную листовку и решительно заявил:

– Мне нужен билет на этот круиз.

– Боюсь, это невозможно, – возразила сотрудница. – Корабль отплывает сегодня, – она посмотрела на часы, – уже через пятьдесят пять минут. Могу предложить такой же тур на завтра.

– Я хочу этот! – Клиент сел на стул, давая понять, что не тронется с места, пока не получит свое.

– Продажа путевок закрыта. У меня не примут заявку.

– Делайте что угодно. Я должен попасть на этот корабль.

Сотрудница турагентства протянула красочный каталог:

– Вы ничего не потеряете, если отправитесь завтра. Сегодняшний лайнер – «Олимпик» – необоснованно дорогой, класса «люкс», да и тематика круиза весьма специфичная…

Клиент вдруг прикрикнул:

– Не тратьте попусту время!

– Что, простите? – женщина испугалась.

– Звоните и договаривайтесь!

– У нас все заявки подаются на сайт.

– Так сделайте это через интернет! – бросил он.

Сотрудница придвинула к себе ноутбук и застучала по клавишам.

Чуть подождав, клиент нетерпеливо спросил:

– Ну, что там?

– Кажется, получается. Но заплатить придется наличными. – Женщина подняла глаза: – Имейте в виду, на борт вы все равно не успеете.

Он вытащил бумажник и, отсчитав купюры, швырнул их на стол.

– Вас это не должно беспокоить. Оформляйте бумаги, я тороплюсь.

– Давайте документы, – сотрудница турагентства поджала губы, – и, чтобы не терять время, продиктуйте мне сразу свое полное имя.

На стол шлепнулся паспорт, и клиент отчетливо произнес:

– Меня зовут Богдан Стоянов Апостолов.

Через десять минут он вышел из турагентства, сунул документы в задний карман брюк, однако, свернув за угол, тут же отпрянул. Спустя мгновенье выглянул и убедился, что не ошибся: на автомобильной стоянке возле его машины крутились два типа не самой благонамеренной внешности. Они озирались по сторонам и явно поджидали Богдана.

Чертыхнувшись, он с сожалением вспомнил, что в багажнике остался чемодан, и решительно зашагал в противоположную сторону. Пройдя три квартала, вызвал по телефону такси.

Когда машина приехала, Богдан сел на заднее сиденье и приказал водителю:

– В морской порт, к пассажирскому терминалу. Гони!

До отправления теплохода оставалось чуть более получаса, когда на въезде в Бургас, у центрального кладбища, автомобиль застрял в глухой пробке. Богдан вышел на дорогу, обозрел вереницу машин и, вернувшись, пообещал таксисту двойную плату. Тот съехал на обочину, прижался к кустам, за которыми скрывался отбойник, и погнал вперед. Им начали сигналить, но желающих повторить этот финт не нашлось.

Когда наконец автомобиль въехал в центр города и до морского порта оставалось около километра, случилось еще одно происшествие, способное все погубить. На светофоре, когда водитель тронулся с места, под колеса машины бросилась девушка. Намереваясь поймать такси, она ударилась о крыло, и ее большая желтая сумка шлепнулась на капот.

Водитель резко затормозил и выскочил на дорогу, чтобы выплеснуть на пешеходецу[3] свое негодование.

Богдан рванулся за ним и зло прокричал:

– Давай обратно в машину! Плачу двести евро! – Он схватил лежавшую на капоте сумку и кинул на заднее сиденье.

Девушка инстинктивно ринулась за поклажей, но Богдан затолкал ее в салон, влез туда сам и захлопнул дверцу.

– Гони в порт! – крикнул водителю. – С ней разберешься потом! Я опаздываю!

Богдан приготовился к тому, что невольная попутчица будет сопротивляться и попытается выпрыгнуть из машины, но она, вопреки ожиданиям, быстро успокоилась и, поймав на себе его взгляд, сообщила:

– Меня зовут Элина. Я тоже спешу в порт.

Он с облегчением выдохнул:

– Рад знакомству. Богдан.

Элина оказалась прелестной молодой женщиной: высокой, стройной, лет тридцати, с вьющимися каштановыми волосами. Представившись, она тут же отвернулась и стала смотреть в окно, давая понять, что не планирует углублять знакомство.

Вскоре автомобиль въехал на территорию морского порта и остановился у стеклянного терминала. Богдан выгрузил сумку, сказал Элине: «Я заплачу» – и швырнул две сотенные купюры водителю. Войдя в здание, прошел через металлоискатель и поспешил к зоне паспортного контроля.

Заняв очередь, он вдруг заметил, что Элина стоит за ним.

– Не удивлюсь, если мы поплывем на одном корабле, – с усмешкой сказал Богдан.

– Здесь все туда, – Элина кивнула на причал, у которого стоял пятипалубный лайнер «Олимпик». Его было видно сквозь стеклянную стену.

Когда через паспортный контроль прошла группа православных монашек, пограничник махнул рукой, и Богдан зашагал к кабинке.

Элина приготовила паспорт, намереваясь отправиться следом, но вдруг услышала оклик:

– Да поторопись же ты!

Она оглянулась и поняла, что это не ей. За спиной стояли нервная дама лет сорока и пожилая женщина в светлой блузке и юбке из жатой ткани. Достав из сумочки паспорт, та, что была постарше, сказала:

– Не волнуйся, доченька, мы успеваем.

Ее седые волосы были зачесаны назад и схвачены в милый хвостик, морщинистое лицо имело благородные черты и доброе, умиротворенное выражение. Женщина могла бы показаться простушкой, но даже мимолетного взгляда было достаточно, чтобы развеять это предположение: одежда на ней была брендовой, а шелковая шаль на плечах имела баснословную цену. Все говорило о достатке, которому не придавалось большого значения.

– Лучше бы мы опоздали! – буркнула девочка-подросток, которая держалась особняком.

– Лидия, не трепи бабушке нервы, – приказала нервная дама. – И не забывай звонить мне с дороги.

– Я не поеду с ней, мама… – сказала девочка по-английски.

– При мне, пожалуйста, только по-русски, – заметила бабушка и с укоризной посмотрела на дочь: – Твое воспитание. Не отрывай Лиду от русских корней, не делай из нее иностранку.

– Теперь не время читать нотации! Мне надо ехать на работу, а вам успеть на корабль, – ответила дама и, перехватив взгляд Элины, кивком указала на паспортный контроль: – Вас приглашают. Пожалуйста, не задерживайте.

Элина собралась пересечь «границу», но ее придержал подоспевший служащий терминала:

– Извинете ме[4], – сказал он и подал кому-то знак.

Одновременно с этим к пограничной кабине направился католический священник в епископском облачении: черной сутане, подпоясанной широким малиновым поясом. На его плечах колыхалась короткая пелерина, а на голове торчал хохолок малиновой шапочки. За ним проследовал служка с багажом – субтильное бесполое существо с потупленным взглядом.

– И это мои каникулы… – с горечью обронила Лидия. – В компании старух и попов.

Бабушка взяла девочку под руку, а мать взглянула на часы и нервно проговорила:

– Это невыносимо!

Преодолев паспортный контроль, Элина отправилась к регистрационным стойкам.

На причале, у трапа лайнера, пассажиров ожидало шампанское и закуски. С таким сопровождением проверка посадочных документов прошла не без удовольствия.

Стюардесса в белом кителе вручила Элине корабельную карточку:

– На входе приложите ее к терминалу. Далее в коридорах есть мониторы, которые помогут сориентироваться. Ваша каюта – пятьсот двенадцатая, находится на средней палубе. Стол в ресторане – двадцатый. Ужин начнется в шесть.

Элина, как было велено стюардессой, отметила карту в терминале. Пик-пик – и ее сосчитали. Устройство регистрировало всех поднявшихся на борт и покинувших его пассажиров. Подобный контроль исключал возможные потери на стоянках, но если таковые случались, круизный менеджер точно знал, кого нужно искать.

Каюта Элины располагалась на носу корабля, неподалеку от лифтов. В ней были две небольшие комнаты, обширный балкон, много солнца, зелени и мебель красного дерева. Но что приятнее всего – ванная оказалась намного просторнее, чем ожидалось. Круизный лайнер был фешенебельным, как пятизвездочный отель или высококлассный курорт.

Момент отплытия Элина пропустила, после заселения решила вздремнуть. Проснувшись, сходила в душ и уложила волосы в простую прическу. Для ужина выбрала платье, которое могло сойти за вечернее. Надела легкие плетеные туфли, других у нее не было. Взглянув на себя в зеркало, испуганно вздрогнула и схватилась за шею, но тут же вспомнила, что цепочку с деревянным кулоном оставила в ванной. Она немедленно вернулась туда и надела кулон на шею.

Ресторан располагался на главной палубе, спуститься туда было можно двумя способами, но Элина предпочла стеклянному лифту обычную лестницу. По чистой случайности Богдан выбрал тот же путь. У лестницы они столкнулись нос к носу.

– Преследуете меня? – он критически оглядел Элину.

– Не говорите глупостей.

– Ну хорошо. Давайте не будем ссориться. Во время путешествия нам, вероятно, еще придется встречаться.

– Это неизбежно, – подтвердила Элина. – Лайнер небольшой, особо не разгуляешься.

– Вот видите, сам бог велел нам с вами дружить.

– А вот это вряд ли. В лучшем случае – остаться знакомыми.

Разговаривая, они спустились на главную палубу и вошли в еще полупустой ресторан, где все пространство было выдержано в благородных молочно-серых тонах, большие круглые столы накрыты белыми скатертями и сервированы дорогими приборами.

– По-моему, неплохо, – сказал Богдан.

– Смотря с чем сравнивать, – обронила Элина.

Остановившись у двадцатого стола, они удивленно переглянулись.

– Вам сюда?

– И вам тоже?

– Ну-ну… – пробормотал Богдан и выдвинул стул, предлагая сесть.

– Не верю я в подобные совпадения, – проговорила Элина и опустилась на стул.

– Совпадения – излюбленный инструмент судьбы, чтоб вы знали… – он тоже хотел сесть, однако не успел: к их столу подошла бабушка Лидии.

Теперь она была иначе причесана, а на ее плечах покоился другой, не менее дорогой, палантин.

– Добрый вечер, меня зовут Нинель Николаевна.

Богдан выдвинул для нее стул, дождался, пока она сядет, после чего уселся напротив.

Элина поинтересовалась:

– А где ваша внучка?

– Придет позже, – ответила Нинель Николаевна.

В процессе дальнейшего разговора выяснилось, что она – петербурженка, а в Бургасе живет семья ее дочери. Два раза в год Нинель Николаевна приезжает в Болгарию, чтобы провести время с внучкой.

Вскоре к ним, как и ожидалось, присоединилась Лидия. По ее недовольному лицу было видно: если бы не голод, она бы предпочла остаться в каюте. Однако мало-помалу девочка оживилась, и дело было не в приятной беседе, а в красавце-болгарине, который вызвал у нее восхищение. Беседуя с бабушкой, она то и дело на него поглядывала.

Сам же Богдан все внимание устремил на красивую блондинку, сидевшую за соседним столом в компании не менее симпатичной темноволосой подруги. Из обрывков их разговора стало ясно: девушки – шведки, и ту, что приглянулась Богдану, звали Одой.

К половине седьмого за двадцатым столом еще пустовали два места. Одно из них вскоре занял невысокий круглолицый турок по имени Ердын Экинджи. Свое опоздание он объяснил неувязкой с каютой и рассказал, что оплатил сьют с одной спальней, а его заселили в гранд сьют с двумя. Во избежание непредвиденных расходов он потребовал переселить его согласно билету. И это оказалось весьма кстати, поскольку гранд сьют предназначался итальянскому епископу и его помощнику.

Ердын Экинджи был многословен и говорил по-английски. Вскоре все сидевшие за столом последовали его примеру.

Последним, в сопровождении служки и метрдотеля, к двадцатому столу подошел епископ, о котором упомянул Ердын Экинджи и которого Элина видела в терминале. Его внешность была типичной для католического священника: худощавый, среднего роста, с бесстрастным сухим лицом и молодыми глазами.

Приветствуя участников трапезы, епископ назвал свое имя:

– Меня зовут Теофилус Чезарини.

Он сел во главе стола, а скромный помощник Себастиан разместился по соседству, там, где сидели симпатичные шведки.

Официанты принесли закуски и хлеб, Теофилус Чезарини сложил перед собой руки и преклонил голову:

– Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости твоей вкушать будем… Аминь.

– Аминь, – повторил Богдан с усмешкой глубоко неверующего человека.

Все приступили к ужину.

Недолгое молчание вскоре прервал епископ:

– Если кто-то считает, что трапеза и молитва несовместимы, то и приятных ощущений от еды этому человеку ждать не стоит. Когда я был ребенком, мой дед после ужина садился у камина и с улыбкой говаривал: «За столом посидел, как в раю побывал».

– Хорошо сказано… – с почтением проговорила Элина.

– Еда – это дар божий. И чтобы пища приносила нам пользу, необходимо подобающим образом к ней относиться.

– Молиться? – спросил болгарин.

– Не молитва делает еду особенной, а благословение Господа, – закончил мысль Чезарини.

Изобразив на лице подобие интереса, Богдан поменял тему:

– Во сколько прибываем в Стамбул?

– Завтра в десять утра мы будем в Ялове, – ответила Нинель Николаевна. – Стоянка в Стамбуле – на обратном пути.

– Ах, как жаль! Хотел осмотреть храм Софии. – Богдан выжидательно и несколько провокационно взглянул на священника. – Кажется, теперь там снова мечеть?

– К сожалению, это так, – Теофилус Чезарини опустил глаза. – Когда я думаю о Святой Софии, я глубоко печалюсь.

– Действительно неприятно. – Элина посмотрела на епископа, затем перевела взгляд на его помощника Себастиана, который сидел за соседним столом и, казалось, слушал спиной.

– Судьба храма – внутренне дело Турецкой Республики, – с видимым напряжением проговорил Ердын Экинджи.

Оторвавшись от еды, Нинель Николаевна возразила:

– Ошибаетесь, уважаемый. Собор Святой Софии – памятник общемирового значения.

– По закону здание мечети нельзя использовать по-другому! – воскликнул турок.

– Тысячу лет Софийский собор был главным храмом всего христианства, – сдержанно прокомментировал Чезарини.

– Собор Святой Софии – личная собственность Мехмеда Второго, который взял его на шпагу и объявил мечетью. – Ердын Экинджи раскраснелся, и с этой минуты разговор превратился в дискуссию. – Никто не смел отнимать мечеть у мусульман и делать ее музеем. Даже Кемаль Ататюрк!

– Кемаль Ататюрк забрал Святую Софию не только у мусульман, но также у православных, – рассудительно заметила Нинель Николаевна. – Переход храма в музей был важным этапом на пути преобразования Турции в светское государство.

В спор нехотя вмешался Богдан:

– Ступив на этот путь, Кемаль Ататюрк дошел до логического конца: умер от цирроза печени по причине алкоголизма, – он проговорил эту фразу медленно, с едва уловимой иронией, явно позируя и стремясь произвести впечатление.

– Так или иначе, приняв такое решение, турецкое правительство пошло на конфронтацию со всем христианским миром, – заметила Элина, теребя пальцами свой кулон.

– А вы, простите, кто по профессии? – с заведомым неприятием спросил Ердын Экинджи.

Она ответила:

– Я – бывший военный.

– На мой взгляд, война – не для женщин, – улыбнулась ей Нинель Николаевна.

– Там, где я жила, это обязанность.

– Вы – израильтянка? – Ердын Экинджи переменился в лице. – Это многое объясняет!

– Гражданство не может быть ни виной, ни заслугой, – сдержанно проронила Элина.

За соседним столом послышался взрыв хохота, не относящийся к их разговору, но это окончательно выбило турка из колеи.

В его глазах вспыхнул злой огонек.

– Айя-София была и остается символом священного завоевания, обещанного нашим Пророком! Мы, турки, потомки великих османов, обязаны хранить и высоко нести Его знамя!

– Но-но… Не слишком-то хвалитесь своими завоеваниями, – тихо, но с заметным достоинством проговорила Нинель Николаевна. – Сдается мне, что ваше знамя изрядно потрепано.

– На что это вы так изысканно намекаете? – с подтекстом спросил Ердын Экинджи.

– Я намекаю на две русско-турецкие войны, когда русские войска дошли до Константинополя и могли бы вернуть Храм Софии, а заодно Босфор и Дарданеллы.

Повисла неловкая пауза, разговор сделался деструктивным, и это могло омрачить дальнейшее совместное путешествие.

Епископ Чезарини взял на себя миссию миротворца:

– Собор Святой Софии – Мудрости Божией – самый многострадальный храм в истории человечества. На его долю выпало три пожара, два землетрясения и сейчас он переживает очередной печальный этап.

Казалось, это всех примирило, но миссия священника провалилась.

Молчавшая до сих пор Лидия сузила глаза и с вызовом изрекла:

– А как же Четвертый крестовый поход?[5] Вы про него забыли?

– Простите?.. – не понял епископ.

– Ты откуда об этом знаешь? – всполошилась Нинель Николаевна.

– Школьная программа за пятый класс, – уверенно отчеканила девочка.

– Ну-ну, продолжай…

– По благословению Римского папы крестоносцы захватили Константинополь, вломились в храм Святой Софии и устроили там резню. Христиане резали христиан! – воскликнула Лидия и, словно извиняясь, добавила: – Пришли за святынями и деньгами – берите. Но убивать-то зачем?

Выдержав недолгую паузу, епископ Чезарини ответил:

– Христиане нанесли друг другу немало ран. Никто перед Богом не без греха. В Евангелии от Матфея есть притча. Апостол Петр спрашивает у Иисуса: «Господи, сколько раз прощать брату моему, согрешившему против меня? До семи раз?» Иисус отвечает: «До седмижды семидесяти раз». «Часто ли надо прощать?» – спрашивает Петр. Иисус отвечает: «Всегда надо».

Лидия собралась что-то сказать, однако Нинель Николаевна жестом приказала ей помолчать и заговорила сама:

– В крестовые походы в те времена шли младшие сыновья рода, те, кто остался без наследства. Принцип майората уже существовал, земли и поместья не дробились, а доставались старшему в семье или в роду. Эти безземельные рыцари могли убить за монетку.

Епископ покачал головой:

– Неизмеримо бо́ льшие беды постигли храм спустя три столетия, когда Константинополь штурмовали османы. Согласно преданию, они ворвались в храм, где шло богослужение, и священники, не прекращая молитвы, скрылись в стене. Есть предсказание, что Святая София вновь станет христианской, стены разверзнутся, из них выйдут священнослужители, вернутся к алтарю и закончат службу, которую начали много веков назад.

– Предания, домыслы, чудеса, – нехотя протянул Богдан. – Не храм, а какой-то исторический аттракцион.

Красуясь перед ним, Лидия подхватила:

– Крестоносцы вывезли в Европу мощи святых апостолов, часть животворящего креста, копье судьбы и погребальную плащаницу Иисуса.

– Не так много, – указала ей бабушка. – Количество реликвий, привезенных императрицей Еленой из Иерусалима, сильно преувеличено. Плащаница и прочее – более поздние наслоения.

– Что касается роли Святой Равноапостольной Царицы Елены[6], ее заслуги в распространении христианской веры неоспоримы, – сказал Чезарини.

– Но вам, мужчинам, даже в христианстве удалось узурпировать власть, – увлекшись темой, заметила Нинель Николаевна.

– Попрошу воздержаться от подобных высказываний. – Священник отложил салфетку и поднялся из-за стола. – Благодарю за совместную трапезу и приятно проведенное время.

За его спиной вскочил Себастиан, выдвинул стул епископа и проследовал за ним до выхода.

– Ну вот… – Богдан усмехнулся, оглядел стол и остановил взгляд на Нинель Николаевне. – Обидели церковнослужителя.

– К слову сказать, – вмешалась Элина, – ваше замечание про исторический аттракцион в храме Софии было неуместным.

– Не будем же мы всерьез горевать об этом? – с улыбкой справилась Нинель Николаевна. – Каждый высказал свое мнение, только и всего. Вот увидите, завтра к обеду все утрясется.

Спустя полчаса все сидевшие за столом закончили ужин и разошлись кто куда.

Элина, Лидия и Нинель Николаевна поднялись на прогулочную палубу подышать морским воздухом. Прохаживаясь вдоль борта, они продолжили разговор.

– Вы необычайно хорошо осведомлены во многих вопросах, – проговорила Элина, обращаясь к Нинель Николаевне, но ей ответила Лидия:

– Что же тут странного? Бабуля у нас профессор.

– Вот как? – приятно удивилась Элина. – В какой области?

– Она специалист по старославянскому и церковнославянскому языкам, – протараторила девочка и повернулась к бабушке: – Правильно?

– Правильно, – подтвердила та. – Вот только тебя об этом никто не спрашивал.

– Как интересно, – проговорила Элина и собралась о чем-то спросить, но Нинель Николаевна опередила ее:

– За столом я обратила внимание на ваш кулон. Позволите его рассмотреть?

– Если хотите… – Элина сняла цепочку с кулоном и протянула профессорше.

– Кусок дерева в серебре? Теплый… И такой простой, – удивилась профессорша. – Он что-то для вас значит?

– Память о матери.

– Простите, – Нинель Николаевна вернула украшение и, не сдержавшись, заметила: – На нем выжжен крест.

– И что в этом странного?

– Вы разве не иудейка?

– Мама была русской.

– Как же вы попали в Израиль?

– Вместе с отцом.

– Понимаю… – немного помолчав, Нинель Николаевна спросила: – Вас интересует раннее христианство?

– С чего вы так решили?

– Это же очевидно, такова тематика нашего круиза.

Элина замялась, не зная, как объяснить, и вдруг призналась:

– Я здесь случайно. «Олимпик» оказался первым кораблем, который шел в Тель-Авив. Мне было необходимо поскорее уехать из Бургаса.

– Значит, вы останетесь в Тель-Авиве? Обратно с нами не поплывете? – профессорша огорченно покачала головой. – Жаль. Очень жаль. На обратном пути будет остановка в Демре[7] и в Стамбуле.

– Из Тель-Авива я поеду к папе в Иерусалим, – сказала Элина.

– Вы там живете?

– Нет. Мой дом в Москве.

Нинель Николаевна с удивлением взглянула на Элину:

– Выходит, вернулись в Россию?

– Спустя несколько лет жизни в Иерусалиме возвратилась назад. По счастью, в Москве осталась родительская квартира.

Они шагали по палубе, и морской ветерок овевал их лица. Пассажиров, гулявших так же, как они, было на удивление мало. С кормы доносилась музыка, которую, в сущности, и слышно не было, лишь угадывалась вибрация низких частот.

Лидия побежала туда, но вскоре вернулась, схватила бабушку за руку и потянула за собой.

– Идем!

– Что такое? Куда ты меня тащишь? – возмутилась Нинель Николаевна.

– В ночной клуб, там все танцуют!

– Нет-нет! Это место не для тебя.

Однако Элина неожиданно поддержала девочку:

– Это всего лишь дискотека. Туда пускают даже детей.

– Вы уверены? – взыскательно осведомилась профессорша.

– Абсолютно.

– Тогда идемте. Но ненадолго!

Они вошли в сияющий разноцветными огнями зал, где танцевали три десятка человек. На небольшом удалении от входа виднелся уставленный бутылками бар.

Нинель Николаевна рассерженно обрушилась на Элину:

– Здесь пьют спиртное!

– На лайнере его пьют повсюду, – ответила та и вдруг заметила Богдана, который танцевал с белокурой шведкой. Рядом с ними тряслись под музыку Ердын Экинджи и подруга Оды.

Увидев болгарина, Лидия до слез огорчилась:

– Они обнимаются!

– Этот парень – отчаянный проходимец, – усмехнулась Нинель Николаевна. – Но есть в нем что-то такое, из-за чего начинаешь симпатизировать ему.

– А по-моему, ничего особенного, – равнодушно обронила Элина.

Профессорша повела взглядом по залу и озабоченно посмотрела на часы:

– Ну вот что, дорогая… Вы оставайтесь, а мы с внучкой отправимся спать.

– Ну ба-а-а-бушка! – заныла Лидия. – Мы даже не потанцевали.

– Завтра – экскурсия в Ялову, потом многочасовая поездка в Херсек. Нам нужно выспаться.

– Дурацкое название! Дурацкая экскурсия! Дурацкое все! Я туда не поеду!

– В Херсеке родилась Святая Елена. Любой уважающий себя христианин должен там побывать, – сказала Нинель Николаевна и, прежде чем проститься, задала Элине вопрос: – Вы с нами поедете?

Она ответила:

– Если проснусь.

Из клуба Элина вышла пятью минутами позже. Побродив по палубам, изучила устройство корабля и те блага, которые предлагались пассажирам. В десять часов она вернулась в каюту и сразу легла спать.

Экскурсию и завтрак Элина, конечно же, проспала. По крайней мере, она так решила, проснувшись днем. Каково же было ее удивление, когда, выйдя на палубу, она увидела, что «Олимпик» стоит в порту Яловы, но пассажиры все еще на борту.

Заметив Нинель Николаевну, она спросила:

– А почему вы не поехали на экскурсию?

– Никто не поехал, – профессорша перевесилась через поручень и указала рукой на трап. – Ну вот! Наконец приехала полиция!

Проследив за ее жестом, Элина увидела, что на борт поднимаются полицейские.

– Да объясните же, что случилось?!

– Сегодня утром в одной из кают нашли убитую девушку.

– Боже мой… – Элина растерянно огляделась. – Уже известно, кто такая?

– Говорят, та самая белокурая шведка. На ужине она сидела за соседним столом.

Тем временем к ним вразвалочку подошел Богдан, одетый в те же белые брюки. Воротник его рубашки был расстегнут, волосы изрядно взлохмачены.

– Что случилось? – перехватив критический взгляд Элины, он ответил на ее непроизнесенный вопрос: – Вы правы, спал не раздеваясь. Вчера чуть-чуть перебрал.

Она равнодушно усмехнулась:

– Меня это не волнует.

– Вам не понравилось, что я не сменил одежду. Все дело в том, что мой чемодан…

– Повторюсь: мне нет до этого дела, – перебила его Элина.

– Тогда просветите, пожалуйста, что здесь происходит?

– На лайнере случилось убийство, – вмешалась в разговор Нинель Николаевна. – Теперь здесь работают турецкие полицейские.

– Ого!

– Еще неизвестно, чем все это обернется для нас. На всякий случай я приказала Лидии оставаться в каюте.

– Думаете, она вас послушала?.. – Богдан не слишком любезничал, его настроение омрачало похмелье.

– А почему вы об этом спрашиваете? – Нинель Николаевна чуть напряглась.

– Я встретил Лидию в коридоре возле моей каюты.

Профессорша уточнила:

– Когда?

– Десять минут назад.

Ни слова не говоря, Нинель Николаевна бросилась к лифтам.

Богдан проводил ее безучастным взглядом и развернулся к Элине:

– Ну, так кого же здесь убили?

– Девушку, с которой вы вчера обнимались в клубе.

– Оду? – глаза Богдана расширились от испуга, но он сумел пошутить: – Да вы, я вижу, ревнуете.

– Советую как можно скорее обратиться к полицейским и дать показания.

– Не говорите ерунды, – демонстрируя полное безразличие, болгарин тем не менее выглядел напряженным.

Элина посчитала нужным заметить:

– В сложившейся ситуации это первое, что вы должны предпринять.

– Ну уж нет! – Богдан решительно помотал головой. – Если вызовут, расскажу, но сам на рожон не полезу.

– Ваше дело, вам и решать. – Элина собралась уйти, но он схватил ее за локоть.

– Это правда?

– Что?

– То, что убили Оду.

– Подобными вещами не шутят, – ответила Элина и указала глазами. – Отпустите меня.

– Извиняюсь, – Богдан отдернул руку и для пущей убедительности отступил на пару шагов.

Немного отойдя, она обернулась:

– Надеюсь, вы здесь ни при чем?

– Конечно же нет!

– Тогда вам просто не повезло.

Римская империя, город Дрепан.

268 год

Город Дрепан, основанный греками в давние времена, раскинулся на побережье римской провинции Вифиния. Здесь, в придорожной гостинице, во дворе, увитом виноградной лозой, сидели отец и дочь. По их сосредоточенным лицам было видно, что разговор шел серьезный.

– Денег на пристройку не хватает, – сказал отец и положил кулаки на стол. Столбики монет, лежавшие на столешнице, оказались в его объятьях.

Девочка с тоской глядела на монеты, но видела зеленый дворик, окруженный белым портиком, за которым прятались комнаты для высокопоставленных постояльцев.

– Значит, нашей мечте не сбыться…

Отец наблюдал за тем, как менялось выражение ее лица – от азарта к разочарованию, а потом к безнадежности.

– Придется идти к ростовщику. – Он встал и распорядился: – Собирайся, Елена, пойдешь со мной.

Она вскочила из-за стола и взлетела на второй этаж в свою комнату. Там открыла заветный сундучок, наследство матери, и вытащила драгоценность – бронзовое зеркало с барельефом в виде изящного женского профиля.

– Мамочка, – прошептала Елена и заглянула в зеркало.

Из резной рамки на нее смотрело большеглазое лицо тринадцатилетней девочки в ореоле волнистых волос. Она оглядела себя и справа, и слева, но так и не поняла, насколько велико сходство с барельефом. Вздохнув, принялась распускать косы, чтобы сделать взрослую прическу, подобрала волосы в узел и закрепила их гребнем на затылке. Белую столу[8] туго подвязала кожаным пояском, а на плечо набросила оранжевую паллу[9].

John William Godward – Ione? between circa 1893 and circa 1900 (detail)

Спустившись в атриум[10], Елена поймала на себе взгляд отца и прочла в нем грусть и одобрение.

– Ты взрослеешь и становишься все больше похожей на мать, – тихо сказал отец, а про себя подумал: «Надеюсь, ты не покинешь меня так же рано, как и она».

Он поцеловал девочку в щеку и, ощутив родной запах, с удивлением отметил в нем новые нотки.

– Попросим ларов о помощи! – Елена приблизилась к алтарю, где стояли глиняные статуэтки домашних богов-покровителей. Крылатые юноши могли исполнять желания, если их не тревожить по пустякам. Она положила перед каждым по кусочку медовой лепешки и что-то прошептала. Потом обернулась к отцу: – Я готова.

Вместе они пересекли широкий хозяйственный двор, притихший в этот полуденный час, и вышли на дорогу, построенную во времена императора-путешественника Адриана[11]. Дорога, ширина которой позволяла разъехаться двум повозкам или даже двум колесницам, вела в порт, а в другом направлении, если верить отцу Елены, шла до самого Рима. Здесь, в городе, она обрамлялась узкими пешеходными дорожками. Елене хотелось бежать вприпрыжку, но девочка степенно шла позади отца, как и полагалось почтенной римлянке.

Навстречу им двигалась повозка, влекомая парой неторопливых волов. Хозяин важно выступал впереди, управляя животными, а шагавшие с обеих сторон рабы поддерживали ценный груз – огромные, больше человеческого роста, остро-донные пифосы, предназначенные для хранения зерна.

Внезапно раздался скрежет, повозка накренилась, и рабы подставили плечи, пытаясь удержать хрупкие амфоры. Хозяин криком остановил волов и бросился к телеге, чтобы уберечь ее от дальнейшего крена.

Прохожие замерли, не понимая, что делать дальше. Сообразительнее всех оказался отец Елены. Увидев поломанное колесо и смятый обод, он подбежал к повозке и перехватил у хозяина тяжесть. Его лицо мгновенно побагровело, на шее проступили мощные жилы.

Хозяин повозки нашел деревянную чурку, подставил вместо искореженного колеса, и отец Елены смог распрямиться.

– Что я тебе должен, добрый человек? – спросил хозяин волов.

– Не гневи богов, помощь на дороге священна, – ответил отец Елены. – А вот кузнец тебе нужен. Пошли своего раба вперед на сотню шагов, пусть войдет в мансио и спросит мастера Иосифа.

– Благодарю, и да помогут тебе боги во всех делах!

Отец учтиво склонил голову, и они с Еленой двинулись дальше, свернули в боковую узкую улицу, по которой могла проехать только одна повозка и только ночью – днем движение транспорта на узких улицах было запрещено. По обе стороны тянулись глухие стены домов, и каждая была украшена надписью или фреской, возможно поэтому улица не казалась унылой.

Eduardo Ettore Forti – Merchant in Pompeii. Before 1897

Форум в городе Дрепан был небольшим, однако все необходимое здесь имелось, даже двухъярусный нимфеум[12], сооруженный над источником, снабжавшим город водой. Площадь форума с трех сторон окружали портики, в тени которых прятались лавки с массивными столами ростовщиков и менял.

Сейчас покупателей было меньше, чем продавцов, но, когда Елена с отцом подошли к старому ростовщику-иудею, несколько человек направились к ним. Намечалось получение ссуды, и могли потребоваться свидетели.

– Мир тебе, почтенный господин, – отец Елены протянул руку для приветствия.

– Мир тебе, – старик-ростовщик важно кивнул, и синий тюрбан качнулся, показав лазоревую верхушку. Из широкого рукава расшитого халлука[13] показалась его сухая, унизанная перстнями рука и коснулась мускулистого предплечья.

– Мы с дочерью пришли к тебе с просьбой. Я, Теодор из Фессалоник[14], владелец мансио[15]«У трех дорог», что у верфей, прошу у тебя в долг на год девять сотен серебряных денариев. При свидетелях обещаю вернуть их спустя год с назначенным прибытком.

Старик щелкнул пальцами, сидевший за маленьким столиком писарь вскочил на ноги и наклонился к хозяину. Оба начали загибать пальцы на руках, производя расчеты.

После недолгих переговоров старик объявил:

– Ты впервые пришел ко мне, Теодор из Фессалоник, и я не знаю, надежный ли ты человек. Мой прибыток будет таков: пять сотен и четыре десятка серебряных денариев за год.

Теодор обернулся к Елене. Лицо дочери сделалось напряженным, она сосредоточенно пересчитывала прибыток на проценты.

– Отец, это дорого! Шестьдесят денариев на каждую сотню! Пять процентов в месяц!

– Почтенный, – сдержанно проговорил Теодор, – со времен Республики запрещено брать больше, чем один процент в месяц.

Старик усмехнулся:

– И где она, эта Республика? Сейчас мы даже не знаем, кто император! В наше время взять деньги в долг – большая удача. Бери, гостинщик!

– Пойдем отсюда, отец! Мы не сможем отдать эти деньги! – Елена потянула его за руку.

Теодор повернулся, и они с дочерью решительно зашагали прочь.

– Эй, гостинщик! Я дам тебе хорошие условия! Вернись! – крикнул вслед старик-ростовщик.

Теодор вопросительно взглянул на Елену, та, поколебавшись, кивнула.

Он вернулся и навис над столом ростовщика.

– Ну, говори!

– Я дам тебе четыре процента в месяц!

– Елена? – Теодор посмотрел на дочь, и она сказала:

– Бери!

Старик опять пошептался с писарем, и тот с поклоном, спиной попятился к своему столику.

Когда договор был записан на льняном свитке, ростовщик прочел его вслух, снял кольцо с печаткой и поставил свой оттиск. После старика печать приложил Теодор. Свидетели со своими печатями тоже стояли наготове.

Ростовщик вынул из шкатулки другой свиток и сделал в нем короткую запись. Все приложили свои печати еще раз, Теодор вручил свидетелям по монетке, и те с благодарностью отступили.

Наконец наступил важнейший момент – получение денег. Ростовщик придвинул к себе тяжелый сундучок, откинул крышку и стал выкладывать позвякивающие полотняные мешочки. Каждый был с печатью банкира и сопровожден надписью: «Сто серебряных денариев».

Когда на столе уже лежали четыре сотни, старик достал из сундука пятый мешочек, развязал его и отсчитал шестьдесят восемь монет.

Отец и дочь изумленно переглянулись.

– Старик, я расписался за девятьсот монет! – прорычал Теодор.

– О, я просто забрал свой прибыток сразу, ты можешь больше о нем не заботиться! Я же пообещал тебе наилучшие условия!

– Мошенник! Забирай свои деньги, мы расторгаем договор!

Ростовщик усмехнулся:

– Уже не получится! Отныне ты должен мне девятьсот денариев. Но, если хочешь, я могу забрать твою девчонку.

Ярость ослепляющим светом залила разум Теодора. Он бросился к старику, схватил его за шиворот и, держа на весу перед собой, заговорил, роняя слова, как тяжелые камни:

– Ты забудешь о моей дочери и расторгнешь договор!

Теодор разжал кулак. Иудей плюхнулся на свой табурет и истошно завопил:

– Арам! Амин! Асур! Бегите сюда!

В ту же минуту три дюжих раба возникли в тени портика и бросились к Теодору.

Тот успел прокричать:

– Елена, беги!

Но девочка лишь отступила на несколько шагов. Она не слишком беспокоилась за отца: в постоялом дворе он правил твердой рукой – драчунов разнимал быстро и аккуратно, обходясь без серьезных травм.

Первый из нападавших выступил вперед и отвел тяжелый кулак, однако не успел нанести удар. Теодор с упоением врезал ему в челюсть, пригнулся, пропуская удар второго раба, и резко ушел влево, подставив подножку третьему.

Гостинщик выпрямился и взглядом оценил результаты битвы. Первый раб лежал тихо, второй попытался встать, и Теодор стукнул его ребром ладони по шее. Последний из рабов приподнялся, но, получив удар под дых, тут же затих.

Теодор поискал глазами ростовщика и, обнаружив его под столом в обнимку с сундучком, приказал:

– Вылезай, почтеннейший! Будем заканчивать наше дело!

Зеваки, собравшись в кружок, захохотали и заулюлюкали: ростовщиков в городе недолюбливали, а вот хорошую драку ценили. Тем не менее кто-то послал за стражей, и к ним уже спешили четверо заспанных вигилов[16], вооруженных мечами.

Ростовщик проворно вылез из-под стола и, указав на Теодора пальцем, заверещал:

– Он ограбил меня! Причинил урон моему имуществу! Убил моих рабов!

Зеваки загалдели, раздались возмущенные выкрики:

– Иудей лжет!

– Ростовщик – мошенник!

– На Теодора напали!

Рабы потихоньку приходили в себя и уже сидели, крутя головами.

Старший вигил заметил:

– У твоих мертвецов свежий вид! Ты и ты, – он ткнул пальцем в Теодора и ростовщика, – за мной! Кто свидетели – тоже с нами!

Стражники забрали сундучок с монетами и шкатулку с записями. Небольшая процессия двинулась в сторожевое помещение. Старшему явно не хотелось вести дознание под палящим солнцем на форуме.

Расположившись в сторожке, вигил ткнул пальцем в старика:

– Сначала рассказывай ты!

Ростовщик долго, с ненужными подробностями стал описывать, как злобный гостинщик Теодор пытался его ограбить и убить самых лучших его рабов.

Тем временем старший вигил, офицер из легионеров-пенсионеров, внимательно изучал взглядом Теодора. Его вопрос показался для других неожиданным:

– Скажи, гостинщик, а не доводилось ли тебе бывать в самом Риме?

Теодор нехотя ответил:

– Ну, доводилось.

– А не бывал ли ты в театре Флавиев, называемом Колизей?

– К чему эти расспросы? Они к делу не относятся, – сказал Теодор, но старший вигил восторженно прорычал:

– Я узнал тебя, гостинщик! Ты – великий и непобедимый гладиатор Теодорус! Пятнадцать лет назад весь Рим гадал: куда же ты скрылся? Ни одного поражения в боях! Ты был на вершине славы! Ты был поистине велик! Ты бы мог…

– Послушай, уважаемый, – будто стесняясь, прервал его Теодор. – То старые дела, и я давно о них забыл.

Старший вигил обратился к ростовщику:

– Отвечай, старик, и не вздумай мне врать. Так получил Теодорус деньги от тебя или нет?

Было видно, что ростовщику хотелось соврать, но присутствие свидетелей не позволило.

– Нет… – короткое слово далось старику с трудом.

– Тогда я властью, дарованной мне Римской империей, объявляю договор недействительным! Вымарывай свои записи из свитка! – Вигил обернулся к гостинщику: – А ты, Теодорус, надеюсь, угостишь меня, Модеста Юстуса, стаканчиком фалернского!

На следующий день Модест Юстус, старший вигил, присланный из Рима в Дрепан, остановился в воротах и оглядел двор мансио «У трех дорог». Территория постоялого двора была обнесена массивной стеной и по правилам классического римского домуса состояла из двух частей: внешнего атриума и внутреннего перистиля[17].

Вигил углубился во внешний двор, где по левую руку от ворот стояла кузница, возле которой крутился бородатый кузнец и двое рабов насаживали колесо на ось видавшей виды повозки.

За кузницей располагались склады и конюшни, а в дальнем углу виднелись термы[18] и прачечные. Прочие дворовые постройки и жилье для обслуги лепились к ограде вдоль всего периметра внешнего двора.

Строения справа от ворот скорее напоминали римскую улицу, в начале которой гостей встречала таверна – обширное двухэтажное здание со сводчатым залом. Рядом со входом в таверну имелся нимфеум, у которого можно было умыться и даже, по местному обычаю, совершить омовение ног – процедуру, которой Модест Юстус обычно пренебрегал. Из кухни доносились вкусные запахи, среди которых нос вигила безошибочно распознал аромат жареного барашка.

За таверной тянулись трехэтажные здания-инсулы[19], их первые этажи занимали лавки с товарами для постояльцев, верхние предназначались рабам. В конце «римской» улочки стояли два небольших дома, в которых жили хозяева. В Риме здания штукатурили и красили в яркие цвета, но здесь, в провинции, предпочитали беленые стены и крыши, покрытые красной черепицей, что создавало своеобразный праздничный стиль.

По всему двору стояли повозки – пассажирские, военные, грузовые, и, судя по их количеству, постояльцев в мансио хватало с избытком. Спальни находились во внутреннем дворе, складывая периметр перистиля и уступая весь его центр благоухающему цветущему саду. Вход во внутренний двор украшали солнечные часы. Тень от столбика-гномона[20] указывала на предпоследний дневной час.

Модест Юстус направился к таверне, где у входа его поджидал Теодор.

«Значит, наблюдал за двором, как и подобает хозяину», – с удовлетворением отметил вигил.

После приветствий мужчины прошли в таверну и уселись за стол у дальней стены, откуда зал был как на ладони.

Рабы проворно расставили на столе миски с зеленью, овощами и соусами. Посредине водрузили блюдо с барашком и кувшин с гарумом[21]. Затем один из них принес тяжелую остродонную амфору и предъявил вигилу клеймо известного фалернского винодела.

– Этому вину тринадцать лет, я сам выбирал его в Кампании, – сказал Теодор. – Вина с выдержкой больше пятнадцати лет слишком сладкие для баранины.

Раб удалил восковую пробку, медленно склонил амфору, чтобы не взболтать осадок, скопившийся в коническом дне, и наполнил меру янтарной жидкостью. Потом вылил меру в расписной кратер[22], добавил из гидрии[23] первую меру воды и вопросительно посмотрел на гостя. Тот показал три пальца, что значило: три меры воды необходимо смешать с одной мерой вина. После смешивания благородный напиток был разлит в изящные килики[24].

– Воистину, твое имя соответствует твоей сути![25] – воскликнул хозяин мансио.

– Погоди, ты меня еще в деле не видел, – сдержав усмешку, обронил вигил.

Мужчины подняли чаши.

– Да славятся боги, пославшие мне спасителя Модеста Юстуса! – провозгласил Теодор.

– Да славятся боги! – воскликнул гость.

Они стукнулись чашами, выплеснув немного вина в жертву богам, и выпили до дна. Теперь настало время плотного ужина и неторопливой беседы.

Модест Юстус как гость начал первым:

– Твое заведение не уступает столичным.

В знак признательности Теодор склонил голову:

– Благодарю тебя за столь высокую оценку моей скромной кухни.

– Но я хотел бы расспросить тебя о твоей жизни в Риме как несравненного бойца. Я, опытный вояка, не понимал, как тебе удавалось выходить из безнадежных положений в сражениях. В чем секрет твоей удачи? – спросил вигил.

– Боги ниспослали мне дар: я быстро двигаюсь, – ответил гостинщик.

– Какой же это дар! Так может каждый вояка.

Теодор протянул руку и предложил:

– Сыграем в игру легионеров? Шлепни мою ладонь!

Вигил молниеносно отреагировал и шлепнул его по ладони. То есть ему показалось, что по ладони, на самом деле шлепок пришелся по столешнице.

– Давай еще раз! – Модест Юстус сосредоточился, занес руку и – хлоп!

Увы, результат был все тем же. Несколько следующих попыток также не увенчались успехом.

– Мы можем поменяться ролями, – предложил Теодор.

Они поменялись, и с первого раза его рука плотно прижала к столу ладонь вигила.

– В молодости в этой игре мне не было равных, – сказал Модест, потирая руку.

– Могу подтвердить: ты и сейчас проворен.

– Я вспоминаю бой, когда ты в одиночку сражался с тремя ретиариями[26]. Тогда мне казалось, что тебя спасло только чудо. Теперь я думаю иначе.

– К тому бою я готовился долго, – проговорил Теодор. – Кроме тренировок пришлось совершенствовать снаряжение. Своей победой я во многом обязан кузнецу при школе гладиаторов.

– Сколько раз замирали трибуны, когда тебя опутывала сеть и гибель от трезубцев была неизбежной. Но ты освобождался, и бой продолжался под рев толпы! – Модест Юстус с восхищением смотрел на хозяина мансио.

Тот подозвал раба и знаком велел налить им вина.

– Сеть я ловил на идеально отполированный круглый щит. Таким же гладким был мой шлем.

– Ловко придумано!

– На тренировках я учился отбрасывать сеть и строить картину боя.

– Это как? – мотнул головой вигил.

– Старался держаться между ретиариями и провоцировал их на атаки. Изображал падение, потом уходил в сторону, а мои противники ловили друг друга в сети.

– Значит, ты нарочно изображал хромоту?

– В этом заключалась тактика боя. Чтобы не оказаться в треугольнике ретиариев, я вел их за собой, вступал в короткие схватки и наносил им легкие, но кровавые раны.

– Это я помню! – воскликнул Модест Юстус. – В конце того боя ты остался один на один с ловким и увертливым парнем.

– О да! Это был сильный и коварный противник. Для меня бой с ним был опасной игрой. А в его глазах я видел ненависть и желание убивать. Он действовал подло, среди гладиаторов таких не любят.

– Но у тебя была возможность убить его! – напомнил вигил.

– Я избегаю убивать, – спокойно произнес Теодор.

– Помнится, ты бросил оружие на песок и ринулся на трезубец. Ретиарий выставил его перед собой, но ты сделал выпад, и вскоре он, обезоруженный, уже лежал на песке. Объясни мне, старому вояке, как ты это проделал?

Теодор сдержанно ухмыльнулся:

– Шагнул в сторону с разворотом, взял древко трезубца двумя руками и резко повернул. Ретиарий не успел разжать руку, вывихнул плечо, повредил локоть и от боли потерял сознание. Все очень просто.

– За такую простоту надо выпить! – Модест Юстус поднял чашу и с воодушевлением продолжил: – Когда сенатор Клавдий Пульхр воссоздал сражение гоплитов[27] Александра Македонского с фракийцами на арене Колизея, он выставил двадцать лучших гладиаторов из Падуи и столько же из Римской школы Лудус Магнус[28]. Это был величайший бой! Из фракийцев ты уцелел один, сражаясь против четырех копейщиков.

Чернь срывалась со своих мест и бежала делать ставки. Казалось, шансов у Теодоруса Непобедимого нет, но я был одним из тех, кто верил в тебя и не прогадал! Давай же выпьем за веру в победу!

Елена приоткрыла ставень окна в своей спальне и взглянула на солнечные часы. Тень гномона подбиралась к последнему дневному часу. Сиеста закончилась, и настала пора возвращаться в таверну. Никто быстрее и правильнее Елены не мог вести расчеты с постояльцами. Однако с недавних пор мужчины стали обращать на нее внимание, и Елене это не нравилось. Она накинула на себя голубую столу и покрыла голову скромной паллой, чтобы казаться незаметнее.

На кухне в этот час наступило самое напряженное время. Проверив кухонных рабов, Елена дала поручения повару и кухарке Дорсии, потом растерла пестиком в мраморной чаше листья мяты и переложила зеленую кашицу в тонкостенную ольпу[29]. Добавив меду, налила в нее воды и вышла из кухни. Пересекая таверну, она заметила отца, сидевшего с гостем за столом для важных персон.

Теодор мельком взглянул на дочь и про себя удивился: прошло семь лет со дня смерти его ненаглядной Зои, а дочь неукоснительно следовала заведенному ею порядку: в конце дня относила в кузницу кувшин прохладной воды. Когда-то Зоя несла на плече гидрию, а рядом семенила Елена с крошечной амфорой. Какими счастливыми были для них те дни! Прошли годы, и воспоминания перестали приносить Теодору боль, оставив лишь светлую грусть.

Рабы незаметно переменили блюда, теперь это были легкие морские закуски: креветки, устрицы и сардинки. Центр стола украсила ваза с фруктами.

Зал между тем заполнился посетителями. Здесь были не только постояльцы мансио, но и горожане, ценившие кухню таверны «У трех дорог».

Когда короткие южные сумерки сменились темнотой, приблизился раб и поставил на стол бронзовый светильник в виде цветка, в котором вместо лепестков плясали язычки пламени.

– Изящная вещица, – улыбнулся вигил. – Могла бы украсить виллу богача!

– Работа нашего кузнеца Иосифа. Отныне этот светильник твой! – Теодор с почтением приложил руку к груди и в свой черед стал расспрашивать гостя: – Я знаю, ты недавно из Рима. Расскажи о наших многочисленных императорах.

Модест приосанился: порассуждать о власть имущих с заинтересованным собеседником – что может быть лучше в ходе неспешной трапезы.

– На римских форумах болтают, что во время правления божественного Галлиена[30] тридцать тиранов пытались узурпировать власть. Но все они – провинциальные выскочки. Никто из них даже не приблизился к Риму!

– Кое-кто из этих выскочек чеканил монету. Несколько серебряных сестерциев со странными именами попадали мне в руки. Правда, не всегда одновременно с последними новостями, – сказал Теодор. – Пока легионы сражались между собой за очередного императора, варвары теряли страх перед Римом! А мы, простые провинциалы, не могли назвать имя того, кто нами правил.

Вигил доброжелательно улыбнулся:

– Благодаря гражданским войнам ваш провинциальный Дрепан стал важен для всей империи! Твое благополучие круто замешано на внутренних распрях и строительстве военного флота.

– С этим трудно не согласиться! Количество верфей выросло в несколько раз, как и количество моих постояльцев. Но я предпочел бы наживаться на строительстве торговых кораблей, а не военных.

– Одно могу сказать тебе, Теодор, – произнес Модест. – В Риме наконец появился истинный правитель, божественный Клавдий! Боги благоволят ему: он смог подчинить себе войска и сенат и готовится разгромить гигантскую армию германцев под Медиоланом. Авгуры предрекли императору победу!

Соглашаясь, Теодор преклонил голову:

– На все воля богов!

Пересекая двор, Елена исподволь наблюдала за сыном кузнеца Иосифа. Он был на год старше нее, но ему уже доверяли сложные ремонты. Вот и теперь Давид с помощью раба заканчивал сборку колеса, а Иосиф с одобрением следил за его работой.

Почувствовав взгляд Елены, Давид поднял глаза, и его лицо осветилось улыбкой, но тут же обрело серьезное выражение: дело прежде всего.

Кузнец Иосиф приветливо помахал ей рукой:

– Елена, дитя, ты заботишься о нас так же, как когда-то заботилась твоя мать! – он принял из ее рук ольпу и распорядился: – Оставь работу, Давид. Дальше справятся без тебя.

Давид вытер руки и подошел к Елене.

– Salve!

– Здравствуй, Давид… – она опустила глаза. – Ты прячешься от меня уже месяц. Может быть, у меня вместо носа вырос клюв, как у аиста? Или я стала такой же толстой, как наша кухарка Дорсия?

– На это была причина. Я делал для тебя подарок. Идем! – он взял ее за руку и повел за собой.

У стены, отделявшей кузницу от двора, стоял массивный стол с маленькой наковальней. Здесь сын кузнеца был полновластным хозяином.

Иосиф крикнул им вслед:

– Давид, мы уходим! За тобой – погасить горн и закрыть кузню!

– Хорошо, отец.

Давид подошел к столу, открыл небольшой деревянный ящик и вытащил сверток. Когда он развернул кусок льняной ткани, Елена замерла от восторга.

В руках Давида был гребень, похожий на драгоценную тиару. На нем в полукружии лучей из морских волн вставало солнце. В вечернем свете начищенная бронза сияла как золото.

– Это – тебе!

– Какая красота! Давид, я не видела ничего прекрасней! Ты – великий мастер!

Она развязала паллу, кинула ее на край стола и принялась укладывать тяжелые косы на макушке.

– Давай помогу! – Давид поддержал прическу, направил руку Елены с гребнем и отступил на шаг. – Да ты настоящая императрица! Могу ли я просить величайшей милости?

– Какой? – лукаво поинтересовалась она.

– Поцелуя!

Lawrence Alma-Tadema – A Difference of Opinion? 1897

Елена, смеясь, дружески чмокнула его в щеку, но он удержал ее за руку.

– Нет, не так! – Давид увлек ее за створку ворот, откуда со двора их не было видно.

Склонившись, он нежно коснулся губами ее щеки: один, другой раз, потом поцеловал в губы, совсем не так, как целовал отец. Елена замерла, закрыла глаза и отдалась новым ощущениям.

Внезапно раздался тонкий визгливый звук, как будто кто-то неумелый пытался играть на флейте. Елена вздрогнула и отстранилась.

Давид улыбнулся:

– Ливанский флейтист… Не бойся, это ветер завывает в трубе, – он обнял Елену, словно защищая от всех бед мира, и Елена прижалась, спряталась у него на груди, спасаясь от истинных и придуманных страхов.

Давид прошептал:

– Я люблю тебя, и всегда любил, сколько себя помню. Через год тебе исполнится четырнадцать, и мы поженимся. Я накопил денег, еще подкоплю, и мы уедем с тобой в Рим. Я стану ювелиром, мы разбогатеем!

– Но я не хочу в Рим! – запротестовала она. – Мне здесь хорошо!

В это время тревожно присвистнул ветер, поднял огонь в горне, и несколько искр упали на паллу Елены, другие опустились в ящик с углем и затаились на время.

Палла вспыхнула сразу. Подростки отшатнулись друг от друга. Давид сдернул со стола горящую ткань и затоптал ее на полу. Но в тот же миг загорелся кусок холста, в котором лежал гребень, и огонь перекинулся на ящик с инструментами.

Елена схватила ольпу и выплеснула остатки воды на огонь. Потом бросилась к огромному пифосу, который был зарыт возле кузни. Давид опередил ее, он уже возвращался с большим войлочным ведром, полным воды. Через минуту огонь был погашен, и в наступившей темноте лишь слабо светились угли в тлеющем горне.

– Мне следовало загасить его раньше, – виновато пробормотал Давид.

Он выгреб угли в совок, Елена очистила стол. Не глядя друг на друга, они завершили уборку. Давид закрыл вторую створку ворот, но вдруг из ящика с углем взвилось высокое пламя. Огонь мгновенно перекинулся на деревянные полки, и в кузне выросла неукротимая полыхающая стена.

Елена и Давид бросились к пифосу, но пламя разгоралось сильнее и жарче. «Ливанский флейтист» издевательски просвистел в трубе, и языки пурпурного пламени взвились до самых балок, на которых лежала черепица. На них пахнуло губительным жаром, и Елена бросилась к таверне, где были отец и помощь.

Теодор посматривал на вход, гадая, что задержало дочь. Обычно в это время она сидела за стойкой и вела расчеты с гостями. Но когда Елена появилась на пороге таверны, он в первое мгновенье не узнал ее. Над перепачканным лицом дочери сверкала корона, а мокрая одежда облепила все тело.

Они встретились глазами, и Елена крикнула:

– Отец! Кузница горит!

Модест Юстус первым бросился к выходу с оглушительным рыком:

– Давай сюда топоры!

Во дворе его догнал Теодор и вручил топор. Они добежали до горящей кузницы, Теодор оттолкнул Давида и с отчаянием замер, глядя, как огонь лижет створки ворот.

Голос вигила вырвал его из оцепенения:

– Строй людей в цепочку от нимфеума! Быстро передавайте воду сюда! – крикнул он и принялся рубить деревянный столб, поддерживающий крышу горящей кузницы.

Теодор приказал рабам и подоспевшим постояльцам встать в цепочку. Они стали передавать из рук в руки ведра и кувшины с водой. Сам Теодор отыскал еще один топор и взялся рубить второй столб.

Не прошло и минуты, как черепичная крыша рухнула, похоронив под собой кузницу и огонь. Рабы растащили по сторонам еще полыхавшие створки ворот и пролили их водой. Потом залили языки пламени на обломках кузницы. Пожар был потушен, теперь над развалинами поднимались лишь струйки дыма и пар.

Теодор подошел к перепачканному сажей Иосифу и положил руку ему на плечо:

– Завтра на рассвете возьмешь рабов и вытащишь из-под завала то, что можно спасти. Потом начинай восстанавливать кузню.

– Прости меня, хозяин, – Иосиф опустил голову. – Не доглядел.

– Пожар в твоем ремесле – не редкость.

К кузнице с кувшином прибежала Елена и стала щедро поливать оливковым маслом ожоги у пострадавших. По счастью, их было немного. Толпа из постояльцев и домочадцев начала расходиться. Все громко обсуждали подробности пожара, воздавая должное вигилу Модесту Юстусу.

В знак благодарности Теодор объявил о бесплатном ужине. Двор опустел, и только «ливанский флейтист» выводил унылую песню в разрушенной трубе кузницы.

Глубокой ночью, когда Елена и Теодор наконец добрались до дома, девочка, глядя в сторону, проронила:

– Отец, мне надо тебе признаться…

– Разговоры мы отложим до завтра, – Теодор устало вздохнул и погладил ее по голове. – Сейчас иди спать.

Елена поднялась к себе в комнату с тяжелым чувством вины: она помешала Давиду вовремя погасить горн. Мансио был нанесен огромный ущерб: вместо возведения новой пристройки, о которой мечтали, они потеряли кузню.

– Что за день… – грустно проронила она, решив, что ей не уснуть.

Но сон пришел сразу, как только Елена легла в постель.

Турция, Мраморное море.

Лайнер «Олимпик».

Наше время

Шел третий час неведения и догадок. Пассажиры «Олимпика» разбрелись по салонам и палубам лайнера в ожидании сообщений от круизного менеджера.

Капитан, имевший неосторожность выйти из рубки, тут же был окружен толпой желающих узнать подробности убийства. Менее любопытных волновал перенос экскурсий.

– Когда нас выпустят в порт?!

– Мы заплатили деньги и не собираемся весь отпуск провести на «Олимпике»!

– Нас повезут в Херсек?

Капитан поднял руки, будто сдаваясь:

– Господа! Еще немного терпения, и все будет улажено. Как только что-нибудь прояснится, информацию доведут до сведения всех пассажиров.

Элина сидела у барной стойки возле бассейна и, потягивая сок, прислушивалась к тому, о чем говорили две пожилые американки.

– Белое вино отдает какой-то кислятиной… – сказала полная дама в шортах.

Ее подруга заметила:

– Лучше пить кислятину, чем лежать со свернутой головой.

– Труп еще на борту?

– Говорят, его положили в кухонный холодильник.

– А это законно?

– Нужно спросить у капитана.

– Подумать только: на месте этой девушки могли оказаться ты или я…

– Здесь свободно? – Табурет возле Элины оседлал мужчина в солнцезащитных очках и надвинутой на нос шляпе.

– Думаю, да.

Он взял себе виски и, оглядев Элину, представился:

– Меня зовут Лу́ ка.

Она проронила:

– Я – Элина.

– Надолго мы тут застряли?

– Могу лишь догадываться, – ответив на вопрос, Элина окинула его любопытным взглядом.

Он выглядел лет на тридцать, но, скорее всего, был существенно старше. Во всем его облике ощущалось внимание к малейшим деталям собственной внешности: чисто выбритый подбородок, ровный загар и тщательно отутюженная рубашка.

Лука снял солнцезащитные очки:

– А что подсказывает ваша интуиция?

– На берег сойдем только к вечеру, – предположила она.

Поправив шляпу, Лука озабоченно хмыкнул:

– Не удивлюсь, если корабль задержат в порту Яловы.

Разговор носил безотносительный, формальный характер. Элина быстро заскучала. Оглядевшись, она встретилась взглядом с Богданом. Он резко встал и, подойдя вплотную, столкнул Луку с табурета.

Тот возмутился:

– В чем дело?! – Однако, взглянув на Богдана, кивнул: – Все понял. Девушка – ваша.

Когда Лука ушел, Элина приказала Богдану:

– Теперь объясните, что это было.

– Терпеть не могу наглецов! – зло прорычал Богдан.

– Из вас двоих наглец – это вы.

– Он приставал!

– Даже если так, вам-то какое дело? – Элина спрыгнула с табурета и в сердцах оттолкнула Богдана.

Уже через мгновенье они разошлись и встретились лишь за обедом, который из-за чрезвычайной ситуации начался на два часа позднее обычного.

Теофилус Чезарини воздал молитву Господу, и все сидевшие за столом в полном молчании приступили к трапезе, даже Богдан. По его лицу было видно: он осознает серьезность ситуации и многого опасается.

На протяжении обеда Ердын Экинджи не раз заговаривал на разные темы, но его никто не поддерживал, и разговор не клеился. Рано или поздно каждый исподволь бросал взгляд на пустующий стул, рядом с которым сидела заплаканная шведка, подруга Оды.

Все разговорились только к десерту. Причиной послужило легкое вино, а поводом – появление круизного менеджера. Поджарый мужчина лет сорока пяти вошел в ресторан в сопровождении двух помощников. Казалось, он был подавлен грузом колоссальной ответственности, которая легла на его плечи.

– Дамы и господа! Попрошу внимания!

Все, кто был в обеденном зале, притихли и устремили взгляды на него. Кому не было видно, задвигали стульями.

Он продолжил:

– Я сожалею о случившейся трагедии, скорблю и приношу свои извинения.

От какого-то стола донеслось:

– Убийцу нашли?

– Я не уполномочен давать подобную информацию. Расследованием занимаются полицейские.

– Лайнер задержат в Ялове?

– Круиз будет продолжен, но следственная группа останется на борту.

– Надолго?

– Этого я не знаю.

– А как насчет сегодняшних экскурсий?

Круизный менеджер заглянул в свой планшет:

– Экскурсия на термальные воды в Ялову отменяется.

За столами возмущенно загалдели:

– Ну все! Началось!

– А как же поездка в Херсек?

– Поездка в Херсек состоится. Всех желающих поехать прошу поспешить с обедом. В связи с переносом времени возвращаться на «Олимпик» придется затемно.

И снова задвигались стулья, кое-кто уже поднялся из-за стола и направился к выходу.

– Прошу внимания! – менеджер форсировал голос. – Я должен вас ознакомить с обязательными требованиями!

Все смолкли, и он заговорил несколько тише:

– Первое требование: обязательный учет убытия в терминале. Не забывайте прикладывать к устройству корабельную карточку.

Его поторопили:

– Второе?!

– Проход к микроавтобусам строго по коридору из полицейских.

Богдан выкрикнул:

– В Ялове началась война?!

На него сердито зашикали, и менеджер по круизу продолжил:

– Третье: в каждый микроавтобус садится не более шести человек, в полном соответствии с рассадкой за обеденными столами. – Перехватив взгляд епископа, он уважительно поклонился: – Ваше Преосвященство вместе с помощником поедет на лимузине.

– Благодарю, но я поеду один, – ответил тот.

– И, наконец, четвертое…

– Боже мой, когда же это закончится! – Лидия в изнеможении уткнулась лицом в скатерть. Было очевидно: она переняла у Богдана склонность к бунтарству и пыталась ему подражать.

– …в каждом автобусе едет сопровождающий полицейский, – продолжил менеджер. – Во время экскурсии прошу держаться поближе к экскурсоводу и группе.

От первых столов донеслось:

– Мы будем под стражей?

Богдан состроил ехидную мину:

– За нами будут присматривать.

– Думаю, что вам не следует задираться, – назидательно заметил епископ. – Благодарите Господа, что нас отпускают с корабля. За разрешением на экскурсию пришлось обращаться к министру внутренних дел.

– Неужели все настолько серьезно? – спросил Ердын Экинджи.

– Утром с «Олимпика» пожелали сойти два десятка туристов и группа паломников из Египта. Возникла щекотливая ситуация, – Теофилус Чезарини скромно потупился. – Пришлось использовать личное знакомство с министром.

– Мы всем обязаны вам, – догадалась Нинель Николаевна. – От себя лично сердечно благодарю. Если бы экскурсию в Дрепан отменили, я бы расстроилась.

– А я бы пережила! – с вызовом заявила Лидия.

– При чем здесь Дрепан? – удивился Богдан. – Выходит, мы не едем в Херсек?

Нинель Николаевна перевела глаза на болгарина:

– Современный Херсек стоит на месте древнеримского Дрепана. Это одно и то же место на карте Турции.

Тем временем круизный менеджер покинул обеденный зал, и Нинель Николаевне пришлось уточнять время отправления на экскурсию у его помощников. Никто из сидевших за двадцатым столом не пожелал остаться на лайнере, все собрались в Херсек.

Богдан очень точно выразил их солидарную позицию:

– Мужество свободного человека – бегство от неприятностей.

– Вот уж не ожидала, что вы читали Спинозу, – заметила Нинель Николаевна и безнадежно махнула рукой. – Впрочем, от вас можно ожидать чего угодно!

Процедура посадки на экскурсионные автобусы оказалась не такой унизительной, как ожидалось, – коридора из автоматчиков не было. Группы сформировали еще на борту лайнера и вывели к микроавтобусам в сопровождении полицейских.

В двадцатый автобус сопроводили четырех пассажиров: Элину, Лидию, Нинель Николаевну и Богдана. Ердын Экинджи, как видно, передумал или же опоздал на посадку.

За несколько минут до отправления Нинель Николаевна вспомнила, что забыла взять видеокамеру и потребовала сопроводить ее на «Олимпик». Лидия обещала, что будет снимать на телефон, но профессорша настояла на своем и ушла на лайнер в сопровождении полицейского. Назад они вернулись втроем, к ним присоединился Ердын Экинджи, который опоздал из-за того, что прилег отдохнуть и не завел будильник.

К пяти пассажирам с «Олимпика» приставили тихого полицейского, который сел на заднее сиденье и никак себя не выказывал. Чего нельзя было сказать об экскурсоводе: стокилограммовый здоровяк Серхат с трудом перемещался в проходе микроавтобуса, перекрывая обзор.

В первые минуты после отъезда из Яловы комментировать было нечего: вдоль дороги рядами шли типовые трехэтажные дома. Иногда над ними возникали купола мечетей и остроконечные пики минаретов.

Серхат тем не менее нашел о чем рассказать:

– Я знаю, что у вас сорвалась экскурсия к термам Яловы. Позвольте, вкратце о них расскажу. Термальный курорт Ялова знаменит минеральными источниками со времен Османской империи. Но еще в третьем веке римский император Константин, сын Равноапостольной царицы Елены, приезжал туда лечиться и отдыхать. – Серхат остановился в проходе между креслами и спросил у Нинель Николаевны: – У вас тематический круиз?

Она охотно ответила:

– Мы путешествуем по местам зарождения раннего христианства.

– В таком случае стоит продолжить, – Серхат расплылся в добродушной улыбке. – Император Константин известен тем, что покончил с преследованием христиан и активно поддерживал церковь. «In hoc signo vinces!»[31] – эти слова и крест увидел он в небе перед сражением[32]. Поверив в знамение, Константин приказал своим легионерам начертать кресты на щитах и одержал победу.

– Его мать, Святая Елена, не раз приезжала в Ялову, – вмешалась Нинель Николаевна. – Позднее император Константин переименовал город Дрепан в Еленополь – в честь собственной матери.

– А вы неплохо разбираетесь в истории христианства, – заметил экскурсовод.

– Я неплохо разбираюсь в истории в целом, – уверенно заключила профессорша.

Серхат продолжил рассказ:

– Что касается Дрепана, он располагался на побережье, возле длинного мыса, который образует удобную гавань. В ней прятались от бурь корабли, и со временем в гавани построили порт и судостроительные верфи. В мелководной лагуне стали выращивать креветок, устриц, крабов и рыбу. Место оказалось удобным для путешественников. Выступающий мыс Дрепана был максимально близок к противоположному берегу, и здесь была кратчайшая переправа. Скоро вы сами увидите это место.

Глядя через окно на поля с рядами низкорослых кустарников, Богдан уточнил:

– Вы сказали, что в гавани были верфи?

– Здесь строили военные корабли, но верфи не сохранились.

– Для строительства кораблей нужен лес.

Серхат согласился:

– Уверен, что да.

– Но в этой местности леса нет. Из чего же древние римляне строили свои корабли?

– Может быть, его откуда-то доставляли? – предположила Элина.

– Слишком дорого, – прокомментировал Ердын Экинджи. – Это я могу утверждать как опытный инженер-строитель.

Ясность, как всегда, внесла всезнающая Нинель Николаевна:

– Во времена древних римлян здесь произрастали густые леса. То, что вы наблюдаете сейчас, – результат многовековой деятельности недальновидного человечества.

– В такое трудно поверить… – грустно проронила Элина.

– Могу привести пример: во времена греческой экспансии многие острова в Средиземном море были покрыты лесами, но за время существования там греческих колоний они были полностью вырублены.

– Уже прибываем в Херсек! – Серхат оживился. – Обращаю ваше внимание: мы едем по древнеримской дороге. Спустя многие века она пролегает там же, где была.

Ердын Экинджи протянул Элине непочатую бутылку воды:

– Пить не хотите?

– У меня есть вода, – ответила она и покосилась на Нинель Николаевну.

Та вполголоса проронила:

– По-моему, он за вами ухаживает.

Элина дернула плечиком и тут же услышала позади себя голос Богдана:

– Не позволяйте турецкому Аполлону себя окрутить.

– Вам-то какое дело? – поинтересовалась она.

– Турецкая удача – беда для болгарина.

– Только что придумали?

– Болгарская поговорка.

– Кыш! – Элина взмахнула рукой и случайно шлепнула его по лицу. Смутившись, заметила: – Простите, я не собиралась разбивать вам физиономию.

Богдан притворно вздохнул:

– Большая рана заживет, плохое слово не забудется. Это, чтоб вы знали, тоже болгарская поговорка.

– И этот туда же… – заметила Нинель Николаевна и поинтересовалась у Серхата: – Есть информация о том, где стояла гостиница, в которой родилась Святая Елена?

– Мы скоро туда приедем, – пообещал экскурсовод.

– Не говорите ерунды! – громко сказал Богдан. – По прошествии двух тысячелетий этого знать нельзя.

– Речь идет о некоем символическом месте, – миролюбиво заметила Нинель Николаевна. – Все здешнее побережье усыпано каменными кладками древних городов. Они вкривь и вкось наслаиваются и примыкают друг к другу, и уже ни в чем нельзя разобраться. – Обернувшись, профессорша взглянула на Лидию, которая сидела рядом с Богданом: – Ты слышала? Сейчас мы увидим, где жила Святая Елена.

– Веришь в сказки для наивных туристов? – спросила девочка. – Это на тебя не похоже.

– У меня есть предложение! – Богдан поднял руку. – Пойдемте лучше в универмаг за одеждой! – Он хлопнул себя по коленке. – Вторые сутки в одних штанах.

Автобус тем временем съехал с трассы и свернул на узкую дорогу.

Серхат склонился и посмотрел в окно:

– Мы прибываем на место.

Элина оглядела каменистую площадку, за которой виднелись ряды ухоженной зелени, двухэтажное здание и сельскохозяйственные постройки. Рядом с площадкой уже припарковались микроавтобусы и белый лимузин, возле которого в фиолетовой сутане стоял Теофилус Чезарини. Склонив голову, он молился.

– Епископ, и тот переоблачился, – сказал Богдан. – Давайте по-быстрому все осмотрим – и сразу в универмаг.

Элина встала с кресла и, перед тем как выйти из автобуса, насмешливо проронила:

– Шутник…

В сопровождении экскурсовода и полицейского пятеро пассажиров прошли в глубь площадки.

Серхат остановился у полуразрушенной каменной стены и, дождавшись, когда экскурсанты выстроятся возле него, заговорил:

– С большой долей вероятности можно предположить, что именно в этом месте жила Святая Елена. Древние авторы утверждают, что Елена родилась в простой семье. Одни считают, что она работала служанкой в таверне. Другие приходят к выводу, что Елена была дочерью владельца постоялого двора для должностных лиц римской империи, которые останавливались там не только для того, чтобы отдохнуть, но и чтобы поменять лошадей. Как правило, постоялые дворы строили на расстоянии тридцати миль друг от друга, что приравнивалось к одному дневному переходу в повозке, и располагали их на перекрестках дорог.

– А разве не сохранились старинные карты? – поинтересовалась Нинель Николаевна. – В Херсеке или в Ялове наверняка есть исторический музей.

– Музей, конечно же, есть, я видел там карты древнеримских дорог, но они весьма и весьма условны.

– Этого добра и в интернете хватает, – согласилась профессорша.

– К слову о древнеримских дорогах, – снова заговорил Сер-хат. – В Дрепане, как раз в этом месте, пересекались три: одна вела к верфи, другая – к переправе, а третья – в Рим. Их пересечение вполне подходило для строительства постоялого двора.

– И это все, что сохранилось? – Лидия кивнула на остаток стены и, скучая, зевнула. – Стоило ради этого тащиться в такую даль.

– Видишь ли, девочка… – медленно заговорила Нинель Николаевна. – Если бы ты знала или хотя бы представляла, какую роль Святая Елена сыграла в жизни женщины в целом, ты бы так не говорила.

– Бабуля, вечно ты все преувеличиваешь!

– У древних римлян и греков женщина была собственностью. Ею владел отец или муж. Часто она не имела даже имени. Особенно это касалось плебеек.

– Считалась неодушевленной?

– Вот именно! И только христианство подарило женщине душу. До некоторых пор христианская религия была основана лишь на преданиях. Материальные подтверждения и святыни появились у христиан после поездки Святой Елены в Иерусалим и Вифлием, где она обрела реликвии и основала храм Гроба Господня. Елена дала христианству материальную жизнь, а узаконил христианство император Конастантин, ее сын.

Не успела Нинель Николаевна договорить, как ее голос заглушили сирены. К площадке подъехали два полицейских автомобиля с включенными проблесковыми маячками. Из них выскочили шестеро вооруженных полицейских и окружили Богдана.

– Богдан Стоянов Апостолов? – спросил старший офицер.

– Ну я… – растерянно проронил болгарин.

Офицер громко зачитал ему несколько фраз и помахал документом. Щелкнули наручники, и Богдана поволокли к полицейскому автомобилю.

Все произошло слишком быстро, никто не успел отреагировать на его арест, и только Серхат, выдержав паузу, тихо проронил:

– А мы продолжаем нашу экскурсию…

Арест болгарина омрачил поездку в Херсек. Проведя больше часа на каменистом пятачке, где, по утверждению Серхата, когда-то стояло мансио, в котором родилась Святая Равноапостольная царица Елена, путешественники направились к заливу (на место древнеримских верфей), потом – на окончание мыса, откуда пролегала автомобильная дорога на противоположный берег залива.

На протяжении всего пути никто не слушал экскурсовода. Каждый думал о своем или, что вероятнее всего, об аресте Богдана. Всем было ясно, что он как-то связан с убийством Оды.

Только однажды Лидия спросила у бабушки:

– А что значит «равноапостольная»?

– Равная апостолам по величию, – объяснила ей Нинель Николаевна.

– Теперь понятно, – сказала девочка, и на этом их разговор закончился.

В Ялову они возвратились затемно и сразу разошлись по каютам.

В одиннадцать вечера лайнер «Олимпик» вышел в Мраморное море и, согласно маршруту, направился в Кушадасы, ближайший к Эфесу порт.

Утром, едва проснувшись, Элина вышла на балкон, взглянула на блиставшее солнцем море и вдруг услышала стук.

Накинув халат, она подошла к двери и заглянула в глазок:

– Кто там?

– Откройте, это полиция, – ответили ей по-английски.

Одновременно с этим к глазку приблизился развернутый документ.

Элина открыла дверь и увидела перед собой двух мужчин в форме. Взяв в руки документ, она сверила внешность его владельца с фотографией и прочитала вслух:

– Айзак Таскиран, следователь. – Переведя взгляд на второго, спросила: – Вы кто такой?

– Это Ибрагим Ядигар, мой помощник, – сказал Таскиран и забрал свое удостоверение. – Можем пройти в каюту?

– Зачем?

– Надо поговорить.

– Проходите… – Элина плотнее запахнула халат, отступила в сторону и, дождавшись, когда мужчины пройдут в гостиную, захлопнула дверь.

Как только расселись, она спросила:

– О чем пойдет речь?

– Вероятно, вы уже слышали, что на корабле случилось убийство.

– При чем здесь я?

Следователь многозначительно обронил:

– Пока ни при чем.

Элина встала, прошла к выходу и распахнула дверь.

– Прошу вас уйти!

– Зачем же так жестко?

– Мне не нравится ваша манера вести разговор. Впредь, если решите меня допрашивать, сделайте это официально в присутствии адвоката.

Мужчины переглянулись, и Айзак Таскиран отчетливо произнес:

– Служба в военной прокуратуре Израиля пошла вам на пользу, Элина Коган.

– Откуда у вас эти сведения? – Она закрыла дверь и вернулась на место.

– У каждого ведомства существуют свои каналы. О них не принято говорить. – Следователь сделал жест, предлагая ей сесть. – Мы в некотором роде пришли к вам как к коллеге.

– Ну, говорите.

– Вы знакомы с Богданом Апостоловым?

– В обеденном зале сидим за одним столом, но познакомились в дороге. По чистой случайности ехали в порт в одном такси.

Следователь и его помощник снова переглянулись.

Элина с нажимом повторила:

– По чистой случайности!

Айзак Таскиран улыбнулся и поднял руки:

– Никто не подвергает это сомнению. Еще один вопрос: что можете рассказать о болгарине?

– Обычный человек, – начала Элина. – Немного самовлюблен и заносчив, но это не может характеризовать его как преступника.

– В целом вы правы, однако в общении за столом Апостолов мог проявить и другие качества.

– За столом мы говорим на отвлеченные темы, – она отвечала сдержанно, понимая, что каждое неосторожное слово может вызвать непредсказуемые последствия.

– О чем, например? – уточнил помощник следователя.

– Например, о том, что Собор Святой Софии с недавнего времени стал мечетью.

– Понимаю… – проронил Таскиран. – Слышал, за вашим столом сидит католический священник?

– Епископ Теофилус Чезарини. Его тоже будете допрашивать?

– Нет-нет… Что вы!

– Кажется, Чезарини – друг вашего министра внутренних дел…

– Это – без комментариев! – прервал ее Таскиран. – Если не возражаете, вернемся к Богдану Апостолову.

– Что еще вас интересует?

– Возможно, вы заметили какие-то особенности в его поведении. Например: опаску, раздражительность или неуверенность…

Элина с улыбкой пожала плечиком:

– По-моему, он – веселый малый, жизнерадостный бонвиван. Чего ему опасаться?

– Кажется, вы симпатизируете этому типу, поэтому так сдержаны в оценках, – сказал Таскиран и перешел к делу: – Видели Богдана Апостолова рядом с Одой Густафссон?

– Да.

– Где и когда?

– После ужина в ночном клубе.

– Расскажите подробнее.

– Я и моя соседка по столу…

– Мадам Астахова? – уточнил следователь.

– Мне неизвестна ее фамилия.

– Продолжайте.

– После ужина, гуляя по палубе, мы с Нинель Николаевной и ее внучкой зашли в ночной клуб. Там увидели Богдана Апостолова, который танцевал с той самой шведкой.

– Одой Густафссон?

– Вероятно – да.

– Кто-нибудь еще из ваших знакомых был тем вечером в клубе?

– Турок Ердын Экинджи.

– Кто еще?

– Подруга Оды.

– Агнетта Зандберг?

– С ней я не знакома, но за обеденным столом они с Одой сидели рядом.

– Агнетта и Экинджи были вместе?

– Думаю, да. По крайней мере, танцевали друг с другом.

Айзак Таскиран что-то записал в своем планшете, после чего уточнил:

– Это все, что можете рассказать?

– Утром следующего дня я встретила Апостолова у бассейна.

– Так-так… Прошу, продолжайте.

– Он выглядел как человек, накануне перебравший спиртного и, судя по всему, спал не раздеваясь.

– Это интересно… Почему вы так решили?

– Богдан был в той же одежде, что днем раньше, и она была помятой.

– Вам известно, почему Апостолов путешествует без багажа? – спросил следователь.

– Это последнее, что меня интересует.

– Он сам ничего вам не рассказывал?

– Помнится, в Херсеке Апостолов хотел поехать в универмаг.

– Предполагаете, за одеждой?

– Скорее всего, да.

Айзак Таскиран закрыл свой планшет и с недовольным видом передал его помощнику.

– Мутная история, не находите?

– Что же в ней мутного? – поинтересовалась Элина.

– Все!

– Нельзя обвинять человека в убийстве женщины только потому, что накануне вечером он с ней танцевал.

– И не только… – вмешался помощник следователя Ибрагим Ядигар. – Апостолов последним видел Оду Густафссон живой. Он пробыл в ее каюте с половины первого ночи до трех. Это зафиксировали камеры наблюдения. В шесть утра в каюту вернулась Агнетта Зандберг и обнаружила подругу со свернутой шеей.

– Важная информация, – дополнил Таскиран. – С трех часов ночи до шести утра в каюту Густафссон никто не входил.

Элина опустила глаза и, чуть помолчав, проронила:

– Слишком очевидно…

– О чем это вы? – напрягся следователь.

– Чересчур очевидные факты иногда заводят в тупик.

– Полагаете, болгарин не виноват?

– Я так не сказала.

– Тогда что же вы имели в виду?

– Богдан и Ода познакомились тем же вечером и, судя по времени, проведенному в ее каюте, он получил свое. Болгарину незачем было ее убивать.

– Случается и не такое.

– Случается, – согласилась Элина. – Надеюсь, расследуя это дело, вы примете во внимание все детали и факты.

– Имеете в виду что-то конкретное? – уточнил Таскиран.

– Только факты, которые выпадают из общей картины преступления.

Он неожиданно выпалил:

– Вспоротый матрас, например, показался бы вам странным?

Она с пониманием кивнула:

– Вполне.

Возникло секундное замешательство, после которого Айзак Таскиран тяжело вздохнул:

– Ну, что же… Сказав «а», скажу и «б»… После задержания Апостолова в Херсеке его привезли на «Олимпик». К тому времени я уже получил ордер на обыск его каюты…

– Что-нибудь нашли? – вырвалось у Элины.

– Когда мы вошли в каюту, то заметили, что до нас там кто-то уже побывал. Помимо вспоротого матраса было раскурочено все, что могло служить тайником.

– Апостолов что-то прятал?

– Я спрашивал, но он не признался.

– И как это связано с убийством?

– Пока не знаю, – следователь встал и, прощаясь, протянул Элине руку. – Если у вас появятся какие-нибудь мысли на этот счет, сообщите мне.

– Как с вами связаться?

– Теперь мы будем часто встречаться.

На завтрак Элина опоздала, и пока она собиралась, наступило время обеда. К ее приходу в ресторан за столом уже сидели все ее сотрапезники. Все, кроме Богдана.

Епископ, как обычно, прочел молитву, и они приступили к обеду.

– Вас, кажется, допрашивали? – спросила Нинель Николаевна у Элины.

– Следователь Таскиран назвал это беседой, – ответила та.

– Он считает, что девушку убил наш болгарин?

– Богдан взят под стражу, и думаю, что не зря, – довольно неуклюже вмешался Ердын Экинджи. – В этом мире не осталось ничего святого!

– Вы про полицейских? – с усмешкой поинтересовалась Элина.

– Я про убийство.

Между тем на столе появились тарелки с пастой, что вызвало у Теофилуса Чезарини радостный возглас:

– Хвала Господу! Три дня не ел макарон.

Нинель Николаевна улыбнулась:

– В вас говорит настоящий итальянец.

Епископ насыпал в пасту тертого сыра, взял вилку и, словно о чем-то вспомнив, взглянул на турка:

– Многие мыслят, что современный мир безнадежен. Будущее никогда еще не было таким непредсказуемым, но люди по-прежнему любят Бога.

– Бог движет мир, в котором его любят, – процитировала Нинель Николаевна. – Аристотель прав, но иногда смотришь новости, наблюдаешь за тем, что происходит, и думаешь: куда же катится мир?

– Ты рассуждаешь как заурядная бабка, – буркнула Лидия.

– Так я же она и есть!

– Ты – профессор и должна смотреть в суть вещей.

– Куда-куда? – уточнила Нинель Николаевна, но девочка перевела разговор на то, что ее волновало больше всего:

– Если Богдана осудят, сколько ему дадут?

– По турецкому законодательству – тридцать пять лет тюрьмы, но иногда дают пожизненное, – сказал Ердын Экинджи.

– Боже, боже! – воскликнула девочка. – Когда он выйдет, я буду уже старухой.

Епископ покачал головой и наставительно произнес:

– Если христианин совершил злодейский поступок, он должен ответить пред Богом и пред людьми.

– Ваше преосвященство, разрешите задать вопрос? – Перед тем как изречь нечто важное, Ердын Экинджи вытер салфеткой рот.

– Прошу, говорите, – кивнул ему Чезарини.

– Почему христианская религия с точки зрения философии не так хорошо продумана, как, например, ислам или буддизм?

– А вы пытались изучать христианство? – осведомился епископ.

– Пытался сравнить с исламом.

Теофилус Чезарини выпрямил спину и, глядя куда-то поверх головы турка, неторопливо заговорил:

– Я не берусь оценивать степень философской глубины ислама, поскольку не знаком с его философией. Знаю лишь то, что исламское богословие соприкасается с философией и обозначает себя как богооткровенное. Но если вы считаете, что философское содержание вашей религии более продуманное, то я могу возразить.

– Христианскую религию невозможно понять! – воскликнул Экинджи. – Догмат о Пресвятой Троице непостижим для человеческого рассудка. Это учение иррационально.

Теофилус Чезарини кивнул:

– Для того чтобы принять догмат о Пресвятой троице, человеческий рассудок должен отказаться от рационального объяснения.

– У мусульман нет Бога, кроме Аллаха. Аллах един, – привел пример Ердын Экинджи.

– И мы тоже веруем во единого Бога, но в трех ипостасях. – Епископ чуть помолчал и продолжил: – Приведу вам пример. Еще древние греки искали самое элементарное, неделимое, из чего состоит мир. И они нашли это неделимое – атом[33]. Однако через две тысячи лет люди открыли, что в неделимом атоме скрыт целый мир: ядро и электроны. Вот так же и в Боге: он един и неделим, но внутри него существует своя жизнь. На нашем грубом человеческом языке это выражается так: внутри Бога – Отец и Сын и Святой Дух.

– Но это невозможно понять!

– Именно эта невозможность является доказательством того, что христианство – подлинное откровение, которое было послано людям свыше. Каждый раз, читая Евангелие, мы осознаем, что по своей глубине оно превосходит возможности человеческого постижения.

– Тогда позвольте мне высказаться… – Нинель Николаевна уважительно склонила голову и посмотрела на Чезарини. – Вы привели убедительный аргумент в пользу сверхъестественного происхождения христианской религии. Но у меня на этот счет противоположное мнение.

– А я хотел бы съесть свои макароны.

– И все же…

Епископ Чезарини вздохнул и отложил вилку.

– Если это неизбежно, я готов слушать.

– Благодарю, – профессорша улыбнулась. – Дело в том, что человек способен к построению серьезных абстракций – это его особенность. А потом эти абстракции начинают менять его жизнь, то есть дух начинает менять материальное. Это касается религии.

– «Не мы возлюбили Бога, но Он возлюбил нас и послал Сына Своего», – сказано в послании Иоанна, – процитировал Чезарини.

– Каждый, кто придумывал очередную притчу в Евангелии, говорил о чем-то своем. И неважно, что изрекал Христос в своих проповедях, неважно, что написано в Евангелии, – все перекрывается одним и главным: это был Бог, который нес людям любовь.

– Вы слишком упрощаете, – сдержанно заметил епископ, но Нинель Николаевна продолжила:

– Человеку, неспособному решать свои проблемы самостоятельно, нужен Большой Папа. Из этой потребности родилась большая любовь к Богу. И это лишь одна составляющая, которая дает понимание того, почему христианская религия распространилась так быстро.

– Тогда попрошу вас так же просто объяснить, почему христиане отказались от языческих богов.

– Потому что им приписывались человеческие черты. Они были такими же, как люди: самовлюбленными, жестокими и самоуверенными. Языческий бог, как и человек, мог быть рассержен, мог быть зол, а мог быть, наоборот, очень великодушен. С этими богами нужно было искать контакт. Чтобы не страдать, их требовалось умилостивить при помощи жертвы.

– Короче, договориться, – со знанием дела сказала Лидия.

– Христианство подарило людям доброго бога. Бога, который был добр, потому что он был человеком и прожил земную жизнь, – Нинель Николаевна убежденно тряхнула головой и ее хвостик заколыхался. – Причем он прожил жестокую, суровую жизнь, и это его не озлобило, Христос по-прежнему был добр к людям. И если тебя бил палкой хозяин или папаша, так сказать, вразумлял розгами, все равно оставался кто-то, кто любил тебя в любом проявлении, даже когда ты грешил. Таким образом, в этом жестоком мире, в котором так не хватало любви, появилось божество, которое олицетворяло любовь.

– То есть, по вашему мнению, христианство родилось в ответ на дефицит всемирной любви? – спросил Чезарини.

– Можно сказать и так.

– Злые боги исчезли, но зло осталось, – усмехнулась Элина.

– Вы правы, с появлением доброго бога зло никуда не делось, но его нужно было персонифицировать. Так появился дьявол, – сказала профессорша.

– И каково будет резюме ваших сентенций? – в голосе епископа прозвучала ирония.

Однако и это не смутило Нинель Николаевну. Она уверенно заявила:

– Христианство пришло не сверху, как утверждаете вы, а распространялось снизу, как низовой пожар в лесу.

Епископ Чезарини примирительно улыбнулся:

– Предлагаю прервать или, по крайней мере, отложить эту дискуссию, чтобы в полной мере насладиться пищей, которую даровал нам Господь.

Все это время Элина исподволь наблюдала за Себастианом, сидевшим за соседним столом. На протяжении всего разговора о происхождении христианства служка сидел спиной, и только уши его, по мере того как накалялась дискуссия, все больше краснели.

Обед закончился ликером, десертами и обсуждением очередного порта прибытия – Кушадасы, откуда им предстояла экскурсия в Эфес, к домику Богородицы, где Святая Дева Мария провела последние дни.

После обеда Элина прошлась по палубам, с намерением сжечь калории. Но как только она оказалась возле своей каюты, то обнаружила там профессоршу.

Нинель Николаевна явно была чем-то обеспокоена.

– Я вас жду!

– Что-нибудь случилось? – Элина открыла дверь, и они прошли в комнату.

– Мне нужно с вами посоветоваться, – сказала Нинель Николаевна и решительно замотала головой. – Нет! Мне нужно вам рассказать.

– Слушаю… – Элина опустилась на диван.

Профессорша села рядом.

– Помните тот момент, когда я вернулась на лайнер за видеокамерой?

– Очень хорошо его помню.

– Я забрала камеру и уже направилась к лифту, но увидела нечто, о чем сейчас должна рассказать.

– Только не волнуйтесь.

– Я увидела нашего турка!

– Ердына Экинджи? – уточнила Элина. – Вы вместе с ним сели в автобус.

– Кажется, вы не поняли… Когда я его увидела, то подумала, что он вышел из своей каюты.

– А на самом деле?

– На самом деле он выскользнул из каюты Богдана!

– Выскользнул?

– Вышел, стараясь быть незамеченным.

– Та-а-ак…

– Но сам-то Богдан в это время сидел в автобусе!

– А почему вы раньше об этом не рассказали?

– Так я же не знала, что турок живет в другой каюте! Это мне стало известно только сегодня.

Чуть подумав, Элина проронила:

– Вам необходимо все рассказать Таскирану.

Римская империя, город Дрепан.

268 год

День в мансио начинался рано. В предрассветный час привратник открывал запертые на ночь ворота. Елена и кухарка Дорсия встречали зеленщика с повозкой, полной овощей.

Пока Дорсия придирчиво выбирала капусту, репу, морковь, бобы, лук, чеснок, огурцы и многочисленные ароматные травы, Елена записывала на восковой табличке все покупки с ценой, количеством и расчетами. Потом они еще раз все проверяли, и Теодор платил зеленщику.

Следующим обычно появлялся мясник. На его повозке лежали туши свиней, барашков и козлят, переложенные крапивой в качестве консерванта. Повар, старший сын Дорсии, молчун и большой умелец в своем деле, внимательно осматривал товар, нюхал, о чем-то спрашивал мясника, и кухонный раб уносил отобранные туши.

Птичник быстро сгружал уже ощипанные тушки. Обычно это были молодые петушки и утки, но иногда для гурманов повар заказывал павлинов, фазанов или цесарок.

Ночной улов приносили рыбаки. Дорсия на ходу составляла великолепное меню, отчаянно торговалась и тыкала пальцем в рыбину (тунца, камбалу, мурену или лосося). Елена записывала некую среднюю цену, и раб уносил покупки на кухню. Теодор платил, а Елена с Дорсией шли дальше закупать плетенки с рыбой помельче и корзинки с устрицами или креветками.

Фрукты Елена выбирала сама, поскольку в этом ей не было равных. Начало сентября – время полновесных, налитых солнцем ароматных яблок, краснобоких и желтых, вытянутых и приплюснутых – все сорта хороши. Их можно подавать на десерт, сушить, печь изумительные пироги и готовить пастилки, которые так вкусны среди зимы. Через месяц подойдут зимние сорта, для них в обширном подземелье таверны был выгорожен сухой и прохладный угол. Там яблоки уложат в деревянные ящики, засыпят опилками и оставят зреть до весны.

Ettore Forti – Fruit Vendor. 1897

Елена отправила на кухню по корзине сладких желтых и красных яблок. Для печеной утки наполнила корзину кислыми и зелеными.

Сентябрь – последний месяц для персиков. Россыпью лежали они на телеге, небольшие желтые плоды с розовым боком. С персиками нужно быть осторожной: они могут горчить или оказаться безвкусными.

Елена разломила персик и аккуратно, чтобы ворсинки не попали на щеки, попробовала мякоть. Так и есть: плоды были горькими. Она обратила свой взгляд на крупные пурпурные персики, среди которых тоже могли быть обманки. Существовал простой способ определить спелый плод: он должен источать аромат. Елена быстро наполнила корзину и подошла к невзрачным и мелким персикам. Они – настоящее сокровище! Плоть их сладка, как мед, и аромат соперничает с запахом роз. Засушенные, они хранят вкус солнца до следующего лета и для праздничной выпечки просто незаменимы. Елена отправила на кухню самую большую корзину таких персиков.

Последней за утро покупкой были несколько тяжелых гроздей винограда с удлиненными плодами янтарного цвета. Они были не слишком сладкие и хорошо утоляли жажду.

После закупок Елена, как обычно, пошла в таверну, а Теодор направился к кузне, где рабы уже разгребали пепелище под присмотром Иосифа и Давида.

Она уселась за стойку и достала книжку из восковых дощечек, на которых записывала расходы каждого постояльца. Для подсчетов Елена использовала абак[34], набирала числа быстро, не глядя на шарики в желобках, а результат красивым почерком записывала на полоску льна. Таких полосок она приготовила семь – по числу гостей, уезжавших сегодня.

Как правило, постояльцы покидали мансио после раннего завтрака, поэтому Елена готовила расчеты заранее. Осталось подтвердить их печатью владельца, но отца все еще не было.

Елена вышла во двор, где рабы уже готовили повозки к отъезду, выводили из конюшни лошадей и грузили поклажу.

Отец и кузнец Иосиф осматривали разрушенный горн и обменивались короткими фразами:

– Колена нет, – сказал кузнец, вытащив голову из зева печи.

– Да, – согласился Теодор. – Трубу надо делать длиннее.

– Выводить высокую трубу – дорогое удовольствие.

Елену не замечали, и она решила обратить на себя внимание:

– Salve! Трубу можно удлинить не вверх, а вниз.

Мужчины одновременно повернули к ней головы:

– Что ты сказала?

– Вы тут говорили, и я подумала: какая разница, куда удлинять трубу – вверх или вниз?

Иосиф и Теодор изумленно переглянулись.

– Над этим надо подумать…

Но Елену больше занимало другое:

– Идем в таверну, отец, тебе следует поставить печать на отчеты. К тому же не мешает позавтракать.

В таверне они уселись за стол, и пока Теодор прикладывал печать к полоскам льна, Дорсия подала холодное мясо и тарелку свежих лепешек, намазанных моретумом[35], поставила на стол кружки с горячей смесью из воды, корицы, вина и меда. Взглянув на еду, Елена вдруг сильно закашлялась.

Отец поднял голову:

– Что с тобой?

– Ничего страшного, просто с утра неважно себя чувствую.

Она решила не расстраивать отца, на самом деле, все обстояло хуже. Ночью Елена проснулась от жжения в груди и удушья. Она продышалась у окна, однако больше не заснула. Боль не отступала, и к утру появился кашель.

Елена не стала завтракать, но горячий напиток выпила с удовольствием. Этим утром у нее было много работы: до отъезда гостей необходимо проверить комнаты. Вдруг постояльцы что-то забыли или, наоборот, что-нибудь прихватили с собой?

Осматривать комнаты было несложно: в каждой стояла широкая кровать, стол и несколько стульев. Завершал обстановку кованый сундук с замком и восковой печатью. Рабыня стаскивала покрывало и простынь с матраса, раб-фуллон[36] сгребал все в охапку и уносил в прачечную. Елена поднимала крышку сундука, чтобы выяснить, пуст ли он.

В одном из номеров в сундуке отыскался маленький бронзовый сестерций, и Елена послала рабыню к купцу, который жил здесь несколько дней, чтобы та отдала монетку.

Рабыня вскоре вернулась:

– Господин разрешил оставить сестерций себе. Госпожа позволит?

Елена не возражала, но велела рабыне побыстрее вернуться к работе.

Путешественники, ехавшие по дороге, обычно появлялись лишь к вечеру, поскольку отправлялись из ближайшего мансио ранним утром. А вот корабли с пассажирами прибывали в порт в любое время. Поэтому к полудню комнаты должны быть вымыты, матрасы проветрены и взбиты, постели застелены.

Пока рабы занимались уборкой, Елена осмотрела кусты цветущих роз в саду. Каждая пядь земли в саду была с любовью ухожена, облагорожена и украшена. Хитрая обрезка и подкормка давали дивные результаты, розы пышно цвели с ранней весны и до поздней осени. Елена мечтала о нескольких фруктовых деревьях, но садовник был непоколебим. По его убеждению, сад в патио должен быть усладой для глаз и души, а не для желудка.

Закашлявшись, Елена опустилась на скамью и провела ладонью по влажному лбу. Ей потребовалось усилие, чтобы встать, – так сильно она устала.

Lawrence Alma-Tadema – The Year’s at the Spring, All’s Right with the World, 1902

Следующим местом, требующим заботы и внимания, были термы. Гости попадали туда из патио. Рабы завершали уборку, скребли лежанки и мыли полы.

Елена дождалась, когда рабы покинут помещение, велела привратнику выйти в патио и объявить начало женского времени. Первыми внутрь проскользнули рабыни-банщицы, за ними потянулись постоялицы. На несколько часов термы оказались в распоряжении женщин.

Lawrence Alma-Tadema – A balneatrix, 1876

Lawrence Alma-Tadema – A Favourite Custom, 1909

Елена тем временем отправилась в прачечные, которые примыкали к термам. Воду для них нагревали те же печи, но вход был со стороны внешнего двора. Чуть запыхавшись, она заглянула в помещения, где в каменных ваннах рабы-фуллоны топтались по белью в мыльной воде. Пересчитав чистые, аккуратно сложенные покрывала и простыни, Елена осталась довольна.

По дороге в таверну она остановилась у пепелища. Там, рядом с остовом печи, рабы копали глубокую яму, а Иосиф и Теодор обсуждали, достаточно ли им двенадцати футов глубины.

– Теперь у нас вместо кузни строится нимфеум? – пошутила Елена.

Однако отец отреагировал очень серьезно и поделился планами:

– Ты сама предложила продлить трубу вниз. Мы попробовали, тяга действительно увеличилась. Будем перекладывать печь по-новому!

Елена строго заметила:

– Настало время сиесты, вам с Иосифом нужно перекусить и отдохнуть!

Обед в таверне был разнообразнее легкого завтрака. Дорсия мастерски готовила пульс[37], заправляла его оливковым маслом и посыпала зеленью. Холодные закуски из яиц и щедрых ломтей ветчины прекрасно дополнял свежеиспеченный хлеб. Сопроводил эту трапезу напиток из вина и воды.

Елена не стала садиться за стол с мужчинами, прошла на кухню, чтобы узнать, как идет подготовка к ужину. Работа шла полным ходом. Дорсия усадила девочку за маленький стол, поставила перед ней миску с пульсом и ломтями луканской[38] колбасы, а рядом пристроила тарелку с миндальным печеньем. Кухарка знала, как угодить госпоже.

Елена, взглянув на лакомства, проронила:

– Я не хочу есть…

– Да как же так! Ты ведь не завтракала!

– Дорсия, дай мне воды с лимоном и медом.

– Госпожа Елена, да здорова ли ты?! – всполошилась кухарка. – Твое лицо бледнее стены!

– Я здорова. Вот только немного устала.

Елена так и не притронулась к еде, выпила воды и поднялась в свою комнату.

Время сиесты она обычно проводила за чтением – в отцовском кабинете было множество свитков. Когда Елена была ребенком, они с отцом читали кусочки текстов по очереди, но очень скоро она, как взрослая, могла побеседовать с Теодором об очередной прочитанной книге.

На этот раз Елена лишь прилегла и сразу погрузилась в глубокий сон. Проснулась от голосов, которые доносились с нижнего этажа. Она поднялась, плеснула в лицо воды, вышла на лестницу и перегнулась через перила.

В атриуме отец громким голосом приказывал управляющему:

– Поднять всех рабов! Обыскать каждый угол и каждое помещение. Расспросить, кто выходил за ворота в последний час. Обо всем докладывать мне.

У выхода управляющий обернулся:

– А что, если ребенок спрятан в комнате какого-то постояльца?

– Их мы пока не трогаем.

Когда за ним захлопнулась дверь, Елена спустилась вниз:

– Отец, что случилось?

– Потерялся пятилетний ребенок, сын римского купца. Во время сиесты нянька с матерью задремали. Мальчишка использовал момент и решил прогуляться. Надеюсь, он скоро найдется.

Однако все вышло иначе: время шло, а ребенок не находился. Единственное, что внушало надежду на благополучное разрешение, – слова привратника о том, что мальчик не покидал мансио.

Елена приняла участие в поисках, обшарила термы, опасаясь, что малыш мог свалиться в бассейн. Из терм она отправилась к кузне. Там заглянула в яму, выкопанную для печной трубы, и увидела мальчика. Он лежал на дне, сложив руки под перепачканной щечкой.

Елена окликнула его, и он испуганно уставился на нее.

– У тебя что-нибудь болит? – спросила она.

Мальчишка вскочил на ноги и завопил:

– Вытащи меня отсюда!

– Нашелся! Он здесь! – радостно закричала Елена.

Когда мальчишку отвели к родителям, все, кто участвовал в поисках, удивлялись: как же так? Ведь кузня была на виду, почему никто не догадался заглянуть в эту яму?

Оставшись наедине с отцом, Елена сказала:

– Когда я была маленькой и мы с Давидом играли в прятки, я мечтала о потаенном месте, где меня никто не найдет. Не кажется тебе, что такое место будет для нас нелишним? Давай сделаем тайник возле печи или в дымоходе – так, чтобы он был на виду, но никогда не подумаешь.

Теодор внимательно выслушал дочь и в очередной раз удивился ее прозорливости.

– И что ты там собираешься прятать?

– Пока не знаю. Но пусть у нас будет такое место.

Вечером Елена, как всегда, сидела за стойкой в таверне и наблюдала за тем, как Теодор и кузнец Иосиф шагами мерили кузню. От этого интересного зрелища ее отвлек шум, возникший за столом, где три офицера играли в двенадцать линий[39]. Азартные игры в общественных местах были запрещены, но если игроки вели себя тихо, на них не обращали внимания.

Один из них вскочил, посылая проклятья на головы приятелей, настроенных вполне благодушно. Было очевидным, кто из них проиграл.

– Марций, сядь, ты наверняка отыграешься! – с хохотом воскликнул один из офицеров.

– Ну уж нет, проклятые везунчики! Сегодня Фортуна явно повернулась ко мне задом! Теперь я нуждаюсь в утешении и ласке! – Марций обернулся и, уставившись на Елену, продолжил: – И я знаю, кто меня осчастливит!

Он подскочил к Елене и выдернул ее из-за стойки. Все произошло слишком быстро, она лишь успела пролепетать:

– Благородный господин, прошу, отпусти меня!

– Марций, отстань от девчонки, – лениво протянул его приятель, не предпринимая, впрочем, никаких попыток остановить наглеца.

Елена поняла, что рассчитывать может лишь на себя, и пнула Марция по коленке. Тот зарычал от боли и дернул девочку так сильно, что ей пришлось ударить его кулаком по носу. Марций взвыл, Елена вырвалась, одновременно с этим в таверну влетел разъяренный Теодор. Он двинул Марция по физиономии и передал его обмякшее тело на руки подоспевшим рабам.

– Храбрый господин нуждается в отдыхе, проводите его в комнату. – Распорядившись, Теодор обернулся к дочери: – Ты не пострадала?

Елена обхватила себя руками и затряслась нервной дрожью:

– Твои уроки пригодились, отец! – она попыталась улыбнуться.

Теодор обнял дочь и с чувством прижал к себе:

– Иди домой, милая, твой день закончился.

Чуть позже Дорсия принесла Елене горячий напиток с медом и нашла ее спящей. Старая кухарка приложила руку ко лбу девочки и, ощутив жар, прошептала оберегающую молитву, попросила защиты у богинь и провела очищающий круг над головой Елены.

Что еще могла сделать старая рабыня для своей госпожи?

Ранним утром, не дождавшись Елену в атриуме, Теодор поднялся наверх и постучал в дверь ее комнаты. Ответа не последовало, и он вошел в спальню. Елена все еще лежала в постели. Теодор подошел ближе, склонился над дочерью, и на него полыхнуло жаром.

Он тронул ее лоб и в ужасе отдернул руку. Перед глазами промелькнули картины, которые Теодор старался не вспоминать: его Зоя, горячо любимая жена, мечется в родовой горячке, а рядом – тельце мертворожденного сына. Даже в бреду Зоя прижимала его к себе.

– Нет, только не это! – Теодор сбежал вниз и бросился к воротам.

Там уже стояли продавцы и кухонные работники.

Дорсия, взглянув на хозяина, сразу все поняла:

– Господин, иди к врачу, а я позову управляющего. Справимся без тебя!

Врач, которого привел Теодор, прослушал и простучал больную, осмотрел ее горло. От жара прописал компрессы, от кашля – настойку ивовой коры. Но по его лицу было видно, что он не слишком надеется на выздоровление пациентки. Убитый горем Теодор проводил врача до двери, наградив его щедрой платой.

К полудню Елена ненадолго пришла в себя и смогла проглотить горькую настойку, запив водой с лимоном и медом. К вечеру кашель усилился и не отпускал ее до утра.

Дорсия, которая приносила питье и безуспешно пыталась накормить заболевшую девочку, спустилась в атриум к алтарю с крылатыми ларами. Пошептав молитву, она положила перед божками по кусочку миндального печенья. Постояла минутку, прислушиваясь к кашлю Елены, поджала губы и подошла к хозяину.

– Господин, тебе нужно пойти в храм Аполлона и просить об исцелении дочери.

– Я проклял богов, когда умерли Зоя и наш сын. Иди сама, Дорсия, – сказал Теодор и, утерев глаза, отвернулся.

Потоптавшись в нерешительности, Дорсия отправилась в ближайшую инсулу и поднялась на второй этаж, где ее семья занимала две комнаты – приличное жилье, отвечающее высокому статусу кухарки. Она достала из сундука нарядную изумрудно-зеленую паллу и накинула ее на голову. Из кошелька извлекла серебряный сестерций, спрятала его в складках столы и двинулась в храм.

Дорога к храму шла через форум, где Дорсия купила венок, сплетенный из лавра с добавлением веточек кипариса и листьев дуба – любимыми растениями светозарного бога.

Храм Аполлона стоял на невысоком холме. Дорсия взобралась по ступеням в портик и остановилась, чтобы перевести дыхание. Ветер с моря трепал концы ее паллы. Она обернулась и увидела белокрылые паруса вдалеке, суету возле пирса и казармы, у которых маршировали солдаты. Красные черепичные крыши начинались у порта и наползали на холм. Дрепан был огромным городом, в нем проживало шесть или даже семь тысяч человек.

Передохнув, Дорсия ощутила прилив сил и вошла в храм. В зале было полутемно, фигуру златокудрого бога искусно подсвечивал огонь разноцветных лампад. Прежде чем сделать шаг, Дорсия почтительно склонилась перед богом-целителем.

К ней приблизился жрец и тихо спросил:

– Что угодно почтенной матроне?

– Заказать моление об исцелении больной и принести богу жертву.

Жрец подвел Дорсию к подножию статуи, где были многочисленные дары. Там же лежали дощечки с благодарственными надписями.

Для приношения Дорсия подыскала место поближе к постаменту. Положила туда лавровый венок, опустила в протянутую чашу монетку и сообщила жрецу имя больной.

Amos Cassioli – Das Venusopfer. Öl auf Leinwand, between 1875 and 1878

Тот приблизился к алтарю и положил на мерцавшие угли палочку благовоний. Пока курился благоуханный дымок, жрец прочитал молитву об исцелении сироты Елены.

В мансио Дорсия вернулась с миром в душе и с верой в выздоровление госпожи. Однако, несмотря на то что жертва была принесена, Елене стало намного хуже. Свирепый кашель раздирал ее грудь, девочку бросало то в жар, то в холод.

Ночью Елене приснился сон, который повторялся уже не раз: на пороге комнаты стояла мама с братиком на руках и манила ее к себе. Елена бросалась к матери, но та внезапно исчезала. Вдалеке мелькал край ее столы, и девочка бежала через длинную анфиладу за призрачным силуэтом. Утром Елена просыпалась совершенно измученная.

В один из таких невыносимо тяжелых дней в мансио появился вигил Модест Юстус. Он покрутился у кузни, поговорил с Иосифом и, покачав головой, исчез. Через час появился вновь в сопровождении военного медика.

Теодор, который в последние дни не отходил от Елены, с надеждой ждал, что скажет врач. Собрав инструменты, тот вышел из комнаты Елены, спустился в атриум и обратился к отцу больной:

– Модест сказал, что девочка тушила пожар.

– Да, это так, – подтвердил Теодор.

– Я встречал похожие симптомы у солдат, которые сражались в огне. Болезнь возникает от вдыхания дыма и поражает горло и легкие. Исцеление будет долгим. Во время приступов кашля больную надо переворачивать на живот и подкладывать под грудь жесткий валик. Жар следует облегчать, протирая больную уксусной водой каждый час, а также давать ей обильное питье.

– Господин врач, вот уже неделю она ничего не ест!

– Это нестрашно, у молодых большой запас сил. Попробуйте давать ей питательные отвары, но твердой пищей не кормите.

Мужчины пожали друг другу руки, выражая доверие и поддержку. От платы военный врач решительно отказался.

Несложные советы медика облегчили страдания больной, но жар и кашель не отступали. Следующей ночью Елене приснился все тот же сон. На этот раз она догнала мать и почти схватила подол ее столы. Проснувшись, Елена отчетливо поняла, что она смертна. Но от этого знания не сделалось страшно, все вокруг для нее вдруг стало неважным.

Утром, взглянув на Елену, отец распознал в ее глазах смертельную отстраненность и попытался подбодрить, однако понял, что ей это уже не нужно.

Ближе к вечеру проведать больную пришел Иосиф, но Теодор не впустил его в комнату дочери.

Взглянул на друга, тот все понял без слов.

– Теодор, ты знаешь, я христианин, – сказал кузнец. – И я наделен правом проводить обряд крещения. Позволь мне окрестить твою дочь и поручить заботу о ней истинному богу Иисусу Христу. Я не призываю тебя верить в него, но позволь мне спасти твою дочь и душу ее!

– Спаси! – со слезами в голосе воскликнул Теодор.

Вернувшись к постели дочери, он прошептал:

– Я попросил Иосифа окрестить тебя. Он уверен, что его бог вылечит тебя.

Она подумала, что так отцу будет легче, и чуть заметно улыбнулась:

– Хорошо, отец. Я согласна.

Но когда в ее комнате появился Иосиф в белом одеянии, Елена уже провалилась в забытье. В своих видениях она бежала по комнатам в темноту, ей казалось, что она вот-вот схватит белый подол материнской столы.

Lawrence Alma-Tadema The Convalescent, 1869 (detail)

Иосиф надел на себя цепь с крестом, вышитую шапку и зажег свечи. В большую серебряную чашу налил воды.

– Омовение должно проводиться в реке, но я сделаю так, что таинство свершится здесь и сейчас. Елена должна родиться от воды и Духа Святого и стать дочерью Отца Небесного. Теперь разбуди ее.

Однако попытки Теодора привести девочку в чувство оказались безуспешными.

Иосиф нахмурился:

– Тогда ты сам как отец земной будешь отвечать за свое дитя. Раздень Елену и возьми на руки. Я очищу ее водой и облачу в белые одежды.

После омовения Иосиф возложил руки на голову Елены, повторяя слова молитвы:

– Плоть родится от плоти, дух родится от Духа Божия, рожденная от Духа Божия и воды, да войдет в Царствие Небесное! Да свершится рождение Духа! Да войдет Дух Святой в плоть рожденную!

Что-то нежное, давно забытое коснулось души Теодора, едва ощутимо вздрогнула на его руках Елена.

– Дочь Отца Небесного, нарекаю тебя именем Елена! Дочь Божья Елена, согласна ли ты войти в лоно христианской церкви?

Вместо нее ответил Теодор:

– Дочь Божья Елена согласна стать христианкой.

Иосиф надел ей на шею маленькую серебряную рыбку[40] на шнурке. На этом обряд крещения завершился.

Теодор осторожно уложил дочь на постель. Ему показалось, что жар как будто уменьшился.

Иосиф пообещал:

– Я буду молиться за Елену всю ночь.

– Молись, друг мой! И я буду просить твоего Бога о помощи!

Той же ночью, в бреду, Елена увидела золотое сияние, и легко, как на крыльях, полетела на этот свет, который становился все ярче. В конце длинного коридора мелькнул край белого одеяния, Елена влетела в комнату, освещенную ярким солнцем. К ней от окна устремилась женщина. Яркий свет не позволял разглядеть лица, но Елена вдруг осознала, что это ее комната, и она лежит в своей постели, а женщина склонилась над ней.

– Мама! – закричала Елена и попыталась сесть.

– Лежи, дитя, ты еще очень слаба, – мать положила руку на ее лоб. Рука была прохладной и приносила облегчение. – Выздоравливай. – Она улыбнулась и сделала шаг назад.

– Мама, не уходи! – взмолилась Елена.

– Мы встретимся, но гораздо позже. Тебе предстоит долгий и трудный путь. А сейчас набирайся сил.

Елена уснула, и это был крепкий сон без изнурительных видений.

Проснулась она солнечным утром. В приоткрытый ставень виднелся кусок синего неба. На низкой скамеечке у кровати, положив голову на скрещенные руки, спал седой человек. Елена шевельнулась, и человек вскинул голову.

– Отец! – вскрикнула Елена. – Ты поседел! – Она попыталась сесть.

Теодор бросился ей на помощь, и они стукнулись лбами. Елене стало смешно, но рассмеяться сил не хватило. Она улыбнулась, отец заулыбался в ответ и сразу помолодел.

– Ты вернулась…

– Сколько же времени я болела?

– Целую вечность.

– Я так проголодалась, что могу съесть цыпленка! Нет, целого барашка! – воскликнула Елена, и жизнь сразу же закипела вокруг нее.

В комнате распахнули ставни, она наполнилась воздухом и солнечным светом. Рабыня причесала и умыла Елену и вскоре подоспела запыхавшаяся Дорсия с подносом изысканных яств.

Елена села в постели, но смогла съесть только половинку яйца и выпить напиток. После этих простых, но утомительных действий, она провалилась в сон и уже не видела, как в дверях ее комнаты остановились Иосиф и Теодор.

– Ты сказал ей о крещении? – Иосиф отвел взгляд от спокойного лица девочки и посмотрел на ее отца.

– Не успел. Видишь – уснула, – ответил он.

– На мне лежит обязанность научить твою дочь быть христианкой. Когда она наберется сил, я подготовлю ее и введу в нашу христианскую общину.

– Могу ли я, старый безбожник, присутствовать на твоих уроках? – спросил Теодор.

– Ты мой друг. Но если станешь христианином, то будешь моим братом.

Спустя несколько дней Елена окрепла настолько, что смогла во время сиесты с помощью отца добраться до новой кузни. Теперь вместо черепичной крыши в кузнице был сводчатый потолок. Давид обзавелся каменным столом, и даже полки с инструментом сделали каменными. Изнутри ворота обили железными листами. Отныне гореть здесь могли только угли в кузнечном горне.

Печь имела пристройку в виде колодца. Елена заглянула туда и почувствовала мощный ток воздуха.

Отец тихо проговорил:

– А теперь смотри…

Он сел на край колодца, перекинул ноги и стал спускаться вниз, используя вместо лестницы выступающие камни. Очутившись на дне, Теодор запрокинул голову и посмотрел на дочь:

– Здесь, у основания стены, встроен большой плоский камень. Если нажать на него, откроется комната, в которой есть вентиляция. В ней можно спрятаться.

Он надавил на камень, кусок стены повернулся, и Теодор исчез в темном проходе. В ту же минуту стена снова встала на место. Елене стало не по себе, но спустя мгновенье отец появился из тайника, целый и невредимый.

– Чтобы выйти из комнаты, надо надавить на плоский камень справа. Запомни это, Елена!

Когда Елена и Теодор вышли из кузницы, им встретился Давид. Склонив голову, юноша уважительно посторонился, но его взгляд из-под сведенных бровей обдал Елену любовным жаром.

– Сальве! Уже выходишь из дома?

Слабо улыбнувшись, она ответила:

– Впервые после болезни…

Втроем они побрели к таверне, приноравливаясь к медленной походке Елены. Теодор шел чуть впереди, давая детям поговорить. До него донеслись слова Давида, сказанные с неожиданной силой и страстью:

– Я люблю тебя, Елена! Ты для меня дороже жизни! Все время, пока ты болела, я молился нашему Богу Иисусу о твоем исцелении и просил забрать мою жизнь вместо твоей. Хочу быть рядом с тобой всегда!

– И я не представляю жизни без тебя, – тихо проговорила Елена.

«Э-э-э… Да у детей-то уже все слажено», – удивился Теодор и вдруг увидел, что от ворот к ним спешит старик – иудей в богатом одеянии.

– Шолом алейхем, – первым поприветствовал он.

– Сальве! – откликнулся Теодор, узнав недавнего знакомца-ростовщика. – Чем обязан визиту, почтеннейший? Разве мы не завершили наши дела?

– Я пришел к тебе, Теодор из Фессалоник, по важному делу.

– Ну говори.

– Дело мое заключается в следующем: я ищу сына своего любимого брата. Много лет назад наша семья продала его в рабство за долги. Спустя два года долг был уплачен, но след моего племянника был потерян. Знаем лишь то, что он был выкуплен вольным гладиатором в Риме. Попытки обнаружить обоих не увенчались успехом. И вот совсем недавно мне стало известно, что среди твоих рабов есть кузнец…

– Иосиф? – догадался Теодор.

– Он и есть мой племянник, – сказал старик. – Я пришел его выкупить.

– Такие серьезные дела стоя не решают. Будь моим гостем.

Теодор и старик уселись за стол в таверне. Елена и Давид, сгорая от любопытства, обосновались поблизости.

– Хоть ты и опоздал, но выкуп родственника – благородное дело, – начал гостинщик.

– Неужели племянник умер… – старик побледнел.

Теодор его успокоил:

– Не спеши хоронить Иосифа. Он жив и давно свободен.

– Ты отпустил его на волю?! Тогда я верну тебе деньги!

– Иосиф – мой друг. Мы вместе с ним пережили трудные времена и умели радоваться удачам. Друзей не продают. Оставь свои деньги себе, ростовщик. – Теодор обернулся к Давиду и приказал: – Приведи сюда твоего отца.

Вскоре Иосиф уже спешил через двор к таверне.

– Ты звал меня, хозяин? Надеюсь, за время сиесты в кузнице ничего не случилось?

– Об этом не беспокойся. Тебя разыскивает брат твоего отца. – Теодор указал на ростовщика: – Старик – твой родной дядя.

Иосиф мощно раскинул руки и двинулся к иудею. Тот радостно пискнул и бросился навстречу племяннику.

Как только бурные чувства улеглись, Теодор повел Елену домой:

– Идем, дочка. Им есть о чем поговорить с глазу на глаз.

Однако вскоре в доме Теодора появился возбужденный Иосиф.

– Мой дядя просит о беседе с тобой. Окажи нам эту честь.

– Я догадываюсь, о чем пойдет речь, и не хочу встречаться с твоим родственником, – покачал головой гостинщик.

– Послушай меня, Теодор. Девочка давно мечтает о пристройке к мансио. Для выздоровления души и тела ей необходимо воплотить эту мечту! Елене тесно здесь, понимаешь?

Теодор оглянулся и посмотрел на Елену. Она сидела на верхней ступени лестницы, подперев рукой бледное исхудавшее лицо.

– Я пойду к твоему дяде, Иосиф, – согласился он и вышел из дома.

Ростовщика Теодор нашел там же, где оставил, – в таверне за столом.

– Почтеннейший, почему у тебя такой невеселый вид? Разве ты не обрел своего любимого родственника?

Старик опустил голову.

– Мой племянник поклоняется пророку Иисусу как богу. Истинный иудей не может поклоняться другому богу, кроме того, с кем заключен завет.

– Для тебя это важно?

– Меня это огорчает безмерно. Я нашел своего племянника для того, чтобы снова его потерять.

– Но Иосиф счастлив! Ты снял с его души тяжкий камень, ведь он считал себя преданным!

– Твои слова – бальзам для моей души, – ростовщик слабо улыбнулся. – Однако перейдем к делу, гостинщик. Я готов ссудить тебя деньгами для расширения гостиницы, но не могу сделать это, не взяв платы.

– Готов заплатить посильные проценты, – сказал Теодор.

– Жизнь иудея опутана многими обетами и законами. Несмотря на это, в договоре я укажу, что сумма прибытка составит один денарий. Твоя дочь хорошо считает, хоть и дитя. Надеюсь, вы сумеете распорядиться деньгами с пользой. – Иудей протянул Теодору сухую руку в перстнях. – По рукам?

Тот ответил крепким рукопожатием:

– Согласен!

Мраморное море.

Лайнер «Олимпик». Наше время

– Так вы говорите, что Ердын Экинджи выскользнул из каюты Апостолова? – следователь Айзак Таскиран сцепил руки в замок и положил их на стол.

– Вышел, стараясь быть незамеченным, – уточнила Нинель Николаевна.

– Апостолова с ним не было? Я правильно понял?

– Совершенно верно. Богдан Апостолов в это время сидел в экскурсионном автобусе. – Профессорша склонилась к столу и доверительно прошептала: – В тот момент я еще не знала, что он вышел не из своей каюты, но позднее многое поняла.

Они сидели за столом в комнате переговоров, которую администрация круиза предоставила в распоряжение следственной группы. Здесь было много оргтехники, тут и там громоздились кипы бумаг, в углу стояла демонстрационная доска, облепленная разноцветными стикерами.

– Можете говорить свободно, – заметил следователь. – Здесь нас никто не услышит. Вы упомянули, что многое поняли. Поделитесь, что именно…

– Ердын Экинджи специально не поехал на экскурсию, чтобы пробраться в каюту Апостолова в его отсутствие.

– Он что-то выносил из каюты?

– Простите…

Айзак Таскиран на ходу переиначил вопрос:

– В руках у Экинджи что-то было?

– Этого я не заметила.

– А если вспомнить?

– Я спешила к автобусу и не собиралась его разглядывать.

– Вы с ним заговорили?

– Напомнила ему, что он рискует пропустить экскурсию.

– И что ответил Экинджи? – спросил следователь.

Нинель Николаевна припомнила:

– Да-да… Он, кажется, растерялся.

– Похоже, Ердын Экинджи не собирался ехать в Херсек, – сказал Таскиран и выразительно взглянул на помощника. – Что было дальше?

– Он отправился вместе со мной к автобусу.

– Это все?

– Пожалуй, да.

Таскиран поднялся из-за стола, сунул руки в карманы и заходил по комнате. Остановившись, спросил:

– Как думаете, для чего Экинджи залез в каюту Апостолова?

Профессорша удивленно отстранилась:

– Не знаю.

– Вы – умная, образованная женщина, видели Экинджи и Апостолова за обеденным столом, слышали, о чем они говорили. Неужели нет никаких наблюдений? Ничего не приходит на ум?

– Вы видели фото убитой шведки? – поинтересовалась Нинель Николаевна.

– Я видел ее труп, – сказал Таскиран и бесцеремонно сел на край стола.

– Так вот, чтоб вы знали: она была настоящей красавицей.

– Намекаете, что Экинджи приревновал болгарина к Оде Густафссон? – следователь недоуменно покрутил головой. – Не вижу связи… У Экинджи в тот вечер была другая девушка.

– Предполагаю, что возник конфликт интересов.

– Поэтому Экинджи исполосовал ножом весь матрас и разгромил шкафы, – разочарованно проронил Таскиран. – Нет, тут дело в чем-то другом.

– Ну что же, – Нинель Николаевна поднялась со стула. – Мой долг – рассказать все, что знаю. Ваш долг – расследовать преступление.

– Точнее не скажешь! Спасибо, что уделили время. – Айзак Таскиран проводил ее до двери, там опустил глаза, прикидывая, стоит ли объясняться начистоту. Профессорша взялась за дверную ручку, и он ограничился вопросом: – Надеюсь, разговор останется между нами?

Чуть замешкавшись, она неожиданно возразила:

– Этого пообещать не могу.

– Почему? – удивился следователь.

– Дело в том, что я уже обсудила это с соседкой по столу.

– С Элиной Коган?! – Таскиран выразительно взглянул на помощника.

Ибрагим Ядигар отодвинул кресло, в котором сидел, и со вздохом сожаления откинулся назад:

– Зря!

Нинель Николаевна переключила внимание на него и проговорила, словно оправдываясь:

– Именно Элина посоветовала мне все рассказать вам.

– Это ни о чем не говорит.

– И что же мне делать?

– Теперь – ничего.

Таскиран попрощался с Нинель Николаевной и, притворив за ней дверь, обернулся:

– Что скажешь?

– Не нравится мне эта израильтянка. Не исключено, что она связана с секретными службами.

Ибрагим Ядигар встал с кресла и подошел к демонстрационной доске. Он взял красный фломастер и написал крупными буквами: «Элина Коган». Потом, чуть помедлив, поставил рядом с именем вопросительный знак.

Элина Коган тем временем загорала на палубе у бассейна. Корабль уверенным курсом следовал в Кушадасы, морской бриз овевал палубы, светило солнце, и у большинства пассажиров «Олимпика» создалась иллюзия, что ничего не случилось.

Понимая, что за темными стеклами солнцезащитных очков глаз не видно, Элина с иронией наблюдала за тем, как Ердын Экинджи кругами ходит вокруг нее.

Наконец он решился приблизиться:

– Позвольте, я займу соседний шезлонг?

– Пожалуйста, он, кажется, не занят, – сказала Элина.

– Хочу извиниться, – вновь заговорил Экинджи.

– За что?

– Позавчера за столом я сильно погорячился.

Она усмехнулась:

– На осознание ушло двое суток?

– Я хорошо отношусь к евреям.

Элина сняла очки и, приподняв голову, произнесла без нажима, но с некоторой долей высокомерия:

– Успокойтесь. Еврейка я только наполовину.

– Да нет, вы не поняли…

– Оставим эту тему в покое, – она откинулась на спинку шезлонга и снова надела солнцезащитные очки.

Ердын Экинджи как был, в шортах и в майке, сел рядом с ней.

– Так вы наполовину русская?

– Это не имеет значения.

– Теперь я понял, почему вас так задел разговор о мечети Айя-София.

– Да ну…

– У вас на шее кулон с крестом. Вы – православная христианка.

– Увы, это так.

– Но почему же увы? – озадачился турок.

– Будь я мусульманкой, вам бы это понравилось.

– Я – светский человек, и моя будущая жена может иметь любую веру. Для меня это не имеет значения.

– А для ваших родителей? – поинтересовалась Элина.

– С этим сложнее, – согласился Ердын Экинджи. – Тем не менее христианка для них предпочтительнее, чем иудейка.

Улыбнувшись, она заметила:

– А по-моему, разговор о храме Святой Софии задел вас больше, чем остальных.

– Мы, турки-османы, – хранители единственной правильной исламской веры, – заносчиво произнес Экинджи.

– Ну да… – протянула Элина. – Некогда светская страна на глазах превращается в турецкий халифат. А это – национализм, уважаемый, и он отбросит вашу страну на много веков назад.

– Ислам по сути своей интернационален. Когда Мехмед Второй завоевал Константинополь и сделался наследником Византийской империи, он встал во главе иудеев и христиан точно так же, как и во главе правоверных мусульман.

– Поэтому отобрал Святую Софию у христиан и отдал ее мусульманам? – не без сарказма осведомилась Элина. – Хорош интернационалист! Впрочем, не лучше вашего президента.

Раскрасневшись, Ердын Экинджи с трудом, но все же оставался в рамках приличий.

– Американцы признали статус Иерусалима как единой и неделимой столицы еврейского государства, и это стало издевкой для мусульман!

– К чему это вы?

– Если позволено отнять у мусульман Иерусалим, почему бы не вернуть статус мечети храму Святой Софии?

– Давайте прекратим этот спор, – предложила Элина. – Мы никогда не придем к единому мнению.

Но Ердын Экинджи не унялся:

– Мы, турки, потомки великих османов, должны хранить и высоко нести знамя Пророка…

– Турки?.. – Элина приподняла солнцезащитные очки. – Действительно верите, что вы чистокровный турок?

– Конечно!

– У вас голубые глаза.

На первый взгляд, обмен этими репликами не означал ничего серьезного, но турок насторожился:

– И что?

– У тюркских монголоидных племен в принципе не бывает голубых, зеленых и серых глаз.

– А вот это – спорный вопрос!

– К тому же вы имеете европеоидные черты лица.

– Хватит загадок! Скажите, к чему вы клоните?

– Пожалуйста… Когда турки-сельджуки захватили территорию современной Турции, там была Византия. Вот и ответьте: куда делись византийцы?

– Откуда мне знать!

– Тогда я вам сама объясню. Византийцы приняли ислам и остались жить там же, где жили. Далее – элементарная арифметика: турок, по сравнению с греками и римлянами, было намного меньше, но со временем турками стали считаться все, кто жил на территории турецкого халифата.

– Это неправда.

– Сделайте тест ДНК и убедитесь в том, что вы – европеец или на четверть грек, – с улыбкой посоветовала Элина.

– Я понял. Вы пошутили.

– Думайте как угодно.

– Зря мы затеяли этот разговор, – вполне доброжелательно сказал Ердын Экинджи.

– Вас уже допрашивал следователь? – поинтересовалась Элина.

Он неохотно ответил:

– Весьма поверхностно.

– Предоставили алиби?

– Зачем?

– А разве не ясно?

Турок замер, его лицо словно застыло от холода. Чуть «оттаяв», он многозначительно проронил:

– Той ночью я был не один.

– Хорошо, если бы это подтвердила ваша подруга.

– Не хочу быть невежливым, но… – словно споткнувшись, Ердын Экинджи замолчал.

– Это не мое дело, – подсказала Элина.

– Именно так я и хотел сказать. – Смутившись, он поменял тему: – Ничего не слышали про болгарина?

– Он арестован.

– Это общеизвестный факт. Нет ли каких-нибудь новостей?

– Есть… – глядя поверх очков, проговорила Элина. – Кажется, у нас с вами гости.

Вдоль кромки бассейна в сопровождении двух полицейских к ним направлялся следователь Айзак Таскиран. Он остановился рядом с шезлонгом, на котором сидел Ердын Экинджи, и прибросил руку к козырьку фуражки:

– Вам придется пройти с нами!

– Зачем?.. – в ужасе прошептал турок.

– Там все узнаете, – холодно проговорил офицер.

– Сейчас? – Ердын Экинджи тяжело сглотнул и огляделся, словно взывая о помощи.

– Прошу вас встать и немедленно проследовать с нами, – с нажимом повторил Таскиран.

– Угу…

Ердын Экинджи поднялся с шезлонга, и полицейский пристегнул наручником его руку к своей руке. Другой полицейский взял турка за локоть, и они втроем направились вдоль бассейна туда, откуда пришли.

Элина приподнялась и проводила их взглядом.

– Вижу, у вас это задержание не вызвало удивления, – сказал Айзак Таскиран.

– Радуюсь, что задержали не меня. Надеюсь, вы этого не планируете?

– До вас дело не дошло, – следователь не по-доброму усмехнулся и уже собрался уйти, но к ним подошла Агнетта, подруга убитой Оды.

– Куда его повели?

Вопрос был таким же нелепым, как и сама шведка в сползающем с груди полотенце. Она будто не видела, что Экинджи увели в наручниках.

– Агнетта Зандберг? – спросил Таскиран. – А я как раз вас искал.

– Зачем?

– Надо поговорить.

– Мне очень некогда, хотела позагорать.

– А я не спрашивал, есть ли у вас время! – Таскиран взял ее под руку и решительно оттащил в сторону.

Элина надвинула на лицо широкополую шляпу и сделала вид, что занята лишь собой. Однако на самом деле она навострила уши, пытаясь услышать разговор. Но как ни старалась, глухой голос Таскирана сливался с посторонними шумами, а вот голос Агнеты, насыщенный звенящими нотами, до нее долетал:

– С двенадцати ночи… В шесть я ушла из каюты Ердына… Неужели не ясно?.. Трудно сказать… Ах да, кажется, вспомнила! Примерно в пять утра Ердын выходил за сигаретами… Из своей каюты…. Неужели вам непонятно?.. Как долго его не было? Может, минут двадцать… А может, и больше…

Элина сдвинула шляпу, покосилась на Таскирана и по его лицу поняла: день следователя задался, в его рукаве появился козырь, который он скоро вбросит в игру.

К ужину за двадцатым столом собрались только четверо: епископ Теофилус Чезарини, Элина Коган, Нинель Николаевна и ее внучка Лидия. Теперь пустовали два места, и над ними словно висел знак вопроса: кто будет следующим?

Вопрос был актуален не для всех. Элина же уловила намек следователя и поняла, что попала в зону его внимания.

Теофилус Чезарини по традиции воздал молитву Господу, но прежде, чем приступить к еде, благоговейно изрек:

– Завтра утром нам предстоит поездка, при одной только мысли о которой меня охватывает священный трепет.

Лидия, не отрываясь от телефона, машинально спросила:

– Куда поедем?

– К домику Богородицы, – ответила Нинель Николаевна. – Как только лайнер прибудет в порт Кушадасы, нас туда отвезут.

– Богородица живет в этом домике? – бездумно спросила Лидия, и бабушка отняла у нее телефон:

– Ты за обеденным столом. Будь любезна вести себя как положено.

– В этот дом Богородицу привел Иоанн, ученик Иисуса, после того как самого Иисуса распяли. Там она обрела покой, – сдержанно проговорил Чезарини. – Что касается современных гаджетов, я бы не советовал давать их детям до тех пор, пока они не научатся отличать действительно важное от цифровой шелухи.

– Вы правы, – поддержала его Элина. – Гаджеты отвлекают от жизни. Проверено на себе.

– Когда бы это были только железки, особой беды бы не было. Но все, что в них содержится, заложено человеком, а через него может действовать дьявол. – Епископ взглянул на пустые стулья. – Вот так и бывает: отошел человек от Бога, перестал его бояться, начал грешить, и в мире воцаряется зло.

Элина поняла суть этого послания и воспротивилась:

– Подозревать и задерживать подозреваемых – обычная следственная практика.

Епископ, не прикоснувшись к еде, продолжил:

– Мне сказали, что теперь задержаны двое. Как ни печально, с этими людьми на протяжении нескольких дней мы делили трапезу и рассуждали о Боге.

– В турецком законодательстве, как и во всем в мире, главенствует презумпция невиновности. Пока не доказано иное, человек считается невиновным.

– Современное общество становится все более нетерпимо к подлинным христианским ценностям, – упрямо, с некоторой долей нравоучительности продолжил епископ. – Любовь, доброта и честность теряют свою популярность. Те, кто были призваны защищать истину, не ранены в бою – они сбежали заранее.

– Высшее духовенство? Хороший образ вы начертали, – Нинель Николаевна усмехнулась, но Чезарини проигнорировал ее провокацию:

– На протяжении всей истории христиане подвергались кровопролитным гонениям, но любовь, доброта и честность остаются неизменными качествами верующего человека.

Профессорша встрепенулась и деликатно заметила:

– Гонения на христиан сильно преувеличены.

– Такие заявления нужно аргументировать, – строго сказал епископ.

– В распоряжении ученых есть разные методы накопления и обработки информации. Есть четкое понимание того, как все было на самом деле. Гонения на христиан не были столь масштабными и кровопролитными, как утверждает церковь.

– Вы, вероятно, недостаточно хорошо знакомы с историей древнего христианства, – чуть свысока проронил епископ.

– Напротив, я неплохо владею этим вопросом, – ответила Нинель Николаевна, и было видно, что с нее как с гуся вода. – Гонения зависели от конкретных наместников, которые иногда перегибали палку. Теория о том, что христиане в Древнем Риме постоянно прятались в катакомбах и там молились, – распространенная, но неподтвержденная легенда.

Обидевшись за бабушку, Лидия выпалила:

– Бабуля, чтоб вы знали, у нас профессор!

– А ты помолчи! – прикрикнула на нее Нинель Николаевна. – Это не имеет никакого значения. Я – верующий человек, и это главное.

Епископ взялся за столовые приборы и учтиво поинтересовался:

– Надеюсь, никому не помешает, если мы наконец поедим?

– Нет, нисколько, – ответила за всех Нинель Николаевна. – В продолжение беседы нам следует вспомнить о первых гонениях христиан при Нероне[41] – теме, чрезвычайно любимой церковью. Но эти гонения не были массовыми, а были обращены на конкретную римскую общину, обвиненную в поджоге города.

– Подумать только! – воскликнула Элина. – А я-то думала, что Рим поджег сам Нерон. А потом стоял на Капитолийском холме и упивался видом пожара.

– Об этом, кстати, писал Светоний, – благожелательно улыбнулся епископ.

Нинель Николаевна покачала головой:

– Никто не знает этого наверняка, ничто не подтверждено документально. Да и пожары, к слову сказать, в Риме случались часто.

– Теперь я вижу, что вы достаточно информированный человек, – изрек Теофилус Чезарини. – И, значит, вам известно, что первые официально признанные гонения на христиан начались с переписки Траяна с губернатором Вифинии[42].

– Их письма сохранились? – поинтересовалась Элина.

– По счастью, да, и служат подтверждением факта массовых гонений на христиан.

– Но что послужило причиной?

– Вифиния была богатой провинцией, жившей торговлей мясом. Механизм был таков: скот забивали на скотобойне при языческом храме, внутренности сжигали в жертву богам, все остальное шло на продажу. Но в провинции распространялось христианство, пришло время, когда доходы от продажи мяса упали.

– Почему? – спросила Лидия с любопытством.

– Христиане не приносили жертв и не покупали жертвенное мясо. Губернатор Вифинии написал письмо императору Траяну, в котором сообщил, что налоги платить не с чего. В ответном письме Траян признал христианство вредным суеверием и приказал казнить всякого, кто признает себя христианином. Письмо имело силу закона, и если наиболее просвещенные римляне считали «нероновские» гонения беззаконием, то с этого времени они вошли в правовое поле.

– А также породили великое множество мучеников, которые охотно шли на смерть, чтобы вознестись на небо и попасть в рай, – с энтузиазмом продолжила Нинель Николаевна. – Жития святых полны описаний мучительных казней и чудес, но только единичные случаи документально подтверждены. Житийная литература в Средние века была популярным жанром, как теперь детективы и фэнтези.

Епископ Чезарини покаянно сложил руки, будто приступая к молитве.

– Церковь стоит на крови мучеников[43]. Но если вам нужны подтверждения, то я приведу лишь одно – казнь святителя Поликарпа Смирнского[44], которая до мельчайших подробностей описана в римском протоколе. Когда его поставили на костер, пламя отпрянуло, и тело святителя осталось невредимым.

– Он выжил? – спросила Лидия, желая удостовериться, но епископ убил ее надежду на лучшее:

– Поликарпа закололи мечом.

Нинель Николаевна подвела черту:

– В конце концов римляне поняли, что мученичество и смерть за Христа не отвращали, а, наоборот, способствовали популяризации христианства. И тогда возник спокойный период, по крайней мере, до гонений Диоклетиана…[45]

– Спокойных периодов не было никогда, – напористо возразил Чезарини. – Во все века христиан вынуждали отказаться от веры и в случае отказа казнили. Это было при императорах Адриане, Марке Аврелии и Дециусе. Адриан требовал, чтобы неотрекшихся христиан подвергали казням, а Марк Аврелий и Дециус бросали христиан на растерзание диким животным. Это ли не гонения? Или для вас они недостаточно кровавы?

– С ними, пожалуй, ясно, – Нинель Николаевна сдержанно согласилась. – Но что касается Диоклетиана, ни один из его эдиктов не требовал убивать христиан, а только сжигать их книги и храмы. Его беспокоила агрессия христианской доктрины…

– Мне кажется, вам стоит притормозить, – вмешалась Элина.

– Под агрессией я подразумеваю силу правоты и силу духа, – словно извиняясь, профессорша улыбнулась. – Но мне кажется, что более всего императора беспокоило проникновение христианства в собственный дом. Как известно, жена и дочь Диоклетиана были убежденными христианками.

– Они хотя бы остались живы? – безо всякой надежды спросила Лидия.

– Их заставили отречься от христианства и принести языческие жертвы, но в конце концов обезглавили и сбросили в море.

– Поразительная жестокость, – обронила Элина. – И, главное, для чего?

– Для воспитательного эффекта, – сказал Чезарини. – Well calculated atrocity[46]. Есть такой термин из средневековой истории. Смысл его в том, что, проявив излишнюю жестокость в одном месте, ее не придется проявлять во всех остальных.

– Но почему гонения коснулись лишь христиан?

На этот вопрос Элины ответила Нинель Николаевна:

– У римлян разрешалась любая вера, но при соблюдении двух условий: она должна быть древней и принадлежать единому этносу. Христианство не соответствовало ни одному из этих требований и воспринималось как раскольничья группировка внутри иудейской религии.

Дискуссию, дававшую нежелательный крен, вдруг прервала Лидия:

– Бабушка, смотри!

Все оглянулись. К ним как ни в чем не бывало шагал Богдан. При виде его за столом воцарилось неловкое молчание.

Богдан занял свое место, изобразил улыбку и радостно выдохнул:

– Есть хочу! Где официант?

– Вас отпустили? – спросила Нинель Николаевна.

– Что-то вроде того. – Богдан потянулся за хлебными палочками и, взяв несколько, сунул в рот: – О-о-о…

Теофилус Чезарини нахмурился – то ли из-за того, что видит Богдана, то ли потому, что тот прервал разговор.

– Возблагодарите Господа. Он был слишком добр к вам. – Епископ встал и, перед тем как уйти, обернулся: – Себастиан, не забудь распорядиться, чтобы в каюту принесли теплого молока.

Служка вскочил с места и поклонился:

– Слушаюсь, ваше преосвященство.

После ухода Чезарини было произнесено всего несколько фраз, которые принадлежали Нинель Николаевне. Она сообщила, что Ердын Экинджи задержан, и постаралась выспросить у Богдана подробности его освобождения. Но тот отвечал по большей части с набитым ртом, коротко и не по существу.

Заметив влюбленный взгляд Лидии, брошенный на болгарина, профессорша поспешила ее увести.

На прогулочной палубе она отчитала внучку:

– Он взрослый человек, а ты еще девочка.

– И что в этом страшного? Я когда-нибудь вырасту.

– Глупая…

Приветственно приподняв шляпу, к ним приблизился молодой мужчина:

– Прошу меня извинить…

– Добрый вечер, – Нинель Николаевна смерила его взглядом. – Вы кто?

– Меня зовут Лука.

– Очень приятно. – Она протянула руку: – Нинель Астахова.

– Могу я узнать, куда исчез ваш сосед по столу?

– Вас интересует турок Ердын Экинджи?

– Меня интересует болгарин.

– Вы, вероятно, еще не ужинали? – догадалась Нинель Николаевна. – Идите на ужин, и найдете его в ресторане. Как раз в эту минуту он ест за двадцатым столом.

– Неужели? Но я не видел его за обедом.

– Вы правы. В последнее время Богдана с нами не было.

– Почему?

– Об этом вам лучше спросить у него.

Последнее замечание профессорши ничуть не смутило Луку. Подняв руку к шляпе, он удалился.

Элина тоже не задержалась, покинула ресторан еще до того, как болгарин закончил ужин. Богдан увлеченно ел, и в этот момент его больше всего интересовал официант, который приносил еду.

Придя в кинозал, Элина высидела только половину сеанса. Фильм «Золото дураков» она уже видела, и ей не нравилась главная героиня. Мэттью Макконахи был хорош, но он чем-то напоминал Богдана, и это ее раздражало.

В каюту Элина возвратилась около десяти. Переодевшись, вышла на балкон, чтобы под звездным небом выпить кофе, прихваченный в баре.

Она уселась в плетеное кресло, положила ноги на столик и тихо пропела:

– Пошумев моторами, выпустив дымок, через акваторию мчится катерок…[47]

Из-за перегородки ее поддержал негромкий мужской голос:

– Через акваторию, через акваторию, через акваторию мчится катерок.

Элина замерла и перевела взгляд на перегородку, отделявшую ее балкон от балкона соседней каюты.

Из-за ограждения появилась физиономия Богдана.

– В Болгарии этот мультик тоже показывали.

– Что вы здесь делаете? – Элина встала и подошла ближе.

– Каюту, в которой я жил, разгромили. Меня переселили сюда. Не самое приятное соседство для вас?

– Это верно.

– Серьезно так считаете?

– Вы пошутили, и я ответила тем же.

Богдан улыбнулся и посмотрел в темноту:

– Ночью море особенное. Вы только посмотрите. Дух захватывает…

– А по-моему, просто темнота, – проговорила Элина.

– И вы не замечаете этого сказочного, волшебного блеска?

– Ну да… Там что-то есть.

– А вы не слишком романтичны. Хотя! – он улыбнулся. – Простите, забыл. Вы – бывшая военнослужащая. Военная служба не располагает к романтике, тем более к сантиментам.

Элина не стала оспаривать эту истину и, потянувшись за бумажным стаканом, спросила:

– Кофе хотите?

– На ночь не пью.

– Удивительно, что вас так быстро освободили.

– Сам удивляюсь! – шутливо откликнулся Богдан.

– Вот только не надо паясничать.

– Ну что вы… – он снова улыбнулся. Казалось, все происходящее забавляло его. – Я как никто другой понимаю, что это вопрос серьезный.

– Как все было? – поинтересовалась она.

– Явился следователь с неблагозвучным именем Айзак Таски-ран, отстегнул наручники и распахнул передо мной дверь кладовки.

– Вас держали в кладовке? – удивилась Элина.

– Вместе с ведрами, швабрами и прочим убогим скарбом. В клозет водили только по требованию, а ночью на моей груди ночевала во-о-от такенная крыса. Я дал ей имя.

– Какое?

– Агнетта. У нее был такой доверчивый взгляд… – Богдан посмотрел на Элину и рассмеялся. – Поверили?

– Вы неисправимый врун! Следователь Таскиран хоть что-нибудь объяснил?

– Сказал, что отпускает. Но ненадолго.

– Значит, подозрения с вас не сняты?

– Видимо, нет.

Элина покачала головой:

– Это плохо.

– Да уж куда хуже, – невесело подтвердил болгарин. – Вот скажите, как меня угораздило между вами двумя выбрать шведку?

– Да вы негодяй! – воскликнула Элина, однако, взглянув на лицо Богдана, сообразила, что он ее провоцирует. – Во всяком случае – большое спасибо! Иначе не ей, а мне бы пришлось лежать со свернутой шеей в камбузном холодильнике.

Богдан недоуменно поморщился:

– Кто вам сказал эту чушь?

– Одна информированная американка.

– Передайте ей, что она абсолютная дура. Тело Оды сразу же сняли с лайнера и отправили в Ялову.

– Вы не ответили на вопрос, – напомнила Элина.

– Почему я не выбрал вас?

– Хватит фиглярствовать. Мы говорим о серьезных вещах. Почему следователь Таскиран выпустил вас на свободу?

– Не стану утверждать, скажу только то, что слышал от самого Таскирана. Судмедэксперт указал в отчете, что Оду убили не раньше пяти утра. Я вышел из ее каюты в три часа и больше не возвращался.

– Тогда, считайте, вам повезло! В ближайшее время с вас снимут все обвинения.

– Все, да не все… – протянул Богдан.

Они обменялись взглядами, и Элина спросила:

– Вы чего-то не договариваете?

– Есть один неприятный момент, – он опустил глаза.

– Ну так поделитесь.

– В ту ночь камеру наблюдения возле моей каюты заклеили скотчем.

– Интересно, кому это понадобилось…

– У следствия есть запись, которая подтверждает, что я вышел от Оды, но то, что я вернулся к себе, доказать нечем – такой записи нет.

– В таком случае вы находитесь в подвешенном состоянии. И это не самое удобное положение.

– Вы, как всегда, правы.

– Но кто мог заклеить камеру? Третий день на лайнере, и у вас уже есть враги? – поинтересовалась Элина.

– Ума не приложу, кому это было нужно.

– Случайно такое не происходит.

– Я был бы глупцом, если б не понимал. – Богдан глядел в темноту, и было видно, что в нем не осталось бравады, он чувствовал себя опустошенным.

– Вам будет трудно доказать свою невиновность, – заговорила Элина.

– Знаю…

– Расскажите, как развивались события в ночь убийства.

– Зачем?

– Возможно, я смогу вам чем-то помочь.

– Вы? – Богдан недоверчиво оглядел ее и пожал плечами так, словно речь шла о безобидном женском капризе. – Как такая глупая мысль пришла в вашу умную голову?

– Я в некотором роде профессионал.

– Вы – сыщик?! – запрокинув голову, болгарин расхохотался и на некоторое время скрылся за перегородкой.

– Ко мне приходил Таскиран, – Элина говорила в темноту, не видя его лица. – Я знаю, что в вашей каюте что-то искали.

Выдержав паузу, Богдан осторожно выглянул:

– Серьезно? Да вы хоть понимаете, о чем говорите?

– Имею такую привычку. – И, чуть подумав, открылась: – Я работала в израильской военной прокуратуре.

Он коротко уточнил:

– Кем?

– Следователем.

– Как долго?

– Больше восьми лет.

– Это срок, – кивнув, Богдан поднял на нее глаза. – Дайте слово, что я могу на вас положиться.

– Клянусь, – пообещала Элина.

– Тогда слушайте… – он вдруг переменился и заговорил с располагающей простотой, не дурачась и не пытаясь произвести впечатление. – Около одиннадцати мы: я, Ода, Ердын Экинджи и его подружка Агнетта – расположились в моей каюте. Долго не засиделись, очень скоро Ердын утащил подружку к себе.

– В котором часу это было?

– Думаю, в половине двенадцатого.

– Что дальше?

– Мы с Одой недолго посидели у меня и потом отправились к ней.

– Зачем? – озадаченно спросила Элина.

– Не понял…

– В вашей каюте была кровать. Зачем вы пошли к ней?

Он возмутился:

– А вот это не ваше дело!

– Для чего вы отправились к ней? – с нажимом повторила Элина.

– Так захотела Ода.

– Ну, предположим…

– Вот только не надо подвергать проверке каждое мое слово!

– Ну-ка, полегче… Я ведь могу уйти, – холодно проронила она.

– Простите.

– Ну так что? – осведомилась Элина.

– Ода ушла… В общем, она обиделась. Я ненадолго задержался и отправился к ней.

– Ненадолго – это насколько?

– Какая вы въедливая! Ода ушла из моей каюты около двенадцати. Я – минут через десять.

– По всему выходит, что вы появились в каюте Оды Густафссон в начале первого ночи?

– Ну… – Богдан покрутил пальцами в воздухе. – Около того.

Элина шагнула к балконной двери, бросив на ходу:

– На этом, пожалуй, закончим.

– В чем дело?! – Богдан по пояс вылез из-за перегородки и проводил ее встревоженным взглядом. – А ну-ка, вернитесь!

Она обернулась:

– Зачем?

– Вы обещали мне помощь!

– Ну, обещала… А теперь беру назад свое обещание.

– Почему?!

– Вы мне врете.

– И в чем же я вам соврал?

– В каюту Оды Густафссон вы явились в половине первого, но в своем рассказе пропустили около получаса.

– Откуда вам это известно? – Богдан с подозрением прищурился.

– Я уже говорила, но повторю еще раз: ко мне приходил следователь Таскиран.

– Считаете, я соврал?

– Уверена в этом.

– Ну, хорошо. Эти полчаса я провел в ванной комнате.

– Мылись?

– Не только.

Элина недоверчиво отвела глаза и пробурчала:

– Вот только не врите, что у вас случился понос. Избитый прием.

– Даже если так! Что это меняет?

– Практически ничего, – она возвратилась к балконному ограждению. – Могу вас уверить: эти полчаса будут решающими в суде, как и то, что вы не в состоянии доказать, что возвратились в свою каюту в три часа ночи.

– Вы мне не верите… – Богдан опустил голову.

– Нет, не верю, – подтвердила Элина. – Но постараюсь помочь.

– Надо же…

Она посмотрела в темноту и сказала:

– Уверена, что однажды вы расскажете, что делали в те полчаса.

– И кто меня заставит?

– Жизнь. – Она шагнула в каюту и в дверях обернулась. – А еще – Айзак Таскиран. Вы недооценили его.

– Постойте!

– Чего вам? – Элина остановилась.

– Таскиран сообщил вам, кто кроме меня заходил той ночью к Оде?

– В шесть часов вернулась ее подруга. К тому времени Ода была мертва.

– Я не понимаю… – Богдан опустил голову. – Кто мог ее убить? И зачем?

Элина, не задумываясь, ответила:

– Тот, кто проник в ее каюту в период между тремя и шестью часами.

– Но в это время в каюту никто не заходил.

– Вы удивитесь, но я скажу, – Элина указала на балконное ограждение. – Стоит вам захотеть, и вы через минуту будете на моем балконе.

– Это намек? – с готовностью отозвался Богдан.

– Всего лишь предположение. Убийца пришел в каюту через балкон. Спокойной ночи, встретимся утром, за завтраком, – сказала Элина, вошла в каюту и задвинула балконную дверь.

Римская империя.

270 год

В начале апреля командир турмы[48] разведчиков Констанций в сопровождении двух своих всадников подъезжал к Византию, старинному греческому городу на берегу Босфора. За плечами остались две тысячи миль[49] по Далмации[50], Македонии[51] и Фракии[52].

Ехали шагом, наслаждаясь первым солнечным днем. Зима и начало весны выдались дождливыми, и теперь им наконец-то удалось просушить свои пенулы[53] и свернуть их в скатки.

Солнце уже садилось, когда всадники въехали в ворота хорошо укрепленного военного каструма[54]. Констанций спешился, достал из трубчатого футляра свою подорожную и предъявил часовому.

Тот отдал честь:

– Тебя ждут.

– Скажи, чтобы меня проводили к префекту[55], – распорядился Констанций. – И пусть позаботятся о моих людях и лошадях.

Часовой свистнул, и рядом появился легионер. Направившись вслед за ним, Констанций вышел на улицу с добротными каменными казармами, в которых легионеры зимовали и готовились к летним сражениям.

Они прошли мимо невысокого храма, свернули в мощеный переулок и оказались на площади, где проводились занятия по боевой подготовке, звучали команды и стучали о щиты деревянные мечи.

Констанций задержался, чтобы посмотреть, как тренируются два контуберния[56].

По краю площади ползла «черепаха»[57] – колонна легионеров отрабатывала ее построение.

Рядом с ними шел старший:

– Правой! Правой! Правой!

Кто-то сбился с шага и потерял равновесие. Строй распался, под ругань командира «черепаху» начали строить заново.

– Живее! – скомандовал старший, и легионеры выстроились в четыре ряда по четыре человека.

– Первый ряд, шаг вперед! Второй ряд, щиты поднять, шаг вперед!

Второй ряд легионеров шагнул, прикрыв щитами себя и того, кто стоял впереди.

– Третий ряд, щиты поднять, шаг вперед! Четвертый ряд, щиты поднять, шаг вперед! Вперед марш! Правой! Правой! Правой!

«Черепаха» двинулась вперед, и старший намеренно встал перед ними, чтобы нарушить строй. Лицо командира покраснело, и мышцы вздулись буграми, но «черепаха» не замедлила хода, тесня его монолитной мощью сомкнутых щитов.

Наконец он отскочил в сторону и проорал:

– Так держать, ребята! Готовься! Прикрыть фланги! Раз, два!

Боковые линии, не прекращая движения, опустили щиты, а внутренние линии их развернули. «Черепаха» уменьшилась в размерах, ряды уплотнились, замедлили ход, но упорно продолжали движение.

Легионер, сопровождавший Констанция, прошепелявил:

– Новобранцы, что с них возьмешь… Еще целый год учиться.

Констанций взглянул на его лицо с косым рубленым шрамом, который тянулся ото лба до подбородка. Разрезанная надвое губа обнажала черную прореху в зубах.

– Где тебя так разукрасили?

– В битве при Наиссе[58].

– Выходит, что мы вместе добивали остготов?

– Выходит, что так. Нам направо, господин офицер, – прошепелявил легионер и, пройдя несколько шагов, толкнул массивную дверь.

Они вошли в двухэтажное здание, внутри которого была полутьма, Констанций увидел силуэты двух военных, сидевших у стола напротив друг друга. Огонек светильника на столе освещал доску для игры в двенадцать линий.

Военные повернули головы. Навстречу Констанцию двинулся тот, что сидел слева.

– Констанций, дружище! Я жду тебя уже неделю! Пусть с опозданием, но мы отпразднуем твой двадцать первый день рождения!

Констанций узнал в нем старого товарища по службе в претории[59] и распахнул объятья:

– Ролло, старый волчище! Можно подумать, ты ждешь меня только для этого!

Предоставив товарищам время для приветствий, к ним подошел префект:

– Мой долг выполнен, ваша встреча состоялась. Оставляю вас. Делитесь секретами. Ужин пришлю сюда. Не обессудьте, еда солдатская.

Префект вышел из комнаты, и Ролло на глазах посерьезнел.

– Новостей много, Констанций, давай присядем. Начну с самого главного: наш бывший командир, префект претория, стал императором Аврелианом.

– Слава богам!

– О неожиданной смерти Клавдия в январе ты, конечно же, слышал? О том, что брат его пытался узурпировать власть, тоже знаешь?

Констанций молча кивнул, и Ролло снова заговорил:

– Аврелиан снял осаду с мятежных городов на севере и примчался в Сирмий[60], чтобы объявить себя приемником Клавдия. Войска его поддержали, а несостоявшийся император, брат Клавдия, вскрыл себе вены. – Сделав красноречивую паузу, Ролло продолжил: – Сейчас Аврелиан движется в Италию. Там сложнейшее положение – германские племена рвутся к Риму. У нашего императора есть план, но об этом позже. Я здесь для того, чтобы выслушать твой доклад о положении дел в Далмации. Вот мой мандат.

Ролло вынул из футляра небольшой лист пергамента и развернул его перед Констанцием.

Тот с удивлением заметил:

– Ты стал доверенным лицом императора? Это большая честь.

– И не меньшая головная боль. Я тебя слушаю…

Констанций заговорил:

– Последние новости таковы: презид[61] Далмации Септимий намеревается объявить себя царем и выйти из повиновения Риму. Он в сговоре с готами. Как только их племена дождутся тепла и переправятся через Данубий[62], Септимий присоединит к своему царству Паннонию[63].

– А что с Фракией и с Македонией?

– Они отказались присоединяться к Септимию. Его поддерживает незначительная часть войсковых командиров, главным образом в Салоне[64] и еще в нескольких прибрежных городах.

– И как, по-твоему, предотвратить этот раскол? – осведомился Ролло.

– Необходимо обезвредить офицеров, предавших империю, и взять под стражу Септимия.

– Ты прав, – рассуждая, Ролло ходил по комнате. – Но действовать надо скрытно и одновременно во всех городах. Тогда бунт будет подавлен быстро и незаметно для соседних провинций.

– Доклады по Далмации я отправлял Аврелиану каждую неделю с моими людьми – двадцать восемь гонцов[65] за четырнадцать недель, – сообщил Констанций. – До Византия со мной добрались только двое. Если коротко, это все.

Остановившись рядом с товарищем, Ролло спросил:

– Возьмешь на себя командование этой операцией?

– Я готов, но ее надо начинать уже завтра. Надеюсь, Аврелиан отдаст об этом приказ.

– Ну хорошо, – улыбнулся Ролло. – Теперь о твоем новом задании. Я бы назвал его приятным…

– Такие разве бывают?

– Тебе придется переправиться в Дрепан.

– В тот городишко на другом берегу Босфора?

– Ты, видно, многого не знаешь… Последние годы для Дрепана были весьма удачными. Город кормят судостроительные верфи, окрестные леса, ну и, конечно же, войны. Твоя задача разместить там заказ на десять бирем[66], приспособленных для перевозки кавалерии.

– Это непросто…

– Найди толкового инженера, чтобы тот придумал, как быстро загрузить лошадей и еще быстрее их выгрузить.

– Я понял.

– Ты должен все объяснить, предусмотреть и проверить. Спрос – только с тебя. Найдешь в Дрепане ветерана Модеста Юстуса из преторианцев. Он поможет тебе.

– Где именно?

– Его пост на городском форуме.

– Что с деньгами?

– Деньги я тебе передам. Веди учет до самой мелкой монетки, не запускай, а то потом из своего кошелька докладывать будешь!

– С этим все ясно, – сказал Констанций. – Но что же приятного в этом деле? Сам знаешь, я не большой любитель возиться с деньгами.

– Жить будешь не в казарме легионеров, а в мансио «У трех дорог», неподалеку от порта. Оттуда есть выезд на общественную дорогу, и там восхитительная кухня! Конечно, не такая, как на пирах в патрицианских домах Рима, но вкус пищи божественный.

– Ты откуда об этом знаешь? – в голосе Констанция послышалось недоверие.

– Полтора года назад мне довелось там задержаться с товарищами. Помнишь Храброго Марция?

– Это которого ранили в сражении под Медиоланом и теперь он хромой?

Вопрос Констанция вызвал у Ролло приступ неудержимого хохота.

– О да! Храбрый Марций теперь Хромой Марций. Но рану он получил в другом месте, и я был свидетелем этой битвы! Сражение случилось в таверне «У трех дорог».

– С трудом в это верится.

– Прости, друг, но ты ошибаешься. Ничего героического Марций не совершил. Пристал к девчонке, хотел затащить ее в постель, не слушая возражений. Та пнула его по колену, вдобавок сломала нос.

– Злобная фурия…

– Но этим не обошлось. Девчонка оказалась дочкой хозяина, и тот завершил избиение несчастного Марция. Глядя на выражение лица заботливого папаши, я было решил, что Марцию конец. Однако гостинщик вырубил нашего забияку без лишней жестокости.

– Тогда он легко отделался, – заметил Констанций.

– Можешь приударить за той девчонкой, она того стоит.

– Мне не интересны амазонки с характером фурии, которые калечат своих гостей!

– Не трусь, Констанций, и боги тебе помогут!

– Послушай, Ролло, здесь есть что-нибудь вроде терм?

– Хорошо сказано, дружище! Что-то вроде терм в лагере есть, однако ни бассейнов, ни комнат отдыха ты там не найдешь. Византий страдает от нехватки воды.

– Я просто хочу помыться с дороги, – сказал Констанций.

Ролло по-дружески похлопал его по плечу:

– Идем, составлю тебе компанию.

Они вышли на площадь и в полной темноте направились в термы, которые, как и все в лагере, располагались поблизости.

В раздевалке пожилой однорукий ветеран выдал им по простыне и куску мыла. Друзья прошли в тускло освещенную парную. Констанций расстелил на полке простыню и растянулся со вздохом облегчения.

Блаженную тишину прервал Ролло:

– А теперь обсудим твое задание.

– Не возражаю, – отозвался Констанций.

– Императору Аврелиану необходимо навести порядок на территориях вдоль Данубия.

– Биремы для этих целей как нельзя хороши – они годятся для моря и для реки. На них удобно перевозить конницу и перехватывать небольшие отряды варваров.

– Аврелиан собирается перекрыть границу по Данубию и тем самым обезопасить Рим.

– Ты прав, друг. Дакию[67] за Данубием Риму не удержать. Нужно двигаться на Пальмиру. Провинции на окраинах империи только и думают о том, как отколоться от Рима, – сказал Констанций. – А теперь давай-ка подумаем, как отметить мой день рождения. Тебе хорошо известны местные харчевни. Какая из них лучшая?

– Завтра с рассветом нам надо быть в порту, – ответил Ролло. – Я отбываю к Аврелиану, и мне предстоит долгий путь. Ты, если боги будут к тебе благосклонны, к вечеру будешь в Дрепане!

– Тогда помоемся – и сразу же спать. Я чертовски устал с дороги.

Они перешли в небольшое сводчатое помещение с каменными скамьями вдоль стен. На скамьях стояли широкогорлые пифосы с черпаками, но только два из них были наполнены водой.

– И это вся вода для мытья? – удивился Констанций.

– К тому же она холодная! – глядя на его разочарованное лицо, Ролло расхохотался. – Это не термы Каракаллы![68] Холодное мытье – изобретение варваров.

Когда товарищи покинули термы, Констанций с удивлением отметил, что варварская баня смыла усталость и подарила ему чувство легкости.

Рассвет Констанций и Ролло встретили по дороге в порт. Их небольшой конный отряд ехал шагом вдоль полуразрушенной крепостной стены.

Ролло проговорил:

– После войн Септимия Севера Византий так и не восстановили. Порт тоже старый.

– А место здесь – стратегическое, – заметил Констанций. – Сюда бы воду провести да хороший гарнизон с военным флотом поставить. Отсюда можно всей империей управлять![69]

У пристани было много кораблей, в основном небольших бирем и либурн[70]. У каждого судна стоял свой зазывала и выкрикивал место назначения. Спешившись, отряд направился вдоль причала, разыскивая нужный корабль.

Вскоре послышался зов:

– Дрепан! Кому в Дрепан! Уже отплываем! Поторопитесь!

– Ну что, Констанций, тебе повезло! – воскликнул Ролло. – Смотри, либурна с палубой приспособлена для перевозки лошадей и почти заполнена! Прощай, пусть боги будут к тебе милостивы!

– Прощай, Ролло! Пусть Фортуна смотрит в твою сторону!

В тот день боги и в самом деле были благосклонны к Констанцию, он взошел на либурну, и очень скоро свободный кусок палубы загрузил полосатыми тюками купец-египтянин.

Подгоняемое бризом судно весело помчалось по морю. Пристроившись в тени своей лошади, Констанций оглядывал палубу, мысленно прикидывая, как разместить турму так, чтобы лошади не покалечили друг друга.

Корабль покачивало, мысли путались, и он задремал. Во сне к нему наконец-то пришло решение. Констанций проснулся от радостного чувства и увидел, что желаемый берег с пологими холмами Дрепана совсем близко.

Далеко за полдень Констанций, ведя в поводу коня, спустился по сходням в порт. Место было бойким, площадь города оказалась заполнена толпой горожан и прибывших морем. С высоты своего роста Констанций увидел самую широкую улицу и стал пробираться к ней через толпу, придерживая рукой тяжелый кошель, чтобы сберечь от воров.

Улица привела Констанция прямиком к воротам мансио «У трех дорог». Он вошел в ворота и удивленно замер: обширный двор был заполнен повозками и людьми. Людскому многоголосию и ржанию лошадей вторили удары молота в кузнице.

К нему подошел могучий седой мужчина, и Констанций предъявил свою подорожную.

Тот сказал:

– Сальве, Констанций! Я – Теодор, хозяин этого мансио. Твоего коня сейчас заберут в конюшню, а вот тебе придется чуть подождать.

Теодор подозвал раба, и тот увел лошадь. Ожидая, Констанций наблюдал за тем, как рабы выстраивали повозки в линию посреди двора, сгружали дорожные сундуки и распрягали коней.

Рабыни уводили путников в перистиль, двор постепенно пустел. Вдруг Констанций заметил девушку, которая вышла из таверны, неся в руках расписную ольпу. У нее была изящная фигурка, точеный профиль и гордо посаженная голова с волнистыми волосами. Девушка показалась юной и скромно одетой, однако у Констанция при виде ее перехватило дыхание.

John William Godward – At the Fountain, 1893

Он поискал взглядом счастливчика, которому она улыбалась, и увидел молодого кузнеца. Ему она протянула ольпу. Они заговорили, Констанций приблизился и услышал, что девушку звали Еленой.

Парень вернул ей ольпу и скрылся в кузне. В это время рабы, разгружавшие повозку, уронили сундук. Из него с чудовищным звоном посыпалась медная посуда. Распряженная лошадь встала на дыбы, вырвалась из рук нерасторопного конюха и понеслась к кузне.

Елена не видела, что лошадь несется к ней. Констанций ринулся наперерез, но тут же понял, что не успеет перехватить взбесившееся животное. Тогда он бросился к Елене, толкнул ее в сторону и в ту же секунду повис на уздечке.

Лошадь захрипела, протащила его вперед и остановилась на месте. К ней с двух сторон подбежали конюхи, схватили под уздцы и повели в конюшню.

Констанций поискал взглядом Елену. Она сидела на земле посреди битых черепков и потирала коленку.

К ней подбежал молодой кузнец:

– Елена! Ты цела?

– Все хорошо, Давид. Вот только ногу немного ушибла.

Констанций протянул девушке руку, чтобы помочь ей встать. То же самое сделал кузнец. Елена подняла глаза на Давида, потом задержала взгляд на своем спасителе. Улыбнувшись, оперлась на обе руки и легко поднялась на ноги.

Подоспевший Теодор схватил Елену в охапку:

– Жива!

Она заботливо погладила его по щеке:

– Незачем волноваться, отец.

И тут Констанция осенило: да это же та самая амазонка! Он все еще чувствовал прикосновение девичьей ладони, которое вызывало странное чувство жара и нежности.

Выпустив дочь из объятий, Теодор обратился к Констанцию:

– Благодарю тебя, благородный господин! Эта девочка – самое дорогое, что у меня есть. Отныне ты будешь желанным гостем в моем доме!

Отец и дочь лично сопроводили Констанция к его апартаментам.

– Постройка нового перистиля закончена, но отделка еще продолжается, – объяснил ему Теодор. – Сейчас все комнаты заняты, кроме самых лучших новых апартаментов.

Они вошли в перистиль. Прекрасный белый портик с колоннами и мозаичным полом обрамлял чудесный сад. Елена убедила садовника, и он посадил несколько молодых персиковых деревьев. Пара солнечных дней – и цветение окутало сад нежно-розововым облаком.

Lawrence Alma-Tadema – Coriolanus House, 1907

Констанций шел среди этого великолепия, желая лишь одного – еще раз прикоснуться к Елене. Его привели в апартаменты с настоящим триклинием[71], из которого двери вели в роскошную спальню и кабинет.

Чуть стесняясь, Елена объяснила:

– Роспись стен еще не закончена. Художник оставил краски возле стены и будет работать, когда ты ему позволишь. Если хочешь, ужин могут подать сюда.

– Ну уж нет, лучше пойду в таверну.

– Тогда я провожу тебя в термы, а потом угощу ужином, – сказал Теодор.

– Мне надо спрятать кошелек. – Констанций тронул Елену за руку, и ощущение от этого прикосновения было таким же дивным, как в прошлый раз.

– В спальне стоит сундук с замком и печатью, – ответила Елена.

Она направилась к выходу, и Констанций больше ничего не придумал, чтобы ее задержать.

За ужином в таверне Констанция угощали фаршированными перепелами и ранней зеленью. Вино было так же прекрасно, как беседа с Теодором.

– Послушай, тебе знаком старший вигил Модест Юстус? – спросил Констанций.

– Не только знаком! – Теодор указал рукой: – Видишь того бывалого офицера, который направляется к нам? Это и есть мой друг Модест.

После дружеских приветствий Констанций был представлен вигилу по всей форме.

Модест добродушно усмехнулся:

– Я ждал тебя завтра. Почтовый голубь доставил мне весточку. Но ты, видно, любимчик богов – домчался в Дрепан как на крыльях! Утром пойдем на верфи. Там растолкуешь мастерам, что тебе нужно.

– Хвала гостеприимству хозяина и его замечательной кухне! – воскликнул Констанций.

Все трое сдвинули килики и, как водится, расплескали вино в жертву богам. От похвал отменному ужину мужская беседа плавно перетекла на повадки лошадей и роли кавалерии в военных сражениях.

Когда подали фрукты и миндальный пирог, Теодор на правах хозяина завел разговор о политической ситуации в Римской империи.

– Не знаю, как император Аврелиан распорядится своей властью. Но я бы в первую очередь подумал об укрощении Пальмирской Львицы.

– Ты говоришь о царице Зенобии? – спросил Констанций.

Чуть помолчав, Модест Юстус заговорил:

– Мне довелось лицезреть царицу три года назад в Пальмире после переворота. Ее мужа, царя Одената, убили заговорщики, но эта молодая женщина сумела сплотить вокруг себя военачальников. Армия поддержала Зенобию, и она взяла власть в свои руки.

– И это понятно, – улыбнулся Констанций. – Говорят, она хороша собой.

– Зенобия – женщина потрясающей силы и красоты, – с особенным вдохновением произнес Модест Юстус, и Теодор это заметил:

– Ты говоришь о ней с чувством, большим, чем уважение.

– Да мне бы такую жену, я был бы счастливее всех богов! – пылко воскликнул Модест и вдруг осекся: – Но это никого не касается, кроме меня.

– Было бы интересно услышать о деяниях Зенобии от очевидца, – сказал Констанций.

– Она объявила своего малолетнего сына царем, а себя – регентом. Когда персы, пользуясь гибелью Одената, напали на Пальмиру, царица сама повела войска в бой! – с пафосом произнес вигил. – Персы были разбиты, а царство Зенобии приросло северной Месопотамией. На пирах она пьет вино наравне с мужчинами, а в охоте на диких зверей нет ей равных!

– Трудно понять, что здесь правда, а что вымысел, – засомневался Теодор.

– Если бы ты знал ее так, как знаю я, ты бы не усомнился ни в одном моем слове!

– В таком случае, пока Зенобия отбивает атаки персов на границе империи, она может сколько угодно пить вино и убивать зверей, – заключил Констанций с улыбкой.

Но Теодор, как старший и умудренный жизнью человек, усомнился в его заключении.

– Эта женщина хочет создать империю для сына. Зенобия обещает своим подданным понижение налогов и расширение прав. И если провинции будут переходить под ее руку, что останется Риму?

– Для провинциалов вы оба слишком хорошо осведомлены, – заметил Констанций.

– Голубиная почта быстрее курьерской, – сказал Модест.

В течение всего ужина Констанций поглядывал на Елену, стараясь поймать ее взгляд. Как только ужин закончился, он отправился к стойке.

– Хотел извиниться…

– А я – поблагодарить, – одновременно с ним заговорила Елена.

Оба рассмеялись, и напряжение мгновенно пропало.

– Хотел бы расплатиться за проживание.

– Отец сказал, что статус твоей подорожной – самый высокий. За тебя платит государство. У нас нечасто бывают такие гости. – Елена смотрела на него с любопытством и уважением. Не красавец, конечно, подбородок длинноват, но высок, атлетичен, воспитан.

– Я задержусь надолго. Буду строить здесь корабли, – сказал Констанций.

– Мы с отцом будем рады.

Было видно, что Елена привечала Констанция, и это давало ему надежду на завоевание сердца амазонки.

Верфи в Дрепане располагались рядом с портом, но у них был свой причал и выход в открытое море. Они представляли собой ряд площадок, выложенных каменными плитами под высоким навесом. Одна из верфей оказалась свободной, именно там ранним утром Модест собрал опытных корабелов.

В пустом, гулком помещении Констанций рассказал о том, какие суда ему нужно построить, и пообещал хорошую плату.

Пожилой грек, пришедший с сыном, стукнул кулаком по ладони и хмуро осведомился:

– А крылышки не хочешь прилепить к своим кораблям? Тогда они точно будут делать все, что захочешь! Лучше бы тебе поискать Дедала![72]

– Но отец, если мы построим… – начал его сын.

– Я все сказал! – грубо прервал его мастер. – Вставай, Димитрис, мы отсюда уходим!

Остальные корабелы сидели с озадаченными лицами. Никто не спешил браться за трудновыполнимое дело, когда поднялся рыжий македонец и спокойно заговорил:

– Я возьмусь выполнять твой заказ, но срок постройки увеличу с семи до девяти недель. Также предупреждаю: не все твои пожелания смогут осуществиться. Если ты согласен, я готов подписать договор.

– По рукам! – с радостью согласился Констанций.

В тот же день он поставил на верфи большой ящик с мелким песком, на котором было удобно чертить. Это приспособление облегчило взаимопонимание с македонцем. После бурных обсуждений в стандартные чертежи были внесены изменения и заложена первая бирема.

По мере того как освобождались соседние верфи, там закладывались новые суда для Констанция. Строительство десяти бирем оказалось непростым и затратным делом. Констанций днями и ночами пропадал на верфях, и, когда в последний день Цереалий[73] работники потребовали день для отдыха, он осознал, что и сам страшно устал.

В свой первый выходной Констанций позволил себе выспаться. Время шло к обеду, он вышел в перистиль и остановился в тенистом портике, разглядывая залитый солнцем сад.

У нимфеума Констанций заметил Елену, и сердце забилось чаще. Он подошел к ней и, поприветствовав, сказал:

– Этот сад напоминает мне отцовскую виллу.

– А где эта вилла? – поинтересовалась Елена.

– В Наиссе[74].

– Город в провинции Верхняя Мезия?

– У тебя хорошие познания в географии!

– Я прочла «Географию» Страбона, и мой отец проезжал этот город, когда путешествовал в Фессалоники. А правда, что в Наиссе выпадает снег и подолгу не тает?

– Правда.

– И как только люди переносят такую стужу?

– В тех краях люди разводят овец с длинной шелковистой шерстью. Одежда, связанная или сотканная из нее, прекрасно согревает. Холода длятся не больше двух месяцев, но зимой очаги не гасят.

– Никогда бы не стала жить в таком суровом месте!

– Лето у нас жаркое. Отцовский нимфеум рассыпа́л миллионы брызг, и в перистиле было всегда прохладно.

Елена улыбнулась:

– И в этом нимфеуме такое возможно. Сдвинь заслонку, и напор воды увеличится.

Констанций дернул заслонку, но та не поддавалась. Он применил силу, и заслонка внезапно сдвинулась. Мощный поток воды веером вырвался из чаши, окатив Елену и его самого с ног до головы.

Мысленно посылая проклятия мойрам[75], Констанций установил заслонку в прежнее положение, и струи фонтана забили тише. Он встретился глазами со смеющимся взглядом Елены и представил, как глупо выглядит: мокрый, взъерошенный, некрасивый. А вот она… Тонкая намокшая ткань отчетливо прорисовала фигуру девушки, и Констанций не мог отвести от нее восхищенных глаз.

Покраснев, Елена гордо вскинула голову:

– Могу я подождать в твоих апартаментах, пока рабыня принесет сухую одежду?

– Конечно, – сказал Констанций. – Я побуду в саду.

Спустя несколько минут, переодевшись, Елена вышла в сад и с любопытством спросила Констанция:

– Что за листки папируса разбросаны по всему триклинию?

– Это расписки от поставщиков и работников. По окончании работы я должен отчитаться в расходах, – ответил он.

– Но они в страшном беспорядке. Если хочешь, я разложу их по назначению и посчитаю все траты.

– А ты действительно сможешь? – с почтением поинтересовался Констанций.

– Это моя привычная работа. Сейчас я иду в таверну, приноси туда свои документы.

Вернувшись в таверну, Елена удивилась, когда заметила рядом со стойкой Давида: в это время он обычно работал в кузне.

– Что-нибудь случилось?

– Мне захотелось пить… – сказал Давид.

Она заглянула в его лицо и поняла, что причина в другом.

– Ты не за этим пришел, я это вижу.

– Ты меня любишь, Елена? – Давид посмотрел на нее с такой болью, что ей стало не по себе.

Еще вчера ответ был очевидным: «Конечно же да!» Но сегодня она взялась за край своей паллы и вытерла ему лицо:

– У тебя на щеке сажа.

В это время в таверну вошел Констанций и вывалил на стол ворох папирусов. Елена подхватила пару листов у края и положила в общую кучу. Но когда Констанций нарочито накрыл ее руку своей, она размахнулась и влепила ему пощечину.

Обескураженный Констанций развернулся и вышел. Давид поплелся за ним. К Елене обратился постоялец с оплатой, и день покатился дальше чередой обычных рутинных дел.

Ночью, в который раз переживая весь этот день, Констанций вдруг понял, как грубо заявил свои права на Елену. В сущности, он повел себя не лучше Хромого Марция.

Верфи по-прежнему требовали внимания Констанция и напряжения всех его сил. Не все задумки воплощались с первого раза, но большую часть он все-таки воплотил. Смертельно уставший за длинный день, Констанций не оставлял попыток объясниться с Еленой. Вечером, передавая очередную расписку, трепетно искал ее взгляда, однако девушка была неизменно холодна и безучастна.

Lawrence Alma-Tadema – Architecture in Ancient Rome, 1877

И вот однажды Констанций дождался позднего часа и пришел в таверну, когда рабы уже прибирали столы и гасили светильники. Вышло так, что туда же явился Давид, его лицо выражало решимость уничтожить соперника. Констанций собрался ретироваться, но не тут-то было! Столкновение было неизбежным.

Давид сжал кулаки и перегородил ему дорогу.

– Оставь Елену в покое!

Констанций попытался его утихомирить:

– Кому из нас уйти – решать только ей.

Давид замахнулся и со всем пылом юности ринулся на соперника.

Теодор бросился их разнимать. Констанций уклонился, придержал Давида и аккуратно положил его на пол.

Сообразив, что Констанций не причинит юноше зла, отец Елены сбавил шаг. Он помог подняться Давиду и кивнул Констанцию.

Тот, чуть помедлив, направился к выходу.

В начале июня в Дрепан прибыл Ролло, как раз ко времени спуска на воду первой биремы. Он поселился у Констанция, и к ним зачастили морские офицеры и командиры турм. В триклинии стало людно, там формировались экипажи. Биремы одна за другой уходили в плавание.

В конце месяца Ролло подвел итог:

– Ты славно поработал, дружище! Эта флотилия покажет себя на Данубии. Аврелиан отобьет у варваров желание пересекать границу!

– Есть какие-то новости? – спросил Констанций.

– По пути в столицу Аврелиан угодил в засаду. Ему удалось собрать уцелевшие части, перегруппироваться и разбить германцев.

– А что в самом Риме?

– Поговаривают о смуте, но я уверен: наш командир наведет порядок. А как у тебя с расходами? Сможешь отчитаться?

Lawrence Alma-Tadema – Proclaiming Claudius Emperor, 1867 (detail)

Констанций выложил на стол подшитые документы и мешок с монетами.

– В этой пачке собраны расписки поставщиков, в этой – выплаты работникам. Здесь, на пергаменте, все подсчитано. В мешке – остатки того, что ты мне выдал. Все сходится!

Ролло в изумлении взглянул на Констанция:

– Неужели ты все сделал сам?

Констанций отвел глаза, и Ролло проницательно заметил:

– Постой… А не та ли девица-амазонка тебе помогла? Я помню, как быстро порхали ее пальчики над абаком! Похоже, ты не терял время зря!

– Оставь, Ролло!

– Все серьезно? Тогда я молчу!

Констанций сознательно поменял тему:

– Местные болтают, что Зенобия метит на Босфор. Говорят, она уменьшает налоги и поощряет провинции. Аврелиану стоит поторопиться.

– Поход на Пальмирское царство готовится весной. Император объявил о наборе в армию, легионерам подняли жалование.

– Тебе бы послушать Модеста Юстуса, – предложил Констанций. – Давай с ним поужинаем.

– Хорошая мысль. Но только тебе в ближайшее время придется собраться в дорогу.

– Куда теперь?

– Отправишься в Анатолию и Сирию, потом дойдешь до Пальмиры. Твоя задача – разглядеть слабые места городов, которые сдадутся, и тех, которые будут стоять до конца. Даю на это три месяца. Завтра я уезжаю. В конце сентября встретимся здесь.

Констанций утвердительно кивнул:

– Мне нужно несколько дней, чтобы составить маршрут и подготовиться к миссии.

Тем вечером в таверне было особенно многолюдно. Рабы сбивались с ног, обслуживая толпы гостей.

Дорсия поманила Елену и вручила ей поднос с овощными закусками:

– Отнеси-ка это к столу, где сидит твой спаситель. Говорят, он скоро уезжает.

Приблизившись к столу, Елена услышала наставление Модеста Юстуса, который обращался к Констанцию:

– Отпусти бороду, чтобы тебя случайно не опознали. Из гарнизона в Византии сообщили, что несколько легионеров дезертировали, они все пальмирцы.

Не поднимая глаз, Елена быстро расставила тарелки и удалилась в полном смятении.

Спустя три дня поздним вечером Констанций зашел в таверну и сообщил:

– Завтра я уезжаю.

Они встретилась взглядами, и Елена заметила, что слегка отросшая борода изменила линию его подбородка, сделав его красивее. Одет он был непривычно: в тонкую тунику, уложенную в складки и украшенную богатым орнаментом. На широком поясе висел солидный купеческий кошель, легкий плащ был скреплен изысканной фибулой[76] и отброшен за спину.

– Буду здесь через три месяца, – сказал Констанций. – Когда вернусь, приду к Теодору просить разрешения на наш с тобой брак.

– А если ты не вернешься? – задав этот страшный вопрос, Елена почувствовала, как похолодели ее пальцы.

– Ты – моя жизнь, Елена. Я вернусь к тебе даже из Тартара.

Турция, город Эфес.

Лайнер «Олимпик».

Наше время

Элина открыла дверь и вышла на балкон. Утро было чудесным, наполненным запахом моря, ветром и солнечным светом. Волны, насколько хватало глаз, буравили морскую синь в неистовом танце.

За перегородкой прозвучал голос Богдана:

– Штормит. Но качки почти не чувствуется.

– Я вас не вижу, – проговорила Элина.

– Так даже лучше. Вдруг вы сейчас в неглиже? – он хохотнул. – Хотя, если честно, я бы на вас посмотрел.

– Хватит фиглярствовать. Ей-богу, надоело.

– На завтрак пойдете? – спросил Богдан.

– Пока не знаю, – ответила Элина.

Они продолжали разговаривать, не видя друг друга.

– Надо бы поесть. Через полчаса мы будем в Кушадасах. В десять автобусы отправятся в Эфес и к домику Богородицы.

– Откуда такая осведомленность?

– Жить захочешь – завертишься… – вполголоса обронил Богдан.

– В каком это смысле? – поинтересовалась Элина.

– Для того чтобы сегодня сойти с корабля, вчера мне пришлось подписать целый ворох бумаг.

– И что в результате?

– Есть разрешение спуститься на берег в сопровождении полицейского.

Элина нехотя усмехнулась:

– Видимо, Таскиран опасается, что вы сбежите. Зная вас, я бы на его месте тоже поостереглась.

– И что же во мне не так? – спросил Богдан.

– Шило в заднице. Не знаю, есть ли этому болгарский перевод.

Он присвистнул:

– Ого… Да у вас мужской подход к разговору. В ответ на эту… – он помолчал, – неоднозначную характеристику отвечу болгарской поговоркой: «Без мокри гащи раци се не хващат».

– И что сие означает? – осведомилась Элина.

– Не намочив штанов, не выловишь рака. Хватит острословить, – обидевшись, Богдан посерьезнел. – У меня к вам есть конкретная просьба.

– Ну, говорите….

– В магазине на лайнере нет ничего, кроме футболок и шорт. Похоже, у меня остался последний шанс купить для себя одежду. В Кушадасы меня не пустят, остается поехать на экскурсию и что-нибудь купить в Эфесе. Зайдете со мной в магазин одежды? Я сам в этом мало что понимаю.

– Если отыщем, – проговорила она, и Богдан еще больше расстроился:

– Почему?

– Боюсь, что в Эфесе мы найдем лишь сувенирные лавки.

– Так вы мне поможете или нет? – резко спросил Богдан.

– Посмотрим… – неопределенно проронила Элина. – Теперь мой черед спрашивать.

– Хватит болтовни. Мы опоздаем на завтрак.

– Всего две минуты.

– Ну хорошо, давайте.

– Давно вы знакомы с Ердыном Экинджи?

Он уточнил:

– До поездки? Нет, никогда его не встречал.

– Тогда ответьте еще на один вопрос: зачем он забрался в вашу каюту, когда вас там не было?

– А он реально забрался в мою каюту? – Богдан выглянул из-за перегородки, не пытаясь скрыть изумление.

Поколебавшись, Элина кивнула:

– Нинель Николаевна видела, как он оттуда выходил. Вы в это время сидели в автобусе перед поездкой в Херсек.

– Выходит, турок все разгромил?

– Вряд ли. Для фундаментального разгрома у него не хватило бы времени. Хотя все может быть. Мы же не знаем, сколько времени он там пробыл. – Она шагнула к двери. – А сейчас я вас оставляю, иначе не успею собраться.

Расставшись на балконе, они увиделись только на завтраке, но очень коротко. Элина явилась поздно, когда Богдан уже выходил из ресторана. Она по-быстрому выпила кофе и побежала к выходу в порт, чтобы успеть на экскурсию.

На этот раз к лайнеру подали несколько больших комфортабельных автобусов, в которых разместились все экскурсанты. Серьезного полицейского сопровождения, как в Ялове, больше не было, но две машины с проблесковыми маячками все же присутствовали.

Богдан сидел у окна рядом с полицейским – было видно, что он чувствует себя немного униженным. Элина, глядя на него, пожалела, что в утреннем разговоре была резка в выражениях. Во искупление вины она дала себе слово помочь болгарину с выбором одежды.

Но как только Элина устроилась, из-за высокой спинки сиденья ее похлопали по плечу.

– Не знаете, дорогая, нашего турка не отпустили из заточения?

Она обернулась и увидела Нинель Николаевну, сидевшую рядом с внучкой.

– Доброе утро! Известий пока нет. На завтраке и на посадке его не было.

– Значит, еще сидит, бедолага, – профессорша сочувственно вздохнула. – Не знаю, правильно ли я поступила.

– Можете успокоиться. Ваши показания не были решающими. Дровишек в этот костер подкинула шведка.

– Подруга Оды? – Нинель Николаевна склонилась к Элине, чтобы подробнее расспросить, но экскурсовод взяла микрофон и, оглядев пассажиров автобуса, объявила:

– Кажется, все собрались. Отправляемся!

Автобус тронулся, Элина посмотрела в окно и постучала пальцем по стеклу:

– А вот и наш Теофилус Чезарини…

Епископ садился в свой лимузин. Как только он сел, служка Себастиан захлопнул дверцу и занял переднее место рядом с водителем.

– Ну что же, – сказала Нинель Николаевна, – нас ждет чудесное путешествие.

Водитель выехал с территории порта, свернул налево и направил автобус по улочке с двухэтажными виллами. Спустя короткое время за окнами виднелись лишь приземистые пальмы, стены из кустов и крыши невысоких домов.

Проехав подпорную стену, автобус вывернул на широкую трассу, и пассажиры увидели оливковые рощи и невысокие холмы – пейзажи, характерные скорее для Греции или Италии. За ними потянулись опаленные солнцем равнины и поля с кукурузой.

Экскурсовод заговорила в микрофон:

– Итак, мы направляемся в город Сельчук, современный районный центр, который в древности назывался Айясолук. Считалось, что в окрестностях этого города на холме скончался Иоанн Богослов. Далее мы посетим развалины древнего Эфеса и домик Пресвятой Девы Марии…

– Постойте! – выкрикнул Богдан, и в его голосе прозвучало разочарование. – Что значит «развалины»?

– Вопрос непонятен, – улыбнулась экскурсовод.

– Вы сказали, мы посетим развалины древнего Эфеса.

– Да, это верно.

– И что же! В Эфесе нет магазинов одежды?

Экскурсанты восприняли вопрос как запланированную шутку, и отовсюду посыпались насмешливые реплики:

– Их тоже развалили!

– Разрушили древние римляне!

Сдержав накативший смех, экскурсовод объяснила:

– Эфес – древнеримский город, ныне памятник древней архитектуры. И, конечно же, там нет магазинов одежды.

– Так дело не пойдет, – Богдан привстал и растерянно огляделся. – Да я и на экскурсию поехал только для того, чтобы купить одежду.

– Сожалею, но вряд ли это у вас получится.

– А как насчет домика Богородицы?

– Там тоже нет магазинов.

– Тогда остановите в районном центре! – решительно заявил Богдан.

– В Сельчуке? – экскурсовод вежливо улыбнулась. – Мы непременно там остановимся, чтобы посетить Эфесский музей древностей. И если вы не захотите пойти в музей, у вас будет около часа, чтобы заглянуть в магазин одежды. – Мгновенно переключившись, она указала на окно: – Справа от нас находится взлетная полоса парашютного центра. Если бы у нас было время, мы бы понаблюдали за прыжками парашютистов.

На подъезде к Сельчуку окрестности заметно позеленели, вдоль дороги появились ряды кипарисов и лиственных деревьев. Город оказался малоэтажным, улочки были узкими, да к тому же заставленными автомобилями.

Эфесский музей древностей располагался на окраине города. Автобус припарковался у двухэтажного здания, облицованного терракотовой плиткой. Богдан вскочил с кресла первым и дождался, когда полицейский выпустит его в проход между сиденьями. Потом подошел к Элине.

– Вы со мной?

– А как же ваш страж? – она указала глазами на полицейского.

– Он тоже с нами.

Когда Элина одной из первых вышла на улицу, то нос к носу столкнулась с Лукой. Собравшись с ней поздороваться, он тронул шляпу, но, заметив Богдана, прошел мимо.

Богдан пересек улицу и подошел к торговавшему с прилавка зеленщику. Указав на свою рубашку, он стал подбирать понятные слова:

– Одежда… Для мужчин… Где магазин?

Зеленщик махнул рукой вдоль улицы и жестами показал, что это недалеко.

– Спасибо! – Богдан оглянулся и крикнул Элине: – Идемте! Магазин где-то рядом!

Элина подошла, и они направились туда, куда указал зеленщик. Полицейский последовал за ними.

По обеим сторонам узкой улочки располагались многочисленные турагентства и точки проката автомобилей. Далее встретилась водонапорная башня, напоминавшая старинный минарет, потом – кафе, развалины древнеримской арки, снова кафе… и ни одного магазина одежды.

Когда они пересекли перекресток, то нос к носу столкнулись с Лукой. Тот выходил из почтового отделения, но, заметив их, вернулся обратно.

На исходе первого километра полицейский не выдержал и приказал:

– Ждите здесь!

Страж порядка вошел в магазин строительных материалов, через минуту вышел, махнул рукой, и они втроем свернули за угол, где метров через сто увидели миниатюрный торговый центр, располагавшийся в двух нижних этажах здания. На первом продавали одежду. Богдан и Элина вошли внутрь, а полицейский одолжил у охранника стул и расположился у входа.

Перебирая рубашки, Богдан недовольно поморщился:

– Ну кто это станет носить?

У витрины, где были брюки, он окончательно скис. Элина поняла, что, если не вмешаться, процесс покупок затянется. Она прошла по рядам и на хорошей скорости надергала охапку одежды, перенесла в примерочную и приказала Богдану:

– На примерку даю пятнадцать минут. Все, что подойдет, немедленно покупаем. Носки, белье и бейсболку выберу сама. Жду вас на кассе.

– Да вы настоящая солдафонка… – сказал Богдан.

Тем не менее он подчинился ее требованиям, они уложились в час и вернулись к автобусу в назначенное время, когда экскурсанты выходили из музея.

Водитель автобуса погрузил их покупки в багажное отделение, после чего осталось несколько минут до отбытия. Чуть замешкавшись, Элина встретилась взглядом с Лукой:

– Вас не учили здороваться со знакомыми?

Он расплылся в улыбке:

– Приветствую!

– Мы виделись у почты.

– Простите… Наверное, не заметил. Как вам музей?

– Я там не была.

– Напрасно. Экскурсия была интересной.

– А сами-то вы были в музее? – осведомилась Элина.

– Я же сказал…

– Не факт, что правду, – на этот раз улыбнулась она. – Я понаблюдала за вами.

– И что же?

– Вы не турист. Цели у вас другие.

– Скажете тоже! – Лука помахал кому-то рукой: – Иду, иду! Подождите!

Обернувшись, Элина внимательно огляделась, но не заметила желающих его подождать.

По прибытии в Эфес экскурсовод объявила, что у пассажиров «Олимпика» есть два варианта. Первый – организованно пройти по всем достопримечательностям, включая библиотеку Цельса, храм императора Адриана и остатки храма Артемиды. Второй – побродить по развалинам просто так, то есть самостоятельно.

Элина и Богдан выбрали второй вариант, и, разумеется, приставленный полицейский отправился вместе с ними. Шагая по мощеной античной улице, они лениво разглядывали торчащие тут и там колонны, мраморные валуны и остатки каменных стен.

Заметив в группе туристов Луку, Элина произнесла:

– Странный парень. Мне кажется, он за нами следит.

– Вы ему нравитесь, это же очевидно. – Богдан протянул руку и предложил: – Не лучше ли перейти на «ты»?

– Идет, – согласилась она, – так будет лучше.

– Почему мне все время кажется, что ты чего-то не договариваешь?

– Есть один вопрос, который не дает мне покоя: что искали в твоей каюте? Почему разворотили все, что годилось для тайника?

– Подозреваешь нашего турка?

– Не обязательно его. Один бог знает, кто еще мог побывать в твоей каюте.

– Ума не приложу, – ответил Богдан, но его ответ прозвучал как нечто формальное.

– И снова ты врешь, – уверенно проговорила Элина. – Все знаешь, но скрываешь от следствия и от меня.

– Зря на меня наговариваешь.

– Что ты прячешь? Что везешь? Наркотики? Ценности? Контрабанду?

– Какое поразительное буйство фантазии! Да у меня и багажа-то с собой нет, не то что контрабанды.

– Ты – социально опасный тип, – сказала Элина, и он подтвердил:

– Что правда, то правда.

– Смотри, – она кивнула на развалины древнеримского амфитеатра, – опять он.

Взглянув на Луку, Богдан равнодушно перевел глаза на экскурсовода.

– Не нагнетай лишних страхов. Здесь все пассажиры с «Олимпика».

Они подошли ближе к группе и услышали голос экскурсовода:

– Большой амфитеатр – одно из наиболее заметных архитектурных сооружений Эфеса. Он был построен в третьем веке до нашей эры. Здание диаметром сто тридцать метров и высотой в шестьдесят шесть рядов вмещало более тридцати тысяч зрителей…

– Элина! – от группы отделилась Нинель Николаевна и подошла, ведя за собой внучку. – Я потеряла вас. Где же вы были?

– Гуляли по развалинам.

– В сопровождении полицейского? – Лидия сузила глаза и дернула плечиком. Было ясно, что она отчаянно ревнует болгарина.

– Прекрати! – прикрикнула бабушка. – Не твоего ума дело. Мала еще так разговаривать с взрослыми.

– Я уже взрослая! – крикнула Лидия, и у нее брызнули слезы.

Профессорша оттащила девочку в сторону, и Элина повторила:

– Ты – социально опасный тип!

Через два часа экскурсионный автобус уверенно забирался по серпантину все выше и выше в горы. Дорога была узкой – едва-едва разъедутся две машины. Опасные участки с обрывами ограждали отбойники, с другой стороны на каменистых склонах стояли лохматые сосны.

Добравшись до места назначения, они увидели на стоянке для транспорта лимузин епископа. Элина вышла из автобуса вместе с Нинель Николаевной. Сердитая Лидия держалась особняком, контролируя взглядом ее и бабушку.

Место было приятное – в горах, посреди леса. Здесь не было жарко, и чистый воздух казался физически ощутимым, хоть режь и мажь на хлеб вместо масла.

У входа на территорию заповедника стояли кафе и сувенирные лавки. Элина огляделась и, не увидев Богдана, заглянула в автобус. Тот, скучая, смотрел в окно, а полицейский на соседнем сиденьи перекрывал ему выход.

– В чем дело? Ты остаешься?

Богдан указал взглядом на полицейского:

– Приятель не разрешил. Боится, что сбегу и скроюсь в горах.

Полицейский выразительно покачал головой и громко сказал:

– Нет! Не пойти!

Вернувшись на площадку, Элина не увидела ни Нинель Николаевны, ни Лидии, ни экскурсовода, поэтому самостоятельно отправилась в ту сторону, куда шли туристы. Их было достаточно, чтобы не сбиться с пути.

Первое, что увидела Элина, войдя на территорию заповедника, – скульптурную фигуру Девы Марии, которая была чуть больше человеческого роста. Здесь же, среди реликтовых деревьев стоял домик Богородицы – невысокое каменное здание со сводчатыми окнами, такими же дверьми и деревом, вросшим в стену.

У входа в домик образовалась приличная очередь, и Элина решила зайти туда на обратном пути. На деревянных лавках, стоявших чуть в стороне, сидели пассажиры с «Олимпика». Поглядывая время от времени на очередь, экскурсовод произносила заученный текст:

– Католическое духовенство до сих пор не сходится во мнениях, была ли Дева Мария похоронена здесь. Тем не менее найденное рядом захоронение было признано святым и принадлежащим именно ей…

Элина прошлась по аллее, увидела сухой каменный фонтан, свернула на боковую аллею, поднялась на несколько ступеней и оказалась на смотровой площадке. Оглядев лес, она заметила тропинку, которая уходила вверх и пряталась за деревьями.

Элина сдвинула ограждение с запрещающей табличкой и пошла по тропинке. Ее неумолимо влекло в зеленые кущи, где все было настоящим: деревья, трава и этот непередаваемо чистый воздух.

Лесная дорожка привела ее на горку, поросшую кустарником, соснами и высоченными кипарисами. Здесь было тихо, но Элина почему-то не обернулась, когда позади нее хрустнула ветка.

И это было страшной ошибкой.

В тот же миг ей на голову накинули матерчатый мешок и повалили на землю. Кто-то очень ловкий и сильный уперся в спину коленом, стянул мешок вокруг горла и стал душить. Элина отчаянно сопротивлялась, хрипела и, вывернув руки назад, пыталась сбросить напавшего. Однако, убедившись в том, что не справится, схватилась за край мешка, чтобы ослабить давление на горло и вдохнуть хоть немного воздуха.

Но сколько Элина ни старалась, ее усилия были тщетны. Теряя сознание, она почувствовала, как чья-то беззастенчивая рука шарит по ее груди.

Спустя мгновенье Элина провалилась во тьму.

Сознание просачивалось в мозг очень медленно. Она слышала голоса, но была где-то посредине между реальностью и небытием. Вокруг Элины ощущалось какое-то движение, однако, открыв глаза, она увидела лишь блеклые силуэты и расплывчатые пятна света. Но как только сознание прояснилось, Элина уставилась на лицо, которое нависло над ней.

Кто-то прокричал:

– Она жива!

От этого крика у нее опять помутилось сознание и потемнело в глазах.

– Кто вы?.. – слабо проговорила Элина.

– Я – Себастиан.

– А-а-а… – безвольно протянула она и поискала глазами. – А где епископ?

К ней тут же склонилась фигура в фиолетовом одеянии:

– Я здесь, дитя мое. Бог всемогущ, он сохранил тебе жизнь.

– Меня хотели убить? – задав этот вопрос, Элина вдруг вспомнила, что случилось, резко села и схватилась за тряпку, лежавшую у нее на груди. – Где он?!

Епископ Чезарини размеренно произнес:

– Ловить преступника – дело полицейских. Они скоро прибудут. Старайтесь не волноваться, вам не нанесли никаких увечий. Себастиан подоспел вовремя.

– Себастиан? – Элина взглянула на скромного служку, который сидел рядом с ней на траве. – Ты спас меня?

– На все воля Господа, – скромно ответил тот.

За спинами набежавших зевак зазвучали размеренные, настойчивые призывы:

– Прошу пропустить… Простите… Прошу пропустить… Дайте пройти… Пожалуйста, пропустите.

Толпа расступилась, и в проходе показался следователь Айзак Таскиран. Он подошел ближе, присел возле Элины и спросил:

– Встать можете?

– Наверное… – предположила она.

– Кто-нибудь! Помогите!

Возле Таскирана оказался служка Себастиан. Они вместе подняли Элину с земли и поставили на ноги. В этот момент она не ощущала тело своим. Ноги подгибались и мысли путались, сказывалось кислородное голодание после удушья.

Таскиран приказал зевакам разойтись, после чего повел Элину к автомобильной стоянке. Там, в лимузине епископа, ее осмотрел приехавший врач и предложил поехать в больницу, однако встретил жесткий отпор:

– Ну уж нет! – Элина к тому времени уже пришла в чувства и могла за себя постоять.

– Вас необходимо наблюдать хотя бы первые сутки, – убеждал ее врач. – Мы не знаем, как поведет себя ваша шея. Сильное сдавливание иногда вызывает некроз ткани.

Но даже такая страшная перспектива не переубедила Элину.

– На лайнере тоже есть лазарет, – хрипло и чуть задыхаясь проговорила она.

– Вот видите. У вас травма гортани, может развиться отек. В лучшем случае вам будет трудно дышать. В худшем – вы задохнетесь.

– На лайнере есть лазарет, – твердо повторила Элина.

Когда врач уехал, в лимузин сел Таскиран:

– Ну вот что, Элина… Факт нападения налицо. На месте преступления работают криминалисты, и вам придется давать показания полицейским. Не возражаете, если я поприсутствую?

– Присутствуйте, – проговорила она и со вздохом откинула голову на сиденье. – Вы-то здесь как оказались?

– По долгу службы.

Айзак Таскиран распахнул тяжелую дверцу лимузина, и в салон залез офицер полиции. Он что-то сказал по-турецки, и Таскиран перевел:

– Расскажите, как все случилось.

– Ну, что… – начала Элина. – Я свернула на лесную дорожку, немного прошлась, и тут на меня напали.

– Сзади?

– Да.

– Значит, вы не разглядели нападавшего?

– Нет, я не успела обернуться. Он накинул на меня тряпку и стал душить.

– Мешок, – уточнил Таскиран.

– Что? – не поняла Элина.

– Вам на голову накинули мешок.

– Это странно.

– Что было под рукой, тем и душили.

– Еще я чувствовала, как его руки шарят по моему телу. Мне показалось, он что-то искал.

– Может быть, просто лапал?

– Нет, – уверенно повторила Элина. – Именно искал. Не знаю почему, но эта мысль мне сразу пришла в голову.

Таскиран передал полицейскому ее показания, тот что-то записал и сказал несколько фраз.

– Мешок приобщили к делу как основную улику, – перевел Таскиран.

– Я отключилась. А когда открыла глаза, увидела Себастиана, служку епископа Чезарини.

– Для сведения: это он спугнул преступника.

– Но как он узнал, куда я пошла? На смотровой площадке не было ни души, – поинтересовалась Элина.

– Вам просто повезло. Ища уединения, епископ молился поблизости, Себастиан ждал его в стороне и вдруг заметил, что за вами увязался подозрительный тип. Служка выследил его и помешал вас убить.

– Преступник сбежал?

– Скрылся в лесу.

– Себастиан описал его внешность?

– Сейчас он как раз дает показания. Есть что-то, что вы хотели бы еще рассказать?

Она покачала головой:

– Больше ничего.

– Подозреваете кого-нибудь из знакомых или попутчиков?

– Нет, не подозреваю.

– В таком случае я с вами прощаюсь до возвращения на «Олимпик». – Прежде чем выйти из лимузина, Айзак Таскиран предупредил: – Поедете в порт вместе с епископом. Себастиан вернется в моей машине.

Следователь услужливо придержал дверцу, и на заднее сиденье рядом с Элиной сел Теофилус Чезарини.

– Как себя чувствуете?

– Могло быть и хуже, – ответила она.

Дверца почти закрылась, когда ее вновь распахнули, и в салон автомобиля сунулся Богдан:

– Ну как же так?! Какого черта ты потащилась в лес?!

Епископ Чезарини осенил болгарина крестным знамением и перекрестил себя.

– Защита наша – Христос. Тебе, сын мой, надо исповедоваться.

– Непременно! – зло бросил Богдан и захлопнул дверцу.

Неповоротливый лимузин тронулся с места, выехал на дорогу и начал продолжительный спуск по горному серпантину.

– Не нравится вам Богдан, – сказала Элина и, прикоснувшись к шее, поморщилась.

– Отложим этот разговор до лучших времен, – произнес епископ. – Вы только что подверглись нападению и чересчур уязвимы.

– Считаете Богдана пропащим? – настойчиво спросила она.

– Не одобряю некоторых черт его характера. Глядя на Богдана, я думаю: этот человек должен быть в храме и молить Господа о прощении.

На Элину вдруг накатило понимание того, что с ней могло случиться что-то ужасное, и все вокруг показалось мелким и незначительным – самое время порассуждать о вере и Боге.

– Вы правы, святой отец, – она сокрушенно вздохнула. – Слушаю иногда знакомых и задаюсь вопросом: а почему вы еще не в церкви?

– Только там, в тихой молитве, христианин может доверить Богу свои проблемы. Но нет теперь в людях такого мышления, нет такой веры. Вот почему нас так мало в храме. – Помолчав, епископ возвратился к начатой теме: – А что касается вашего приятеля, он молодой и сильный мужчина. Завоевать этот мир – обычная жажда мужского сердца. Ее хорошо знает Иисус, и знает дьявол.

– Понимаю, – Элина, соглашаясь, кивнула. – Все зависит от того, за кем пойдет человек.

– Читая Святое Евангелие, всегда поражаюсь глубине иносказаний, которые Господь вложил в свои притчи. «Идите за Мной, и Я сделаю вас ловцами человеков». Знакомы ли вам эти слова Иисуса?

– Кажется, да, но только не припомню, в какой связи.

– А я расскажу… – проговорил Чезарини. – Первыми, кого Господь призвал последовать за собой и стать его учениками, были братья Андрей и Симон[77]. Они имели собственную лодку и были состоятельными рыбаками, но оставили семьи и последовали за Иисусом Христом. Он знал жажду мужского сердца, говоря им: «Идите за Мной, и Я сделаю вас ловцами человеков».

Автомобиль едва ощутимо тряхнуло, и Элина застонала от боли.

Теофилус Чезарини постучал водителю:

– Прошу вас аккуратнее вести машину.

Смиряя боль, она смежила веки, и разговор прекратился.

К тому времени, когда они приехали в порт, на лайнере уже знали о происшествии, и как только автомобиль остановился у борта, к нему подкатили кресло-каталку. Элину усадили туда и в сопровождении медсестры повезли в лазарет.

Епископ вышел из лимузина и, перекрестив ее, прочитал молитву.

Ввиду экстраординарной ситуации судовой доктор обследовал Элину по полной программе, сделал рентгеновский снимок шеи и даже распорядился взять кровь на анализ.

Медсестра принесла устройство, чтобы проколоть кончик пальца и собрать кровь в пробирки.

Элина выполняла все распоряжения доктора, думая о том, что, не окажись рядом с ней Себастиана, ее жизнь, жизнь нормального здорового человека, могла сегодня оборваться. И те сорок грядущих лет, на которые она рассчитывала, могли уже не случиться.

– Мадемуазель Элина… – волнуясь, доктор перешел на французский язык. – Прошу вас открыть рот.

– Да, месье… – она улыбнулась и открыла рот. А потом спросила: – Ну? Что там не так?

– Поверните голову… Наклоните… Глотать не больно?

– Немного. – Элина показала пальцем на шею: – Здесь болит, и дышится тяжело.

– Скажу, чтобы медицинская сестра сделала вам компресс и вколола обезболивающее. Эту ночь вы проведете здесь, в лазарете.

– А завтра? – обеспокоенно поинтересовалась она.

– Завтра посмотрим, – ответил доктор и, кивнув на цепочку с деревянным кулоном, распорядился: – Снимите! Вам нужно беречь шею.

Оставшись одна в лазаретном боксе, Элина чувствовала себя брошенной, одинокой и неприкаянной. Ужин, который принесла медсестра, ничуть ее не порадовал, скорее, расстроил. Еда оказалась протертой и безвкусной.

После ужина Элину навестила Нинель Николаевна. Визит пришелся кстати и поднял больной настроение.

Профессорша рассказала, каким удручающим для всех был сегодняшний ужин.

– Я смотрела на ваш пустующий стул и не могла съесть ни крошки. Те же чувства испытывали все, кто был за столом. Должна заметить, что даже Богдан был расстроен. По-моему, он питает к вам чувства.

Элина прикинулась, что не расслышала ее последней фразы и перевела разговор на другую тему:

– Ердына Экинджи отпустили?

– Нет. Мы больше его не видели, – ответила Нинель Николаевна. – Ах, да! Какая же я растяпа, до сих пор не спросила о вашем самочувствии. Пережить такое нападение… Бедная девочка.

– Я в порядке. Сама не понимаю, как прозевала нападение. О чем только думала…

– Не корите себя, дорогая. На вас напал подготовленный человек, но, по счастью, не успел причинить зла.

– Всегда считала, что могу за себя постоять, – и вот вам, пожалуйста.

– Да-да… – Нинель Николаевна закивала. – Я помню… Вы – бывший военный. И как же вас угораздило ввязаться в эту историю?

– Окончила юридический и пошла служить в Военную прокуратуру.

– Сами захотели или вас обязали?

– Решение приняла сама, чтобы получить отсрочку от призыва на срочную службу.

– Почему же возвратились в Россию?

– Москва – мой город детства, там похоронена мама.

– Скажу вам важную вещь, и это не старческие бредни, а вполне рациональный совет. Жить надо настоящим. Ну, и отчасти будущим, поскольку вы еще молоды.

– Я понимаю… – Элина взялась за деревянный кулон с выжженным крестом, который все еще висел у нее на шее. – Пока мамин крестик со мной, она будет рядом.

– Ах, как я вас понимаю! – воскликнула Нинель Николаевна. Разговор растрогал ее до такой степени, что, уходя, она прослезилась.

Вечером медсестра сделала Элине укол, и та уже засыпала, когда в лазаретном боксе появился Айзак Таскиран.

– Не поздно?

– Входите! – Элина сделала над собой усилие и даже привстала.

Оглядевшись, следователь присел на приставной круглый столик, который, по всей вероятности, принял за табурет.

– А хорошо тут у вас. Уютно.

– Куда уж лучше, – улыбнулась Элина.

– Как самочувствие? Когда вас отпустят?

– Надеюсь, что завтра. Конечно, если не будет ухудшений. Мне трудно дышать.

– Понимаю…

– Есть что-то новое?

– Я только что вернулся с места нападения. Полицейские дотемна прочесывали окрестности, но, как и следовало ожидать, никого не нашли.

– Считаете, результат был ожидаемым?

– Уверен в том, что на вас напал один из пассажиров «Олимпика», и он вернулся на лайнер в экскурсионном автобусе.

Задумавшись, Элина подтвердила его версию.

– Вполне возможно. Неужели банальное изнасилование?

– Нет, не думаю.

– Грабеж? – предположила она и сама ответила: – Но у меня с собой даже сумочки не было. В кармане лежал телефон и несколько долларов, но они целы.

– В лимузине епископа вы сообщили, что напавший что-то у вас искал. Вы и теперь в этом уверены?

– Пожалуй, да. Слишком уж методично он ощупывал одежду и тело. Душил и одновременно ощупывал.

– Видимо, торопился, – предположил Таскиран. – Хотелось бы узнать, что он искал.

– Мне тоже, – улыбнулась Элина. Она ощущала действие снотворного и упорно боролась со сном. – Что там с мешком? Его отдали на экспертизу?

– Отправили в криминалистическую лабораторию в Кушадасы.

– Есть результаты?

Айзак Таскиран испытующе взглянул на Элину и, словно прощупывая почву, проронил:

– Вы удивитесь…

– Чему? – насторожилась она.

– Этот мешок оказался наволочкой с «Олимпика».

– Постельное белье? – удивилась Элина.

– Именно. Вы не брали ее с собой?

– Что за бредовая мысль!

– Я должен был об этом спросить, – сказал следователь. – Дело в том, что на ткани обнаружены темные волосы и биологический материал – частички жировой ткани.

– Гипотетически и то и другое может принадлежать мне. Наволочка побывала на моей голове.

– В ближайшем порту на борт поднимется криминалист и, если не возражаете, возьмет у вас образцы.

– Да мне и самой интересно.

– Послушайте… – Айзак Таскиран поднялся со столика и сделал пару шагов по боксу, потом резко обернулся и посмотрел на Элину. – Как думаете, не связано ли это нападение с Богданом Апостоловым или убийством Оды Густафссон?

– Не вижу связи. – Элина боролась со сном, но ее глаза оставались открытыми. – Не знаю, как насчет Густафссон, здесь я судить не берусь, но Апостолов не выходил из автобуса. У вас есть возможность проверить его алиби – спросите у полицейского.

– В том-то и дело, что алиби у него слишком хорошее. Помнится, в нашу первую встречу вы сказали, что чересчур очевидные факты часто бывают ложными.

– Я и теперь так считаю. Но подозревать Апостолова в нападении на меня было бы глупо.

– А я и не говорил, что подозреваю, только предположил возможную связь.

– Вы говорили с Себастианом? Он видел преступника, если это был кто-то с «Олимпика», он может опознать его.

– Я читал его показания. У преступника чересчур характерная внешность.

– Среди персонала и команды лайнера искали? – Элина чуть оживилась.

– Их больше ста человек. Этим займемся завтра.

– Хорошо бы и мне ознакомиться с приметами преступника. Вдруг кого-то напомнят.

– Давайте завтра, – Таскиран направился к выходу, – а сейчас я с вами прощаюсь, вижу, вы уже засыпаете. Спокойной ночи.

Как только за ним закрылась дверь, Элина тут же уснула.

Римская империя.

270 год

Вечер первого дня путешествия застал Констанция в Никее – городе-крепости, городе-совершенстве. Он отыскал гостиницу, где смог получить ночлег для себя и своего коня. Также спросил у хозяина, где можно поужинать со стаканчиком вина в хорошей компании. На самом деле у Констанция был иной интерес: подвыпившие купцы, горожане и легионеры из местного гарнизона могли бы многое рассказать в застольной беседе.

В таверне, на которую указал гостинщик, предлагали хорошее вино, однако еда была скромной. Свободных мест в тот вечер не оказалось. Констанций приметил компанию смуглых бородачей, которые сидели за длинным столом. Их черные кудри до плеч были по-восточному перехвачены налобными повязками.

– Сальве! – Констанций приблизился к жителям Востока и перешел на арамейский язык: – Мир вам!

– И тебе мир, – вразнобой ответили бородачи.

– Могу ли я угостить почтеннейших господ кувшином вина за честь посидеть за одним столом? Я – торговец шерстью из Далмации, направляюсь в Антиохию[78].

Ему ответил старший – плечистый мужчина с сильной проседью:

– Садись, купец, будь равным среди нас. Мы из Тадмора, греки называют наш город Пальмирой. Везем шелка на север, в Сарматию[79].

– Большая удача встретить благородных подданных царицы Зенобии! – воскликнул Констанций и, расположившись за столом, спросил: – Правда ли, что она хороша собой, как Венера, а мудростью подобна Минерве?[80]

– В наших краях царицу называют Зейнеб. Кроме мудрости и красоты она обладает воинским даром, и ей покровительствуют боги! – Молодой купец поднял наполненный килик. – Давайте же выпьем за прекраснейшую и умнейшую из женщин!

Кувшин вина вскоре был выпит, и Констанций заказал еще один, побольше. Разговор тем временем перешел на восхваление щедрости царицы Зенобии: оказалось, что она уменьшила торговые пошлины. По очень большому секрету Констанцию рассказали, что в Пальмире уже побывали послы от Каппадокии[81] и Малой Армении, теперь там ждут посланцев из Понта[82] и Византия.

– Скоро у Пальмиры будут выходы к Черному морю и проливу Босфор. Вот тогда… – старший из купцов закатил глаза и многозначительно замолчал.

Следующий кувшин вина ничего полезного не добавил, и Констанций распрощался с компанией.

Утром он покинул Никею и продолжил свой путь, а вместе с ним свою миссию. Чем дальше Констанций продвигался на юг, тем смелее становился торговый люд и ремесленники. Ему довелось услышать о непосильных налогах в Римской империи, о произволе местных чиновников и несправедливых судах.

До Тианы[83] Констанций добрался только в середине лета, когда сухой жаркий воздух на плато уже не освежался прохладными ветрами с предгорий. Этот город был ключевой крепостью перед последним перевалом в горной цепи, ограждавшей приморскую провинцию Киликию от зимних ветров холодной Каппадокии. Тиана стояла на пути караванов, давала отдых усталым путникам и была серьезным препятствием для вражеской армии.

Здесь Констанций задержался. До него дошли слухи, что жители Тианы первыми в Каппадокии предали Рим и попросились под руку царицы Пальмиры.

Вечером в таверне горожане считали выгоды от присоединения к Пальмире и обсуждали, стерпит ли Рим эту дерзость. Мнения разделялись, но жители города приходили к общему выводу, что стены должно починить, ворота укрепить и на случай осады приготовить припасы. Слегка захмелев, мужчины заводили старинные боевые песни, которые пели их отцы и деды, готовясь к войне.

Побродив по городу, Констанций приметил, что власти города ремонтируют подземное водохранилище, которое не использовалось много лет после постройки акведука. На форуме офицеры отрабатывали с молодежью боевые приемы – гарнизон легионеров полностью разделял настроения горожан.

Подготовкой к обороне руководил член городского совета Ипатий, пожилой, но не утративший живости владелец ткацкого производства. Испытытав уважение к решимости горожан, Констанций также сознавал, что их поражение неизбежно.

Под благовидным предлогом продажи шерсти он встретился с Ипатием в его ткацкой мастерской. Поговорив о «деле», Констанций задал вопрос:

– Горожане и в самом деле думают, что смогут отбиться от римской армии?

Ипатий ответил обстоятельно, как государственный человек:

– У Рима своих забот хватает. Аврелиан сражается на северных границах с варварами, спасает свою власть. Ему и дела нет до нашего города. А Пальмира защитила нас от персов. Через Пальмиру проходят караваны с Востока. Благодаря торговле с Пальмирой наша провинция процветает. Рим нам не нужен!

– Почтенный Ипатий, наш император благороден и справедлив. Аврелиан послан богами, чтобы возродить величие Рима. Не сопротивляйтесь ему!

Ипатий с подозрением вгляделся в лицо Констанция.

– Зачем ты мне об этом говоришь?

– Когда я выезжал из Далмации, по дороге мимо меня больше часа маршировали легионеры. Колонна за колонной – три легиона[84]. А если в Тиану придут десять легионов? А если к вам придут двадцать? Мне нравятся жители этого города, такие люди нужны Риму. В твоей воле не допустить их напрасной гибели!

Попрощавшись с Ипатием, Констанций мысленно отругал себя за попытку изменить чужую судьбу. Но и не сделать этого он не мог.

Ночью ему приснилась смеющаяся Елена в радужных брызгах фонтана. Констанций истолковал этот сон как похвалу богов за доброе дело.

До Антиохии он добрался в начале августа. Вечером в таверне добродушные горожане поведали усталому путнику о великой победе войска Пальмиры над восставшей Петрой, столицей Аравии.

– Захвачены несметные богатства и тысячи пленных!

– Скоро все рынки заполнятся дешевыми рабами!

– Царица Зенобия построит в Пальмирской империи новые прекрасные здания!

Окончание победоносной войны праздновалось несколько дней, в течение которых Констанций обследовал крепостные укрепления и структуру города. А он был огромен и давно вырвался за границы цитадели времен Александра Македонского. В конце концов Констанций подвел итог своим наблюдениям: взять Антиохию штурмом нетрудно, но покорить жителей силой – невозможно.

Уже через неделю Констанций стоял на площади у храма Непобедимому Солнцу[85] в Эмесе[86]. Император Аврелиан сам поклонялся этому культу и ввел его в армии. Констанций не знал, о чем просить бога, в бою больше рассчитывал на себя и своих товарищей, но в храме положил на жертвенник серебряный сестерций и прочел благодарственную молитву.

Эмес был прекрасным и величественным городом, который дал Риму нескольких императоров, и они не забывали осыпать его милостями. Здесь, под тенистыми портиками, даже в зной сохранялась прохлада. Бассейны на площадях украшали позолоченные статуи и цветущие нимфеи[87].

Город был хорошо укреплен, однако долгую осаду он бы не выдержал. Будучи великодушным человеком, Констанций надеялся на благоразумие эмесцев.

До Пальмиры оставалось около ста миль по прямой, через пустыню. Констанций мог бы отправиться другой дорогой, но отыскал купцов, ведущих караван в Индию через Пальмиру, и пошел с ними напрямик тайными тропами, от колодца к колодцу.

Верблюды шли медленно. Лошадь Констанция в начале пути переходила на рысь, но к вечеру плелась за верблюдами, едва переставляя ноги.

Караван начинал движение затемно, пользуясь ночной прохладой. Днем, в самые жаркие часы, люди и животные отдыхали под пологами. Ближе к вечеру караван вновь отправлялся в путь и шел, пока глаза проводника различали дорогу.

Jean-Léon Gérôme – CARAVANE DANS LE DESERT

За день каравану удавалось проходить двадцать миль. На пятые сутки над горизонтом показалась черная полоса, которая постепенно превратилась в пальмовые рощи и зеленые поля. К вечеру путники стояли у западных городских ворот, закрытых на ночь, но постоялый двор у крепостной стены оказался удобным и чистым.

Утром Констанций вошел в город. Широкую улицу, на которой свободно могли разъехаться две колесницы, запряженные квадригой коней, обрамляли высокие портики. Под ними на мраморных прилавках были разложены товары со всего света.

Город-оазис, выросший на Великом Шелковом пути, поразил воображение Констанция. Пальмира готовилась встречать свою повелительницу. Толпы празднично одетых людей с охапками цветов заполнили портики вдоль дороги. Стражники сдерживали напор и не давали горожанам лезть на дорогу.

Lawrence Alma-Tadema – Spring (detail)

Вдруг от ворот прокатился многоголосый рев:

– Едут! Едут! Едут!

Вскоре улицу наполнили восторженные крики, топот коней и грохот колес. На золоченой колеснице, окруженная охраной и цветами, явилась блистательная царица Зенобия. Прижимая руку к золоту лат, она преклоняла голову, благодаря свой народ, а тот неистово приветствовал победительницу восставшей Петры.

Giovanni Battista Tiepolo – Queen Zenobia Addressing Her Soldiers, between 1725 and 1730 (detail)

Констанций оценил красоту царицы и решил, что черты ее лица были резки, но он не мог не признать, что Зенобия необыкновенно хороша.

За колесницей царицы двигалась тяжелая кавалерия, победившая знаменитых катафрактов[88] из Парфии[89] и подтвердившая заслуженную славу в последнем походе. Стоя в первом ряду, Констанций внимательно разглядывал вооружение и доспехи. Лошади шли тяжело, переход от Аравии до Пальмиры дался им нелегко.

За спиной Констанция прошепелявил знакомый голос:

– Римская конница побежит при первом натиске наших героев!

Он обернулся и узнал легионера, который сопровождал его к префекту в Византии. Не узнать лицо с ужасным рубленым шрамом было невозможно. Ему вспомнилось предостережение Модеста Юстуса о дезертирах-пальмирцах.

Дезертир тоже его узнал и что было мочи заорал:

– Стража! Стража! Здесь римский лазутчик!

Констанций не раздумывая нырнул в толпу горожан и пригнулся, чтобы высокий рост не выдал его, но стражники перекрыли все выходы из портика. Он пробирался туда, где пересекались главные улицы и была возможность улизнуть, но как только добрался до перекрестка, увидел впереди шеренги солдат.

Остался только путь на восток, вслед за праздничной процессией, которая продолжала двигаться к храму Бела[90].

Стражники у ворот беспрепятственно пропускали народ в обширный двор храма. Констанций тоже вошел туда и в поисках выхода обследовал портик по периметру двора. Он отыскал вторые ворота, но выходить до окончания церемонии было запрещено. Констанций понял, что оказался в ловушке.

Царица Зенобия сошла с колесницы и поднялась по ступеням. Из храма Бела вышли жрецы и под торжественное пение преклонили головы. По пандусу на площадку завели белоснежного быка с золочеными рогами. По знаку верховного жреца народ хором стал повторять слова священной молитвы. Жрец в алом одеянии оглушил быка молотом, другой перерезал горло. Вспоров брюхо быку, верховный жрец изучил печень и легкие, затем возложил их на алтарь.

Вспыхнул огонь, и все стихло. Горожане и стражники затаив дыхание следили за клубами дыма, которые поднимались к небу. Жрец поднял руки, и это значило, что благодарственная жертва принята, бог обещал благополучие и процветание. Отовсюду понеслись крики радости.

Церемония закончилась. Царица и ее приближенные покинули храмовый двор. Стражники у ворот беспрепятственно выпускали женщин. Мужчин встречал дезертир. Толпа во дворе редела, и наступил момент, когда он указал на Констанция:

– Вот лазутчик! Берите его живым!

Осталась последняя надежда, и Констанций помчался к храму. На пороге он выкрикнул:

– Peto ad asylum![91] – и упал, сраженный ударом древка по голове.

Из храма к Констанцию приблизился жрец, со стороны двора прибежал охранник и остановился на пороге – вооруженный человек не мог войти в храм.

– Я заберу его!

– Этот человек попросил убежища у верховного бога, – ответил жрец. – Он под его защитой.

– Ступня лазутчика не в храме, я вытащу его за ногу!

К жрецу подошел служка и затащил Констанция в храм.

– Как видишь, у нас больше нет причин для спора, – сказал жрец и степенно удалился.

За тысячу миль от Пальмиры, в Дрепане, Елена ощутила резкую боль в затылке, а потом и в сердце. Так она поняла, что с Констанцием случилась беда, и сделала то, что должна была сделать, – обратилась к Иисусу Христу и попросила помочь сыну Божьему и человеческому Констанцию преодолеть все невзгоды. Бог обещал помочь, или же ей так показалось. Но боль в затылке утихла, и сердце забилось ровнее.

Во время сиесты она решилась поговорить с отцом.

– Перед отъездом Констанций сказал, что, когда вернется, попросит у тебя моей руки.

– Ты сама этого хочешь?

– Мне кажется – да.

– А как же Давид? – отец с горечью посмотрел на нее.

– Люблю его как брата и буду продолжать любить.

– Вот как! А если Констанций не вернется?

– Он вернется, я знаю!

– Констанций – военный, вся его жизнь в боях и походах. Ты будешь подолгу оставаться одна.

– Но зимой-то не воюют, значит, мы будем вместе!

– Ошибаешься, – Теодор покачал головой. – Он преторианец, его служба продолжается круглый год.

– Я буду жить рядом с ним!

– Иногда это будет невозможно, его служба опасна.

– Меня и это не остановит.

– Но мы ничего про него не знаем. Кто его родители?

– Констанций обещал все о них рассказать.

Наконец Теодор привел последний и самый важный аргумент:

– Я не хочу, чтобы ты покидала родной дом.

– Прости. Об этом я не подумала. – Елена обняла отца и не увидела, как увлажнились его глаза.

После этого разговора Елена запретила себе думать о Констанции, привечала Давида и заботилась об отце. Казалось, мир воцарился в сердце Елены, однако все, о чем она запрещала себе думать днем, приходило к ней в снах по ночам. Ей снилось, как окровавленный Констанций падал, пронзенный стрелой, или погибал от ножа убийцы. Иногда во сне он нежно брал ее за руку, и это были счастливые минуты.

Констанций пришел в себя, не понимая, где он находится. Во мраке тускло горел фитилек, освещая каменные ступени и угол постамента.

Рядом с ним стояла чаша с водой, он напился, и ему полегчало. Постепенно вспомнилось все.

«Значит, жив. Но как мне покинуть храм?»

Вдалеке показался свет фонаря, и Констанций увидел несколько человеческих фигур. Когда они приблизились, он заметил, что одна из них – женщина, закутанная в плотную паллу, и ее окружают охранники.

– Госпожа, вот этот человек. – Жрец поставил перед ней раскладное кресло, и она села.

Констанций попытался подняться, но все поплыло перед глазами.

– Ты можешь лежать.

Женщина откинула паллу от лица, и Констанций узнал Зенобию. В свете ламп ее лицо утратило надменность и жесткость. Царица была красивой, но усталой женщиной.

– Теперь ответь на вопрос и говори правду. Ты – лазутчик Аврелиана?

Констанций не посмел врать царице:

– Да.

– Ты преторианец?

– И это правда.

– Знакомо ли тебе имя Модеста Юстуса? Он тоже преторианец.

Удивленный Констанций сел:

– Это имя хорошо мне знакомо.

– Модест Юстус жив? – Вопрос дался Зенобии с трудом, казалось, он слишком много для нее значил.

– Два месяца назад я с ним говорил, – ответил Констанций.

– Слава богам! – царица испустила радостный возглас. – Тебе известно, где он сейчас?

– Известно, не отрицаю.

– Клянешься ли ты доставить ему письмо, если я освобожу тебя?

– Да, госпожа.

– Завтра тебе вручат письмо и мандат, а потом проводят до Окарабы[92].

– Благодарю, госпожа, и клянусь именем Бела, что доставлю Модесту Юстусу твое письмо.

– Прощай. – Зенобия поднялась с кресла, чтобы уйти, но Констанций остановил ее:

– Могу я задать вопрос?

– Задавай, – разрешила царица.

– Почему ты не стала меня допрашивать?

– Ты думаешь, что можешь рассказать мне то, чего я не знаю? – Зенобия усмехнулась, накинула на лицо паллу и удалилась в окружении охранников.

На обратном пути Констанций позволил себе помечтать о Елене. И чем ближе становился Дрепан, тем больше времени он посвящал не только мечтам, но и практической стороне дела. Волей-неволей у него возникали вопросы. Получит ли он разрешение на женитьбу от командира? Где лучше провести церемонию заключения брака? И согласится ли молодая жена отправиться в поместье его родителей?

Но только при одном – главном – вопросе его сердце замирало от ужаса: а вдруг Елена откажет ему?

Эту мысль Констанций гнал от себя.

В Никее ему показалось, что в толпе мелькнул дезертир со шрамом. Но Констанций отмахнулся (откуда бы ему здесь взяться?) и этим успокоился.

Прохладным сентябрьским днем, уже на подъезде к Дрепану, там, где начинался лесистый участок, дорогу перегородило упавшее дерево. Констанций спешился и, обходя препятствие, повел коня в поводу. Вдруг из леса выехал всадник, а двое других отрезали ему дорогу назад.

Констанций свистнул, и его конь умчался в чащу. Сам он кубарем скатился в кусты, выдернул из-за голенища нож и метнул в того, кто был ближе.

Затаившись, Констанций слышал все, о чем говорили разбойники.

– Хадад мертв!

– Stercus accidit![93] Куда подевался этот spurius?[94]

Всадники направились к зарослям, где прятался Констанций.

– Далеко не уйдет. Давай, ты влево, я – вправо!

Констанций достал второй нож и метнул в того, кто подъехал ближе. Разбойник дернулся и упал с лошади. Но в ту же секунду Констанций ощутил сильнейшую боль в плече, а потом в бедре. Правая рука повисла как плеть, и его обдало горячей волной.

Собравшись с силами, он вытянул из раны чужой нож и метнул его в третьего всадника. Тот медленно сполз с лошади и распластался на земле. В нем Констанций разглядел дезертира со шрамом.

Он свистнул коня и, орудуя только одной рукой, наложил себе повязки, однако рана на бедре продолжала сильно кровоточить. Ставшую бесполезной правую руку Констанций привязал к туловищу и, держась за поводья, поковылял к дороге.

До Дрепана и Елены оставалось каких-то пятнадцати миль.

В то сентябрьское утро Елена проснулась в ожидании чего-то хорошего. До полудня она ходила, не касаясь земли, но потом все резко переменилось, и на Елену будто нашла грозовая туча. Она догадалась, что Констанций близко и с ним случилась беда.

Lawrence Alma Tadema – Watching and waiting, 1897

Елена обратилась к отцу:

– Прошу тебя, запрягай повозку и езжай по Никейской дороге. Констанцию нужна твоя помощь.

Теодор не стал спорить с дочерью и тронулся в путь. Все вышло в точности так, как она сказала: у десятого мильного столба он увидел лошадь без седока, а на обочине лежал полумертвый Констанций.

Lawrence Alma Tadema – The Death of Hippolytus, 1860 (detail)

Елена буквально не находила себе места. Спустя какое-то время она перестала ощущать незримое присутствие Констанция и вышла за ворота мансио, готовая устремиться навстречу любимому.

«Что делать? Господь мой, Иисус, подскажи!» – молила Елена и с надеждой смотрела на линию горизонта.

И вдруг ей пришел ответ: надо пойти в триклиний, где жил Констанций, позвать военного врача и приготовить повязки.

Триклиний тут же заполнился рабами, которые выполняли поручения Елены.

– Нужна горячая вода! Свет! Подготовьте светильники! Ложе должно быть выше!

Несколько раз надежда в душе Елены сменялась сомнением. В один из таких моментов Елена вышла во внешний двор и увидела, как в ворота въехала повозка Теодора, на которой лежал бесчувственный Констанций. Через борт бессильно свешивалась его мускулистая рука, за повозкой брел измученный конь.

Елена бросилась навстречу, подхватила руку Констанция и, покрывая ее поцелуями, пошла рядом с повозкой.

Давид проводил ее грустным взглядом, вернулся на место молотобойца, и, когда он ударил по наковальне, от его удара зарыдала земля.

Констанция тем временем перенесли на высокое ложе в триклиний, и врач приступил к осмотру. Его помощник разложил на столике хирургические инструменты, от одного вида которых Елене сделалось худо.

Поборов дурноту, она спросила у врача:

– Он будет жить?

– Раненый потерял много крови, большего сказать не могу, – ответил тот.

Елена с Теодором вышли в портик. Через некоторое время помощник врача передал им окровавленную купеческую тунику и залитый кровью футляр для документов.

Елена вытерла кровь на футляре и увидела, что он опечатан, на оттиске значилось: «Септимия Зенобия», а на боковой части написано: «Модесту Юстусу». Она отдала одежду рабу, а футляр надела себе на шею.

Время шло, и уже стемнело. Ущербный серп луны поднялся над крышей. Несколько раз до Елены доносились мучительные стоны, от которых у нее холодело сердце.

Наконец дверь распахнулась и вышел врач.

– Иди, Елена, он зовет тебя.

Она побежала в триклиний, а Теодор спросил у врача:

– Как нужно ухаживать за больным?

– Горячее питье, укрыть потеплее, но главное – уход и забота.

– Рука будет двигаться?

– Если выживет. Купец потерял много крови, но, хвала богам, он знал, как перевязывают раны. Без этого бы не доехал.

– Констанций не купец. Он преторианец.

– Ну, значит, платить за него будет государство.

Елена вошла в триклиний и увидела бледное лицо Констанция с отросшей бородой и потемневшими от боли глазами.

– Я дошел до тебя, – тихо сказал он.

– А я дождалась, – прошептала Елена.

В эту минуту все их сомнения остались позади, и каждый понял, что вместе они – одно целое.

Ночью у больного началась лихорадка – неизбежный спутник ранений. Елена, отбросив стыд, сама обтирала Констанция, чтобы уменьшить жар. Глядя на него, с грустью думала о том, как быстро болезнь сделала беспомощным такого сильного человека. Жар усилился, и раненый в бреду произносил какие-то клятвы.

Утром Констанций открыл глаза и протянул руку к шее. Не обнаружив футляра, он вскрикнул:

– Письмо! Где письмо?!

Елена сняла с себя ремешок с футляром и надела на Констанция.

Она услышала громкие голоса, когда проверяла, все ли в порядке в спальне. Они доносились из триклиния, где лежал Констанций.

– Сальве, Констанций! Старый вояка, не ожидал увидеть тебя в таком удручающем виде.

– Сальве, Ролло… Сам виноват – в дороге неудачно отбился от дезертиров.

– Рассказывай о своих приключениях. Не тяни!

Зная, что нужно выйти и показаться, Елена в то же время понимала: момент упущен. Она спряталась в спальне и затаив дыхание слушала, о чем говорил Констанций. Огромный мир распахнулся пред ней: великие города, храмы чужих богов и караванные тропы. Конечно, она читала Геродота, Страбона и даже Иосифа Флавия, но ей казалось, что их миры придуманы и бесконечно далеки от повседневных забот. Более всего ее поразило чудесное спасение Констанция царицей Зенобией.

Ролло тоже заинтересовался этим моментом:

– Дай-ка сюда письмецо Зенобии! Сейчас мы узнаем много интересного!

– Нет. Я поклялся отдать его в руки Модеста Юстуса, – ответил Констанций.

– А я, твой командир, требую отдать мне это письмо.

– Я дал клятву! Дождемся Модеста, и, я уверен, он прочитает письмо вслух!

– Не заставляй меня применить силу! – голос Ролло стал жестче: – Дело пахнет изменой! Под трибунал пойдешь!

Раздался крик боли и возглас Ролло:

– Очнись, Констанций! Что с тобой? Ну, хватит, мне не до шуток!

В триклинии прозвучали удаляющиеся шаги, и Елена вышла из спальни.

Констанций лежал, скорчившись и спрятав под себя здоровую руку.

Она бросилась к нему:

– Что случилось?!

Он застонал, вытащил из-под себя кожаный футляр и протянул ей:

– Спрячь…

– А если Ролло вернется?

– У нас есть время. Приведи Модеста…

Елена вышла в сад и нырнула в хозяйственный двор. В кухне она отыскала Дорсию и велела ей спрятать футляр. Когда он исчез на объемной груди кухарки, Елена приложила палец к губам:

– И никому ни слова!

– Да, госпожа Елена.

После этого она поспешила в таверну, где увидела Модеста Юстуса и Теодора, который что-то рассказывал:

– Их было трое, и они ждали в засаде…

Увидев дочь, Теодор испуганно вскочил:

– Что стряслось?!

– Констанцию нужна ваша помощь!

Все трое тут же двинулись в триклиний, по дороге Елена изложила им суть событий.

Они остановились у ложа Констанция. Елена дотронулась до его лба: жар явно усилился, и повязка полностью пропиталась кровью. Он только на мгновенье открыл глаза и снова погрузился в забытье.

Модест Юстус сказал:

– Думаю, Ролло приведет сюда солдат из гарнизона.

– Зачем? – испугалась Елена.

– Чтобы взять под стражу Констанция. Мы должны доказать, что измены не было.

– Но как?

– Я вскрою письмо Зенобии и прочитаю его вслух при всех. Теодор и преторианцы, с которыми придет сюда Ролло, будут свидетелями.

Теодор мрачно заметил:

– Ролло со своими солдатами может ворваться, убить Констанция и силой забрать письмо. Ты, Модест, тоже в опасности. Не стоит ли кликнуть твоих вигилов?

– И устроить здесь бойню? Нет, действовать надо умнее.

– Я спрятала письмо! – сообщила Елена.

Теодор покачал головой:

– Не вмешивайся, дочь. Это не женское дело.

– Но царица Зенобия вмешивается в мужские дела! – Елена гордо вскинула голову. – Я знаю, как действовать. Ролло угрожал Констанцию трибуналом, и значит, мне нужно разрешение отца на то, чтобы быть там свидетелем. Тогда, если дело дойдет до суда, я смогу выступить в защиту Констанция.

Мужчины переглянулись, Теодор вздохнул и сказал:

– Разрешаю.

Елена тут же направилась к двери.

– Постой, что ты задумала? – отец преградил ей дорогу.

– Я встречу Ролло и приведу его сюда без солдат. Надеюсь, он будет благоразумен. Есть возможность решить дело миром. Пропусти, отец, мне нужно идти!

Теодор уступил дорогу, и Елена отправилась к воротам мансио. Там, встретив Ролло, идущего во главе контуберния, она зашагала вровень с ним.

– Сальве, Ролло! Рада тебя видеть! Ты привел свое войско, чтобы сразиться с нашей кухаркой Дорсией? Для твоих воинов в таверне подготовлено поле боя! Жареные поросята и гуси выстроены в боевом порядке!

– Сальве, Елена! Немедленно отойди в сторону, мы пришли по важному государственному делу.

– За письмом Зенобии?

– Стой! – Ролло и его небольшой отряд остановились возле таверны. – О чем ты говоришь, девчонка?!

– Я слышала твой разговор с Констанцием, и отец дал мне разрешение свидетельствовать против тебя. В любом суде, даже в трибунале, твое поведение покажется не очень-то благородным. Оставь солдат в таверне и пойдем к Констанцию, он тебя ждет.

– Мои солдаты пойдут со мной.

– Тогда ты никогда не узнаешь, что было в письме. Думаю, там есть важные сведения, которые ты мог бы поставить себе в заслугу.

– Прочь! – крикнул Ролло.

– У Констанция нет письма, – сказала Елена.

– Проклятая сучка, ты его спрятала!

– Выбирай выражения, благородный господин! Подумай над моим предложением: мы все уладим мирно, и лавры достанутся тебе!

Ролло повернулся к солдатам:

– Вольно!

– Господа легионеры! – проговорила Елена. – Мой отец приглашает вас угоститься в нашей таверне!

– Можете идти, – позволил им Ролло, и они, грохоча доспехами, тут же расселись за большим столом: когда еще доведется попировать в таком заведении.

Помрачневший Ролло двинулся вперед, Елена, как и подобает почтенной римлянке, – в двух шагах позади него. Следом за ними, как гусыня, переваливалась Дорсия с подносом напитков.

В триклиний Ролло вошел первым, увидев Модеста и Теодора, остановился.

Елена тронула Констанция за руку:

– Любимый, очнись. Пришли Модест и Ролло. Надо прочесть письмо.

Констанций выбирался из глубин горячечного бреда, цепляясь за голос Елены, как за спасительную нить. Он открыл глаза и медленно произнес:

– Все здесь… Письмо, где письмо?

Елена пошепталась с Дорсией, та отвернулась и вскоре отдала футляр госпоже. Елена вручила футляр Констанцию, он – Модесту.

– Дело сделано, и клятва исполнена… – впадая в забытье, произнес Констанций.

Но Елена не давала ему покоя:

– Констанций, приди в себя! Ты должен это услышать!

Прохладная рука легла на его лоб, сознание прояснилось, и Констанций услышал голос Модеста, который читал письмо:

– «Любимый, пишу тебе второпях, надеясь на счастливый случай. Модест, сколько раз я жалела о том, что не согласилась уехать с тобой! А сейчас, несмотря на кажущиеся успехи, я отчетливо понимаю, что веду свой народ к гибели. Мой отец, военачальник Забда, вскоре выдвинет свои войска на завоевание Египта, чтобы захватить последние урожаи пшеницы и прекратить поставки в Вечный город. Это прямое объявление войны Риму. Я не в силах его остановить. Прошу тебя, передай Аврелиану мою просьбу: быть милосердным к моему народу! Люблю тебя, твоя Зенобия».

Все молчали, и только Ролло сказал:

– Если Рим останется без хлеба, начнутся голодные бунты. Необходимо срочно предупредить Аврелиана. Модест, ты отправишь сообщение в Рим голубиной почтой, я пошлю Аврелиану подробный отчет с курьером.

Врач после осмотра раненого отругал Елену и Теодора: ему пришлось опять вправлять перебитую ключицу. Измученный Констанций потерял от боли сознание. Наложив повязку, врач похлопал его по щекам и велел Елене звать больного по имени, не позволяя впадать в забытье, и как можно чаще поить его.

В эту минуту Елена вспомнила, как отец сидел у ее постели, и только сейчас поняла, что он тогда чувствовал. Констанций блуждал в бредовом лабиринте, но, слыша голос Елены, возвращался в реальность.

Шли дни, и Елена видела, как болезнь превращает молодого мужчину в изможденного старца. Во время очередного визита она спросила у врача:

– Может быть, провести обряд крещения? Мне это помогло.

Тот покачал головой:

– Я видел раненых разных вероисповеданий. Кто-то выживал, а кто-то нет. Могу сказать лишь одно: если есть человек, который его зовет, он выживет. Зови Констанция, и он вернется к тебе!

Иногда Елена молилась вслух:

– Иисус Христос, Сын Божий, помоги сыну человеческому Констанцию обрести здоровье. Во имя мук, которые ты претерпел, избавь Констанция от мучений. Ради любви небесной и земной, о которой ты проповедовал, сохрани жизнь Констанцию!

Констанций, не открывая глаз, слушал ее молитвы. Ему казалось, что чувство, выраженное в словах, дает ему силы прожить день, а потом еще один день, и еще один.

Ему становилось легче. Настал тот день, когда жар спал и отощавший, но живой Констанций попросил есть. Еще через три дня на дрожащих от слабости ногах он отправился в таверну. Во внешнем дворе задержался у лавки, чтобы передохнуть и поглазеть на товары для путешественников.

Lawrence Alma-Tadema, 1884

Лавочник ему поклонился:

– С выздоровлением, добрый господин! Мы все молились за тебя с нашим епископом Иосифом.

Констанция привлекла прекрасная фибула в виде амазонки на скачущем коне. Он взял застежку и присмотрелся: профиль воительницы был ему знаком.

– Это поделка нашего мастера, сына кузнеца, Давида. – Лавочник указал на латинскую букву «Д», искусно вплетенную в конскую сбрую. – Я покажу тебе его последние работы. Смотри!

В плоском ящике лежали три украшения: крупный перстень с летящим орлом, держащим в когтях голубку; браслет с выпуклой фигуркой быка, похитившего Европу; и перстень-печатку, который поразил Констанция своей красотой. На нем в смертельной схватке сражались два раненых воина. Констанций, не торгуясь, купил этот перстень и сразу надел на палец.

До таверны Констанций добрался в полном изнеможении. Наградой были сияющие глаза Елены и хлопоты Дорсии, которая старалась накормить его повкуснее.

Елена глядела, как ест Констанций, и верила, что она и ее Бог победили болезнь.

– Скажи мне, Констанций, каким богам ты поклоняешься?

Вопрос застал его врасплох. Он чуть помедлил, потом ответил:

– По праздникам, как и все, Юпитеру поклоняюсь. Как военный, по приказу императора Аврелиана, чту Непобедимое Солнце.

– А веришь ли ты, что боги участвуют в жизни человека?

– Я солдат и рассчитываю только на себя. Думаю, что богам нет до меня дела, у них своя жизнь.

Елене пришла в голову мысль:

– Но если боги себя не проявляют, значит, их нет?

– Думай, как хочешь, разницы я не вижу. Боги нужны государству для соблюдения порядка. Или чтобы освящать брак. Вот я, например, прошу у тебя согласия стать моей женой!

– Я очень тебя люблю, но мы не сможем стать мужем и женой.

– Но почему?! – воскликнул Констанций.

– Ты – язычник. Я могу быть только женой христианина.

– Ну хорошо, тогда я буду чтить твоего бога.

– Чтобы стать христианином, ты должен изучить жизнеописания Иисуса Христа и понять, чему он учил людей. Только после этого ты сможешь пройти обряд крещения.

С этого дня Констанций взялся за изучение Септуагинты[95] и Евангелий так, как прежде изучал карты и описания местности. После недели напряженных трудов, спрятав последний свиток в футляр, он объявил Елене, что готов стать христианином.

Елена привела Констанция в дом Иосифа на воскресное богослужение. Он с интересом разглядывал входящих членов общины, узнавая в них работников мансио и рабов. Здесь все общались на равных. Последним пришел Давид. Не глядя по сторонам, он занял свое место.

Констанций огласил свое желание креститься и с этой минуты стал «оглашенным». Для него начиналось время наставлений.

Перед трапезой все вместе прочитали «Отче наш» и благодарственную молитву о выздоровлении Констанция. Было видно, что люди искренне этому рады.

Иосиф встал из-за стола и взял в руки каменную чашу.

– Поведаю вам сказание, которое передается из уст в уста. Иосиф из Аримафеи[96] был почитателем Иисуса, прошел весь крестный путь вместе с ним и не оставил его на Голгофе. Каждую каплю драгоценной крови Спасителя он собирал в чашу, не давая ей пасть на землю. И когда сбылось пророчество о Воскрешении, Иосиф велел пометить чашу символом рыбы и отнес ее на сохранение в Иерусалимский храм.

Иосиф налил в чашу вина и продолжил:

– В память об Иисусе пусть вино будет кровью Его. Каждый из нас сделает глоток и причастится души Господа нашего.

После трапезы все помянули мучеников за веру и стали решать, как помочь малолетним сиротам: вдовец в черной тунике оказался работником мансио.

Потом встала женщина, сделалось тихо, и она негромко запела, выводя прекрасную и печальную мелодию, которая постепенно усложнялась, подхваченная другими голосами.

Констанций проглотил комок в горле, и ему поверилось, что столь возвышенное пение ниспослано Богом.

Уже в ноябрьские календы Констанций с завидным упорством бил деревянным мечом по тренировочному столбу в гарнизоне. Движения были неловкими – правую руку только что освободили от повязок. Но с каждым взмахом меча к нему возвращалась былая сноровка.

Почувствовав чей-то взгляд, Констанций обернулся и увидел, что за ним наблюдает Ролло. Он опустил меч и подошел к приятелю.

– Получи новости, – сказал Ролло и протянул свиток.

Констанций сломал официальную печать, развернул пергамент и не сдержал улыбки: в документе было разрешение на гражданский брак.

– Особенно не радуйся. Тебя вскоре ждут в Дакии, сам Аврелиан дал задание. Зима для тебя будет жаркой, на восстановление даю две недели. – Ролло взял тренировочный меч и предложил: – Поработаем в паре?

Вечером Констанций, раздираемый противоречивыми чувствами, зашел к Иосифу и потребовал, чтобы его крестили сейчас же.

– Это невозможно, ты не готов, – Иосиф устало посмотрел на нетерпеливого оглашенного. – Наставления длятся по крайней мере год.

У Констанция сдали нервы, и он схватил Иосифа за грудки.

– Придумай что-нибудь! Через две недели мне возвращаться на службу!

– Давай сядем и поговорим, – Иосиф высвободился из рук Констанция, и они сели. – Сколько лет ты служишь?

– Пять лет.

– Ты воевал и знаешь врагов Рима, не так ли?

Констанций кивнул:

– Знаю, и хорошо.

– Помнишь стих из Нагорной проповеди, где Иисус призывает любить врагов?

– Глупость, по-моему, – усмехнулся Констанций.

– Это ключ к победе, а ты этого не понял. Что ты знал о людях, против которых сражался?

– Знал достаточно: они нападали, а я защищался. Иногда я сам нападал, когда они выступили против священного Рима.

– А ты не задумывался, почему они это делали? Знал, как они живут, во что верят, что для них дорого?

– Мне это незачем.

– О врагах надо знать все, как о самом дорогом человеке. Тогда ты их победишь, но победа может выглядеть не так, как ты ожидаешь.

Констанций с раздражением прервал Иосифа:

– Моя невеста хочет, чтобы я стал христианином.

– А ты не путаешь вожделение и святость? – Иосиф насмешливо посмотрел на жениха. – Скажи Елене, что в следующее воскресение я дам благословение на ваш брак.

Словно гора свалилась с плеч Констанция. Уходя, он спросил Иосифа:

– Вот уже несколько дней не вижу в кузне Давида. Здоров ли он?

– Надеюсь, что здоров. – Остановившимся взглядом Иосиф смотрел в пространство. – Мой сын сейчас на пути в Рим.

– Ну, что же… Давид обладает необыкновенным талантом и в Риме добьется многого, – сказал Констанций, но так и не понял, услышал ли кузнец его последнюю фразу.

Эгейское море.

Лайнер «Олимпик».

Наше время

Ночью корабль покинул порт Кушадасы и взял курс на Родос, греческий остров, до которого было не меньше двухсот морских миль.

Элина проснулась в лазаретном боксе, когда медсестра принесла ей завтрак и сообщила, что скоро придет доктор. Но тот не спешил и явился только после обеда.

– Доброе утро, мадемуазель Элина. Как ваше самочувствие? – Он присел на стул возле кровати.

– Здравствуйте, месье. Сегодня намного лучше.

– Пожалуйста, покажите мне шею…

Элина подняла подбородок и закинула голову назад. Выждав в минуту, спросила:

– И как вам шея?

– Прямо скажем, неплохо. Я ожидал худшего. Давайте-ка мы с вами подышим. – Доктор вынул из кармана фонендоскоп и вставил дужки себе в уши.

– Давайте, – Элина приподняла рубашку.

– Дышите… Глубже… Не дышите… Вдохните, задержите дыхание… Выдохните. А теперь посмотрим ваше горло.

Она раскрыла рот и, пока доктор осматривал ее горло, наблюдала за его безэмоциональным лицом.

– Могу вернуться в свою каюту?

Он молча свернул фонендоскоп и обронил:

– Это, я думаю, преждевременно.

– Но, доктор!

– Вас нужно понаблюдать.

– А если я время от времени буду заходить в лазарет и показывать шею?

– Нет, не думаю…

– А если каждый день?

– Над этим можно подумать. Однако пообещайте, что так и будет.

– Клянусь!

Вырвавшись наконец из лазарета, Элина поднялась на прогулочную палубу продышаться на морском ветерке. Потом села в лифт и спустилась в свою каюту.

Открыв дверь, она вошла в прихожую, но, как только огляделась, тут же бросилась в спальню и замерла, уставившись на вспоротый матрас. Все вещи были разбросаны по полу, желтая дорожная сумка изрезана, а все, что могло послужить тайником, – разбито и раскурочено.

Пройдясь по всем помещениям, Элина задержалась у балконной двери и убедилась, что та открыта.

– Ну что же… – задумчиво проронила она. – Пора приглашать полицейских.

Покинув каюту, Элина вскоре вернулась туда в сопровождении Айзака Таскирана и его помощника Ядигара.

Следователь молча прошелся по каюте, заглянул в спальню и обронил:

– На одной из ваших подушек отсутствует наволочка.

– Что? – она заглянула в спальню и, посмотрев на подушку, обескураженно подтвердила: – Да, действительно, ее здесь нет.

– Что скажете на это? – спросил Таскиран, и она ответила:

– Ничего. Возможно, ее забрал тот, кто разгромил каюту.

Он развернулся и прошел в гостиную.

– Вчера перед отъездом на экскурсию здесь все было в порядке?

– Разумеется, – проговорила Элина.

– А после того, как вернулись?

– Этого я не знаю.

– То есть как не знаете?

– Как только я подъехала к лайнеру и вышла из лимузина епископа, меня тут же увезли в лазарет.

– Очень жаль… – Таскиран с досадой взглянул на помощника. – В таком случае нам будет нелегко отыскать виновника этого бардака. Для того чтобы здесь похозяйничать, у преступника был весь вчерашний день и прошедшая ночь.

Ибрагим Ядигар вышел из каюты и вскоре вернулся.

– Видеокамера наблюдения в рабочем состоянии, но интуиция мне подсказывает, что мы не обнаружим на записи ничего интересного.

Таскиран открыл балконную дверь и, выглянув наружу, спросил:

– Соседей по балкону знаете?

Элина тут же сообразила, к чему приведет разговор, но все же ответила:

– Тех, кто живет слева, не знаю.

– А тех, кто справа?

– Там живет Богдан Апостолов.

Айзак Таскиран и Ядигар тревожно переглянулись.

– В таком случае нет смысла выяснять, кто занимает каюту сверху и каюту под вами, – сказал следователь.

– Ну-у-у-у… – разочарованно протянула девушка. – Опять вы за свое! По-вашему, выходит, что он разгромил не только мою каюту, но и свою. Зачем ему это делать?

– А вы, я вижу, защищаете Апостолова на постоянной основе?

– Еще скажите, что я его сообщница или любовница.

– Скорее сообщница, – с некоторым вызовом сказал Таски-ран. – Иначе как объяснить, что именно ваши каюты разгромили столь варварским образом?

– Хотите, чтобы я объяснила? – поинтересовалась Элина.

– Попробуйте.

– Даже не подумаю, – она высокомерно вскинула голову. – А что касается вас, попробуйте доказать.

– Что-нибудь перевозите? – Айзак Таскиран приблизился к ней и остановился, будто прислушиваясь. – Что именно?

– Боже мой, какой бред вы несете! – Элина беспомощно всплеснула руками, не понимая, что он очень зол и с большим трудом себя сдерживает.

В конце концов его прорвало:

– Желаете узнать подноготную своего приятеля?!

– Имеете в виду Богдана Апостолова? – осведомилась Элина.

– И как же вы сразу догадались! – Таскиран зловеще и несколько наигранно рассмеялся. – Значит, в подозрениях относительно вас двоих есть доля правды.

– Довольно острословить! – на этот раз прикрикнула Элина. Она разозлилась не меньше следователя и была оскорблена подозрениями. – Говорите, что вам известно про болгарина.

– Он черный искатель.

– А если подробнее.

– Основное занятие Апостолова – скупка и продажа исторических артефактов, нелегальные изыскания и чёс по монастырям. Такие, как он, прибирают к рукам все, что плохо лежит. Или даже то, что хорошо, – тут уж как карта ляжет. Зачастую черные искатели вступают в сговор с хранителями раритетов. Вам как юристу известно: и то и другое незаконно.

– Пока не доказаны факты подкупа, воровства или грабежа, Апостолов невиновен. Торговля антиквариатом не возбраняется – это способ заработать на жизнь.

– У него нет такой необходимости. Богдан Стоянов Апостолов – сын состоятельных родителей. Его отец – министр в болгарском правительстве, а мать – наследница текстильного олигарха. Тот случай, когда в хорошем стаде не без паршивой овцы. Надеюсь, вам не надо объяснять, кто здесь паршивая овца? Вы человек бывалый.

– Какие обширные сведения, – задумчиво проговорила Элина. – Как вам удалось их раздобыть?

– По тем же каналам, по которым я добыл информацию на вас. Предпочту их не раскрывать.

– Ваше право. – Она подвела черту и перевела разговор на другую тему: – Я предполагаю, что преступник не забирал мою наволочку перед тем, как напал на меня. Он забрал ее позже, когда разрезал матрас.

– Не понимаю зачем, – без особого интереса обронил Таскиран.

– Затем, чтобы надеть на свою подушку взамен той, которую прихватил с собой, отправляясь в поездку.

– Следуя логике ваших рассуждений, нападение было спланированым? – уточнил следователь.

– Несомненно.

– Об этом стоит подумать.

Элина подошла к Таскирану и протянула руку:

– Вы обещали мне дать словесное описание преступника.

Тот картинно похлопал себя по карманам и издевательски улыбнулся:

– Очень жаль, но я не взял с собой протокол опроса.

Однако Элина знала работу следователя и уверенно заявила:

– Я не отстану.

– Да, но…

– Следующий этап – жалоба в министерство внутренних дел Турции, – продолжила она. – Жертва нападения имеет право знать приметы преступника.

– Умеете вы надавить, – Айзак Таскиран сделал знак своему помощнику.

Ядигар достал из папки листок и отдал ей.

– Вот, прошу.

Она пробежала глазами печатный текст и разочарованно выдохнула.

– Кого-нибудь опознали? – спросил следователь.

– Скорее наоборот.

– Значит ли это, что у вас имеются определенные подозрения касательно конкретного человека?

Элина перевела взгляд на следователя и отстраненно заметила:

– Может быть.

– Поделитесь с нами?

– Пока преждевременно.

– Ну, вот что… – Таскиран не скрывал досады и заговорил отрывисто, словно приказывая: – Даю вам тридцать минут. Потом попрошу освободить каюту, здесь будет работать криминалист. Ориентировку на преступника можете оставить у себя. – Выйдя из номера, он обернулся к Ядигару: – Эта Коган что-то скрывает. Не исключено, что нападение инсценировано. Отсюда вопрос: с какой целью?

Оставшись в каюте наедине с собой, Элина подумала: «Всему есть причина».

События, которые происходили с ней в последнее время, дважды принимали криминальный характер. И это было не случайностью, а закономерным следствием какого-то тайного процесса.

«Значит, нужно разбираться».

Сформулировав этот пункт, она выстроила список приоритетов.

В первую очередь надо найти того, кто на нее напал. Во вторую – выяснить, кто побывал в ее каюте. Скорее всего, это был один и тот же человек. Легко предположить, что он побывал и у Богдана. И в-третьих, она собиралась узнать, что искал преступник в обеих каютах. Элина была уверена, что, пройдясь по этому списку и реализовав его пункты, она доберется до того, кто убил шведку, и выяснит причину убийства.

Турецких следователей Элина в расчет не брала, обосновав это так: у них свое расследование, а у нее свое.

Ближайшие двадцать пять минут Элина потратила на душ и смену одежды. Еще приготовила сумочку, сложив в нее то, что могло пригодиться в течение дня. Никто не знал, когда полицейские закончат осмотр каюты и что будет потом: дадут ли ей новую или приведут в порядок эту.

Предстоял трудный день, и она была готова соответствовать ситуации. Однако, собравшись уходить, Элина вдруг задержалась – ей в голову пришла хорошая мысль: отчего бы не попробовать перелезть с балкона на балкон, чтобы понять, как это сделал преступник. Кому-то эта затея могла показаться идиотской, но она привыкла все подвергать сомнениям, даже очевидные факты.

Элина вышла на балкон, закинула сумку на спину и села на балконное ограждение. Потом перекинула ноги и осторожно сползла вниз, держась за перила. Нащупав ногой едва заметную полку, зацепилась за нее носочками туфель и стала передвигаться в сторону соседнего балкона. Однако, переступив несколько раз, почувствовала, что полка сделалась у́ же, и когда этот выступ сошел на нет, одна нога сорвалась, а за ней сорвалась другая.

Элина повисла на руках, и в голове мелькнула здравая мысль: «Об воду не разобьешься, но покалечиться можно». Она подтянулась, но руки дали слабину: балконные перила отличались от перекладины турника и резали пальцы.

Осталось только одно: сгрупироваться, чтобы как можно удачнее свалиться за борт. Но подберут ли ее? Заметят ли, что упала? Об этом она заранее не думала и решила погромче крикнуть:

– А-а-а-а!

Элина уже приготовилась отцепиться, когда ее подхватил Богдан:

– Держись! – Втащив Элину на свой балкон, он заорал: – Совсем ополоумела?!

– Хотела проверить на себе… – проговорила она и, поведя шеей, болезненно сморщилась.

– Мало приключений? – уже с сочувствием поинтересовался Богдан.

– Пока я была в лазарете, мою каюту разгромили. Так же, как и твою.

– Зачем?

– Вероятно, что-то искали. Преступники, как и следователь, считают, что мы сообщники.

– Чушь собачья.

– А как еще это можно объяснить? – осведомилась Элина.

Он замолчал и недоуменно покачал головой, потом проронил:

– Не знаю…

– Так вот, я и подумала, – она располагающе улыбнулась, – отчего бы тебе не рассказать, в чем тут дело? Раз уж нас считают сообщниками, будет справедливо, если я узнаю, что ищет преступник.

– В твою каюту кто-то зашел…

– Конечно! Иначе как бы ее разгромили.

– Ты не поняла. – Богдан заглянул за балконную перегородку. – Только что в твоей каюте хлопнула дверь. Я слышал.

– Не обращай внимания, – махнула рукой Элина. – Это полицейские. Идем в комнату… – Она бесцеремонно вошла в его каюту и огляделась. – Такая же, как у меня.

– На этой стороне коридора каюты все одинаковые.

– Уверен? Есть у тебя схемы палуб?

Богдан взял со стола проспект и подал ей:

– Зачем это тебе?

– Не мне, а нам… – Она села в кресло. – Нас считают сообщниками, и как бы мы ни доказывали обратное, все будет именно так. Короче, нам нужно объединиться.

– Для чего? – не понял Богдан.

– Чтобы грамотно разобраться и доказать свою невиновность.

– Может быть, лучше… – начал он, но Элина его прервала:

– Не может! Если за тебя взялись, то не отпустят. Не жди. В лучшем случае всю душу вымотают. В худшем – за решетку посадят.

– Мрачная перспектива! – Богдан покачал головой. – Надо ж мне было так вляпаться!

– Ну, так что ты решил? – спросила Элина.

– А разве у меня есть выбор? Но я даже не представляю, в каком направлении действовать.

– Спокойно… Ты в руках профессионала.

– Может, ты и профессионал, но выглядишь как нахалка. – Богдан указал глазами на схему палуб. – Зачем тебе это?

– Объясню. Но только после того, как ты ответишь на мой вопрос.

– Ну…

– Что искали в твоей каюте? Я уже спрашивала, но ты ушел от ответа. Поэтому повторюсь.

– Откуда мне знать? – в голосе Богдана послышалось раздражение и одновременно с этим – беспомощность.

– Не верю, но понимаю, что у тебя могут быть причины это скрывать.

– Предположим…

– Тогда еще один вопрос. Это связано с твоей получасовой задержкой в номере ночью, когда убили шведку?

– На этом свете все связано! – отрубил Богдан. – Даже то, что не имеет точек соприкосновения.

– Твои обобщения к делу не пришьешь, – заключила Элина. – Но положение безвыходное, поэтому садись, нам надо кое-что обсудить.

Богдан сел рядом, и она ткнула пальцем в схему средней палубы:

– Здесь располагается моя каюта – пятьсот двенадцатая. Где была твоя, до того как тебя переселили сюда?

– Дальше по коридору, – он показал. – Пятьсот двадцать шестая.

– Где располагается номер шведки?

– Шестьсот десятый. Это выше.

Элина присмотрелась к схемам обеих палуб и сделала вывод:

– Ее каюта находится почти над моей. Мы знаем, что ни к ней, ни ко мне никто не входил через дверь, значит, преступник проник через балкон. Не исключено, что его каюта где-то поблизости.

– А как быть с моей каютой?

– В каком смысле?

– Она располагалась в другом конце палубы, и у нее нет балкона.

– Реально? – Элина ненадолго задумалась, но все же нашла подходящее объяснение: – Вероятно, поэтому преступник залепил объектив камеры наблюдения и вошел к тебе через дверь.

– Но почему он сделал это заранее? Каюту разгромили в день экскурсии, но записи не было с вечера предыдущего дня.

– А вот это я должна спросить у тебя.

– Я камеру не заклеивал!

– Ее заклеил тот, кто приходил к тебе тем вечером или той ночью! – Элина выпалила это наугад и по лицу болгарина поняла, что угодила в точку. – Ага-а-а!

– Вот только не надо меня шантажировать! – воскликнул он. – В конечном счете, у каждого есть свои профессиональные интересы. Мои интересы не имеют отношения к погромам и тем более к убийству Оды.

– Пусть так, – с невозмутимым видом согласилась она. – Но только предупреждаю: когда соблаговолишь об этом рассказать, возможно, будет уже поздно.

– Пожалуйста, ближе к делу, – сказал Богдан.

– Нам следует узнать, кто живет рядом с шведками и рядом со мной.

– Уверен, там уже побывали полицейские.

– Послушай, – Элина посмотрела ему в глаза, – давай договоримся на берегу: у Таскирана свое расследование, а у нас – свое. Мы загребем пошире.

– Что-то я тебя не пойму.

– Обойдем соседние каюты и те, что рядом с ними. Всего на каждой палубе их будет четыре. Ты обходишь среднюю палубу, и твоя задача будет проще: за исключением твоей каюты останется три. Я пойду на верхнюю палубу, и у меня будет четыре. Идет?

– Ты предполагаешь, что кто-то из ближайших кают мог перелезть по балкону?

– Это очевидно. Разве нет?

Богдан издевательски потупился:

– Да как тебе сказать… Я только что видел, чем закончилась такая попытка.

– Ну да… – ничуть не смутившись, вздохнула Элина. – Но, возможно, преступник был ловчее меня.

Богдан взволнованно рассмеялся:

– Даже не представляю, как это сделать! Ну, постучу, мне откроют. И что?

– Придумай что-нибудь. Спроси, например, в какой каюте живет старик с деревянным протезом и попугаем, который сидит у него на плече.

– Надо же! Среди пассажиров есть такой? – озадачился Богдан.

Элина посмотрела на него так, словно диагноз был ясен.

– А ты не такой уж пройдоха, как думает Таскиран. Неужели не понял? Про старика я придумала.

– Ну, предположим. О чем будешь спрашивать ты?

– Еще не придумала, – задумчиво проговорила Элина и тут же оживилась: – Например: это не в вашей ли каюте убили ту девушку?

– Ну вот, а говоришь, мне будет легче…

– Тебе об этом спрашивать глупо. Большинство пассажиров «Олимпика» знает, что той ночью ты был вместе с Одой. Такие новости быстро распространяются.

– Ты все предусмотрела.

– И еще! Один очень важный момент. – Элина подняла палец вверх, словно предупреждая. – Если тебе удастся кого-то разговорить, постарайся узнать, не заметил ли он чего-нибудь необычного.

До ужина оставалось около часа, и они решили использовать время с пользой. Вскоре после окончания разговора Элина поднялась на верхнюю палубу, а Богдан остался на средней, клятвенно пообещав, что как только она уйдет, он тут же начнет обход.

Начав с соседней каюты, Элина постучалась туда. Спустя несколько минут дверь бесшумно открылась. В проеме стояли две одинаковые фигуры в одеянии православных монашек.

Одна из них спросила:

– Что вам угодно?

– Простите, я, кажется, ошиблась… – растерянно пробормотала Элина. – И уже через мгновенье после того, как захлопнулась дверь, вслух себя отругала: – Растяпа несобранная… Пусть они ни при чем, но расспросить-то могла!

Ближайшую дверь с другой стороны открыли такие же монашки.

Но теперь она подготовилась:

– Прошу прощения, мне только спросить.

– Да-да… Ничего… – закивали монашки.

– Здесь убили ту самую девушку? – она указала на соседнюю дверь.

– Да-да… Там живет шведская девушка. – Было заметно, что монашки плохо знают английский.

Элина повторила тот же вопрос по-русски, и монашки заулыбались:

– Вы наша? Как хорошо! Ну да, все верно, там жили две девушки. Одну из них убили, а вторая осталась.

– Неужели вторая девушка осталась жить в этой каюте?

– Знаете, – шепотом заговорила монахиня, – мы, когда узнали, очень расстроились. Но, видимо, в Швеции к смерти относятся проще.

– Видимо, да, – согласилась Элина и, чуть поколебавшись, спросила: – В ночь убийства ничего странного не слышали? Не заметили?

Монахини переглянулись, и та, что постарше, спросила:

– Вы из полиции?

– Нет, – честно призналась она. – Но я имею к этому отношение.

– Не знаю, стоит ли говорить… Утром, часов в пять, мне показалось, что в балконную дверь тихо постучали.

– Вы подошли к балкону? – спросила Элина.

– Нет, – монахиня покачала головой, – подумала, что мне показалось.

– Пожалуйста, вспомните, что это был за звук?

– «Тук-тук». Очень мягкий.

– Тихий?

– Да, пожалуй.

– Но как вы его расслышали?

Монахиня указала на диван:

– Я сплю здесь, а сестра Анна спит на кровати. Каюта у нас маленькая, балкон, как видите, рядом с диваном. Но даже на таком расстоянии стук был едва уловимым.

– Может быть, стучали в балкон соседней каюты, к шведкам? Или о балконное ограждение?

– Сказать по правде, я ни в чем не уверена. – Монахиня опустила глаза и засомневалась: – Не знаю, зачем я это вам рассказала без благословения матушки настоятельницы.

– Думаю, большого греха в этом нет. Обещаю вам, что я разумно распоряжусь этой информацией.

Элина поблагодарила сестер во Христе и направилась к следующей двери, но, как только приблизилась к ней, дверь открылась, и в коридор вышел Лука. Он был без шляпы и выглядел сногсшибательно: статная фигура, черные кудрявые волосы и синие глаза. Дорогая, со вкусом подобранная одежда делала его неотразимым.

– Добрый день! – Лука с явным удовольствием оглядел Элину. – Вы обосновались где-то поблизости?

– Моя каюта на средней палубе.

– В таком случае что делаете здесь?

– Решила посмотреть на место, где случилось убийство.

– Ах, это… Печальный факт. Но он не должен препятствовать отдыху. – Заметив горничную в конце коридора, Лука подозвал ее жестом: – У меня, пожалуйста, приберите! – Потом спросил у Элины: – На ужин пойдете?

– Чуть позже.

– Могли бы спуститься вместе. – Он многозначительно ухмыльнулся: – До стола проводить не обещаю.

– Ах, да… Мой приятель – страшный ревнивец.

Элина дождалась, когда уйдет Лука. Горничная подвезла тележку к его каюте и вошла внутрь. Но как только женщина вынесла в коридор пакет с мусором, Элина тут же его стащила и отбежала к лестнице. Там, порывшись в мусоре и не обнаружив ничего интересного, обратила внимание на скомканный листок. Она расправила бумажку и прочитала то, что там было написано.

Изменившись в лице, Элина спустилась на среднюю палубу, чтобы найти Богдана. В ее комнате все еще работали полицейские, дверь болгарина была заперта. Осталось только одно – встретиться с ним в ресторане, тем более что ужин уже начался.

Явившись туда, Элина прежде всего направилась к соседнему, девятнадцатому, столу, за которым сидел Себастиан. Заметив ее, он вскочил, опустил глаза и ждал, когда она подойдет.

– Благодарю вас, Себастиан! – Элина взяла его за руку. – Кажется, вы спасли мне жизнь.

Служка хранил молчание, но за него ответил епископ:

– Благодарите Господа нашего. Себастиан выполнил христианский долг. – Чезарини дождался, когда Элина займет свое место, и осведомился: – Как вы себя чувствуете?

– Намного лучше.

В ожидании официанта она потянулась к блюду с хлебными палочками. Между делом взглянула на Богдана и едва заметно кивнула, подразумевая следующее: чуть позже поговорим. Потом перевела взгляд на Лидию и заметила:

– Какая ты сегодня красивая!

– У Лидочки сегодня день рождения! – заулыбалась Нинель Николаевна.

– И сколько тебе исполняется?

Именинница взглянула на Элину и с презрительным прищуром бросила:

– Вот только не надо со мной как с маленькой!

– Тринадцать лет! – ответила за нее профессорша и сделала внучке замечание: – Нельзя ли повежливее?

В этот момент прозвучала именинная музыка, в зале потух свет, и к столу подошли официанты с тортом, утыканным горящими огоньками. Лидия совсем по-детски обрадовалась, вскочила с места и задула свечи. Отовсюду послышались поздравления, аплодисменты и веселые выкрики. Свет снова загорелся, и торт водрузили на стол.

Тогда Богдан поднялся со стула и направился к Лидии. Приблизившись, поцеловал ее в щеку и надел на шею серебряную цепочку с кулоном-рыбой.

– Честит рожден ден![97]

Девочка покраснела от удовольствия, а Нинель Николаевна воскликнула:

– Боже, какая прелесть. Откуда это у вас?

Богдан вернулся на свое место и ответил:

– Я купил эту безделушку в Эфесе, в серебряной лавке. Рад, что она пригодилась.

– А я видела эту лавку, – заметила Элина. – В ней продавались христианские символы.

Официант разлил по бокалам шампанское. Для Лидии принесли стилизованную под древность каменную чашу с пузырящимся напитком.

Она вопросительно посмотрела на бабушку:

– Можно?

Та улыбнулась:

– Конечно! Это безалкогольное шампанское!

Все выпили за здоровье девочки, и за столом воцарилось благостное молчание, которое вскоре нарушила Нинель Николаевна. Она придвинула к себе опустевшую чашу и покачала головой:

– Надо же…

– Что? – спросила Элина.

– Как точно воссоздана. Такие чаши были в ходу у христиан. Их делали в Иудее в течение многих веков. – Она заглянула на дно и улыбнулась: – А рыбки-то нет…

Заметив удивленные взгляды, вступил Теофилус Чезарини:

– Позвольте, я поясню.

– Прошу вас, говорите, – с почтением разрешила Нинель Николаевна.

– Ихтис по-гречески означает «рыба». А также это монограмма имени Иисуса, состоящая из первых букв его полного имени: Иисус Христос Божий Сын Спаситель. Именно рыба была символом первых христиан до появления креста. Божественный символ – крест – явился позже императору Константину в небе и привел его к победе над узурпатором императорской власти.

– Позвольте дополнить сказанное тем, что касается самой чаши, – заговорила профессорша. – Все слышали про Священный Грааль, но мало кто знает о возникновении этой легенды.

Лидия протянула:

– Ну-у-у, бабушка, опять ты за свое.

– Слушай и не бубни. Когда-нибудь ты скажешь мне за это спасибо, – назидательно заметила Нинель Николаевна и охотно продолжила: – Когда Иисуса привели на суд Синедриона[98], в его состав входил Иосиф из Аримафеи. Он втайне почитал Иисуса и даже попытался его оправдать. Но заступничество не помогло, и после суда Иосифу передали суму Спасителя, в которой из всех богатств была лишь каменная чаша…

– Такая же, как эта? – спросила Лидия.

– Скорее всего, да.

– Иосиф прошел весь крестный путь вместе с Иисусом и не оставил его на Голгофе, – сказал Теофилус Чезарини. – А потом испросил у Пилата[99] разрешение снять тело Спасителя с креста и захоронить в гробнице, предназначенной ему самому.

– Но мы говорим о чаше, – вмешалась профессорша. – Так вот… Сопровождая Христа, Иосиф собирал в чашу капли его крови, не давая им пасть на землю. Когда наполнилась чаша, вскричал Иисус: «Боже мой! Боже мой! Для чего Ты оставил меня?» И кровь его остановила ток. Тело Христа похоронили в гробнице Иосифа Аримафейского. Чашу со святой кровью Иосиф отнес к стекольщику. Тот поместил кровь в драгоценный сосуд для благовоний и запаял горло.

– Зачем? – спросила Лидия и переглянулась с Богданом. Он тоже скучал, но из вежливости изображал подобие интереса.

Кроме епископа и Нинель Николаевны была увлечена лишь Элина. Она подбодрила профессоршу:

– Пожалуйста, продолжайте. Я где-то об этом слышала, но не знаю историю целиком.

– Мы остановились на том, что стекольщик запаял горло сосуда с кровью Иисуса. На третий день Иосиф увидел, что запаянный сосуд пуст, и на чаше Господа нашего нет и следа крови. Он понял, что сбылось пророчество о Воскресении, отметил чашу символом рыбы и отнес ее на хранение в Иерусалимский храм. Но после разграбления храма римлянами священная чаша пропала, – закончив, Нинель Николаевна взглянула на епископа Чезарини.

Тот кивнул:

– В общих чертах вы все рассказали правильно.

– Так вот откуда происходит таинство причащения, – предположила Элина. – В том смысле, что вино в чаше – это кровь Спасителя.

Нинель Николаевна ответила быстрее, чем епископ:

– Представление вина как крови с последующим распитием – аналогия братания у язычников.

Но Теофилус Чезарини возразил:

– Обряд братания у язычников заключался в смешении крови участников с последующим испитием. А таинство Евхаристии появилось еще до страданий Спасителя на Тайной вечере. Подавая апостолам хлеб и чашу с вином, Иисус сказал: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, которое за вас предается, пейте из нее все, ибо сие есть Кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов».

– Как все сложно, – Богдан поднял глаза и вдруг увидел Ердына Экинджи. – А вот и наш янычар! Неужто освободили?!

– А чем я хуже тебя? – рассерженный турок сел на свое место. – Приветствую всех присутствующих. Я был освобожден еще утром, но мне потребовалось время, чтобы прийти в себя.

– И как? – беззлобно ухмыльнулся Богдан. – Совсем отпустили или на время?

– Все обвинения сняты. Я – вне подозрений.

– Да ну…

– У следствия есть неопровержимые доказательства. В твою каюту я не проник, как считают некоторые, – он выразительно покосился на Нинель Николаевну. – А зашел в присутствии горничной, чтобы забрать забытый телефон. Подчеркиваю: мой телефон!

В порыве раскаяния профессорша прижала руку к груди:

– Прошу меня простить, но вы так таинственно выскользнули из каюты и захлопнули дверь. И я не заметила там никакой горничной.

– Ее трудно было не заметить! – с нажимом произнес Экинджи. – В коридоре стояла тележка!

– Да-да, кажется, – припомнила Нинель Николаевна. – Но тележка стояла у соседней каюты. Кто мог подумать…

– Впрочем, дело не только в вас! – Ердын Экинджи с презрением оглянулся на Агнетту Зандберг, сидевшую за соседним столом. – Я предполагал, что эта девушка – бездушное существо. Но чтобы до такой степени…

– Не горячитесь, любезнейший, – одернул его епископ. – Не стоит говорить того, о чем потом пожалеете.

– Я?! Пожалею?! – турок огляделся, словно призывая их всех в свидетели. – В цивилизованном обществе люди соблюдают траур по близким. А эта особа, вместо того чтобы сопроводить убитую подругу к месту упокоения, делает вид, что ничего не случилось! – выплеснув возмущение, он чуть успокоился. – Да еще и обвиняет других.

– Вероятно, в Швеции к смерти относятся проще, – проговорила Элина. – Да-да, я где-то об этом читала.

– Она оклеветала вас? – участливо поинтересовалась профессорша.

– Под утро я выходил за сигаретами. – Для большей убедительности Ердын Экинджи уточнил: – Всего на восемь минут! А эта… – он замолчал и продолжил, не употребив никаких ругательств: – Эта испорченная девица сказала следователю, что я отсутствовал около получаса как раз в то время, когда убивали ее подругу.

– А как все было на самом деле? – заинтересовался Богдан.

– Я выходил за сигаретами не в пять, а в половине четвертого. Все подтверждено записями с нескольких камер наблюдения.

В ответ на зажигательную сентенцию турка Агнетта как ни в чем не бывало улыбнулась и помахала ему рукой.

– Считайте, вам повезло, – резюмировала Нинель Николаевна. – Давайте не забывать, что у Лидочки сегодня день рождения, и я хотела бы вручить ей подарок. – Она достала из сумочки конверт и протянула девочке: – Вот!

– Что это? – с недоверием спросила та.

– Морская экскурсия на необитаемый остров.

Лидия усомнилась:

– Что, прямо необитаемый-необитаемый?

– Сейчас там нет ни души. Несколько веков назад на острове Эзр был тамплиерский монастырь, который с приходом османских завоевателей был заброшен. Обращаю твое внимание на то, что экскурсия индивидуальная и на весь день.

– Только мы с тобой? – уточнила девочка и огляделась. – Я могу кого-нибудь еще пригласить?

Опасаясь нежелательных последствий, Нинель Николаевна упредила ее, поспешно обратившись к Элине:

– Поедете с нами, дорогая?

– А что, – улыбнулась та, – было бы интересно!

Однако последствия, которых опасалась профессорша, все-таки наступили.

Лидия покраснела и застенчиво спросила у Богдана:

– Едемте с нами?

Тот ответил так быстро, что не было ни малейшей возможности что-нибудь изменить.

– С удовольствием!

По окончании ужина состоялся разговор, которого так ждали Богдан и Элина. Они молчком дошли до его каюты и заговорили только тогда, когда уселись на диван.

– Есть результаты? – спросила Элина.

– В каюте слева от тебя живет старик-англичанин с сиделкой, – сказал Богдан.

– Старый?

– Лет семьдесят, может больше.

– Такой реально через балкон не полезет. Что с остальными каютами? Ты был там?

Богдан покачал головой:

– Нет.

– Почему?

– Меня застукал Таскиран. Он вышел от тебя, а тут как раз я…

– Черт! Надо было догадаться! – с досадой воскликнула Элина. – Нам стоило подождать, пока полицейские закончат с осмотром. Что сказал Таскиран?

– Чтобы я не смел совать свой нос в чужие дела.

– С некоторых пор это касается тебя.

– Я так и сказал.

– И что он ответил?

– Предупредил, что, если буду болтаться под ногами, запрет меня под замок.

– Прелестно… – безо всякого удовольствия протянула Элина. – А у меня есть кое-какой результат.

– Подожди! – Богдан резко встал и, подойдя к двери, приложил к ней ухо, потом отступил и рванул на себя: – Добрый вечер!

В комнату вошел Таскиран и грозно спросил:

– Что вы задумали?

– Не понимаю вопроса, – улыбнулась Элина.

– Имейте в виду, мне все известно, вы ведете двойную игру.

– Вот уж большая новость. По крайней мере, для меня, – она слегка хохотнула и перевела взгляд на Богдана: – Ты в курсе?

Болгарин молча пожал плечами.

– Не смейте кривляться! – гневно продолжил следователь. – Мне доложили, что вы допрашивали пассажиров на верхней палубе. А вашего приятеля я сам поймал за руку.

Она проронила:

– Мы не нарушали законов.

– О да! – зло рассмеялся Таскиран. – Уж вам-то как юристу это известно. Однако я обвиняю вас в том, что вы препятствуете ведению следствия. Не говоря о том, что оба по уши увязли в деле об убийстве Оды Густафссон.

– Ну, это вы хватили, признайтесь, – миролюбиво проговорила Элина. – В свой первый визит вы сказали, что пришли ко мне как к коллеге в расчете на помощь.

– Значит так! – решительно заявил Таскиран и огляделся. И, если бы под рукой оказался стол, он наверняка хватил бы по нему кулаком. – Властью, данной мне Турецкой Республикой, приказываю вам обоим не соваться в расследование! Иначе… – он замолчал и, не продолжив, направился к выходу.

– Постойте! – окликнула его Элина.

– Чего вам еще?

– Ваши люди закончили работу в моей каюте?

– Да. Можете вернуться к себе.

– Но мне бы не хотелось, – возразила она.

– Свободных кают нет, вашу привели в надлежащее состояние. Придется остаться там, – сказал, словно отрубил, Айзак Таскиран.

Как только следователь покинул каюту, Элина достала из кармана смятую бумажку:

– Это я нашла в мусоре того парня.

– О ком это ты? – не сразу понял Богдан.

– О парне, которого ты столкнул с табурета. Его зовут Лука.

Богдан забрал у нее бумажный клочок и прочитал вслух:

– Богдан пятьсот двадцать шесть…

– Пятьсот двадцать шесть – номер твоей каюты, – подсказала Элина.

– Но я там больше не живу.

– Какая разница. Не исключаю, что это Лука побывал в твоей каюте и устроил там погром. Иначе зачем записал номер? Тебе известно, что он искал?

– Да я вообще не знаю, кто он такой и что мог искать!

– И вот еще что… – многозначительно обронила она.

– Что еще? – поинтересовался Богдан и замер в ожидании ответа.

– Лука живет через стенку от Оды.

– Ты подозреваешь… – он округлил глаза и фыркнул: – Да нет! Это же несусветная чепуха!

– Во всяком случае, я собираюсь рассказать обо всем Таски-рану.

Богдан присел рядом с ней и пристально посмотрел в глаза:

– А кто говорил, что у них с Ядигаром свое следствие, а у нас свое?

– Я.

– Вот и подумай: не рано ли обо всем рассказывать?

– Возможно, ты прав, – согласилась она. – Давай подождем.

Римская империя.

Ноябрь 270 года – январь 271 года

По дороге, ведущей из Византия на северо-запад, катилась каррука[100], запряженная парой могучих мулов. На ней не было дорогих бронзовых украшений, но она была надежно устроена: маленький домик, поставленный на прочные ремни и колесную раму. Внутри стояло дорожное кресло и была сооружена откидная кровать.

Ехать в карруке – одно удовольствие: колесам из мореного дуба, да еще обитым железом, не страшны и тысячи миль. И даже на неровной дороге карруку едва покачивает.

Елена вспоминала прощание со своими домашними: отцовские слезы и шепот: «Будь счастлива, дочка», благословение Иосифа и материнские объятия Дорсии. Мысленно она благодарила отца: карруку он сделал вместе с Иосифом и подарил ей на свадьбу. Приданое состояло из мулов, раба-погонщика Ори-гена и двух сундуков с добром.

Бакалович Степан Владиславович – Мир с вами, 1900

Конец ноября окрасил лесистые холмы в яркие цвета. Елена без устали смотрела в окно, Констанций ехал верхом чуть впереди, и ей было непривычно называть его мужем, они были женаты всего десять дней.

На подъеме Елена и Констанций пошли пешком, чтобы размяться и облегчить работу мулам.

Держа ее за руку, Констанций взглянул на горы:

– Вершины уже заснежило, зима будет ранняя. Хорошо бы увидеть родителей до наступления снегопадов.

Елена запрокинула голову, и небо с редкими облаками показалось ей необыкновенно красивым. Потом глянула на дорогу: прямая как стрела, она просматривалась на много миль вперед.

– Интересно, почему дорога такая прямая? Разве не проще обогнуть холм или не пересекать реку дважды? – поинтересовалась она.

– Это военная дорога, – сказал Констанций. – По прямой всегда ближе.

Вскоре пошел дождь, и они забрались в карруку. Елена разложила на столике описание пути. На узкой полоске папируса был перечень городов и мансио, также указаны расстояния.

Она посчитала:

– От Дрепана мы отъехали на четыреста миль. От Византия – на триста пятьдесят. Когда приедем в Филиппополь[101], солнце будет стоять еще высоко. Давай задержимся там и осмотрим город!

Констанций спешил, до зимы он должен успеть в Дробету[102], где его ожидало новое задание, но отказать жене он не мог. И когда в полдень они въехали в Филиппополь, то увидели, что улочки, плавно сбегая с одного холма, карабкались на другой и расползались по третьему. Не зря у Филиппополя было еще одно имя – Тримонтий[103].

Вскоре каррука остановилась у входа в величественный амфитеатр, колоннаду которого охраняли статуи античных героев. Высокие украшенные бронзой двери были закрыты.

Елена умоляюще сложила руки:

– Заглянуть бы туда, хоть одним глазком!

В тот же момент в колоннаде раздалось тихое покашливание, и хриплый голос проговорил:

– Помогите сторожу монеткой, и я покажу вам театр!

Получив и спрятав монетку, бородатый старик провел их на верхнюю галерею амфитеатра, откуда как на ладони были видны орхестра[104] и трехъярусная скена[105].

– Стойте здесь! – он быстро спустился к орхестре и простер руку к Елене: – Послушай, какой звук!

Елена сбежала вниз и продолжила его декламацию:

Она закончила, и Констанций зааплодировал ей с верхних рядов.

Покинув театр, они задержались, чтобы с вершины холма рассмотреть весь город.

Елена указала на поросшие молодыми деревьями разрушенные стены домов:

– Здесь много развалин.

– Двадцать лет назад армия готов окружила Филиппополь, – пояснил Констанций. – Жители и когорта, которая здесь стояла, героически защищались. Император с войсками опоздал всего на один день и обнаружил город сожженным.

– А что, если готы опять нападут? – Елена встревоженно посмотрела на мужа: ах, если бы Констанций мог пообещать, что это не повторится! Но он лишь сказал:

– Император Аврелиан решит участь готов не далее чем весной!

Ночью Констанций проснулся от ужаса: ему привиделся бой двухлетней давности под Наиссом, городом, где жили его родители. Преторианская конница догнала и окружила войско восточных готов, грабивших Фракию и Мезию. Страх за родителей сделал его безжалостным. Констанций остервенело рубил врагов, его окровавленная спата[107] опускалась снова и снова. Пленных в том страшном бою не брали.

Рядом чуть слышно сопела Елена.

«Теперь у меня есть жена, и, чтобы защитить ее, я должен стать жестче и непримиримее, – подумал Констанций и вспомнил слова Иосифа: возлюби врага своего. – Но как это совместить?»

Через три дня рядом с Наиссом они угодили в метель. Мулы двигались осторожно, не видя пути. За несколько минут все стало белым: дорога, деревья и низкое небо. Мир исчез у них на глазах, а Наисс, родной город Констанция, как будто отодвинулся на несколько миль.

В синем сумраке они въехали в невидимый пригород, на невидимую улицу, где вдруг показались знакомые ворота с колотушкой. И вот наконец каррука въехала во двор, Констанций и Елена выбрались наружу и ступили на свежий снег. Их тут же окружили домочадцы с фонарями.

Опираясь на палку, из дома вышел отец и крепко обнял Констанция. Он сдал за два года, что они не виделись, но по-прежнему был могуч и широк в плечах.

За ним прибежала мать, и Констанций склонился, чтобы ее поцеловать.

– Кто с тобой, сынок? – спросила она.

– Елена, моя жена.

– Неси ее в дом, как положено! Девочка почти босиком стоит на снегу!

Уже через минуту они вошли из тьмы и холода в теплое помещение, освещенное пламенем очага. Констанций поставил жену на ноги посреди большой комнаты.

Первым Елену обнял его отец.

– Сальве, дочка! Зови меня Евтропий.

Мать Констанция заключила ее в объятья и сразу же закутала в теплую паллу:

– А я – Клавдия. Не простыть бы тебе, малышка!

Пока рабы накрывали на стол, Констанций рассказал родителям о последних событиях собственной жизни:

– Елену я встретил в Дрепане, там же мы заключили брак. Моя жена останется с вами. Я буду служить в Дакии, завтра на рассвете отбываю. По возможности буду наведываться. Теперь рассказывайте, как вы живете.

Клавдия с почтением взглянула на мужа, уступая первенство в разговоре. Евтропий с благодарностью накрыл ее руку своей. Было видно, что они ладили друг с другом.

– Цены на шерсть выросли, – начал он. – Отары отогнали на зимние пастбища, где есть запас сена. По весне будем стричь. А вот ягнят решили не продавать.

– Твоя сестра по весне родила двойню, мальчики, слава богам, здоровы, – добавила мать и показала шарф. – Смотри, отец приготовил тебе подарок. Сам вязал[108], настоящий офицерский шарф под доспехи, хоть и тонкий, но нить прочная, шею натирать не будет.

Констанций снял свой шарф, накинул на шею новый и расправил концы.

– Угодил, отец! Знаешь, что нужно солдату!

На столе между тем появились рыба, окорок, овощи и чаши с подогретым винным напитком, щедро сдобренным медом и специями. В плетенке горкой лежали красные ароматные яблоки.

Елена с удивлением рассматривала непривычное для нее помещение. Потолок низкий: на толстые деревянные балки положены доски. В углу – лестница на верхний этаж. Много места занимал очаг – это и понятно, такие холода!

Lawrence Alma – Tadema The Way to the Temple

После ужина их с Констанцием отвели в баню. Бассейн с теплой водой был очень маленьким, но и это после долгого перехода казалось роскошью.

Молодоженам отвели комнату на втором этаже – в ней было холодно, однако на кровати лежало белое меховое покрывало, а на пол брошена огромная медвежья шкура.

Эта ночь была последней перед расставанием, никто из них не знал, когда увидятся снова. Они прощались долго и страстно, уснули, согревая друг друга.

Под утро Елена пробудилась от поцелуя. В предрассветной темноте она едва узнала Констанция: он был одет словно варвар: в штаны, сапоги и пенулу с меховой оторочкой.

– Прощай, любимая. Пришлю тебе весточку, как только определюсь.

– Я провожу! – Елена вскочила с постели, но тут же влезла под покрывало. – Как же тут холодно!

– Не провожай! – остановил ее Констанций и вышел из комнаты.

Пригревшись под покрывалом, Елена вскоре заснула, и, когда уже рассвело, ее разбудил негромкий стук в дверь.

– Войди! – крикнула она.

В комнату вошла свекровь, разложила на кровати ворох одежды и открыла ставень маленького застекленного окошка. В комнату хлынули солнечные лучи, и стало как будто теплее.

Елена поняла, что смотрин ей не избежать, и встала с постели. Ее ступни погрузились в медвежий мех. Она вскинула подбородок и развернула плечи.

Клавдия улыбнулась и, даже не взглянув на нее, направилась к выходу:

– Одевайся, дочка, простудишься! Я верю, что мой сын сделал достойный выбор.

Елена натянула на себя субукулу[109], связанную из шелковистой шерсти, а сверху накинула просторную тунику с длинными рукавами. Потом долго рассматривала бежевые чулки с завязками, пока не поняла, что их можно привязать к субукуле. В завершение надела светло-желтую пушистую столу и затянула ее на талии искусно сплетенным шерстяным пояском. И как же тепло ей было в новой одежде!

Спустившись вниз, Елена увидела женщин, прявших у горящего очага. Клавдия следила за тем, как рабыни накрывали на стол и между делом тоже тянула нить из мешочка с шерстью, прикрепленного к ее поясу. Елена сообразила, что женщины в этом краю пряли без перерыва, для них это было так же естественно, как дышать.

Заметив Елену, Клавдия предложила:

– Дать веретено?

– Я не умею прясть, – призналась Елена.

– А разве тебя не учила мать?

– Она умерла, когда мне было пять лет.

– Ах ты бедняжка!

– Меня воспитывал отец, владелец большого мансио. Я с детства помогала ему.

– Какая же помощь от малолетней девочки?

– Я хорошо считаю.

Свекровь покачала головой:

– Такое умение необходимо только мужчинам.

Елена с интересом спросила:

– А вы разводите тонкорунных овец?

– Конечно, – ответила Клавдия. – Сейчас они пасутся в горах. Зима в этом году холодная. Но чем холоднее зима, тем лучше шерсть.

– Мне нравится цвет моей столы.

– Рецепт покойной матушки. Твою столу красили ромашкой, а чулки – красными листьями клена.

– Ты записываешь рецепты красок?

– Зачем? Я и так их прекрасно помню.

– Могу помочь записать, – предложила Елена.

– Да я и сама училась грамоте, когда была молодой. Но поняла, зачем это мне нужно, лишь тогда, когда Констанций ушел служить и я смогла прочитать его письма. Муж выучился читать, когда поступил в легионеры. – Довольная Клавдия старательно закивала головой. – Да-да, мой Евтропий сделал хорошую карьеру, дослужился до центуриона![110]

– А как вы с ним познакомились?

– Евтропий получил здесь, в Наиссе, ветеранскую[111] землю. Мы жили по соседству и, когда я впервые его увидела, сердце обмерло: какой красавец военный! Он тоже меня заприметил, быстро договорился с родителями, с тех пор живем душа в душу.

– Констанций очень похож на отца.

– И тоже с детства мечтал стать военным. Муж всегда ему говорил: «Учись, сынок, станешь префектом претория». Ну, а когда в провинциях стали набирать в преторианцы, Констанций прибавил себе два года – он рослый был, – и его взяли на службу. Пять лет в преторианцах, начинал в самом Риме, при императоре! – Произнося свою речь, Клавдия раскраснелась, и было видно, как сильно она гордится сыном. – А теперь идем-ка за стол. После завтрака поедем на рынок и купим тебе кальцеи[112]. Зимой в наших краях без них нельзя.

Сотню миль от Наисса до Дробеты Констанций преодолел за два дня. Последний пятимильный участок, ведущий к мосту через Данубий, был прямым и позволил издали увидеть ворота и бронзовую статую императора Траяна, предварявшую въезд на мост.

У ворот стоял каменный форт, Констанций спешился и предъявил свой мандат часовому.

– Преторианец с визитом – жди высоких гостей! – сказал часовой, возвращая пергамент.

– У нас говорят по-другому: «Увидел преторианца – помалкивай!» – Констанций спрятал мандат и взял коня в повод.

Дойдя до середины моста, он перегнулся через перила. Далеко внизу катил свои воды Данубий, под каждой опорой был небольшой рукотворный остров, арочные перекрытия сделаны из мощных дубовых балок, поверх которых настланы доски.

Пока шел по мосту, Констанций насчитал семьсот пятьдесят шагов. Его ширина позволяла выстроить в ряд два контуберния и при необходимости за час переправить три легиона.

Pod Drobeta, 19th century

На другом берегу Данубия была Дакия, большой римский каструм и город Дробета – место назначения Констанция. Сейчас, в мирное время, в каструме располагалась когорта ауксилариев[113], набранная из местных жителей, но могли бы разместиться еще шесть когорт, то есть целый легион.

Пожилой центурион, сгорая от любопытства, передал Констанцию свиток под личной печатью императора Аврелиана. В его глазах молодой военный был важной птицей.

Констанций прочитал текст задания, в котором Аврелиан приказывал проверить фактические расходы каструма и сопоставить их с официальными отчетами, которые отправлялись в Рим. Императора интересовал размер воровства чиновников и легатов[114].

Центурион внимательно следил за Констанцием, желая хоть что-то понять, но тот лишь спросил:

– Как обстоят дела на границах? Случаются нападения, грабежи?

– Иногда готы прорываются в поселения. Но крупных вторжений нет, – сказал ветеран.

– Мне нужно сформировать вексилляцию[115] из семи турм под моим командованием. Подбери толковых декурионов[116], чтобы могли действовать самостоятельно.

– А есть ли у тебя разрешение?

Констанций развернул свиток в том месте, где было написано «по первому требованию обеспечить», и сунул его под нос центуриону.

– Надеюсь, этого тебе достаточно?

– Да, вполне.

– Еще мне нужны сведения по всем вспомогательным частям Дакии: охранным, пограничным, строительным и прочим. Их численность и траты на содержание.

Центурион побледнел: за всю свою жизнь он не испытывал такого ужаса. Преторианец оказался проверяющим от самого Аврелиана!

Констанций продолжил:

– Я знаю, в каструм Дробеты сдаются архивы из всех вспомогательных частей Дакии. Мне нужны затраты по всем ауксилариям, а также карты со всеми фортами на границах, карты золотых и серебряных рудников. Завтра утром собираем декурионов.

– Слушаюсь.

– Сколько рудничных обозов в год проходит через мост? – задавая этот вопрос, Констанций даже не представлял, насколько он окажется важным.

– Не больше трех в месяц, – ответил центурион. – Все военные обозы мы отмечаем: кто, когда, откуда и что везут.

– Пришли мне квестора[117] с помощником. Посади их считать затраты на ауксилариев за предыдущий год и за десять последних лет.

– Я не понял…

– Сколько жалования выплатили. Сколько истратили на строительство, лечение раненых, ремонт оружия, лагеря и фортов. Все траты! Теперь понял?

– Понял-то понял… Но зачем? Денежки истрачены, назад не вернешь, чего их считать?

– Приказы императора не обсуждаются! – рявкнул Констанций и тем самым подвел черту.

Разместившись в помещении штаба казармы для офицеров, Констанций провел над картами весь день, пытаясь осмыслить цель, масштаб задания и сроки исполнения. По всему выходило, что ему следовало сделать ревизию рудников и фортов, а их было больше восьмидесяти.

На следующее утро Констанций собрал декурионов и, разложив перед ними карту Дакии, поставил задачу:

– Вы должны разведать состояние каждого форта: нуждается ли в ремонте, какова численность военных, какие средства получены из казны. Все записывайте на пергаменте, это важно! Пограничные форты должны дать сведения о нападениях и потерях за последние десять лет. Я беру на себя центральный участок от Дробеты, через Апулум, Потайссу[118] до северных границ. Даю вам на все только месяц.

Констанций разделил свою турму на три декурии, каждая получила свой участок. После этого каждый декурион составил свой маршрут.

Закончив совет, Констанций распорядился:

– Через месяц встречаемся в Апулуме.

Утром он уехал и через неделю, добравшись до места, увидел, что зима прочно обосновалась на северном рубеже Римской империи. Констанций поправил шарф, запахнул плотнее пенулу. В снежной мгле он едва разглядел десять всадников, сопровождавших его в Самум, небольшой северный форт, через который шли повозки, груженные солью с соседних копей.

Самумский центурион сердечно приветствовал Констанция, угостил его ужином и разместил в своем доме. На расспросы о нападениях варваров он ответил, что два дня назад дикие даки[119] ограбили повозку с солью, ранили трех охранников и одного утащили с собой. Но одного из даков все же схватили.

Констанций велел немедленно его привести. Центурион отдал приказ, и вскоре разбойник предстал перед офицерами. Вид пленника был удручающим: он едва стоял на ногах, рука безжизненно висела и одежда заскорузла от крови. Длинные спутанные волосы закрывали его лицо.

Поморщившись, Констанций приказал стражникам:

– Перевяжите раны, накормите и дайте ему одежду!

– А ты знаешь, как эти звери с нашими обращаются? – вскипел центурион.

Констанций не стал с ним спорить:

– Выполняй приказ. Возможно, получится его обменять на обозного охранника.

Через час пленника снова привели и усадили напротив Констанция. Его переодели в потрепанную, но чистую одежду, подвесили руку в лубок, убрали с лица волосы. Теперь появилась возможность как следует разглядеть пленного. Он был молод и очень худ.

– Латынь понимаешь? – спросил Констанций.

– Немного.

– Вас всех найдут и накажут.

– Не найдут, – огрызнулся юноша. – Мы умеем прятаться.

– Зачем напали на повозку?

– Урожая нет. С голода умираем.

– Соль не еда, – сказал Констанций.

– Но ее можно обменять на зерно, – дак отвечал зло, короткими отрывистыми фразами.

– Значит, будете нападать на обозы до нового урожая?

– Будем.

– Тогда мы будем вас убивать.

– Какая разница, как умирать: в бою или от голода.

Констанций прошелся по комнате и остановился напротив пленника.

– Сколько надо зерна, чтобы твой род пережил эту зиму?

Центурион хмыкнул, а дак поднял голову и недоуменно уставился на Констанция.

Тот продолжил:

– Завтра мы отпустим тебя. Иди и скажи своим, пусть приведут нашего солдата и возьмут зерно, чтобы дожить до следующего урожая. Но после этого – чтобы не было ни одного грабежа. – Обернувшись к центуриону, Констанций приказал: – Отдашь зерна, сколько скажут. Под мою ответственность.

Пленника отпустили. На следующий день он и его сородичи привели захваченного солдата. На их повозку, запряженную тощим мулом, погрузили несколько мешков пшеницы, больше было не довезти. Они договорились, что придут еще, мул был единственным на всю деревню.

Прощаясь с Констанцием, центурион похлопал его по плечу:

– А ведь ты оказался прав, парень!

И тот ответил поучением кузнеца Иосифа:

– О врагах надо знать все, как о самом дорогом человеке. Тогда ты их победишь, но победа может выглядеть не так, как ты ожидаешь.

Выехав из Самума, конный отряд Констанция наведался в десяток крепостей вдоль границы. Затем повернул на юг, на Потайссу и далее на Апулум. Дорога шла по долине реки, где снег превратился в водянистую кашу.

Вскоре они прибыли в Апулум. Со времен Троянских войн здесь базировался XIII Парный легион[120], задачей которого была охрана рудников и сопровождение добытого золота. Этот ка-струм дал жизнь крупному городу со всеми атрибутами цивилизации: форумами, храмами, термами, библиотеками, театром и городским советом.

В Апулуме Констанция принял сам легат Сервий Юлий. Мандат и официальное письмо императора Аврелиана произвели на него должное впечатление. Хитрые глаза легата бегали по лицу Констанция, определяя, к какому римскому роду принадлежал молодой преторианец.

Тот усмехнулся и, прочитав мысли благородного патриция, произнес:

– Я уроженец Верхней Мезии.

– Быть может, объяснишь цель прибытия? – спросил Сервий Юлий.

– Приказ императора. – Ответ прозвучал как насмешка, но по форме не подкопаться.

Легату этот выскочка нравился все меньше и меньше, но он был учтив:

– Могу быть чем-то полезен?

– Тебе лучше записать, – распорядился Констанций и стал диктовать: – Нужны отчеты об отправленных обозах золота на чеканку монет для Рима за последние десять лет. Также кодексы[121] на содержание рудничных рабов и легиона. Еще мне нужно знать затраты на добычу золота и самому увидеть, как работают рудники.

Сервий Юлий был немолодым человеком, давно командовал легионом и управлял Апульской Дакией как собственной вотчиной. Ему претили наглые провинциалы, сующие носы в чужие дела, но он оставался любезен:

– Ты можешь посетить рудники уже завтра.

Констанций приказал:

– Зови своего квестора, начнем с отчетов.

– Квестор болен, – легат опустил глаза, – но ты можешь сам посмотреть документы.

Констанция привели в помещение, загроможденное сундуками со свитками. Попробовав разобраться, он понял, что документы находятся в намеренном беспорядке. Констанций в бешенстве выскочил из комнаты, желая приложить кулак к легатской физиономии, но благоразумно сдержался и послал за своими кавалеристами.

Когда те явились на зов командира, спросил:

– Все грамотные? – получив удовлетворительный ответ, приказал: – Сейчас же разберите все схожие бумаги на кипы. Внутри кип разложите по датам.

Утром следующего дня Констанций зашел проверить результаты работы и сделал вывод, что подлинных книг, в которых учитывались траты, в архиве нет. Похоже, благородному патрицию Сервию Юлию было что скрывать и, главное, что терять.

Вскоре пришел посыльный и сообщил, что Сервий Юлий ждет его, чтобы осмотреть золотые рудники.

Когда Констанций явился к легату, тот с интересом спросил:

– Как потрудились твои кавалеристы?

– Мне нужны кодексы, а не дурацкие листки. Ты, верно, ошибся, подсунув мне мусор.

– Хотел проверить твою подготовку, преторианец! Но вижу, ты человек серьезный. Кодексы получишь вечером, а теперь – в дорогу!

Казалось, что Сервий Юлий чувствует свою безнаказанность и понимает, насколько беззащитен Констанций. Его сопровождал маленький отряд, который при необходимости можно было легко перебить.

Уже через час они подъехали к форту. Тяжело заскрипели ворота, пропуская конников внутрь. Одна стена форта была скалой, в ней чернел вход. Все спешились, проводник зажег масляные лампы, и отряд медленно втянулся в узкий зев штольни.

Пока они шли, слышался шум льющейся воды, глухие удары и отовсюду тянуло сквозняком. От главной штольни вверх и вниз отходили похожие на норы ходы.

Легат Сервий Юлий обернулся к Констанцию:

– Это старые выработки. Но скоро ты увидишь, как добывают золото!

Шум сделался громче, когда они подошли к высокому гроту. Здесь, перемалывая руду, крутил жернова подземный поток воды. Все стены пещеры были изрыты ходами, из которых вылезали рабы, неся в корзинах куски руды к жерновам.

Другие рабы раскладывали измельченную руду на наклонные доски, устланные ветвями и листьями. По ним непрерывно текла вода, вымывая все, кроме частичек золота.

– Видишь этот мусор? – легат посветил на ветки. – Когда его сожгут, останется чистое золото. Вот так из крови и грязи рождается богатство империи!

Окинув взглядом лоток, Констанций недовольно заметил:

– Я вижу, что рудник истощается.

– Как и все остальные, – подхватил Сервий Юлий. – Но я могу показать тебе жилу, дающую самородное золото. Она, конечно, не та что раньше, но новичкам обычно везет, вдруг и тебе улыбнется Фортуна! – он ткнул проводника в спину кулаком и приказал: – Веди нас в семнадцатую!

Тот обернулся, в его глазах промелькнул страх:

– В семнадцатую?!

– Веди, не разговаривай! – прикрикнул благородный патриций.

Они пересекли грот и вошли в штольню, такую низкую, что Констанцию пришлось согнуться. Она забиралась вверх и становилась все уже. Следуя за проводником, по каменным ступеням все поднялись на другой уровень, где воздух сделался спертым.

Шаги гулко ударили по доскам.

– Осторожнее, здесь провал, – любезно предупредил Сервий Юлий.

Еще несколько поворотов – и Констанций понял, что потерял направление.

Наконец проводник остановился и посветил на стену. В углублении скалы проходила жила рыхлой темно-серой породы.

– Дай преторианцу кирку, – распорядился легат, – и сам отойди подальше!

Проводник вручил Констанцию кирку, поставил лампу на выступ и отошел.

Сервий Юлий расхохотался:

– Ну что ж ты стоишь? Руби породу! Сделай хотя бы десяток ударов!

Констанций замахнулся, ударил раз, потом другой. От породы легко откалывались куски, и когда после очередного удара блеск резанул глаза, он склонился, чтобы рассмотреть, то увидел только кусочек кварца.

Констанций оглянулся и вдруг обнаружил, что остался один, сделал несколько шагов и заглянул за поворот. Туннель уходил в черноту, и там никого не было. Сердце билось так громко, что заглушало все мысли. Воздуха не хватало. Он задержал дыхание, как учили на тренировках, сосчитал до десяти, потом вдохнул.

И в тот момент, когда пламя светильника затрепетало и погасло, Констанций постиг страшную истину: это подземелье станет его могилой.

Остров Эзр.

Лайнер «Олимпик».

Наше время

В восемь часов утра Элина отправилась в лазарет. Стоило ей выйти на воздух, как тотчас захотелось подняться на шлюпочную палубу и обозреть порт Родоса, место, где много веков назад у входа в гавань высилось одно из семи чудес света – Колосс Родосский.

Вопреки ожиданиям, ничего особенно примечательного она не увидела: причал с круизными лайнерами, яхты, пришвартованные у противоположного пирса, блеклые постройки и кусок серо-коричневой стены.

«Олимпик» стоял у пирса, но никто из туристов еще не спустился на берег.

В лазарет Элина пришла в начале девятого.

Доктор ждал ее в кабинете и, когда она появилась, выразительно посмотрел на часы.

– А я уж и не надеялся вас увидеть, мадемуазель Элина.

– Имею привычку выполнять свои обещания, месье, – она села на кушетку и, приготовившись к осмотру, откинула волосы.

Взглянув на ее шею, доктор помолчал, потом растерянно проронил:

– Удивлен.

– Все плохо? – поинтересовалась Элина.

– Да нет… Напротив. Ткани восстановлены, отек полностью спал. Принимали какие-то препараты?

– Откуда бы им взяться…

– Откройте рот. – Он придавил стерильным шпателем язык и заглянул в ее горло. Потом остановил свой взгляд на цепочке с деревянным кулоном: – Почему не сняли украшение? Я, кажется, просил вас об этом.

– А что если я скажу, что все зажило благодаря ему? – улыбнулась Элина.

– Не поверю. – Рассмотрев крестик на дереве, доктор осведомился: – Ортодоксальная христианка?

– Православная.

– Я не сторонник крайностей.

Прием еще не закончился, когда в кабинет врача вошел Айзак Таскиран. Его сопровождал темнокожий джентльмен почтенного возраста с маленьким чемоданчиком.

– Представитель греческой полиции, – отрекомендовал следователь. – Как условились, он отстрижет у вас прядь волос для анализа.

Процедура заняла всего несколько минут: криминалист срезал прядь, поместил ее в пакет и сопроводил этикеткой, после чего вместе с Таскираном вышел из кабинета.

Как только закрылась дверь, Элина спросила:

– Когда мне прийти в следующий раз?

– В этом нет необходимости, – ответил доктор. – Ваше состояние не внушает мне беспокойства.

Завтрак прошел во всеобщей спешке, пассажиры «Олимпика» торопились и жевали быстрее обычного. Через ресторанную дверь протекали две живые реки: одна – внутрь, к столам, другая – наружу, к экскурсиям.

За своим двадцатым столом Элина застала епископа Чезарини, Богдана и Лидию.

Заметив ее, девочка укоризненно вскрикнула:

– Ну что же вы?! Бабушка ожидает нас в катере, а вы все не идете!

– Если позволишь, всего одну чашечку кофе, – улыбнулась Элина и перевела глаза на Богдана:

– Едешь с нами? Не передумал?

Он покачал головой:

– Как говорится, не дождешься – полон решимости.

– Напрасно вы не едете в Линдос, – деликатно вмешался епископ. – Говорю вам: остров Родос получил христианство от Апостола Павла, который на пути в Иерусалим переночевал в бухте поблизости с Линдосом.

От двери до них донеслось:

– Бухта Святого Павла! Прошу поторопиться! Автобус отходит через десять минут!

– Не опоздаете? – простодушно спросила Лидия.

– Мы с Себастианом едем в автомобиле, – ответил ей Чезарини.

Экскурсионный катер стоял у причала вблизи «Олимпика», и на него уже перекинули трап.

Нинель Николаевна встревоженно ходила поблизости. Заметив попутчиков, она поспешила к ним:

– Кажется, я совершила ошибку!

– Что случилось? – осведомилась Элина.

Профессорша едва заметно кивнула на катер:

– Эта посудина не внушает доверия. Боюсь, поездка не состоится.

– Бабушка! – возмутилась Лидия. – Мой день рождения, мне и решать! Мы поедем на остров!

– Послушайте, дорогая, – Нинель Николаевна обратилась к Элине. – Может быть, вы отговорите ее?

Та вполголоса проронила:

– Вряд ли…

– Прошу вас…

– Поверьте, я только усугублю.

Профессорша вздохнула и перевела взгляд на Богдана.

– Хорошо, что с нами будет мужчина.

Четверо экскурсантов взошли на борт, где их приветствовал старик-капитан. По тому, как он суетился, было ясно: работы у него не много и заказ Нинель Николаевны для него большая удача.

Вскоре потрепанный катерок отдал швартовы и вышел в море.

– А где же экскурсовод? – забеспокоилась профессорша.

Капитан ответил ей на плохом английском:

– Если пожелаете, я сам покажу вам остров.

Элина села на лавку рядом с Нинель Николаевной.

– Где вы отыскали эту экскурсию?

– В интернете, – трагически прошептала та и прикрыла глаза. – Как можно быть такой легковерной! В мои-то годы.

– Прошу вас, не сокрушайтесь. Еще ничего не ясно, возможно, все пройдет хорошо, – проговорила Элина. – Как, говорите, называется этот остров?

– Эзр… – упавшим голосом обронила профессорша. – В анонсе было написано, что остров необитаем, что там есть гроты и заброшенный замок тамплиеров. Мне показалось, что Лидочке это будет интересно.

– Сейчас посмотрим… – Покопавшись в телефоне, Элина коротко сообщила: – Такой остров есть.

– Ну, слава богу.

– Бабушка, прекрати! – воскликнула Лидия, воодушевленная присутствием красавца-болгарина. – Мне все нравится!

– Мне тоже, – присоединился Богдан, после чего Нинель Николаевна успокоилась.

Пошел дождь, и общее настроение немного ухудшилось, но его исправила радуга, которая появилась неизвестно откуда.

Остров Эзр появился на горизонте часа через два, и с моря выглядел так, как будто кроме песка и камня там ничего не было. Капитан сбавил обороты. Под мягкий рокот, покачиваясь, судно медленно подобралось к серому берегу и вышло на мелководье. Под водой просматривалось песчаное дно с разбросанными по нему камнями.

Катерок нырнул в низкий грот, и звук двигателя загрохотал в тесном пространстве. Вода билась о корпус словно о пустую консервную банку. Они осторожно продвигались по узкому тоннелю вперед, пока не оказались в замкнутой лагуне, со всех сторон окруженной отвесными скалами, похожими на меловые куски. Капитан пришвартовался у каменной плиты, первым спрыгнул на берег и помог дамам покинуть борт. Береговая полоска граничила со скалой, в которой была прорублена лестница с крутыми ступеньками.

– Высоко подниматься? – справилась Нинель Николаевна, соизмеряя собственные силы с предстоящим подъемом.

Старик-капитан простодушно махнул рукой:

– Метров двести, не больше! – По тому, как он это сказал, стало ясно, что они пойдут наверх без него.

– Как найти замок? – спросил Богдан.

– Лестница сама к нему приведет. Остров маленький, на скале, кроме замка, ничего больше нет.

– Сколько у нас времени?

– В два начинается прилив, поднимется вода, и мы не сможем проплыть через тоннель. Придется ждать до семи вечера, когда отступит вода. Но в семь уже будет темно.

Капитан вернулся на катер, а четверо путешественников начали свое восхождение. Богдан двинулся вперед и в особо сложных местах протягивал профессорше руку. За ней поднималась Лидия, по ее недовольному виду было заметно, что если бы она заранее узнала об изнурительном подъеме, то ни за что не согласилась бы отправиться сюда.

Другое дело, если бы подниматься рука об руку с Богданом.

Элина карабкалась последней и время от времени задирала голову, чтобы определить, как долго будут продолжаться ее мучения.

Примерно через пятьдесят метров справа от лестницы возникла каменистая осыпь, на которой росли кустарники и невысокие пинии. Их терпкий сосновый запах пьянил до головокружения. Вскоре его дополнили ароматы шалфея, орегано и розмарина.

Опасная лестница поднималась вверх, ей не было ни конца ни края, но вдруг над головами открылось синее небо, что означало конец мучениям. Лестница уперлась в полуразрушенную крепостную стену. Справа от ворот, в отдалении, простиралась большая, идеально ровная площадка, на которую все четверо вышли. Здесь стояла глубочайшая тишина, которую нарушал свист ветра и дробный звук периодически срывающихся в пропасть камней. Пейзаж с такой высоты открывался умопомрачительный: бесконечное аквамариновое море без единого суденышка или островка.

Элина приблизилась к краю, глянула в пропасть и тут же отпрянула. Внизу блеснула вода, но она была так далеко, что сделалось страшно.

– Осмотрим замок? – предложила Нинель Николаевна.

Восхождение далось ей нелегко, но она держалась молодцом.

Они направились к воротам. Богдан впереди, за ним Лидия. Она упивалась его обществом и при каждой возможности старалась поговорить. Болгарин был великодушен, однако чувствовал себя не в своей тарелке и время от времени виновато поглядывал на Элину.

Прогулка по развалинам заняла гораздо меньше времени, чем подъем по лестнице. От замка, в сущности, осталось немного: остроконечная башня и пара каменных помещений с зияющими черными дырами вместо дверей и окон. Строения были крепкими: белесые каменные глыбы, уложенные в толстые стены и местами врезанные в толщу скалы.

Ну и, конечно же, никаких артефактов или следов тамплиеров в заброшенном замке не оказалось. Их дух за несколько веков напрочь выветрился, что было очень печально.

Когда после осмотра замка они решили спускаться в лагуну, вдруг послышался мощный нарастающий гул. Все посмотрели вверх, однако ничего не увидели.

– Вот он! – крикнула Лидия и указала рукой на линию горизонта.

Там, очень низко, прижавшись к поверхности воды, летел вертолет. Достигнув острова, он резко взмыл вверх и повис над их головами.

– Нам нужно вернуться в замок, – строго сказал Богдан. – Кажется, пилот собирается приземлиться на площадку возле обрыва.

Вертолет и в самом деле накренился, сделал круг и осторожно опустился на площадку, которая была явно недостаточной по размеру. Это был легкий глазастый геликоптер, похожий на стрекозу, внутри которого сидели двое мужчин. Винт еще не остановился, когда один из них снял наушники, открыл дверцу и вывалился наружу. Пригнувшись, здоровяк побежал по направлению к ним.

Что-то в нем Элине показалось знакомым, но первой здоровяка узнала Нинель Николаевна.

– Серхат?! Вы здесь откуда?! – она шагнула навстречу, но получила от него сильнейший толчок, и если бы ее не поддержала Элина, то упала бы навзничь.

– Ты что творишь?! – закричал Богдан.

Серхат, ни секунды не медля, бросился на него и стукнул пистолетом по голове. Из раны хлынула кровь и в мгновение ока залила рубашку болгарина. Он попытался отбиться, но, получив следующий удар, упал на землю.

Лидия вцепилась в руку Серхата, но тот отбросил ее, словно котенка. Склонившись над истекающим кровью Богданом, он хищно оскалился и прошипел:

– Где они?.. Отвечай… Куда ты их спрятал?

– Послушайте… – Не сводя взгляда с Серхата, Элина осторожно приблизилась к Лидии, поставила ее на ноги и подтолкнула к бабушке. – Мы с вами сможем договориться.

Серхат перенаправил пистолет на нее:

– Назад, еврейская стерва!

– Смотрите, у меня нет оружия. – Элина подняла руки: – Давайте поговорим. Так мы добьемся большего. Богдан ранен, он потерял сознание и может истечь кровью…

– Ба-а-абушка-а-а! – оглушительно взвыла Лидия.

– Тише, тише… – Нинель Николаевна прижала к себе голову внучки, чтобы она не видела того, что происходит. – Элина знает, что делает. Она непременно поможет Богдану, и он останется жив.

– Экскурсовод из Херсека… – всхлипнула девочка. – Зачем он избил Богдана?!

– По-видимому, Серхат не тот, за кого себя выдавал. Успокойся, милая, он не убьет Богдана.

– Немедленно уходите! – крикнула Элина.

– Куда? – растерянно спросила профессорша и, не дождавшись ответа, оттащила внучку подальше. Они попятились к воротам и спрятались за стеной.

Серхат злобно предостерег Элину:

– Только двинься, тут же пристрелю!

– Позвольте, я окажу помощь раненому, – вопреки приказу она медленно приближалась.

– Я сказал, стой на месте! – Серхат распрямился, но вдруг раздалась автоматная очередь, он скрючился и упал рядом с Богданом.

Элина бросилась на землю и уткнулась лицом в пыль, потом повернула голову и увидела у лестницы двух вооруженных мужчин.

Один из них перенаправил автомат на вертолет и дал по нему очередь. Пилот запустил двигатель и стал набирать обороты. Бандит вновь полоснул по фюзеляжу – вертолет косо взмыл вверх, потом резко накренился, и раскрученный винт со скрежетом пробороздил крепостную стену.

По какой-то замысловатой траектории, несовместимой с законами физики и общепринятыми представлениями о движении летательных аппаратов, машина мощно закувыркалась по площадке и рухнула в пропасть. Вскоре оттуда полыхнул огненный столб.

Одновременно с этим снова прозвучал выстрел. Элина видела, как смертельно раненный Серхат приподнялся на локте, прицелился и подстрелил одного, а потом второго бандита.

Теперь оба вповалку, не двигаясь, лежали на верхней ступени каменной лестницы.

Серхат уронил голову, и Элина бросилась к нему, чтобы выхватить пистолет. Когда оружие оказалось в ее руках, к ним подбежала Нинель Николаевна:

– Убит? – осведомилась она.

– Кажется… – Элина прислушалась. – Нет, постойте, он еще дышит!

И в самом деле, Серхат еще проявлял признаки жизни. Он с трудом перекатился на спину и, устремив глаза в небо, отчетливо произнес:

– Ибо возмездие за грех – смерть… а дар Божий… жизнь вечная во Христе Иисусе… Господе нашем…

Серхат конвульсивно дернулся и замер. Элина прижала пальцем артерию и, выждав с минуту, заключила:

– Теперь – мертв.

Она поднялась на ноги и отправилась к лестнице. Спустя минуту прокричала оттуда:

– Эти тоже готовы!

Богдан тем временем стал приходить в себя. Когда Элина вернулась с автоматом в руках, он повел взглядом вокруг и спросил:

– Как все вышло?

– Ты потерял много крови.

Она бросила оружие, оторвала полоску ткани от подола своего платья и наскоро перебинтовала ему голову.

Когда Богдан с помощью женщин поднялся на ноги, то спросил:

– А где вертолет? Улетел?

Лидия показала пальцем в сторону пропасти и выразительно присвистнула.

Он понял.

– Упал в пропасть?! Ну вы даете!

– Не стоит приписывать нам чужих достижений, – деловито заметила Нинель Николаевна. – Идемте отсюда. Нужно поскорее вызвать полицию. Я проверяла, здесь связи нет.

– Вы правы, – Богдан прошел несколько метров и, потеряв равновесие, покачнулся.

Поддержав его, Элина спросила:

– Ничего не хочешь нам объяснить?

– Нет, не хочу! – резко ответил он.

– Совершенно очевидно, что эти люди пришли по твою голову. Из-за тебя мы чуть не погибли.

– Давай без нравоучений. Сосредоточься на другом: спуск будет нелегким, придется мне помогать.

– Кружится голова? – участливо поинтересовалась Лидия.

Пошатываясь, Богдан добрался до лестницы и, оглянувшись на девочку, приказал:

– Не смотри! – Нисколько не церемонясь, он отбросил трупы в сторону, освободив проход на лестницу. – Нам нужно успеть спуститься до начала прилива, иначе придется ждать наступления темноты и возвращаться на Родос ночью.

Его опасения подтвердились, к лагуне они спустились в половине четвертого, когда вода поднялась настолько, что была видна лишь верхняя часть тоннеля.

Но ужас ситуации заключался в другом: ни катера, ни старика-капитана в лагуне не было.

– Он бросил нас! – испуганно крикнула Лидия, сойдя с последней ступеньки лестницы.

– Надеюсь, что это так… – хмуро сказал Богдан. – По крайней мере, тогда старик остался жив.

– Думаешь, его могли убить? – спросила Элина.

– Не исключаю, – ответил он. – Эти люди способны на все.

– Кто они? Ты их знаешь?

Богдан рассердился:

– Хватит вопросов! Нам лучше подумать, как отсюда выбираться.

– С божьей помощью выберемся, – пообещала Нинель Николаевна и оказалась права.

В дальней части лагуны они заметили надувную лодку, ее сорвало с береговой полосы приливом.

– На ней приплыли те, что были на лестнице, – догадался Богдан. – Скорее всего, их судно не прошло в тоннель. Оно где-то рядом.

Болгарин скинул рубашку и ринулся в воду.

Лидия кинулась за ним:

– Я с тобой!

Но бабушка изловчилась, схватила ее за платье и вынула из воды:

– Нечего тебе там делать! Богдан справится сам!

Доплыв до резиновой лодки, Богдан подогнал ее к гроту, втолкнул в узкое пространство и, прежде чем скрыться, выкрикнул:

– Как только я найду судно, вернусь за вами.

Он скрылся в гроте, и женщины приготовились ждать.

Нинель Николаевна строго велела внучке:

– Снимай свое платье!

– Зачем? – заупрямилась та.

– Оно совершенно мокрое.

– На солнышке быстро высохнет, – беспечно ответила Лидия и подобрала с камней рубашку Богдана.

– Скоро стемнеет, и станет холодно. – Нинель Николаевна выхватила у нее рубашку и развернула: – Надень пока это.

Такой вариант вполне устраивал девочку, и она согласилась.

Потом они расселись на лестнице: Лидия чуть выше, Нинель Николаевна с Элиной внизу.

– Какой страшный день… – сокрушенно проронила профессорша. – Разве могла я предположить, что все так закончится. – Она тяжело вздохнула: – Да еще и вас втравила в эту историю.

– Не стоит вам себя обвинять, – Элина тронула ее за руку. – Совершенно очевидно, что все случилось из-за Богдана. Не будь его, мы сейчас были бы на полпути к Родосу.

– Все началось с меня. Из-за одного неверного решения все пошло кувырком. Далась мне эта экскурсия!

– Это был подарок для внучки.

– Рада, что вы меня понимаете. В ее возрасте сложно интересоваться догматами раннего христианства. Необходимы более живописные впечатления.

– Да, кстати… – Элина с тревогой взглянула на Нинель Николаевну. – Вы расслышали предсмертные слова Серхата?

– Если не ошибаюсь, он процитировал строку из обращения Апостола Павла к римлянам: ибо возмездие за грех – смерть, а дар Божий – жизнь вечная во Христе Иисусе, Господе нашем.

– С чего бы вдруг… – мрачно усмехнулась Элина.

– Если хотите, попробуем разобраться.

– Как?

– Я расшифрую смысл этой фразы, и мы сформируем гипотезу.

– Слишком мудрено, – усомнилась Элина.

– Только на первый взгляд, – твердо заключила профессорша.

– Ну что ж, давайте попробуем.

– Христианский теолог Ориген растолковал эту фразу так: он приравнял служение религии к воинской службе. В его трактовке тем, кто служил греху, полагалось божье возмездие – бесславная смерть. Своим же воинам Бог жаловал вечную благодать, загробную жизнь во Христе.

– Что-то мне подсказывает, что наш экскурсовод рассчитывал на вечную благодать, – предположила Элина.

– Значит, он считал себя божьим воином.

– Не слишком-то все складывается.

– Будем считать, что это наше предположение. – Нинель Николаевна обернулась и, оглядев Лидочку, прикоснулась губами к ее лбу:

– Да у тебя температура! – профессорша стянула с себя трикотажную кофту: – Укутайся и сядь рядом со мной.

– Ну бабушка… – заныла девочка, и в ее голосе послышались тревожные нотки больного ребенка.

– Не спорь! – Нинель Николаевна завернула девочку в кофту и усадила рядом с собой. – Только этого не хватало – затемпературить при таких обстоятельствах. Что я скажу твоей матери?

– А ты не говори, и она не узнает.

Уже через час девочкой овладела лихорадка, и она стала бредить. Нинель Николаевна не находила себе места. Она то смотрела на прираставший зев тоннеля, в надежде увидеть там спасительную лодку с Богданом, то устремлялась к внучке, чтобы переменить компресс, дать воды и хоть немного сбить температуру.

Элина тревожилась не меньше профессорши: уже наступали сумерки, а, как известно, южные ночи холодные. В таких условиях состояние девочки неизбежно ухудшится.

Она сняла с шеи цепочку с кулоном и надела на Лидию.

– Зачем? – насторожилась Нинель Николаевна.

– Этот кулон всегда мне помогал.

– Вот только не говорите глупостей.

– У вас есть другие варианты? – поинтересовалась Элина и выдала жесткое резюме: – Пусть висит.

Время тянулось мучительно долго. Минуты казались часами, а часы – вечностью. Все усугубилось наступившей темнотой, прерывистым дыханием Лидии и мыслями о том, что наверху остались три мертвеца.

– Кажется, вы говорили, что кулон – память о вашей маме?

– С ним связана интересная история, – глядя в темноту, Элина улыбнулась.

– Расскажете? – Нинель Николаевна прижала к себе внучку. – Чтобы не сойти с ума, нам нужно говорить.

– Почему бы нет. У нас достаточно времени. – Прислушавшись к какому-то всплеску, Элина продолжила: – Все произошло в селе Троицком Калужской области, где-то рядом с Козельском.

– Знаю-знаю, – пробормотала Нинель Николаевна. – Там рядом Оптина Пустынь.

– В конце семидесятых мама училась в университете, их стройотряд отправили туда на сельхозработы. Машины привозили на ток зерно, а студенты сгружали его лопатами. Случилось так, что ток заполнился, и председатель велел сгружать зерно в заброшенную церковь.

– Ну да… – профессорша потрогала губами лоб спящей Лидочки и огорченно вздохнула: – Да что же это такое…

– Мама интересно об этом рассказывала. Когда с церкви сняли замо́ к и открыли дверь, внутри почти не было пыли, и все большое пространство пронзали солнечные лучи, которые проникали внутрь через оконца под куполом.

– Церковь была заброшенной?

– В течение многих лет. Но, как мама рассказывала, было ощущение, что ее закрыли только вчера.

– Странно, что не разграбили.

– Там кто-то побывал: на полу валялись церковные подсвечники и что-то еще. Было видно, что разорители искали драгоценные металлы, а не святыни. Они украли золоченые оклады, посеребренную посуду и кое-какие иконы. Когда по селу разнеслась весть, что церковь открыли, туда набежали старухи. Они стояли на пороге и молились.

– Внутрь не пустили?

– Церковь была осквернена, и чтобы молиться внутри, ее должен освятить священник. Верующие рассказали студентам, что в центральном нефе[122] хранилась какая-то святыня, но никто не сказал какая. На полу валялось несколько дешевых ковчежцев. Мама увидела кусочек дерева, на котором был выжжен крест. Когда она взяла его в руку, он показался ей теплым.

– Да-да… – подтвердила профессорша. – У меня возникло такое же чувство.

Нинель Николаевна прикоснулась ко лбу и потом ощупала тело внучки.

– Она вспотела!

– Значит, жар спал. – Элина тихонько рассмеялась: – Я же говорила, что кулон поможет.

Профессорша переодела Лидию в подсохшее платье и прижала ее к себе:

– Слава тебе господи! Кажется, обошлось. – Через минуту снова заговорила: – Знаете, дорогая, а ведь именно так, выжженным крестом, маркировали частицы Животворящего Креста, который привезла из Иерусалима в Константинополь Святая Елена.

– Но как эти частицы оказались в России? – поинтересовалась Элина.

Нинель Николаевна заметно оживилась:

– Один фагмент креста привезла княгиня Ольга[123] после своего крещения в Иерусалиме. Он давно затерялся. Еще одну частицу, как тогда говорили, Животворящего Древа, подарили императору Павлу рыцари Мальтийского ордена. Ее после революции выкрали из Зимнего дворца.

– Да-а-а, – протянула Элина. – Нет никакой определенности.

Вздохнув, профессорша погладила внучку по голове.

– Теперь уже никто не узнает правды.

Нинель Николаевна замолчала, и они услышали плеск воды.

– Богдан?.. – тихо спросила Элина.

Из темноты донесся его голос:

– Я.

Через несколько минут он сам вылез из воды и вытащил на песок надувную лодку.

– Проход через тоннель открыт. Вода опустилась.

– Нашли бандитское судно? – обеспокоенно спросила профессорша.

– Пришлось как следует поискать. Яхта стоит на якоре за дальним мысом. По счастью, там не оказалось сообщников. Хотя, если честно, я этого опасался.

– Сможешь ею управлять? Доставишь до Родоса? – поинтересовалась Элина.

– Любой болгарин это умеет, – с вызовом ответил Богдан, однако в его голосе не прозвучала уверенность.

– Вот и хорошо. Вот и ладно, – засуетилась Нинель Николаевна. – Когда отплываем?

– Нужно дождаться рассвета. Сейчас отдыхайте, а я поднимусь на скалу.

– Зачем? – встревоженно спросила Элина.

– Надо бы кое-что проверить…

– Я пойду с тобой! – она вскочила и даже поднялась на пару ступеней, но Богдан возразил:

– Один я дойду быстрей.

– У тебя большая кровопотеря. Тебе нужен сопровождающий.

– Смог найти яхту, значит, смогу подняться на скалу. Не надо настаивать, я все равно пойду без тебя.

– Там трое мертвецов… – Элина привела последний аргумент.

– Они-то мне и нужны.

– Там темно…

– Спасибо, что вспомнила. Сколько на твоем телефоне зарядки? – спросил Богдан.

Элина вытащила и проверила телефон.

– Осталось сорок процентов.

– Возьму его с собой, если не возражаешь. Мне нужен фонарик, а на моем зарядки, боюсь, не хватит.

– Что ты собираешься искать? – упрямо повторила она.

– Так ты даешь мне телефон или нет?! – рассердился Богдан.

Сообразив, что спрашивать бесполезно, Элина протянула мобильник:

– На, бери.

Богдан ушел в темноту, и вскоре его осторожные шаги затихли где-то над головой. Женщины стали размещаться на ночлег. Нинель Николаевна и Лидия устроились в надувной лодке. Элина села на песок, прислонившись к скале спиной.

Усталость и пережитые страхи взяли свое, вскоре все трое погрузились в глубокий сон.

Первые лучи солнца не попадали в каменный колодец лагуны, однако над ней посветлело небо. Всех разбудил Богдан, он зашел в воду и по-мужски громко, с фырканьем, стал умываться.

– Где мой телефон? – спросонья пробормотала Элина.

– На камне, рядом с моей одеждой. Прихвати ее собой в лодку.

– Зачем?

– Резиновая лодка не выдержит четверых, я поплыву рядом.

Выйдя на берег, Богдан стащил лодку на воду и скомандовал:

– Забирайтесь, я придержу.

– А вы? – забеспокоилась Нинель Николаевна.

Он повторил:

– Я поплыву рядом. Грести умеете?

– Здесь только два весла, – проговорила Элина.

– Они оба – твои. Остальные гребут руками. Теперь только вперед!

Благополучно миновав каменный тоннель и грот, лодка вышла на чистую воду. Однако для того, чтобы добраться до яхты, им понадобилось больше часа.

Богдан взобрался на борт и по одной втащил туда женщин. Пока он разбирался с приборами, Элина обследовала помещения. Вернувшись на мостик, спросила:

– Ты знал этих двоих?

Богдан запустил двигатель и повернул штурвал:

– Держись, не то свалишься за борт. Идем на Родос!

Capitolo (ит.) – глава.

Здесь грабят квартиру (болг.).

Пешеход (болг.).

Прошу извинить (болг.).

Четвертый крестовый поход в 1202–1204 гг., организованный папой Иннокентием III.

Святая Равноапостольная царица Елена, мать императора Константина, причислена к святым за распространение христианства и раскопки в Иерусалиме, в ходе которых были обретены Гроб Господень, Животворящий Крест и другие реликвии.

Демре – современный город, выстроенный на месте древнего города Миры. Центр почитания Святого Николая.

Стола – женская туника, подпоясаная под грудью или на талии.

Палла – верхняя одежда для выхода, кусок мягкой ткани, который набрасывают на плечо и оборачивают вокруг талии.

Атриум – внутренний световой дворик, центральная часть древнеримского жилища.

Адриан – римский император в 117–138 гг. н. э.

Нимфеум – небольшое святилище, посвященное водным нимфам.

Халлук – верхняя одежда, недлинный халат.

Фессалоники – современный город Салоники в Греции.

Мансио – гостиница, постоялый двор.

Вигилы – пожарные и полицейские в Древнем Риме.

Перистиль – двор или сад, окруженный со всех сторон крытой колоннадой или отдельными портиками.

Термы – римские бани.

Инсула – многоэтажный жилой дом с комнатами и квартирами, предназначенными для сдачи внаем.

Гномон – стержень, укрепленный на солнечных часах. По его тени определяли время суток.

Гарум – рыбный соус, древнеримский деликатес.

Кратер – сосуд для смешивания вина с водой.

Гидрия – сосуд для воды.

Килик – неглубокая чаша с широким устьем на тонкой ножке.

Имя вигила Модест, что значит «скромный».

Ретиарий – древнеримский гладиатор, вооруженный трезубцем и сетью.

Гоплит – древнегреческий тяжеловооруженный пеший воин.

Лудус Магнус – крупнейшая из четырех школ гладиаторов в Древнем Риме.

Ольпа – кувшин с острым носиком, из которого пили, не прикасаясь губами.

Галлиен – римский император, правил с августа 253 г. до июля 268 г.

«In hoc signo vinces!» (лат.) – Сим победиши!

Битва с императором Максенцием у Мульвиева моста вблизи Рима в 312 г.

Атом (др.-греч.) – неделимый.

Абак – счетная доска.

Моретум – простая древнеримская закуска из сухого соленого сыра, чеснока, оливкового масла, соли, уксуса и зелени.

Фуллон – прачка.

Пульс – каша, римское блюдо из спельты, проса или размельченного нута.

Луканская колбаса – сорт копченой колбасы со специями, известный с античных времен.

Двенадцать линий – настольная игра времен Римской империи, похожая на игру в нарды.

Рыба – символ крещения. По-гречески «рыба» – «ихтис», что является аббревиатурой греческой фразы «Иисус Христос Божий Сын Спаситель».

Казнь христиан после пожара 64 г.

Переписка римского императора Траяна с Плинием-младшим, губернатором Вифинии, 107 г.

Изречение Тертуллиана – выдающегося раннехристианского теолога и писателя.

Казнь Поликарпа Смирнского в 156 г.

Гонения на христиан при императоре Диоклетиане с 303 г. по 313 г.

Well calculated atrocity (англ.) – хорошо рассчитанная жестокость.

Песенка катерка из советского мультфильма «В порту».

Турма – конный отряд численностью тридцать человек.

Величина древнеримской мили (миллиария) составляла 1482 метра.

Далмация – территория современной Хорватии.

Македония – провинция Римской империи на севере современной Греции.

Фракия – провинция Римской империи. Ныне территория древней Фракии разделена между Болгарией, Грецией и Турцией.

Пенула – длинный плащ с капюшоном из валяной шерсти.

Каструм – постоянный военный лагерь-поселение. Все римские города на завоеванных территориях возникали одним и тем же способом – вблизи военного лагеря.

Префект – начальник военного лагеря.

Контуберний – минимальная войсковая единица из 8–10 человек.

«Черепаха» – боевой порядок римской пехоты, предназначенный для защиты от метательных снарядов во время полевых сражений и осад.

Битва при Наиссе – сражение между готами и римлянами в сентябре 268 г.

Преторий – императорская гвардия, военный отряд, предназначенный для охраны императора.

Сирмий – город на территории нынешней Сербии (теперь Сремска-Митровица). Город называли колыбелью римских императоров. Его уроженцами были Геренний Этруск, Гостилиан, Деций, Клавдий II, Квинтилл, Аврелиан, Проб, Максимиан, Констанций II и Грациан.

Презид – титул наместника провинции во времена Древнего Рима.

Данубий – Дунай.

Паннония – древнеримская провинция на территории современных Венгрии, Австрии, Словакии, Словении, Хорватии, Сербии и Боснии и Герцеговины.

Салона – древнеримский город, столица древней провинции Далмация. Находился вблизи современного хорватского города Солин.

По уставу в Римской империи во время военных действий с одним докладом посылали двух гонцов.

Бирема – военное узкое судно с двумя рядами весел.

Дакия – римская провинция, которая располагалась на территории современных Румынии, Молдовы, Украины и Болгарии.

Термы императора Каракаллы – бани, построенные в 217 г. в Риме, славились размерами и роскошью отделки.

На месте античного Византия сын Констанция, император Константин, построит Константинополь.

Либурна – военное судно Древнего Рима около 30 метров длиной, способное принять на борт до 120 человек.

Триклиний – столовая с тремя застольными ложами.

Дедал – древнегреческий мифологический персонаж, считавшийся инженером и изобретателем.

Цереалии – древнеримский праздник.

Наисс – современный город Ниш в Сербии.

Мойры – в греческой мифологии богини судьбы.

Фибула – булавка, металлическая застежка для одежды.

Симон – Апостол Петр. Имя Петр возникло от прозвища Кифа (камень), которое ему дал Иисус. Апостол Андрей – апостол Андрей Первозванный.

Антиохия – древний эллинистический город на территории современной Турции.

Сарматия – Восточная Европа.

Минерва – древнеримская богиня мудрости и войны.

Каппадокия – местность на востоке Малой Азии, территория современной Турции.

Понт – Понтийское царство, эллинистическое государство, располагалось на южном берегу Черного моря.

Тиана – город на юге современной Турции (теперь на месте города – поселок Кемерхисар).

Легион – основная единица в армии Древнего Рима, численность которой составляла 5–6 тысяч человек.

Непобедимое Солнце – римский культ Sol Invictus.

Эмеса – город в доисламской Сирии, современный город Хомс.

Нимфеи – цветы кувшинки.

Катафракты – тяжеловооруженная кавалерия.

Парфия – территория современных Ирана и Туркмении.

Храм Бела – храм Баала в Пальмире, главная святыня древнего города.

Peto ad asylum (лат.) – прошу убежища.

Город в одном конном переходе от Пальмиры.

Stercus accidit! (лат.) – Вот дерьмо!

Spurius (лат.) – сукин сын.

Септуагинта – собрание переводов Ветхого Завета на древнегреческий язык.

Аримафея – город в Иудее, точное место нахождения неизвестно.

С днем рождения! (болг.)

Синедрион – верховный орган политической, религиозной и юридической власти у евреев в период римского господства.

Понтий Пилат – римский префект Иудеи.

Каррука – древнеримский экипаж.

Филиппополь – город, завоеванный в 342 г. до н. э. Филиппом II Македонским и названный в его честь. Современный болгарский город Пловдив.

Дробета – дакийское, позднее – римское поселение на месте современного города Дробета-Турну-Северин на территории современной Румынии.

Тримонтий (лат.) – город трех холмов.

Орхестра – круглая земляная площадка, место игры хора и актеров.

Скена – помещение для переодевания актеров.

Трагедия Эсхила «Персы».

Спата – кавалерийский меч, длина лезвия до 70 см.

До конца XV века вязание было привилегией мужчин.

Субукула – туника без рукавов, плотно прилегающая к телу, носилась во время холодов.

Центурион – командир отряда из 100 всадников или пехотинцев.

Ветеранская земля – каждый ветеран после отставки наделялся земельным участком в провинции.

Кальцеи – закрытая обувь из дубленой кожи.

Ауксиларии – вспомогательные войска, не входившие в состав легионов.

Легат – должность посланника на завоеванной территории.

Вексилляция – отряд, сформированный из частей других подразделений для выполнения особых заданий.

Декурион – командир кавалерийского подразделения.

Квестор – бухгалтер, хранитель казны и архивов.

Апулум и Потайсса – древнеримские города на территории современной Румынии.

Даки – группа фракийских племен.

XIII Парный легион – легион, сформированный Юлием Цезарем путем соединения двух легионов.

Кодекс – свод доходов и расходов.

Неф (или корабль) – вытянутое помещение, часть интерьера в зданиях типа базилики между рядами колонн или столбов.

Княгиня Ольга правила Киевской Русью с 945 до 960 г.