Настоящая работа посвящена изучению истории населения Среднего Поволжья от времени появления здесь первого человека до конца эпохи бронзы, т. е. истории периода первобытно-общинного строя, расцвет которого падает на эпохи камня и раннего металла, а первые признаки распада проявляются в конце эпоха бронзы и начале раннего железа.

Регион исследования ограничивается Средним Поволжьем, под которым понимается часть северо-востока Европейского континента, в пределах бассейна Волги от устья Оки на западе и по Нижней Каме до устья Белой на востоке. Южные пределы региона ограничиваются районом Самарской луки, а северные — верховьями рек Ветлуги и Вятки.

Коренным населением изучаемой территории являются финно-угорские народы, начальные процессы этногенеза которых протекали в периоды камня и раннего металла. Поэтому одна из задач автора — попытаться проследить эти процессы на основе археологических материалов с привлечением лингвистических и этнографических данных. Вполне понятно, что основу настоящей монографии составляет исследование археологических материалов и определение особенностей отдельных археологических культур, являющихся материальным отображением некогда существовавших этнокультурных групп населения. В связи с этим немаловажное место в последующем изложении займут вопросы, касающиеся периодизации и синхронизации археологических памятников и культур.

Выяснение этапов развития этнокультурной истории немыслимо без учета особенностей динамики хозяйства, межплеменных связей и общественных отношений древнего населения. При разрешении этих вопросов наряду с археологическими материалами привлекаются данные палеоботаников, палеозоологов и других специалистов.

Фактическую основу настоящей монографии составляют новые данные, полученные в результате широких археологических исследований последних лет в Среднем Поволжье. Наряду с этим использовано значительное число музейных фондов, содержащих богатые и разнообразные археологические коллекции, главным образом эпохи раннего металла. Учтены также опубликованные различными авторами мнения, сведения и факты по изучаемой эпохе. К сожалению, ограничение объема работы не позволяет более подробно остановиться на характеристике использованных материалов, так же, как и на истории изучения проблемы. В какой-то степени этот недостаток восполняется тем, что в ряде мест даются ссылки на источники, раскрывается их содержание и приводятся мнения других исследователей.

Автор выражает искреннюю благодарность всем товарищам, которые активным трудом во время экспедиций, обработки экспедиционных материалов и советами оказали ему неоценимую помощь.

Первые люди, появившиеся на берегах древней Волги еще в ашельское время раннего палеолита, объединенные в небольшие группы типа первобытного стада, занимались сбором растительной пищи и охотой на диких зверей[975]. Собирательство, являвшееся, по мнению ряда исследователей, древнейшей отраслью хозяйства, играло в эпоху каменного века в отдельных областях вплоть до возникновения земледелия и скотоводства «не меньшую роль, чем охота»[976]. Однако в условиях Поволжья оно могло иметь существенное значение только в летне-осенние периоды года, тогда как охота, а позже и рыболовство являлись не сезонными, а постоянными круглогодичными занятиями. По-видимому, значение собирательства по мере развития охоты и рыболовства все более и более падало.

Охота и возникшее где-то на грани палеолита и мезолита рыболовство, подобно собирательству, представляли собой форму присваивающего, а не производящего хозяйства. У нас пока нет оснований предполагать появление в Среднем Поволжье производящих отраслей хозяйства, даже в зачаточной форме, раньше эпохи металла.

В периоды мезолита и неолита формы охоты значительно усложняются. Население этого времени сосредоточивается в основном по низким берегам крупных рек и около водоемов. Кроме того, осваиваются побережья мелких притоков, хотя эти места не были пригодны для ранних форм загонной охоты, когда использовались естественные крутые обрывы и овраги. В этот период еще не сооружались искусственные ловушки[977]. Однако по низким берегам рек, особенно около мест водопоя животных, с успехом могли использоваться другие коллективные способы охоты типа известных по этнографическим наблюдениям «загородей», «поколюг» и т. п.[978] Обязательным условием этого способа охоты являлась необходимость сооружения загородей из деревьев, для рубки которых требовались топоровидные орудия. А последние, как уже неоднократно отмечалось выше, были у позднемезолитических охотников.

Наряду с описанным видом охоты могли использоваться и иные способы: ямы-ловушки, индивидуальная и длительная погоня, когда молодые животные преследовались до полного изнеможения. Интересные отголоски этого способа охоты сохранились в космогонических представлениях мари, которые рассматривают созвездие Большой Медведицы, называемой «Гордо-Шодыру» (лось-звезда) в качестве лося с четырьмя детенышами и охотниками.

«Последние осуждены вечно кружиться по небу за то, что они умертвили первых, т. е. лося с маткой, чего им не следовало бы делать»[979].

В эпоху мезолита оформляется в особый промысел — другая отрасль коллективного хозяйства первобытного общества — рыболовство[980]. Исключительно благоприятные природные условия края стимулировали довольно ранний переход населения к рыболовству.

Наиболее архаичные способы рыбной ловли первоначально мало чем отличались от охотничьих приемов. По мнению А.П. Окладникова, «первоначально рыбная ловля, несомненно, представляла лишь разновидность охоты на мелких животных и производилась такими же простыми способами, без каких-либо особых технических приспособлений и специальных инструментов»[981]. Такими могли быть способы ловли рыбы голыми руками, а также оригинальный способ добычи рыбы оглушением ее подо льдом. Этот способ практиковался до недавнего времени у ряда народов Волго-Камья — мари, коми и др. — следующим образом. Рыбу глушили осенью и в начале зимы, когда река покрывалась тонким покровом чистого льда. Рыбак, увидев рыбу, идущую подо льдом, ударял деревянной колотушкой по льду и вытаскивал оглушенную рыбу через продолбленную пешней прорубь. Между прочим, пешневидные орудия, обнаруженные на ранней мезолитической стоянке Постников Овраг И, могли с успехом служить для этих целей. Не менее древним способом также индивидуального характера было лучение рыбы гарпуном. Гарпуны, появившиеся у населения Волго-Камья еще в конце палеолита, почти все имеют уплощенные сечения (рис. 5, 1, 3, 5), что заставляет предполагать их употребление больше для рыбной ловли, чем для охоты.

По-видимому, довольно рано, по крайней мере, еще в эпоху мезолита, зарождаются коллективные способы рыбной ловли с применением различных сооружений типа водных «загородей», «горотьбы» или «закола», а позже и сетей. Вероятно, вначале возникает первый способ, требующий, в основном, лишь сооружения на неширокой речке или протоке загороди из деревьев или лай елей. У мари, коми и других финно-угорских народов Поволжья были широко распространены подобные примитивные способы коллективной ловли рыбы без применения сетей, употреблявшиеся, начиная с ранней весны до поздней осени и даже в зимнее время. Остановимся на описании некоторых из них. Один из способов рассчитан на ловлю в феврале-марте: «Осенью, когда земля еще талая, рыбаки вырывают от озера в глубь берега несколько канав длиной 50-100 м, а шириной и глубиной в 0,5 м. В феврале-марте рыба начинает задыхаться в озере и устремляется в канавы, где собирается свежая вода, проникшая из болотистой почвы. Когда в канаве наберется много рыбы, рыбаки закрывают выход в озеро льдом и снегом и вычерпывают рыбу»[982]. Особенно интенсивной была рыбная ловля в весенние паводки и в период спада вешних вод. Еще осенью в низких местах по лугам и оврагам, заливаемых весенними водами, ставили заграждения из плетня или березового хвороста и хвойных веток. Такие же заграждения устраивались у марийцев в устье небольших рек. Весной при разливе рыба поднималась в затопленные места и застревала в заграждениях. Интересные остатки древней ловушки из поставленных вплотную друг к другу вертикальных столбов, образующих почти замкнутый круг, были обнаружены И.С. Поляковым в 1878 г. у позднебалахнинской Плехановской стоянки на р. Оке. Сравнивая подобную ловушку с известными по этнографическим образцам ловушками типа «котцов», В.В. Федоров считает ее одним из древнейших рыболовных снарядов примитивной конструкции[983].

Все эти способы ловли требовали расселения рыбаков неподалеку от рыбных угодий, а также прочной оседлости. Этим, вероятно, и следует объяснять то обстоятельство, что все поселения каменного лека, начиная с середины мезолитического времени, располагаются в непосредственной близи от небольших водоемов. Эту черту, подмеченную в свое время Н.П. Третьяковым для неолитических стоянок Волго-Окского бассейна[984], следует считать характерной и для поселений эпохи мезолита и неолита Волго-Камья.

В конце мезолита и в начале неолита в ряде районов Европы появляются более совершенные рыболовные снасти типа сетей и начинается изготовление лодок-долбленок.

Позднемезолитические и неолитические памятники Волго-Камья также содержат некоторые предметы, свидетельствующие о применении сетей. Так, на I Русско-Луговской стоянке были найдены лежавшие вместе в ямке 10 больших грузил из крупных кусков известняка[985]. Отдельные грузила известны и на других стоянках, в том числе на Кабы-Копрынской и Хуторской. Следовательно, в позднем мезолите и неолите население Волго-Хамья переходит к сетевой рыбной ловле. Причем, наряду с использованием сетей в качестве составных частей различных загородей наблюдается и самостоятельное их употребление в качестве бредней или неводов. Для последних обязательными были отмеченные выше грузила. С появлением сетей необходимой принадлежностью для рыбной ловли должна была стать и лодка.

Нет сомнения, что лодки и другие плавательные средства были уже известны неолитическому населению Волго-Хамья. Об этом свидетельствует и широкое распространение в крае древнейших типов лодок-долбленок, известных еще в недавнем прошлом у местных финно-угорских народов, и нахождение в ближайших к Волго-Камью районах остатков долбленых челнов неолитического возраста. Один из них еще в XIX в. был найден у подножья Плехановской стоянки[986]. Два неолитических челна хорошей сохранности были обнаружены в 1954 и 1956 гг. у с. Щучье Воронежской области[987]. Прекрасные по сохранности деревянные весла известны из нижнего культурного слоя шестого разреза Горбуновского торфяника, датированного III тысячелетием до н. э.[988] Еще более ранние находки весел, не позже IV тысячелетия до н. э., обнаружены на Шигирском торфянике[989], а также в старичных торфяниках бассейна р. Вычегды[990].

Несмотря на то, что роль рыболовства в эпоху неолита значительно возросла, коллективное хозяйство родовых групп, обеспечивавшееся примитивными орудиями труда, оставалось комплексным, т. е. рыболовство сочеталось с охотой и собирательством. Причем в разное время года та или иная отрасль хозяйства могла превращаться в ведущую, но рыболовство в отличие от охоты и собирательства было круглогодичным занятием. Вероятно, для позднемезолитического и неолитического человека края была характерна та же годовая хозяйственная цикличность, которая наблюдалась этнографами еще в недавнем прошлом у ряда народов севера и Сибири-лопарей, нганасан, долган, коми и т. п., а также археологически прослежена у неолитического населения древней Карелии[991].

Преобладание рыболовства над охотой у неолитических племен лесной и лесостепной зоны, где, на первый взгляд, должна была бы господствовать охота, косвенно подтверждается и другими этнографическими и археологическими материалами.

Хозяйственная деятельность населения Среднего Поволжья в эпоху каменного века зиждилась на коллективном способе производства и коллективном распределении продуктов. Поселения с жилыми сооружениями, относящимися к середине мезолита и позднее, являются общеродовыми поселками, где нет еще никаких признаков выделения хозяйственных участков отдельных семей, хотя и наблюдается оформление мест, связанных с той или иной производственной деятельностью — изготовление орудий, хранение запасов и т. п.

Эпоха каменного века в крае, так же, как и повсеместно, была временем становления и развития первой общественной организации человека — родового общества.

Обитание древнего человека в Волго-Камье в ашельско-мустьерское время позволяет предполагать, что история края знала и дородовой период, названный В.И. Лениным периодом первобытного стада[992]. Но уже в это время, как показывают раскопки Волгоградской стоянки, площадь которой достигала 1000–1200 кв. м[993], человек создавал на берегах древней Волги более или менее постоянные охотничьи группы.

Коллективные формы охоты, практиковавшиеся мустьерским человеком, все более и более сплачивали охотничьи группы. В начале верхнего палеолита возникает родовая организация, форму и связь внутри которой дало естественное родство. Ранней формой этой организации являлось разделение каждого первобытного стада на два экзогамных, обособленных в труде и в брачной жизни рода[994].

Ранний этап родового общества, относящийся к эпохам верхнего палеолита, мезолита и неолита, увязывается с матриархальными отношениями. Можно полагать, что каменный век Среднего Поволжья — это период матриархата, наивысший расцвет которого относится к эпохе неолита.

Скудные, остатки материальной культуры, известные для эпохи каменного века, затрудняют выяснение специфики развития родового матриархального общества в крае. Эти материалы лишь позволяют считать, что общие закономерности развития начальных этапов родового общества были характерны и для населения Среднего Поволжья.

Обычно полагают, что родовая организация верхнего палеолита еще не достигла образования племени, а находилась в стадии дуальной организации с объединением экзогамных родов в эндогамные фратрии, наподобие брачных классов, существовавших у тасманийцев и австралийцев[995]. Но уже в эпоху мезолита в условиях дробления крупных общин палеолитического человека на мелкие родственные группы, заселявшие одну общую территорию, происходит формирование локальных культур, в выделении которых археологи усматривают сложение племенной организации[996].

В Среднем Поволжье, как мы видели выше, в эпоху мезолита наблюдается сложение двух групп населения с разными культурными традициями. С одной стороны, это стоянки типа Яндашевской с инвентарем, характерным для волго-окского мезолитического круга. С другой — стоянки, в культуре которых продолжаются палеосибирские традиции, выявленные для начала мезолита особенно отчетливо в материалах стоянки Постников Овраг И. Последняя группа стоянок в свою очередь распадалась на отдельные локальные подразделения — северное, южное, восточное. Возможно, в этом следует усматривать выделение отдельных родственных племен, у которых в конце мезолитического периода начинают вырабатываться некоторые специфические черты и в материальной культуре. Отдельное племя, в этот период, очевидно, не слишком многолюдное, подраздели — лось на роды или локальные группы. Наиболее близкие к мезолитическим племенам Волго-Камья этнографические параллели можно привести из социальной структуры австралийских племен. Каждое такое племя с числом людей от 1000 до 2–3 тыс. человек (преобладали племена менее 500 человек) имела свою территорию (область племени курнаи, например, достигала площади в 36 тыс. кв. м) и подразделялась на локальные группы — хозяйственные коллективы численностью не более 40 человек[997]. В свою очередь последние состояли из семейных групп, живших в отдельных хижинах[998]. Причем, в хижинах, площадь которых обычно не превышала 20 кв. м, жило до 10–12 человек[999].

По-видимому, родо-племенная организация австралийского типа была характерна для мезолитического периода края. Действительно, для этого времени мы знаем небольшие поселки мезолитических охотников и рыболовов с маленькими землянками, площадь которых не превышала 25 кв. м[1000]. Остатки близкого типа небольших по размерам жилищ выявлены и на ряде других мезолитических памятников Восточной Европы развитого периода — Огурдино на Каме, Елин Бор на Оке, Лукино (раскопки О.Н. Бадера, 1955 г.) и III Золоторучье (раскопки А. Кольцова и Д.А. Крайнова, 1962 г.) на Верхней Волге. Почти во всех случаях площадь жилищ не превышает 20 кв. м. Культурные слои стоянок крайне незначительны как по мощности, так и по распространению на площади, и обычно сосредоточены около жилищ, число которых на одном поселке было не более двух-трех; на II Русско-Луговской стоянке, вероятно, было всего лишь одно жилище. Следовательно, крайне немногочисленны были родовые группы, которые заселяли мезолитические поселки.

Переход к устойчивой оседлости в конце эпохи мезолита вызвал дальнейшее упрочение родо-племенной организации и, вероятно, привел к увеличению родовых групп, свидетельством чему является рост площадей позднемезолитических стоянок и появление на них огромных жилищ площадью не менее 150 кв. м (Кабы-Копрынская стоянка). Такие же крупные жилища сохраняются и в неолите, примером чего могут служить жилища II Лебединской (площадь 60–70 кв. м), Саконской (площадь 170 кв. м) и V Удельно-Шумецкой (площадь 125 кв. м) стоянок. В неолитических поселениях, площадь которых иногда уже достигает 2–2,5 тыс. кв. м, обычна пара жилищ (V Удельный Шумец, Путьково и др.). Каждый неолитический поселок был, очевидно, местом обитания одной родовой группы, размещавшейся в одном или двух соседних жилищах. Такие родовые поселки, обычно с одним большим домом, вмещавшим 40–50 человек, сохранялись до недавнего прошлого у папуасов Новой Гвинеи, причем парные семьи рода размещались в таком доме вдоль боковых стен, где располагались очаги, а дети занимали середину дома[1001]. Характерно, что очаги почти всех указанных жилищ обычно располагаются двумя группами. Мы здесь еще не наблюдаем оформления мелких очагов, как в жилищах срубных, приказанских, чирковско-сейминских и других племен, относящихся к эпохе бронзы. Такое явление, очевидно, следует связывать с тем, что парные семьи родовых групп еще не выделялись как хозяйственные ячейки коллектива. По-видимому, так же, как и в кельтеминарском обществе, где обычны поселки с одним большим домом (см. Джанбас IV)[1002], для родовых общин Волго-Камья эпохи позднего мезолита и неолита была характерна дислокальная система брака с неустойчивой парной семьей, а возможно, местами сохранялись и большие материнские семьи.

В период неолита матриархальная родовая организация достигает наивысшего расцвета. В это время оформляются основные особенности родового общества, предполагавшего «крайне неразвитое производство, следовательно, крайне редкое население на обширном пространстве, отсюда почти полное подчинение человека враждебно противостоящей и непонятной ему окружающей природе, что и находит свое отражение в детски наивных религиозных представлениях. Племя оставалось для человека границей как по отношению к иноплеменнику, так и по отношению к самому себе: племя, род и их учреждения были священны и неприкосновенны, были той данной от природы высшей властью, которой отдельная личность оставалась, безусловно, подчиненной в своих чувствах, мыслях и поступках»[1003].

Размещение неолитических памятников Волго-Камья на карте (рис. 9; 24) подтверждает обязательное для каждого племени наличие племенной территории с нейтральной пограничной зоной между отдельными племенами[1004]. Действительно, как для волго-камских, так и для балахнинских памятников характерно их размещение отдельными группами преимущественно около устий притоков Волги (Камы и Оки), причем между группами иногда довольно значительное расстояние. Интересно, что в ряде случаев эти мелкие группы состоят всего лишь из пары поселений — см. например, Выжумские поселения балахнинской культуры (рис. 24), Займищенские поселения волго-камской культуры (рис. 9) и т. п. Не следует ли в этом усматривать археологическое отображение дуальной организации древних родовых коллективов, составлявших парные фратрии?

В свою очередь такие парные группы на ограниченной территории входили в более обширные группы, объединявшиеся не только общей территорией, но в первую очередь единством культуры, в которой наблюдаются известные своеобразия. Это археологические варианты крупных культурных общностей. В волго-камской культуре, например, выделяется несколько таких вариантов — волго-вятский, камский, бельский и т. п. Вероятно, в этих группах следует усматривать археологическое отражение племенных коллективов.

Из этих племен, родственных по происхождению, а, следовательно, по этносу и культуре, складывались характерные для эпохи неолита большие этно-культурные общности — неолитические культуры типа рассмотренных выше (волго-камской, балахнинской и т. п.). Процесс распада этих культур относится уже к эпохе раннего металла, когда происходят существенные изменения в развитии и производительных сил и производственных отношений.

В развитии экономики, межплеменных связей и общественных отношений населения края в эпоху раннего металла мы усматриваем три периода:

• ранний (от конца III до середины II тысячелетия до н. э.), когда в экономическом отношении местные племена резко отставали от пришлых;

• средний (середина и третья четверть II тысячелетия до н. э.), когда местные племена начинают догонять по темпам развития производящего хозяйства пришлые племена;

• поздний (последняя четверть II и начало I тысячелетия до н. э.), когда местные племена стали решающей экономической и политической силой в крае.

В ранний период, характеризующийся становлением новых хозяйственных занятий (скотоводства, земледелия и металлургии) и общественных явлений (переход от матриархальных к патриархальным отношениям), еще наиболее отчетлива неравномерность развития населения края, состоящего в основном из местных волосовских и пришлых балановских и полтавкинских племен.

У волосовских племен — потомков неолитического волго-камского населения — основа хозяйства еще зиждилась на развитии присваивающих отраслей — охоты, рыболовства и собирательства — при намечающихся попытках разведения домашних животных.

Анализ остеологических материалов из стоянок волосовской культуры, по данным различных авторов, показывает абсолютное преобладание в этих комплексах костей диких животных. Так, на одном из наиболее ранних волосовских памятниках — (Майданской стоянки) обнаружены только кости лося (112 костей от 13 особей, по данным А.Г. Петренко), на Волосовской и Володарской стоянках начала II тысячелетия до н. э. собраны кости различных диких животных, в том числе: лося (большинство), кабана, медведя, косули, лисицы, зайца, куницы, хорька, барсука, бобра[1005]; на III Удельно-Шумецкой стоянке среди определенных костей 90 % принадлежат медведю, а 10 % — лосю[1006]. Основной слой стоянки на р. Модлоне, характеризуемый волосовской керамикой, дал следующий количественный состав дикой фауны: бобр — 118 костей, северный олень — 15, лось — 6, куница — 9, медведь — 2, барсук — 1, косуля — 1, кабан — 1[1007]. Кроме того, на ряде стоянок обнаружены кости диких птиц — гуся, глухаря, утки, журавля, рябчика[1008].

Как видно, состав охотничьей фауны у волосовских племен был весьма разнообразен. Очевидно, по отдельным природным районам наблюдалась некоторая специализация охоты. Так, в волжских и приокских районах, т. е. по берегам крупных рек (Майданская, Волосовская, Володарская и другие стоянки) основным мясным животным, за которым охотились волосовцы, был лось. В то же время в более северных и таежных районах была развита охота на северного оленя и бобра (см. стоянку на р. Модлоне).

Преобладание в составе дикой фауны костей мясных животных заставляет полагать развитие охоты, прежде всего, ради получения мяса, хотя нельзя исключать и пушную охоту, о чем свидетельствуют находки костей лисицы, куницы, хорька и т. п.

Многочисленные находки в волосовских памятниках кремневых наконечников стрел и дротиков свидетельствуют о том, что у волосовского населения еще продолжали сохраняться все орудия индивидуального лова, существовавшие раньше. Да, очевидно, и многие коллективные способы, возникшие в эпоху неолита и ранее, несомненно, бытовали у волосовцев. Не останавливаясь на их описании, что уже было сделано выше, замечу, что развитие охоты в волосовское время, очевидно, породило и существование своеобразных культов, в первую очередь связанных с теми животными, на которых охотился человек. В этом отношении особенно любопытны остатки жертвенника на III Удельно-Шумецкой стоянке, где в одной яме были обнаружены пережженные кости лап медведя[1009]. Вполне вероятно, что здесь находилось в древности ритуальное место, связанное с культом медведя. Как известно, медвежий культ, один из наиболее распространенных у финно-угорских народов, достаточно подробно описан этнографами и имеет многочисленные археологические параллели[1010]. Вполне вероятна связь с охотничьими культами и различных волосовских кремневых скульптур, изображающих зверей (бобр, медведь), птиц, рыб и т. п.[1011]

В хозяйстве волосовских племен большое, если не ведущее, место занимало рыболовство, о чем свидетельствуют многочисленные факты. Почти все известные волосовские стоянки располагались по берегам крупных рек, обычно в районе впадения в реку более мелкого притока. На многих стоянках волосовской культуры при сохранении органических остатков обнаружены кости и чешуя рыб. На них в свое время обратил внимание еще А.С. Уваров, отметивший среди находок на Волосовской стоянке кости щуки, леща и стерляди[1012]. Кости щуки, осетра, а также скопления рыбьей чешуи в ямах Панфиловской стоянки зафиксировал и В.А. Городцов[1013]. Особенно многочисленные остатки рыбьих костей обнаружены в торфяниковых отложениях стоянки на р. Модлоне, где А.Я. Брюсов перечисляет такие виды рыб, как щука, окунь, лещ, синец, плотва, карась, язь, елец, налим, сом, стерлядь[1014]. Преобладание в последнем комплексе костей мелких рыб, несомненно, свидетельствует о развитии в волосовское время ловли рыбы сетями, что подтверждается находками на стоянках различных остатков сетей в виде их отпечатков на днищах сосудов и каменных грузил.

В.А. Городцовым[1015] опубликованы отпечатки сетей из Волосовской стоянки. Оба отпечатка принадлежат мелкоячеистой сети с размером ячей в 10×10 мм и 20×20 мм. Близкого типа отпечатки найдены на сосудах из III Удельно-Шумецкой[1016] и Панфиловской (коллекции Муромского музея) стоянок. Среди последних имеются отпечатки разноячеистых сетей — 10×10 мм (два случая), 30×30 мм (два случая), 40×40 мм (один случай). Характерно распространение в виде орнамента на волосовских сосудах имитации крупноячеистых сетей. Вероятно, большинство сетей было сплетено из конопляных или льняных нитей, так как волокна нитей довольно тонкие. Как известно, конопля и лен в это время уже разводились населением лесной зоны Восточной Европы, о чем свидетельствуют находки семян льна на Модлонской стоянке[1017]. У современных финно-угорских народов рыболовные сети изготовляются из конопляных (посконных) нитей[1018].

Кроме отпечатков сетей, на волосовских поселениях нередки находки камней для грузил, хотя специальных предметов подобного рода и нет. Очевидно, так же, как и у многих финно-угорских народов, у волосовских рыбаков применялись в качестве грузил обычные камни-гальки, которые обвертывались или обвязывались лыком и прикреплялись к низу сети.

Несомненно, наряду с сетями применялись и снасти, сплетенные из ивовых прутьев типа вершей, морд и т. п., а также различные загороди и ловушки. В какой-то степени были развиты и индивидуальные способы ловли рыбы при помощи удочки, гарпуна и остроги. На волосовских стоянках сохранились костяные и каменные части составных рыболовных крючков, известны также и находки гарпунов[1019].

Усиленное развитие рыболовства требовало широкого применения различных плавательных средств — лодок, плотов и т. п. На Модлонской стоянке найдены обломки деревянных весел[1020]. Любопытно, что у большинства финно-язычных народов Восточной Европы, общность которых относится именно к волосовскому времени (см. ниже), многие понятия, связанные с лодками и передвижениями на них, имеют общие названия — «грести», «весло», «лодка» и т. п.[1021]

Исходя из вышесказанного, вслед за другими авторами, мы должны признать, что волосовские племена в основном были охотничье-рыболовческими племенами, в какой-то степени использовавшие в своем хозяйстве собирательство. Лишь во второй четверти II тысячелетия до н. э. они предприняли попытку освоения примитивного животноводства и мотыжного земледелия.

Огромное значение для развития производящих отраслей хозяйства в Среднем Поволжье в эпоху раннего металла имело включение в край скотоводческо-земледельческих племен балановской и в какой-то степени ямно-полтавкинской культур. Балановские племена, появившиеся на берегах Волги не позднее рубежа III–II тысячелетий до н. э., определенно были скотоводческо-земледельческими племенами. Им были известны почти все виды домашних животных. Так, в Балановском могильнике найдены кости быка, барана, лошади и свиньи[1022]. Скотоводческими племенами были и родственные балановцам фатьяновцы, в могильниках которых также найдены кости, а иногда и целые скелеты таких животных, как овца, корова и свинья[1023]. Не исключено, что быки у балановских племен применялись и в качестве тягловой силы, о чем свидетельствуют находки моделей колес от повозок двуколок[1024].

Пока мы не располагаем сведениями, отражающими характер скотоводства у балановских и фатьяновских племен, но захоронения мужчин вместе со скелетами собак (см. погребение I Тимофеевского могильника), обнаруженные в фатьяновских могильниках, позволяют предполагать существование у фатьяновских и балановских племен пастушеской формы скотоводства[1025].

Скотоводческий характер хозяйства у южных и юго-западных соседей волосовских племен — полтавкинцев — также признается рядом исследователей. Так, В.Н. Громова[1026] отмечает находки в полтавкинских могильниках костей овцы и коровы; развитие скотоводства у полтавкинцев подтверждают К.В. Сальников[1027] и Н.К. Качалова. Причем последним автором упоминаются в качестве основных полтавкинских домашних животных корова и коза[1028]. Следовательно, есть основания полагать, что полтавкинскому населению, вероятно, не были известны такие животные, как свиньи, по-видимому, оно в это время слабо разводило лошадей. Этот факт имеет определенное значение для выяснения вопроса о путях проникновения домашних животных в среду местных волосовских племен.

Переходя к вопросу о времени и характере появления домашних животных среди местных племен, мы можем констатировать, что ранневолосовское население на грани III–II тысячелетия до н. э. не знало домашних животных, кроме собаки. Костные и прочие остатки собаки (например, экскременты) достаточно хорошо известны на многих волосовских памятниках. На Волосовской стоянке был найден целый скелет собаки типа торфяникового шпица[1029]; череп, экскременты и кости собаки той же породы обнаружены и на таких волосовских памятниках, как Володарская[1030], Модлонская[1031] и Панфиловская[1032] стоянки. Несомненно, что приручение собаки охотничье-рыболовческими племенами Среднего Поволжья произошло в глубокой древности, вероятно в мезолите, если не раньше. Любопытно, что тип торфяникового шпица, обнаруженный в волосовских памятниках, сохранялся длительное время у местных финно-угорских народов, в частности у марийцев, вплоть до начала XX в. Очевидно, собака была надежным помощником волосовских охотников.

Однако поздние волосовские памятники, датированные первой половиной II тысячелетия до н. э., содержат наряду с остатками собаки, а иногда и без них, кости ряда домашних животных. Так, на Сумской стоянке были найдены кости крупного (7 от 2 особей) и мелкого (5 от 2 особей) рогатого скота (аналитик А.Г. Петренко), на Панфиловской стоянке В.Н. Громовой отмечены кости крупного рогатого скота и свиньи[1033]. Вероятно, поздневолосовское население уже имело в своих поселках крупный и мелкий рогатый скот и свиней.

Учитывая отсутствие свиней у полтавкинских племен и наличие их у балановцев, есть основание полагать, что свинья в одомашненном виде проникла к волосовцам через балановскую среду. Знакомство волосовцев с разведением коров, овец и коз могло произойти как через балановцев, так и ираноязычных полтавкинцев. Любопытно в связи с этим заметить, что названия коровы и козы у ряда финно-угорских народов имеют древнеиранское происхождение[1034].

Ясно одно — волосовские племена перед распадом их общности на приказанскую, поздняковскую и чирковско-сейминскую группы уже приобрели навыки в разведении ряда мясных домашних животных и, прежде всего, свиньи, мелкого и крупного рогатого скота. Это обстоятельство сыграло несомненную роль в дальнейшей судьбе волосовских племен и их потомков, ибо к середине II тысячелетия до н. э. и в среде местных, дотоле охотничье-рыболовческих, племен наметились значительные сдвиги в области развития производящего хозяйства.

Почти одновременно, а может быть даже раньше, с приобретением зачатков скотоводства волосовские племена предпринимают попытки освоения мотыжного земледелия. И здесь несомненна роль их пришлых соседей. Занятие мотыжным земледелием с разведением мягкой пшеницы, полбы и, возможно, ячменя у племен культур боевых топоров, в том числе и у балановцев, отмечено рядом авторов. Пока неизвестен характер их земледелия, но О.Н. Бадер не исключает развитие даже подсечно-огневого земледелия у балановских племен[1035], что, учитывая преимущественное расположение балановских памятников в удаленных от речных пойм районах, имеет определенную основу. Для полтавкинских же племен, наоборот, предполагается применение мотыжного пойменного земледелия[1036].

Широкое распространение у волосовских племен сетей, сплетенных из нитей волокнистых растений, а также находки на Модлонской стоянке зерен льна, остатков прялки[1037], а на других стоянках глиняных пряслиц, позволяют полагать, что волосовское население в какой-то степени занималось культивацией таких (волокнистых растений, как лен, н, вероятно, конопля, тем более, что, по мнению Ю.А. Краснова, «не исключена возможность их (льна и конопли. — А.Х.) окультивирования непосредственно на территории лесной полосы, где имеются их дикие сородичи»[1038]. Вероятно, разведение этих растений практиковалось на участках, расположенных в непосредственной близи от поселков, т. е. на пойменных землях, обрабатываемых каменными мотыгами. Последние, кстати достаточно выраженной формы и крупных размеров, обнаружены на стоянках (например, на III Удельно-Шумецкой)[1039]. Вместе с тем пока нет основания для предположения о разведении волосовцами других, прежде всего, злаковых, растений. Отсутствие на поселениях остатков зернотерочных плит, кажется, заставляет отрицательно подходить к этому вопросу. Однако важен другой факт — волосовские племена имели навык в культивации растений и их соседство с балановскими и полтавкинскими племенами, знавшими ранние формы земледелия, стимулировало развитие этих навыков.

При рассмотрении вопросов хозяйства нельзя не обратить внимания на такие отрасли, как употребление и изготовление металлических орудий, а также на другие виды домашних занятий.

Как уже выше отмечалось, в конце III тысячелетия до н. э. наблюдается приток в Среднее Поволжье металлических изделий, что благотворно сказалось и на постепенном распространении среди волосовцев техники изготовления металлических предметов. На волосовских поселениях первой четверти II тысячелетия до н. э. и особенно в последующих памятниках постепенно начинают отмечаться и следы отливки металлических предметов. Так, на стоянках III Луговой Борок, Руткинская и Панфиловская были найдены обломки глиняных тиглей двух типов — чашевидной и в виде уплощенного ковша; на Волосовской и Подборица-Щербининской стоянках известны обломки отлакированного металла и шлаки; особый интерес вызывает находка на Панфиловской стоянке обломков сосуда с прилипшими к его стенкам комками железистого шлака. Кроме того, почти все хорошо изученные поздневолосовские стоянки содержали отдельные металлические предметы — тесло (Панфилово), нож (V Удельный Шумец), шилья (Волосово, Панфилово, Холомониха, Подборица-Щербининская) и обломки украшений (Панфилово, Подборица-Щербининская).

Итак, следует считать, что в первой половине II тысячелетия до н. э. волосовские племена от использования привозных металлических орудий перешли к их изготовлению, т. е. вступили одними из первых среди племен лесной полосы в эпоху металла. По-видимому, они познакомились не только с медью, но и с другими цветными металлами — золотом, свинцом, серебром и цинком, на что указывает сходство названий этих металлов в финно-угорских языках, общность которых в какой-то степени сохранялась еще в волосовское время.

Наряду с освоением металлургии, на развитие которой благоприятно сказывалось и наличие в Среднем Поволжье легко обрабатываемых медистых песчаников, волосовские племена продолжали совершенствовать свои традиционные занятия — обработку камня, дерева, кости и т. п. Как известно, в волосовской культуре техника изготовления кремневых орудий достигает наивысшего расцвета, о чем свидетельствуют прекрасно выполненные кремневые предметы, не только весьма дифференцированные орудия труда и оружие, но и различные фигурки и т. п. Классические образцы волосовского кремня сосредоточены в известном Волосовском кладе[1040]. Многочисленные поделки из кости, сохранившиеся на Волосовской, Модлонской и других стоянках, так же, как деревянные предметы из Модлонской стоянки, подтверждают мнение о развитии в это время и таких занятий, как обработка кости и дерева. Упомянутые выше отпечатки сетей, находки зерен льна, обломка доски от прялки на Модлоне, глиняных прясел, так же, как отпечатки тканей на днищах некоторых сосудов из Панфиловского поселения и нижнего слоя стоянки Займище III, показывают широкое распространение среди волосовского населения обработки волокнистых растений и ткачества.

В течение волосовского времени определенное развитие получают и межплеменные связи. Волосовское население, продолжая неолитические традиции, сохраняло активные контакты с родственными охотничье-рыболовческими племенами лесной полосы Восточной Европы и Урала — левшинско-турбинскими, горбуновскими, позднейшими балахнинскими и т. п. Среди них распространяется близкая по типу посуда и наблюдается определенная унификация каменных орудий. Вместе с тем выгодное географическое положение и более интенсивное развитие экономики и культуры волосовского населения выделяли племена волосовской культуры среди указанных групп и фактически превращали их в ведущее население. Отмечается установление связей волосовских племен с более отдаленными районами лесной полосы Евразии — с Прибалтикой, откуда поступали янтарные украшения, найденные на Майданской и Модлонской стоянках, с Сибирью (Прибайкальем), о чем свидетельствуют находки на одной из Карташихинских стоянок и VIII Марьяновской стоянке нефритовых топоров, с побережьем Белого моря, где отмечены поселения с керамикой волосовского типа и т. п.

Но, естественно, большее значение для развития экономики и культуры населения Среднего Поволжья имели связи волосовских племен с земледельческо-скотоводческими племенами лесостепной и степной полосы Восточной Европы. Выше уже неоднократно отмечалось установление контактов во второй половине III тысячелетия до н. э. с кавказским металлургическим центром, откуда поступали в Среднее Поволжье первые металлические изделия. В последующем посредниками в этих контактах выступили палтавкинские и катакомбные племена. Связи с ними волосовского населения уже отмечались, здесь можно лишь напомнить спорадическое проникновение представителей полтавкинских племен в волосовскую среду, что подтвердилось обнаружением на волосовской территории типичного полтавкинского захоронения на одном из Ново-Мордовских могильников и наличием волосовской керамики на полтавкинском поселении Захар-Калма в бассейне р. Самары.

Во второй половине волосовской истории устанавливаются контакты и с балановскими племенами, керамика которых найдена на ряде поздневолосовских стоянок — V Удельный Шумец, Руткинская, Панфиловская, Владычено и т. п. В свою очередь, исследователи отмечают метисизацию балановского населения за счет проникновения в его среду аборигенов[1041].

Изменения в области хозяйства и межплеменных связей не могли не сказаться и на развитии общественных отношений местных, т. е. волосовских, племен Среднего Поволжья.

Изучение волосовских поселков, состоящих обычно из нескольких соединенных друг с другом полуземлянок, так же, как и остатков их материальной культуры, позволяет полагать, что волосовское население объединялось в устойчивые родовые группы, занимавшие определенную территорию вдоль берега реки. Недостаточная исследованность территории распространения волосовских памятников в настоящее время еще не позволяет ставить вопрос о численности волосовских племен. Лишь ориентировочно можно полагать, что она, несомненно превышала численность такой родственной группы, как турбинская, насчитывавшей, по мнению О.Н. Бадера, 1250–1700 человек[1042]. Даже такой ранневолосовский поселок, как Майданская стоянка, состоявшая не менее чем из 12 домов, был, вероятно, заселен родовой группой, насчитывавшей не менее 200 человек. Эту цифру можно вывести, опираясь на среднюю вместимость одного дома. На Майданской стоянке каждое из раскопанных жилищ имело площадь около 60 кв. м. В то же время этнографические сведения относительно плотности заселения родовых домов дают следующие примеры. Так, Л. Морган[1043] отмечает, что в общинном доме индейцев нияк племени алгонкинов при средних размерах жилой площади около 840 кв. футов (70–75 кв. м) обитало 20–22 человека, и на каждого человека, таким образом, приходилось 3–3,5 кв. м. В длинных домах индейцев-ирокезов племени сенека на площади 100–150 кв. м обитало до 60–70 человек[1044], что составляло на одного человека 2–2,5 кв. м. В круглых домах майданов, где на площади в 100 кв. м жило 30–40 человек[1045], на одну душу приходилось от 2,4 до 3,2 кв. м. Таким образом, во всех приведенных случаях на одного человека в среднем приходилось до 3 кв. м жилой площади. Такую же цифру для трипольского общества приводит С.Н. Бибиков[1046] и для кельтеминарского дома С.П. Толстов[1047]. Очевидно, не будет большой ошибкой, если эту цифру мы примем и для волосовского жилища в качестве допустимой нормы. В таком случае в каждом волосовском доме могло жить в среднем 20 человек, а и поселке из 10–12 домов — до 200 человек. Такая цифра, очевидно, была характерна почти для каждого поселка, ибо стоянки типа Волосово, Володары, Панфилово и другие имели достаточно большие размеры. Как видно, численность людей волосовской родовой группы увеличилась по сравнению с численностью неолитических родов, обычно насчитывавших не более 100 человек.

Мы пока не обладаем достаточными сведениями для выяснения характера родовой организации волосовского населения. Полагают, что родственные волосовцам левшинско-турбинские племена, не говоря уже о северных карельских и печорских племенах, находились вплоть до середины II тысячелетия до н. э. на стадии материнского родового строя[1048]. Но в то же время А.П. Окладников для племен эпохи раннего металла в Прибайкалье, занимавшихся охотой и рыболовством и находившихся примерно на одной стадии развития с волосовскими племенами, предполагает переход от матриархальных отношений к патриархальным[1049].

Соседние с вслосовцами фатьяновско-балановские и полтавкинские племена, очевидно, опережали первых и в развитии общественных отношений. Так, для фатьяновских племен ярославско-калининской группы Д.А. Крайнов[1050] предполагает патриархальное общество с возможным делением на большие семьи. На этом же уровне, по-видимому, стояли и балановские племена.

К.В. Сальников считает, что в полтавкинском обществе также установился патрилокальный брак[1051].

Если для волосовского общества предполагать сохранение старых, т. е. матриархальных отношений, то в таком случае мы столкнемся с явным несоответствием этих отношений с наблюдавшимися выше изменениями в хозяйстве и быту волосовских племен, выразившимися в развитии рыболовства, возникновении зачатков скотоводства и мотыжного земледелия, в освоении металлургии меди и бронзы. Такие же изменения наблюдаются и в быту — на смену изолированным домам эпохи неолита приходят соединенные друг с другом общинные дома, разделенные на отдельные семейные половины; вместо коллективных и одиночных погребений неолитической эпохи появляются парные захоронения мужчины и женщины (см. Володарское погребение). Волосовские племена на рубеже III–II тысячелетия и особенно в первой половине II тысячелетия до н. э. проводят экспансию в западные и северные районы, заселенные остатками неолитических племен с ямочно-гребенчатой керамикой[1052]. Это наступление волосовских племен неминуемо должно было сопровождаться усилением военной организации и выделением мужчин-воинов. Характерно, что в волосовское время наибольшего усовершенствования достигает и кремневое оружие — появляются тщательно обработанные кинжалы, увеличивается число и совершенствуются формы наконечников стрел, дротиков и копий.

Среди этих явлений особенно интересно возникновение в волосовском обществе парных захоронений мужчины с женщиной. Правда, пока мы обладаем весьма ограниченными в этом отношении фактами, поэтому распространенность этого обычая не ясна, но все же факт весьма примечателен, ибо парные разнополые захоронения, по мнению многих исследователей, особенно характерны для переходного от матриархата к патриархату периода.

Исходя из вышесказанного, есть основания предполагать, что в волосовском обществе, по крайней мере, во второй половине его развития, наметился переход от матриархальных отношений к патриархальным. Сосредоточение в руках мужчин волосовского рода основных отраслей производства — развитого рыболовства, охоты, зачатков скотоводства, ранней металлургии и обработки камня, вместе с усилением значения мужчины как воина, очевидно, лежат в основе наметившихся изменений и в общественных отношениях. Но несомненно и сохранение многих черт материнского рода. В частности, вероятно, еще сохранялась семья парного типа, о чем свидетельствует планировка домов волосовских поселков. Каждый дом волосовского поселка, судя по расположению очажных ям, обычно делился на две разделенные по диагонали половины. Так, в жилищах Майданской стоянки очаги располагались двумя группами по середине угловых подразделений (рис. 34). Такая же планировка наблюдалась и в основном жилище Володарского поселения, и в жилище, раскопанном Е.П. Горюновой на Панфиловской стоянке. Вероятно, в каждом таком доме обитало две семьи, у которых имелся свой семейный угол. Наряду с этим известны дома и с одним обычно центральным очагом. Таковы второе жилище на Володарской стоянке, жилище, раскопанное В.А. Городцовым на Панфиловской стоянке и жилище Подборица-Щербининской стоянки. Характерно, что все эти стоянки относятся уже ко второй половине развития волосовской культуры, поэтому не исключено, что в это время наметилась тенденция к обособлению отдельных семей и превращению дома из общеродового помещения в очаг для отдельной семьи. Вероятно, этот процесс также связан с явлениями возникающих патриархальных отношений.

Итак, население Среднего Поволжья в первом периоде эпохи бронзы встало на путь существенных изменений не только в хозяйстве, но и в области общественных отношений. Эти изменения еще более отчетливо выступают в последующие периоды, когда новые явления становятся господствующими.

В середине и третьей четверти II тысячелетия до н. э. области Среднего Поволжья оказались под сильнейшим воздействием скотоводческих племен степей Восточной Европы и, прежде всего, племен срубной культурной области. В этих условиях, усугубленных сохранением в крае ранее пришедшего балановского населения и включением в центральные районы Среднего Поволжья абашевских племен, в экономике и общественных отношениях местного населения произошли значительные изменения. В хозяйстве на передний план выдвинулись производящие отрасли, а в общественных отношениях происходило упрочение патрилокального брака.

Основу хозяйства большинства племен края начинает составлять скотоводство. Наиболее развитыми скотоводческими племенами в крае были племена срубной культурной общности, к середине II тысячелетия до н. э. вплотную подошедшие к берегам Камы и занявшие почти всю южную половину края. Анализ остеологического материала срубных памятников показывает, что кости домашних животных здесь доходят в большинстве случаев до 100 %. Лишь на некоторых наиболее ранних поселениях или на стоянках со смешанным культурным слоем, как, например, стоянки у Моечного озера, встречаются и кости диких животных.

В составе срубного стада преобладал крупный и мелкий рогатый скот (табл. Е), причем (кроме коров и быков) довольно больших размеров. Разводились, вероятно, и волы, использовавшиеся в качестве рабочего скота[1053]. Овцы составляли до трети стада. По-видимому, у срубных племен скотоводство носило уже пастушеский характер со свойственным для такой формы преобладанием овцы и крупного рогатого скота. Лошадей было значительно меньше — до 17–20 %. На ранней стадии срубной культуры лошади являлись мясными животными, о чем свидетельствуют данные анализа возрастных особенностей костей, но ближе к концу третьей четверти II тысячелетия появляются признаки употребления срубными племенами лошадей для верховой езды — см., например, находку рогового псалия на I Сусканском поселении[1054]. В это время, вероятно, свинина в пище срубного племени занимала небольшое место.

Таблица Е. Соотношение видов домашних и диких животных в археологических культурах Среднего Поволжья в середине и третьей четверти III тысячелетия до н. э.[1055]

К сожалению, для указанного времени крайне ограничены остеологические материалы по памятникам включенных в Среднее Поволжье севернее срубной зоны балановских в абашевских племен. Известно лишь то, что позднебалановские племена, судя по материалам Ош-пандинского поселения, имели почти всех домашних животных — корову, лошадь, овцу, свинью.

Весьма скудные костные остатки абашевских курганов все же дают возможность считать абашевские племена Среднего Поволжья населением, активно занимавшимся скотоводством с преимущественным разведением крупного рогатого скота, так как кости последнего явно преобладают в материалах. Известны также остатки овец, лошадей и свиней, но число последних крайне ограничено. Учитывая находку на Баланбашском поселении в Башкирии древнейшей дисковидной роговой псалии, есть основание считать абашевцев первыми племенами, начавшими использовать лошадь для верховой езды.

В целом можно полагать, что все инокультурные, не местные, племена Среднего Поволжья в рассматриваемый период значительное место в своем хозяйстве отводили скотоводству. Какое же положение в этих условиях скотоводство занимало у местных племен — потомков населения волосовской культурной общности?

Как известно, ближе к середине II тысячелетия до н. э. на базе волосовской начали развиваться такие культуры, как приказанская, поздняковская и чирковско-сейминская. В Прикамье вплоть до последней четверти II тысячелетия сохранялась турбинская культура, родственная волосовской.

У турбинских племен продолжало господствовать рыболовецко-охотничье хозяйство, подтверждение чему находим в турбинских материалах[1056].

Определенный прогресс в развитии скотоводства отмечается у чирковско-сейминских племен, продолжавших волосовско-балановские традиции. В этом отношении весьма показательны материалы Васильсурского поселения, самый нижний слой которого относится ко времени формирования чирковско-сейминской культуры, т. е. к середине II тысячелетия до н. э., а последующий — ко времени расцвета этой культуры, или к третьей четверти II тысячелетия до н. э. Любопытно, что в нижнем слое процент костей домашних животных меньше диких (47 на 53 %), а в составе стада (табл. Е) абсолютно преобладают свиньи (46 %) и коровы (49 %) при малочисленности лошадей (5 %). Очевидно, в это время скотоводство у чирковско-сейминских племен еще занимало подчиненное положение. Но уже в вышележащем слое процент костей домашних животных увеличивается (до 66 %) и начинает преобладать над костями диких животных (34 %), хотя и в меньшей степени, чем у скотоводческих племен. Наряду с этим отмечается при абсолютном преобладании в стаде свиней (53 %) увеличение численности лошадей (до 24 %) и появление мелкого рогатого скота (1,5 %). Однако едва ли есть основания считать скотоводство у чирковско-сейминских племен ведущей отраслью хозяйства. Ведь указанная картина характерна лишь для самого южного памятника этой культуры, к тому же в значительной степени смешанного с балановским материалом. Относительно чистые в культурном отношении чирковско-сейминские памятники, расположенные в лесных районах, показывают весьма незначительную роль домашних животных в хозяйстве. Так, на Кубашевском поселении найдены лишь кости свиньи при преобладании костей диких животных. На Чирковском поселении встречены также единичные кости свиньи и лошади. Очевидно, чирковско-сейминские племена, занимавшие в основном лесные районы и почти не связанные, кроме балановцев, ни с какими степными племенами, преимущественно занимались экстенсивным хозяйством, в котором скотоводство играло весьма незначительную роль.

Для поздняковских памятников изученные остеологические комплексы пока весьма ограничены. Но все же есть основания полагать, что у поздняковских племен с самого начала их формирования скотоводство становится одной из важных отраслей хозяйства. Так, на одной из наиболее ранних поздняковских стоянок (Алекановской) найдены кости лошади, в остеологическом комплексе также ранней Акозинской стоянки кости домашних животных явно преобладают над костями диких; среди первых встречены остатки почти всех домашних животных — лошади, свиньи, крупного и мелкого рогатого скота (табл. Ж).

Таблица Ж. Основные данные изучения остеологических комплексов приказанских, поздняковских и чирковско-сейминских памятников Среднего Поволжья середины и третьей четверти II тысячелетия до н. э.[1057]

На стоянках третьей четверти II тысячелетия до н. э. кости домашних животных уже явно преобладают над костями диких и достигают более 90 % (табл. Ж). Так, на Поздняковской стоянке первые составляют 95 %, причем среди них первое место занимают кости крупного рогатого скота (60 %), затем лошади (30 %) и крайне немного костей свиньи[1058]. На Подборновской стоянке также найдены кости крупного рогатого скота, лошади, и свиньи. Характерно отсутствие в поздняковском стаде мелкого рогатого скота.

Одной из ведущих отраслей хозяйства становится скотоводство и у приказанского населения. На раннем (займищенском) этапе своего развития, т. е. в середине II тысячелетия до н. э., для приказанских племен оно было значительным, правда, процент дикой фауны также довольно велик (30 %; см. табл. Ж). Но на последующем балымско-карташихинском этапе, т. е. в третьей четверти II тысячелетия до н. э., процент домашних животных уже начинает превышать 90 %; только на некоторых памятниках, где имеются и более ранние отложения, все еще высок процент костей диких животных (см. табл. Ж). Ведущее место в стаде в это время занимает так же, как и у поздняковцев, крупный рогатый скот (30–40 %), но в отличие от стада последних значительны остатки мелкого рогатого скота (15–25 %) и относительно много костей свиньи (15–21 %), Процент (23–30) костей лошади примерно одинаков с поздняковским.

В целом следует считать, что характер скотоводства у приказанских и поздняковских племен был сходным. Это явление в первую очередь, следует объяснять развитием этой отрасли хозяйства у обеих племенных группировок под общим воздействием хозяйства срубной культурной области. Мы пока не можем выяснить детали развития скотоводства у ранних приказанских племен, но все же, опираясь на преобладание в приказанском стаде таких стойловых животных, как крупный и мелкий рогатый скот, а также свиней, в совокупности составлявших три четверти всего стада, следует полагать возникновение у них стойлового содержания скота. Косвенным подтверждением этого являются остатки больших помещений — своеобразных хлевов без обычных для жилых домов очагов, одно из которых было изучено на поселении Карташиха I[1059]. Зачатки стойлового скотоводства требовали, конечно, заготовки кормов на зиму. Обнаруженные на приказанской территории бронзовые серпы-косари свидетельствуют о том, что приказанцы в своих руках имели орудия, вполне пригодные для заготовки сена и ветвей в качестве зимнего корма.

Скотоводство обеспечивало племена в течение почти всего года продуктами питания, сырьем для изготовления одежды и обуви. Видимо, использовалось не только мясо, но и молочные продукты. В частности, из молока, очевидно, изготовлялся творог, о чем свидетельствуют находки на ряде приказанских поселений остатков глиняных сосудов с отверстиями в придонной части. Такие сосуды обычно применялись для отцеживания сыворотки при изготовлении творога и сыра.

Другой важной отраслью хозяйства, несомненно получившей развитие в эпоху бронзы, являлось примитивное земледелие. Для степных срубных и андроновских племен скотоводство и земледелие в эпоху бронзы практически были почти единственными видами хозяйственной деятельности, ибо рыболовство и охота у этих племен уже изжили себя как средства получения необходимых для жизни продуктов.

У срубных племен одной из основных отраслей хозяйства было мотыжное земледелие на луговых землях, обрабатывавшихся каменными мотыгами[1060]. Не исключено, что это земледелие носило характер залежного, когда в степных районах с травянистой растительностью человек, прежде всего, использовал естественное плодородие почвы. Для залежной системы «характерна мелкая, поверхностная, весьма грубая обработка земли без оборота верхнего пласта почвы»[1061]. На такой почве в течение трех-четырех лет подряд высеивались хлебные растения — у срубняков предполагают культивацию ячменя, проса и пшеницы[1062]. Как только почва истощалась, обрабатываемый участок забрасывался и переходили на другое поле, благо безграничные просторы целинных степей позволяли использовать земли почти неограниченно в течение многих сотен лет.

Земледелие у абашевских и балановских племен, занимавших в основном высокие плато лесостепной полосы, очевидно, отличалось от земледелия срубных племен и являлось скорее всего примитивным подсечно-огневым. К сожалению, ни у абашевцев, ни у балановцев не сохранились остатки культивировавшихся ими растений, но занятия указанных племен земледелием едва ли может вызвать сомнение. У первых об этом свидетельствуют находки узких бронзовых серпов, обнаруженных в Мало-Кизильском кладе в виде случайных находок на территории расселения абашевских племен, у вторых — находки зернотерочных плит и пестов на некоторых поселениях, в частности на Ош-Панде. Однако отсутствие эффективных для лесостепной полосы орудий обработки почвы, очевидно, ограничивало возможность развития земледелия у указанных племен.

У местных племен Среднего Поволжья, продолжавших традиции волосовского населения, земледелие в рассматриваемый период получает также определенное развитие. Наиболее слабо следы земледелия пока представлены у чирковско-сейминских племен, занимавших в основном неблагоприятные для этого вида хозяйства лесные районы с малоплодородными супесчаными и подзолистыми почвами. Характерно, что чирковско-сейминские племена почти не дают находок зернотерочных плит и пестов. Неизвестны также и орудия обработки почвы, если не считать некоторых бронзовых кельтов Сейминского могильника, которые могли употребляться в качестве мотыг. Но все же находки сосудов в Сейминском могильника и на поселении Галанкина гора с отпечатками тканей на днищах и зафиксированная еще у лесных волосовских племен культивация льна (см. выше) позволяют предполагать наличие и у чирковско-сейминских племен каких-то земледельческих навыков, не игравших, однако, какой-либо существенной роли в их хозяйстве.

Поздняковские и особенно приказанские племена в этом отношении находились в более благоприятных и природных, и культурно-экономических условиях. Особое значение, как и в развитии скотоводства у этих племен, имело их тесное соседство со скотоводческо-земледельческими племенами срубной культурной общности. Для поздняковских племен, вероятно, более характерным было земледелие на пойменных участках, о чем свидетельствует преимущественное расположение поселков на надпойменных террасах. Судя по зафиксированным в глиняной посуде могильника Дикариха отпечаткам зерен, следует полагать, что поздняковские племена выращивали мягкую пшеницу и ячмень[1063]. Обработку почвы они, очевидно, проводили при помощи каменных мотыг, найденных на том же памятнике, а размол зерна — на примитивных каменных зернотерках-ступках, песты от которых были обнаружены на Акозинском и других поселениях. К сожалению, у нас нет каких-либо достоверных сведений о системе поздняковского земледелия, но не исключено применение в этой среде и подсечно-огневого, о чем, в частности, свидетельствует возникновение культа огня, зафиксированного на том же Дикарихинском памятнике.

О несомненных следах мотыжного земледелия у приказанских племен мне уже приходилось писать, Находки в очаге землянки № 2 I Луговского поселения обугленных зерен проса[1064], а также каменных мотыг и зернотерок на ряде приказанских поселений вместе со случайными находками бронзовых серпов на приказанской территории, несомненно, свидетельствуют о развитии этой отрасли хозяйства у приказанских племен. Благоприятные условия для занятия земледелием создавались также благодаря распространению в районе обитания приказанских племен черноземных почв пойменных и надпойменных террас долин Волги, Камы и их притоков. Как показывают исследования почвоведов, пойменные черноземы содержат до 13 % гумуса и вполне пригодны для разведения культурных растений при минимальной затрате сил на обработку почвы. Благоприятны в этом отношении были и геоморфологические условия, выражающиеся в том, что значительная часть долинных черноземов, расположенных на надлуговых террасах, не затопляется весенними половодьями, но имеет хорошую влажность благодаря скоплению в этих районах значительных осадков в зимнее время. Особенно приемлемыми Сортами злаковых растений для долинных почв являются просо и гречиха. Причем, просо, которое считается пластовой культурой, т. е. наиболее высокие урожаи дает при вспашке лугов, не требует особенно хорошей обработки почвы.

Преимущественное расположение приказанских поселков в долинах рек также говорит о том, что земледелие у них носило долинно-огородный характер с обработкой почвы каменными, костяными и, вероятно, бронзовыми мотыгами-кельтами.

Итак, есть основание считать, что в середине и третьей четверти II тысячелетия до н. э. скотоводство и земледелие стали основными отраслями хозяйства у большинства племен Среднего Поволжья, в особенности у южных племен срубной культурной общности, в определенной степени у балановских, абашевских, приказанских и поздняковских племен. Однако у последних, расселявшихся по лесостепным районам и долинам крупных рек, в хозяйстве несомненное значение продолжали сохранять охота и рыболовство.

Занятие охотой в какой-то степени было характерно почти для всех средневолжских племен, но у одних, например, срубных, она была сведена до уровня сугубо побочного занятия, тогда как у лесных племен, например, чирковско-сейминских, охота наряду с рыболовством продолжала оставаться основой хозяйства. У приказанских племен охота играла меньшую роль, чем у сейминско-чирковских племен, но вместе с тем она не может быть исключена из числа отраслей хозяйства, носившего в значительной мере комплексный характер.

Итак, резюмируя вышесказанное, есть основания считать, что для племен Среднего Поволжья в середине и третьей четверти II тысячелетия до н. э. были характерны следующие экономические комплексы:

• скотоводческо-земледельческий — для срубных, абашевских, балановских, приказанских и поздняковских племен. У последних четырех групп определенное, но не ведущее значение, имели охота и в какой-то степени рыболовство;

• охотничье-скотоводческий с рыболовством и земледелием в виде подсобных занятий — для чирковско-сейминских племен.

Средний период эпохи раннего металла в крае характеризуется дальнейшим развитием металлургии меди и бронзы, причем в это время осваиваются и широко начинают использоваться местные медные руды[1065], залегающие в виде медистых песчаников в бассейне Нижней Камы и прилегающих участках Средней Волги. Л.М. Миропольский отмечает лишь в пределах Казанского Поволжья и Нижнего Прикамья 122 месторождения медных руд, из которых большинство было пригодно для поверхностной или неглубокой шахтной разработки[1066]. Эти месторождения приурочиваются к долинам рек и содержат руды в виде концентрации малахита, лазурита или окисленных сложных руд, восстановление меди из которых благодаря отсутствию примесей не представляет большой сложности. Содержание меди в руде колеблется от 0,02 до 11,25 % при средней глубине залегания рудного пласта на 13 м от поверхности. Большей частью рудоносные пласты имеют удобные для поверхностной разработки выходы в пермских отложениях.

Племена срубной культурной общности в середине и третьей четверти II тысячелетия до н. э. имели широкую практику в металлургии меди и бронзы. Достаточно совершенные и многочисленные металлические орудия и оружие, обнаруженные как в отдельных памятниках, так и в многочисленных кладах и в виде случайных находок, подтверждают это положение. Только на территории Среднего Поволжья имеется более двух десятков кладов срубных металлических изделий, таких, как Сосново-Мазинский, Волостниковский, Ерыклинский, Татарско-Шуганский и др. Известны также и литейные формы, и иные остатки металлургического производства. По мнению Е.Н. Черных, срубные племена, однако, слабо использовали местные руды, а оловянистая бронза, характерная для большинства срубного металла, в основном имела сибирское происхождение[1067]. Возможно, самые северные группы срубного населения, занимавшие левобережье Камы, в какой-то степени употребляли и местные медные руды, однако ввиду отсутствия анализа металла из памятников этого района пока следует ограничиться указанным предположением.

Местные племена Среднего Поволжья, как мы видели выше, еще в первой половине II тысячелетия до н. э. перешли к изготовлению некоторых металлических предметов, но развитие у них меднолитейного дела, несомненно, ускорилось ближе к середине этого тысячелетия. Классическим подтверждением этого является обилие медных и бронзовых предметов в таком раннем чирковско-сейминском памятнике, как Сейминский могильник, где по самым приблизительным подсчетам обнаружено более 70 медных и бронзовых предметов. Характерно, что большинство их изготовлено из сплавов, имеющих или сибирское (22 предмета, или 36 % из оловянистой бронзы), или зауральское (14 предметов, или 23 % из медно-мышьяковистых сплавов) происхождение[1068]. Таким образом, есть основания считать, что значительная часть металлических изделий чирковско-сейминских племен на раннем этапе импортировалась с востока. Об этом же свидетельствуют и формы кельтов, наконечников копий и кинжалов, имеющих сибирские параллели. Но вместе с тем несомненно и местное изготовление ряда вещей, о чем говорит остальная группа предметов, отлитая из переплава или чистой меди волго-камского типа[1069]. Правда, последних крайне немного — по-видимому, в середине II тысячелетия чирковско-сейминские племена лишь начинали осваивать местные руды. К тому же основные залежи этих руд находились за пределами территории их расселения, и поставщиками местной меди скорее всего служили приказанские племена.

Приказанские племена с самого начала своего развития обладали значительным числом металлических изделий, часть которых отливалась на месте, о чем свидетельствуют находки в поселениях обломков тиглей, медных шлаков и пр. На первых порах, собственно на займищенском этапе, т. е. в середине II тысячелетия до н. э., металлические предметы, как мы видели выше, мало чем отличались от сейминско-турбинских как по форме, так и, вероятно, по составу металла. Поэтому следует предполагать, что в это время основные металлические изделия импортировались также с востока — из Зауралья и Сибири, т. е. практически почти все местные племена, своим происхождением связанные с волосовско-турбинской и более ранней волго-камской неолитической общностью, в середине II тысячелетия до н. э. импортировали металлические предметы с востока. Но вместе с тем уже на таких ранних приказанских памятниках, как III Займищенская стоянка, встречены вещи (шило, кусок меди), изготовленные из местной руды. Очевидно, уже в этот период приказанские племена начали осваивать местные медные руды, т. е. сделали первые шаги по созданию собственной металлургической базы.

На последующем балымско-карташихинском этапе число металлических предметов, изготовленных из местного сырья, значительно увеличивается, хотя изредка встречаются и предметы, отлитые из металла, имеющего зауральское происхождение (например, медное шило из II Мало-Отарской стоянки с мышьяковистой примесью или бляшка из оловянистой бронзы, найденная в Балымском погребении). Наряду с этим следует заметить, что в третьей четверти II тысячелетия до н. э. приказанская металлургия развивалась под определенным влиянием металлургии срубно-андроновских племен, о чем напоминают многие предметы (серпы, ножи, бляшки, височные подвески, игла и т. п.), найденные в приказанских районах, близкие по форме, а иногда и по составу металла к срубно-андроновским образцам. Увеличение роли металлических изделий у приказанских племен в этот период подтверждается и тем фактом, что на поселениях резко падает число каменных изделий (от 34,8 % на III Займищенском поселении до 4,6 % на Балымском). Это явление примечательно особенно в связи с тем, что приказанские племена, занимающие районы с выходами легко обрабатываемого окремнелого известняка, довольно длительное время использовали кремень в качестве сырья для изготовления орудий.

Существенные изменения в хозяйстве и быту, особенно местных племен эпохи бронзы в середине и третьей четверти II тысячелетия до н. э., не могли не наложить значительных отпечатков и на развитие общественных отношений. Нет сомнения в том, что в условиях господства производящих отраслей хозяйства и развития металлургии меди и бронзы не только у пришлых, но и местных племен упрочились патриархальные отношения и наметились элементы заката первобытно-общинного строя.

У срубных племен в это время господствовал патриархально-родовой строй и наблюдалось выделение родовой знати. Значительные как по составу, так и по числу известных местонахождений клады металлических изделий позволяют предполагать начало имущественного расслоения внутри родовых групп срубных племен. К концу периода численность срубных племен в Среднем Поволжье достигает, вероятно, огромной для того времени цифры. К третьей четверти II тысячелетия до н. э. только в рассматриваемых районах края число срубных поселений доходит до 600. Судя по раскопкам таких поселений, как Сусканское, в каждом поселке обитало не менее 200 человек. По-видимому, этой цифрой может быть охарактеризована численность средней родовой группы срубной культурной общности. Исходя из этого, можно полагать, что численность всего срубного населения края доходила до 80-100 тыс. человек. Естественно, такая масса людей должна была объединяться в племенные группы. К сожалению, недостаточная изученность памятников не позволяет в настоящее время наметить срубные племенные территории.

Выяснение общественных отношений и численности балановских племен на атли-касинском и ош-пандинском этапах, ввиду слабой изученности памятников пока невозможно. Лишь опираясь на мнение О.Н. Бадера[1070], можно полагать, что в рассматриваемое время у балановских племен завершился переход к патриархальным отношениям. В этот же период наблюдается значительная рассредоточенность балановцев, приведшая к вероятному уменьшению их численности в Среднем Поволжье.

Обитавшая в северо-восточных районах лесного Прикамья турбинская племенная группа численностью в 1250–1700 человек находилась на стадии разложения материнского рода и возникновения патрилокальной формы брака[1071].

Очевидно, на этой же стадия находились вначале и чирковско-сейминские племена. На поселении Галанкина гора мы еще видим сохранение традиционных для предшествующего волосовского времени соединенных общинных домов, характерных, как это было показано выше, именно для переходного от матриархата к патриархату периоду. Но в то же время здесь наблюдается интересная деталь — в составе керамического комплекса содержатся балановские сосуды, проникновению которых способствовали перекрестные браки чирковско-сейминского населения с балановскими племенами. Известно, что глиняная посуда лепилась преимущественно женщинами, поэтому мы можем считать, что с балановскими сосудами в поселение чирковско-сейминской культуры пришли балановские женщины. Приход женщины в другой род возможен лишь при патрилокальной форме брака, поэтому есть основание полагать, что уже на раннем этапе эта форма брачных отношений становится характерной для чирковско-сейминских племен.

На кубашевском этапе, вероятно, патриархальные отношения у чирковско-сейминских племен еще более усиливаются. В этот период на смену соединенным домам приходят изолированные дома — жилища больших семей (см. Кубашевское поселение) и еще более усиливаются браки с балановскими племенами. Но вместе с этим у нас нет оснований полагать, что у чирковско-сейминских племен победил патриархальный родовой строй.

Более прогрессивным было развитие общественных отношений у племен приказанской и поздняковской культур. Особенно интересны в этом плане материалы приказанских памятников.

На займищенском и в самом начале балымско-карташихинского этапа в типе поселений и жилищ приказанских племен еще не наблюдается особых изменений по сравнению с аналогичными явлениями в волосовских памятниках — сохраняются соединенные полуземлянки с групповым размещением очагов, изредка встречаются и разнополые парные погребения. Как мы видели выше, в это время и в хозяйственном отношении приказанцы еще близки к поздним волосовцам. Поэтому есть основание полагать, что в середине II тысячелетия до н. э. приказанские племена, так же, как и родственные им чирковско-сейминские и в какой-то степени турбинские племена, переживали период перехода от материнского рода к отцовскому. Характерно, что в это время еще наблюдается разделение жилищ на мужские и женские половины (см. например, жилища III Займищенской стоянки, I Карташихинского поселения и т. п.).

Вместе с тем у нас все же нет оснований считать, что этот переходный период у приказанских племен длился в течение всей эпохи бронзы.

Уже на балымско-карташихинском этапе в развитии экономики приказанских племен наблюдаются существенные сдвиги в отношении увеличения роли производящих отраслей хозяйства и металлургии. Здесь происходит сложение таких условий, когда по выражению Ф. Энгельса «приручение домашних животных и разведение стад создали неслыханные до того источники богатства и породили совершенно новые общественные отношения»[1072], приведшие к господству отцовского рода. Важнейшим результатом перехода от матриархата к патриархату было образование нового типа основной общественной ячейки — патриархальной семьи, пришедшей на смену матриархальной парной семье.

На ряде поселений балымско-карташихинского этапа (Балымское, II Карташиха, I Матюшинское и др.) жилища из соединенных становятся изолированными; очаги в них уже располагаются не группами, а по продольной оси, так же, как в жилищах срубных поселений. Очевидно, в этом следует усматривать обособление патриархальных семей. Вместе с тем наблюдается и выделение мужчин — родовых вождей. Вероятно, одно из центральных погребений у Балымского жертвенника (погребение 5), отличавшееся от остальных захоронений не только положением скелета, но и инвентарем (бронзовый кинжал, два сосуда и пр.). следует рассматривать как погребение родового вождя.

Таким образом, мы можем констатировать, что на балымско-карташихинском этапе, т. е. в третьей четверти II тысячелетия до н. э., у приказанских племен уже победили патриархальные отношения, хотя в известной степени сохранились и пережитки материнского рода. В этой связи весьма любопытно одно характерное для приказанских племен указанного времени явление. Как мы видели выше, именно в конце балымско-карташихинского и особенно на последующем атабаевском этапе приказанские племена начинают распространяться на обширной территории Волго-Камья. Происходит своеобразный процесс распада приказанских племенных групп и обособление отдельных родов. Приказанское население появляется на Вятке, Белой, Средней Каме и достигает Ветлуги. Конечно, в основе этого расселения лежали и такие причины, как перенаселение, развитие экономики, благоприятные условия, связанные с отходом срубных и ослаблением абашевских и балановских племен и т. п. Однако нельзя не учитывать и тенденции обособления родовых групп, что, по мнению этнографов, характерно именно для ранних этапов отцовско-родового строя, которые «ведут к ослаблению племенной организации, к обособлению отцовских родов»[1073].

Только в пределах Казанского Поволжья и Нижней Камы на балымско-карташихинском этапе мы наблюдаем выделение до 15 групп приказанских поселений со средним числом поселков в каждой группе до пяти. Такое явление не было характерно ни для предшествующего этапа приказанской культуры, ни для волосовского времени, где поселения обычно располагались в одиночку. Каждая такая группа, состоящая из близко расположенных поселков, вероятно, представляла разросшийся родовой коллектив типа фратрии.

Интересно было бы попытаться выяснить приблизительную численность всей массы приказанского населения на балымско-карташихинском этапе. Для этого благодаря достаточно полному разведочному обследованию приказанской территории и исчерпывающим раскопкам некоторых поселений у нас есть некоторые основания. Полные раскопки таких приказанских поселений, как Займище III, Карташиха I, Балымское, показали, что все они состояли из трех-четырех жилищ общей площадью соответственно в 330, 353 и 320 кв. м.

Как отмечалось выше, средняя жилая площадь на одного человека в эпоху раннего металла не превышала 3 кв. м. Очевидно, не будет большой ошибкой, если эту цифру мы примем и для приказанского жилища в качестве допустимой нормы. В таком случае в каждом приказанском поселке могло жить в среднем 100–110 человек, а в каждой группе поселков — до 500. Возможно, все приказанское население, состоявшее не менее чем из 14 групп, могло насчитывать 6–7 тыс. человек, что для эпохи бронзы является довольно внушительной цифрой. Очевидно, приказанские племена по своей численности уступали лишь племенам срубной культурной общности и после ухода последних на рубеже третьей и четвертой четвертей II тысячелетия до н. э. превратились в наиболее многочисленное и, можно оказать, господствующее население края. Достаточно в связи с этим напомнить, что все коренное население Сибири в XVII в. насчитывало всего лишь 160 тыс. человек[1074].

В последней четверти II тысячелетия до н. э. этно-культурная карта Среднего Поволжья изменяется. Срубные племена отходят и оставляют долины Волги и прилегающих участков. Исчезает и абашевское население. Балановские племена на последнем хула-сючском этапе деградируют в культурном отношении и скапливаются на небольшом пятачке в приустьевых районах бассейна Суры, откуда вскоре также исчезают. Почти всю территорию Волго-Камья населяют приказанские племена, освоившие к концу II тысячелетия до н. э. бассейны Средней и Верхней Камы и значительную часть р. Белой, а на западе дошедшие до Ветлуги и Суры. Их западными соседями становятся поздняковские племена, занявшие Поволжье выше устья Ветлуги.

Численность приказанских племен на атабаевском (последняя четверть II тысячелетия до н. э.) и маклашеевском (первая четверть II тысячелетия до н. э.) этапах значительно возрастает по сравнению с предшествующим временем. Так, с одной стороны, наблюдается несомненное увеличение размеров жилищ и их числа в поселках, а, следовательно, и численности населения каждого поселка. Например, на Гулькинском поселении А.В. Збруевой вскрыто пять изолированных жилищ общей площадью в 564 кв. м. На этом поселении по-видимому, было больше жилищ, так как обследование размытой поверхности стоянки в последние годы показало наличие здесь еще нескольких остатков жилищ. На I Матюшинской стоянке зафиксированы пятна по меньшей мере от 15 жилищ, а на Мало-Кокузинской — от 11. Средняя площадь жилищ первой стоянки — 100 кв. м, на второй — до 150 кв. м. Поэтому есть основания полагать, что общая жилая площадь каждого поселка достигала до 1500 кв. м. Такие крупные поселки известны и выше по р. Волге — Волжская стоянка и на Средней Каме — Ерзовская стоянка. Итак, следует считать, что в конце II тысячелетия до н. э. для приказанских племен становятся характерными крупные поселки с жилой площадью до 1500 кв. м. В каждом таком поселке могло жить до 500 человек (см. приведенные выше нормы). Следовательно, по сравнению с предшествующим временем заселенность поселков выросла примерно в 5 раз.

Одновременно увеличивалось и число поселков, по-прежнему объединенных в группы. Для атабаевского времени известно более 100 поселков, а для маклашеевского — до 150. Если даже мы примем для каждого поселка число жителей в 300–500 человек, то в самом приближенном виде численность всего приказанского населения на рубеже II–I тысячелетий до н. э. мы можем определить в 30–50 тыс. человек.

Естественно такой рост численности населения (в 3–5 раз больше, чем в предшествующее время) мог происходить лишь в условиях дальнейшего развитая хозяйства и, прежде всего, таких производящих отраслей, как скотоводство и земледелие.

Скотоводство в позднеприказанское время являлось основной отраслью хозяйства, поставляющей мясные и молочные продукты питания, а также сырье для одежды и костерезного дела. Кости домашних животных в остеологических комплексах позднеприказанских памятников абсолютно превалируют как по числу костей, так и по числу особей над костями диких животных (табл. З) и обычно составляют не менее 90 %.

Таблица З. Соотношение основных видов домашних животных в приказанских и раннеананьинских комплексах.

В скотоводстве приказанского населения основу продолжает сохранять крупный рогатый окот, несколько уменьшается значение мелкого рогатого скота, постепенно возрастает число лошадей и свиней (см. табл. З). Последние еще более увеличиваются в количественном отношении в раннеананьинское время, когда соответственно уменьшается роль рогатого скота.

Интересные данные получены А.Г. Петренко в результате определения возрастных особенностей костей крупного рогатого скота и лошади. Ею установлено, что основная часть крупного рогатого скота (до 82 %) позднеприказанским населением забивалась в возрасте между 2,5 и 10 годами, а также найдены кости и от особей более старого возраста. Это явление интересно, с одной стороны, тем, что оно свидетельствует об использовании коров в первую очередь для получения молочных продуктов, а быков в качестве тягловой силы, а, с другой, позволяет предполагать дальнейшее развитие у приказанских племен стойлового содержания скота. Любопытно, что в раннеананьинское время увеличивается число особей крупного рогатого скота, забитого преимущественно в возрасте до двух лет (60 %). Возможно, это явление следует увязывать с понижением значения молочного стада и превращением крупного рогатого скота в мясных животных. Интересно в связи с этим отметить распространение в раннеананьинское время в погребальном обряде обычая класть вместе с умершим говяжий окорок.

Любопытны также возрастные данные по лошадям. Как в позднеприказанское, так и раннеананьинское время абсолютное большинство лошадей забивалось в возрасте от трех до девяти лет (40–60 %) или же свыше 10 лет (30–55 %). Несомненно, в этом сказалось постепенное превращение лошади из мясного животного в животное, употреблявшееся для верховой езды, а также и, вероятно, в качестве тягловой силы. Об этом же свидетельствуют находки в ряде позднеприказанских могильников (Маклашеевский, II Полянский) роговых трехдырчатых псалий.

Основными домашними животными, разводившимися приказаниями, очевидно, были свиньи, закалывавшиеся обычно в возрасте от одного до двух лет. Увеличение численности свиней при переходе к ананьинскому времени, вероятно, следует связывать с некоторым изменением природных условий в начале I тысячелетия до н. э., когда в результате повышения общей увлажненности происходило увеличение залесенности края. В это же время падает и численность мелкого рогатого скота.

Таблица И. Основные данные остеологических комплексов из приказанских и раннеананьинских памятников Среднего Поволжья конца II и начала I тысячелетия до н. э.

* Определение костей В.И. Цалкина, остальные Д.Г. Петренко.

Наряду со скотоводством происходило и дальнейшее развитие земледелия. Хотя, к сожалению, мы не обладаем в настоящее время какими-либо сведениями о культурных растениях, выращивавшихся позднеприказанскими племенами на рубеже II–I тысячелетия до н. э., но все же, опираясь на косвенные данные, мы можем констатировать развитие в это время земледельческой отрасли хозяйства. Во-первых, в этот период улучшается качество и возрастает число земледельческих орудий — широко распространяются специальные бронзовые мотыги, а также кельты, часть из которых могла использоваться в качестве мотыг; увеличивается число находок бронзовых серпов (уже в VIII в. до н. э. появляются железные серпы); на поселениях частыми находками становятся крупные массивные зернотерочные плиты, более производительные, чем ступки предшествующего времени.

Не исключено, что в это время приказанское население осваивает процесс выпечки хлеба. В этом отношении особый интерес вызывает находка на Гулькинской стоянке в 1965 г. жаровни в виде подчетырехугольной миски с толстыми и высокими краями, весьма удобной для печения, о чем свидетельствует и значительная прокаленность дна и стен жаровни. Между прочим, такие формы для выпечки хлеба на открытом очаге в горячей золе еще в XIX в. практиковались марийцами.

Значительное увеличение численности приказанского населения и особенно жителей одного поселка заставляет полагать, что основу хозяйства позднеприказанских племен составляли скотоводство и земледелие, а охота и рыболовство выполняли сугубо подсобную роль. О последних свидетельствуют немногочисленные остатки костей, среди которых почти на всех стоянках встречаются кости лося, реже медведя и единично зайца, северного оленя, кабана, выдры и бобра. Из рыб отмечены кости осетра. Известны также находки рыболовных крючков, изготовленных из меди и кости. Но их немного.

В эпоху поздней бронзы интенсивное развитие получает металлургия меди и бронзы на основе активного использования местных медистых песчаников. В это время вырабатываются местные типы орудий и украшений — кельты, наконечники копий, головные и прочие украшения, свидетельствующие о сложении в Волго-Камье собственного металлургического центра. Кроме многочисленных находок на поселениях литейных форм, обломков тиглей, кусков металла и шлаков известны также и захоронения меднолитейщиков (например, в I Ново-Мордовском могильнике), указывающие на выделение специальных мастеров, занимавшихся обработкой металла.

Очевидно, значительные успехи, достигнутые приказанскими металлургами в деле обработки цветных металлов, послужили основой раннего освоения железа. Как мы видели выше, попытки обработки железа были предприняты еще в поздневолосовское время (см. находки железистых шлаков на Панфиловской и III Займищенской стоянках). Позднее такие шаги предпринимались и приказанским населением, о чем свидетельствуют обломки железа из Карташихинских стоянок. Однако переход к изготовлению железных орудий труда и оружия произошел лишь в VIII–VII вв. до н. э., когда в раннеананьинских памятниках (см. Акозинский, Старший Ахмыловский и др.) железные вещи становятся обычной находкой. Таким образом, мы можем считать, что по времени и уровню освоения железа население Среднего Поволжья не только не отставало от населения более южных районов, а в некоторых отношениях даже опережало его.

Интенсивное развитие экономики и межплеменных связей при переходе от эпохи бронзы к раннему железу, несомненно, сказалось и на дальнейшем прогрессе общественных отношений населения Среднего Поволжья.

Наряду с упрочением патриархального родового строя в это время проявляются зачатки распада первобытно-общинных отношений. В позднеприказанских и раннеананьинских могильниках появляются коллективные захоронения, которые, возможно, следует, рассматривать в качестве погребений членов одной патриархальной семьи. Последняя постепенно превращается в решающую экономическую силу общества, ибо в руках ее членов уже сосредоточиваются основные орудия производства.

В этих условиях усиливается имущественное неравенство членов родового коллектива. Установленная А.В. Збруевой[1075] многочисленная градация ананьинского коллектива, очевидно, возникает еще в позднеприказанское время. В таких позднеприказанских могильниках, как II и III Маклашеевские, II Полянский и V Ново-Мордовский, наблюдается выделение погребений хорошо вооруженных мужчин, сопровождающихся не только оружием, но и предметами конской сбруи и другими вещами. Отмечаются также и богатые женские захоронения, например, погребение 3 из II Полянского могильника. Распространяется оружие — кинжалы, боевые топоры и короткие мечи. В этих условиях происходит сложение новой общественной организации, названной Ф. Энгельсом военной демократией.

Исходя из материалов таких переходных памятников, как I Ново-Мордовский могильник со стелами, поставленными над могилами вождей[1076], мы можем считать, что при переходе от эпохи бронзы к эпохе раннего железа в Среднем Поволжье в среде позднеприказанских племен наметились зачатки новых общественных отношений, характерных уже для периода распада первобытно-общинного строя. Так заканчивается огромная по хронологической длительности история древнейшего населения края, жившего еще в период прочной родовой организации.

Области Среднего Поволжья и Прикамья многими археологами, историками и языковедами рассматриваются как наиболее возможная территория формирования и развития финно-угорской общности. Естественно, это обстоятельство повышает интерес к древнейшей истории края и изучение его археологических — памятников приобретает важное значение и для этногенетических построений.

Вопросами происхождения и развития финно-угорских народов занималась многочисленная плеяда финских, эстонских, венгерских, русских и других ученых, преимущественно языковедов, о чем свидетельствует накопившаяся в течение последних ста лет значительная литература, начиная от штудий Клапрота и М. Кастрена до новейших исследований П. Хайду, Эт. Итконена, Б.А. Серебренникова, П.Н. Третьякова и др. Достаточно подробный анализ этих исследований дан в сводных работах Э.Н. Сетяля[1077], В.Х. Тойвонена[1078], Эт. Итконена[1079], П.А. Аристэ[1080], П. Хайду[1081] и П.Н. Третьякова[1082], а также в материалах недавно проведенных научных сессий по этногенезу мордовского[1083] и марийского[1084] народов. Отсылая читателя к этим работам для более подробной справки, ограничусь лишь суммированием мнений по поводу древней родины финно-угорских народов, так как этот вопрос имеет первостепенное значение для нашего исследования.

Абсолютное большинство языковедов — Ф. Кеппен, Н. Паасонен, Х. Скёлд, Э. Сетяля, В. Тойвонен, И. Себештьен, П. Хайду, А. Иоки, Б.А. Серебрянников и др. — считает, что основная территория обитания и формирования ядра финно-угорского населения находилась в Волго-Камье и прилегающих к этой области районах Среднего Урала. Никто из этих исследователей уже не поддерживает мнение Ф. Видемана и А. Кастрена, полагавших, что первоначальная прародина финно-угров находилась далеко на востоке, в предгорьях Алтая и Саян, так же, как и гипотезу Г. Коссины, помещавшего предков финно-угров в Центральной Германии и Скандинавии. Для нас особенно ценно почти единодушное высказывание языковедов в этом вопросе, ибо, как мы увидим ниже, оно подтверждается и археологическими материалами.

Особый интерес в связи с настоящей проблемой вызывают попытки ряда археологов, начиная с И.Р. Аспелина и до авторов новейших, преимущественно советских работ увязать археологические материалы с лингвистическими и создать на их основе ряд гипотез финно-угорского этногенеза. Рассмотрим некоторые из них.

Отец финской археологии И.Р. Аспелин в последней четверти прошлого столетия предпринял попытку археологического обоснования гипотезы Кастрена о формировании финно-угорских предков в глубинах Азии и их постепенном распространении на запад[1085]. Однако ни один из последующих археологов не поддержал И.Р. Аспелина, если не считать некоторых работ А.М. Тальгрена[1086]. Последним были предприняты обширные исследования в области археологии Евразии, особенно эпохи бронзы и раннего железа. Твердо убежденный в том, что ананьинская культура является культурой финно-угорской, А.М. Тальгрен попытался ретроспективным путем подойти к решению проблемы. Однако явная недостаточность материалов не позволила ему создать какую-либо стройную теорию, и он в конечном итоге, отказавшись от поисков финно-угорской прародины в далекой Сибири, вынужден был присоединиться к мнению тех археологов, которые, начиная от О. Альмгрена[1087] и Ю. Айлио[1088], пытались искать основу финно-угорской общности в неолитических культурах с ямочно-гребенчатой керамикой и полагали, что финно-угорские племена формировались на обширной территории леса и лесостепи Европы от Волги до Прибалтики[1089]. Это мнение было поддержано и некоторыми советскими археологами — Б.С. Жуковым, А.Я. Брюсовым[1090], Х.А. Моора[1091]. Достаточно подробная критика этой теории, высказанная П.Н. Третьяковым[1092], позволяет не останавливаться на разборе ее ошибочности.

С.П. Толстовым[1093] и В.Н. Чернецовым[1094] высказана мысль о первоначальном формировании ядра финно-угорской общности в Приаралье на базе кельтеминарской культуры с последующим выходом ее носителей в Приуралье и переходом в III тысячелетие до н. э. в Прикамье. Рациональным зерном в этой теории является этническое определение камско-уральских неолитических племен как финно-угорских, хотя их кельтеминарская основа и вызывает серьезные возражения[1095]. Действительно, предположение о приаральской основе никоим образом не вяжется с палеолингвистическими данными, свидетельствующими о том, что даже древнейшая прародина финно-угров должна располагаться не южнее полосы тайги и никак не в полупустынных районах Приаралья[1096].

Мысль о принадлежности неолитической культуры с гребенчатой керамикой Урала и Прикамья финно-угорскому этносу была поддержана рядом археологов[1097] и развита П.Н. Третьяковым в его новейших исследованиях, посвященных этногенетическим проблемам народов Восточной Европы. Он считает, что основная область формирования финно-угорской основы в эпоху мезолита и неолита располагалась в районе Среднего Урала и в прилегающих к нему Прикамье и Зауралье. Отсюда в эпоху неолита и ранней бронзы двумя волнами происходило распространение финно-угорских племен на запад — в Поволжье и Прибалтику. Основная волна этого распространения, по мнению П.Н. Третьякова, связана с движением племен волосовской культуры, происхождение которых на базе камской (волго-камской) неолитической культуры кажется ему вполне вероятным[1098].

К сожалению, ко времени написания указанных работ археологических материалов, связанных с основными районами финно-угорского генезиса, было сравнительно немного, а по ряду периодов они вообще отсутствовали. В какой-то мере этот недостаток может быть восполнен новыми материалами, изложенными в настоящей работе, поэтому автор берет на себя смелость высказать свое мнение по данной проблеме.

Полагая, что лишь опираясь на археологические материалы, которые, бесспорно, увязываются с финно-угорским этносом, можно решать этногенетические проблемы, автор избрал для последующего изложения ретроспективный метод, т. е. путь от известных, но более поздних этнических групп к неизвестным, более ранним образованиям.

В основных разделах настоящей работы была предпринята попытка проследить преемственное развитие древнейшей история населения Среднего Поволжья до эпохи ананьинской культуры. Установлено, что в первой половине I тысячелетия до н. э. в крае существовали фактически лишь две большие культурные общности — все Прикамье и значительную часть Среднего Поволжья с востока занимала ананьинская культура, а в более западные районы входила часть территории городецко-дьяковской общности[1099].

Носители ананьинской культуры большинством исследователей рассматриваются как несомненные предки ряда финноязычных народов Восточной Европы[1100]. Но основу какой же финно-угорской группы составляла ананьинская общность? Пермской, как предполагают некоторые исследователи, или более широкой? Скорее всего, на наш взгляд, верно второе предположение.

На базе ананьинской культуры ближе к концу I тысячелетия до н. э. оформляются такие культуры, как пьяноборская[1101], гляденовская и осинская[1102], кара-абызская[1103]. В свою очередь гляденовская и последующая за ней ванвиздинская культуры послужили основой развития в I тысячелетии н. э. культуры коми народности[1104]; осинская, по мнению В.Ф. Генинга, нашла свое продолжение в древнеудмуртской культуре[1105]. Таким образом, можно считать, что только гляденовско-осинское продолжение ананьинской общности явилось основой пермской ветви финно-угорских народов. Сложнее обстояло дело с носителями пьяноборской и кара-абызской культур. По мнению В.Ф. Генинга, судьба пьяноборских племен и их азелинских потомков неясна[1106]. Однако работы последних лет в Среднем Поволжье, особенно на территории Марийской АССР, позволили проследить несомненное участие позднепьяноборских (азелинских) племен, после их выхода в Волго-Вятское междуречье, в формировании культуры древнемарийской народности[1107]. Особый интерес в связи с этим вызывает Младший Ахмыловский могильник, четко выявивший основные компоненты древнемарийской культуры, в том числе и выраженный позднепьяноборский[1108]. Есть основания утверждать, что культура и этнос древних мари формировались на основе позднепьяноборского продолжения ананьинской культуры и позднегородецкого реликта городецко-дьяковской общности.

Рядом археологов — А.А. Спицыным, П.П. Ефименко, П.Н. Третьяковым, А.П. Смирновым, Е.И. Горюновой и др. — неоднократно отмечалось определенное участие населения позднепьяноборского типа в сложении культуры и этноса более западных финнов, в частности финноязычных народов Верхнего Поволжья и Приочья[1109].

В последние годы новые археологические исследования мордовских древностей (М.Р. Полесских, П.Д. Степановым и др.) также отчетливо показали наличие и в основе древнемордовской культуры восточного компонента, скорее всего пьяноборского и кара-абызского типа[1110].

Таким образом, мы приходим к выводу о том, что на основе ананьинской культуры происходило формирование не только народов пермской ветви финно-угорской языковой семьи. Часть потомков ананьинских племен участвовала в генезисе и таких финноязычных народов, как мари, мордва и, возможно, древняя меря. В таком случае ананьинскую общность мы должны рассматривать в этническом отношении как еще не распавшуюся общность восточных (пермо-волжских) финноязычных племен, включавших предков как пермских, так и в какой-то степени волжских финнов.

Этот вывод согласуется и с результатами наблюдений языковедов, полагающих, что такая нераспавшаяся общность восточных финнов существовала еще в эпоху раннего железа. В этой связи интересно сохранение у мордвы, мари, удмуртов и коми таких общих слов, как «железо», «золото», «городки», «мякина» и других, возникших, очевидно, в эпоху раннего железа[1111].

Соответственно на базе городецко-дьяковских племен происходило формирование этнических основ еще не распавшейся в эпоху раннего железа западной финноязычной общности. Впоследствии на этой базе сложились прибалтийские финны, карелы, вепсы и др.[1112] Более восточные (городецкие) племена этой общности составили субстратную основу древних мордвы, муромы, меря и марийцев[1113].

Резюмируя вышесказанное, можно думать, что в эпоху раннего железа в лесной полосе Восточной Европы существовали две финноязычные группы — восточная (ананьинская) и западная (городецко-дьяковская). За Уралом в это время оформляется усть-полуйская культура, принадлежавшая угорской группе[1114].

Выше уже было показано, что ананьинская культура вырастает на основе приказанской, племена которой к концу эпохи бронзы заняли почти всю будущую ананьинскую территорию. Как было замечено, нет существенных оснований для предположений о проникновении в это время из Зауралья каких-то больших групп племен, якобы составивших ядро ананьинской общности, Основными предками ананьинцев явились приказанские племена[1115] и если мы признаем финноязычность ананьинских племен, то должны признать принадлежность и приказанских племен к финно-угорскому этническому кругу. Конечно, при выяснении вопросов происхождения ананьинской культуры нельзя не учитывать моменты субстратного характера, а именно, наслоение приказанских племен при их распространении в Верхнее и Среднее Прикамье на остатки турбинских[1116], а в бассейне Вятки и Ветлуги на остатки чирковско-сейминских племен, возможное растворение в приказанской среде в низовьях Суры остатков балановских (хула-сучьских) племен и т. п.

Нельзя полностью отрицать и зауральские включения. Работы Л.Я. Крижевской[1117] в Башкирском Приуралье и В.П. Денисова[1118] в Верхнем Прикамье показали появление здесь в самом начале эпохи раннего железа памятников так называемого гамаюнского типа, в культурном отношении близких к памятникам Зауралья.

Однако все эти явления, придававшие специфику локальным вариантам приказанской и ананьинской культур, не могли понизить основополагающую роль приказанских племен в ананьинском генезисе.

О том, что приказанские племена составили основу раннеананьинских племен, свидетельствуют и наблюдения антропологов. В последние годы благодаря широким раскопкам как приказанских, так и раннеананьинских могильников удалось собрать сопоставимые между собой антропологические комплексы. Т.А. Трофимова, М.С. Акимова, В.П. Алексеев и другие антропологи, изучавшие эти материалы, подтверждают несомненную преемственность приказанской и раннеананьинской антропологических серий. Особенно показательны в этом отношении материалы II Полянского могильника, в которых приказанские (большинство) и раннеананьинские (меньшинство) антропологические комплексы совершенно нерасчленимы и полностью взаимосвязаны друг с другом.

Помимо такой непосредственной антропологической преемственности, сходно также и соотношение антропологических типов внутри приказанской и раннеананьинской серий. Так, для приказанского материала М.С. Акимовой[1119] удалось выявить следующую закономерность: несмотря на в целом смешанный европеоидно-монголоидный тип приказанского антропологического комплекса, в сериях, полученных из разных районов, соотношение монголоидных и европеоидных типов неодинаково. В западных районах (могильники Рождественский, Балымский) преобладает европеоидность. В центральных (II Полянский, Маклашеевские могильники) указанные типы выступают равномерно. В более восточных памятниках (Луговские, Кумысские курганы) отмечается некоторое увеличение монголоидности.

Но это же явление характерно и для раннеананьинского времени. Если в целом для раннеананьинского, так же, как и для приказанского типа, свойственно «ярко выраженное сочетание европеоидных и монголоидных черт, что может указывать на давнюю смешанность европеоидных и монголоидных компонентов»[1120], то в более западных раннеананьинских памятниках (Акозинский и Старший Ахмыловский могильники) отмечается преобладание в антропологическом материале европеоидных черт, а в более восточных (Луговской и Ананьинские могильники) — монголоидных[1121].

Такое распределение антропологических типов, возникшее, очевидно, в эпоху бронзы, если не раньше, является результатом активного воздействия в этот период на автохтонное население края инородных не только по культуре, но и по антропологическому типу племен. И если на западе это были преимущественно европеоидные племена — носители балановской, срубной, абашевской и прочих культур, то на востоке, по-видимому, постоянно происходил контакт с монголоидными племенами.

Итак, по нашему мнению, приказанские племена в этническом отношении являлись финно-угорскими и составляли основу восточной (волжско-пермской) финской группировки.

Как неоднократно подчеркивалось выше, приказанским племенам были близки в культурном и родственны в этническом отношении поздняковские племена, заселявшие Волго-Окский бассейн и прилегающие районы Верхнего и Среднего Поволжья. На поздних этапах развития поздняковской культуры вырабатывается специфическая керамика с «текстильной» обработкой поверхности и ряд других черт, характерных затем для городецко-дьяковской культуры. Поэтому есть основания предполагать формирование городецко-дьяковской культуры на поздняковской основе. Но племена городецко-дьяковской культуры в свою очередь составили базу сложения ряда западных финноязычных народов. Если это так, то поздняковские племена также следует считать финно-угорскими и рассматривать их в качестве основы западной финской группировки.

Таким образом, мы приходим к выводу о том, что в эпоху бронзы, во второй половине II и на рубеже II–I тысячелетий до н. э., в лесостепной и лесной полосе Восточной Европы существовали разделенные на две большие группы финноязычные племена. Между этими группами сохранялись связи, то усиливавшиеся, то ослабевавшие за счет внедрения в их среду или между ними иноязычных племен.

По-видимому, в период существования этих группировок связи финноязычного населения Восточной Европы с угорской племенной группировкой, жившей в Зауралье, почти прекратились. В материалах приказанской культуры, как мы видели выше, почти совершенно не ощущаются какие-либо зауральские элементы, если не считать андроновских.

И, наоборот, в этот период наиболее активное воздействие на финноязычные племена оказывали восточноевропейские племена индоиранской и индоевропейской языковых групп, т. е. происходила своеобразная «европеизация» финноязычных племен, их окончательный отход от угорских сородичей.

Значительную роль в судьбах приказанских и поздняковских племен сыграли носители срубной культуры, говорившие, по предположению языковедов[1122] и археологов[1123], на языке индоиранской группы.

По-видимому, те многочисленные индоиранские лексические заимствования, которые наблюдают языковеды почти у всех финноязычных народов Восточной Европы, в большинстве случаев возникли в условиях приказанско-поздняковских и срубных контактов. Характерно, что значительная часть этих заимствований связана с понятиями, относящимися к скотоводству, земледелию, типам оружия. И это не случайно, что развитие последних особенно широко наблюдается по материалам приказанской культуры, ибо несомненно, было связано с внедрением в Среднее Поволжье скотоводческо-земледельческих племен, среди которых ведущее место занимали племена срубной культуры. От последних финноязычные племена, очевидно, и заимствовали следующие понятия:

• корова — vaça (авеста), vasikka (фин. — теленок), vasikka (удм.), vazik (эст.), vaz, vaza (морд.)[1124];

• соха — karch (др. инд., снскр.), hurnia (скиф. — пашня), karhu (фин.), кораш (мар. — бороздить, делать черту), геры (удм.), гор (коми)[1125];

• гореть, сжигать на корню — sochtan (др. иран.), sütan (эст.), sotni (коми-зыр.), soetan (удм.), sokso (мари).

Возможно, что из древнеиранской среды к финно-угорским племенам проникли и некоторые типы боевого оружия, в том числе:

• палица, булава — vazra (авеста), vasara (фин.), vãskal (удм,), vashken (коми — ударять), user (морд.)[1126];

• меч — çiri (снср), kuras (фин.), kurask (эст.), kěrde (мари).

Кроме указанных слов, имеется еще несколько индо-иранских заимствований типа:

• золото — zaranya (авест.), zarni (коми, удм.), sördni (мари), şirne (морд.)[1127];

• господин — asura-s (снскр.), ahura (авест.), azoro, azor (морд.), uzir (удм. — богатый), ozir, uzir (коми), ora (мари. — хозяин)[1128].

Воздействие балановских и родственных им фатьяновских племен, которые ряд исследователей (Х.А. Моора, А.Я. Брюсов, М. Гимбутас и др.) склоны считать представителями древнебалтийской ветви индоевропейских племен, по-видимому, особенно активным было, как это мы видели на археологическом материале, в период волосовской культуры, т. е. тогда, когда еще существовала нераспавшаяся общефинская языковая группа.

Выше неоднократно отмечалось, что приказанская и поздняковская культуры сформировались на основе волосовской культуры. В первой четверти II тысячелетия до н. э. волосовская общность еще существовала на обширной территории лесостепи и леса Восточной Европы от р. Камы на востоке и до верховий Волги на западе.

Рубеж III–II и первая половина II тысячелетий до н. э. — это время активных контактов волосовских племен с фатьяновско-балановскими представителями культур «боевых топоров». На основе смешения балановских и части волосовских племен возникает своеобразная чирковско-сейминская культура, занявшая промежуточную территорию между восточными (волго-камскими) и западными (волго-окскими) группами волосовских племен. Контакты волосовского населения на ранней поре охотничье-рыболовческого с земледельческо-скотоводческими фатьяновско-балановскими племенами оказали большое воздействие на развитие экономики и общественных отношений волосовских племен, что нашло отражение и в лингвистическом материале.

Возможно, к этому периоду относится до десяти общих почти для всех финских языков слов балто-славянского происхождения («тысяча», «корень», «нож», «зерно», «черенок», «рукоятка» и др.), отмеченных Ф. Кеппеном[1129], И. Мегистэ[1130], Б.А. Серебренниковым[1131], Г.С. Кнабе[1132].

При рассмотрении конца волосовской эпохи нельзя не учитывать еще одно обстоятельство. Ближе к середине II тысячелетия до н. э. восточные группы племен волосовской культуры, на основе которых сформировались чирковско-сейминская и приказанская культуры, испытали определенное воздействие, если не включение, зауральских племен, принесших ряд новых приемов в обработке металла и новые типы орудий, что наглядно прослеживается на материалах Сейминского и Турбинского могильников. Возможно, это и предопределило распад общефинской (волосовской) группы на восточную (приказанскую) и западную (поздняковскую).

По мнению П.Н. Третьякова, в период существования волосовской культуры произошло основное расселение финно-угорских племен на запад[1133]. В процессе выхода волосовских племен в Волго-Окское междуречье и Верхнее Поволжье местные неолитические племена с ямочно-гребенчатой керамикой постепенно растворились в волосовской среде, что нашло археологическое отражение в образовании таких относительно кратковременных культур, как «Балахна Б». Мы пока не знаем всей сложности этого процесса, но такие явления, очевидно, происходили почти на всей территории наложения волосовской культуры на культуру с ямочно-гребенчатой керамикой (см., например, судьбу рязанской, валдайской карельской и других культур). Ясно одно — подобные процессы в основном протекали лишь в западных районах поэтому при выявлении специфики развития западной группы финноязычных племен, кроме их волосовской основы, должен учитываться и субстрат носителей культуры с ямочно-гребенчатой керамикой.

Антропологический тип волосовского населения ввиду крайней ограниченности краниологического материала может быть восстановлен лишь в самых общих чертах.

Черепа из волосовского погребения на Володарской стоянке характеризуются европеоидными чертами[1134]. Такой же европеоидный облик, но более приближающийся к черепам из среднеднепровских неолитических погребений имеет череп из Панфиловского погребения[1135]. Два черепа из поздненеолитического погребения на Гулькинской стоянке обладают некоторыми монголоидными чертами, хотя в общем также европеоидны[1136]. Наконец, череп из стоянки на р. Модлоне, относящийся к позднему периоду стоянки с керамикой волосовского типа, приближается к палеосибирскому, смягченно монголоидному типу[1137]. В целом можно предполагать, что для волосовского населения был характерен европеоидный антропологический тип с определенными элементами монголоидности.

В волосовских материалах, кажется, наблюдается установленная для раннеананьинского и приказанского периодов закономерность — в черепах из восточных (Гулькинское погребение) и северных (Модлона) памятников больше монголоидных черт, а из более западных — больше европеоидных.

Волосовской культуре в Прикамье была близка турбинская[1138], население которой в этническом отношении, очевидно, также было финноязычным. Последнее, как мы видели выше, вошло в качестве субстрата в состав предананьинского населения эпохи поздней бронзы.

В Зауралье в эпоху раннего металла развивалась горбуновская культура, которую некоторые исследователи склонны подразделять на две группы — аниноостровскую и дмитриевскую[1139]. Большинство археологов, занимавшихся изучением ранних энеолитических памятников Зауралья, отмечают их определенную близость к культурам Волго-Камья[1140].

Действительно, наиболее ранние энеолитические памятники Зауралья (верхнее поселение на Козловой-Перейме, Аятское озеро, Абселямовская стоянка) проявляют близость не только к ранним турбинским памятникам, но и к ранним материалам волосовской культуры. И там, и здесь еще сохраняются полуназемные жилища прямоугольной формы, иногда соединенные друг с другом переходами, распространяется керамика котловидной и полуяйцевидной формы с приостренным или округлым днищем и уплощенным краем венчика, изготовленная из глины с примесью толченых раковин, коры или талька в тесте и покрытая по внешней поверхности зональным орнаментом из гребенчатых оттисков. Из специфичных каменных орудий следует отметить характерные желобчатые шлифованные долота и тесла, ножи из плитчатого кремня и сланца, валиковые топоры, концевые скребки и подтреугольные наконечники стрел с усеченным основанием. Также характерны изготовленные из кремня и реже из глины фигурки животных, иногда человека.

Отмеченные общие черты не могли возникнуть лишь в результате межплеменных взаимосвязей, они, по-видимому, свидетельствуют о сохранении до рубежа неолита и энеолита, т. е. до начала II тысячелетия до н. э., этно-культурной общности волго-камско-уральских племен. Такой общностью могла быть лишь финно-угорская общность. И если в волосовско-турбинской группе мы усматриваем финноязычные племена, то зауральскую группу, очевидно, следует рассматривать как угорскую.

Сохранение финно-угорской общности вплоть до начала эпохи металла в известной степени подтверждают и наблюдения языковедов. По мнению Е. Сетяля, В. Тойвонена, Э. Итконена, Б.А. Серебренникова и других языковедов, финно-угорская языковая общность существовала вплоть до появления зачатков скотоводства, земледелия и первых металлов. Об этом свидетельствуют общие для всех финно-угорских народов названия, некоторых понятий, связанных с указанными явлениями.

• медь — vaski (фин.), viska (морд.), ßaz (мар.), usvas (удм. — свинец), atßos (манси — свинец), vas (венг. — железо) и т. п.;

определенное сходство проявляется и в названиях других цветных металлов — серебра, цинка и свинца;

• свинья, поросенок — porsas (фин.), partsos (морд.), pars (удм,), pores (манси);

• зерно — juva (фин.), juv (морд.), ju (удм.), jea (манси);

к этим словам можно прибавить еще кашу, жидкий крупяной суп rokka (фин.), руньрок (коми) и т. п.[1141]

В первой половине II тысячелетия до н. э. финно-угорская общность, очевидно, распалась и поэтому следует полагать, что отмеченные элементы общности при переходе от неолита к эпохе раннего металла, несомненно, выступают больше как реликтовые явления. Реальное существование финно-угорской общности следует отнести к более раннему периоду, а именно к эпохе неолита.

Действительно, как мы отмечали выше, в позднем периоде неолита, т. е. в III тысячелетии до н. э., племена Волго-Камья, Урала и Зауралья входили в большую культурную общность, именуемую камско-уральской, или волго-камско-уральской. Характерными признаками материальной культуры этой общности следует считать поселения с жилищами прямоугольной и подквадратной форм, котловидной формы керамику с приостренным или округленным днищем и поверхностью, орнаментированной преимущественно оттисками гребенчатого штампа с почти обязательным ямочным рядом по краю горла.

В соответствующей главе настоящей работы была показана преемственность волосовской культуры от волго-камской неолитической. Но, признавая финноязычность племен волосовской и турбинской культур и их происхождение на основе волго-камского неолита, мы, естественно, должны признать и принадлежность последнего к культуре финноязычного населения. Однако, как мы видели выше, волго-камская неолитическая культура в развитом неолите, несомненно, составляла единство с зауральской культурой, на базе которой сформировались в эпоху раннего металла угорские племена Зауралья. В таком случае носителей обширной камско-уральской в широком смысле этого слова культуры развитого неолита следует считать финно-уграми.

Финно-угорская языковая, а вместе с ней и этно-культурная общность, очевидно, существовала в течение почти всего неолитического периода. Кроме археологических данных, это подтверждается и наблюдением языковедов.

Е.Н. Сетяля, В.Х. Тойвонен, Э. Итконен считают, что ко времени финно-угорской общности относится образование ряда понятий, которые могли возникнуть лишь в эпоху неолита:

• поселок, деревня — küla (фин.), навес, сарай — tala (фин.), плотина, насыпь — pato (фин.), горшок — pata, сверло — ora (фин.), мед — mëzi (фин.), обменивать, торговать — ostaa (фин.), шаман — heita (фин.).

Наблюдения языковедов представляют также интерес для определения основной территории обитания финно-угорских племен. В этом отношении особенно показательны работы Э. Итконена и П. Хайду. Так, Э. Итконен на основании отсутствия во всех финно-угорских, а также самодийских языках понятия «море», обозначающего обычно как большая вода или «озеро», приходит к выводу о первоначальном обитании финно-угорских племен в районах, удаленных от моря[1142]. П. Хайду в одной из своих последних работ считает общими для финно-угров названия таких деревьев, как вяз (венг., мари, мордва, фин.), береза (удм., коми, манси, ханты), сосна (удм., коми, венг., мари), ива (фин., удм., коми, ханты), лиственница (коми, манси, ханты), и полагает, что область обитания финно-угорских племен должна была располагаться в лесной полосе[1143]. Среди указанных названий деревьев особенно важно название вяза, ибо вяз распространен был в период голоцена только в Европейской части СССР и не выходил за пределы Урала[1144], тогда как другие указанные породы деревьев имеют широкое распространение по всей лесной полосе Евразии. Что же касается лиственницы, то, по М.И. Нейштадту, она, наряду с Сибирью, известна и в лесной полосе Восточной Европы, включая северные области Волго-Камья вплоть до Белого моря[1145]. Наличие этого названия в основном у коми, манси и хантов не противоречит локализации лиственницы в основном в северных районах. Общими в финно-угорских языках являются и названия меди и пчел. Но, как известно, за пределами Урала нет диких пчел, поэтому следует полагать, что финно-угорские племена познакомились с ними в Европейской части СССР.

Таким образом, мы имеем все основания полагать, что финно-угорская общность в эпоху развитого неолита, т. е. в III тысячелетии до н. э., локализовалась в Волго-Камье, Приуралье и в Зауралье, но недалеко от Уральского хребта.

Этой общности в IV тысячелетии до н. э. (скорее всего в первой половине) предшествовала еще большая общность, территориально занимавшая почти все Волго-Камье, Приуралье и Западную Сибирь до Енисея. Для ранненеолитической культуры этой общности была характерна керамика с накольчато-прочерченной орнаментацией и специфичным рядом тонких ямочных, иногда сквозных углублений по краю сосуда, а также подквадратной формы полуземлянки. Крайним западным памятником этой общности, если не считать группу с керамикой типа «сперрингс» в Финляндии и Карелии, является Гавриловская стоянка в устье р. Оми, а на востоке близкого типа керамика найдена на Бирюсинской стоянке в бассейне р. Енисея[1146].

В культурном отношении эта общность, несомненно, была связана с волго-камско-уральской поздненеолитической общностью. И если носители последней были финно-уграми, то их предки также должны принадлежать к этому этническому кругу, но более широкому, чем просто финно-угорский. Вероятно, это была уральская языковая общность, куда, кроме племен, говоривших на финно-угорском языке-основе, входили и самодийские племена.

Эта общность, очевидно, существовала до второй половины IV тысячелетия до н. э., когда, по мнению ряда исследователей[1147], в Зауралье с юга проникли племена, тесно связанные по культуре с кельтеминарскими племенами Приуралья. Последние, принесшие своеобразную керамику, орнаментированную прочерченно-волнистыми узорами, очевидно, разорвали уральскую ранненеолитическую общность на две части — западную и восточную.

И если в западных племенах, оставшихся преимущественно к западу от Урала и частично смешавшихся в Зауралье с пришлыми племенами, есть основание усматривать финно-угров, то в восточной группе, племена которой достигали берегов Енисея, следует искать предков самодийских племен. Это предположение было высказано в свое время еще А.П. Окладниковым, считающим, что самодийские племена в районы Сибири проникли из Приуралья в эпоху неолита[1148]. Не исключено, что при этом в глубины Сибири распространилось и население с европеоидными чертами, что отмечается антропологами в ряде неолитических могильников Красноярского края[1149].

По наблюдениям языковедов племена уральского языкового единства существовали в период, когда им были известны такие понятия, как «нарты», «лук», «тетива», «наконечник стрелы», «долото», «лыжа», «игла, проколка», а также действия — «грести», «плести» и т. п. Существовала обширная терминология родства — «мать», «невестка», «брат, дядя», «зять», «золовка»[1150]. Ряд слов-понятий: «долото», «нарты», «лыжа» мог возникнуть в северной лесной полосе лишь в эпоху неолита[1151], поэтому выведенное на археологических материалах предположение о существовании уральского языкового единства вплоть до первой половины неолита получает дополнительное лингвистическое подтверждение. Примерно до середины IV тысячелетия до н. э. доводят время существования уральской общности и языковеды (см. Е. Сетяля, В. Тойвонен, Э. Итконен).

Племена уральской языковой общности, по мнению языковедов, находились в тесном контакте с населением областей индо-европейской языковой общности[1152]. Еще Ф. Кеппеном в 1886 г. было выделено несколько десятков слов, общих для индо-европейской и уральской языковой семей[1153]. Некоторые из них, по мнению специалистов (Х. Сколд, Г. Хирт, А. Херинг), имеют очень древнее, общее для обеих языковых семей происхождение (это понятия «воды», «соль» и другие, всего до 16 слов), а другие были, вероятно, заимствованы племенами уральской общности от индоевропейцев. В числе последних особенно интересно наличие таких слов, как «сосуд, чаша», «сто» и др.[1154] В соответствующем разделе настоящей работы отмечалось, что волго-камские, а через них, очевидно, и зауральские неолитические племена заимствовали производство глиняной посуды из южных областей Восточной Европы через днепро-донецкие племена, которые, по мнению Д.Я. Телегина, в свою очередь получили его от неолитических племен Побужья. В то же время, буго-днестровская культура рядом исследователей[1155] рассматривается как одна из реальных основ индоевропейской языковой семьи. Если это так, то любопытно совпадение лингвистических и археологических наблюдений.

Вопрос о территории расселения племен уральской языковой семьи, как уже отмечалось в начале настоящего раздела, получил значительное освещение в науке и привлек внимание ученых различных специальностей.

Новейшие материалы не позволяют согласиться с предположениями С.П. Толстова и В.Н. Чернецова о появлении в Зауралье и Западной Сибири предков народов уральской группы в VI–V тысячелетиях до н. э. в результате распространения «из Приаралья и восточного Прикаспия культуры позднемезолитического облика, характеризующейся орудиями микролитического типа»[1156]. Во-первых, по мнению языковедов, уральская языковая группа могла сформироваться лишь в лесной и лесостепной полосе (см. выше); во-вторых, в основе культуры уральских и последующих финно-угорских племен лежит культура не с микролитическими традициями в обработке камня, а с макролитическими. Об этом, в частности, свидетельствует и ранее появление у финно-угорских племен бревенчатых домов, лодок, нарт, лыж и т. п., для изготовления которых требовались, прежде всего, крупные орудия труда типа долот, тесел, сверл и т. п., названия которых, как мы видели выше, языковеды считают общими для многих языков, входящих в уральскую общность. В-третьих, керамика с прочерченно-струйчатым орнаментом, появившаяся в Зауралье во второй половине IV тысячелетия до н. э. в результате кельтеминарского воздействия, кроме Зауралья, более широкого распространения не получила. Вполне вероятно, что воздействие южного населения на культуру и этнос племен Зауралья, наблюдаемое в IV–III тысячелетиях до н. э., сыграло какую-то роль в создании специфики формирования угорской группы, но едва ли более.

П. Хайду в своей последней работе на основе лингвистического анализа палеоботанических данных пришел к выводу, «что прародина уральских народов в начале и в середине среднего голоцена находилась севернее Среднего Урала, между нижним течением Оби и руслом Печоры, преимущественно на сибирской стороне данного края»[1157]. Основанием для такого предположения, не претендующего на роль окончательного вывода, по его мнению, является наличие в уральских языках общего названия для двух таежных пород деревьев — пихты (мар., удм., коми-зыр., ханты, манси, сельк.) и сибирского кедра (коми-зыр., удм., ханты, манси, ненцы), которые в среднем голоцене якобы были распространены в основном в Зауралье[1158]. Но, как показывают исследования М.И. Нейштадта (1957), в среднем голоцене пихта росла не только в Зауралье, но «она мигрировала на правобережье Камы и в район верхнего течения р. Печоры»[1159], а по наблюдениям Г.Н. Лисицыной[1160] пыльца пихты обнаружена в среднеголоценовых отложениях и р. Модлоны, т. е. далеко на запад от Урала. Также и сибирский кедр «в среднем голоцене распространился через северную часть Уральского хребта на запад»[1161] хотя, вероятно, не западнее Печоры. Вместе с тем общее название сибирского кедра для удмуртов, коми, сибирских угров и других народностей могло возникнуть и в более позднее время в результате обитания указанных народов в районе современного произрастания сибирского кедра, который, как известно, в настоящее время продолжает распространяться на запад и юго-запад от Среднего Урала. Поэтому следует полагать, что палеоботанические данные не противоречат локализации племен уральской языковой общности в районах Волго-Камья и Приуралья. Наконец, племена уральского языкового единства должны были обитать в такой области, где они могли иметь тесные контакты с населением индо-европейской общности. Но эти контакты могли происходить не восточнее Европы, поэтому следует считать обязательным распространение племен уральской группы и на территории восточной Европы.

Исходя из вышеизложенного, в качестве рабочей гипотезы можно предложить следующую схему развития племен уральской языковой общности. До середины IV тысячелетия до н. э. племена этой общности, археологически представленные к этому времени неолитической культурой с керамикой, орнаментированной на кольчато-прочерченным орнаментом (подразумевая под накольчатым орнаментом оттиски отступающей лопаточки), обитали на обширной территории Волго-Камья, Приуралья и Зауралья, ограниченной на западе бассейном р. Оки, на юге Жигулями, на севере верховьями Вятки и Камы и на востоке р. Обью, если не восточнее. Вполне возможно, что в культурном и этническом отношении к этой общности были близки племена днепро-донецкой культуры, которые или представляли ответвление этой древней уральской общности, на что указывают, кроме археологических материалов, и древние финно-угорские топонимические реликты в Поднепровье и бассейнах Сожа и Десны[1162], или же являлись племенами, говорившими на исчезнувшем языке, занимавшем промежуточное положение между индоевропейскими и финно-угорскими. В связи с этим интересно замечание Г.Ф. Дебеца, изучавшего черепа из днепро-донецких могильников и отметившего на них «некоторое влияние элементов сибирского происхождения»[1163].

Во второй половине IV тысячелетия до н. э. уральская языковая общность распалась в результате ее расчленения в западном Приуралье вторгнувшимся с юга населением. Это население в культурном отношении было близким к кельтеминарским племенам и сыграло, вероятно, определенную роль в формировании угорского компонента финно-угорской общности. В результате распада уральской общности племена самодийской группы, по всей вероятности, отошли на восток вплоть до Енисея, а финно-угорская общность осталась в Волго-Камье и Западном Приуралье. Не исключено, что в это же время от уральской (древней финно-угорской) общности произошло отпочкование протолопарской группы, появившейся ближе к концу IV тысячелетия до н. э. в Карелии и Южной Финляндии в виде племен, оставивших неолитическую культуру с керамикой типа «сперрингс»[1164].

Поиски более древних корней уральской языковой общности уводят нас в эпоху мезолита, когда формируется в Приуралье и Волго-Камье большая мезолитическая общность, возникшая на основе культуры населения, вышедшего из Сибири на рубеже палеолита и мезолита (см. материалы стоянок типа Постникова оврага, Голого камня и др.). Прослеживая преемственное развитие культуры населения Волго-Камья от эпохи раннего мезолита до неолита, мы можем утверждать, что субстратная основа уральской языковой общности имеет несомненное палеосибирское происхождение. Но вместе с тем нельзя не учитывать и наслоений среднего и позднего мезолита, когда происходило определенное сближение волго-камского и приуральского населения с населением Восточной Европы и, прежде всего, поднепровских районов. Очевидно, в этом следует усматривать установление тесных контактов предков уралоязычных племен с далекими предками индоевропейской языковой общности. Не исключено образование в эго время и своеобразной евроазиатской (индоуральской) общности, возможность существования которой предполагается языковедами (Х. Скёльд, Н. Андерсен, Л. Свиит, В.И. Георгиев, Б.В. Горнунг и др.)[1165]. Наблюдаемые О.Н. Бадером и другими исследователями, в частности Г.Н. Матюшиным, включения в позднем мезолите в приуральскую среду населения с микролитическими орудиями геометрических форм, очевидно, усилили этот индоевропейский элемент древнего уральского языка-основы.

Резюмируя вышесказанное, предлагается следующая схема финно-угорского генезиса:

Формирование этнических основ финно-угорских народов относится к глубокой древности и связано преимущественно с районами Волго-Камья и Урала по обе стороны хребта. На этой широкой территории происходили процессы сложения и последующего распада как уральской, так и финно-угорской языковых общностей.

Начало формирования уральской языковой общности следует отнести к эпохе мезолита и полагать, что в ее сложении активное участие приняли два компонента — восточный (палеосибирский), носители которого вышли в район формирования на рубеже палеолита и мезолита, и западный (палеоевропейский). Последний представлял, с одной стороны, древний палеолитический субстрат, а с другой — группы населения, постоянно включавшиеся в эпоху мезолита и раннего неолита на территорию края как с запада, так и с юга.

Эпоха раннего неолита (до середины IV тысячелетия до н. э.) еще застает уральскую общность, племена которой обитали в пограничной зоне между Европой и Азией от р. Оби на востоке и до р. Оки на западе. В середине IV тысячелетия до н. э. в результате внедрения в Зауралье южных племен уральская языковая общность распадается на самодийскую и финно-угорскую группы.

В Волго-Камье и Приуралье в течение развитого неолита, т. е. до III тысячелетия до н. э., существовала финно-угорская общность, носители которой на рубеже IV–III тысячелетия до н. э. были вынуждены под давлением племен культур с ямочно-гребенчатой керамикой несколько потесниться к востоку. К этому же периоду в культуре зауральского населения постепенно изживаются южные (кельтеминарские) черты, что, очевидно, связано с окончательной ассимиляцией пришлых элементов местным финно-угорским населением.

На рубеже III–II тыс. до н. э. наблюдается распад финно-угорской общности на финскую и угорскую. Первая археологически определяется волосовско-турбинской культурой, вторая, вероятно, горбуновской. Распространение волосовских племен на западе в Верхнем Поволжье и западнее означало основное движение финноязычных племен в этом направлении.

Общефинская этно-культурная (волосовская) и языковая общность ко второй половине II тыс. до н. э. разделилась на две группы — восточную (приказанскую) и западную (поздняковскую), на базе которых в эпоху раннего железа произошло формирование соответственно ананьинской и городецко-дьяковской культурных общностей. Последние в более или менее едином виде просуществовали вплоть до рубежа нашей эры. Очевидно, до этого же времени сохранялись единые восточная и западная финноязычные группы.

В течение всего времени развития отдельные группы финно-угорской и даже уральской общностей не теряли связей друг с другом и постоянно находились во взаимодействии, что нельзя не учитывать при выяснении отдельных периодов всего этногенетического процесса.

АК КИЯЛИ — Археологический кабинет Казанского института языка, литературы и истории АН СССР

ВАН — Вестник Академии наук СССР

ВАУ — Вопросы археологии Урала

ВДИ — Вестник древней истории

ВЯ — Вопросы языкознания

ГАИМК — Государственная академия истории материальной культуры

ГИМ — Государственный исторический музей

ГМТР — Государственный музей Татарской АССР

ГОМ — Горьковский областной музей (Горьковский историко-архитектурный музей-заповедник)

ЗОРСА РАО — Записки отделения русской и славянской археологии Русского археологического общества

ЗРАО — Записки Русского археологического общества

ИА АН — Институт археологии АН СССР

ИАК — Известия археологической комиссии

ИГН — Институт геологических наук АН СССР

ИОАИЭ — Известия общества археологии, истории и этнографии при КГУ

ИЭ АН — Институт этнографии АН СССР

ИЯЛИ КФАН — Институт языка, литературы и истории Казанского филиала АН СССР

КГУ-АМУ — Казанский государственный университет — Археологический музей

ККМ — Куйбышевский краеведческий музей

КПИЧП — Комиссия по изучению четвертичного периода

КСИА — Краткие сообщения Института археологии АН СССР

КСИА АН УССР — Краткие сообщения Института археологии АН УССР

КСИИМК — Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР

КСИЭ — Краткие сообщения Института этнографии АН СССР

ЛГУ — Ленинградский государственный университет

МАВГР — Материалы по археологии восточных губерний России

МАР — Материалы по археологии России

МАРНИИ — Марийский научно-исследовательский институт языка, литературы и истории

МГУ — Московский государственный университет

МИА — Материалы и исследования по археологии СССР

МКАЭН — Международный конгресс по антропологическим и этнографическим наукам

МордНИИ — Мордовский научно-исследовательский институт языка, литературы, истории и экономики

ОАИЭ при КГУ — Общество археологии, истории и этнографии при Казанском государственном университете

ОИПК — Отдел истории первобытной культуры Эрмитажа

ПГУ — Пермский государственный университет

РАНИОН — Российская ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук

РКМ — Рязанский краеведческий музей

СА — Советская археология

САИ — Свод археологических источников

СЭ — Советская этнография

ТАЭ — Татарская археологическая экспедиция КИЯЛИ АН СССР

УИИЯЛ АН СССР — Уфимский институт истории, языка и литературы АН СССР

ЧКМ — Чувашский краеведческий музей

ЧувНИИ — Чувашский научно-исследовательский институт языка, литературы и истории

ЮТАКЭ — Южно-Туркменская археологическая комплексная экспедиция

AE — Archaelogiai Ertesito

CZ — Collection Zaoussailov

ESA — Eurasta septentrionalis antiqua

FUF — Finno-Ugrischen Forschungen

JSFO — Journal de la Société Finno-Ougren

SMYA — Suomen Muinaismuistoyhdstik sen Aikakauskirja

UAJ — Ural-Altaische Jahrbücher

О.Н. Бадер. Первоначальное заселение Урала и Волго-Камья человеком. «Уч. зап. Пермского государственного университета», т. V, вып. 2, Пермь, 1947; он же. Ранний палеолит Урала и Поволжья. «Уч. зап. Пермского государственного университета», т. VII, вып. 2. Пермь, 1955; он же. Палеолит Урала и его место в древнейшей истории Евразии; Четвертичный период и его история. М., 1965; М.З. Паничкина. Разведки палеолита на Средней Волге. СА, XVIII, 1953; Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. Итоги археологических работ КФАН за 1945–1952. гг. «Тр. КФАН» (серия гуманитарных наук). Казань, 1954; А.Х. Халиков. Юнга-Кушергинская палеолитическая стоянка. «Тр. Мар НИИ», вып. XVI. Йошкар-Ола, 1961.

В.И. Громов. Палеонтологическое и археологическое обоснование стратиграфии континентальных отложений четвертичного периода на территории СССР. «Тр. ИГН» (геологическая серия), вып. 64, № 17, М., 1948; А.И. Москвитин. Четвертичные отложения и история формирования долины р. Волги в ее среднем течении. «Тр. Геологического института АН СССР», вып. 12, М., 1958.

А.Х. Халиков. Материалы к изучению истории населения Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья в эпоху неолита и бронзы. «Тр. Марийской археологической экспедиции», т. I, Йошкар-Ола, 1960; он же. Некоторые проблемы мезолита, неолита и бронзы в Среднем Поволжье и Нижнем Прикамье, «Археология и этнография Башкирии», т. II. Уфа, 1965.

П.М. Долуханов. Палеогеография мезолита Северной Европы. МИА, № 126, 1966.

Сб.: «У истоков древних культур (эпоха мезолита)». Предисловие. МИА, № 126, 1966, стр. 75; П.М. Долуханов. Указ. соч., стр. 74; Л.В. Кольцов. Некоторые итоги изучения мезолита Волго-Окского междуречья. СА, 1965, № 4, стр. 26.

А.И. Москвитин. Указ. соч., стр. 199.

Там же, стр. 24.

А.Х. Халиков. Мезолит Среднего Поволжья. МИА, № 126, 1966, стр. 185.

В.В. Гольмстен. Археологические памятники Самарской губернии. «Тр. РАНИОН» (секция археологии), т. IV, М., 1928, стр. 129, 130.

Там же, стр. 129.

П.П. Ефименко. Экспедиция для изучения палеолитических культур. «Сообщения ГАИМК», вып. I, М.-Л., 1926, стр. 319.

Под шифром ККМ-1,4.

М.З. Паничкина. Палеолитические нуклеусы. «Археологический сборник Эрмитажа», вып. 1, Л., 1959, стр. 58.

З.А. Абрамова. Памятники палеолита низовьев р. Селенги. «Археологический сборник», 1, Улан-Удэ, 1959, стр. 30; Г.И. Медведев. Место культуры Верхоленской горы в археологической периодизации Прибайкалья. «Вопросы истории Сибири и Дальнего Востока». Новосибирск, 1961.

А.П. Окладников. Итоги и узловые проблемы изучения палеолита в СССР за 40 лет. СА, 1957, № 4, стр. 21.

С.А. Семенов. Первобытная техника. МИА, № 54, 1957, стр. 119–124; В.П. Левенок. Мезолит среднерусского днепровско-донского междуречья и его роль в сложении местных неолитических культур. МИА, № 126, 1966, стр. 92.

Г.Н. Матюшин. Мезолит и неолит Башкирии. Автореф. канд. дисс. М., 1964; О.Н. Бадер. Мезолит лесного Приуралья и некоторые общие вопросы научения мезолита. МИА, № 126, 1966, стр. 203, 204.

О.Н. Бадер. Палеолит Урала и заселение Севера. «VII МКАЭН». М., 1964, стр. 8.

Там же, стр. 5.

О.Н. Бадер. Камская археологическая экспедиция в 1949 г. КСИИМК, вып. XXXIX, 1951, стр. 95.

В.В. Гольмстен. Указ. соч., стр. 129, рис. 7, 8.

О.Н. Бадер. Первоначальное заселение Урала и Волго-Камья человеком.

С.Н. Бибиков. Производственная роль костяного инвентаря в хозяйстве позднепалеолитических общин Крыма. «Уч. зап. ЛГУ», вып. 85. Л., 1949, стр. 24.

А.П. Окладников. Палеолит Забайкалья. «Археологический сборник», 1, стр. 16; М.П. Аксенов. Археологические исследования на многослойном памятнике Верхоленская гора в 1963–1966 гг. Иркутск, 1966, рис. 7, 8.

М.П. Аксенов. Указ. соч., стр. 36.

А.Х. Халиков. Материалы к изучению истории населения Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья в эпоху неолита и бронзы, стр. 19.

Там же, стр. 12–19; А.Х. Халиков. Мезолит Среднего Поволжья, стр. 185–157.

А.Х. Халиков. Материалы к изучению истории населения Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья в эпоху неолита и бронзы, стр. 18.

Там же, стр. 21.

Л.В. Кольцов. Некоторые итоги изучения мезолита Волго-Окского междуречья, стр. 20, 21.

М.В. Воеводский. Мезолитические культуры Восточной Европы. КСИИМК, вып. XXXI, 1960.

А.А. Формозов. Этнокультурные области на территории Европейской части СССР в каменном веке. М., 1959.

Л.В. Кольцов. Некоторые итоги изучения мезолита Волго-Окского междуречья.

Н.Н. Гурина. Новые данные о каменном веке Северо-Западной Белоруссии. МИА, № 131, 1965, стр. 201, 202.

О.Н. Бадер. Мезолит лесного Приуралья и некоторые общие вопросы изучения мезолита. МИА, № 126, 1966, стр. 197.

А.Х. Халиков. Мезолит Среднего Поволжья; Г.Н. Матюшин. Мезолит и неолит Башкирии; О.Н. Бадер. Древнейшая история Прикамья. М., 1963.

А.П. Окладников. Неолит и бронзовый век Прибайкалья. МИА, № 18, 1950, стр. 158–162.

М.П. Аксенов. Указ. соч., стр. 34.

О.Н. Бадер. К истории Урала и Волго-Камья в эпоху древнего и среднего каменного века. В кн.: «Из истории Урала». Свердловск, 1960.

Г.Н. Матюшин. Мезолит Урала. «Доклады и сообщения археологов СССР на VII Международном конгрессе доисториков и протоисториков». М., 1966.

О.Н. Бадер. Мезолит лесного Приуралья…, стр. 205.

Л.Я. Крижевская. Новые данные о хронологии позднепалеолитических и мезолитических памятников севера ГДР и ФРГ, МИА, № 126, 1966; стр. 60; Д.Я. Телегин. Мезолит Левобережной Украины. МИА, № 126, 1966; Л.В. Кольцов. Новые раскопки стоянки Елин Бор. МИА, № 126, 1966, стр. 181.

Г.Н. Матюшин. Мезолит Урала, стр. 74.

О.Н. Бадер. Мезолит лесного Приуралья…, стр. 197.

А.Х. Халиков. Мезолит Среднего Поволжья, стр. 490 и сл., рис. 4.

Там же, стр. 191 и сл.

Н.И. Стефанова. Черняницкая мезолитическая стоянка. СА, 1966, № 4.

А.В. Шнитников. Изменчивость общей увлажненности материков Северного полушария. «Зап. Географического общества СССР», т. XVI, М.-Л., 1957, стр. 261.

О.Н. Бадер. Камская археологическая экспедиция. КСИИМК, вып. 70, 1958, стр. 61, 62.

М.В. Воеводский. Стоянка Гремячье, МИА, № 2, 1941, стр. 143, 144.

Д.Я. Телегин. Неолитические памятники среднего течения Северного Донца. CA, XXIX–XXX, 1959, стр. 160.

Г.Н. Матюшин. Памятники каменного века на территории Башкирской АССР. «Башкирский археологический сборник». Уфа, 1959, стр. 19.

З.А. Абрамова. Неолитическая «мастерская» кремневых орудий на Волге близ Костромы. КСИИМК, вып. 67, 1957, стр. 74.

Д.А. Крайнов. Пещерная стоянка Таш-Аир I как основа для периодизации послепалеолитических культур Крыма. МИА, № 91, 1960, стр. 86, 87.

В.П. Левенок. Указ. соч. (см. примечание 16 б), рис. 3.

H. Schwabedissen. Das Magdalenien in Nordwesteuropaischen Flachband. Eiszeitalter und Legenvart, Bd. I. Ohrngen, 1951; C.A. Altin. The Chronology of the Stone age settlement of Scania. Sweden, p. I. Acta archeologica Lundensia, ser. 4, Lund, 1954, s. 217.

Н.Н. Гурина. Указ. соч., стр. 202.

Л.В. Кольцов. Некоторые итоги изучении мезолита Волго-Окского междуречья, стр. 21.

Г.Н. Медведев. Указ. соч., стр. 239.

О.Н. Бадер. Камская археологическая экспедиция в 1956 г. КСИИМК, вып. 74, 1959, стр. 111.

Г.М. Буров. Вычегодский край. Очерки древней истории. М., 1965, стр. 47 и сл.

Г.Н. Матюшин. Мезолит Урала, стр. 69.

Г.Н. Медведев. Указ. соч.; М.П. Аксенов. Указ. соч.

Л.В. Кольцов. Некоторые итоги изучения мезолита Волго-Окского междуречья.

А.В. Шнитников. Изменчивость обшей увлажненности материков северного полушария, «Зап. Географического общества СССР», т. XVI. М.-Л., 1957, стр. 260–262; Г.К. Тушинский. Космос и ритмы природы земли. М., 1966, стр. 52–64.

И.И. Нейштадт. История лесов и палеогеография СССР в голоцене. М., 1957.

А.Х. Халиков. Материалы к изучению истории населения Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья в эпоху неолита и бронзы. «Тр. Марийской археологической экспедиции», т. I. Йошкар-Ола, 1960, стр. 23.

А.В. Шнитников. Указ. соч., стр. 261.

Г.Н. Лисицына. Природные условия среднего и позднего голоцена в бассейне оз. Воже. Сб. по археологии Вологодской области. Вологда, 1961, стр. 204.

О.Н. Бадер. Очерк работ Камской археологической экспедиции в 1963 и 1954 гг. «Уч. зап. Пермского государственного университета», т. XI, вып. 3, Харьков, 1956, стр. 31.

А.Х. Халиков. Материалы к изучению истории населения Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья в эпоху неолита и бронзы, стр. 22–24.

А.Х. Халиков. Неолитические памятники в Казанском Поволжье. МИА, № 61, 1958.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, стр. 22–24.

Там же, стр. 24.

Подобные орудия обнаружены во всех исследованных стоянках, в том числе: на II Русско-Луговской — два целых и два обломка, на I Черно-Мазинской — одно целое и четыре обломка, на II Старо-Куйбышевской — одно целое, одна заготовка и один обломок, на I и II Бозяковских — два экземпляра и на I и V Березовогривских — девять экземпляров и т. п.

C.A. Altin. The Chronology of the Stone age settlement of Scania. Sweden, p. I. Acta archaelogica Lundensia, ser. 4. Lund, 1954, s. 233.

L. Troels-Smith. Ertebølkultur — Bohden kultur, Aarbøger, 1953; Tt. Mathiassen. Danske Oldsager. I Eldre Stenalder. Kobenhaven, 1948, N 179.

V. Luho. Die Askola-Kuttur, Die fruhemesolithische Steinzeit in Finnland. SMYA, 57. Helsinki, 1956.

Д.А. Крайнов. Пещерная стоянка Таш-Аир I как основа для периодизации послепалеолитических культур Крыма. МИА, № 91, 1960, стр. 95.

А.А. Формозов. Исследования памятников каменного века на Северном Кавказе в 1957 г. КСИИМК, вып. 78. М., 1960, стр. 21.

В.П. Левенок. Работы Деснинского отряда в 1956 г. КСИИМК, вып. 74, 1959, стр. 33.

А.П. Окладников. Неолит и бронзовый век Прибайкалья. МИА, № 18, 1950, стр. 175, 176.

H. Schwabedissen, K.O. Munnich. «Germania», № 36, 1958, s. 143; П.М. Долуханов. Палеогеография мезолита Северной Европы. МИА, № 126, 1966, стр. 73.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, стр. 23.

А.В. Шнитников. Указ. соч., стр. 260.

А.Я. Брюсов. Очерки по истории племен Европейской части СССР в неолитическую эпоху. М., 1958, стр. 29.

А.Ф. Лихачев. О двух новооткрытых местах на заливной долине р. Волги близ г. Казани, где находятся следы каменного века. Библиотека Казанского государственного университета, рукопись 161; А.А. Штукенберг, Н.Ф. Высоцкий. Материалы для изучения каменного века в Казанской губернии. «Тр. Общества естествоиспытателей при Казанском государственном университете», т. XIV, вып. 5, 1885, стр. 43–49.

А.А. Штукенберг, Н.Ф. Высоцкий. Указ. соч., стр. 44.

Л.Я. Крижевская. Неолитические поселения на северо-востоке Башкирии. СА, 1962, № 2.

В.Ф. Генинг, Л.Я. Крижевская. Новые неолитические памятники на р. Ишиме. КСИА, вып. 106, 1966.

А.В. Шнитников. Указ. соч., стр. 261; Г.Н. Лисицына. Указ. соч., стр. 202.

В.Н. Чернецов. Древняя история Нижнего Приобья, МИА, № 35, 1953, стр. 28.

С.П. Толстов. По древним дельтам Окса и Яксарта. М., 1962, стр. 29.

Д.Я. Телегин. Раскопки неолитических стоянок в устье р. Оскола. МИА, № 79, 1960.

А.Я. Брюсов. Свайное поселение на р. Модлоне. МИА, № 20, 1951.

А.Я. Брюсов. Караваевская стоянка. Сб. по археологии Вологодской области.

А.Х. Халиков. См. примеч. 72.

Там же, стр. 12, 13.

А.Х. Халиков. Мезолит Среднего Поволжья. МИА, № 126, 1966, стр. 190.

О.Н. Бадер. Древнейшая история Прикамья. М., 1963.

И.К. Цветкова. Гавриловская неолитическая стоянка с могильником. КСИИМК, вып. XVII, 1947, стр. 70 и сл.

И.К. Цветкова. Стоянки балахнинской культуры в области нижнего течения р. Оки. МИА, № 110, 1963, стр. 57–59.

И.К. Цветкова. См. примеч. 101, стр. 71, 73.

М.Е. Фосс. Поселение на дюне Озименки. КСИИМК, вып. 75, 1965, стр. 31, 32.

П.Н. Третьяков. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге, М.-Л., 1966, стр. 27.

О.Н. Бадер. См. примеч. 100, стр. 21.

Л.Я. Крижевская. Кремнеобрабатывающая неолитическая мастерская и поселение на северо-востоке Башкирии. МИА, № 79, 1960.

Там же, стр. 252.

Л.Я. Крижевская. Неолит Южного Урала и проблема этнокультурных общностей. «V Уральское археологическое совещание». Сыктывкар, 1967.

В.Н. Чернецов. См. примеч. 92, стр. 26–31.

Там же, стр. 28.

В.Ф. Генинг, Л.Я. Крижевская. См. примеч. 90.

Там же, стр. 46, 47.

А.П. Окладников. Из истории этнических и культурных связей неолитических племен Среднего Енисея. СА, 1957, № 1, стр. 31.

П.С. Рыков. Очерки по истории Нижнего Поволжья. Саратов, 1936, стр. 9.

Д.Я. Телегин. К вопросу о днепро-донецкой культуре. СА, 1961, 1, стр. 32, 33, рис. 4, 5.

Там же, стр. 36.

Там же.

П.А. Дмитриев. Шигирская культура на восточном склоне Урала. МИА, № 21, 1951, стр. 48.

А.П. Окладников. К истории культурно-этнических связей населения Евразии в III–II тысячелетии до н. э. (Утюжки и «човныки» — атлатль?). СЭ, 1966, № 1.

Л.Я. Крижевская. Проблемы неолита Урала. «Доклады и сообщения археологов СССР на VII Международном конгрессе доисториков и протоисториков». М., 1966.

Д.Я. Телегин. См. примеч. 116, рис. 2.

Д.Я. Телегин. См. примеч. 94, стр. 177, рис. 2, 4, 5.

Д.Я. Телегин. О культурно-историческом месте некрополей днепро-донецкого типа, «VII МКАЭН». М., 1964.

А.Ф. Шоков. Неолитические находки на Дону. «Уч. зап. Воронежского государственного педагогического института», т. XXVI. Воронеж; В.П. Левенок. Долговская стоянка и ее значение для периодизации неолита на Верхнем Дону. МИА, № 131, 1965, стр. 244–245; А.Т. Санюк. Поселение эпохи неолита у станции Отрожка. Из истории Воронежского края. «Тр. Воронежского государственного университета», т. 64. Воронеж, 1966.

М.Е. Фосс. Древнейшая история севера Европейской части СССР. МИА, № 29, 1952.

О.Н. Бадер. Стоянка Нижнеадищевская и Боровое озеро I на р. Чусовой. МИА, № 22, 1951.

А.Х. Халиков. См. примеч. 72.

О.Н. Бадер. См. примеч. 127, стр. 20.

Там же, стр. 24, рис. 11.

Там же, стр. 24, рис. 11, 13, 3.

Там же, стр. 22, 23, рис. 9, 10.

Там же, стр. 27.

Там же, стр. 29, рис. 16, 1, 2.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, стр. 36–49.

А.Х. Халиков. Археологические исследования ИЯЛИ АН СССР в 1957–1960 гг. в Татарской АССР, «Вопросы истории Татарии», Казань, 1962, стр. 113, 114.

О.Н. Бадер. Камская археологическая экспедиция в 1956 г. КСИИМК, вып. 74, 1959, стр. 113, 114.

В.П. Денисов. Кряжская неолитическая стоянка. «Отчеты Камской (Воткинской) археологической экспедиции», вып. 2. М., 1961.

В.П. Денисов. Хуторская неолитическая стоянка. «Уч. зап. Пермского государственного университета», т. XII, вып. 1. Пермь, 1961, стр. 38, 39.

О.Н. Бадер. Камская археологическая экспедиция в 1958 г. КСИА, вып. 85, 1961, стр. 73.

В.П. Денисов. См. примеч. 139, стр. 46.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, табл. XIX.

В.П. Денисов. См. примеч. 138, рис. 6.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, табл. XVII; В.П. Денисов. См. примеч. 139, рис. 5, 7.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, стр. 40; В.П. Денисов. См. примеч. 138, стр. 11.

В.П. Денисов. См. примеч. 74, стр. 50.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, стр. 40, 41.

В.П. Денисов. См. примеч. 139, стр. 47; примеч. 138, стр. 11.

В.П. Денисов. См. примеч. 139, стр. 49.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, табл. XIX, 9; В.П. Денисов. См. примеч. 139. рис. 7, 4.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, табл. XIX.

В.П. Денисов. См. примеч. 139, рис. 8, 9.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, стр. 43; В.П. Денисов. См. примеч. 139, стр. 52.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, стр. 43.

Там же, стр. 43, табл. XXI; В.П. Денисов. См. примеч. 139, стр. 64, 65, рис. 20.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, табл. XXI, 5.

Там же, табл. XXIV, 6.

Там же, табл. XXIV, 7.

Там же, табл. XXIII; В.П. Денисов. См. примеч. 139, рис. 17; 12.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, табл. XXIII, 10, 11.

Там же, табл. XXIII, 12.

Там же, табл. XVI, 6.

В.П. Денисов. См. примеч. 139, рис. 13, 9, 11.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, рис. 19.

В.П. Денисов. См. примеч. 139, стр. 63.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, табл. XXIII, 13.

В.П. Денисов. См. примеч. 139, рис. 13, 10.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, рис. XVI, 14.

Там же, стр. 67.

В.П. Денисов. См. примеч. 139, стр. 69.

В.П. Денисов. См. примеч. 138, стр. 21.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67.

О.Н. Бадер. См. примеч. 100, 127; В.П. Денисов. См. примеч. 73, 74.

А.Х. Халиков. См. примеч. 136, стр. 254, 255.

Л.Я. Крижевская. Неолитические поселения на северо-востоке Башкирии.

Ch.S. Chard. First Radiocarbonen Dates from the USSR. AA, Bd. I. Wiskonsin, 1962.

Г.Н. Матюшин. К изучению мезолита и неолита в Башкирии. «Археология и этнография Башкирии», т. II, 1965, стр. 137.

Г.Н. Матюшин. Стоянка Мурат на озере Узун-Куль. СА, 1965, № 1.

К.В. Сальников. Южный Урал в эпоху неолита и ранней бронзы. «Археология и этнография Башкирии», т. I, 1962, стр. 23.

В.Н. Чернецов. Указ. соч.

О.Н. Бадер. Работа чусовского отряда Камской археологической экспедиции. КСИИМК, вып. XXVI, M., 1949.

В.М. Раушенбах. Древнейшая стоянка льяловской культуры, 1962, № 2.

К.В. Сальников. Указ. соч., стр. 20.

Л.Я. Крижевская. Новые данные по неолиту Южного Урала. КСИА, вып. 97, 1964, стр. 81.

А.А. Штукенберг и Н.Ф. Высоцкий. Указ. соч., стр. 72.

Г.Ф. Дебец. Палеоантропология СССР. «Тр. ИЭ» (новая серия), т. 4. М.-Л., 1948, стр. 83.

А.В. Збруева. Памятники эпохи поздней бронзы в Приказанском Поволжье и Нижнем Прикамье. МИА, № 80, 1960, стр. 52.

С.Н. Бибиков. Пещерные палеолитические местонахождения в нагорной полосе Южного Урала. СА, XII, 1950.

К.В. Сальников. Указ. соч., стр. 37.

С.Н. Бибиков. Указ. соч., стр. 100.

Там же, стр. 136.

М. Полесских. В недрах времен. Пенза, 1956.

Н.В. Трубникова. Некоторые итоги археологических исследований по р. Усе. МИА, № 61, 1958, стр. 192, 193. рис. 7, 8, 2.

В.В. Гольмстен. Археологические памятники Самарской губернии. «Тр. РАНИОН» (секция археологии), т. IV, М., 1928; Н.Я. Мерперт. Из древнейшей истории Среднего Поволжья. МИА, № 61, 1958; К.В. Сальников. Указ. соч.

В.В. Гольмстен. Погребение из Криволучья. «Сообщения ГАИМК», вып. 6. М.-Л., 1931, стр. 7-12.

В.П. Левенок. Указ. соч., стр. 66.

Т.С. Попова. Эпоха бронзы на Тамбовщине. СА. 1961, № 3.

В.П. Третьяков. О юго-западных связях рязанского неолита. СА, 1964, № 4.

П.Н. Третьяков. См. примеч. 40, стр. 38.

А.В. Збруева. Стоянка на р. Юге Чухломского уезда Костромской губернии. «Тр. РАНИОН» (секция археологии), т. IV, стр. 237, 239.

Д.А. Крайнов. Некоторые спорные вопросы древнейшей истории Волго-Окского междуречья. КСИА, вып. 97, 1964, рис. 3, 1–4.

П.Н. Третьяков. Указ. соч., стр. 59 и сл.

Н.Н. Гурина. К вопросу об этнокультурных областях лесной и лесостепной зоны Европейской части СССР в эпоху неолита. «VII МКАЭН».

А.Я. Брюсов. См. примеч. 86; М.Е. Фосс. См. примеч. 126; Н.Н. Гурина. Древняя история северо-запада Европейской части СССР. МИА, № 87, 1966, стр. 42.

Л.Ю. Янитс. Поселения эпохи неолита и раннего металла в приустье р. Эмайыги. Таллин, 1959.

Г.А. Панкрушев. Племена Карелии в эпоху неолита и раннего металла. М.-Л., 1964.

C.F. Meinander. Etelä — Rahjanmaan historia, 1. Helsinki, 1959.

Г.М. Буров. Вычегодский край. М., 1965.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67.

Д.Я. Телегин. Неолитические памятники среднего течения Северного Донца. СА, XXIX–XXX, 1959.

И.К. Цветкова. См. примеч. 102; В.П. Третьяков. Неолитические племена Волго-Окского междуречья. Автореф. канд. дисс. Л., 1966.

И.К. Цветкова. См. примеч. 102, стр. 57–59.

М.В. Воеводский, А.В. Збруева. Мало-Окуловская неолитическая стоянка. КСИИМК, вып. XXXI, 1950.

А.Е. Алихова. Жилище на Саконовской неолитической стоянке. КСИИМК, вып. 75, 1959.

А.Х. Халиков, Г.А. Архипов. Марийская археологическая экспедиция (1960–1965 гг.). «Тр. МарНИИ», вып. XXII, Йошкар-Ола, 1967, стр. 171.

А.Х. Халиков, Г.А. Архипов. Марийская археологическая экспедиция (1960–1965 гг.). «Тр. МарНИИ», вып. XXII. Йошкар-Ола, 1967, стр. 173.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67. стр. 26–29.

А.Х. Халиков. См. примеч. 72, стр. 15–19.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67; Г.А. Архипов, А.Х. Халиков. Материалы к археологической карте Марийской АССР. Йошкар-Ола, 1960; П.Н. Старостин. Результаты археологических разведок левобережья р. Волги от пос. Дубовский до с. Кокша-Мары, «Тр. МарНИИ», вып. XVI, 1961.

И.К. Цветкова. См. примеч. 102.

М.Ф. Жиганов. Новые археологические памятники в долинах рек Вад и Тёша. «Из древней и средневековой истории мордовского народа». Саранск, 1959.

П.Д. Степанов. Материалы для археологической карты западной части Северного Поволжья. МИА, № 111, 1962.

И.В. Гаврилова. Неолитическая стоянка у дер. Серково. МИА, № 110, 1963.

М.В. Воеводский, А.В. Збруева. Указ. соч., стр. 120.

А.Е. Алихова. Указ. соч., стр. 138.

И.В. Гаврилова. Указ. соч., стр. 49.

А.Е. Алихова. Указ. соч., стр. 42.

М.В. Воеводский, А.В. Збруева. Указ. соч., рис. 42, 1, 8; А.Е. Алихова. Указ. соч. стр. 42.

Б.С. Жуков. Неолитическая стоянка близ с. Льялово Московского уезда. «Тр. Антропологического института», вып. 1. М., 1925.

А.Я. Брюсов. См. примеч. 86.

В.М. Раушенбах. Древнейшая стоянка льяловской культуры. СА, 1964, № 2.

В.П. Левенок. Указ. соч.

М.В. Воеводский, А.В. Збруева. Указ. соч., стр. 125.

И.В. Гаврилова. Указ. соч., стр. 50.

М.В. Воеводский, А.В. Збруева. Указ. соч., рис. 41, 6, 8.

Там же, рис. 41, 9, 10.

Там же, рис. 41, 12.

А.Я. Брюсов. См. примеч. 86, стр. 79.

В.М. Раушенбах. См. примеч. 231.

Н.Н. Гурина. См. примеч. 203, стр. 388.

А.Л. Никитин, Н.А. Хотинский. Свайное поселение на болоте Берендеево в Ярославской области. Значение палинологического анализа для стратиграфии и палеофлористики. М., 1966, стр. 212, рис. 1.

Там же, стр. 217, 218.

В.П. Третьяков. К вопросу о памятниках льяловского типа в Волго-Окском междуречье. КСИА, вып. 106, М., 1966.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, стр. 26–35.

И.К. Цветкова. См. примеч. 102, стр. 57.

Л.Я. Крижевская. Неолитическая стоянка Сокольское I на Волге. МИА, № 110, 1963.

И.К. Цветкова. См. примеч. 102, стр. 79.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, стр. 34.

Там же, стр. 26, 27.

Там же, стр. 64.

Зафиксированы площади по распространению подъемного материала или культурного слоя на следующих стоянках: V Удельно-Шумецкая — 3000 кв. м., I Русско-Луговская — 2000–2300 кв. м., II Удельно-Шумецкая — 1500 кв. м., III Луговой Борок — 900 кв. м., «Потопай» — 1400 кв. м.

А.Е. Алихова. Указ. соч.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, рис. 9, 13, табл. XIV, 1, 2; Л.Я. Крижевская. См. примеч. 246, рис. 3.

Л.Я. Крижевская. См. примеч. 246, рис. 3, 4, 7; И.К. Цветкова. См. примеч. 102, рис. 13, 14.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, табл. VIII, 18.

И.К. Цветкова. См. примеч. 102, рис. 2, 2.

Л.Я. Крижевская. См. примеч. 246, стр. 36, 37.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, табл. XVII, 1; XXV, 2.

Л.Я. Крижевская. См. примеч. 246, стр. 47.

Там же, стр. 41.

И.К. Цветкова. См. примеч. 102, стр. 65.

Там же.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, табл. X, 10.

Л.Я. Крижевская. См. примеч. 246, рис. 11, 10.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, стр. 29.

Л.Я. Крижевская. См. примеч. 246, стр. 46, 47.

И.К. Цветкова. См. примеч. 102, стр. 63.

В.М. Раушенбах. Неолитические стоянки Верхней Клязьмы. «Тр. ГИМ», вып. 22. М., 1953, стр. 10.

Г.А. Панкрушев. Указ. соч.

Н.Н. Гурина. См. примеч. 203.

Л.Ю. Янитс. См. примеч. 204.

A. Liiva. Kääpaeolitilise asula dateering radioaktivise susihiki meetodil. «Изв. АН Эстонской ССР» (серия общественных наук), т. XII, вып. 1. Таллин, 1963.

Л.Ю. Янитс. См. примеч. 204, стр. 140.

А.А. Лиива, Э.О. Иловес, Л.Ю. Янитс. Радиоуглеродное датирование некоторых археологических памятников Прибалтики. «Археология и естественные науки». М., 1965, стр. 49.

Н.Н. Гурина. См. примеч. 203, стр. 388.

А.В. Шнитников. Указ. соч., стр. 261, 262.

И.К. Цветкова. См. примеч. 102.

О.Н. Бадер, М.В. Воеводский. Стоянки Балахнинской низины. «Изв. ГАИМК», вып. 106, М.-Л., 1934.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67.

А.Х. Халиков. См. примеч. 72.

А.Х. Халиков. См. примеч. 67, стр. 35.

А.Х. Халиков. См. примеч. 72.

Н.Н. Гурина. См. примеч. 203, стр. 255.

Там же, стр. 286.

М.Ф. Жиганов. Указ. соч., стр. 55–67.

А.Х. Халиков. См. примеч. 72.

М.Е. Фосс. См. примеч. 126; А.А. Формозов. Этнокультурные области на территории Европейской части СССР в каменном веке. М., 1959.

A.M. Tallgren. Collection Zaoussaitov an musee his tori que de Finnlande a Helsingfors. B. I, Helsingfors, 1916, стр. 21–24, табл. IV, 1, 4, 5, 8.

Б.Г. Тихонов. Металлические изделия эпохи бронзы на Среднем Урале и в Приуралье. МИА, № 90, 1960, стр. 72.

A.M. Tallgren. См. примеч. 288, стр. 20; А.А. Штукенберг. Материалы для изучения медного (бронзового) века. ИОАИЭ, т. 17, вып. 4. Казань, 1901; Б.Г. Тихонов. Указ. соч., стр. 57.

А.А. Иессен. Майкопская культура и ее датировка, «Тезисы докладов сессии ИА АН СССР, 1962 г.». М., 1962.

А.В. Шмидт. Стоянка у станции Левшино. СА, 1940, № 5.

О.Н. Бадер. Поселения турбинского типа в Среднем Прикамье. МИА, 99, 1961.

Е.Н. Черных. Спектральный анализ и изучение древнейшей металлургии Восточной Европы. «Археология и естественные науки», М., 1965, стр. 101.

В.В. Гольмстен. Археологические памятники Самарской губернии. «Тр. РАНИОН» (секция археологи), т. IV. М., 1928.

В.П. Шилов. О древней металлургии и металлообработке в Нижнем Поволжье. МИА, № 60, 1959.

А.Х. Халиков. Балановские памятники в Татарии. КСИА, вып. 97, 1964.

Е.Н. Черных. История древнейшей металлургии Восточной Европы. МИА, №’132, 1966, стр. 75.

Л.М. Миропольский. Медные руды в пермских отложениях Татарской АССР и их генезис. «Уч. зап. Казанского государственного университета», т. 98. Кн. 1. Геология, вып. 10. Казань, 1938.

А.В. Шнитников. Изменчивость общей увлажненности материков северного полушария. «Зал. Географического общества», т. 16 (новая серия), М.-Л., 1967.

О.Н. Бадер. Основные этапы этнокультурной истории Урала и палеогеография. МИА, № 79, 1960.

А.В. Шнитников. См. примеч. 300, стр. 262, 263.

Н.А. Прокошев. К вопросу о неолитических памятниках Камского Приуралья. МИА, № 1, 1940, стр. 33.

А.В. Шнитников. См. примеч. 300, стр. 262.

О.Н. Бадер. Балановский могильник. М., 1963, стр. 271.

Там же, стр. 283.

С.И. Коржинский. Северная граница черноземно-степной области восточной полосы Европейской России. «Тр. Общества естествоиспытателей при Казанском государственном университете», вып. 8. Казань, 1888; А.В. Шнитников. См. примеч. 300; Э.Э. Аникина. Степные и лесостепные реликтовые элементы в лесном Прикамье. «Отчеты Камской (Боткинской) археологической экспедиции», вып. 2. Пермь, 1961.

О.Н. Бадер. См. примеч. 301.

О.Н. Бадер. См. примеч. 293; он же. Поселения у Бойцова и вопросы периодизации среднекамской бронзы. «Отчеты Камской (Воткинской) археологической экспедиции», вып. 2. Пермь, 1961; он же. Древнейшая история Прикамья. М, 1963.

А.Я. Брюсов. Очерки по истории племен Европейской части СССР в неолитическую эпоху. Л., 1952; И.К. Цветкова. Волосовские неолитические племена. «Тр. ГИМ», вып. 22. М., 1953.

О.Н. Бадер. Очерк шестилетиях работ Камской археологической экспедиции, «Уч. зап. Пермского государственного университета», т. IX, вып. 3. Пермь, 1963.

А.Х. Халиков. Неолитические памятники в Казанском Поволжье. МИА, № 61, 1968.

П.Н. Третьяков. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге. М.-Л., 1966, стр. 49 и сл.

А.Х. Халиков. Материалы к изучению истории населения Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья в эпоху неолита и бронзы, «Тр. Марийской археологической экспедиции», т. I. Йошкар-Ола, 1960, стр. 71.

Л.Ю. Янитс. Поселения эпохи неолита и раннего металла в приустье р. Эмайыги. Таллин, 1959, стр. 301.

А.Я. Брюсов. Свайное поселение на р. Модлоне. МИА, № 20, 1951, стр. 31.

A. Äyräpää. Die Verbreitung des Bernstens im kammkeramischen Gebiet. SMYA. XLV. Helsinki, 1946, s. 14 usv.; Л.Ю. Янитс. Новые данные по неолиту Прибалтики. СА, XIX, 1954, стр. 199.

А.Я. Брюсов. См. примеч. 310, стр. 74.

И.К. Цветкова. См. примеч. 310.

Н.Г. Харузин. Очерк истории развития жилищ у финнов. М., 1695.

О.Н. Бадер. См. примеч. 293.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. Поселения эпохи бронзы в Приказанском Поволжье. МИА, № 42, 1954.

А.Х. Халиков. См. примеч. 314.

Там же, стр. 47, 48.

Там же, табл. XIX, XX, XXV.

Там же, стр. 48.

Там же, стр. 71.

Там же, рис. 70, 1–3.

Там же, стр. 115, рис. 60.

Там же, стр. 116.

Пользуюсь случаем выразить М.П. Зиминой благодарность за представленную возможность ознакомиться с материалами этой стоянки.

П.Н. Третьяков. См. примеч. 313, стр. 54 и сл.

А.В. Збруева. Памятники эпохи поздней бронзы в Приказанском Поволжье и Нижнем Прикамье. МИА, № 80, 1960, стр. 53–55.

Там же, рис. 20.

Там же, стр. 16.

О.Н. Бадер. См. примеч. 293, стр. 187.

К.В. Сальников. Южный Урал в эпоху неолита и ранней бронзы. «Археология и этнография Башкирии», т. I, 1962, стр. 44.

Д.Я. Телегин. К вопросу о днепро-донецкой культуре. СА, 1961, № 1, стр. 37.

Т.Б. Попова. Дол мены станицы Новосвободной. «Тр. ГИМ», вып. 34, 1963, стр. 139.

П.Д. Степанов. Археологические работы в Мордовской АССР в 1940–1941 гг. «Зап. Мордовского НИИ», вып. 6. Саранск. 1945, стр. 88, 89.

М.Ф. Жиганов. Новые археологические памятники в долинах рек Вад и Теша. Из древней и средневековой истории мордовского народа. Саранск, 1959, стр. 58–60.

П.Д. Степанов. Указ. соч., табл. 11; М.Ф. Жиганов. Указ. соч., табл. 20.

М.Ф. Жиганов. Указ. соч., стр. 59, 57.

А.Я. Брюсов. См. примеч. 310, стр. 58 и сл.

Там же, стр. 64.

А.Х. Халиков. См. примеч. 314, стр. 70.

А.Я. Брюсов. См. примеч. 310, стр. 72–76.

И.К. Цветкова. См. примеч. 310.

И.К. Цветкова. Стоянка Подборица-Щербининская. СА, 1961, № 2, стр. 185.

И.К. Цветкова. Неолитические жилища стоянки Володары. СА, 1958, № 2, М., стр. 117.

И.К. Цветкова. Новый памятник волосовской культуры близ г. Переяславля-Залесского. «Тр. ГИМ», вып. 37, 1960.

И.К. Цветкова. См. примеч. 349.

И.К. Цветкова. См. примеч. 310, стр. 33.

И.К. Цветкова. См. примеч. 350.

А.Х. Халиков. См. примеч. 314, стр. 59, 63.

А.Х. Халиков. См. примеч. 312, стр. 12–30.

Там же, стр. 27.

А.Х. Халиков. См. примеч. 314, стр. 60.

Там же, табл. XXXIV, 1.

Там же, табл. XXXIV, 6.

Там же, табл. XXXIV, 5; А.Х. Халиков. См. примеч. 312, рис. 8.

Там же, рис. 10, 3.

Там же, рис. 10, 1 г.

Там же, рис. 12, 7, 8.

Там же, рис. 12, 6, 19.

А.Х. Халиков. См. примеч. 314, рис. 34.

А.Х. Халиков. См. примеч. 312, стр. 30.

А.Х. Халиков. См. примеч. 314, стр. 63, 70.

А.Х. Халиков. Балановские памятники в Татарии. КСИА, вып. 97. М., 1964.

С.П. Замятнин. Миниатюрные кремневые скульптуры в неолите северо-восточной Европы. СА, X, 1948, стр. 104.

О.Н. Бадер. См. примеч. 293, стр. 163.

Н.П. Кипарисова. О культурах лесного Зауралья. СА, 1960, № 2, стр. 7.

И.К. Цветкова. См. примеч. 310, стр. 37.

И.К. Цветкова. Стоянки балахнинской культуры в области нижнего течения р. Оки. МИА, № 110, 1963.

А.Х. Халиков. См. примеч. 314, стр. 51–54.

Там же, стр. 50, 51.

А.Х. Халиков. См. примеч. 312, стр. 38, 39.

И.К. Цветкова. Стоянка Володары. КСИИМК, вып. XX, 1948.

А.Х. Халиков. См. примеч. 314, рис. 26.

Е.И. Черных. История древнейшей металлургии Восточной Европы, стр. 139.

И.К. Цветкова. См. примеч. 350, стр. 117, 118.

Е.И. Горюнова. Развитие жилища у мордвы. «Тр. ИЭ» (новая серия), т. 86. М., 1963, стр. 133, 134.

И.К. Цветкова. См. примеч. 350, стр. 121.

М.Е. Фосс. Древнейшая история севера Европейской части СССР. МИА, № 29, 1952, стр. 106.

И.К. Цветкова. См. примеч. 378, стр. 4, 5.

Там же, рис. 4, 4, 5.

И.К. Цветкова. Волосовский клад. «Тр. ГИМ», вып. 23, 1957, стр. 12.

В.П. Денисов. Хуторская неолитическая стоянка. «Уч. зап. Пермского государственного университета», т. XII, вып. I, Пермь, 1960, стр. 54.

О.Н. Бадер. См. примеч. 293, стр. 44.

Там же.

А.А. Иессен. Чусовская экспедиция 1942 г. «Сообщения Эрмитажа», вып. 1. Л., 1948, стр. 40.

И.К. Цветкова. См. примеч. 310, рис. 10, 10, 11.

Л.Ю. Янитс. Неолитическое поселение Валме. «Тр. Прибалтийской объединенной комплексной экспедиции», т. 1. М., 1959, стр. 50, 51.

А.Х. Халиков. См. примеч. 314, стр. 76.

А.Х. Халиков. См. примеч. 312.

В.А. Городцов. Панфиловская палеометаллическая стоянка. «Тр. Владимирского музея». Владимир, 1926; Е.И. Горюнова. См. примеч. 382.

И.К. Цветкова. См. примеч. 374.

И.К. Цветкова. Стоянка Подборица-Щербининская.

Н.Н. Гурина. Неолитическое поселение Борань. МИА, № 79, 1960.

О.С. Гадзяцкая, Д.А. Крайнов. Новые исследования неолитических памятников Верхнего Поволжья. КСИА, вып. 100. М., 1966.

В.М. Раушенбах. Фатьяновское погребение на неолитической стоянке Николо-Перевоз. «Тр. ГИМ», вып. 37, 1960.

O.N. Bahder. Zur Erforschung der neolitische Wohnplatze im Okatale. ESA, IV. Helsinki, 1929.

И.К. Цветкова. См. примеч. 351.

А.Л. Никитин. Рождественская стоянка на оp. Неро. СА, 1965. № 1.

В.А. Городцов. Панфиловская палеометаллическая стоянка, стр. 3.

А.Х. Халиков. См. примеч. 27, стр. 76.

Там же, стр. 75.

В.А. Городцов. Панфиловская палеометаллическая стоянка.

Е.И. Горюнова. Указ. соч.

И.К. Цветкова. См. примеч. 349.

О.С. Гадзяцкая, Д.А. Крайнов. Указ. соч., стр. 37.

И.К. Цветкова. См. примеч. 349.

В.А. Городцов. Панфиловская палеометаллическая стоянка.

И.К. Цветкова. См. примеч. 349, стр. 178.

Там же, стр. 176, рис. 4, 2.

В.А. Городцов. Указ. соч., стр. 10.

О.Н. Бадер. См. примеч. 293, стр. 40–42.

И.К. Цветкова. См. примеч. 349, стр. 176–178.

В.А. Городцов. Указ. соч., стр. 47.

С.П. Замятнин. Указ. соч., стр. 97.

В.А. Городцов. Указ. соч., стр. 3.

И.К. Цветкова. См. примеч. 349, стр. 184.

В.А. Городцов. Указ. соч., стр. 9.

Б.Н. Граков. Старейшие находки железных вещей в Европейской части СССР. СА, 1958, № 4, стр. 9.

И.К. Цветкова. См. примеч. 310, стр. 31.

Там же, стр. 33.

И.К. Цветкова. См примеч. 349, стр. 185.

О.Н. Бадер. Могильники турбинского типа, их возраст и связь с поселениями. «Археологический сборник Эрмитажа», вып. 6. Л., 1964, стр. 109.

А.Х. Халиков, Г.В. Лебединская, М.М. Герасимова. Пепкинский курган. Йошкар-Ола, 1966.

P. Rykov. Die Chvalinsker Kultur der Bronzezeit an der Unteren Wolga. ESA, I. Helsinki, 1927.

И.К. Цветкова. См. примеч. 349.

О.Н. Евтюхова. О хронологии абашевской культуры Среднего Поволжья. МИА, № 130, 1965.

В.А. Городцов. Культуры бронзовой эпохи в Средней России. «Отчет Российского исторического музея за 1914 г.». М., 1916, стр. 216.

А.Х. Халиков. См. примеч. 314, стр. 103.

П.П. Ефименко, П.Н. Третьяков. Абашевская культура в Поволжье. МИА. № 97, 1951, стр. 32, 33.

Т.Б. Попова. Погребения поздняковской культуры в Борисоглебском могильнике. МИА, № 130, 1965.

В.А. Городцов. См. примеч. 396, стр. 3.

А.Х. Халиков. См. примеч. 314, стр. 182, 183.

П.Н. Третьяков. Указ. соч., стр. 58, 59.

А.Х. Халиков. См. примеч. 310, стр. 19.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 322, стр. 216; O.N. Bahder. Kulturen der Bronzezeit in Zentralrussland. SMYA FFT, 59:1. Helsinki, 1966.

А.Х. Халиков. См. примеч. 314, стр. 74–76.

И.К. Цветкова. См. примеч. 374.

O.N. Bahder. См. примеч. 402.

И.К. Цветкова. См. примеч. 349.

Ф.Я. Селезнев. Приокские древнейшие поселения. «Тр. Владимирского музея», вып. 3, 1923, стр. 189.

В.А. Городцов. См. примеч. 396.

В.В. Федоров. Плехановская неолитическая стоянка. МИА, № 39, 1953.

П.Н. Третьяков. Указ. соч., стр. 49 и сл.

С.В. Ошибкина. Стоянка Модлона, ее происхождение и отношение к каргопольской культуре. СА, 1966, № 4, стр. 30 и сл.

П.Н. Третьяков. Указ. соч., стр. 60.

Н.Н. Гурина. Древняя история северо-запада Европейской части СССР. МИА, № 87, 1961, стр. 73.

Там же, стр. 71.

C.F. Meinander. Die Kiukais kultur. SMYA FFT, 53. Helsinki, 1953.

О.Н. Бадер, М.В. Воеводский. Стоянки Балахнинской низины «Изв. ГАИМК», вып. 106. М.-Л., 1934, стр. 333, 334.

И.К. Цветкова. См. примеч. 374, стр. 59.

O.N. Bahder. Kulturen der Bionzezeit…

M. Gimbutas. Bronze Age Cultures in Central and Eastern Europe. Paris, 1965, s. 641.

В.В. Федоров, В.П. Третьяков. Стоянка «Выселки». СА, 1966, № 4, стр. 114, 115.

И.К. Цветкова. См. примеч. 374, стр. 80–82.

Там же, стр. 89.

Там же, стр. 82–84.

Там же, стр. 76–78.

В.В. Федоров. Указ. соч.

О.Н. Бадер, М.В. Воеводский. Указ. соч.

А.А. Спицын, В. Каменский. Стоянка каменного века близ г. Балахны. ЗОРСА РАО, т. VII. СПб., 1905; В.В. Федоров, В.П. Третьяков. Указ. соч.

В.А. Городцов. Следы неолитических стоянок в окрестностях Нижнего Новгорода. «Археологические известия и заметки», № 3. М., 1897, стр. 68–71.

В.А. Городцов. Остатки неолитической стоянки в с. Сормове. «Действия Нижегородской губернской ученой архивной комиссии», т. VII. Нижний Новгород, 1909, стр. 180–183.

О.Н. Бадер, М.В. Воеводский. Указ. соч., стр. 306, 307.

Раскопкам подвергались следующие памятники: I Большое Козино (69 кв. м), IV Большое Козино (55 кв. м), Гавриловка (84 кв. м), Желнино (84 кв. м), II Решетиха (60 кв. м), Сейма I (36 кв. м).

И.К. Цветкова. См. примеч. 374, стр. 72.

О.Н. Бадер, М.В. Воеводский. Указ. соч., стр. 317.

И.К. Цветкова. См. примеч. 374, стр. 80.

В.В. Федоров, В.П. Третьяков. Указ. соч.

В.В. Федоров. Указ. соч., стр. 320.

О.Н. Бадер, М.В. Воеводский. Указ. соч., стр. 322–325.

И.К. Цветкова. См. примеч. 374, стр. 82.

Там же, стр. 82.

В.В. Федоров. Указ. соч., рис. 23, 25; И.К. Цветкова. См. примеч. 374, рис. 5, 1, 2, 4; 12; В.В. Федоров, В.П. Третьяков. Указ. соч., рис. 5, 12–19.

В.А. Тихомирова. Последние исследования стоянки Плеханов Бор. Историко-археологический сборник. М., 1948.

О.Н. Бадер, М.В. Воеводский. Указ. соч., стр. 330.

Там же, стр. 337 и сл.; И.К. Цветкова. См. примеч. 374, стр. 65, 78, 60, 82, 84; В.В. Федоров, В.П. Третьяков. Указ. соч., стр. 105–110.

М.Е. Фосс. См. примеч. 384, стр. 89 и сл.

Там же, стр. 118.

А.А. Спицын, В. Каменский. Указ. соч.

М.Е. Фосс. См. примеч. 384, стр. 54.

А.Д. Столяр. Мариупольский могильник как исторический источник. СА, XXIII, 1955, стр. 20.

А.П. Круглов, Б.Б. Пиотровский, Г.В. Поагаецкий. Могильник в г. Нальчике. МИА, № 3, 1941, стр. 117, 118.

В.В. Гольмстен. Погребение из Криволучья. «Сообщ. ГАИМК», № 6. М.-Л., 1931, стр. 8.

А.Я. Брюсов. Об экспансии «культур с боевыми топорами» в конце II тысячелетия до н. э. СА, 1961, № 3, стр. 14; П.Н. Третьяков. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге. М.-Л., 1966, стр. 69 и сл.

К. Маркс. Вынужденная эмиграция. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 8, стр. 568.

Н.Я. Мерперт. Из древнейшей истории Среднего Поволжья. МИА, № 61, 1958; К.В. Сальников. Южный Урал в эпоху неолита и ранней бронзы, «Археология и этнография Башкирии», т. I. Уфа, 1962.

А.Х. Халиков. Ново-Мордовские курганы. МИА, № 130, 1965, стр. 143, 144.

О.Н. Бадер. Балановский могильник. М, 1963, стр. 275. А.Х. Халиков. Балановские памятники в Татарии. КСИА, вып. 97, 1964, стр. 66.

О.А. Кривцова-Гракова. Хронология памятников фатьяновской культуры. КСИИМК, вып. XVI. М., 1948; М.М. Герасимов. Восстановление лица по черепу (современный и ископаемый человек). «Тр. ИЭ», т. XXVIII, М., 1955; О.Н. Бадер. См. примеч. 494, стр. 303 и сл.; П.М. Кожин. О западной границе фатьяновской культуры. МИА, № 130, 1965; С.В. Киселев. Бронзовый век СССР. МИА, № 130, 1965, стр. 49; П.Н. Третьяков. См. примеч. 490, стр. 75; А.Я. Брюсов. См. примеч. 490, стр. 22 и сл.

А.Я. Брюсов. См. примеч. 490, стр. 23; П.Н. Третьяков. См. примеч. 490, стр. 73.

О.Н. Бадер. Балановская культура. СА, № 4, 1961; О.Н. Бадер. См. примеч. 494; П.Д. Степанов. Фатьяновские поселения на Средней Суре. КСИИМК, вып. XXXII. М., 1960; А.Х. Халиков. Материалы к изучению история населения Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья в эпоху неолита и бронзы. «Тр. Марийского археологической экспедиции», т. I. Йошкар-Ола, 1960; А.Х. Халиков. См. примеч. 494; А.Х. Халиков, Е.А. Халикова. Васильсурское поселение эпохи бронзы. МИА, № 110, 1963.

А.Х. Халиков. Материалы к изучению истории населения Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья в эпоху неолита и бронзы; А.Х. Халиков, Е.А. Халикова. Указ. соч.

О.Н. Бадер. См. примеч. 494, стр. 316; О.Н. Бадер. Могильники турбинского типа, их возраст и связь с поселениями. «Археологический сборник Эрмитажа», вып. 6. Л., 1964, стр. 114.

Там же, стр. 102, 110, 111.

О.Н. Бадер. Древнейшие металлурги Приуралья. М., 1964, стр. 10, 115.

О.Н. Бадер. См. примеч. 499, стр. 115–117.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498.

А.Х. Халиков, Е.А. Халикова. См. примеч. 498.

В.А. Городцов. Культуры бронзовой эпохи в Средней России. «Отчет Российского исторического музея за 1914 г.» М., 1916; O.N. Bahder. Kulturen der Bronzezeit in Zentralrussland. SMYA FFT, 59; I. Helsinki, 1959.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 81 и сл.

См. об этом подробнее: А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 88 и сл.

См. об этом подробнее: там же, стр. 89 и сл.

А.Х. Халиков и Е.А. Халикова. См. примеч. 498, стр. 316.

Там же, стр. 316.

О.Н. Бадер. См. примеч. 494, стр. 316.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 92 и сл.

А.Х. Халиков, Е.А. Халикова. См. примеч. 498.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 123 и сл.

А.Х. Халиков, Е.А. Халикова. См. примеч. 498, стр. 246–250.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 105, 106.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498, табл. XLVI.

Там же, табл. XLVII.

В.А. Городцов. См. примеч. 505.

Там же; A.M. Tallgren. La Pontide prescytdique apres l’introdution des Metaux. ESA, III. Helsinki, 1926; M. Gimbutas. Borodino, Seima and their Contemporaries. Peabody Museum. «The Proceedings of the Prehistoric Society for 1956, v., XXII». Cambridge, 1956; она же. Bronze Age Cultures in Central and Eastern Europe…, s. 94-112; O.N. Bahder. См. примеч. 505; О.Н. Бадер. См. примеч. 499, 501; А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 132 и сл.

В.А. Городцов. См. примеч. 505, стр. 220, 221, рис. 76, 79.

M. Gimbutas. См. примеч. 520, стр. 139, 140.

O.N. Bahder. См. примеч. 520, стр. 16 и сл.

Там же, стр. 21.

О.Н. Бадер. См. примеч. 494, стр. 14.

O.N. Bahder. См. примеч. 505, стр. 21.

О.Н. Бадер. См. примеч. 494, стр. 144.

O.N. Bahder. См. примеч. 505, стр. 21, 22.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498.

О.Н. Бадер. См. примеч. 494, стр. 114–116.

Там же, стр. 115.

Там же.

Там же, стр. 115, 116.

Там же.

M. Gimbutas. Bronze Age Cultures…; О.Н. Бадер. См. примеч. 494, стр. 115.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 125.

О.Н. Бадер. См. примеч. 494, стр. 114, 116.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 102.

Там же, стр. 133.

Там же, стр. 120.

О.Н. Бадер. См. примеч. 494, стр. 103 и сл.

Там же, рис. 6, 7.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 127.

Там же, стр. 108, 109.

А.Х. Халиков, Е.А. Халикова. См. примеч. 498, стр. 254–257.

M. Gimbutas. Borodino, Seima and their Contemporaries…; В.А. Городцов. См. примеч. 505, стр. 182, 183.

В.А. Сафронов. Некоторые вопросы хронологии среднебронзового века Восточной Европы. «Доклады и сообщения археологов СССР на VII Международном конгрессе доисториков и протоисториков». М., 1966, стр. 188; О.Н. Бадер. См. примеч. 501, стр. 114, 115.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 119; А.Х. Халиков, Е.А. Халикова. См. примеч. 498, стр. 258.

О.Н. Бадер. См. примеч. 494, стр. 115.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 176, 177.

А.А. Спицын. Раскопки близ г. Балахны. ЗОРСА, т. V, вып. 1. СПб, стр. 99-101.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 130.

Там же, стр. 107–109.

Там же, стр. 136–138.

А.А. Спицын. Галичский клад. ЗОРСА, т. V, вып. 1, 1903.

A.M. Tallgren. Die Kupier und Bronzezeit in Nord und Ostrussland. SMYA Helsinki, 1911, s. 25–45; A.M. Tallgren. См. примеч. 520, стр. 136.

Г. Чайлд. У истоков европейской цивилизации. М., 1928, стр. 226.

П.Н. Третьяков. К истории племен Верхнего Поволжья в I тысячелетии н. э. МИА, № 5, 1941, стр. 15.

A.M. Tallgren. См. примеч. 520, стр. 142; П.Н. Третьяков. К истории доклассового общества Верхнего Поволжья. ИГАИМК, вып. 106. М.-Л., 1934, стр. 134.

N.N. Bortvin. The Verhni-Kizil Find. ESA, IV. Helsinki, 1926.

Е.И. Горюнова. Этническая история Волго-Окского междуречья. МИА, № 94, 1961, стр. 20; К.В. Сальников. К истории древней металлургии на Южном Урале. «Археология и этнография Башкирии», т. I, стр. 65, 65; M. Gimbutas. См. примеч. 546, стр. 110, 111.

П.Н. Третьяков. См. примеч. 559, стр. 133.

В.А. Городцов. Галичский клад и стоянка. «Тр. РАНИОН» (секция, археологии), т. III, М., 1928.

О.Н. Бадер. См. примеч. 494, стр. 6.

Там же.

О.А. Кривцова-Гракова. Степное Поволжье и Причерноморье в эпоху поздней бронзы. МИА, № 46, 1956, стр. 64–56.

С.В. Киселев. Древняя история Южной Сибири. МИА, № 9, 1949, стр. 78.

А.А. Спицын. См. примеч. 555, табл. XXIX–XXXI.

Там же, табл. XXX, 1, 10.

П.Н. Третьяков. См. примеч. 559, стр. 139.

A.M. Tallgren. См. примеч. 556; В.А. Городцов. См. примеч. 563.

М.Е. Фосс. Результаты Галичской экспедиции 1946 г. КСИИМК, вып. XX, 1948, стр. 64, 65.

Н.Н. Гурина. Памятники эпохи бронзы и раннего железа в Костромском Поволжье. МИА, № 110, 1963, стр. 199.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 107–109.

Там же, стр. 109.

Н.Н. Гурина. См. примеч. 573, стр. 133, 139.

О.С. Гадзяцкая, Д.А. Крайнов. Новые исследования неолитических памятников Верхнего Поволжья. КСИИМК, вып. 100, 1965.

А.Я. Брюсов. Свайное поселение на р. Модлоне. МИА, № 20, 1951, стр. 34, рис. 8, 6, 7.

М.Е. Фосс. Древнейшая история севера Европейской части СССР. МИА, № 29, 1952.

А.Х. Халиков. См. примеч. 498, стр. 135.

П.Н. Третьяков. См. примеч. 559; Н.Н. Гурина. См. примеч. 573.

А.Х. Халиков, Г.В. Лебединская, М.М. Герасимова. Пепкинский курган (Абашевский человек). «Тр. Марийской археологической экспедиции», т. III. Йошкар-Ола, 1966.

О.А. Кривцова-Гракова. Степное Поволжье и Причерноморье в эпоху поздней бронзы. МИА, № 46, 1965; Н.Я. Мерперт. Из древнейшей истории Среднего Поволжья. МИА, № 61, 1958; Н.К. Качалова. К вопросу о памятниках полтавкинского типа. «Археологический сборник Эрмитажа», вып. 5, Л., 1962; К.В. Сальников. Южный Урал в эпоху неолита и ранней бронзы. «Археология и этнография Башкирии», т. I. Уфа, 1962.

К.В. Сальников. Очерки древней истории Южного Урала. М., 1967, стр. 224 и сл.

Н.Я. Мерперт. Из древнейшей истории Среднего Поволжья.

А.Х. Халиков. Ново-Мордовские курганы. МИА, № 130, 1965.

К.В. Сальников. См. примеч. 584, стр. 49.

О.А. Кривцова-Гракова. Указ. соч., стр. 22 и сл.

Т.Б. Попова. Эпоха бронзы на Тамбовщине. СА, 1961, № 3, стр. 149.

Н.Я. Мерперт. Срубная культура Южной Чувашии. МИА, № 111, 1962.

П.Д. Степанов. Курганы эпохи бронзы у с. Пиксяси Мордовской АССР. КСИА, вып. 59, 1955.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 583, стр. 13 и сл.; M. Gimbutas. Bronze Age Cultures in Central and Eastern Europe. London-Paris, 1966, s. 562.

О.Н. Бадер. Древнейшие металлурги Приуралья. M., 1964; Е.Н. Черных. История древнейшей металлургии Восточной Европы. М., 1966.

На прилагаемой карте нанесены лишь наиболее северные памятники срубной культуры, которые показывают максимум движения срубных племен в лесостепные районы Среднего Поволжья.

О.А. Кривцова-Гракова. Указ. соч., стр. 7.

Там же, стр. 73.

Там же, стр. 31.

Там же, стр. 82.

Н.Я. Мерперт. Указанные сочинения и Материалы по археологии Среднего Заволжья. МИА, № 42, 1954.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 590, стр. 21.

А.И. Тереножкин. Основы хронологии предскифского периода. СА, 1965, № 1, стр. 65.

Там же, стр. 20.

M. Gimbutas. Указ. соч., стр. 528, 569.

Там же, стр. 546 и сл.

В.А. Сафронов. Некоторые вопросы хронологии среднебронзового века Восточной Европы. «Доклады и сообщения археологов СССР на VII Международном конгрессе доисториков и протоисториков». М., 1966, стр. 183.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 590, стр. 21.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 599, стр. 41–50.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 590.

П.Д. Степанов. См. примеч. 591.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 583, стр. 81 и сл.

Е.Н. Черных. См. примеч. 593, стр. 79, 80.

О.А. Кривцова-Гракова. Указ. соч., стр. 26 и сл.; А.И. Тереножкин. Указ. соч., стр. 63; M. Gimbutas. Указ. соч., стр. 552 и сл.

А.В. Збруева. Малоокуловские курганы. CA, IX, 1947.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 583, стр. 77 и сл.

M. Gimbutas. Указ. соч., стр. 553.

А.Х. Халиков. Материалы к изучению истории населения Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья в эпоху неолита и бронзы. «Тр. Марийской археологической экспедиции», т. I. Йошкар-Ола, 1960, стр. 177.

М.Р. Полесских. В недрах времен. Пенза, 1956, стр. 24 и сл.

Там же, стр. 34, 35.

A. Mozsolics. Die Steinaxt von Dad. AA, t. XVI, f. 3–4, Budapest, 1964.

A. Mozsolics. Die Herkuftsfrage der ältesten Hischgeweiht rensen. AA, t. XII, 1960; К.Ф. Смирнов. О древних всадниках поволжско-уральских степей. CA, 1961, № 1; А.И. Тереножкин. Указ. соч., стр. 64, 65.

П.Д. Степанов. Курганы эпохи бронзы у с. Пиксяси Мордовской АССР, стр. 74–80.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 583, стр. 81.

П.Д. Степанов. Итоги археологических работ в Западном Поволжье за пятилетие 1945–1949 гг. «Уч. зап. Саратовского государственного университета», вып. XXII. Саратов, 1956, стр. 91 и сл., рис. 6.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 590, стр. 7-31.

Г.А. Федоров-Давыдов. Тигашевское городище. МИА, № 111, 1962, стр. 51–62.

А.Х. Халиков. См. примеч. 586.

П.Д. Степанов. См. примеч. 591, стр. 75 и сл.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 583, стр. 98.

Н.Я. Мерперт. Там же, рис. 6, 1; Т.Б. Попова. Керамика мелекесских курганов. «Тр. ГИМ», вып. 22, М., 1953, рис. 1, 15, 20.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 583, стр. 86.

Там же.

Там же, стр. 88, 89.

Там же, стр. 100, 101.

П.П. Ефименко, П.Н. Третьяков. Абашевская культура в Поволжье. МИА, № 97, 1961, стр. 105–110.

Там же, рис. 41–42.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 583, стр. 137.

П.П. Ефименко, П.Н. Третьяков. Указ. соч., рис. 40.

А.Х. Халиков, Г.В. Лебединская, М.М. Герасимова. Указ. соч., стр. 35.

А.В. Збруева. Маклашеевские могильники. КСИИМК, вып. XXIII, 1948, стр. 26 и сл.

Там же, стр. 26.

Там же, стр. 26–28.

Там же, стр. 26.

Там же, рис. 9, 8-10.

Этот могильник расположен на северо-восточной окраине с. Полянки, примерно в 1,5 км к северу от III Маклашеевского могильника. В 1966 г. здесь при земляных работах вскрыто одно погребение.

M. Chudjakov. Die Keramik des Begrabnissplatzes im Dorf Poljanki FUF, Bd. XVII. Helsinki, 1926.

Там же, стр. 31–34; А.В. Збруева. История населения Прикамья в ананьинскую эпоху. МИА, № 30, 1952, стр. 166.

Н.К. Качалова. См. примеч. 583, стр. 38, 39.

А.В. Збруева. См. примеч. 639, рис. 9, 3, 4, 7.

M. Chudjakov. Указ. соч.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 583, рис. 6.

Т.Б. Попова. См. примеч. 629, стр. 56 и сл.

А.В. Збруева. См. примеч. 639, стр. 28, рис. 9, 5.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 583, стр. 99.

К.В. Сальников. Очерки древней истории Южного Урала, стр. 239.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 583, стр. 104 и сл.

Там же, стр. 136.

А.В. Збруева. Памятники эпохи поздней бронзы в Приказанском Поволжье и Нижнем Прикамье. МИА, № 80, 1960, стр. 16.

Э.А. Федорова-Давыдова. Андроновское погребение XV–XIII вв. до н. э. «Тр. ГИМ», вып. 37, 1960, стр. 59; К.В. Сальников. См. примеч. 654, стр. 316 и сл.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 283, стр. 104 и сл.

Там же, стр. 115 и сл.

Там же, стр. 118.

Там же, стр. 122, рис. 16, 20.

Там же, стр. 128.

Там же, стр. 129.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 590.

А.И. Тереножкин. См. примеч. 601, стр. 70–72.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 583, стр. 121, рис. 14, 9.

А.И. Тереножкин. См. примеч. 601, стр. 72.

Н.Я. Мерперт. О луристанских элементах в кладе из Сосновой Мазы. КСИА, вып. 108, 1966.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 583; Б.Г. Тихонов. Металлические изделия эпохи бронзы на Среднем Урале и в Приуралье. МИА, № 90, 1960; А.И. Тереножкин. См. примеч. 601.

К.В. Сальников. См. примеч. 654, стр. 354 и сл.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 583, стр. 149.

Н.Я. Мерперт. О связях Северного Причерноморья и Балкан в раннем бронзовом веке КСИА, вып. 106, 1965; А.М. Мандельштам. Погребения срубной культуры в Южной Туркмении. КСИА, вып. 108, 1966.

А.Х. Халиков. Поселения эпохи бронзы в Среднем Поволжье. КСИИМК, вып. 50. М., 1953; Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. Поселения эпохи бронзы в Приказанском Поволжье. МИА, № 42, 1954; они же. Итоги археологических работ 1946–1952 гг. «Тр. КФАН» (серия исторических наук), Казань, 1954; А.Х. Халиков. Материалы к изучению истории населения Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья в эпоху неолита и бронзы. «Тр. Марийской археологической экспедиции», т. I. Йошкар-Ола, 1960; А.В. Збруева. Памятники эпохи поздней бронзы в Приказанском Поволжье и Нижнем Прикамье. МИА, № 80, М., 1961.

А.Х. Халиков. История населения Казанского Поволжья в эпоху бронзы. Автореф. канд. дисс. М., 1955; Н.Я. Мерперт. Из древнейшей истории Среднего Поволжья. МИА, № 61, 1958, стр. 50 и сл.

А.Х. Халиков. Материалы к изучению истории населения Среднего Поволжья и Нижнего Прикамья в эпоху неолита и бронзы, стр. 154 и сл.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. Поселения эпохи бронзы в Приказанском Поволжье.

Н.В. Трубникова. Отчет о работе второго отряда Чувашской археологической экспедиция за 1957 г. «Уч. зап. Чувашского НИИ», вып. XIX, Чебоксары, 1960, стр. 79, рис. 37.

А.Х. Халиков. Неолитические памятники в Казанском Поволжье. МИА, № 61, 1958, стр. 19.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 231 и сл.

Там же, стр. 224–230.

А.Х. Халиков. Ново-Мордовские курганы. МИА, № 130, 1966.

Там же.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 235 и сл.; Л.Я. Крижевская, А.Х. Халиков. Каменный инвентарь поселений бронзы в Казанском Поволжье. «Тр. КФАН», вып. 2, 1950.

Л.Я. Крижевская, А.Х. Халиков. Указ. соч., табл. I.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 236, рис. 48.

А.Х. Халиков. См. примеч. 682.

О.Н. Бадер. Древнейшие металлурги Приуралья. М., 1904, стр. 98 и сл.

Л.Я. Крижевская, А.Х. Халиков. См. примеч. 684, табл. VIII.

О.Н. Бадер. Древнейшие металлурги Приуралья, стр. 83, рис. 74, 75.

Л.Я. Крижевская, А.Х. Халиков. См. примеч. 684, табл. IX, 4, 5.

О.Н. Бадер. Древнейшие металлурги Приуралья, стр. 104, 105.

Там же, стр. 62.

В.А. Городцов. Культуры бронзовой эпохи в Средней России. «Отчет Российского исторического музея за 1914 г.» М., 1916, стр. 150.

Б.Г. Тихонов. Металлические изделия эпохи бронзы на Среднем Урале и в Приуралье. МИА, № 90, 1960, стр. 62.

Там же, примеч. 3.

О.Н. Бадер. Древнейшие металлурги Приуралья, рис. 79.

Б.Г. Тихонов. Указ. соч., стр. 74.

О.А. Кривцова-Гракова. Степное Поволжье и Причерноморье в эпоху поздней бронзы. МИА, № 46, 1965, стр. 54.

Б.Г. Тихонов. Указ. соч., стр. 74.

О.Н. Бадер. Древнейшие металлурги Приуралья, рис. 80.

A.M. Tallgren. Collection Zaoussailov an musee historique de Finnlande à Helsinqfors. I. Helsinki, 1916, p. 27.

Там же, стр. 27, VII, 1.

Б.Г. Тихонов. Указ. соч. стр. 27, табл. IV, 8.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 238, 239.

А.Х. Халиков. См. примеч. 676, стр. 158.

О.Н. Бадер. Древнейшие металлурги Приуралья, стр. 148.

M. Gimbutas. Bronze Age Cultures in Central and Eastern Europe. Paris-London, 1965.

A. Moszolics. Ein Beitrage zur Chronologie der ungarischen Frühbronzezeit. Komission für das Aneolithikum und die ältere Bronzezeit. Nitra, 1958.

О.Н. Бадер. Древнейшие металлурги Приуралья, стр. 148.

Н.Я. Мерперт. Срубная культура Южной Чувашии. МИА, № 111, 1962, стр. 21.

M. Gimbutas. Указ. соч., стр. 106, 557.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 711, стр. 21.

А.Х. Халиков. См. примеч. 676, стр. 154, 155.

А.Х. Халиков. См. примеч. 682.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 227, 228.

Многие черты культуры ранних чирковско-сейминских памятников (Галанкина Гора, Сейминский могильник) близки к особенностям ранней приказанской культуры — соединенные жилища, керамика, кремень, металлические изделия.

В.А. Городцов. Отчет об археологических исследованиях в долине р. Оки в 1897 г. «Древности», т. XVII. М., 1900; А.Я. Брюсов. Очерки по истории племен Европейской части СССР в неолитическую эпоху. М., 1952, стр. 66 и сл.

А.Я. Брюсов. Указ. соч., стр. 67, 68; П.Н. Третьяков. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге. М, 1966, стр. 131.

O.N. Bahder. Kulturen der Bronzezeit in Zentralrussland. SMYA, 59: 1. Helsinki, 1957, s. 14.

Т.Б. Попова. Происхождение поздняковской культуры. «Тр. ГИМ», вып. 37, М., 1960, стр. 46 и сл.

M. Gimbutas. Указ. соч., стр. 560.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677.

Н.В. Трубникова. См. примеч. 678, стр. 74 и сл.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 171–178, 195–202; А.В. Збруева. См. примеч. 674, стр. 14.

А.Е. Алихова. Памятники срубной культуры Самарской Луки. МИА, № 80, 1960.

А. Штукенберг, Н. Высоцкий. Материалы для изучения каменного века в Казанской губернии. «Тр. Общества естествоиспытателей Казанского государственного университета», т. XIV, вып. 5, Казань, 1885, стр. 53.

А.Х. Халиков. Поселения эпохи бронзы в Среднем Поволжье. КСИИМК, вып. 50, 1953.

А. Штукенберг, Н. Высоцкий. Указ. соч., табл. XV, 1, 2.

А.В. Збруева. См. примеч. 674, стр. 13.

О.Н. Бадер. Очерк шестилетних работ Камской археологической экспедиции. «Уч. зап. Пермского государственного университета», т. IX, вып. 3, Пермь, 1953, стр. 60; он же. Могильники турбинского типа, их возраст и связь с поселениями. «Археологический сборник Эрмитажа», вып. 6, Л., 1964, стр. 174.

О.А. Кривцова-Гракова. См. примеч. 699, стр. 26, 27.

Там же, стр. 28.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, рис. 13, 24, 37, 46.

О.А. Кривцова-Гракова. См. примеч. 699, стр. 30.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 208 и сл.

О.А. Кривцова-Гракова. Указ. соч. стр. 33.

Л.Я. Крижевская, А.Х. Халиков. Указ. соч., табл. I, 2.

Там же, стр. 138.

Там же, табл. IV, 5.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 220.

Там же, стр. 190, 191.

Е.Н. Черных. История древнейшей металлургии Восточной Европы. МИА, № 132, 1966.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 191–192.

P. Rykov. Die Chvalinsker kultur der Bronzezeit an der unteren Wolga. ESA, I. Helsinki, 1927.

P. Rau. Hockergräber der Wolgasteppe. Pokrovsk, 1928, s. 60–61.

Е.Е. Кузьмина. Периодизация памятников Еленовского микрорайона андроновской культуры. Памятники каменного и бронзового веков Евразии. М., 1964, стр. 137.

J. Stone, L. Thomas. The use and distribution of faianse in the Anecient East and prehistoric Europe. Proceedings of the prehistorice Society, vol. XXII, 1956, p. 51.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 210.

О.А. Кривцова-Гракова. См. примеч. 699, стр. 54.

Е.Е. Кузьмина. См. примеч. 747, стр. 136.

А.А. Штукенберг. Материалы для изучения медного (бронзового) века. ИОАИЭ, т. 17, вып. 4, Казань, 1901, стр. 192, табл. I, 12.

Б.Г. Тихонов. См. примеч. 695, стр. 39.

А.А. Штукенберг. Указ. соч., стр. 172, табл. II, 2.

Там же, табл. I, 27.

Там же, табл. I, 4; A.M. Tallgren. См. примеч. 702, табл. V, 2.

А.А. Штукенберг. Указ. соч., табл. II, 10.

Т.Б. Попова. Погребение поздняковской культуры в Борисоглебском кургане. МИА, № 130, 1965.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 220, 221.

Н.Я. Мерперт. Материалы по археологии Среднего Заволжья. МИА, № 42, 1954, рис. 31, 2.

П.П. Ефименко, П.Н. Третьяков. Абашевская культура в Поволжье. МИА, № 97, 1961, стр. 106.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 711, стр. 21.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, рис. 18.

О.А. Кривцова-Гракова. См. примеч. 699, стр. 42.

Там же, стр. 7.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, рис. 37, 10.

А.В. Збруева. См. примеч. 674, стр. 16, рис. 4.

Э.А. Федорова-Давыдова. Андроновское погребение XV–XIII вв. до н. э. «Тр. ШМ», вып. 37, стр. 59.

Е.Е. Кузьмина. См. примеч. 747, стр. 137.

Н.В. Трубникова. См. примеч. 678, стр. 74 и сл.

П.Н. Третьяков. См. примеч. 719, стр. 127, рис. 33.

П.Н. Старостин. Результаты археологических разведок левобережья р. Волги от пос. Дубовской до с. Кокшамары. «Тр. Марийского НИИ», вып. XVI. Йошкар-Ола, 1961.

А.Х. Халиков. См. примеч. 676, стр. 148.

Там же, стр. 149–152.

А.В. Збруева. См. примеч. 674, стр. 13.

Б.А. Куфтин. Новая культура бронзовой поры в бассейне р. Оки, на озере Подборном близ г. Касимово Рязанской губернии. «Материалы к истории центральной промышленной области». М., 1927; Т.Б. Попова. См. примеч. 721.

Т.Б. Попова. См. примеч. 721, стр. 40 и сл.

А.В. Збруева. Мало-Окуловские курганы. CA, IX, 1947; Т.Б. Попова. См. примеч. 758.

А.Х. Халиков. См. примеч. 676, стр. 167 и сл.

П.Н. Третьяков. См. примеч. 719, стр. 129.

Н.А. Прокошев. Памятники эпохи бронзы в устье р. Камы. КСИИМК, вып. XXV, 1949; А.Х. Халиков. См. примеч. 728; Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677.

Там же, стр. 230, 231.

А.Х. Халиков. См. примеч. 676, стр. 143.

А.В. Збруева. См. примеч. 674, стр. 45 и сл.

Там же, стр. 22 и сл.

В.П. Денисов. К истории населения Среднего Прикамья в эпоху поздней бронзы. «Из древней истории Урала». Свердловск, 1960; он же. Итоги изучения памятников эпохи поздней бронзы в Прикамье. ВАУ, вып. 1. Свердловск, 1961.

А.В. Збруева. Памятники поздней бронзы в Прикамье. КСИИМК, вып. XXXII, 1950, стр. 70 и сл.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 179.

Там же, стр. 231.

А.В. Збруева. См. примеч. 674, стр. 68.

А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 143.

А.В. Збруева. См. примеч. 787.

О.Н. Бадер. Поселение Забойное I. «Отчеты Камской (Воткинской) археологической экспедиции», вып. 1, М., 1959, стр. 33, 34.

А.Х. Халиков. См. примеч. 728.

А.В. Збруева. См. примеч. 674, стр. 47.

В.П. Денисов. Итоги изучения памятников эпохи поздней бронзы в Прикамье.

А.Х. Халиков. См. примеч. 728; Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 206, 207.

В.Ф. Генинг, В.Е. Стоянов, Т.А. Хлебникова и др. Археологические памятники у с. Рождествено. Казань, 1962, стр. 9-11, табл. III.

А.В. Збруева. Маклашеевские могильники. КСИИМК, вып. XXIII, 1948, стр. 23, 24.

Н.Я. Мерперт. См. примеч. 675, стр. 135.

А.В. Збруева. См. примеч. 674, стр. 29 и сл.

Н.Ф. Калинин, А.Х. Халиков. См. примеч. 677, стр. 183; А.Х. Халиков. См. примеч. 676, стр. 143.

Л.Я. Крижевская, А.Х. Халиков. См. примеч. 684, табл. IX, 5; В.П. Денисов. См. примеч. 796; А.В. Збруева. См. примеч. 674.

A.M. Tallgren. См. примеч. 702, табл. VII, 7.

В.П. Денисов. См. примеч. 796, рис. 5, 12.

А.В. Збруева. См. примеч. 674, рис. 17, 1.

В.П. Денисов. См. примеч. 796, рис. 15, 5.

Национальный музей Финляндии, № 1400-162.

А.А. Штукенберг. См. примеч. 752, табл. III, 10.

Национальный музей Финляндии, № 5384–5346.

Б.Г. Тихонов. См. примеч. 695, стр. 73.

Там же, стр. 50, 51.

А.И. Тереножкин. Основы хронологии предскифского периода. СА, 1965, № 1, стр. 68, 69.

A.M. Tallgren. См. примеч. 702, табл. XII, 1.

О.А. Кривцова-Гракова. См. примеч. 699, рис. 13, 10.

Там же, стр. 60.

Там же, рис. 32, 33–35.

А.Х. Халиков. Очерки по истории Марийского края в эпоху железа. «Труды Марийской археологической экспедиции», т. II. Йошкар-Ола, 1962, табл. XIX, 6.

А.И. Тереножкин. Указ. соч., рис. 1, 20, 21.

A.M. Tallgren. См. примеч. 702, табл. VII, 5, 6.

Б.Г. Тихонов. См. примеч. 695, стр. 44.