Почему-то ей приснились синие капли. Синие, прозрачные капли стекали с неба и повисали на какой-то узорной резьбе, которая раньше была невидимой, но вот вдруг стала видна. И перед ней раскрылся прозрачный дворец, молчаливый дворец, и на нем узор из синих капель.

Она проснулась очень рано и несколько минут все еще жила среди синего мира, точно никак не могла выйти из заколдованного царства. Утро было сизое, прохладное. Березка стояла сонная, вся в тумане, ветки у нее запутались, сплелись с туманом. Надо было ее разбудить да причесать. Сосна все еще разговаривала с самой собой про что-то такое важное, такое важное, что утром и понять нельзя. Надо было просто подойти, прислониться щекой к коре и помолчать немножко. Тогда она совсем проснется, вздохнет глубоко-глубоко и улыбнется со своей высоты. И тут-то и начнется утро, пахучее, радостное. Надо будет скорей брать лукошко с солнечными лучами, бегать, подносить лучики к росинкам и поджигать их. Это занятие фея Перели очень любила. Но сегодня она с самого утра была задумчивой, и вот приснились же ей почему-то не разноцветные, а синие капли…

Все утро она пробродила между деревьями, так и позабыв про лучи в лукошке. Утро оставалось туманным, сизым. Нет, нет, да и начинали падать с неба капли. Только они были не синие, совсем не такие, как ей снились. Вдруг и из глаз ее тоже капнули две капли, и тоже не синие, а обыкновенные. Она пошарила в лукошке, чтобы достать платок и вытереть лицо и деревья, да тут вдруг случайно и выпал лучик. Выпал и запутался, и повис где-то в листьях. И такие изумрудины засверкали в листве, что фея наконец не выдержала, засмеялась и пошла поджигать лучиками капли.

Как уж прослышали птицы, никому не известно, но только стали они петь по всему свету, что фея Перели хочет выбрать себе мужа. Про все раззвонили — и про то, что стала фея задумчивой, и про то, что старый Пан отговаривает ее выходить замуж, вздыхает да качает головой.

А старый Пан и на самом деле качал головой и говорил:

— Эх, дочка, ну на что тебе муж? Неужели мало тебе радости? И лес твой, и небо твое. Лучи у тебя в лукошке, звезды под шапкой, и я-то, старый, хожу за тобой, как нянька. А меня ведь боялись многие… Я ведь лесной бог, а ты, что захочешь, то и делаешь со мной. Потому что люблю я тебя, дочка. И где ж для феи найдется муж? В лесах его нет, а ведь за городского ты сама не пойдешь, его тут каждый листок на смех подымет.

Пан сидел на огромном корявом пне, а фея Перели на мягкой траве, такая маленькая и легкая, что, казалось, ветер мог поднять и унести ее.

— Отец, — сказала она, — колокольчик цветет для того, чтобы кому- нибудь стало очень хорошо жить на свете. А от этой радости еще что- нибудь родится, — может, звезда, может, песня, а может, человек. Все думают, что он маленький да глупенький, этот колокольчик, а он, может, мудрей всех…

— Ну вот и гляди на колокольчик, я тебе еще весной ландышей по всему лесу разбросаю.

— Отец, а мои глаза ведь тоже цветут.

Ничего не сказал старый Пан, только глубоко-глубоко вздохнул — так, что шелест прошел по всему лесу.

— Да, отец, я забыла, что собрала тебе изумрудины. Они сегодня на елке зажглись, а я их собрала. Пусть у тебя в пещере живет зеленый огонь и по ночам светит. Только одну изумрудинку я себе оставляю, остальные бери, — и фея Перели протянула Пану горсть изумрудин.

В это время длинный закатный луч пронизал лес. Вот к таким лучам фея подбегала, бывало, — быстрая, проворная, — раз-раз-раз — надергивала себе маленьких лучинок, чтобы было чем назавтра росинки поджигать. Подбежит, надергает и убежит. Но сейчас она не стала дергать лучинки, а просто, засмотревшись на закатный луч, медленно вошла в него. И тогда он ее обнял тихо-тихо и приподнял, и вот она очутилась на стволе сосны, розовая, волшебная… Вот луч поднял ее еще выше, еще, и наконец посадил на самую вершину. Как хорошо там было! Может быть, никогда еще в жизни не было ей так хорошо.

— Я ухожу, — сказал закатный луч. — Посиди без меня на облаке. Пусть оно останется розовым и посветит, когда меня не будет.

Так и заснула фея в эту ночь на облаке. На облаке вплыла в свой синий сон, в синий, в белый, в необъятный…

А в далекой стране жил царевич. Услыхал он от птиц, что фея Перели хочет выбрать себе мужа, и очень обрадовался. Ни одна царевна ему не нравилась. Так хорошо было бы жениться на фее!

— А что, очень красивая твоя фея? — спросил он у зяблика, который ему все рассказал.

— Она бывает разная. Иногда розовая, иногда синяя, иногда золотистая, — сказал зяблик, — одним красивая, другим не очень. Приходи, посмотришь.

— Как это — розовая, синяя, золотистая? Это у нее платья такие есть?

— Ну да, платья. Только они как-то вмиг меняются сами собой, и вокруг нее свет разных цветов. Приходи, посмотришь.

Все это было интересно, и царевич пошел в лес.

Он пришел туда днем, когда фея Перели обычно была занята работой: успокаивала птенцов, которые, раскрыв желтые носики, кричали, ожидая мать и отца; убиралась в беличьих гнездах или вышивала золотом по зелени. Царевич застал ее за вышиваньем и решил, что это подходящее для царской невесты дело. Фея ему очень понравилась. Он вообще любил маленьких женщин, а эта еще такая быстрая, хорошенькая, сразу чувствовалось что-то волшебное.

— Здравствуй, фея Перели, — сказал он, — я царевич, я хочу на тебе жениться. Я принес тебе в подарок жемчужину из царской короны. Пожалуйста, спустись с дерева, я отдам ее тебе.

— Спасибо, царевич, — сказала фея, — я тоже хочу сделать тебе подарок — вот эту изумрудинку. На, лови! — фея бросила с ветки большую, засверкавшую изумрудину. Казалось, она летела прямо в руки царевичу, но вот скользнула и пропала. Он беспомощно оглянулся, пошарил в траве, но ничего не нашел. А с дерева раздался тихий грустный голос феи:

— Бедный царевич, ты не умеешь ловить изумрудинки. Как же я выйду за тебя замуж?

— О, это ничего! У меня в сокровищнице столько изумруда, сапфира и других драгоценностей, что нам на всю жизнь хватит.

— Нет, царевич, они не живые. Бедный царевич, ты не умеешь собирать живые самоцветы…

— Как это — живые? — удивился царевич. — Что ты говоришь?

Стал он просить фею спуститься к нему, но фея только покачала головой.

— Нет, царевич, женись на обыкновенной царевне, отдай ей свою жемчужину.

— Не хочу я обыкновенную царевну, я хочу тебя.

— А ты сумеешь меня обнять?

— О чем ты спрашиваешь, фея, я же мужчина!

— Ну что ж обними.

Фея Перели спрыгнула с ветки и стала так близко к царевичу, что у него даже голова закружилась от счастья. Поднял он руки, чтобы обвить ими маленькую фею, но вдруг она скользнула, как переливчатая струйка, и — нет ее, и она уже смеется с ветки:

— Бедный, глупый царевич, женись на обыкновенной царевне, ты не умеешь обнимать фею.

Царевич помрачнел.

— Я никуда не уйду из леса, я буду ходить за тобой повсюду. Ты увидишь, как я тебя люблю, и выйдешь за меня замуж.

И царевич стал повсюду ходить за феей, вечно искал ее, когда она ускользала, и весь лес смеялся, что у такой легкой феи такая тяжелая тень.

Меящу тем, в лес стали приходить и другие женихи. Все они шли не дальше опушки и поджидали фею. Некоторые уходили разочарованные — фея им вовсе не нравилась — одни переливы и больше ничего. А тем, которые хотели на ней жениться, фея бросала изумру- динку, как и царевичу, и никто не умел ее поймать. Все они уходили, поникнув головами. Только один царевич продолжал добиваться своего.

Стоило фее присесть где-нибудь и сказать: «Я хочу пить», — как тут же появлялся царевич с кувшином прозрачной воды. Стоило ей сказать: «Я устала, мне хочется ягод и орехов», — как он приносил ей полное лукошко ягод и лесных орехов и при этом приговаривал: «Никто тебя не любит так, как я». «Бедный, бедный царевич, — говорила фея, — спасибо тебе, но только напрасно ты ходишь за мной. Ты не научишься ловить изумрудинки, а я выйду замуж только за того, кто умеет собирать живые самоцветы. Только тот и сумеет обнять меня».

Была глухая ночь, когда у пещеры Пана что-то хрустнуло. Фея в эту ночь спала в пещере. Зашла к Пану вечером, стала гладить его серебряные волосы, да так и прикорнула на плече у старика. Он ее поднял спящую, отнес на звериную шкуру, прикрыл травяным одеялом, а сам лег поодаль, вздохнул и заснул. И вот около его пещеры что-то хрустнуло. Фея моментально проснулась. «Это человеческая нога наступила на ветку», — подумала она. «Наверно, царевич пришел за мной и сюда». Она раздвинула полог из сплетенных листьев и вышла.

И вправду, радом с пещерой был царевич, но он спокойно спал у входа, а в нескольких шагах от него, на фоне уже начинавшей светлеть ночи, вырисовывалась человеческая фигура.

— Кто ты? — спросила фея. — Зачем пришел в лес ночью?

— Зачем пришел? Разве по лесу запрещено ходить? Бродил, бродил по лесу, вдруг увидел зеленый огонь. Вот и подошел к этой пещере. Что это за пещера? И кто ты сама?

Почему-то фее не захотелось говорить, кто она.

— Я простая девушка, живу здесь с отцом.

— А кто твой отец?

— Старый лесничий.

— А-а…

Человек присел на пенек, а фея радом с ним на траву.

— Хочешь, я подарю тебе зеленый огонь? — спросила она очень тихо. — У меня есть изумрудный уголек. Вот, гляди. Бери, если хочешь.

Не успела она это сказать, как увидела, что изумрудный уголек светится в глазах у незнакомого человека.

Взял, взял! Сумел удержать живой самоцвет! Фея засмеялась так радостно, что в лесу началось утро раньше обыкновенного. Запели птицы, поголубело небо, березка проснулась и причесалась сама, и сосна вышла из своей задумчивости и улыбнулась с вершины.

— Пойдем, — сказала фея незнакомцу с изумрудинками в глазах, — я покажу тебе мой лес… — Они пошли по тропинке, которую знала только она, и там, где они проходили, зажигались капли. Вдруг ее спутник взял ее маленькую руку в свою и провел ею по своему лицу.

— Ты — фея, — сказал он.

Фея Перели вздрогнула. Сколько людей знали, что она фея, и повторяли это с чужих слов, а в глубине души не верили этому, а этот ничего не знал и все понял сам. Целую минуту она не отнимала своей руки от его лица: гладила его щеки, лоб, губы, а потом улыбнулась и позвала:

— Идем, идем дальше!

Когда солнце было уже совсем высоко, проснулся царевич. На пне сидел Пан и курил свою трубку, едва затягиваясь, чтобы туман в лесу был совсем небольшой. Он уже хотел отложить ее и пойти собирать листья и тут-то увидел, что царевич проснулся и беспомощно озирается вокруг.

— Что, дружок, проспал свою фею? — спросил его Пан.

— Дедушка, а дедушка, помоги мне ее найти!..

— Где ж мне за ней угнаться? У тебя ноги помоложе, ищи сам.

А фея со своим спутником была уже где-то на другом конце леса. Целый день искал царевич, исходил весь лес, и только на закате набрел на них где-то на пригорке возле речки. Сначала он не видел, что с феей есть еще кто-то. Он увидел только ее белый наряд и услышал голос: «Видно, отец опять закурил свою трубку, — говорила она, — чувствуешь запах дыма? Дым в лесу! Это для меня самый родной запах на свете! Видишь, вон свиваются облака, это от его трубки…»

«Кому это она говорит?» — подумал царевич, и тут увидел незнакомого человека с изумрудинками в глазах, прикасавшегося к руке феи. У царевича сжалось сердце. «Ну ничего, сейчас, сейчас она ускользнет от него, как переливчатая струйка», — решил он.

Это ветки, наверно, наклонились так близко к воде и переплелись меаду собой. Это листья перебирает пальцами незнакомый человек. Не может быть, чтобы это были волосы феи… И тут до царевича донеслись тихие, как ветерок, слова: «Обними меня, милый…» Как? Она просит обнять ее, а он отвернулся, глядит на закат. Сейчас он оторвет глаза от неба, обернется, а ее уже не будет. Но тут случилось что-то, чего уже совсем не мог понять царевич: незнакомец обернулся, и в глазах его были уже не изумрудинки, а весь закат.

Как это могло быть? И как она могла очутиться в его объятиях? Ведь он и не смотрел на нее? Как крепко он ее держит! Никуда, никуда она не ускользает…

Царевич отвернулся и пошел прочь, а в душе его звучало: «Бедный, глупый царевич…»

Как бы там ни было, но волки не выдержали ее взгляда и ушли.

А Девочка сказала еще раз:

— Все правда, что ты знаешь, мой милый Заяц. Никогда не сомневайся в этом, хотя понять эту правду очень трудно.

Девочка говорила это, а сама плакала, так ей было жалко зайцев, которых задрали волки. А потом она сказала:

— Я построю Белый город, где не будет волков и лис. Где будут только зайцы, ягнята и цветы. В этом прекрасном городе они будут в полной безопасности. Ни один волк не сможет проникнуть туда и там никто не будет плакать (разве только от счастья, но это не считается).

И она взмахнула волшебной палочкой, точно такой серебряной палочкой, как смычок Белого Скрипача, и огородила место большой белой стеной.

— Вот город, — сказала она.

И там, где она взмахивала серебряной палочкой, там вырастал белый домик, который сам светился. И в городе этом было так красиво, как еще нигде и никогда не было.

Но вдруг одна старая зайчиха сказала:

— Простите, пожалуйста, а где же здесь будут огороды? Всюду одни цветы, и деревья, и ручьи, и речки, и озера, и светящиеся дома. Это, конечно, чудо как хорошо, но все-таки как же без капусты с морковкой?

— Капуста с морковкой появятся. Их будет столько, сколько тебе надо, как только ты перестанешь думать о них и задавать вопросы.

— То есть, как это? — удивилась зайчиха, но в это время раздался звон серебряных колокольчиков, и зайчиха стихла, раскрыв рот и забыв про свои лапы и уши, точно она была не старая зайчиха, а маленький зайчонок, и мама рассказывала ей сказку, и она совершенно всему верила, совершенно всему.

До чего же хорошо зажили зайцы, и ягнята, и белки, и птицы, и цветы, и деревья, и ручьи, и озера в этом волшебном городе! Волшебная белая стена пропускала внутрь города всех добрых, а перед злыми она сама собой смыкалась. Никаких сторожей и никаких ворот не было. Просто стена была волшебная и слушалась она только волшебную скрипку. И все было удивительно хорошо. Совсем хорошо.

Как вдруг одному зайчонку показалось, что кто-то плачет. Он навострил ушки, удивленно поднял глаза и стал прислушиваться. Плач повторился, а потом раздался вой, который расслышали и другие зайцы. Вой стал заглушать звон серебряных колокольчиков.

Зайцы подошли к стене и увидели в щелочку волков. Волки жались к стене волшебного города и выли:

— Впустите нас! Мы не будем больше никого есть! У вас так тепло, и светло, и хорошо, а у нас такой мороз, такие вьюги! Мы погибаем здесь. Пустите нас!

Все серебряные колокольчики смолкли. Зайцы и ягнята задумались. Потом заговорили все сразу, так что Девочка должна была навести порядок, взмахнув серебряной палочкой, и каждый стал говорить вслед за другим, по очереди. А говорили зайцы и ягнята совсем по- разному. Первый даже не сразу заговорил. Он просто заплакал горько, горько. Он вспомнил своих братьев и сестру, которых задрали волки, и никак, никак не мог успокоиться. А потом сказал:

— Я не могу жить с волками в одном городе. Если они придут, я уйду.

— Да тебе и не придется уходить, — сказал второй, — они сейчас же задерут тебя и других. Волки есть волки, неужели им кто-нибудь поверит?

— А я рад. Я счастлив, что слышу волчий вой. Наконец-то мы отомстили за себя, — сказал третий.

Тогда Девочка вздрогнула и приложила палец к его губам.

— Не смей так говорить, — сказала она. — Еще одно слово, и ты сам превратишься в волка. Да, заяц может превратиться в волка, волк — в зайца или человека. Все гораздо сложней, чем ты думаешь.

Тогда заговорил четвертый заяц и сказал, что он не может, не может жить, если слышит, что кто-нибудь плачет.

— Мне не нужно волшебного города, если за стенами его плачут. Впустите волков, — попросил он Девочку.

— А если они опять примутся за старое и будут есть зайцев и ягнят?

— Нет, нет, этого не монет быть! Они же обещают!

— Ты, конечно, очень добрый, — сказала Девочка. — Но монет быть, таким добрым быть не так уж трудно? Ты, конечно, не станешь волком, но ты и защитить никого не сумеешь. Посмотри на своего бедного брата, как он дрожит! Сперва бы ты сумел пожалеть его, а потом уж волков. Чтобы пожалеть волков, надо стать очень сильным, а ты слабый. Слабый и безответственный.

— А что такое ответственный? — спросил маленький зайчонок.

И Девочка сказала, что ответственный — это тот, кто сумеет ответить и волкам, и зайцам так, как будто он находится и в волчьей, и в заячьей шкуре одновременно.

— Разве это возможно? — спросил старый заяц.

Девочка ничего не сказала, только все увидели, что она надевает свою пуховую шубку. В городе было совсем тепло. Зачем это она одевалась?

И тут вдруг она вынула из кармана свою Скрипочку, точно такую, как у Зайца-Скрипача, и сказала:

— Мои милые зайцы! Я ухожу. Я должна пойти к волкам и разделить с ними их холод и голод. Впустить в город их нельзя, потому что волки есть волки, но и одних их оставлять я тоже не могу. Оставайтесь в вашем волшебном городе и хорошенько его берегите до моего прихода, а я пойду к волкам и буду играть им на своей Скрипочке. Это все, что я могу и должна сделать.

И вот стена перед Девочкой разомкнулась, и она вышла наружу — к волкам.

Ух, какая вьюга тут была, какая тьма! И во тьме только поблескивали волчьи глаза.

— Идемте, — сказала Девочка волкам. — В город войти вы не можете, потому что слишком много зла вы сделали. При вашем приближении камни стены начнут кричать. Но я буду с вами, где бы вы ни были. Идемте.

Тогда вышел старый волк и сказал:

— Ты говоришь, что слишком много зла мы сделали. Но разве мы виноваты в этом? Мы — волки. Разве мы сами сделали себя волками? И разве мы можем быть другими?

Девочка ничего не ответила. Она только вынула Скрипку и заиграла. А Скрипка говорила: «Все хорошо. Все хорошо. Все очень, очень хорошо! Так хорошо!.. И старый лес это знает, и морозная пыль это знает, вся земля и звезды знают, только волки еще этого не знают».

Волки слушали. Не так, как зайцы. Совсем по-другому. Но слушали. Они стали очень серьезными и неподвижными, так что их можно было спутать со старыми замерзшими деревьями, сквозь ветви которых начали поблескивать звезды.

Когда Девочка кончила, один волк отделился от стаи, подошел к ней и сказал:

— Ты говоришь, что все очень, очень хорошо, но как же это, если так холодно и мы голодаем?

— Мне тоже холодно, и я тоже голодна, — сказала Девочка. И больше ничего не сказала.

Однажды волки долго совещались о чем-то между собой, а потом попросили Девочку, чтобы она сыграла им на своей Скрипочке.

И Девочка сыграла. «Все хорошо, все очень, очень хорошо! — пела Скрипка. — И деревья это знают, и звезды знают. И зайцы это знают. Только волки еще этого не знают».

Волки слушали. А потом сказали:

— Эго неправда. Тебя можно заслушаться, но это неправда. Мы голодны. Ты не можешь накормить нас, а говоришь, что все хорошо. Ты нас обманываешь, и мы тебя съедим.

Ну что ж, — сказала Девочка и низко-низко опустила голову, так что она стала похожа на склонившийся под снегом замерзший куст. — Конечно, если вы мне не поверили, вам ничего не остается, как съесть меня… Я готова.

— Мы голодны, а ты — обманщица, — повторили волки. — Все мы видим, что ты — обманщица.

Но вдруг из стаи выделился один волк, подошел к Девочке и заслонил ее собой.

— Нет, она не обманщица, — сказал он. — Все хорошо, все очень, очень хорошо, если мы можем сидеть рядом с ней и слушать ее. И я готов умереть с голоду, только бы она играла. Если я умру с голоду, но не трону ее ни одним зубом, все будет хорошо, все будет очень, очень хорошо. — И он подошел к Девочке и положил голову ей на колени.

— Ну вот, ты уже не волк, ты — Друг, — сказала Девочка и заплакала от счастья. — Я ушла из города, чтобы хотя бы один волк стал Другом и смог бы войти в Волшебный город. Если бы не нашлось ни одного такого, волки бы съели меня, и Волшебный город отдалился бы от волков еще больше… А теперь… Гладите и слушайте!

И волки услышали звон, тонкий, далекий, а потом все яснее, ближе, ближе… Звон и сияние приближались к ним, и вдруг прямо перед ними выросла белая стена. Стена раскрылась только, чтобы пропустить Девочку и Друга, и закрылась за ними. И потом город медленно начал отдаляться, так что превратился в далекое белое облако, плывущее по небу. И волки не знали, был ли он на самом деле, или не было его. Они остались совсем одни в пустом темном лесу. Совсем одни со всей своей волчьей тоской.

— Ах, почему мы не поверили ей, — завыли волки. — Почему, почему мы не поверили ей? Что же нам делать сейчас?

Но… Что это? То ли сосулька зацепилась за сосульку, то ли звездочка задела за обледенелую ветку дерева, только вдруг раздался тонкий звон. Звон рос, приближался и превращался в слова:

Но вот — знакомый дом. Фея бесшумно снизилась, сложила крылья и приобрела свой земной облик. Прозвенел мелодичный звонок, и — дети! дети! Как они ее встречали! Нет, это были не ее дети. Разве у феи когда- нибудь бывают дети? Но разве бывают дети не ее?

И вот едва она отбилась от них и стала раздеваться, как услышала тяжелый вздох их мамы и увидела ее недовольное лицо.

— Опять ты на крыльях прилетела? Ну неужели нельзя попроще, как все люди, на автобусе или на метро? Обязательно эти твои штуки…

Фея вся сникла и почувствовала себя примерно так, как в издательстве. Даже в первый момент ей трудно было рассказывать детям свои истории, но это скоро прошло. Под их взглядами нельзя было не расправиться. А что может быть проще для феи, чем рассказывать сказки про фей? Все полагают, что она — искусная выдумщика. И никто не знает, что ей тут совсем не надо выдумывать. Просто рассказывать все, как есть. А историй у нее больше, чем волос на голове…

Но когда она кончила и собралась уходить, мама детей была ею опять очень недовольна.

— Вечно про этих фей и волшебников. Неужели ты не можешь еще о чем-нибудь? Ты забиваешь головы детям всей этой небылью, и они совершенно не готовы к реальной жизни. Ты должна все-таки им растолковать при случае, что никаких фей не существует, и рассказать про то, что существует на самом деле.

Никто не видел, что Фея глотала слезы, как маленькая девочка, и выходила на улицу понурая и совсем беспомощная. Ну легко ли жить, зная, что тебя нет и совсем не должно быть на свете?

Она сидела в автобусе, ехала домой и чувствовала себя старой, усталой и очень больной.

Да, Фея была больна. Эго началось давно. С того первого дня, когда она взлетела на крыльях, неся людям огромную корзину с дарами. Так бы, кажется, все просто. Она им — дары, они ей — радость и любовь. Но получилось все совсем не так. Дары брали только дети. А взрослым дары не были нужны. Они сломали ее корзинку и чуть не сломали ей крылья. Вот с тех пор она и больна. Когда она на земле, — то всегда больна. Там, в воздухе, она совершенно здорова. Но совсем улететь с земли ей никогда и в голову не приходило. А как же дети? Да и не только дети. Она и еще кому-то нужна, и даже чему-то. Вот, например, — вещам.

Фея вспомнила про вещи и улыбнулась. Взглянула в окно автобуса. Скоро выходить. Вот и дом. Фея жила в обыкновенном доме, в обыкновенной квартире, отличавшейся от других квартир только тем, что вещи в ней были живые. Они говорили с Феей, и Фея их понимала и ставила их именно туда, куда они просились. И вещам было хорошо в доме Феи. У каждой вещи была своя история, и слушать их можно было бесконечно.

Это было удивительно хорошо — сидеть и слушать то, что рассказывают вещи! У каждой вещи — свой голос. Вот только не заглушай его — и он будет слышен. А какие у вещей были великолепные и причудливые желания! Если слышать и выполнять эти желания, то и возникает красота! Все думали, что Фея создает красоту. Ничего подобного! Вещи сами создают ее, надо только им не мешать. И Фея умела не мешать, не своевольничать, не навязывать вещам того, что сама она хочет. Что хотите, то и делайте, мои дорогие! Вы совершенно свободны.

— Свободны? Свободны?! — Вещи выглядывали из своих неживых оболочек и вдруг начинали смеяться и петь.

Вот так и получалась красота. А Фея тут ни при чем. Она просто была тихой и внимательной. Вот и все. Все получалось само. Иногда прямо на глазах у детей. Она только разведет руками, и — вдруг!.. — чего-чего не выходило, когда свободные вещи начинали ликовать! И вот тогда-то к ней слетались дети, отовсюду, как пчелы на цветущие кусты.

Дело в том, что все дети рождаются с крылышками, и все они — чуть- чуть волшебники и феи. Не совсем, а только чуть-чуть, потому что они еще очень маленькие. Но они знают, что стоит им немножко подрасти — и такое будет! Вот они и играют в это «будет», воображая, что оно уже есть, торопят его изо всех сил, и так хлопают своими маленькими крылышками!

Да, все дети рождаются с крылышками, но не у всех они вырастают. Вот только бы помочь детям вырастить крылья! Это-оказывается так трудно! И удавалось редко, очень редко. А казалось бы — чего проще?..

* * *

— Так все-таки, скажи мне, пожалуйста, кто ты на самом деле? Фея или Марта? — Это спросила девочка Люся по фамилии Лисичка. Она любила Фею больше всего на свете и мечтала стать феей, когда вырастет. Только феей — и больше никем. А вот сейчас в голосе ее была тревога…

— Так кто ты на самом деле?

— А ты сама как думаешь?

— Я думаю, конечно, фея. Но папа с мамой говорят, что никаких фей нет, и ты просто Марта.

— Вот как… просто Марта…

— Да, — продолжала Люся, — просто Марта, потому что никаких фей нет. Но я же не могу переверить.

Марта вскинула на нее глаза.

— Как ты сказала, моя девочка?

— Переверить.

— Значит, ты веришь, что феи есть?

— Конечно. И ты — фея, а не Марта.

— А разве не может быть феи Марты? Кто сказал, что у фей нет имен?

— Имен? — Люся задумалась. — Имя… у феи?.. Так просто по имени?

— Ну конечно, вот так просто.

— А по-моему, это ты понарошке — Марта, а по правде — фея.

Марта звонко засмеялась. Сейчас нельзя было понять, кто из них девочка. Платье, рост, седые волосы — все это могло быть понарошке. А по правде… — девочка. И вдруг смех ее оборвался.

Они были с Люсей в лесу, в огромном прекрасном лесу, который вырос на том месте, где когда-то был пустырь… Когда это было? Фея вспоминала и уходила куда-то все дальше и все глубже. Она, кажется, совсем забыла про девочку и говорила только с деревьями, которые узнали ее своим тайным, непонятным нам знанием и что-то шелестели ей, шелестели… А она — понимала их.

— Как ты думаешь, а откуда взялся этот лес? — вдруг спросила она девочку.

— Из семян. Мне папа сказал.

— А семена откуда?

— Из леса.

— Алее?

И тут они обе остановились и посмотрели друг дружке в глаза. Глаза девочки совсем застыли, расширились и, кажется, потеряли дно.

— Не знаю, — тихо ответила она.

— Вот и хорошо, что не знаешь. Знаешь, что не знаешь. Это хорошо.

— А что тут хорошего?

— Девочка моя, те, кто знают, что не знают, подходят к берегу тайны. Разве ты не слышишь, как шелестит тайна? Ну и что ж, что это — листья… Это — Тайна. Не бойся ее. Она не чужая, не страшная. Это наша родная Тайна. Она так же шелестит у тебя в сердце, как в этом лесу. Прислушайся к своему сердцу.

— Да, да, — сказала девочка. — Я слышу.

— Слишком быстро ты ответила. Прислушиваться надо долго. Ох, как долго!.. Этого ты еще не умеешь.

— А ты можешь научить меня? — Научить?… — Фея задумалась. — Я больше всего на свете хотела бы этого. Но я не могу научить тебя.

— Не можешь?! Не можешь?! — девочка вдруг ужасно встревожилась. — Вот и мама говорит, что ты не научишь меня, как стать феей. Так, может быть, фей никаких нет?!

Как она волновалась! Как она хотела, чтобы Марта опровергла ее. Но Марта молчала. Стояла перед ней. И — молчала.

* * *

Сколько лет она не была в этом издательстве? На что она надеется? Зачем пошла опять? И насколько труднее стало подыматься по лестнице. Боже мой! Она никак не предполагала, что сегодня испортится лифт. Правда, всего лишь четвертый этаж, но ей и это уже не под силу. И она уже совсем не может мыть полы… совсем не может. А кроме того… кроме того… может быть, все-таки кто-нибудь когда-нибудь прочтет? Или на это уже совсем-совсем нельзя надеяться?…

И вот она стоит со своей хозяйственной сумкой, кажется, все с той же, только теперь уже совсем истрепанной, и листки торчат изо всех дыр, вот- вот выпадут… Это — «Заметки Феи», «Опыт Чуда» и огромная папка «На берегу Тайны». Господи, как колотится ее старое сердце! Нет, теперь уже не от волнения. Ему просто стало уж слишком неудобно в этой груди, наверно так же, как ей — в этом издательстве. Еще мгновение и выбегут вон — она из комнаты, сердце — из груди.

Но они берут себя в руки. И она, и ее сердце. Ее слабые глаза уже плохо различают, кто это там у окна в самой глубине комнаты… Почему ей хочется подойти именно к этому столу? Какая элегантная девушка сидит за ним! Низко склонила голову. Что-то пишет. И — не поднимая головы: «Слушаю вас».

— Я хотела предложить вам рукописи.

— Какие?

— «Заметки Феи», «Опыт Чуда»…

— О, нет, нет, нет! Этого с нас хватит. Не тот век…

Голова девушки поднялась. Глаза их встретились.

— Лю-ся…

— Тетя Марта!.. На какое-то одно мгновение глаза девушки стали теми, давними, так пронзительно любимыми. «Девочка моя!»

Но мгновение прошло. Перед Мартой сидела совершенно чужая молоденькая женщина с холодным, почти жестоким взглядом.

— Я ничего не могу сделать для вас, тетя Марта. Здесь все нелицеприятно, и на знакомства рассчитывать нельзя. Я ничего, совсем ничего не могу для вас сделать.

— Я… Я и не рассчитывала на знакомство. Я… я совсем не знала, что это ты. Извини за эту неловкость. Я, право, не виновата…

И вдруг случилось совсем уж непредвиденное и совсем неприличное. Она стала хватать ртом воздух, как рыба на песке, схватилась руками за стол, сумка с шумом шлепнулась об пол, а вслед за сумкой и она сама вдруг очутилась на полу. Сотрудники забегали. Кто-то принес валидол, кто-то — нитроглицерин. Но все-таки не справились. Пришлось вызывать скорую помощь. Тогда она внезапно открыла глаза, попыталась сказать что-то, но не смогла. И — смирилась. И тут вдруг неожиданно подбежала какая-то девушка, не из сотрудников и не из медперсонала. Кажется, она тоже пришла с рукописями и ждала своей очереди.

— Послушайте, а листки? Как же так, ведь это ее сумка!

Девушка собрала все до единого листочка. Но Марту увезли, отдавать их было уже некому. И она взяла сумку себе.

А Фее еще не пришло время умирать. Смерть не спрашивает фею, когда ей прийти за ней. Когда захочет, тогда и придет. Когда Смерть захочет, а не фея. Пока еще Смерть не хотела. И вот Марта дома. В своей квартире. Здесь все на месте. И вещи все так же поют. А она — слушает. Еще мгновение — и начнет делать то, что они просят. Ни возраст, ни силы тут ни при чем. Только бы ничто не прервало тишину!.. Нет, прерывает. Телефонный звонок.

— Да, да, я, Марта Ионовна. Что, что? Мой телефон был на папке? Да, конечно, был. Но кто вы? Подобрали мою папку, когда меня увозила скорая помощь? Прочитали? Вот как… Неужели? Ну, это вам так кажется. Эго пройдет. Ну, посмотрим, посмотрим. Я вовсе не хочу вас обижать. Прийти ко мне? Вы очень хотите? Мечта… Ну о чем же тут мечтать? Приходите. Как вас зовут? Люся?! О, Господи! Нет, нет, приходите, приходите, Люсенька. Да, хоть сейчас.

И она пришла, эта новая, совершенно незнакомая Люся. Она попала в квартиру Феи и замерла. «Дом Феи, дом Феи, настоящий дом Феи, — шептала она, а потом только опомнилась и быстро спросила: — А кто у вас убирает?»

— Никто. Я сама.

— Как сама? И моете полы, и натираете их, и… все остальное?

— Да, моя милая, здесь уже давно не мыто. А еще не так давно я мыла полы не только у себя.

— Вы?!

— Ну, конечно, я. Что же в этом удивительного?

— Но вы не должны. И уж теперь-то совсем нельзя. Неужели никто- никто не приходит к вам?

— Как никто? Что ты! Здесь бывает так много народу!

— И никто не замечает…

Она заметила все. И что холодильник пуст, и что корзина полна грязного белья, и что в доме нет нитроглицерина и даже валидол кончается. А Марта плакала и стыдилась своих слез, и улыбалась сквозь слезы, и все старалась извиниться за то, что она такая стала немощная…

— Кто немощная, вы? — Люся оторвалась от уборки и взглянула на Фею. — Вы — немощная?!

— Конечно, я…

— Марта Ионовна, Марта Ионовна, если бы у меня была хоть сотая доля вашего могущества!..

— Ах, ты обо всем этом… Так это же само собой. А вот учить я не умею. Совсем не умею.

— Мне и не надо, чтобы вы меня учили. Мне надо, чтобы вы только — были.

— И все… И больше ничего?

Они помолчали. А потом Марта спросила очень тихо:

— Ты еще придешь ко мне?

— О, если только разрешите, на крыльях прилечу!

— Ну, тогда мне и умереть можно…

Неужели, наконец, мои рукописи проросли не только на пустыре?..

«Послушай, вот я, — сказал Сутасома, — к чему заниматься избиением неповинных?» Он стоял один, безоружный. «Это ты — Сутасома?! — воскликнул Калмашапада. — Тебя-то я и ищу», — и, перекинув царевича через плечо, побежал в свое царство.

Там он бросил его в темницу и сказал:

— Теперь все в сборе. Хороший будет костер! Ну, может, вы хотите попросить меня о чем-нибудь?

Тут все девяносто девять царевичей упали на колени и стали молить, чтобы он сжалился над ними и отпустил их. Людоед взглянул на Сутасому, стоящего молча.

— А тебе что, жить не хочется? Почему ты не просишь о помиловании?

— Милости я от тебя не прошу. Но если бы ты поверил мне в долг, я был бы тебе благодарен и долг вернул бы.

— Какой долг? — удивился людоед.

— Отпусти меня на три дня, чтобы я мог побеседовать со своим знаменитым гостем. Я послушаю его изречения и через три для вернусь.

Людоед расхохотался.

— Эти хоть не хитрят, — сказал он, — людишки как людишки. Нет такого существа, которое не дрожало бы, когда его убивают. Но о тебе слава идет, что ты особенный, не такой, как все. Вот и видно, что не такой!

— Я вернусь, — сказал Сутасома, — я у тебя в долгу. А долги я отдаю.

«Бахвал и лжец, — подумал Калмашапада. — Что ж, пускай удирает. Я поймаю еще не одного царевича, зато все увидят, чего стоит этот хваленый праведник. Да, все люди одной породы». Вслух же он сказал:

— Иди, да возвращайся поскорее. А я тем временем приготовлю костер.

Сутасома ушел. Но каково было изумление людоеда, когда ровно через три дня он вернулся.

— Почему ты вернулся? — мрачно спросил сын львицы.

— Потому что обещал. Это был мой долг, — сказал Сутасома. — Теперь можешь меня съесть.

— Костер еще окутан дымом, а мясо вкусно только без дыма, — проворчал Калмашапада. — Побеседуем сначала. Ты все-таки ответь: почему ты вернулся?

— Я же тебе ответил, почему.

— О тебе идет молва, что ты правдивый и мудрый. Ну — правдивый, это, кажется, так. Но мудрости в тебе ни капли! Отпущенный, чтобы жить, ты возвращаешься, чтобы умереть?!

— Есть две мудрости, — ответил Сутасома, — звериная и человеческая. Я живу по человеческой, и тебе ее не понять.

— Не понять? Эго почему же?! — сын львицы был задет. — Я доблестней и сильнее тебя, а ты со мной разговариваешь, как с низшим. В любую минуту я могу тебя съесть.

— Я знаю. С тем и пришел. Ешь.

— Ешь… ешь… Я хочу сперва понять тебя. Расскажи, о чем вы говорили с мудрецом. Что за мудрость у него такая особенная?

— Нет, этого я тебе не скажу, ты этого не поймешь.

— Но я ведь… — Калмашапада хотел опять пригрозить, но спохватился, что Сутасома угроз не боится. Тогда он сказал: — А если я отпущу тебя, тогда скажешь?

— Нет. Таких бесед не ведут с людоедами.

— Ты не можешь за свою жизнь заплатить какими-то словами?!

— Эти слова стоят целой жизни, они не для того, чтобы утолять любопытство людоеда.

— Послушай, странный человек, — сказал удивленный Калмашапада. — А если я отпущу всех моих пленных, девяносто девять царевичей?

— Очень бы я хотел видеть пленных на свободе. Но понять мудрость этих слов ты все равно не сможешь. Они тебе покажутся пустыми, и со злости ты снова изловишь всех и еще сотню других. Ничего я тебе не скажу. Делай со мной, что хочешь.

— Да как ты смеешь?! Я хочу! Я приказываю! — закричал Калмашапада, а Сутасома сказал:

— Послушай, кто у кого в плену? Я в твоей власти — и спокоен. А ты мой властелин — и выходишь из себя.

Калмашапада замолчал. Долго сидел он молча, а потом спросил:

— Неужели ты не знаешь страха? Неужели тебе не жалко царского сана и самой жизни?

— Жалко, но я знаю то, без чего и жизнь, и царский сан не имеют смысла. Вот этим я и дорожу. Но этого я никогда не потеряю, и потому мне нечего бояться.

— Да что ж это такое?!

— Я сказал: тебе этого не понять.

Тогда Калмашапада провел Сутасому в свой дворец, велел слугам принимать его, как гостя, а сам ушел. Три дня не приходил он, и слуги говорили Сутасоме, что их царь не ест и не пьет, мечется, как зверь в клетке, а потом вдруг затихает и задумывается. Такого с ним никогда не бывало. И вот к исходу третьего дня Калмашапада вернулся.

— Возьми ключи, — сказал он, — открой темницу и выпусти пленных.

— И ты ничего не потребуешь от меня взамен?

— Нет, не потребую.

Сутасома взял ключи и выпустил всех пленных, а потом вернулся к сыну львицы и сказал: — Теперь слушай первое изречение моего друга мудреца:

— Да, я жил до сих пор, как живут львы и тигры, не задумывался и не мучился. А чувствовать себя человеком — это, оказывается, такая мука!

— Может, лучше вернуться к прежнему?

— Нет. Это уже невозможно. Меня ужас охватывает от всего, что я творил до сего дня.

— Тогда слушай второе изречение мудреца:

Если нет любви к мудрецу, слова его покажутся пустыми и мудрость представится мусором.

— Так ты уже понял, Сутасома, что я полюбил тебя? — спросил Калмашапада. — Но как мне жить теперь? Послушай, возьми меня в свое войско, сделай военачальником, тебе пригодятся мои сила и свирепость. А я буду счастлив отдать за тебя мою жизнь, потому что она стала мне тяжела.

— Нет, друг мой, — ответил Сутасома. — Если прежняя твоя жизнь тебя ужасает, то тебе следует выбрать самое трудное. Если хочешь узнать, что это такое, то послушай третье изречение мудреца:

— Как это возможно?

— А вот как: легче однажды совершить геройский подвиг и пасть, чем каждый день и час жить так, чтобы не стыдиться ни одного своего поступка, ни одной мысли.

— Ну этого я не смогу, — поник сын Судасы. — Ведь я — не ты. Во мне течет звериная кровь. Могу ли я поручиться, что никогда не рассвирепею и не разорву на куски какого-нибудь злодея, особенно если он причинит зло тебе, о звезда среди царей!

— Ты правдив, — сказал Сутасома, — так выслушай последнее изречение:

Ты уже понял человеческую мудрость. Отважишься ли на человеческую доблесть?

Калмашаиада молчал. Он понял: прежде, чем обещать, он должен быть уверен, что выполнит обещание. Рассказывают, что он долго жил после этого, даже пережил Сутасому. Но до конца своих дней он каждый вечер и каждое утро спрашивал: «Ты доволен мною, Сутасома? Так ли я поступал, как ты хотел?»

* * *

Ах, мой мальчик, ах, мой маленький! Только бы ты был у меня! Только бы с тобой ничего не случилось! Или — мне не надо этого мира. Мне ничего, никого не надо…

И она прижимает его к груди. Упрятать бы его там от всех напастей, от всех глаз… ото всего…

«Ты есть потому, что Он мне тебя дал?! Он мне тебя от-дал? Значит, ты не мой, а Его? Не мой?! Нет! Мой! Мой! Мой!»

Ей хотелось одного — как можно скорее забыть о Нищем. И, кажется, она стала забывать. Прошло уже полгода. Тогда была сырая осень, а сейчас весна. Сырая, холодная, но все же весна. И она опять подошла к кроватке ребенка и сказала: «Мой! Мой! Мой и больше ничей!»

Да, она и в это утро сказала это, когда ребенок не отозвался ей, не протянул ручонки, не улыбнулся. Случилось самое страшное. Страшнее для нее не могло бы быть, даже если бы мир рухнул. — Мальчик умер.

Казалось, и она умерла. Она превратилась в камень. И камень вздрогнул только, когда до него донеслись чьи-то слова: «Бог посетил».

— Я не хочу, не хочу, не хочу, чтобы Он посещал меня! — закричала Мария и забилась в рыданиях. И вдруг остановилась. И взглянула на дверь. Сквозь дверь. Сквозь мир. Что там? Ни-че-го. Полная нищета. Там — Нищий.

Она вздрогнула всем телом и прошептала: «Куда Ты дел моего мальчика?»

Ее самой уже почти не было. От нее осталось одно лицо. Одни глаза. И когда эти глаза взглядывали на людей, им становилось страшно. Люди вздрагивали и отодвигались и говорили утешительные слова:

— Мария, Мария, твой мальчик сейчас у Бога.

Но под ее взглядом им становилось стыдно. Они говорили то, чего не знали. Они говорили слова, которые ничего не весят. И она стала прятать свои глаза от людей. Она стала пытаться жить, как все. У нее был дом, был муж И через два года у нее родился другой ребенок. Не заменивший того, первого, нет, не заменивший!

Да, она стала жить, как все, выполнять свои обязанности, вздыхать и слушать ничего не весившие слова. Она только не научилась их говорить. Она была очень молчалива. У нее было все, кроме Чуда. Ее глаза теперь знали, что чудес не бывает. Есть только сон о чуде, сон о счастье. Но ей уже отснился этот сон.

И однажды в этот дом, в котором было все, кроме Чуда, в этот дом, где не было Чуда, снова постучался Он. Она открыла дверь, и глаза ее встретились с Его глазами.

— Ты?

— Я.

— Чего Ты хочешь от меня?

— Мария, Мария, будь моей матерью! И тогда она вдруг заплакала, зашлась в рыданиях и едва выговорила:

— Где? Где? Где мой мальчик?! Куда Ты дел его?!!

* * *

Она ходила в церковь. Это были часы, когда она принадлежала самой себе. Себе, то есть своему первенцу. На его могилке и в церкви ей было тихо и не надо было притворяться, что она жива. Не надо суетиться, надеяться. Ничего не надо. Чудес не бывает. Разве все, кто молятся, в самом деле надеются на чудо? Нет. Просто останавливается карусель часов и дней, и можно тихо спросить:

— Скоро? Скоро Ты возьмешь меня туда, куда взял моего мальчика?

Вот так она стояла однажды в церкви и молилась так же механически, как и ее соседи, когда вдруг услышала:

— Мария! Она подняла глаза и остановила их на лице Распятого. И опять услышала:

— Мария!

— О, Господи, Господи! Да ведь Он же не умер. Не умер, нет! Эго не деревянная фигура. Это… Ты все еще здесь, Боже мой!? И никто не снял тебя с креста? И не отер крови! Она все еще течет и течет из Твоих ран! Да как же, как же, как же этого не видят?! И я не видела!..

— Послушайте! — обратилась она вдруг ко всем, кто стоял рядом. — Послушайте! Ведь Он жив. Его мука продолжается… Неужели вы не видите?! Ну да, вы не видите, потому что Он не сын и не брат вам. Он вам — никто. А мне Он сын. Сын… Это сын мой!

Она успела увидеть расширенные глаза соседа и услышать: «Это сумасшедшая!»

Потом она очутилась в какой-то темной комнате. Ее втащили туда и заперли дверь. Это была не то тюрьма, не то сумасшедший дом. Но ей это было все равно.

— Как Ты, так я, где Ты, там я, — шептала Мария.

Сколько прошло времени, она не знала. Но вдруг дверь отворилась и вошел Он.

— Живой? Живой?! Ты жив?!

— Ну, конечно, живой. Они могут причинить Мне любую боль. Но убить Меня они не могут. Это не в их силах.

Она прикоснулась к Его ногам и рукам. Она прикоснулась к Чуду. Оно было перед ней. Оно было у нее…

Слезы все еще лились по ее щекам, но в груди было ликование. Оно переполняло грудь, и вот она открыла глаза.

Она проснулась на своей постели. Было яркое солнечное утро. За окном пели птицы. Ликование, все то же ликование было и наяву. Сон? Она заснула тогда, придя из церкви? Но сердце ее жило в этом сне, так же, нет, еще полнее, чем наяву. А теперь во сне и наяву одинаково было Чудо.

Она подошла к кроватке ребенка и взяла на руки Чудо. И она знала сейчас, совершенно твердо знала, что ее первенец — жив.

Ведь жив, жив Тот, кто дал ей его. Пусть в этом сомневается кто угодно, но она-то знает! Ведь Он трижды посетил ее…

Слушал, слушал тот мальчик учителя и вдруг взглянул в окно. И такое увидел небо! Такие облака! Не знаю, может, он поговорил с небом так, как ты только что говорил с Деревом, может быть… И наверное, небо сказало ему что-то очень хорошее, потому что он тихо рассмеялся, а может быть, свистнул, а кто-то слышал, что он запел. А учитель закричал:

— Как ты смеешь!

— А вы так говорите про Божью волю, точно это чужая воля, — сказал мальчик.

— Уж не думаешь ли ты, что это твоя воля?! — прогремел учитель.

— Во всяком случае, не чужая — ответил мальчик и тут уж точно свистнул. Тогда учитель выгнал мальчика из класса. А мальчик только пожал плечами и шагнул прямо в окно. Ученики замерли. Но через мгновение все расслышали его смех, такой заливистый, что не заразиться было нельзя. Все стали громко смеяться, к ужасу онемевшего учителя. Когда к учителю вернулся дар речи, он крикнул: «Ловить его! Поймать и запрятать в клетку!» Было непонятно, о ком это он говорит, — о мальчике, которого след простыл, или о птице, певшей так, что невозможно было никого и ничего слушать, кроме нее. Она вспорхнула с Дерева прямо в окно и летала по комнате.

— Поймать! — крикнул учитель, но птица выпорхнула туда, откуда влетела. — На места! —

Но не тут-то было! Из окна донесся звук флейты. Казалось, что смех мальчика и голос птицы слились в этом звуке. И полилась мелодия. Какая! Потом изгнанный мальчик как ни в чем не бывало появился в окне с флейтой у губ. Как он появился и на чем держался, понять было невозможно. Но понимать и не хоте¬лось никому. Хотелось только слушать. Когда смолкла мелодия, раздались слова:

— Слушайте мою флейту! Только это одно и надо.

— Ловить! — опять крикнул учитель, но мальчик исчез быстрей, чем улетела птица…

Это сейчас я так думаю. А тогда… Тогда я просто глядел на Нее и был счастлив. И ни о чем не думал. И вот Она выплыла на поверхность моря. Плыла и пела. А по морю шел корабль, и на нем был принц. И Она увидела его и полюбила. Я понимаю Ее. Что-то было в этом принце такое, что Она могла его полюбить. Но вот его мне понять труднее. Не заметить Ее?! Впрочем, люди ведь такие невнимательные… Глядел на море и — ничего не видел… И кто его спас, не заметил. Ну, кажется, он был тогда без сознания. И все-таки… Очнулся, увидел над собой склонившуюся девушку в розовом платье и сразу влюбился. А Ее так и не заметил. Заметил тогда, когда уж совсем нельзя было пройти мимо. Спускался к морю по лестнице своего дворца и увидел девушку, укутанную в собственные волосы. Говорят, у Нее раньше был хвост. А потом появились человеческие ножки. Не знаю… Просто раньше Она была одно с волной. А потом отделилась, чтобы стать заметной. Вот так и появились ноги. Волна перестала бьггь Ее продолжением, и — Она встала на ноги…

Кто ты? — спросил Ее принц. Она хотела ответить и — не смогла. Потому что у Нее уже не было Ее голоса. Этот голос говорил за всех — за волны, за море, за небо, за меня. Люди не знают, что бывает такой голос. Люди говорят словами. Только за себя говорят. Так говорить Она не могла. Вот Она и молчала. Глядела на него и молчала. Но как глядела! Он ведь понял, что так люди не глядят. Что Она глядит не только за себя и… ждет, чтобы и он взглянул так же. Он, кажется, даже захотел, но… не смог. И вот велел одеть Ее в человеческие одежды и стал говорить с Ней человеческими словами. Стал рассказывать Ей про себя, про свою мечту, про девушку в розовом платье. А Она… Она слушала и молчала. И ведь догадывался он иногда, что никто, кроме Нее, ему не нужен. И тогда говорил, что женится только на Ней, и тут же добавлял — потому что девушки в розовом платье я никогда не встречу…

Ну вот. А оказалось, что встретил. И настала последняя ночь в Ее жизни, когда Она вышла на палубу и была совершенно одна. Никто, кроме меня. Ее не видел. А я видел. Я все видел. Я смотрел на Нее и плакал. И вдруг выплыли из волн Ее сестры и протянули Ей нож. И сказали: его спасла Ты, а не принцесса. Почему же должна жить она, а Ты — погибнуть? Спеши, убей ее, это будет только справедливо. И Ты вернешься к нам и проживешь еще 300 лет.

Я услышал это и задрожал. Я так хотел, чтобы Она их не послушалась! Ну, конечно. Она не послушалась. Она взяла нож, но ведь Она выбросила его в волны, как только сестры скрылись. И я был так благодарен ей за это!

…А за что, собственно, благодарен? Ведь после этого Ее не стало. А принцесса продолжала жить, как ни в чем не бывало, и принц вместе с ней. И я не понимаю, как это возможно? И как я мог этого хотеть?! И еще я не понимаю, — неужели принц может жить и быть счастливым, когда Ее не стало? Просто примириться с тем, что Ее нет… Это возможно? И разве может быть, чтобы Ее не было?..

Ну в самом деле, кто может придумать первый солнечный луч, или розовое перо зари на небе, или лиловый колокольчик в траве?

Кто?

Никто. Только Она одна.

Дело в том, что в Стране Детства жила та самая, которая эту страну создала. То есть все, конечно, создал один Создатель. Но ошибаются те, кто думает, будто Он работает без помощников. Вот она и была Его помощницей. Ее звали Девочка-Цветок или Фея Цветка; а еще раньше Ее звали Старая Девочка, та самая, дав¬но знакомая. Она очень давно жила. Поэтому все знали, что Она старая. Но ведь старости Ее никто заметить не мог. Она была как каждое новое утро. Кто скажет, сколько тысячелетий прошло до него? Это совершенно неважно — оно ведь только что родилось. Но утро сменялось днем. А Она все время оставалась девочкой, ничуть не меняясь. Старая и всегда юная. С Ней рядом был ее верный друг Том, тот, который любил Ее больше всех на свете. Каждым новым утром он открывал глаза и так удивлялся и радовался всем Ее подаркам, полученным от гнома! Он был уверен, что пока Она с ним, все будет хорошо — вечно будет звучать песенка гнома у камина, вечно будут выниматься из просушенного чулка подарки, и каждое утро он будет получать готовенький мир из Ее рук, как птенец пищу из клюва матери.

Все было удивительно хорошо, но по мере того, как Том рос, ему все чаще снились тревожные и печальные сны. Ему снилось, что Она уходила куда-то. Уходила, пропадала, исчезала — и мир погружался в темноту, и ему надо было искать Ее в абсолютной темноте. Он просыпался, вскрикивая, и бежал к Ней, чтобы убедиться, что Она по-прежнему сидит в цветке и цветок светится.

— Моя единственная, моя любимая, моя бесподобная! — сказал он Ей однажды, — ты все можешь. Сделай так, чтобы мне не снились больше эти сны. — Она молчала. И он вспомнил, что во сне Она тоже молчала перед тем, как исчезнуть. Ему стало так тревожно, что перехватило дыхание. И он едва пролепетал:

— Уж не собираешься ли ты в самом деле уйти? Она опять молчала.

— Моя любимая, единственная, бесподобная — прошептал он. А она вздохнула и сказала:

— Ну почему же бесподобная? Неужели ты думаешь, что мне на самом деле нет подобных? Это было бы ужасно. Мне необходимо найти себе подобных.

— Подобных тебе?! Но где же их найти? Точно таких, как ты? Чтобы была еще одна такая розовая Фея светящегося цветка?

— Ну совсем не обязательно в розовом платье. Я, правда, всегда ношу розовое. Но это совсем не обязательно. И даже светящийся цветок не обязателен. И чтобы была девочкой не обязательно. И старой тоже.

— А… что же обязательно?

— Мне подобный — это тот, кто умеет сам творить мир, а не приходить на все готовое.

— Послушай, наш мир единственный на свете. Другого нет и быть не может. Его сотворила ты. Откуда же взяться тебе подобному?

— К счастью, этот мир совсем не единственный. Есть множество миров гораздо лучших, чем наш. Ну, а если нет, то могут быть. И кто-то же их должен сотворить. Мне надо обязательно найти хоть одного из тех, кто умеет творить миры.

— Ты… в самом деле уходишь? — прошептал он еле слышно.

— В самом деле. Не плачь… Ты сможешь меня увидеть в Волшебном Зеркале. В пустом зеркале, где между мною и тобою ни¬чего не будет. После этого я вернусь в этот мир. Не раньше.

И вот сбылся самый страшный сон. Ее не стало. Все осталось на местах. В домах зажигались разноцветные огни, на ветках щебетали птицы, лесные звери были добрыми и ручными и броди¬ли прямо между домами. Под большим кустом стояла избушка на курьих ножках со светящимся окошком; гном, живущий в хрустальной капле, качался на ветке и тонко вызванивал какую-то мелодию. Даже золотые кони и золотая карета — Ее драгоценнейший дар — оставались на месте и готовы были умчать вас за тридевять земель в тридесятое царство. Все было. Только Ее цветок не светился больше и не звучала песенка гнома у камина.

Вместо этой песенки раздался совсем другой звук. Глубокий низкий звук виолончели. Старый гном-виолончелист играл и плакал. И Том заплакал вместе с ним. Казалось, виолончель говорила вот что: «Теперь тебе надо искать Волшебное Зеркало. Знаешь ли ты, где найти Волшебное Зеркало? Знаешь ли, знаешь ли, что это такое?…»

Том не знал или знал так смутно, что все время хотел рас-спросить еще кого-то, как найти Волшебное Зеркало? Где оно?

И тут-то ему сказали, что волшебные зеркала в стране Детства запрещены. Дело в том, что в стране этой, как только ушла Фея Цветка, появился Правитель, издававший указ за указом о том, что можно и чего нельзя. Заодно с волшебными запретили на время все зеркала, на всякий случай, — вдруг какое-нибудь окажется волшебным. Про волшебное же стало известно, что в нем появляется что-то очень страшное. Появится ли в нем Фея Цветка, еще вопрос. А вот это страшное появится обязательно, и смотреть на него нельзя, иначе можно погибнуть.

— Как же быть без зеркал?! — всполошились жители.

— Очень просто. Правитель и его слуги будут на вас смотреть и говорить вам, хорошо или плохо вы выглядите. Смотрите только на Правителя, а не в зеркало!

Но на что Тому был Правитель и его слуги? Ему нужно было Волшебное Зеркало и ничего другого. И он грустно побрел подальше от Правителя и всех его указов, подальше от домов и огней, подальше от голосов. И забрел в лес. Тихий. Огромный. С одиноким Деревом, свешивающимся над озером. Дерево гляделось в озеро. И Том взглянул в озеро. Такой простор ему открылся, такая глубина! И вдруг в этой глубине мелькнула маленькая золотая звездочка. Золотисто-розовая. Она была так далеко, что раз¬глядеть ее было невозможно. Но все-таки он всем сердцем почувствовал — это Она! Это Ее светящийся цветок. И тут возникла мелодия скрипки. Ее скрипки, которую ни с чем не спутаешь.

Так вот оно — волшебное зеркало, которое запретить нельзя. Сейчас, сейчас, если только грудь не разорвется от счастья, он увидит Ее близко и ясно. Вот сейчас… Но внезапно между ним и звездочкой выросла огромная темная лохматая фигура и совершен¬но закрыла звездочку собой.

— Кто ты? Отойди!

Но лохматая фигура вырастала на глазах. Она надвигалась на Тома, как бы вытесняя его из пространства. Том вскрикнул и отвернулся от зеркала. Нет, нет, он не может туда смотреть…

— А не смотреть можешь?

Перед ним стоял Помпончик. Неизменный Помпончик в своей зеленой шапочке с белым помпоном. Глаза у него с лукавинкой, глаза, которые всегда что-то знали…

— А не смотреть можешь? Том тяжело дышал.

— Если можешь, не смотри. Иди домой, усаживайся в кресло и мечтай себе сколько хочешь. И знай, что в действительности ты свою Фею никогда не встретишь.

— Нет, я без нее не могу!

— А тогда пойми, что ты должен не испугаться всех чудищ, которые встанут между тобой и Ею. Это первое чудище еще не самое страшное. Обыкновенная Баба Яга. Если решишь ее задачу, ты избавишься от нее.

— Какую задачу?

Помпончик приложил палец к губам и скосил куда-то глаза, как бы показывая на кого-то. И тут Том увидел высокую старуху, всю в черном, с очень длинным носом.

— Да, это мою задачу ты должен решить. Я уже привыкла не обращать внимания на оскорбления. Когда меня называют Бабой Ягой, я этого не слышу. Где им знать, кто я такая на самом деле?

— А кто ты такая на самом деле?

— Тебе надо решить мою задачу, и тогда ты сможешь это узнать. Ты ведь говорил, что твоя Фея Цветка единственная и бесподобная?

— Да, говорил.

— А она говорила, что есть и еще люди, подобные ей. Говорила?

— Может быть, говорила.

— Так есть или нет? Отвечай, да или нет?

И вдруг старуха взмахнула рукавами черного балахона, как крыльями, и черное превратилось в розовое, седина — в каштановые волосы, вместо морщин — гладкая кожа. Точь-в-точь Она, его любимая. «Я же старая, ты забыл, что я старая, но могу и снова оказаться девочкой. Смотри!» И вот перед ним еще одна девочка, и еще, и еще… Десяток ей подобных. Они заполняют комнату, движутся, качаются на своих тоненьких ножках, как цветы на высоких стеблях. Или у Тома кружится голова, рябит в глазах? «Что со мной?… Этого не может быть!» вскрикнул он.

Перед ним снова прежняя старуха. Она глядит на него хитро и победно.

— Итак, ей подобных нет? Она одна? Или у нее множество образов и подобий, как ты только что видел?

— Это обман! Это была не Она!

— Мне все равно, что ты выберешь. Лишь бы сказал четко и твердо: нет? Она одна?

Тут он вдруг ясно вспомнил, что Она ушла, чтобы найти себе подобных. Она сказала, что быть бесподобной ужасно.

— Отвечай!

— Дай мне подумать, — ответил Том.

— Даю тебе сроку одну ночь.

А больше ему и не надо было. Только бы побыть одному. Только бы не видеть перед собой эту старуху. Только бы найти место и время, чтобы вспомнить мелодию скрипки. Он знал, что когда он ее вспомнит, все разрешится само собой.

И вот он в лесу. Он пришел туда, куда приходит всегда, когда ему трудно — к костру гномов. И слышит, как один из гномов говорит:

Вот эти третьи помнили про удивительное свечение. Дом ведь и сейчас стоит, как когда-то, и озеро есть. А вот свечения нет. А оно было! И ничего, ничего, кроме этого свечения, не было нужно… И ведь чтобы так осталось навсегда, надо было только одно: не пожелать ничего другого. Вот и все. Чтобы оставаться в Доме навечно, надо было только не хотеть из него выходить, ничего не хотеть, кроме того, что есть в Доме. А в Доме было все, что нужно.

И все-таки случилось так, что все, один за другим, захотели еще чего-то, чего в Доме не было, и вышли из Дома. Нет, не со¬всем все. Кто-то ведь все-таки остался. Но все, кто живут теперь в мире, когда-то вышли из Дома. И оказались бездомными.

То есть не то, что им негде стало жить. У них появились дома, даже у некоторых — дворцы целые. И все-таки они стали бездомными. И были такие, которые это ясно чувствовали и всем сердцем помнили про покинутый Дом. Ну, а другие смутно помнили, как сон. А третьи и совсем не помнили и даже не верили тем, кто помнил.

Но Том помнил. И как помнил! И чувствовал себя бездомным. Он совсем не понимал, как это он мог когда-то выйти из Дома! Но это случилось. Он вышел. А та, которую он любил больше всего на свете, осталась в Доме. Как будто его душа осталась в Доме. А он оказался снаружи. И ему надо было только одно: вернуться. Но как?

Дом был близко, рукой подать, но в него не войдешь!

Сколько в этом мире чужих! А в Доме не было ни одного чужого. Все были родные друг другу и так друг друга любили! И никто не заглушал тишины, и еще — никто не заглушал песню. Да, там пелась удивительная песня. Они все вместе пели ее. Но что это была за песня, он совсем не помнит. Вот если бы попасть в Дом!..

— Дом, Дом… что ты заладил про Дом? Ты же вышел из него на свободу, и опять потянуло в четыре стены?

Это сказала какая-то странная женщина в платье с шлейфом. Длинный такой роскошный шлейф вечернего платья… Но почему-то он напоминал Тому метлу. Откуда она взялась? Не на метле ли прилетела? Какой у нее скрипучий голос…

А женщина продолжала: — В твоем Доме сплошные запреты. То нельзя, это нельзя. Можно желать только то, что есть в Доме… Ну и скучища! То ли дело у нас! У нас — все позволено. Же¬лай, что хочешь. Делай, что хочешь!

— Но если у меня нет никакого желания, кроме одного-единственного?

— Какого? Мы дадим тебе все, что ты хочешь. Хочешь, вот этот золотой дворец будет твой?

— Нет. Он мне не нужен.

— Не нужен?! Я еще не встречала человека, которому не был бы нужен такой дворец. Ты что, не человек, что ли?

— Человек, конечно. Самый обыкновенный.

— А хочешь, мы дадим тебе власть над всеми другими людьми? Все будут бить в литавры и петь славу тебе, хочешь?

— Да что ты! Зачем мне столько шума? Куда мне от него деваться?!

— И этого не хочешь? Чего же ты хочешь? Хочешь, будешь летать, как птица, и плавать в глубине моря, как рыба?

— А зачем мне это? Пусть птицы летают, рыбы плавают. Я человек, у меня своя задача.

— Какая это задача? И чего же ты, наконец, хочешь?

— Только одного — вернуться в Дом.

— Ну так ты настоящий враг свободы. И мы будем бороться с тобой. Ты еще раскаешься в том, что нажил себе столько врагов.

— Я вам вовсе не враг. Я только напоминаю вам о Доме. Мы все из него вышли. И об этом надо помнить.

— Помнить о Доме? А чего о нем помнить? Вот он стоит. Никуда не делся. И для такого убожества ты отказался от золото¬го дворца?!

Как прошумел ее шлейф! Исчезла. А может, правда улетела на метле? Очень похоже… Но снова стало тихо. И опять видны огоньки Дома, слышен плеск озера. А на берегу озера кто-то сидит. Какой-то босоногий мальчишка в заплатанных штанах. Сидит на пучке соломы… Спит, что ли?

— Спишь?

— Нет, не сплю.

— А почему у тебя глаза закрыты?

— Потому что я живу в двух мирах. С открытыми глазами — в одном, а с закрытыми — в другом. Когда я закрываю глаза, я вижу такое!…

— Что же ты видишь?

— Этого рассказать нельзя. Вот закрой глаза, и если у тебя есть что-нибудь заветное, то, что ты помнишь постоянно, — ты, может быть, это увидишь.

— Есть ли у меня что-то заветное… Еще бы!

— Ну тогда закрой глаза!

И Том закрыл глаза и перестал видеть этот мир…. И вдруг услышал далекую музыку. Удивительно знакомую, родную. Эта музыка как будто светилась. Ну да, из озера поднималось свечение. Какое свечение! То самое! Его ни с чем не спутаешь. Но… ведь оно ни от чего не отражалось. Света в его глазах не было. Они были закрыты. Значит, оно само по себе где-то есть. Есть и все. Но — ничего больше нет. Дома нет. Да и от озера остался только легкий туман. И — земли под ногами нет. Он почувствовал, что завис в воздухе, вздрогнул и — открыл глаза.

Свечение исчезло. Но и Дома тоже не было. Его такие близкие светящиеся окошки, где они? Вокруг был черный ночной лес. И где-то высоко в небе зажигались звезды. Они просвечивали в ветках деревьев, мерцали, манили. И вдруг он почувствовал, что это и есть окошки Дома, что ему только казалось, что они близко. На самом деле они далеко, бесконечно далеко. Как звезды. Так это только казалось, что я подхожу к Дому! Вот почему он никогда не открывался! Он был далеко, так бесконечно далеко… Разве можно дойти до звезды?! Значит, до Дома дойти нельзя? Никогда?!

Как сжалось у него сердце! Какая тоска навалилась! И вот тогда-то внезапно послышалась знакомая с детства песенка и высветилось в темноте доброе лукавое лицо и шапка с помпончиком.

— А я что-то знаю…

Знает, конечно, знает. И знание это пересекает отчаянье, как луч темноту. Друг детства, самый верный на свете, с детским име-нем Помпончик.

— Ты здесь?

— Ну конечно.

— Ты пришел на помощь?

— Разумеется.

— Ты что-то знаешь… Но вот что? Ты когда-то пел:

В лесу, возле озера, не было никого. Но… в ветках поблескивали два больших глаза, глубоких, как само озеро, и задумчивых, как деревья, склонившиеся над ним. Это был, конечно, Оль, все тот же Оль, которого всегда можно было здесь встретить (если сумеешь заметить его). Он-то хорошо знал, о чем молчит зеленоглазый Кот и старый Леший, закуривший трубку. И о чем молчат деревья. И озеро. Знал, потому что молчал вместе с ними.

В ветках деревьев запутались звезды. В лесу стояла великая тишина. И Том почувствовал, что ее нельзя прерывать ни за что. Но как же узнать, о чем они все молчат? И он решился подойти к Олю тихо-тихо и шепотом спросить его: — О чем? Ты знаешь, о чем они молчат?

Оль повернул к нему свои широко открытые, глубокие, не-мигающие глаза, в каждом из которых, казалось, застряло по звездочке, и сказал тоже очень тихо:

— А ты помолчи вместе с нами, тогда сам узнаешь. Ты что, уже забыл, как молчал со мной?

— Нет, не забыл. Это было удивительно хорошо. Но…

— Что «но»?

Том замялся. Он знал, что молчать надо будет долго, может быть, до старости… А ему надо знать сейчас и еще рассказать кому-то. Ему это очень надо. — И не только ему.

Подумав, он ответил:

— Был когда-то мудрец, который сказал: «Знающие не говорят, говорящие не знают», но он же все-таки говорил, хоть и знал. Есть же такие особенные слова, которые могут не нарушать тишины.

— Да, есть, — прошептал Оль. — И если ты способен их понять, то слушай: мы все молчим о конце и начале света.

— О конце и начале света? — удивленно переспросил Том. — О конце — это я понимаю, сейчас кто только не говорит о конце света. Год кончается, тысячелетие вот-вот кончится. Многим кажется, что свет кончится. Но о начале? О начале никто не говорит.

Глаза Оля мягко сверкнули.

— А тогда чего же говорить о конце, если не знать о начале? Тогда все — пустое. Разве ты не знаешь, что было в начале, Том?

— Вначале было Слово… Божье Слово. Бог сказал: Да будет свет!

— А в начале твоей жизни? Ну, ты этого помнить не можешь. Но твоя жизнь настоящая началась с улыбки. Ты улыбнулся и этим как бы сказал вслед за Богом «Да будет свет!» Да, бессловесным младенцем ты вторил Богу. И если свет будет кончаться, все равно в твоем сердце осталось Божье Слово, и ты можешь его повторить наперекор концу.

У Тома закружилась голова и часто-часто забилось сердце.

— Ты думаешь — человек может повторить в след за Богом то начальное Слово?

— А ты думаешь, человек совсем ни при чем? Бог все делает без человека и за человека? Приходи на готовенькое?

— Но…

— То-то и дело, что «но». Человек ведь создан по образу и подобию Божьему.

Что-то это напомнило Тому. Ведь Она когда-то говорила, что ищет подобных себе. И ведь нашла как будто. Или это каждый раз надо находить снова?

— Но… — опять пробормотал он.

Оль снова что-то ответил. Слова шли друг за другом. Вопрос. Ответ. Опять вопрос. Но все они как будто не нарушали тишины. И тайны не нарушали. И вдруг…

В лес ворвался ослепительный свет. Именно ослепительный. Он не осветил, а ослепил все, как непрошеный луч прожектора, который как бы срывает покров с тайны, раздевает, оголяет. Гладкие поверхности сверкали, затмевая всю глубину. Лес сделался каким-то плоским, полным острых углов, совсем не таинственным и… очень страшным.

Вслед за светом прогремел голос, от которого все задрожало: и деревья, и сердце Тома.

— Чушь! Все, что вы говорите, — чушь. Бог есть Бог. А человек есть человек. Человек никогда не сможет сказать: «Да будет свет!» Никто, кроме меня, Светоносного ангела, этого сказать не может. Я — Владыка света.

Тому показалось, что сейчас этот прожектор и голос его расплавят и раздавят, как раздавили тайну и тишину. Вот-вот, сей¬час. Но… страшный голос оборвался на полуфразе, на полуслове. Кажется, он успел сказать «Я Владыка све…» — и все. Лес опять стал тихим и засиял своими таинственными огнями, которые отражались и поблескивали в глазах у Оля.

— Это ты его прогнал? Ты сильнее его?

— Я не мерюсь с ним силой. Просто он не выносит тишины. Если тишина становится полной, он задыхается, гаснет и замолкает. Мы с тобой слишком долго говорили. Нам казалось, что мы не нарушали тишины, и все-таки ее стало чуть-чуть меньше. Тебе незаметно, но я-то знаю… Вот он и смог подойти. Но я снова во¬шел в тишину, которой он не выдерживает. Тот, кто входит в та¬кую тишину, может обрывать его на полуслове.

— А он в самом деле владыка света?

— Ну нет. Настоящим светом он не владеет. Свет у него искусственный. Но этот искусственный свет сейчас правит нашим миром.

— А как от него избавиться? Как сделать так, чтобы он не правил миром? — спросил Том.

— Тише, Том. Ты задал слишком много вопросов. Ты забыл, что на вопросы «как», «когда» и «почему» волшебники не отвечают. Все ищут волшебных слов, но есть еще и волшебное молчание, и только из него рождаются волшебные слова. Больше я тебе ничего не скажу.

***

Вот о чем вспоминал Том, лежа в постели в своем доме со светящимися окошками. Он был вчера поздним вечером в лесу и беседовал там с Олем, косматым, как деревья, и добрым, как мягкая трава и теплая вода в озере. Там было что-то очень хорошее, но и очень страшное тоже. В сердце осталась и радость и тревога. Но тревога постепенно проходила. Всходило солнце, и он знал, что скоро увидит Ту, которую любит больше всего на свете. А с Ней так спокойно! Когда Она рядом, так ясно, что свет этот наш, любимый, тихий, никогда не кончится. То есть кончится ночь, будет утро, и день, и вечер, а потом взойдут звезды… Нет, свет никогда не кончится, раз есть Она, которая никогда не кончается. Ведь Она очень старая. Все это знают. Она была тогда, когда еще страны нашей не было. Но разве Она — старая? Она девочка, такая же юная, как это утро, как этот цветок, только-только раскрывшийся. Ее так и зовут часто: Девочка-Цветок. Когда Она рядом, то ясно, что ничего плохого случиться не может. Не может и все. Такая радость, когда Она рядом!

— Девочка моя!

— Здравствуй, Том! У тебя была какая-то тревога? Ты о чем-то хочешь меня спросить?

— Да. Послушай. У Оля есть волшебное молчание. А у тебя — я знаю — волшебные слова. Ведь всем известно, что наш город и вся наша сказочная страна появились по твоему волшебному слову. А лучше нашей страны нет ничего на свете. И она будет всегда, потому что ты есть всегда. Ты ведь никогда не кончишься?

Она молчала.

— Ты слышишь меня? Почему ты молчишь, как Оль? Ты ведь так хорошо умеешь говорить. Ты же знаешь волшебные слова.

Она продолжала молчать.

— Ответь мне, пожалуйста, — ты ведь никогда не кончишься? Скажи… никогда?

Она посмотрела на Тома и проговорила:

— Я уже много раз кончалась. Только ты этого не замечал, или забывал об этом, потому что я умела все начинать сначала. И ты этому должен научиться.

— Я?!

— Ну да, ты.

Ой! Опять этот прожектор и этот гром.

— Никогда! Никогда ни один человек не научится этому! Никто не владеет светом, кроме одного ме…

Голос или вернее грохот прервался на полуслове, как и тогда в лесу.

— Ну конечно, раз Оль умеет его останавливать, то и ты тоже, — пролепетал Том.

— А ты все еще дрожишь?

— Д-да… Мне не по себе.

— Скажи, а тебе это ни чуточки, нисколько не нравится?

— Нравится — это?!

— Ну да, я знаю, что тебе это нравиться не может. А ведь многих это завлекает.

— Для меня это, как будто смерть приходит. Вот-вот и убьет.

— Да нет, не бойся. Если тебя это не привлекает, то ничего с тобой не сможет сделать тот, кто называет себя владыкой света. Даже если и убьет тебя, ничего с тобой сделать не сможет.

— Как это — даже если убьет?…

Она ничего не ответила. Она как будто слушала что-то в себе и не глядела на Тома. — А потом подняла глаза и спросила:

— Ты знаешь, чем отличается настоящий свет от искусственного?

— Ну как же не знать! Настоящий свет — это самое хорошее, а искусственный — самое плохое.

— Это, может быть, так и есть, но знаешь, многим кажется совсем наоборот.

— Неужели?

— Представь себе.

— Ну тогда я скажу вот как: настоящий свет таинственный. У него есть тайна. А у искусственного — никакой.

— Это ты точно сказал. Вот тебе и надо познать эту тайну. Тайну живого света. Это непросто, Том. Это твоя задача. И знай: чтобы ни случилось с тобой или со мной, ты не должен отвлекаться от своей Задачи. Ты должен познавать тайну света. Всегда познавать. Вот сейчас начнет заходить солнце. Не спеши зажигать лампу в своем домике. Следи, как свет приближается и приближается к земле, как последний луч потонет в озере (или в море, которое по ту сторону леса). Ты почувствуешь, что что-то понял. Но это еще только самое начало. Потом взойдут звезды и тоже начнут что-то говорить тебе. Ночью ты заснешь, конечно. Но хорошо, если проснешься рано, с первыми птицами и увидишь, как светлеет небо, как звезды гаснут, и занимается заря… Иди, Том. И помни: что бы со мной ни случилось, у тебя есть своя задача.

***

Когда солнце опускалось все ниже и ниже, ему казалось, что свет входит прямо в его сердце. И вот чуть-чуть еще, совсем немножко, и — он узнает тайну. Но он не успел. Свет погас. На небе за¬жглись звезды. И звезды звали его очень далеко. Но путь этот казался ему знакомым. Он совсем не страшил его. Казалось, что когда-то он уже доходил до звезд, расстояние не такое уж непреодолимое. Нет, нет! Вот еще немножко, еще чуть-чуть… Но тут он заснул, а когда проснулся, небо начало светлеть, звезды погасли и занялась утренняя заря. И тут произошло что-то совсем неожиданное. Зазвучала музыка, такая тонкая, такая нежная и светлая, что он понял: она родилась из света.

Настоящий живой свет рождает музыку — вот что он понял сейчас, и ему показалось, что он понял тайну света. И такая радость переполнила его! Пойти к Ней. Скорей к Ней и сказать, что он узнал сейчас. Донести до Нее музыку света, которая звучит в нем.

— Девочка моя! Моя любимая! Послушай! Я спою тебе сей¬час мелодию, которая родилась из света. Настоящий свет рождает музыку. Ты, конечно, это всегда знала. Но теперь и я знаю. Девочка моя! Мой Цветок!…

— Минуточку, минуточку… Мое почтение.

Перед Томом вырос кто-то в огромных сапогах, в бархатном камзоле и широкополой шляпе. Он снял шляпу и изогнулся в низком поклоне, почти волоча шляпу по земле. Когда распрямился, стали видны огромные усы и зеленые глаза. Кот в сапогах, который изо всех сил хотел выглядеть человеком, и очень важным. Еще бы! Ведь он был приближенным лицом самого Правителя.

Том хотел пройти. Усатый вельможа мешал ему. Тому так нужно поскорее к Девочке-Цветку, которая куда-то подевалась и не откликалась на его зов.

— Простите, мне надо идти, — сказал он Усатому; но не тут-то было.

— Я лучше знаю, куда Вам надо идти, — отпарировал Кот в сапогах, — Вы сочинили сейчас некую мелодию, но вот вопрос: прославляет ли она нашего Господина?

— Какого Господина?

— То есть как, какого?! Нашего Правителя, Владыку света!

— Да уж, как же! Он не намерен прославлять нашего преславного Владыку! Мне это точно известно.

Это сказала долговязая женщина в юбке, кончавшейся огромным шлейфом. Голова ее была покрыта каким-то красным платком, а в руке она-держала палку. А может быть, палка и шлейф вместе были просто большой метлой, на которую она уселась верхом, а эта важная дама была обыкновенной Бабой Ягой?

«Как всем хочется казаться солидными людьми», — подумал Том. И все это соседство ему ужасно не нравилось. Ему даже показалось, что он забудет мелодию, не донесет до Нее.

— Пожалуйста, пустите меня. — взмолился он.

— Пустить?! Как же! Да мы все знаем про тебя. Ты из тех, кто полагает, что у света есть тайна. А наш Господин учит, что свет и тайна несовместимы. Тайна прячется во тьме, а свет наше¬го Правителя ее разоблачает. Он, видите ли, сочинил музыку. Да знаешь ли ты, что такое настоящая музыка, прославляющая нашего Владыку? Оркестр! — И Баба Яга взмахнула своей палкой, которая — Том мог бы поклясться в этом — была метлой и ничем другим.

И грянула музыка. Музыка?! Лязг. Грохот. Не лад, а разлад, не строй, а расстройство. Но какой грохот, какой натиск! Какая ярость!

Том почувствовал, что выдержать этого он не сможет. Эта «музыка» хлестала его, как бичом, сметала с земли. Он силился позвать Ее, но разве в этом громе можно было расслышать его голос?

Что же Она-то? Она! Разве Она не слышит, что здесь делается? Она ведь могла останавливать их на полуслове, на полузвуке.

Тома охватило отчаяние. Но… Господи, кто это сумел все прекратить? Снова тихо. Ти-хо…

Снова можно дышать. Да ведь, оказывается, целый день про-шел. На небе уже звезды. Вокруг деревья… Такие спокойные… В их душу, в их тайну никто не врывается. Она целехонька. Такая огромная, такая бездонная… Он огляделся. И тут увидел в темноте маленькое светящееся личико и расслышал с детства знакомую песенку:

А я что-то знаю, А я что-то знаю, А я что-то знаю, Знаю и пою!

— Помпончик!

— Он самый!

— Так что, ты можешь останавливать их, как Она и Оль?

— Выходит, что могу. А ты сам почему не можешь? Том пожал плечами и ответил:

— Наверное, потому, что ты что-то знаешь, а я еще нет. Мне казалось, что я столько узнал, но оказалось, что этого так мало!

— Ну да, ты еще не набрал тишины. Не посидел у костра с нашими братьями гномами.

— Не посидел.

— Ну так в чем же дело? Посиди.

И Том увидел костер в лесу. У костра, как всегда, сидели четыре гнома (а может, где-то прятался пятый? Так ему показалось). Время от времени гномы подбрасывали поленья в огонь. С ними говорить было нельзя. Он это знал. Они сами друг с другом не разговаривали. Только со звездами. Когда тишина будет такой полной, что можно будет расслышать звон со звезды, один из гномов ответит на своем особом языке, который понятен звездам, деревьям и еще очень тихому сердцу.

Звон со звезды. Вот он… Он действительно слышен. И — ответ первого гнома:

И вот в тиши открылось мне, Что только на одной струне Мир держится. Жизнь продлена, Пока звенит одна струна.

Одна струна… Он ее слышал сейчас. Звон ее длился и длился и как будто шел через него, Тома, через сердце…

А гном продолжал:

И звон идет сквозь все сердца В простор, не знающий конца. Как бы у Господа в руке Висим на тонком волоске. И он способен удержать Земную ширь, морскую гладь, Небес раскинутых простор И тяжесть ледниковых гор. Вот только б дух наш стихший мог Сберечь тончайший волосок…

У Тома перехватывало дыхание. Он вдруг почувствовал, что огромное небо и самая маленькая звездочка так тесно связаны друг с другом… Маленькая звездочка или маленькое сердце. Или что-то еще меньше, самое незаметное — внутри этой огромности. И все мироздание зависит от чего-то самого незаметного… Он поднял глаза к небу, как гномы. И — снова звон со звезды. И — ответ второго:

Огромно небо! Человек так мал! Между людьми — зияющий провал Немого неба. И в другую грудь Через все небо пролагают путь.

Да, да, надо пройти через все небо. Это он уже понял. Чтобы дойти до чьего-то сердца, надо обнять всю эту огромность. Ему кажется, что он летит… Полет — кружение, полет — приближение к самому себе из такой дали! Так он был вдали от самого себя? И не знал этого?

И еще — звон со звезды. И голос третьего гнома:

А свет какой! Какой здесь свет! Мир истончился. Больше нет Препятствий. Все насквозь отверсто, И тихо высветилось сердце. И оказалось, что оно И дарит свет. Давным-давно. С рожденья мира сердце светит, Да только кто его заметит? Его светящее тепло Вселенским телом поросло. И сколько нам ни говори, Что близок Бог, что Он — внутри, Он незаметен. Нет и нет. Но этот все пронзивший свет!..

Том совсем замер. Он знал: сейчас ему откроется что-то са¬мое великое, самое нужное и простое, как эти поленья в костре, от которых нельзя оторвать глаз. Кажется, это была первая бессонная ночь в его жизни. Вся ночь — у костра. Спать? Да как же может прийти сон, когда так переполнено сердце?

И снова — звон со звезды. И — голос четвертого: Как упорна она, как давно Мысль простейшая бьется во мне: Я — никто. Я лишь только окно. Я пробоина в плотной стене. Только плотность стены прорубя, Только после великих потерь Понимаю: я — выход в Тебя, Я — к Тебе приводящая дверь. С целым миром окончился спор. Я — никто. Обо мне позабудь. Я — лишь вход в бесконечный простор. Только вход, только дверь, только путь.

А звезды между тем начали меркнуть. Занималась заря. От костра оставались одни уголья. Казалось, гномы совсем замолкли. Но вдруг с далекой голубоватой звездочки раздался еле слышный звон и пятый гном (он все-таки был здесь) прошептал в ответ:

Бог перед нами так же растворен, Как этот побледневший небосклон. Но чтоб меж нами стерлись все границы, Нам надо точно так же раствориться, Раскрыть всю душу и сойти на нет, Чтобы от нас остался чистый свет.

И вот — ни костра, ни гномов — одна Заря. Но какая! Не-ужели… (Том вздрогнул) — заря — это то, что осталось от них в этом мире? Никогда, никогда он еще не видел такой зари! Так вот это что:

Мир истончился. Больше нет Препятствий. Все насквозь отверсто, И тихо высветилось сердце.

Сердце… сердце… Огромное сердце мира. Тайное, спрятанное у мира в груди…

И оказалось, что оно И дарит свет. Давным-давно. С рожденья мира сердце светит, Да только кто его заметит?

Он ЗАМЕТИЛ!!! Свет исходит из Сердца! В центре мира — светящееся Сердце. Свет настоящий — тайный, потому и тайный, что нельзя же сердце вынуть из груди. Обнажить — убить. Свет сердца… Свет — это любовь. Свет не только Музыку, он Жизнь рождает заново, Душу рождает. Любовь, рождающая жизнь, — вот что такое настоящий, живой свет!

Теперь к Ней! К Ней! Разве он не решил задачи? Разве не познал тайны света?

Он сиял так, как будто всю зарю вобрал в себя!

А солнце уже было высоко. Заря отгорела. Он вышел из леса и приближался к своему родному сказочному городу. У этого города было много имен: когда-то его называли Страной Детства, когда-то — Селением говорящих птиц и зверей. Важно было одно: это то, что возникло по Ее воле; это — Ее создание. Как он любит здесь каждую мелочь! Какое здесь все родное! Каждое окошко в разноцветных домиках, каждый ручной зверь, каждая птица. Каких только птиц здесь не было! Какие расцветки, какие голоса! А вот и гном, живущий в хрустальном гроте. Гном-предсказатель. Он всем предсказывал будущее и ему предсказал когда-то, что он, Том, будет светиться ярче, чем тот хрустальный грот. Ну вот и сбылось предсказание. Только… только почему же сам хрустальный грот как-то потускнел? Погас. Не светится… Странно. Он сейчас только заметил, что все потускнело. И даже маленькие золотые кони с золотой каретой, которые могли умчать в любую мечту и даже на воздух подняться, даже и они стоят понурые, никуда не рвутся, не зовут, — точно замерли. Что это? Почему птицы не поют? И почему Белая Лебедь, плывущая по озеру, поникла голо¬вой и опустила крылья? И — главное, где же, где же Она?! Девочка моя! Мой волшебный Цветок!

— Ах, Том — сказала Белая Лебедь и посмотрела на него од¬ним бесконечно печальным глазом.

— Ах, Том — сказал белый пушистый Медвежонок, про которого напрасно думали, что он игрушечный. Он был совершен¬но живой, и Тому даже иногда казалось, что и он что-то знает, по¬чти как Помпончик. Но он сказал только: «Ах, Том…» и больше ничего не сказал. У Тома перехватило дыхание.

— Где Она?

— Ах, Том! — только и повторил Медвежонок, и слезы закапали часто-часто из его глаз. — Ее нет. Ее не было уже тогда, в тот последний раз, когда ты приходил из леса. Только они так оглушили тебя, что ты не успел этого понять.

— Что случилось? Говори!

— Они пришли, вот те, слуги Правителя, схватили Ее и увели.

— Этого не может быть! Она умела останавливать их на полуслове.

— Да, конечно. Но они сказали, что если Она это сделает, Правитель тут же казнит всех своих слуг, а заодно всех нас. Нас просто не будет. Мы-то не умеем останавливать его на полуслове.

— Но Она ведь всех защищала!

— Она могла это до поры до времени. Она должна была на¬учить нас самих защищаться. Но Она не успела. А может, еще почему-то. Но только Она дала увести себя, чтобы были целы все мы.

— Так где Она? У них в плену?

— Нет. Говорят, Она ушла из их плена. Но и у нас не появилась. Она шагнула в Бездну.

— Как это — шагнула в Бездну?

— Ну, я не знаю как. Знаю только, что настала полная тьма, и Она шагнула в темноту. Нам показалось, что мы все сейчас утонем во тьме. Но это только на миг. А потом во тьме что-то засветилось. В самой глубине. Вроде маленькой звездочки. И все стало так, как раньше. Как будто бы ничего не случилось. Все на своих местах. Свету почти столько, сколько было. А Ее нет. — Мишка замолчал.

***

Солнце уже давно зашло, и над городом горели звезды. Одно за другим гасли окошки в разноцветных домах. И вот уже ничего не стало видно… кроме огромного звездного неба над морем, у которого Том неизвестно как очутился. Было очень тихо и совершен¬но пустынно. Он стал всматриваться в какой-то провал между двумя дальними звездами. Чем глубже всматривался, тем темнее становилось. И вдруг — одна темнота. Стало даже все равно, закрыты или открыты глаза, — такая темнота. Но темнота звала.

И он шагнул в темноту. Никакой опоры. Ничего под ногами. И ухватиться не за что. Бездна. Но… он держится… Держится! Не падает. Не погиб. Жив! И вдруг его охватило такое ликование, что он стал светиться сам изнутри, как звезда. В нем, из него рождались свет и звон. И где-то там, на далекой земле, тихий гном у костра расслышал звон со звезды и ответил ему:

Огромно небо! Человек так мал! Между людьми — зияющий провал Немого неба. И в другую грудь Через все небо пролагают путь.

Только теперь он понял эти слова до конца и вдруг увидел другую самосветящуюся звезду. Она была бесконечно далеко. Но что это значит — бесконечно далеко? Разве есть расстояния для света? Если протянуть луч, то он в мгновение ока пройдет путь, который тело проделывает всю жизнь. И снова ликование, превращающееся в долгий звон, и — ответ гнома с земли:

Как бы у Господа в руке Висим на тонком волоске. И он способен удержать Земную ширь, морскую гладь, Небес раскинутых простор И тяжесть ледниковых гор. Вот только б дух наш стихший мог Сберечь тончайший волосок…

Волосок, на котором все мы держимся. Только здесь, в бездне, он до конца понял, что значат эти слова. Все мы держимся на тонком волоске, проходящем через сердце. Все звезды, все души — на этом удивительном волоске, связывающем в одно всех и вся.

И вдруг где-то вдали, в глубине, прорезался свет.

Это было что-то невиданное, голубовато-розовое, прозрачное, совсем прозрачное. Легкое и твердое в одно и то же время. Светящаяся прозрачность. Ледяная, светящаяся пустыня, отражавшаяся в зеркалах, умноженная зеркалами. Бесконечно тихая.

Внезапно он различил среди льдов высокую женскую фигуру, совершенно прозрачную, с серебряной короной на голове. Она протягивала ему не то руки, не то лучи. Он весь потянулся навстречу, но вдруг женщины в короне не стало видно. Что-то плотное и темное выросло между ним и ею. И раздался голос: «Ты победил. Ты сумел, как мы, Светоносные, шагнуть в бездну и держаться в ней, ты заслуживаешь награды. Здесь я ничего не могу дать тебе. Но здесь нельзя оставаться всегда. Ты придешь на землю, в мои владения, и я награжу тебя по-царски. Я разделю с тобой мои владения, ты будешь совладыкой света.»

Том вздрогнул. Наконец он ясно видел того, кто до сих пор только ослеплял и оглушал его и никогда не являлся перед глаза¬ми. Но ни сверканий, ни грохота. Он здесь совсем не страшный. Было только досадно, что он закрыл собой прозрачную пустыню и светящуюся женщину.

— Отойди, — тихо сказал Том.

— Я предлагаю тебе быть таким же Владыкой света, как и я сам.

— Владыкой света? Но я не хочу владеть светом. Я хочу, чтобы свет владел мной.

Тонкий тихий звон продлил эти слова, и в ответ раздался голос с земли:

Как упорна она, как давно Мысль простейшая бьется во мне: Я — никто. Я лишь только окно. Я пробоина в плотной стене.

— Никто? Никто? — повторил плотный и темный. — Неужели ты не хочешь быть самым первым? Самым главным? Неужели можно сказать о себе «Я — никто»?

Том улыбнулся. — Это так просто!

И его голос слился с голосом гнома:

С целым миром окончился спор. Я — никто. Обо мне позабудь. Я — лишь вход в бесконечный простор. Только вход, только дверь, только путь.

И — нет плотного и темного. Есть только огромная прозрачная пустыня и прозрачная женщина в серебряной короне, которая протягивает ему не то руки, не то лучи. Она заговорила, и голос ее был как хор серебряных колокольчиков. «Светоносный», — сказала она и ее губы дрогнули в улыбке. — «Он продолжает называть себя Светоносным, но ты видел, какой он темный. В нем уже нет Света. Он только крадет его и этим держится. С тех пор, как он украл Искру Божию и назвал ее своей, с тех самых пор я стою здесь и охраняю Источник Света. Я — Хранительница Источника, Королева Волшебных Зеркал, Хрустальная Владычица. В мое владение могут войти только прозрачные, только те, у которых нет ни-че-го…»

И тут до Тома донеслись слова того последнего гнома у костра, которого он сначала даже не заметил:

Бог перед нами так же растворен. Как этот побледневший небосклон. Но чтоб меж нами стерлись все границы, Нам надо точно так же раствориться, Раскрыть всю душу и сойти на нет, Чтобы от нас остался чистый свет.

— Чтобы от нас остался чистый свет… — повторил шепотом Том. И услышал хрустально серебряный звон:

— Входи!

И он вошел в страну прозрачных, в средине которой был Источник Света.

Вот где он встретился с Ней! Вот какое блаженство он смутно предчувствовал всю свою жизнь, но все же никогда, никогда не мог себе представить ясно… Он думал, что потонет в своих слезах, но они стекали прямо в Источник Света и так сверкали, что каждому, кто увидел бы это сверкание, стало ясно, что свет никогда, никогда кончиться не может, что тайна света гораздо глубже всех концов. Она бесконечна.

— Том!

— Ты!

— Ну вот, ты можешь теперь все начинать сначала. — Это сказала Она. Она была рядом.

И больше ему ничего не надо было. Ни-че-го не хотелось. Только бы все было так, как сейчас…

— Что ты, Том, — тихо сказала Она. — Ты забыл тех маленьких, ради которых я столько раз шагала в бездну. Ты ведь знаешь теперь, как это непросто. Они так ждут нас с тобой! Мы должны вместе выйти отсюда и шагнуть в полную тьму. И на этот раз не я, а ты скажешь: «Да будет Свет!»

***

И так оно и было. Это оказалось возможно. И — все началось сна-чала. Как засверкал хрустальный грот, точно нес отблески самого Источника Света! А птицы! Как они запели — точно знали тайну бесконечности и открывали ее всем. Может быть, хоть кто-то услышит их так, чтобы не забывать никогда.

А золотые кони ударяли копытами в землю, из-под копыт вылетали целые фейерверки огня, но ни в какую мечту они не уносились, потому что здесь было лучше.

Белый пушистый Медвежонок был сейчас совершенно уверен, что детство никогда не кончится. Кое-кто говорил ему, что он неправ, но это не имело никакого значения.

— Пусть твоя радость никогда не кончится, — сказал ему прозрачный Ангел. Он залетел в этот мир, но остался совершенно прозрачным, поэтому все смотрели сквозь него и его не замечали. Только иногда он вдруг как-то особенно светился и что-то говорил. Вот и сейчас сказал Медвежонку: — Пусть твоя радость никогда не кончится. Но она будет нелегкой радостью. Вам предстоит большая работа. Ведь надо растить Его — и Ангел показал на ясли, где лежал самый-самый маленький, только что родившийся.

Да. И это бо-ольшущий труд! — сказала Она. — Но все равно — с новорожденной Радостью! С Рождеством! С Новым Годом!

Том пожал плечами.

— Ну, конечно, ты. уверен, что знаешь. Ты ведь такой особенный. Вот в прошлом году сказал: «Да будет свет!» И свет появился. Кто же с тобой сравнится? Одно слово — Том!

— Ну и что, что Том? Эх ты, ничего-то ты не знаешь! Я — особенный?!…Это я-то?! Да я — никакой! Если я даже что-то сделал в прошлом году, то это как будто и не я сделал. Я совершенно не понимаю, как я это сделал. И если мне придется что-то опять делать, то все сначала. И мне кажется, что ничего у меня не получится.

— Да? Ты ни в чем не уверен?

— Ни в чем.

— Неужели ни в чем, ни в чем не уверен? Но есть же что-то в тебе такое, ну… вечное, в чем ты не сомневаешься?

— Есть. Но это не я, а…

— А что?

— Любовь…

— Ага, значит, ты сам не вечный, а любовь у тебя вечная?

— Выходит, что так.

— Ты так выбрал?

— Да ничего я не выбирал. Так есть и все.

— Ну, а если б тебе предложили выбрать одно из двух: ты сам вечный, а любовь твоя — не вечная, или наоборот? Что бы ты выбрал?

— Какой ты чудак! Я — вечный, а любовь не вечная! Ну что же я такое без своей любви? Ноль без палочки.

— Ну, значит, ты все-таки выбрал. Ладно, иди, мы еще встретимся.

Главные или не главные, но до чего же скучные!..

Баба-Яга разъезжает теперь в «Мерседесе». А ведь на метле-то было лучше. Ей-богу, лучше! Баба-Яга теперь помощница Правителя. Ну какое нам дело до правителя? Вот, к сожалению, ему до нас есть дело. Вечно он что-то запрещает, во все вмешивается. И она тоже. И Кот в сапогах. Да, он тоже с ними. А какой был котёнок! Чудо! Играл, бегал, прятался в сапог. А потом вот повзрослел, надел сапоги и шляпу с пером и только и делает, что любуется собой.

А в стране Детства никто собой не любуется. Здесь смотрят не на себя, а на всё вокруг. И не перестают удивляться. И потому-то здесь всё волшебное. Вот и избушка. Баба-Яга из нее вышла, а избушка-то осталась. Здесь. С нами. Волшебная — преволшебная. Вот только обязательно надо разгадать, чья она.

Кто-то в ней каждый вечер зажигает свет. Одно время думали, что в ней поселились гномы, но гномы только заходят туда для чего-то и выходят. Они оказывается не живут в избушках, а только в корнях деревьев, в траве и под листками.

Так чья же избушка?

Том все время размышлял об этом и незаметно вышел на проселочную дорогу. Мысли его прервал шум машины, которая резко затормозила около него. И из нее вышла та самая, которая очень не любит, чтобы ее называли Бабой-Ягой. Почему-то ей надо было знать, о чем Том думает. Она так пристала, что пришлось ей сказать, что об избушке: хочу мол знать, чья она?

У помощницы Правителя глаза на лоб полезли.

— То есть как чья? Моя, конечно.

— Но ты же в ней не живешь.

— Еще бы! Я живу в совершенно других условиях, но избушка — музейный экспонат, и он принадлежит мне.

— Музейный экспонат! Да она же волшебная!

— Ну, ну, ну, знаем мы эти детские россказни!

— А кто зажигает в ней свет каждый вечер?

— Неужели ты думаешь, что мне трудно нанять слугу, который это делает?

Том молчал. Он знал одно: избушка осталась волшебной, а помощница Правителя ни капельки не волшебная. И ничего она знать про избушку не может.

— Не веришь мне?! — грозно сказала та, что вышла из Мерседеса. — Ну ответь тогда, ты можешь погасить свет в избушке, не входя в нее?

Том поежился. Он ни за что не хотел бы гасить этот свет, и надеялся, что никто не может и не хочет.

— А я могу, — сказала Длинная помощница Правителя. Нажала какую-то кнопку. И — окошко темное.

— Зачем?! — крикнул Том и готов был заплакать, но сдержался.

— Зачем ни зачем, но ты видишь, что я могу это сделать?

— А зажечь? Снова зажечь тоже можешь?

— Нечего зря переводить энергию, — сказала Длинная. Села в машину и хлопнула дверцей. Машина уехала.

Том стоял около темной избушки и очень грустил. Как вдруг — в избушке замерцал свет, маленький, робкий, как фитилек свечи. Он задрожал, а потом выровнялся и стал гореть, как и раньше.

«Значит, не всё она может, не всё!» Такая радость охватила Тома! Он шел от волшебной избушки к своему дому и подпрыгивал. Но вот показалась улица, дома. Они все были темными!

Ни одно окошко не светилось. У Тома сердце упало. «Это она. Она. Она решила показать свое могущество». Страна погрузилась во тьму. Только далеко в лесу светилось одинокое окошечко, да еще звезды на небе не подчинялись никаким земным правителям. И вдруг он услышал скрипку. Тихую, тонкую — издалека… Звуки приближались, и вместе со звуками разгорался удивительный свет. Точно мир был подсвечен изнутри. Да, да… так уже было когда-то. Во сне или наяву? Но сколько бы раз это ни появлялось, это было удивительно и необыкновенно. Так же удивительно, как в первый раз. И так же прекрасно.

«Все хорошо — говорила скрипка Белого Зайца — все очень, очень хорошо — и деревья это знают и звезды и избушка это знает. А ты, Том, знаешь?

— Знаю, знаю, — прошептал Том. — Только бы это не кончалось. Только бы не кон…

Но это оборвалось. И музыка и свет. И сейчас же зажглись огни во всех домах. Шум, гам, слепящее сверкание и впереди всех Гусыня, вытянувшая шею, в розовой мантии, гогочущая во все горло под неистовый восторг собравшейся публики. Ее чествовали, осыпали цветами. Длинная, как жердь, помощница Правителя была тут же. Она взглянула на Тома уничтожающим взглядом и сказала:

— Нашей певице совершенно не мешает твой тонкогласный зайчишка. А вот он при ней продолжать свою игру не может. Не в состоянии. Слабак. И если бы я не распорядилась включить свет, то он так и исчез бы в темноте. Ищи-свищи внутренний свет, который от нашего правительства не зависит. «Все хорошо, все хорошо» — передразнила она. — Все хорошо, только если ваш правитель о вас заботится. Я уже не раз говорила об этом.

Том взглянул на нее и ничего не сказал. Да и что он мог сказать? Уйти, уйти бы отсюда. Только бы как-то добраться до своей Любимой. Уйти от них к Ней!

Он и при ней ничего сказать не может. Только смотрит своими большущими глазами на Старую Девочку и молчит. Но Она-то все понимает.

— Том, дорогой, неужели ты поверил им, а не волшебной скрипке?

И тут из глаз Тома выкатилось по слезе.

— Почему, почему они могут ворваться и все разрушить?

— Их дело разрушать, а наше — создавать, — тихо ответила Она.

— Создавать? Но… что я могу создать? Что сейчас я могу сделать?

— Вот именно, что он может сделать, твой закадычный друг? Не подскажешь ли?

Каким образом здесь очутился Кот в сапогах, этого понять было нельзя. Он стоял рядом, почтительно сняв перед Старой Девочкой свою шляпу с пером, и глядел на обоих с затаенной насмешкой.

— Что может сделать человек, у которого нет решительно никакой специальности? — продолжал Кот. — Ты можешь мне ответить, хотя бы на вопрос: кто ты? — обратился он к Тому.

— Кто, кто… Том.

— Ну вот именно. Такого ответа я и ждал. Ну — Том; а что потом? У тебя есть что-нибудь кроме имени? Ты кончал какое-нибудь учебное заведение? Диплом есть? Вот я, например, окончил два факультета. И даже диссертацию защитил.

— Ну хорошо, ты конченый, а я еще нет. — Том вдруг улыбнулся. — А дальше что?

— А ты не перебивай! Вы все меня хорошо знали, как дипломата, но теперь я еще и врач. Доктор наук. Между прочим, первый врач страны.

— И что из этого следует?

— А то, что если кто-нибудь что-то сможет сделать, то я, а не ты.

Тут вдруг Кот развернулся, чуть не задев хвостом Тома, и ускользнул куда-то.

В окнах домов горели разноцветные огни. Стало тихо. Было уютно и тепло. И все-таки очень грустно.

«Том, дорогой, неужели ты поверил им, а не волшебной скрипке?» — звучали в нем Её слова. Он ведь на них ничего не ответил. А Она сказала еще: «их дело разрушать, а наше — создавать».

— Но как?

Вот они уже без Кота вдвоем. И оба молчат. А потом Она тихо говорит:

— Не думай, что они всесильные. Это только «пока». Знаешь, они украли у солнца и у молнии немного могущества. Научились добывать электричество. Но все краденое когда-нибудь кончается. Они не знают пути к Неисчерпаемому Источнику.

— А… ты знаешь? — Тихо-тихо спросил Том.

— Знаю, — еще тише ответила Она. — А теперь должен узнать и ты. Их дело разрушать и красть. А наше — возвращать краденое Хозяину и создавать. Это твое дело, Том. И ты справишься с ним. Но прежде всего пойди к Олю. Он тебе поможет.

— К Олю?

— Ну да.

Она улыбается, и на душе у Тома становится все легче, все спокойнее. И вот он опять в лесу.

Уже ночь. Все огни погасли. Но в избушке на курьих ножках по-прежнему горит огонёк. «Он — негасимый, — мелькнула мысль у Тома. — А если он негасимый, то он должен вести к Неисчерпаемому Источнику. И есть какая-то прямая невидимая нить, тоненькая ниточка отсюда — туда…»

Какой покой в лесу! Какие высокие деревья! И вдруг он вспомнил вопросы Кота и улыбнулся. «Кто я такой?» А ты кто такой, Кот? Ты хоть когда-нибудь разговаривал с Деревом? Про¬жил ли хоть один день в жизни вместе с Деревом? Вдвоем — Дерево и ты и больше никого? Так, чтоб вместе с ним идти и идти невидимым путем прямо в небо? Ничего-то ты не знаешь.

А вот — тот, кто знает. Он проживает с деревьями всю их жизнь час за часом, минута за минутой.

— Здравствуй, Оль!

— Здравствуй, Том.

— Когда я к тебе приходил в прошлый раз, ты много чего рассказал мне. А сейчас что-нибудь скажешь — или будешь молчать, как молчал до этого?

— Я помогу тебе, Том, как еще никогда не помогал. Я знаю, что тебе надо найти путь к Неисчерпаемому Источнику. Ты уже не раз бывал там. Но путь туда каждый раз находят заново. Это как заново родиться. Это трудно. Очень трудно, но я тебе помогу. Я дам тебе талисман, который сам приведет тебя к Источнику, если ты сумеешь с ним правильно обращаться.

— «А как?» — хотел спросить Том, но не спросил. Вспомнил, что на вопросы «как?», «где?» и «почему?» волшебники не отвечают.

— Да, я не скажу тебе «как», — продолжал Оль, — ты сам должен это понять. А теперь иди. Мы еще встретимся.

И Том пошел. Куда? Это теперь не его забота. У него в руке талисман, который сам его выведет. Уж не снится ли это ему? Никогда в жизни еще так не было. Всё приходилось решать, искать самому. А тут вдруг… Том внезапно закружился. Ему захотелось перекувырнуться, но он сдержался и только пристально поглядел на талисман. Талисман светился. Такая маленькая светящаяся коробочка. И тут-то только он вспомнил, что он не знает, как с ним обращаться. Обыкновенная маленькая коробочка с крышкой. Он открыл крышку, и из коробочки раздалась музыка. Такая вот музыкальная шкатулка. Но какая музыка! Да это же мелодия Белого Зайца! Тут Тома охватила такая радость, что он сам стал подпевать шкатулке. Шел и подпевал, пока не услышал какой-то другой звук, вливающийся в любимую мелодию. Кто-то плакал рядом, громко, всхлипывая. Господи, да это Мишка! Маленький белый Мишка — друг Тома.

— Мишенька, ты чего?

Мишка всхлипнул еще раз, но не ответил.

— Миш, что с тобой?

— Прощай, Том, мы больше не увидимся.

— Это еще почему?

— Потому что я болен. Смертельно болен.

— С каких это пор? Что за болезнь? — Мишка молчал.

— И тебе нельзя помочь?

— Да, нельзя. Ты лучше проходи. Ты такой радостный. Ну и радуйся дальше.

— Кто тебе сказал, что тебе нельзя помочь?

— Кто, кто — самый знаменитый врач.

— Сказал, что ничем нельзя помочь?

— Ну, в общем, да. Я не могу тебе сказать, что мне может помочь.

— Да нет уж, скажи.

— Твой талисман. Но ты же все равно не отдашь его. Он тебе нужнее.

— Мой талисман?!

— Да, именно твой талисман, — скорбно вздохнул очутившийся рядом Кот в сапогах.

— Это ты — тот врач, который приговорил Мишку?

— Да, да, я. Только твой талисман может его спасти. Иначе другу твоему конец.

У Тома задрожали руки. Но лишь на одну минуту. В следу¬ющую он уже протягивал талисман Коту.

— Если надо спасти друга, то думать не о чем, бери.

Коробочка закрылась, еще когда Том услышал плач Мишки. Но вот она открылась снова — уже в лапах Кота. «Все хорошо, — услышали все трое, — все очень, очень хорошо»… Кот захлопнул коробочку и продолжил сам.

— Действительно все очень хорошо. Ты выполнил свой гражданский долг. Ты помог своему правительству найти путь к Источнику неисчерпаемого света. Теперь нам уже не надо будет думать, откуда нам брать энергию. Теперь уже стране не будут угрожать энергетические кризисы.

— Что? Что? Что?!

Том стоял с широко раскрытым ртом. Глаза его, казалось, могли вылезти из орбит.

— Так талисман нужен не для Мишки?! Так Мишка не болен?!

Кот стал в позу. Он опять начал что-то нести о гражданском долге, даже о каких-то наградах, но потом сорвался на ехидную улыбочку и почти промяукал: «Для всех всё хорошо никогда не бывает. Было всё хорошо для вас, теперь будет всё хорошо для нас». Тут он взмахнул талисманом и пошел прочь семимильными шагами в своих сапогах-скороходах.

Том остался наедине с Мишкой.

— Ты… Ты предал меня?! Зачем? Почему? Как ты мог это сделать?!

— Том, Том, прости меня. Он сказал, что если я не выманю у тебя талисман, крокодил, то есть Правитель, убьет его. Но прежде он сам убьет меня. Так что мне все равно грозила смерть.

— Так ты, ты смог предать меня?!

— Том, прости!..

— Эх, ты! — только и сказал Том и тихо пошел прочь. Уже без талисмана, без дороги и даже без надежды.

К ней… К ней, конечно… Но как пойти к ней, когда дал себя обмануть, проворонил талисман. Нет, будет стыдно ей в глаза взглянуть.

Том встал посередине дороги. И вдруг не увидел ни дороги, ни домов. Погас свет. Сразу всюду. Ни одного фонаря, ни одно¬го светящегося окна.

— Ах, наверно, это у них называется энергетический кризис или что-то еще.

Ему было все равно. Даже, может, и лучше в темноте. Он все потерял. Друг его предал. В душе — темнота. Пусть и снаружи будет темно. Ему показалось, что он куда-то проваливается, но… что это? Ночь темная, небо в тучах, даже звезд не видно, но… Какие-то маленькие, очень маленькие мерцающие огоньки. То — есть, то — нет. Это кажется? Да нет, вот оно. Нет, кажется. То скрываются, то появляются снова. Но один огонёк не скрывается, горит всё время. Очень далеко. Как его тянет туда! И Том идет, идет. Да ведь это же избушка на курьих ножках! В её окошечке — свет. Какой далекий!.. Дойдет ли он?.. Силы изменяют. А может и это кажется? «Я уже ничего не знаю», — подумал Том и закрыл глаза. И тут послышалось:

— А я что-то знаю…

— Ты? Это опять ты, Помпончик?

— Ну а кто же еще?

— Ой, Помпончик, ты всегда приходишь в самую трудную минуту, но, кажется, такой трудной еще не было.

— Это тебе каждый раз так кажется.

— Может быть. Но не каждый же раз меня предавал друг.

— Ну, а разве не стоит с тобой рядом друг, который никогда не предавал тебя и не предаст никогда?

— Да, да, да! Спасибо тебе! Ты самый верный, самый настоящий. И ты — здесь, рядом. Помпончик, скажи, а эти огоньки настоящие или нет? Они есть или только кажутся мне?

— Ну, конечно, есть, Том. Окошко в избушке не гаснет. А эти… эти… то гаснут, то вспыхивают… Это же угольки от костра гномов, Том. Они разлетелись по всему небу и мерцают… мерцают. Ты когда-нибудь досиживал до угольков, когда бывал у костра гномов? Или уходил раньше?

Том не помнил. Но у него опять появились и надежда и вера. А уж любовь-то с ним была всегда. Уж этого никто отнять не сумеет. И он теперь знает, куда ему надо идти, куда же еще? — к костру гномов, конечно.

— Помпончик! Помпончик! Мой верный, верный Помпон¬чик! Иногда одного белого помпончика на зелёной шапке достаточно, чтобы вернуть человека к жизни.

Ну вот сюда-то именно его и послала его любимая Старая Девочка — найти ту самую сосульку или хрусталинку, которая умеет петь, как серебряная скрипка. Найти эту сосульку и досмотреть до конца ее тайну…

Вот он и стал смотреть, да так, что оторваться не было никакой возможности… Такие переливы! Такие бесчисленные образы… А звоны…

И время остановилось. Сколько он простоял, он совершенно не знал. Точно выпал из этого мира. И вернулся в него только тогда, когда стало больно ноге. Оказывается, кто-то стоял рядом и тряс его за ногу изо всех сил. Это был маленький человечек с большой бородой.

— Том! Том!

— А? Что такое?

— Ты очень нужен Белому Зайцу и Старой Девочке. У них большое горе.

— Горе? У моей Девочки и нашего Зайца? Какое?!

— Погиб их Друг. Их самый большой Друг. Вот тот, который был когда-то волком, а потом спас Девочку от волков, потому что стал Другом и не дал ее съесть. Ну ты ведь знаешь, как это было. Это все знают. С тех пор он так старался превращать волков в друзей, стал таким настоящим помощником волшебников! А когда он последний раз пошел к волкам, они схватили и разорвали его. Назвали изменником и разорвали. Том вздрогнул. Сердце у него упало.

— Ты вообще не знаешь, что делается в мире, Том. Все, все разделились, все друг с другом воюют; и этому конца нет.

Гном говорил это уже на ходу. Том бежал, гном едва поспевал за ним. Он хотел еще что-то сказать, но тут они увидели Белого Зайца.

— Наконец-то, Том, — сказал он, и большая слеза вытекла из большого заячьего глаза. Том тоже заплакал. Заяц прижался к нему ухом. А через несколько минут зазвучала серебряная скрипка. Господи, как она зазвучала! Да ведь ее можно заслушаться точно так, как засмотреться на ту лесную хрусталинку. Да нет, больше, — еще больше. И — опять: «Все хорошо, все очень, очень хорошо. Никогда не поздно этому поверить».

Пока скрипка звучала, Том ни о чем не мог думать и вопросов никаких не было. Но как только скрипка замолкла, он поднял свои огромные, полные слез глаза на Белого Скрипача и спросил:

— Как? Как ты сейчас можешь говорить, что все хорошо? Из глаз Зайца по-прежнему текли слезы, но он посмотрел на Тома и сказал:

— Это тайна.

И больше ничего не сказал. И тут подошла к Тому Она, его Любимая.

— Мы оба тебя очень ждали, Том, — сказала Она. Ты должен и ты можешь сделать то, что нужно нашему ушедшему Другу.

— Что? Что я могу сделать, когда его нет? И что ему может быть нужно, когда его нет? Он о чем-то просил перед смертью?

— Да нет. Ни о чем. Но… он сейчас просит. Все время просит. Ему нужно помочь.

Увидев недоуменные глаза Тома, она тихо покачала головой и сказала: Ты ведь не успел досмотреть до конца тайну хрусталинки, потому и спрашиваешь. Она хотела что-то еще сказать, но тут раздался звон церковных колоколов. Звон? Да нет, какой же это звон? — скрип.

Лязг скорее. Как странно… Откуда это? Так близко… Здесь не было церкви раньше.

— Ах, Том, как многого ты не знаешь! Как много здесь изменилось!

Это сказала уже не Она и не Заяц, а Кот в сапогах. Но вот кто уж изменился, так это он. И сапоги те же и шляпа с пером, но… Том ясно почувствовал: опасаться его теперь нечего. Он гораздо больше похож на котенка, с которым он играл в стране Детства, чем на заслуженного дипломата или врача, каким он был в последнее время. Тому захотелось спросить его «что с тобой-то случилось?» Но вслух он произнес: Что, что же изменилось?

— О, всё, Том. Наш крокодил с Бабой Ягой… Ну, то есть Правитель с первой леди стали такие верующие! Стоят в церквах со свечками, храмы восстанавливают. Новые строят.

Кот говорил, а вокруг росла толпа, совсем отделившая его от Старой Девочки и от всего, что он любил. А Кот между тем продолжал:

— И знаешь, всех, всех сгоняют в храмы.

— Как сгоняют?

— Ну так. Как раньше не пускали, так теперь сгоняют. Смотрят — кто не ходит, тот не свой, не надежный. И все друг друга опасаться стали. Всё думают — кто наш, кто не наш. А сейчас они служат панихиду по Другу. Объявили его — своим. И все должны идти на панихиду.

— Но… можно ведь и пойти. Почему же не пойти на панихиду? — сказал Том.

— Пойти-то можно, только…

— Что?

— Не это нужно Другу.

— А ты знаешь, что нужно Другу? В самом деле знаешь?

— Нет. Ничего я не знаю. Но крокодиловых слез ему не нужно. И молитв бабаягишкиных тоже.

Они вот на все вопросы, на которые волшебники не отвечают, ответили. Где? Как? Почему? Волшебники, я теперь-то понял, нам не отвечают, потому что в это время говорят с Тем, Кого мы не слышим. Кто молчит. А эти… эти сами с собой говорят, а нас уверяют, что все точно знают.

Кот помолчал. Потом добавил:

— У них Гусыня теперь регентша церковного хора. Они и меня хотели певцом сделать и даже, чтоб хором руководил… — Кот махнул лапой.

Том улыбнулся, представив себе поющего Кота.

— А ты не захотел?

— Нет уж. У меня теперь тоска, Том. Мне так постыло всё, что я делал. Хитрил, хвастал, обманывал. Мне так захотелось, чтоб было как там, тогда — в Детстве… и — не получается.

— Почему же?

— Понимаешь, Том… Наши правители всё точно знают. Раньше точно знали, как построить светлое будущее на земле. Теперь точно знают, что будет после смерти и что до рождения было. Одни точно знают, что посмертие есть, другие — что его нет. А что именно есть, все знают по-разному. Крокодилы по одному, волки по другому. Вот теперь война волков и крокодилов. Наши все на стороне крокодила. А у меня — тоска. Понимаешь, я раньше был, как все, а теперь понял, что потерял что-то самое главное.

— Что же это, Кот?

— Тайну, Том. Они все обходятся без Тайны. И я раньше обходился. А теперь не могу. Вот есть сказка про то, как человек тень потерял. А есть правда про то, как все Тайну потеряли.

— И когда же это ты понял, что потерял Тайну?

— Не знаю точно, когда. Но только, глядя на тебя, понял. Вот стал почему-то присматриваться к тебе, следить за тобой. Увидел, как ты часами стоишь, глядя на пустяк какой-то, и весь светишься. И чего это, думаю, он светится?

— Ну а теперь понял?

— Не… не понял. Но я почему-то тебе поверил, Том. Поверил, что что-то есть, что какая-то Тайна есть. У тебя есть, а я ее потерял.

Тому вдруг захотелось погладить его, как когда-то, и назвать старым детским именем «Мурзик», но он удержался.

— Знаешь, у меня у самого сейчас тоска. Я вот совсем не знаю, как выполнить Ее задание…

— Какое задание?

— Да вот, Она велела сделать то, что нужно ушедшему Другу. А я не знаю, что же ему может быть нужно?

Кот вдруг поднял переднюю лапу и застыл в удивлении. А потом сказал:

— Ты узнаешь. Ты найдешь. Только можно я буду с тобой вместе искать?

Том смутился. Ему так часто надо быть одному. Бывают моменты, когда просто нельзя иначе. Вот ведь и сейчас Кот его отвлек, а его Любимая и Скрипач вдруг отдалились куда-то. Правда, они, кажется, всё сказали, что нужно. А все-таки Кот от них отвлёк. Кот? Или этот странный колокольный звон, в котором совсем не было глубоких переливов. Да нет, Кот молодец, Кот ему что-то очень важное сказал. Но все-таки взять его с собой не поиск? Том помолчал, а потом тихо сказал:

— А ты не испугаешься? Не помешаешь мне?

— Нет, не помешаю. Испугаюсь или нет, но тебе не помешаю ни в чем. Понимаешь, до сих пор я любил только самого себя. А теперь я люблю тебя. Хочешь верь, хочешь нет.

— Но я ведь ничего не знаю, — тихо сказал Том.

Они сами не заметили, как очутились в лесу. В большом ночном лесу, над которым загорались звезды. А вот и Оль и рядом с ним тот, кого он когда-то звал Половинкой. Но они молчат. Смотрят на Тома с Котом и молчат. Только тихо кивают. Руками? Ветвями?

— Да, я ничего не знаю, — повторил Том и замер на месте. И вдруг:

А я что-то знаю. А я что-то знаю, А я что-то знаю, Знаю и пою.

— Помпончик?

Кот мягко потерся о руку Тома и прошептал: Вот он вправду знает, потому что не точно знает, потому что не все знает, а что-то… Вот ему я верю.

— Помпончик, ты понимаешь, Она сказала, что я должен сделать то, что нужно нашему ушедшему Другу. Но я ведь совсем не знаю, что я могу сделать.

— А что Белый Заяц делал? — спросил Помпончик.

— Он играл на своей скрипке, которая говорила, что все хорошо. И когда я спросил его, как это он может говорить сейчас, что все хорошо, он ответил, что это Тайна.

— Аа, — сказал Помпончик.

— Что «а»?

— А то, что Тайна — то осталась. Друг ушел, а Тайна осталась. Раньше все видели Друга и никто не видел, что у него есть большущая Тайна. Теперь он ушел, а Тайна-то осталась. Этого другие не видят, а Заяц видит. А это ведь самое главное, что у Друга было и есть.

— Было и есть, — как эхо повторил Том. И вдруг вспомнил того, еще не совсем отделившегося от… Всего. — Мы видим только что — то, а есть еще ВСЁ, но оно не видимо. Так вот почему Белый Заяц говорит «всё хорошо». Хорошо — ВСЁ. То, что всё охватывает, что мы не видим. Мы видим столько ужасного… Но мы не всё видим. А ВСЁ…

— А ВСЁ — это Тайна, — тихо сказал Помпончик.

Том начал волноваться и что-то вспоминать. «Ну да, ты снова забыл их, — сказал Помпончик. — А я всегда помню то, что ты забываешь и забываю то, что ты помнишь. Иди к тем, кто никогда, никогда не теряет Тайны. Они умеют не только хранить, Они умеют еще кормить тайну.

— Как это?

— Как костер кормят. Бросая в него поленья.

И — вот он — костер гномов. Тишина. Господи, какая тишина! Она растет, как Дерево, как Любовь. Она расправляется, как небо. Том оглянулся на Кота. Но Кот… Что это с ним? Он свернулся клубком у Тома на коленях, как только Том уселся на пенёк, и совершенно замер. Будет ли он слышать голоса гномов или нет, это неизвестно, но мешать он точно не будет, он сейчас само спокойствие.

И вот — тихий звон со звезды и в ответ голос первого гнома:

— Ну что ж ты замолчала? А дальше?

— А дальше ты сам узнаешь, когда встретишься со своей душой и когда найдешь зернышко вечности, из которой рождаются все миры.

— А… я смогу его найти?

— Это мое задание. Ты же всегда выполнял мои задания.

— Но это всегда было так трудно! И — каждый раз заново, как будто до этого ничего не было.

— Для начала тебе надо попасть в другой мир.

— Но. сказать правду, я не очень-то верю в другие миры. В то, что они есть. Разве что на другую звезду на космическом корабле.

— Нет. На всякой другой звезде ты останешься таким, какой ты сейчас. А это — по-настоящему другой мир, это мир, в котором ты сам станешь другим. Где ты приблизишься к своей душе и будешь больше ты, чем ты сейчас.

— Тебя не так-то просто понять.

— Эго пока ты не попал в другой мир.

Она замолчала. Но вдруг зазвучала очень тихая музыка. Да что это? Откуда этот розово-сиреневый свет? Всё, всё им окрашено. Всё светится, переливается, переходит одно в другое!

Здесь все, кого я видел раньше. Но разве я то видел? Этот золотой олень и Дюймовочка в своем цветке и это Озеро!.. Озеро с серебряным лотосом, в середине которого лебедь. Он совсем прозрачный. Сквозь него что-то видно. Какая-то трепетная тонкая нить, серебряная. Она связывает все и всех. Раньше все они были, но. отдельно друг от друга. Каждый сам по себе. А теперь? Господи! Да ведь все это — одно. Одни без другого просто не может существовать. А все вместе, все вместе. Это — Чудо! Неужели это все сделала скрипка Белого Зайца? Это он — белый скрипач. О, играй! играй! Только играй! Пусть не кончается твоя мелодия! Пусть, пусть не кончается! Пуусть!..

— Ну, что же ты плачешь. Том? Так горько…

— Потому что все это кончилось. Потому что все кончается. Почему, Почему все кончается?

— Кто знает, может это длится столько, сколько нужно.

— Сколько нужно? А не вечно? Значит нет ничего вечного?

— Чудо длится до тех пор, пока не заронит тоску по зернышку вечности. Ты затосковал. Теперь ты уже не сможешь не искать это маленькое зернышко, которое прорастает и из него возникает вновь и вновь все, что ты так боишься потерять. Иди, Том.

— Куда?

— Иди, пока не увидишь свою душу.

— Ты. Ты меня отсылаешь от себя?

— Да, чтобы уже никогда не расставаться.

— Как? Подожди.

Но Она исчезла. Перед ним огромный лес. Очень темный и очень спокойный. Какой-то таинственный Покой. А ведь, правда, у леса есть тайна.

— Лес таинственный, как. Любовь. В Любви всегда есть тайна. И в лесу есть тайна. Лес тебя любит, Том.

Это сказал Оль. Тот самый, давний друг, который всегда сидит на дереве, подперев щеку рукой и непонятно — то ли дерево это он, то ли он это дерево? Но ясно, что дерево это живое существо, а Оль это и дерево и еще что-то, но в общем-то Оль это Оль.

— Здравствуй, Оль.

— Здравствуй, Том.

— Оль, Она поручила мне найти зернышко Вечности в этом невечном мире.

— Ну и ищи.

— Как? Где? Это очень трудно.

— Нелегко. Но когда ты узнаешь самого себя.

— Что? Себя-то я знаю.

— Да? Ну скажи, кто ты?

— Кто, кто. Я — Том.

— Ая?

— Аты — Оль.

— Нет, Том, я не только Оль, а ты не только Том.

— А кто же я? И кто же ты?

— Я — никто. Может быть, ты тоже никто? Вот тогда.

— Что тогда?

— Тогда нас стало бы двое, нет — трое. С нами была бы тайна: мы стали бы одно.

— Я ничего не понимаю, Оль. Как это — никто? Я — Том и всё. А больше я ничего не знаю.

Голос:

— Слушай, Том, поймешь потом.

Это сказала Она — Старая Девочка, или Розовая Фея или просто Самая Любимая. Вот что Она сказала:

Звон — и