Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются "общественным достоянием" и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.

Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...

Эта книга настолько больная, насколько и следует из её названия. Вы были предупреждены. Если вы ебанутый, продолжайте и наслаждайтесь.

Всё началось с петушиных боёв. Нет, не то, что вы думаете, не с петухами. С «петушками». С пиписьками. С членами. Фрэнсис «Утёнок» Винчестер начал это. В детстве его прозвали Утёнком, потому что его губы были похожи на утиные губы, когда они изгибались наружу. Его родители думали, что это смешно и мило, но, вероятно, в то время не думали, что это имя приживётся. Его губы теперь выглядели нормально, но прозвище осталось. Все всегда называли его Утёнком.

Так или иначе, петушиные бои начались, когда Утёнку было лет одиннадцать или двенадцать. У него и его друзей начались эрекции без всякой видимой причины. Иногда это было из-за сцены в фильме, который они смотрели, или, может быть, когда они просматривали порносайты в интернете, но на самом деле в основном это просто происходило само по себе. Так что, конечно, они начали хватать свои маленькие пиписьки и объявлять бои на мечах, Утёнок был главным зачинщиком.

После этого неудивительно, что Утёнок продолжал организовывать Бои младенцев. Видите ли, мальчишки начинали бить друг друга письками, как будто размахивали световыми мечами, и издавали противные звуки врум-врум, имитируя «Звёздные войны». Пока они это делали, пиписька Утёнка только становилась твёрже. Он никогда не задумывался о гомоэротических последствиях всего этого. Они были просто детьми, развлекающимися своей Богом данной эрекцией, но он пошёл ещё дальше. Он был немного более одарён, чем его друзья, поэтому мог хорошо держаться на базе. Он размахивал своим членом, как бейсбольной битой, действительно прилагая к нему силу. Однажды ночью он и его друзья Джоэл и Марк хихикали и шутили в его комнате, после того как родители Утёнка уснули (хотя они всё равно их не слышали, их комната находилась на другом конце проклятого мини-особняка, в котором они жили). Утёнок посмотрел им в глаза. Сначала он подошёл к Джоэлу, шлёпнув по члену Джоэла этой штукой, которую он крепко сжимал, наполненной кровью, как мясистый молоток. Удар повредил эрекцию Джоэла, его улыбка сменилась гневом.

— Эй, зачем ты это сделал? — сказал Джоэл.

В ответ Утёнок снова ударил Джоэла своим молотком, ещё сильнее. В этот момент эрекция Джоэла стала вялой, но на пенисе осталась красная отметина — похвала усилиям Утёнка. Именно тогда Утёнок повернулся к Марку. Утёнок отпустил свою эрекцию, и она просто покачивалась там, вся тёмная и наполненная кровью. Он слишком наслаждался этим. Марк покачал головой.

— Не делай этого со мной, — сказал он, но всё ещё его писька стояла прямо.

Каким-то образом шлепок, который Утёнок устроил Джоэлу, не смутил Марка, по крайней мере, его пах. У него был один из тех упрямых стояков, которые появляются из ниоткуда и задерживаются на какое-то время, и всегда прямо перед тем, как его вызывают к доске, или когда ему приходится стоять в очереди или что-то в этом роде.

Утёнок схватился за член, как за оружие. Давление, которое он оказывал на письку, когда сжимал её, заставило головку раздуться ещё больше, сияя глянцевым блеском на фоне света в комнате. Он как бы сгорбился, как какой-то варвар, готовящийся к бою, а потом двинулся вперёд. Марк попытался выйти из ситуации, но Утёнок свободной рукой схватил Марка за плечо, развернув его так, чтобы они оказались лицом друг к другу. Утёнок воспользовался этой возможностью, чтобы ударить Марка по эрекции своей эрекцией. Он использовал её как чёртово оружие, как будто она даже не была прикреплена к его телу. Он взмахнул ей сильно и точно. Закончилось тем, что он сделал два хороших выпада, прежде чем Марк рухнул на пол, плача и крича, как «киска». Марк никогда уже не был прежним. С того дня в его эрекции произошёл изгиб, что оказалось счастливой случайностью, так как годы спустя девушки утверждали, что, несмотря на странный вид, изгиб его твёрдого члена прекрасно ощущался во время секса. Это было началом.

Семя для Боёв младенцев было посеяно.

В три часа августовским днём ​​Мэдисон Хольцер проклинала солнце по крайней мере в двенадцатый раз за день, когда боролась с автокреслом на стоянке Walmart в конце Лос-Кочас-роуд в Эль-Кахоне, восточном округе Сан-Диего. Эль-Кахон переводилось как «Коробка», но Мэдисон решила, что им следовало бы назвать её «Яма». Это была гигантская долина, которая собирала застоявшийся горячий воздух, словно печь, жаря жителей в это время года. Вся эта природа и солнечная чушь, которую люди связывают с Сан-Диего, имела отношение только к богатым людям, которые жили в пляжных районах или в северном округе.

Пока Мэдисон возилась с ремнями автокресла, её сынишка Хантер проснулся и начал плакать, вскоре это превратилось в настоящий рёв, как будто он тренировал свои лёгкие. Мэдисон задавалась вопросом, насколько безопасным было автокресло? Были требования, которым они должны были соответствовать, и родителей призывали не использовать подержанные автокресла. Она даже не могла отвезти Хантера домой из больницы, не посадив его в одобренное автокресло и не доказав, что может обеспечить его безопасность, что было кошмаром. Мэдисон повезло, что её мать была рядом и помогала ей, учитывая, что донор спермы исчез почти сразу же, как только услышал новость о том, что он собирается стать отцом.

Пот стекал по её вискам, когда она становилась всё более расстроенной. Да, эта штука была безопасной. Она благополучно отправила бы ребёнка в огонь, если бы они оказались в огненной ловушке, пока Мэдисон боролась с богом забытыми ремнями.

Наконец она вытащила ребёнка. Это не всегда было так сложно, но было жарко, и Мэдисон бегала весь день, и проклятое автокресло взяло над ней верх. Как раз когда она привыкла к маленькому автокреслу для новорождённых, ей пришлось перейти на это кресло для малышей, которое поставлялось с совершенно новым набором инструкций и ловушек, чтобы довести родителей до максимума. Ребёнок в одной руке, сумочка на другом плече, Мэдисон была готова бросить вызов кладам в Walmart, и она знала, что это будет плохо, учитывая, что ей придётся парковаться в конце стоянки. Если бы она не нуждалась в молоке и подгузниках, она бы подождала до понедельника.

После использования влажной салфетки практически на любой поверхности тележки, за которую ребёнок мог ухватиться, она подвинулась, чтобы её набитая сумочка не соскользнула с её руки, и, крепко держа Хантера, усадила его в маленькое детское сиденье, его пухлые ножки проскользнули сквозь отверстия. Она положила свою сумочку в основную часть тележки. Хантер смотрел ей в глаза, когда она толкала тележку вперёд, крошечные колёса громко скрипели по асфальту, а сама тележка грохотала так сильно, что всё тело Хантера дрожало. Но он, похоже, не возражал. Глядя в глаза матери, он улыбался, как будто ему нравилось это ощущение.

Мэдисон вспомнила времена, когда верхняя откидная часть тележки использовалась для мягких или хрупких продуктов, таких как хлеб и яйца, чтобы быть уверенной, что они не раздавятся более тяжёлыми продуктами, которые она клала в основную часть тележки. Теперь, если бы она положила рядом с Хантером буханку хлеба, он бы выбросил её или использовал как средство от стресса, сминая мягкость своими нетерпеливыми ручками. Вещи, которые поначалу казались милыми, но теперь действовали ей на нервы.

В такие дни, как этот, Мэдисон больше, чем когда-либо, хотела, чтобы у неё был кто-то дома, чтобы присматривать за Хантером, чтобы она могла хоть немного побыть одной. Даже если бы это единственное время было потрачено на покупку продуктов, это дало бы ей передышку. Крайне необходимый перерыв. Мэдисон на собственном горьком опыте обнаружила, что во взрослой жизни не бывает свободного времени для отдыха. Особенно для матери-одиночки, чей донор спермы исчез, как искусный фокусник.

К тому времени, когда Мэдисон добралась до Walmart, она уже была истощена. Она начала думать, что парковочные места перед зданием, предназначенные для беременных женщин, должны быть предназначены и для матерей с маленькими детьми. Но она решила, что ей нужно больше заниматься упражнениями. Избавиться от лишнего веса после родов было не так просто, как некоторые женщины писали в социальных сетях. Как, чёрт возьми, эти суки находят время для тренировок после целого дня возни с ребёнком, не говоря уже о ночных кормлениях, было выше её понимания. Помимо борьбы за возвращение своего тела, она и так ела не так хорошо, как ей хотелось бы. Когда Мэдисон была беременна, она ела почти всё, что хотела. Как оказалось, от этой привычки было трудно избавиться, о чём свидетельствовало то, что она шла по проходам магазина, выбирая вкус, а не здоровье, когда дело доходило до закусок и приготовления ужина.

Когда она выбирала самую мягкую буханку свежеиспечённого французского хлеба за 1,49 доллара (разве он не стоил всего 0,99 доллара на прошлой неделе?), Мэдисон заметила молодую пару с ребёнком. Женщина была моложе её года на четыре. Мужчина, предположительно её муж, помогал им ориентироваться в магазине. Дело было не в том, что Мэдисон выделяла такие пары, как эта, а в том, что она не могла не видеть их вокруг себя каждый день. Это было похоже на покупку новой машины и внезапное появление везде одной и той же модели. Они всегда были там, но когда они не имели значения, они просто оставались на заднем плане.

Мэдисон завидовала этим парам. Ей потребовалось много времени, чтобы принять это. Даже если бы у Хантера был отец, изображённый только на фотографии, даже если бы они были разлучены, по крайней мере, это было бы хоть что-то. Воспитывать его одной до сих пор было тяжёлой битвой. Она любила Хантера больше всего на свете, но было трудно не чувствовать, что он полностью завладел её жизнью. Те несколько мимолётных моментов, когда она могла рассчитывать на то, что её мать присмотрит за ним, времена, когда она думала, что, возможно, она могла бы пойти в клуб с друзьями, как она делала это раньше, или, может быть, устроить девичник, всё, чего Мэдисон хотела, это ночь безмятежности и сна.

У неё не было общественной жизни, о которой можно было бы говорить. Едва ли хватало времени на друзей. В основном она время от времени ходила на встречи за обедом, чтобы наверстать упущенное, но большинство её друзей заканчивали колледж и жили обычной жизнью. Они ценили карьеру, а не традиционное представление о женщине как о детской фабрике в этой иллюзии семейного счастья, которой так хвасталась реклама пятидесятых и шестидесятых годов. Мэдисон когда-то была такой же, как они. Пока в её жизни не появился Тревор Гиффорд Райан, сукин сын.

Когда они впервые встретились, она подумала, что нашла того Единственного. Он был красив, высок, хорошо сложен и происходил из хорошего рода, что было хорошим способом сказать, что он происходил из денег. Тревор знал, как разговаривать с женщиной. Точно знал, что сказать, чтобы Мэдисон почувствовала себя желанной, любимой, по которой тоскуют. Это было всё, о чём она могла просить. Он был настоящим романтиком. Как будто из грёбаного фильма по кабельному. Она должна была догадаться, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и он просто навязывал ей секс. Она так сильно влюбилась в него, что забыла обо всех предосторожностях, которые принимала с мужчинами. Мэдисон не принимала противозачаточные таблетки, поэтому всегда следила за тем, чтобы её сексуальные партнёры пользовались презервативами, но с Тревором она стала небрежной. В основном это было из-за того, что он настаивал на том, что с презервативом было не так хорошо, и это было правдой. Он был таким убедительным, но не напористым, по крайней мере, в то время она так думала. Он сказал ей, что будет вытаскивать вовремя. Всё было бы в порядке. Он даже намекнул на женитьбу, сказав ей, что как только они поженятся, то смогут подумать о создании семьи, и тогда им никогда больше не придётся пользоваться этими дурацкими презервативами.

И так Тревор надевал презервативы. Ровно до тех пор, пока он этого не сделал. И Мэдисон, по глупости попавшись на уговоры, позволила ему войти внутрь. Их занятия любовью были эпическими, и она должна была признать, что ей было трудно достичь оргазма в этих проклятых презервативах. Когда они хотели кончить вместе, меньше всего ей хотелось, чтобы он кончил в резину, а она вообще не кончила. Это было эгоистично с обеих сторон, и вот, почти год спустя, результат. Хантер Хольцер.

Тревор ушёл через несколько дней после того, как Мэдисон сказала ему, что он собирается стать отцом. Их последние текстовые сообщения были горячими. Она умоляла его ответить. Он молчаливо обращался с ней. Она даже зашла к нему домой, но там никого не было. Он сбежал так быстро, как будто стать отцом было смертным приговором. Последнее сообщение, которое она отправила ему, гласило:

«Если ты не поговоришь со мной, я абортирую твоего ребёнка».

На что Тревор ответил:

«Сделай это. Давай».

И из-за этого она оставила ребёнка.

Выслеживать Тревора для получения алиментов на тот момент было бесполезно. Похоже, Тревор даже не было его настоящим именем. А если и было, то он каким-то образом изменил его. Мэдисон не могла представить, чтобы кто-то пошёл на такие меры, чтобы избежать ответственности отцовства. Конечно, бездельники бегут от детей, которых они заводят, и часто они заводят их со множеством партнёров, но сколько таких засранцев исчезает с лица планеты?

Мэдисон мельком увидела себя в одном из тех длинных зеркал в проходе с одеждой. Это было зеркало, которое визуально делало тоньше, предназначенное для того, чтобы женщины выглядели хорошо. Несмотря на испытания и невзгоды матери-одиночки, она пыталась держать себя в руках и не опускать планку. Она уменьшила свой макияж до чего-то меньшего, чем поход в клуб, но она никогда не выходила из дома без него. Она носила одежду, которая подчёркивала её тело и скрывала жир после родов, от которого она никак не могла избавиться. Но под всем этим она увидела усталую женщину. Особенно в глазах. Мэдисон задавалась вопросом, видят ли это все остальные?

Хантер проворковал, отвлекая её внимание от зеркала. Он пробормотал ряд слогов, словно пытаясь произнести слова. Глядя в его светло-карие глаза с золотыми крапинками, Мэдисон улыбнулась, и он улыбнулся в ответ. Если бы она посмотрела в зеркало в этот момент и увидела улыбку, она могла бы даже не увидеть затравленные глаза, смотревшие в ответ.

Она толкнула тележку вперёд, миновав секцию с одеждой (что раньше требовало силы воли, даже в таком месте, как Walmart), и направилась к проходу с подгузниками от пола до потолка.

Наконец, Хантер заволновался, и Мэдисон увидела, что он вот-вот впадёт в один из приступов плача. Она сунула руку в сумочку и стала рыться в поисках соски. Должно быть, их там было штук пять. Вытащив одну, она убедилась, что на ней нет ворсинок или мусора из сумки, и сунула её в рот Хантеру. Он с жадностью согласился, и, по крайней мере на тот момент, в мире Мэдисон всё было в порядке. Пройдя к выходу из магазина, она проверила свои продукты, с нетерпением ожидая возвращения домой, чтобы уложить Хантера вздремнуть, а затем вздремнуть самой.

Но Мэдисон не вернулась домой в тот вечер.

Поездка на жёсткой тележке к машине Мэдисон в конце парковки, казалось, успокоила Хантера. Его пухлые щёки тряслись, когда тележка вибрировала от неровностей тротуара, что сумело вызвать улыбку у Мэдисон. Хантер посмотрел на неё, разинув рот, и с его нижней губы начала капать слюна от вибрации. Подобные драгоценные моменты заставляли Мэдисон не сожалеть. К чёрту Тревора Гиффорда Райана. Он был тем, кто пропал без вести. Он никогда не узнает, кем будет его сын, и она позаботится об этом. Он потерял эту привилегию.

У своей машины она оставила Хантера в тележке, а сама выгрузила продукты в багажник. Мэдисон боялась, что если она первой посадит Хантера в машину, она по ошибке закроет двери с ключами внутри. Одна лишь мысль о том, что она по ошибке оставила своего ребёнка в запертой машине, вызывала у неё панику. Она слышала, что люди оставляют своих детей в машинах в летние дни только для того, чтобы они зажарились до смерти. Было ужасно думать об этом, но это происходило постоянно. Будучи молодой матерью одного ребёнка, Мэдисон не могла себе представить такого. Она полагала, что это, должно быть, были люди с большим стрессом. Люди, занятые работой, когда им, возможно, следовало бы замедлить ход событий. Как бы Мэдисон ни пыталась рационализировать это, она не могла понять, почему можно случайно оставить ребёнка в раскалённой машине.

Всякий раз, когда она была в тяжёлом положении в этой ситуации, называемой матерью-одиночкой, она думала о мерах предосторожности, которые она принимала, когда дело касалось Хантера, и она понимала, что, хотя некоторые из её мыслей уходили в очень тёмные места, Хантер был любовью всей её жизни и она сделает всё, чтобы защитить его.

Проблема в тот момент заключалась в том, что иногда молодая мать ничего не могла сделать, чтобы защитить своего ребёнка, особенно когда двое мужчин появлялись из ниоткуда, чтобы похитить Хантера.

Мэдисон увидела, как тень наползла на её лицо. Она отпрянула, когда пропитанная хлороформом тряпка захлопнула ей рот и нос и крепко зажала. Последним, что она видела, был другой мужчина, схвативший Хантера и вытащивший его из тележки, после чего Мэдисон потеряла сознание.

Утёнок жил в фешенебельном районе Цветущая долина на востоке Сан-Диего, где дома были большими, дворы просторными, и ходили слухи, что несколько актёров, музыкантов и звёзд спорта владеют домами там внизу. Утёнок точно знал, что у поп-сенсации Джастина Дудара есть место в Цветущей долине. Он также знал, что Джастин увлекался Боями младенцев, что Утёнок мог бы использовать и удерживать Джастина на коротком поводке, если бы ему это было нужно; не то чтобы у него было много рычагов воздействия. Не то чтобы Бои младенцев были законными. Утёнка посадили бы в тюрьму так же быстро, как провалилась бы карьера Джастина Дудара, если бы его поклонники узнали, что он получает удовольствие, наблюдая, как младенцы дерутся насмерть.

Большинство людей, которым нравились Бои младенцев, приезжали из других районов. Утёнку так даже больше нравилось. Если бы он привлёк к этому слишком много местных жителей, они бы стали смотреть на него по-другому. Кто-то может проговориться и что-то сказать. Это было слишком рискованно. Эта операция была не просто зловещим вирусом на уровне YouTube-видео, например, платой бездомным за то, чтобы они били друг друга. Это были серьёзные деньги на ставки, с потерянными человеческими жизнями, что было комично для Утёнка, учитывая, что он был главным донором крови, выступающим в защиту жизни в большом округе Сан-Диего. И получал за это деньги. И, чёрт возьми, защита жизни уравновешивала его Бои с младенцами.

Дом Утёнка располагался в стороне от тупиковой дороги. Это не был тупик, как таковой. Просто дорога, заканчивающаяся жёлтым дорожным знаком с надписью «Тупик», утверждающим очевидное. Подросткам нравилось парковать машины в конце улицы, курить дурь и целоваться. Утёнок наблюдал за ними в инфракрасный бинокль. Он был вуайерист. Ему нравилось смотреть. Ему нравилось разглядывать нежную юную плоть, хотя часто было трудно что-то разглядеть в окна, особенно когда они были запотевшие, или когда подростки обдавали машину дымом марихуаны.

Дом был оставлен Утёнку его родителями вместе с довольно хорошим наследством. Ему потребовались годы просмотра Investigation Discovery и множество документальных фильмов об убийствах, чтобы спланировать идеальное преступление. Если мириады программ Investigation Discovery чему-то и научили Утёнка, так это тому, что люди делали неправильно, когда планировали кого-то убить, или особенно когда они убивали спонтанно. Всегда оставляют слишком много улик или неправильно инсценируют место преступления. Всегда слишком сложные или не очень хорошо продуманные. Всегда делаются импульсивно или людьми, которые не могут спланировать званый ужин, тем более убийство.

С годами Утёнок увлёкся отцовским хобби — пилотированием самолётов. У отца был собственный первоклассный частный самолёт, который они использовали для коротких полётов вдоль побережья или даже в Лас-Вегас. Отец любил этот самолёт, и он любил это ремесло. Для человека, сколотившего состояние на бизнесе, с мягкими как кожа руками, отец больше всего любил возиться с самолётом. И Утёнок тоже. Он многому научился, наблюдая за отцом. Достаточно того, что он точно знал, что нужно сделать, чтобы самолёт развалился в воздухе. Главное, чтобы это выглядело как механическая неисправность. Утёнок мог не залить масло в бензобак или сделать ещё какой-нибудь тупой ход, не намекающий на вредительство.

И это сработало. Самолёт упал где-то в Риверсайде, когда его родители летели на званый ужин в Лос-Анджелес. Будучи актёром, Утёнок как следует горевал (что-то, что он уловил в тех программах, которые смотрел), и в мгновение ока поместье и все деньги его родителей стали его, благодаря живому доверию и тому, что он был единственным ребёнком.

Преимущество. Не выходите из дома без него.

Стоя перед панорамным окном в главной спальне и глядя на подъездную дорожку, Утёнок крепко сжимал пистолет. Сколько бы раз они ни делали это, он не мог успокоить нервы, пока Райан и Ченс не возвращались. Если бы их поймали и они настучали, то появилось бы не что иное, как рой полицейских машин. В этом случае Утёнок набрал бы команду на своём компьютере, открывая полный список участников своих печально известных Боёв младенцев, а затем прижал ствол пистолета к подбородку, прямо в мягкое место под его языком, и он вышиб бы себе мозги из макушки (и именно это и произошло бы, потому что этот конкретный пистолет был заряжен экспансивными пулями).

За последние три года Утёнок придумывал способ находить детей для таких мероприятий, чтобы исключить риск выйти и похитить их, но он не мог придумать, как это сделать. Учитывая, что беременность длилась девять месяцев, плюс зачатие, это просто не имело смысла. Ему пришлось бы разделить целое крыло дома, как в больнице, с небольшими комнатами для каждой будущей матери, врачом и медсестрой в штате, а также доступом к медицинскому оборудованию и надлежащему уходу, чтобы у матерей была здоровая беременность. Нужно было многое понять, но иногда Утёнок думал, что у него получится, если он попытается. Женщины должны были быть на разных стадиях беременности, а затем дети должны были расти в каком-то питомнике с небольшой командой нянь, прежде чем они достигнут идеального возраста для Боёв младенцев.

Утёнок покачал головой. При мысли об операции такого рода у него заболел мозг. Это была его конечная цель, но она казалась слишком рискованной. Было достаточно трудно доверять Райану и Ченсу, не говоря уже о домашнем докторе, медсестре и команде нянек. Они все должны быть определённой степени морального уродства, чтобы участвовать в чём-то настолько морально несостоятельном. Воспитывать детей для сражений шло вразрез с натурой человеческой природы.

Когда Chrysler 300 подъехал к дорожке, Утёнок перевёл дух. Он положил пистолет обратно в верхний ящик своего комода. У пистолета был один экспансивный патрон, всегда заряженный в патроннике. Чтобы всегда быть готовым к самому быстрому бегству.

К тому времени, как Утёнок вошёл в гараж, большая дверь уже закрывалась. Chrysler работал на холостом ходу, его двигатель тикал. Утёнок стоял там, не имея возможности заглянуть внутрь машины, надеясь, что всё прошло хорошо и у них есть новый участник, которого можно добавить в их загон.

Райан вышел из-за руля, его лицо было точёным и гладким, и оно было так похоже на лицо яппи из колледжа, что его даже тошнило, вплоть до его свитера и зауженных джинсов. Его волосы были идеальными, как будто застыли на месте. Его одеколон поприветствовал Утёнка раньше него, что было обычным для Райана. Если вы подошли слишком близко или, не дай бог, обняли этого парня, на сегодня этот запах ваш. Вы не сможете избавиться от его запаха. Он коротко кивнул Утёнку, и это сказало больше, чем слова. Утёнок ответил жестом.

Дверь со стороны пассажира открылась, и вышел Ченс. Он был одет точно так же, хотя носил хорошо уложенную хипстерскую бороду, которая скрывала его лицо от мира, облачая его в маску тайны. Его фирменная незажжённая сигарета свисала с густых волос прямо ему на лицо. Его было невозможно читать, и, похоже, ему это нравилось. Он коротко кивнул, на что Утёнок ответил взаимностью.

Всё прошло хорошо.

Ченс открыл заднюю дверь со стороны пассажира, а Райан сделал то же самое со стороны водителя. Утёнок почувствовал прилив волнения, когда они собирались показать свой приз. Это было похоже на прилив эндорфинов сексом и предлагаемыми наркотиками, только сильнее. Наркоманы наслаждались спешкой встречи со своим дилером почти так же, как вливали хлам в свои вены, и эти два головореза собирались показать что-то хорошее.

Райан вытащил здорового мальчика. У ребёнка было лицо херувима и удивлённый вид. На его рубашке был какой-то мультяшный персонаж, которого Утёнок не узнал. Ребёнок был довольно послушным после всего, через что он прошёл. Райан подошёл к Утёнку, протягивая ребёнка как подношение.

— Он хорошо выглядит, — сказал Утёнок.

Райан кивнул.

— Это было проще простого и нас никто не видел. Мы взяли сюда и маму. Мы накачали её наркотиками, чтобы она ничего не начала.

— Конечно. Было бы глупо поступить иначе, — вытянув руки, Утёнок жестом попросил Райана передать ему ребёнка. — Ты помоги Ченсу.

Райан передал ребёнка, а затем помог Ченсу с женщиной. Она была так накачана наркотиками, что не могла стоять, но была в сознании, её глаза чуть прикрылись, как будто она пыталась избежать флуоресцентных ламп в гараже. Это был наркотик, который Райан и Ченс влили ей в кровь. Утёнок не спрашивал. Ему было всё равно, пока она была без сознания или была близка к этому.

Утёнок вошёл в дом, за ним последовали Райан и Ченс, которые несли женщину, волоча ноги по полу. Оказавшись внутри, ребёнок начал суетиться.

— Думаю, ему не нравится твой декор, — сказал Райан.

Утёнок протянул ребёнка, наклонил голову и поджал губы, и это был единственный раз, когда они изогнулись как у утки, которая была его тёзкой.

— Я думаю, что он голоден. Посади маму на диван.

Женщину отнесли к одному из диванов и швырнули на него, как пьяную студентку после бурной ночи в клубах.

— Сними с неё рубашку, — сказал Утёнок. Он улыбнулся. — Посмотрим на эти бидоны с молоком.

Ченс схватил женщину за рубашку и стянул её через голову, покачивая ею, чтобы не касаться её ослабевших рук. Райан потянулся и расстегнул её лифчик. Вблизи он посмотрел в её безразличные глаза, и всего на секунду, мимолётный миг, её глаза расширились от узнавания, а затем растворились в эфире её одурманенного разума. Он снял лифчик и посмотрел на неё.

Райан кивнул.

— Да, она кормит его. Эти сиськи набухшие. Тащите сюда этого ребёнка.

Утёнок поднёс ребёнка, посадив его на распростёртую мать, лицом ребёнка возле её правого соска. Ему было неловко с ребёнком. С почти смехотворной осторожностью для человека, который намеревался отправить этого ребёнка на битву с другими младенцами.

Ченс сказал:

— Вероятно, она держит его определённым образом.

Утёнок пожал плечами.

— Да, ну, она не может сделать это прямо сейчас.

После нескольких мгновений и неудачных попыток ребёнок присосался, упираясь ногами, чтобы не упасть с дивана. Утёнок улыбнулся.

— Это была хорошая идея — привезти маму в таком виде. Некоторые младенцы были такой болью в заднице, когда они приучались к смеси, — Утёнок хмыкнул. — Вы смотрите на молочный бар, парни. Она накормит всех наших детей.

Ченс наклонил голову, прищурившись.

— Это сработает? Другие дети возьмут не свою мать?

Утёнок покосился на Ченса. Он не мог видеть удивление на его лице из-за хипстерской бороды, но знал, что оно там есть. Из-за бороды Ченс выглядел гораздо более угрожающе, чем он был на самом деле. Это был его защитный механизм, и он работал. Люди, как правило, оставляли его в покое, даже если самые глупые вещи вылетали из его уст.

— Конечно, это сработает, — сказал Утёнок. — Тот же вид. Ты когда-нибудь слышал о собаке, которая подбирает бездомных котят и кормит их? Так бывает в природе иногда. Даже не одного вида, и всё же молоко достаточно подходящее. Не будь таким грёбаным идиотом, Ченс.

Глаза Ченса расширились. Он вытащил незажжённую сигарету изо рта. Его губы сжались под густой бородой. Райан усмехнулся, но если у него и была шутка, он держал её при себе. Ченс метнул в него взгляд ледяных кинжалов, но Райан даже не вздрогнул, не говоря уже о том, чтобы принять этот ледяной взгляд близко к сердцу.

Когда ребёнок закончил, голова его матери дёрнулась, и её глаза слегка приоткрылись, как будто кто-то просыпается в комнате с верхним светом, пытаясь не дать яркому свету выжечь её сетчатку. Она пробормотала несколько бессвязных слов, а затем её тело снова обмякло.

— Хм-м-м, она уже выходит из этого состояния, — сказал Утёнок. — Давайте отведём её в комнату. Там, рядом с питомником. Это гостевая спальня с комодом и телевизором на стене. Уберите всё это дерьмо. Оставьте только кровать. Переставьте дверную ручку, чтобы мы могли запереть её снаружи. Позже на этой неделе мы установим засов.

Ченс и Райан кивнули и отправились готовить комнату.

Утёнок оттащил ребёнка от груди матери. Младенец поначалу протестовал, но Утёнок всегда умел обращаться с детьми. Он знал, как их утешить, как развеселить, где пощекотать. Этот младенец сидел в его руках, и он смотрел в улыбающееся лицо Утёнка, как будто он был обещанием хорошей соски и мягкой кроватки для сна.

Мама осталась лежать на диване, молоко вытекало из её сосков.

Мечта Утёнка о подпольной империи Боёв младенцев медленно начиналась, но набирала обороты с каждым главным событием. Это было рискованно. Очень рискованно. Утёнок был не из тех, кто легко доверял людям. У него были правила для тех, кто узнал о Боях младенцев и хотел получить место в качестве зрителя. Вроде как когда дилер просит нового клиента принять дозу, прежде чем он обменяет наркотики на деньги.

Дом, который Утёнок унаследовал от своих родителей, был огромным, расположенным на пяти акрах, что Утёнок любил называть настоящим ранчо, хотя он никогда не видел настоящего ранчо. Это давало ему конфиденциальность. Сам дом был более четырёх тысяч квадратных футов. Три этажа. Шесть спален и восемь ванных комнат. У большинства спален была ванная комната, как и у отдельных главных люксов, однако две спальни делили ванную комнату Джека и Джилл. Эти две спальни стали детскими.

По обеим сторонам дома шли лестницы, обе вели на второй этаж. Только одна лестничная клетка вела к главной спальне наверху, состоящей из всего третьего уровня. Утёнку всегда нравилось, что его родители построили такой дом. Они были невероятно богаты. Мало того, что они работали до смерти на местные технологические компании, они были ранними инвесторами в Qualcomm и Google. Теперь всё, что принадлежало им, принадлежало Фрэнсису Винчестеру, более известному как Утёнок. Ему не пришлось работать ни дня в своей жизни, но его страсть к детским дракам была тем, ради чего он просыпался каждый день, даже если работал себе в убыток, чего он точно не делал. Деньги его родителей были вложены с умом. Он оставил их финансиста Чарльза Даннвуда своим бухгалтером. На тот момент, учитывая долгосрочные инвестиции от крупных выплат Google и Qualcomm, а также множество акций, которыми контролировал Даннвуд, Утёнку не о чем было беспокоиться.

Но вместо того, чтобы жить беззаботной жизнью излишеств, он создал что-то вроде расцветающей империи, которая, если об этом узнают власти, отправит его в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, где он, скорее всего, окажется в рабочей позе, прежде чем кто-либо даже подумает изнасиловать его. Осуждённые не любили детоубийц.

Когда Утёнок поднимался по залу чемпионов наверх, он баюкал новорождённого, как гордый отец, улыбаясь его херувиму и воркуя. Стены зала были увешаны фотографиями младенцев после их побед, одни потные и в синяках, другие запёкшиеся от крови поверженных противников. У одного младенца был полностью распухший глаз, маленькое ушко выглядело, как уродливая цветная капуста, рот отвис в беззубом рычании. Каждый раз, когда Утёнок проходил мимо этого портрета, он смотрел на величайшего чемпиона, которого когда-либо видел, и у него перехватывало дыхание. Это был бой, который он никогда не забудет. Подобно наркоману, гоняющемуся за драконом в поисках ещё лучшего кайфа, Утёнок всегда искал другого чемпиона. Он поднял своё новейшее приобретение и улыбнулся мальчику.

«Может быть, это будет тот, кто одолеет Барбареллу».

Убаюкивая младенца в левой руке, Утёнок открыл дверь в детскую номер один. Внутри стояли четыре кроватки вдоль стен и пеленальный столик, придвинутый в угол рядом с дверью шкафа. На данный момент на Утёнка не работала никакая медсестра. Последнюю, Сьюзен Фэрмаунт, пришлось уничтожить. Работа с ней была очень напряжённой. Утёнок думал, что она сможет сохранить его тайну, но она слишком привязалась к детям. Райан нашел её возле байкерского бара в Эль-Кахоне. Она была настоящим крепким орешком, прямолинейной байкерской сукой с характером и настоящей выдержкой. Из тех женщин, которые работали бы над чем-то таким отвратительным, как детские бои, и не дрогнули бы, но в течение шести месяцев что-то в ней изменилось. Байкерский образ был разрушен. Это был просто образ. В глубине души она была любящей женщиной, которая так далеко ушла от излишеств и веселья, что стала чёрствой. Проводя так много времени с младенцами, она пробудила материнский инстинкт, о существовании которого никто не подозревал.

Она особенно сблизилась с ребёнком, которого Райан и Ченс похитили в Санти. Девочку назвали Сторм. Это была первая девочка за долгое время, по крайней мере, первая девочка в первой детской. Что-то в Сторм напомнило Сьюзен о её собственной дочери, которую забрали органы опеки в двухлетнем возрасте, когда Сьюзен была беспомощно зависима от метамфетамина. Она отказалась от метамфетамина после клинической смерти, но никогда не отказывалась от алкоголя или распущенного образа жизни, поэтому так и не вернула ребёнка. Сьюзен думала, что не хочет, чтобы её ребёнок вернулся. Так было до тех пор, пока в её жизни не появилась Сторм.

В ту ночь, когда Сторм готовилась к своему первому бою, Сьюзен плакала и кричала. На самом деле она никогда не видела драк, но понимала, что это такое. Последствий она тоже не видела, только работала в детской. Чемпионы жили во второй детской, по другую сторону туалета Джека и Джилл, а проигравшие так и не вернулись ни в одну из детских.

В ту ночь Сторм не вернулась.

Хуже того, Сьюзен, стремясь узнать, выжила ли маленькая девочка, к которой она так привязалась, стояла у окна, выходившего на задний двор, где была построена арена. Она видела Райана, несущего окровавленного ребёнка, и хотя она видела это раньше, и хотя это повлияло на неё, она всегда могла отвернуться и притвориться, что вещи, которые, как она знала, происходили, вовсе не происходили. На этот раз она знала, кем был ребёнок. Она знала, что это Сторм, и сломалась.

К тому времени, как Утёнок и Ченс вошли, измученные и переполненные адреналином после драк, они обнаружили Сьюзен, спешащую к входной двери с двумя плачущими младенцами на сгибах рук.

— Какого хрена ты делаешь? — спросил Утёнок.

Сьюзен остановилась, всё её тело дрожало, и повернулась лицом к демоническим убийцам младенцев, которым она по глупости доверилась. В этот момент Сьюзен стало очень стыдно, что она каким-то образом оказалась вовлечена во всё это. Она также ощутила укол или сожаление и груз страха, потому что знала, что ей никак не выбраться оттуда. Слишком многое было поставлено на карту. Она слишком много видела, слишком много знала, а люди, у которых нет сердца к жизни младенцев, убьют женщину, не задумываясь.

— Хватайте детей, — сказал Утёнок, глядя Сьюзен в глаза.

Это был ужасающий взгляд, такого Сьюзен никогда не видела от Утёнка. Сумасшедший. Определённо настроенный. Без ума от чего-то, что есть только у очень привилегированных, когда они получили всё, что когда-либо хотели, и наконец увидели, что что-то рушится.

Сьюзен крепко сжала младенцев, но ослабила хватку, поняв, что их жизни ничего не значат для Ченса и Утёнка. Они были не лучше собак. Она могла бы ещё больше сопротивляться, но они бы вырвали младенцев из её рук, а это могло иметь катастрофические последствия.

Ченс взял детей и пошёл наверх.

Утёнок подошёл к Сьюзен, которая в этот момент начала хныкать и умолять сохранить ей жизнь. Типичное «просто отпустите меня, я никому ничего не скажу». Утёнок протянул руку и схватил пучок волос с её затылка. Её руки метнулись вверх, схватив кулак, крепко сжимающий клубок её волос. Он стиснул зубы, его глаза сверкали, когда он смотрел ей в глаза. Глаза маньяка. Прогнивший насквозь привилегированный сумасшедший. Он ударил её лицом о массивную деревянную входную дверь. После первого удара она закричала. Удар! Потом она в ужасе вскрикнула. Удар! Затем она захныкала.

Утёнок несколько раз ударил её лицом об эту дверь, пока она не успокоилась, что потребовало гораздо больше ударов, чем он ожидал. Сьюзен держалась изо всех сил, как будто ей было ради чего жить. Она держалась за будущее, которое никогда не материализуется. Для семьи у неё никогда не будет возможности любить. Как только она обмякла, и он понял, что держит её мёртвым грузом, Утёнок отпустил её. Тело Сьюзен упало на выложенный мозаичной плиткой вход с глухим стуком, эхом отразившимся от окрашенного сводчатого потолка. Её лицо было в крови из-за сломанного носа и осколков черепа, которые разорвали её плоть. Один из её глаз был разорван, вытекала глазная жидкость, которая смешивалась с кровью, быстро скапливающейся под ней.

Утёнок часто думал о той ночи, особенно когда он шёл в детскую. Ему нравилась Сьюзен, но она не оправдала главное условие этой работы. Доверие. Как он мог вообще кому-то доверять? Даже доверять Райану и Ченсу было сомнительно. Они были безумны. Они делали ужасные вещи. У Утёнка были всевозможные улики против них, и он позаботился о том, чтобы они знали об этом факте. Но как бы он нанял ещё одну няню для присмотра за младенцами?

Утёнок наслаждался ощущением, когда Сьюзен врезалась лицом в дверь. Ему нравилась кровь. Это было замечательное представление, и ещё более захватывающее, потому что оно появилось сразу после успешного Боя младенцев. Но Утёнок не был убийцей. Ну, он был, но не серийным убийцей. Он мог получать удовольствие от того, что сделал, но он не собирался становиться Американским психопатом. По крайней мере, не того уровня.

Положив нового мальчика в свободную колыбель, Утёнок задался вопросом, станет ли этот мальчик новым чемпионом? Чемпионы Боёв младенцев держались недолго. Их маленькие развивающиеся тела не могли выдержать столько, прежде чем просто ломались. Это были одни из худших боёв. Утёнок должен был быть более осторожным с тем, с чем могут справиться чемпионы. С другой стороны, когда чемпион проигрывал, всё становилось ужасно захватывающе, и это было главной причиной подобных незаконных и отвратительных действий. Некоторым из его клиентов нравилось наблюдать, как чемпиона уничтожают по-крупному. Чем кровавее, тем лучше.

Ребёнок начал плакать. Утёнок заглянул в кроватку с чем-то вроде улыбки, глубоко задумавшись.

Другие младенцы в комнате тоже спали. Они просыпались один за другим от воя вновь прибывшего. Вскоре вся комната была заполнена плачущими детьми. Всего четыре. Утёнок схватил небольшой диффузор, похожий на духи. Он распылил по одному разу на кроватку каждого младенца, наблюдая, как туман опускается на их маленькие лица. Когда Утёнок вышел из комнаты, он сказал:

— Сладких кошмаров.

Он оросил их сильно разбавленной дозой ЛСД.

Мэдисон увидела своего отца и почувствовала сильную волну стыда. Это было в его глазах, в его взгляде, который заставил это чувство снова поднять свою уродливую голову. Ему было стыдно, что его дочь забеременела вне брака. Стыдно, что она выбрала мужчину, который был такой тряпкой, что исчез при одном упоминании о беременности.

Эти глаза, полные стыда. Вечно горящие. Прожигающие дыры в её душе.

— Нужно было принять более правильное решение, Мэдисон, — его глухой голос звенел у неё в голове, как звон какого-то массивного колокола, чтобы напомнить ей о её неудачах, как будто никто не должен ошибаться, особенно его маленькая принцесса. — Мы не сможем заботится об этом ребёнке, Мэдисон.

Холодные глаза смотрели на неё, осуждая. Она никогда не просила об этом. Его слова преследовали её. Это было так, как если бы её отец никогда не предполагал, что его «маленькая принцесса» однажды придёт к ним с новостями о беременности до того, как у неё будет кольцо на пальце, как если бы это было всё и конец всей её грёбаной жизни.

— Ты выбрала настоящего победителя, Мэдисон.

Его глаза впивались в неё, как пылающие драгоценные камни.

Мэдисон проснулась, но чувствовала, что всё ещё спит. Её глаза отказывались открываться должным образом, и её мозг чувствовал себя так, как будто он был погружен в липкую ириску. Поначалу казалось, что она спала в одном из тех сверхтяжёлых снов, которые случались с ней, когда она была маленькой девочкой, из-за которых на её глазах образовывалась тяжесть, настолько сильная, что она едва могла их открыть, но она не спала. Она спала нормально уже много лет, и она была уже не маленькой девочкой. Ей понадобилось всего мгновение, чтобы её разум пришёл в себя, а затем Мэдисон вспомнила, что происходит.

Ей удалось открыть глаза, но всё было размыто. Хотя она понимала, что была похищена и попала в беду, ей было трудно собрать воедино все детали.

Паника поднялась внутри, но не было никакого способа выпустить волну. Плохие флюиды взбудоражились и поглотились её безумным разумом, почти как галлюцинации. Мысли Мэдисон переплелись одна с другой. Она видела глаза отца, как причудливые указатели, ни к чему не ведущие. Она видела вспышки света. Вспышки разговора, голоса, которые она не могла определить.

А потом она увидела парковку Walmart.

Она видела, как Хантера забрали у неё.

Слёзы текли из глаз Мэдисон, катясь по её лицу и телу. Тут она поняла, что топлес. Она открыла глаза, но её зрение оставалось липким и размытым.

В комнате пахло затхлостью, как будто там давно никого не было. Что-то вроде рубашки, которая год лежала на дне ящика и издавала этот странный запах, не то чтобы плохой, но и не хороший. Это напомнило ей гостевую спальню в доме её бабушки и дедушки, в которой она спала, когда её родители уезжали в путешествие одни. Она почему-то всегда боялась бабушкиного дома. А комната, в которой она должна была спать, застряла во времени, нетронутая с шестидесятых годов, с ворсистым ковром, мебелью середины века, фотографиями Иисуса и Элвиса в рамках (как будто они были одним и тем же, во что её бабушка вполне верила), и этот чёртов заплесневелый старый запах, лишь изредка сменяющийся характерным запахом нафталина.

Так много странных видений и воспоминаний преследовали Мэдисон, пока она лежала там. Наконец её глаза немного привыкли к темноте. Она старалась двигать конечностями, но была настолько накачана наркотиками, что даже базовые двигательные навыки были затруднены.

Мэдисон мало экспериментировала с наркотиками. Она тусовалась в колледже, но в основном пила. Она видела, как сумасшедшие люди садятся на таблетки, и не хотела в этом участвовать. Алкоголя ей было достаточно, и после нескольких лет вечеринок ей и это тоже надоело. В эти дни она, возможно, выпивала бокал вина или иногда пива, но это было пределом её пьянства.

Когда Мэдисон начала обводить взглядом очертания той небольшой мебели, что была в комнате, в поисках окна (если оно и было, оно было закрыто затемняющими жалюзи, учитывая, как темно было в комнате), дверь открылась, и внутрь ворвались двое мужчин, один из них держал ребёнка.

Даже сквозь дымку от наркотиков Мэдисон могла сказать, что это был не Хантер.

Один из парней, Ченс, тот самый с бородой, которую она смутно помнила по автостоянке Walmart, включил свет. Освещение заставило Мэдисон крепко зажмуриться, когда вспышка света, казалось, выстрелила прямо в её мозг, как раскалённые докрасна кочерги. Другой мужчина двинулся вперёд с ребёнком на руках. На нём была улыбка, как будто он наслаждался каждой минутой своей жизни в качестве няни.

— Ребёнка нужно покормить, — сказал Райан, подходя ближе к Мэдисон.

— Она движется, — сказал Ченс. Он смотрел из дверного проёма с тревогой в глазах. — Нам нужно дать ей ещё одну дозу?

Райан наклонил голову, глядя на Мэдисон на матрасе, куда её положили несколько часов назад. Райан покачал головой.

— Я так не думаю. Мы не хотим сделать ей передозировку. Но будь готов на случай, если она придёт в себя и начнёт что-то делать, — Райан усмехнулся. — Мне всё равно нравятся дерзкие.

Когда Райан положил ребёнка на матрас рядом с Мэдисон, прижав ртом к одной из её грудей, Ченс спросил:

— Как долго, по твоему мнению, младенцы могут сосать грудь после смерти матери?

Райан напрягся. Наклонил голову, чтобы посмотреть через плечо.

— Что за тупой вопрос? — затем он прищурил глаза, обдумывая его. — Я имею в виду, я думаю, пока у неё не кончится молоко. Я полагаю. Не похоже, что она будет вырабатывать его или что-то в этом роде, если она, блять, мертва.

Ребёнок зачмокал.

Райан улыбнулся.

— Видишь. Я знал, что это хорошая идея. Эта плакала и пищала несколько дней, почти не ела смесь, которую мы ей давали. Клянусь богом, Ченс, прошлой ночью я чуть не задушил её маленькую головку. Когда Утёнок собирается найти другую няню? Я устал от этого дерьма.

Ченс встал, почесал затылок.

— Я не знаю. После последней, я думаю, ему нужно найти подходящую кандидатуру.

— Лучше бы он сделал это поскорее. Мне чертовски уже надоело это дерьмо. Я не против пойти и украсть детей, но забота о них — это дерьмо для цыпочек.

Разговор просочился в уши Мэдисон. Она не могла толком чувствовать кормление ребёнка, но чувствовала давление. Вроде как под новокаином в кабинете стоматолога. Они не были похожи на головорезов из какого-то телешоу или фильма. Их голоса были как у среднего студента колледжа. Несколько молоды и энергичны, хорошо говорят, по большей части. Они звучали как яппи или спортсмены.

Не совсем понимая, что происходит и что они приготовили для неё, Мэдисон хранила молчание. Она несколько раз пыталась открыть глаза, но наркотики всё ещё владели её телом, ограничивая её движения, что могло быть и хорошо. Они говорили о том, чтобы накачать её ещё, если потребуется. И Мэдисон, конечно же, не нуждалась в этом.

Лёжа там со странным ощущением посасывания маленькой девочки (чей ребёнок у моей груди?), вцепившейся в её сосок, Мэдисон боялась, что мужчины, чьи голоса доносились до её ушей, затем изнасилуют её. Или, может быть, им была противна кормилица младенцев и они отвернутся от её материнского тела. Она на это надеялась. Но более этого, она боялась того, что происходит с Хантером. Что они с ним сделали? Желание закричать на этих мужчин, спросить, где её ребёнок, усилилось, но всё, что она могла сделать, это стонать и шевелиться.

— Я думаю, она приходит в себя, — сказал Ченс, размахивая шприцем.

— Успокойся, бро. Ты не можешь продолжать пичкать её этим дерьмом. Слишком много убьёт её.

Ченс поморщился, сквозь кусты его бороды проглядывала ухмылка.

— Слишком много моей задницы.

Мэдисон решила лежать там, пока мужчины не уйдут. Если ещё одна доза не убьёт её, она, безусловно, превратит её в ещё бóльший овощ, каким она уже себя чувствовала.

Поместив девочку (она была переименована в Афину, в честь греческой богини войны) обратно в детскую и опрыскав её аэрозолем, наполненным ЛСД, Райан вышел наружу, незаметно для остальных проскользнув в домик у бассейна. Это была арена, в большом крытом бассейне, только из бассейна слили воду и поставили освещение. Там и проходили бои.

Старый домик у бассейна был раздевалкой, когда родители Утёнка были живы, но с тех пор про него забыли. Райан сказал Утёнку заказать морозильник для отходов после успешного боя. План Райана состоял в том, чтобы заморозить мёртвых младенцев, неудачников, и когда их будет достаточно, чтобы окупить хлопоты, он поместит их в ящик со льдом и навестит друга Райана, который работал в похоронном бюро. Этот друг был в долгу перед Райаном. Всё, о чём просил Райан, это время от времени пользоваться мусоросжигателем, не задавая вопросов. Это была его версия по «Возвращению живых мертвецов», и парень был достаточно хладнокровен, чтобы думать головой и не задавать вопросов. Когда Райан заходил, он всегда шутил, что у него очередная партия бешеных ласок.

Но Райан уже давно не посещал этого конкретного друга.

Райан открыл дверь. Запах домика у бассейна ударил его прямо в лицо. Этот запах был наиболее отвратительным, но он наслаждался им, и он не совсем понимал, почему. Он быстро закрыл дверь, опасаясь, что запах вырвется наружу и приманит кого-нибудь к себе. Утёнок ничего не замечал, редко даже прогуливаясь по задней стороне арены, но Райан чуял запах домика у бассейна через задний двор. Просто дуновение. Домик у бассейна примыкал к лесистой общественной земле. Когда кто-нибудь упоминал про запах, Райан немедленно обвинял высохшее русло ручья. Он утверждал, что именно здесь кормятся койоты, оставляя остатки своей еды гнить.

Оказавшись внутри домика у бассейна, Райан посмотрел на своё искусство. Он поступил в колледж как раз, чтобы изучать искусство. Его родители заплатили за него, отдав достаточно, чтобы бездарный человек поступил в одну из лучших художественных школ страны. Райан занимался всякой ерундой, связанной с университетским братством альфа-каппа-дельта, но он не только был дерьмовым художником, но и не ладил со своими братьями по братству, особенно со старичками. Райан знал, что дедовщина — это обряд посвящения, но он ненавидел, когда над ним издевались и заставляли чувствовать себя униженным. Однажды ночью всех первокурсников посадили в комнату и завязали глаза. Райану не нравилось, как всё складывалось. Затем среди первокурсников устроили своего рода соревнование в еде. Пробовать еду и догадываться, что это было. Правильная догадка и повязка снималась. Конечно, еда была совсем не едой. Один брат из братства засунул палец себе в задницу и вставил в рот первокурснику. Другой нашёл старый окурок, который пролежал снаружи чёрт знает сколько времени. Одного первокурсника заставили выпить чашку мокротной слюны. Другой получил ложку кошачьего корма.

Райан оказался с членом Дерека Портера во рту. Он подумал, что это колбаса, но потом смех выдал его. Дерек был одним из главных нарушителей в братстве. Настоящий мудак, получавший удовольствие от того, что заставлял первокурсников страдать, словно искупая жестокую жизнь, доставшуюся ему по наследству от его старика. Дерек сказал что-то вроде: «Дай мне его, папочка», и Райан понял, что он сосёт член. Его гордость взяла верх над ним. Он укусил этот член, как собака на свалке. Дерек отпрыгнул, но ущерб был нанесён. Были следы от зубов и кровь.

Они избили Райана. Дереку пришлось наложить швы на стержень. Избиение было не таким уж сильным. Лучше, чем швы на члене.

Вскоре после этого Райан бросил учёбу. Его художественные способности были в лучшем случае жалкими. Другие ученики в его классе болтали всякую чушь за его спиной. Как только стало известно, что его родители подкупили школу, чтобы зачислить его, они разозлились.

Райан фантазировал о создании произведений искусства из крови своих врагов. В его воображении он был Пикассо, рисующим абстрактные картины красным цветом, используя кусочки плоти и верёвки кишок, чтобы придать произведениям искусства объёмность. Или, может быть, он мог бы создать одно из тех простых, но эффективных произведений, которыми был известен Андреас Серрано. Грубо извлеченный пенис Дерека, прибитый к старому куску фанеры, торчащие пучки вьющихся лобковых волос, с засохшей на них кровью. Может быть, он нарисует вокруг него цифры с 12 по 11 и назовёт его «Петушок на стене».

Когда Райан вернулся в Сан-Диего, он был другим человеком. Его художественный вкус испортился и совершенно извратился. Он знал, что разочаровал своих родителей, и ему было всё равно. Им было слишком сложно продолжать спорить с ним о его будущем, поэтому в конце концов они уступили и позволили ему жить в гостевом доме, хотя бóльшую часть времени он проводил у Утёнка.

Когда Райану становилось грустно, он подходил к бассейну и смотрел на свои работы. Гениальность не всегда оценивалась сразу, а иногда и при жизни творца. Многие гениальные художники умерли в нищете. Райан не умрёт в бедности, учитывая, что он вырос из денег, но вполне вероятно, что он умрёт до того, как его гений будет признан.

Закрыв глаза, Райан вздрогнул. Иногда у него возникало ощущение дежавю, которое накатывало на него лавиной эмоций, и в этот момент он видел вещи такими, какие они есть на самом деле. В этот момент, в эту долю секунды он пожалел себя, как будто его совесть застряла где-то в его разуме, постукивая по складкам его мозга, требуя внимания. Всего лишь проблеск здравого смысла, ублюдочное воспоминание о добре и зле.

Райан вышел из домика у бассейна, чтобы собраться. Позже будет бой, и он должен был быть готов.

Если всё пойдёт так, как он надеялся, сегодня ночью он будет творить.

Перед третьим ребёнком Мэдисон хотелось кричать.

Кормление Хантера иногда вызывало у неё боль в груди, особенно когда он был голоден и нетерпелив. Младенцы, которых приносили эти мужчины, казалось, не ели несколько дней. Это было по три раза подряд, и казалось, что соски Мэдисон вот-вот отвалятся. Один из них грыз её сосок, как будто у него режутся зубы. Её тело напряглось и задрожало от боли, но ей удавалось оставаться словно в наркотическом опьянении, несмотря на слёзы, которые выдавливались из её вялых глаз.

В промежутках между визитами она работала над движением рук достаточно, чтобы массировать ноющую грудь. Это была небольшая передышка, но она приветствовалась не только из-за облегчения, но и по другим причинам. Когда лекарства, которые ей вводили, прошли, она начала чувствовать боль в теле из-за скрюченного положения, в котором она лежала. Мэдисон вывернулась в максимально удобное положение, но как только движения послышались у двери, она обмякла.

В последние два визита был только один мужчина, бородатый и со странной сигаретой, вечно свисающей у него из пасти, но так и не зажжённой. Он, должно быть, был одним из тех людей, которые бросили курить, но настаивали на том, чтобы носить с собой сигарету для комфорта. Мэдисон наблюдала за ним сквозь щёлочки век, имитируя взгляд человека, глубоко погрузившегося в агонию наркотического опьянения. Он внимательно изучил её, как будто пытаясь решить, стоит ли ему сделать ещё один укол морфия или окси или чего-то ещё. Мэдисон не была актрисой, но надеялась, что её игра сработает. Она полагала, что у некоторых людей очень низкая переносимость наркотиков. Пока она могла продолжать убеждать их, что она одна из тех людей, у неё был шанс сбежать.

Третий ребёнок был намного мягче, чем два предыдущих, но форма, в которой он был, почти заставила Мэдисон вскрикнуть. Его голова была бесформенной с рубцами и шишками, а также усеяна синяками, которые варьировались от тёмно-фиолетового до бледно-зелёного. Один глаз ребёнка был опухшим, закрытым и из него сочился гной, но другой смотрел на неё, когда ел, весь красный с лопнувшими капиллярами. Его тело представляло собой карту заживающих ран, порезов и ссадин. Особенно неприятная рана сбоку на его щеке была опухшей и красной и отчаянно нуждалась в швах.

Пока он кормился, Мэдисон смотрела, как Ченс затягивается незажжённой сигаретой, чтобы отвлечь свои мысли от состояния ребёнка. Она заметила, что на фильтре красная помада. Она чуть не съёжилась от этого зрелища, но сохранила дурацкое самообладание. Что-то в красной помаде вызывало у неё отвращение, словно он нашёл сигарету на земле, брошенную какой-то случайной женщиной.

Чем больше Мэдисон думала об этом, тем больше ей было интересно, что за дело с сигаретой.

Ченс посмотрел на неё сверху вниз. Она могла сказать, что его глаза смотрели сквозь неё, как будто воображая что-то другое. Мэдисон не понравился этот взгляд. Она никогда не подвергалась сексуальному насилию, но почему-то подумала, что это взгляд человека, который думает об очень плохих вещах. Он чуть наклонил голову, эта противная сигарета свисала изо рта, ровно настолько, чтобы была видна красная помада.

Мэдисон надеялась и молилась, чтобы малыш закончил есть и начал плакать, тогда Ченсу придётся вынести его из комнаты, и она обретёт покой. Он был там трижды, и с каждым разом становился всё более жутким, особенно этот пустой взгляд. Что-то серьёзно было не так с этим парнем.

Он вынул сигарету и осмотрел её, как будто у него было какое-то странное прозрение. Затем он протянул руку с сигаретой и поднёс сигарету к губам Мэдисон, зажав её между ними, пока она не осталась на месте.

Внутри она кричала, но не могла показать этого даже в глазах. Если он увидит хоть малейшее её движение, он снова накачает её наркотиками.

Ченс смотрел на неё, открыв рот сквозь отрощенную спутанную бороду.

Сигарета была мокрой на конце, отчего у Мэдисон возникло ощущение, что её долго держали во рту. Но что-то ещё было в этом странное. Сигарета была неправильной. Она никогда не была курильщицей, но несколько раз курила в старшей школе с друзьями. Фильтр показался неправильным. Как будто сигарета была заключена во что-то. Воск или смола или что-то в этом роде. Это выглядело так реально, но она была убеждена, что Ченс таскал фальшивую сигарету. С красной помадой на конце.

«Какой же чёртов псих».

Когда ребёнок стал беспокойным, Ченс выхватил сигарету изо рта Мэдисон, а затем сделал то же самое с ребёнком. Она не могла больше выносить ни избитого младенца, ни этой проклятой сигареты. Когда он ушёл, она сидела в тёмной комнате и плакала.

Ченс издевался над ней. В следующий раз ей придётся сделать первый ход, иначе он будет тем, кто это сделает, а она не хотела этого, каким бы ни был его следующий ход.

Ченс закрыл дверь, крепко сжав губами сигарету Дженни. Он закрыл глаза и вздрогнул, когда пара слезинок протиснулась сквозь его сжатые веки и скатилась по щекам в бороду. Он прижимал ребёнка к груди, как отец, каким-то образом находя утешение в тепле его маленького тельца. Утёнок назвал этого Золтаром. Ченс не мог найти отсылки.

Не то чтобы женщина в комнате напоминала ему Дженни, по крайней мере, ни цветом волос, ни даже фигурой. Но что-то было в этой женщине. Может быть, намёк на красную помаду на её губах. Может быть, это был её нос или даже структура лица. Что-то было. Ченс никогда никому не позволял прикасаться к сигарете Дженни, тем более подносить её вот так ко рту. Он даже не был уверен, что заставило его сделать это. Это было похоже на предательство единственной женщины, которую он когда-либо любил.

Держа ребёнка в одной руке, Ченс вытащил сигарету изо рта между средним и указательным пальцами, как будто курил её. Он осмотрел эту раковую палочку, след красных губ Дженни, оставшийся на фильтре. Её последний поцелуй. Ченс покрыл сигарету смолой, чтобы защитить её. Ему хотелось втянуть через неё воздух, словно вдохнуть сущность Дженни, но это был лучший способ сохранить её память.

Ченс обнаружил, что сигарета всё ещё была в губах Дженни, когда он нашёл её тело. Он появился до прибытия полиции и скорой помощи. Он знал, что она ушла. Он и Дженни были школьными возлюбленными. Они узнали о совместной жизни, о любви, обо всём. Он знал, что у неё бывают приступы депрессии. Он знал, что они могут стать ещё хуже. Но он не был готов к этому дню. Дженни была так счастлива накануне. Счастливее, чем Ченс мог припомнить, и от этого он чувствовал себя хорошо. Он был уверен в их совместном будущем, что, возможно, в их отношениях произошёл переломный момент. Будучи вместе со школы, Дженни задавалась вопросом, не упустили ли они что-то, не встречаясь с другими людьми. Она говорила об этом Ченсу, и хотя он чувствовал противоположное, его любовь к Дженни была подобна неугасающему пламени, он мог видеть, что она чувствовала себя в ловушке. В тот день, прежде чем она покончила с собой, она вовсе не казалась пойманной в ловушку. Тот день был потрясающим. Она была похожа на ту Дженни, которую он встретил в школе.

— Эй, какого хрена ты делаешь, мужик?

Ченс обернулся и увидел, что Райан поднимается по лестнице. Ченс покачал головой.

— Ничего. Просто думаю.

— Тебе лучше вытащить свою голову из облаков, чувак. Я вижу, ты слишком сильно зацикливаешься на своих мыслях. Отпусти её, мужик, она умерла. Можешь начать с того, что выбросишь эту чёртову сигарету.

— Закрой свой грёбаный рот.

Райан хмыкнул.

— Не разговаривай со мной так. Сделай себе одолжение и выкури уже эту штуку. Это пойдёт тебе на пользу. Может быть, ты наконец сможешь забыть и жить дальше.

Ченс сжал губы, прикрывая их бородой, а глаза его превратились в щёлочки, словно он отчаянно пытался показать свой гнев. Он повернулся и понёс маленького Золтара в детскую номер два, где тот исчез за дверью, оставив Райана с той широкой ухмылкой, которая всегда была у него на лице.

Ченс начал ненавидеть Райана, и особенно он начал ненавидеть эту чёртову ухмылку. Райан много думал о себе. Мистер Совершенство. А вот хер там.

«Я бы посмотрел, как он найдёт свою девушку мёртвой и посмеётся над этим!»

— Эй!

Ченс остановился как вкопанный, прямо у двери в детскую номер два. Он ненавидел этот тон в голосе Райана. Это было снисходительно. Райан вёл себя так, как будто он был выше Ченса, когда они оба знали, что находятся в одной лодке. Утёнок руководил шоу. У него не было фаворитов, по крайней мере, так, как мог видеть Ченс.

Ченс оглянулся у комнаты и прошёл по коридору, всё ещё баюкая ребёнка на руках. Ухмылка Райана немного сгладила раздражение.

— Захвати Зену. Сегодня она против Шермана, — теперь улыбка вернулась. — Чёртов Шерман. Откуда, блять, Утёнок выдумывает это дерьмо?

Снаружи арена не выглядела ничем особенным. Просто постройка, закрытый бассейн, который чаще встречался в восточных штатах, чем в Калифорнии. Окна были затемнены, чтобы свет не проникал внутрь, что придавало зданию постоянный вид заброшенного, особенно посреди ночи. Любопытный сосед, тот, кто использовал бинокль, учитывая, насколько далеко арена была от ближайшего соседа, не смог бы сказать, что в этих стенах происходили детские бои.

Внутри Утёнок общался с мужчинами и женщинами, которые платили большие деньги, чтобы наблюдать за боями и делать ставки на них. Плата за вход составляла пять штук с человека. Ставки были ещё круче, это гарантировало, что по крайней мере кто-то из них уйдёт с прибылью. Остальные наслаждались как жестокой сенсацией акта, так и азартной игрой. Бои младенцев были не для любого человека, а для человека, у которого было всё, и он хотел чего-то бóльшего, чего-то, что они не могли получить в другом месте. О Боях младенцев люди говорили только шёпотом и только с теми, кто, как они знали, увлекался такими абстрактными и развратными формами развлечений.

В эти дни Утёнок даже не искал клиентов активно. Они приходили к нему, и когда они это делали, им лучше было иметь деньги, иначе он всё отрицал и угрожал судебным иском за домогательства и клевету. Вдобавок ко всему, он выяснял, кто подослал к нему кого-то без денег, и угрожал им шантажом.

У Утёнка было что-то на каждого посетителя его драгоценных Боёв младенцев. Он разработал процесс собеседования таким образом, как собеседование, которое он провёл с новым участником, Терезой Гибсон.

Утёнок всегда был немного шокирован, когда женщина пополняла ряды его покровителей. Он не мог представить женщину настолько развратной и больной, чтобы ей нравился такой кровавый спорт, как детские бои. Такие женщины интриговали и пугали Утёнка. Но он был парнем с равными возможностями и позволял участвовать любому, если у него есть деньги и он проходит собеседование. Тереза ​​отметила обе эти галочки. Собеседование, несмотря на ряд расплывчатых и никоим образом не уличающих Утёнка вопросов, всегда заканчивалось тем, что он снимал видео. Вот где всё может стать рискованным. Людям, даже тем, кто был замешан в самом отвратительном дерьме, какое только можно вообразить, не нравилось, когда в мир попадали вещи, вышедшие из-под их контроля, которые были столь же компрометирующими, как того требовал от них Утёнок.

Это было похоже на то, как если бы какой-нибудь новый мелкий торговец покупал наркотики в больших количествах у одного из крупных дилеров. Они не могли просто пойти на такую ​​сделку, не доказав, что они не полицейские, а доказательство заключалось в том, что они пробовали товар. Редко кто из офицеров под прикрытием делал глоток кристалла высшего качества просто для того, чтобы оставаться в образе, тем более, что большинство офицеров под прикрытием не употребляли наркотики. Для наркоторговца это был верный способ отсеять клиентуру.

Вместе с Терезой Утёнок вытащил свой телефон, поставил его на штатив и начал снимать её. Затем он вручил Терезе ребёнка. Один из младенцев-воинов, весь в синяках и опухший после боя на арене. Выражение её лица было чем-то вроде насмешливого отвращения. Перед тем, как Утёнок начал видео, они говорили о том, чего он от неё ожидал. Всего один акт насилия, совершённый над малышом, и она уже внутри. Ребёнку и так нанесли ущерб, и Терезе было достаточно присутствия на видео с младенцем в таком состоянии для шантажа, но она должна была что-то сделать с младенцем, таким образом это не выглядело бы как постановка.

На большинстве видеозаписей, которые Утёнок сохранил в виде серии зашифрованных файлов на нескольких устройствах, видно, как его покровители шлёпают, бьют или даже душат младенцев. Тереза ​​пошла ещё дальше. Движением, к которому Утёнок никогда не смог бы себя подготовить, Тереза ​​сжала затылок ребёнка одной рукой. На неё нахлынуло безумие, широко распахнутые глаза сверкали, зубы оскалились. Затем она вцепилась зубами в лицо ребёнка, как бы зарычав, и отстранилась, обнажив кусок носа, который был откушен. Младенец кричал и вертелся, и Тереза ​​чуть не уронила его на землю. Кровь залила ей рот. Она начала жевать нос, а потом выплюнула. Она посмотрела на Утёнка, который тут же выключил видеозапись.

Даже сейчас, когда Утёнок был здесь со своими гостями, он опасался Терезы. Она была ненормальной, и это доказывало, что она с удовольствием будет делать ставки на детские бои. Он предполагал, что она станет завсегдатаем.

Также присутствовал Джозеф Киснер, пожилой джентльмен, владевший бейсбольной командой, яхтой и известный браконьерством в Африке, где он хвастался, что чудом избежал смерти от рук группы африканцев, охотившихся за браконьерами, его истории с удовольствием слушали все, кто был там. Дэвид Ясмин был постоянным участником Боёв младенцев, молодым предпринимателем, сколотившим состояние на нескольких дешёвых продуктах, которые годами доминировали в рекламных роликах и социальных сетях. С тех пор он инвестировал свои доходы в другое место, и, по слухам, сотни его миллионов были спрятаны на офшорных счетах. Сандра Вермилион была единственной женщиной, присутствовавшей помимо Терезы, которая обманула нескольких богатых мужчин, лишив их самих средств к существованию и денег. Люди шутили за её спиной, называя её Чёрной вдовой. Она была застенчивой, но была второй по жестокости во время своего шантажирующего видео.

Всего в эту прекрасную ночь было семеро посетителей, жадных до азарта. Ставки делались не только на исход. Например, при наличии только семи посетителей шансы сильно отличались от ставок на лошадей. Они делали ставки на то, какой ребёнок первым нападёт, кто первым истечёт кровью, кто первым заплачет, кто первым описается или испражнится (две отдельные ставки). Исход каждого боя стоил больших денег, но все маленькие ставки складывались, создавая более приятный бонус, хотя для этих людей опыт наблюдения за тем, как младенцы дерутся насмерть, был не похож ни на что другое. Это и был настоящий выигрыш.

Как и в скачках, всем раздавали маленькие брошюры с описанием каждого из малышей, которым сегодня предстоит драться. Имя, вес, этническая принадлежность, история на ринге и тому подобное. Кандидаты были перечислены, и ставки были сделаны. По прибытии посетители молча читали информацию, делая ставки. Было много проверок. Те, кто прибыл раньше, проводили больше времени с брошюрой, пытаясь понять, каких малышей они выберут победителями.

Потягивая коктейли и попыхивая дизайнерскими электронными сигаретами, они болтали о вещах, которые люди обсуждали на коктейльных вечеринках, как будто не все они были там, чтобы стать свидетелями ужасного подпольного кровавого спорта. В воздухе витало болезненное возбуждение, но никто не обращал на него внимания. Никто не говорил о своих ставках. О предыдущих драках никто даже не вспоминал, как будто потому, что то, чем они занимались, было глубоко противозаконным, лучше посмотреть на драки, чем обсуждать их открыто.

Райан появился на арене перед небольшой группой улыбающихся людей, большинство из которых он видел раньше.

— Мы начнём через десять минут, — сказал Райан.

Завсегдатаи бормотали в ответ, все улыбались и предвкушали.

Утёнок стоял на балконе перед своей хозяйской гостиной, глядя на задний двор. Он смотрел на свою маленькую арену насилия, задаваясь вопросом, о чём говорили его покровители, ожидая чего-то столь же болезненного и развратного, как наблюдение за тем, как младенцы дерутся насмерть. Он часто задавался вопросом, что за люди увлекаются подобными вещами, что-то, что он узнал, когда проводил собеседования у потенциальных покровителей и снимал видео с шантажом. Люди были готовы связать себя с этим материалом только для того, чтобы участвовать. Сами они были больны и безумны. У них было всё на свете, и всего не хватало. Утёнок понял. Он был одним из них.

Он начал с малого, с собачьих боёв. Что не нравилось Утёнку, так это иметь дело с животными. Вся эта андеграундная культура вращалась вокруг собачьих боёв, которые Утёнка не интересовали. Люди не только разводили питбулей для боёв, но и обучали их этому. Утёнок даже близко не интересовался дрессировкой животных, и он обнаружил, что было гораздо меньше людей, заинтересованных в том, чтобы наблюдать, как необученные собаки гоняются друг за другом. Он начал устраивать уникальные собачьи бои, избегая питбулей, выбирая чихуахуа и другие более мелкие породы, которые были известны своей агрессивностью. Он дразнил их и держал их без еды, надеясь, что они разозлятся, будут голодать и устроят хороший бой.

Любители собачьих боёв хотели питбулей. Они увлеклись этим как кровавым спортом. Они хотели смотреть, как самые свирепые животные разрывают друг друга на части, и им это нравилось. Мелкие породы не подходили, да и Утёнок этого не хотел. Его тянуло к боям, потому что ему нравилось смотреть, как два существа сражаются друг с другом, но чего-то не хватало.

Однажды Утёнок ждал рейса в аэропорту и увидел, как мать отчаянно пыталась утешить своего ребёнка, который сильно сопротивлялся. Малыш бил свою мать и брыкался, а на его маленьком личике было выражение, похожее на воплощение гнева. В этот момент жизнь Утёнка перевернулась. Он понял своё призвание. Ему никогда не было дела до детей. Он никогда не хотел иметь детей. Он даже не был уверен, что хочет брака. Он был не столько бабником, сколько любил женщин, которые интересовались сексом как спортом, а не любовью. Он жил ради удовольствия, и, будучи человеком, которому всегда всё доставалось, ему приходилось ходить в довольно причудливые места, чтобы поразить эти центры удовольствия в своём мозге. Регулярные отношения его не устраивали. Даже его сексуальная жизнь становилась всё более и более жестокой. Он искал женщин, которые хотели, чтобы их били. Женщины, которые хотели, чтобы их использовали. Женщины с низкой самооценкой. Какое-то время у него была эта мелкая наркоманка, которая делала всё, что он ни просил, лишь бы он давал ей дозу взамен. Чем дольше она обходилась без дозы, тем больше ей хотелось заниматься рискованным и причудливым сексуальным поведением. В конце концов Утёнку надоело видеть её физиономию, и Райан и Ченс выбросили её где-то в центре города.

Раздался лёгкий стук в дверь. С другой стороны прозвучал голос Райана.

— Осталось пять минут.

— Я спускаюсь, — сказал Утёнок.

Утёнок ещё немного посмотрел в окно, наблюдая, как Райан вошёл в крытый бассейн, служивший ареной. Он глотнул воды со льдом. Он ни о чём не сожалел.

Атмосфера во время Боёв младенцев отличалась от боксёрского поединка или борцовского поединка тем, что в других присутствовало очень много людей, и хотя они были в восторге от зрелища, а некоторые из них были пьяны или возбуждены каким-либо иным образом, их было недостаточно, чтобы создать ревущую толпу. Одна вещь о живом мероприятии была ревущей толпой. Это было заразно. Хорошая толпа сделала бы фаната из случайного наблюдателя. На Боях младенцев не было случайных наблюдателей. Были только люди, сильно заинтересованные в ночных событиях, и поэтому даже когда было тихо, это не было признаком того, что дела идут наперекосяк или люди не получают удовольствия. Это было предвкушение, что редкость во время большинства спортивных состязаний.

Утёнок вышел на арену под аплодисменты и возгласы. Он не был из тех, кто жаждал внимания, но и не уклонялся от него. Он был таким же нетерпеливым наблюдателем, как и его гости. Он стремился не к деньгам или власти. Это был кайф.

— Я так рад, что вы все смогли присоединиться к нам этим вечером, — сказал Утёнок. — Рад тебя видеть, Джозеф. Прошло много времени. Чувствуй себя как дома.

Джозеф улыбнулся и кивнул.

— Сандра, — сказал Утёнок, улыбаясь, — ты прекрасно выглядишь сегодня вечером. Постарайся не забрызгать это платье кровью.

Сандра рассмеялась.

— Всё, что нужно сделать, это объявить это новой модной тенденцией.

— Ты права. Вы все сделали ставки, я вижу. В первом матче вечера Зена сражается с Шерманом. Шерман новичок в боях. Я назвал его должным образом, так как я уверен, что вы можете догадаться, учитывая, насколько он большой. Сложен как танк «Шерман».

Все вокруг засмеялись.

— Но, — Утёнок поднял брови и сделал паузу, вновь привлекая всеобщее внимание. — Есть ли у него то, что нужно, чтобы пробиться на вершину? Барбарелла — действующая чемпионка, и сегодня она будет драться. Но спросите себя, есть ли у Шермана всё, что нужно, чтобы забрать её корону?

Младенцы ползали по дну осушенного бассейна, вокруг которого сидели посетители. В бассейне с ними был Ченс, действовавший как пастух, чтобы держать младенцев в стороне, пока они ждали начала боёв.

— Тереза ​​- новый член этого самого эксклюзивного клуба, — сказал Утёнок. — Все, поаплодируйте ей, если хотите.

Остальные аплодировали Терезе. Она коротко улыбнулась, почти застенчивая от направленного на неё прожектора.

— Вы бы съёжились, если бы узнали, что она сделала на своём шантажирующем видео, — Утёнок улыбнулся, его губы скривились в его одноимённой утиной усмешке. — Тебе это понравится, Тереза. Я знаю, — Утёнок вытащил из кармана куртки шприц. — Вы все знаете, как это работает, но мне нравится информировать новых покровителей. Это небольшое изложение для Терезы.

Утёнок направил своё внимание прямо на Терезу, которая снова казалась смущённой, как будто прожектор снова был на ней, что было нормально для новичка. Это был редкий случай, когда люди занимались такой деятельностью в группах незнакомцев. Ощущение опасности одновременно пугало и возбуждало.

— В этом шприце, — сказал Утёнок, — микродоза «ангельской пыли».

Глаза Терезы расширились. Утёнок улыбнулся.

— Я вижу, как на твоём лице отразилась интуитивная реакция, Тереза. Я также знаю, что ты хорошо осведомлена о том, что произойдёт сегодня вечером, поэтому тебя не должно удивлять, что мы должны сделать что-то, чтобы стимулировать агрессию внутри младенцев, которые были выбраны для борьбы. Агрессия не является чем-то естественным для младенцев. Помести их вместе в пустой бассейн, такой как этот, и они будут ворковать, булькать и играть вместе, но это не весело. Когда я думал о том, как сделать младенца таким же раздражённым и злобным, как голодный питбуль, я вспомнил видео, которое я когда-то смотрел, о человеке, который находился под воздействием «ангельской пыли». Он был не в своём уме, ходил голым и окровавленным из-за того безумия, в которое впал, находясь выше облаков в небе. В какой-то момент он голым взобрался на телефонный столб. Один из тех старых бревёнчатых телефонных столбов, весь высохший и расколотый. Гвозди, скобы, размазанное дерьмо и листовки с пропавшими собаками. Парень взбирается на эту штуку, и это выглядит так, будто ему должно быть больно. Он как грёбаная обезьяна, как он карабкается. Наконец появляется полиция. Они убеждают его спуститься, и знаешь, что делает этот сумасшедший, накачанный наркотиками сукин сын?

Тереза ​​покачала головой. Остальные мрачно улыбаются, они хотя бы раз уже слышали эту историю.

— Ублюдок сползает с телефонного столба, как с пожарного. К тому времени, когда он добирается до земли, его пах и желудок представляют собой не что иное, как массу крови и осколков всех размеров. Я убеждён, что он оставил своё барахло где-то на столбе в клочьях своей мужественности. Сумасшествие, но парень всё ещё не контролировал себя. Чтобы его задержать, понадобилось десять полицейских. Почему они не применили смертоносную силу, я никогда не узнаю, — Утёнок глубоко вздохнул. — Во всяком случае, именно тогда у меня появилась идея, что микродоза «ангельской пыли» — чёрт возьми — превратит даже ребёнка в машину для убийств.

— Почему младенцы? — спросила Тереза.

Её губы изогнулись в чём-то близком к лукавой улыбке, ухмылке женщины, чьи ночные поползновения темны и близки её сердцу. Утёнок усмехнулся.

— Выведи на ринг двух мужчин под кайфом от «ангельской пыли», и это будет адский бой, но я не знаю никого, кто хотел бы иметь дело с победителем. Ребёнок — это тот, с кем мы можем справиться.

Тереза ​​кивнула.

— Кроме того, — добавил Утёнок, — я чувствую, что это более интересно. Более… непредсказуемо.

Поджав губы и подняв глаза, Тереза ​​сказала:

— Я очень на это надеюсь.

— Ты не будешь разочарована. Мы вытатуировали «З» на лбу Зены, чтобы не было путаницы, хотя ты можешь видеть, что у неё более тёмная кожа, чем у Шермана. И, конечно же, их подгузники были сняты, так что есть анатомическая разница, которая отличает их.

— Татуировали ребёнка? — сказал Дэвид с таким выражением лица, как будто кто-то предложил сделать кадры морщинистого пупка его матери.

— Чёрт возьми, Дэвид, ты уже был здесь раньше. Здесь происходят вещи намного хуже, чем татуировка.

Раздались тихие смешки толпы. Все смотрели в пустой бассейн, на арену. Зена подняла голову, её лицо было пухлым и красным в тех местах, где зажили порезы от предыдущего боя. Татуированная «З» была небрежной, как будто сделанной самодельным тату-пистолетом абсолютным любителем. Несмотря на то, что девочка уже сражалась раньше, она выглядела как обычный любопытный младенец. Один глаз слипся от сильного удара, но она выжила.

Шерман был невредим, совершенно не подозревая о том, что должно было случиться. Его можно было использовать в рекламе детского питания Gerber.

— Да начнётся первый бой, — сказал Утёнок, передавая шприц Райану. — Дай им толчок.

Райан кивнул и со шприцем в руке шагнул в неглубокий конец пустого бассейна. Он работал быстро, схватив сначала руки Шермана, а затем Зены, вонзая иглу в их плоть и нажимая на поршень. Младенцы плакали, а затем крики превратились в полномасштабный китовый вой.

Один из гостей съёжился, но нельзя было сказать, была ли реакция сочувствием или неприязнью к звуку воющего младенца. Вероятно, последнее, учитывая все обстоятельства.

— Подождите минутку, — сказал Утёнок больше Терезе, чем другим, кто был на предыдущих матчах.

Утёнок улыбнулся. Эта часть никогда не переставала волновать его. Взгляд в глазах младенцев, когда они пришли в нужное состояние, это было волшебно. Он облизнул губы в предвкушении, всё как будто остановилось, как это бывало каждую неделю во время драк. Это чувство не было похоже на сексуальную разрядку, а скорее на выброс эндорфинов от какого-то наркотика. Как пела рок-группа Huey Louis and the News, только это была не любовь к женщине, а любовь к чему-то отвратительному, чему-то такому низкому и грязному, что даже самые развратные половые акты не могли утолить этот конкретный зуд.

А потом это случилось. Плотно прищуренные глаза младенцев распахнулись, когда в их маленькие мозги вошло какое-то узнавание. Слёзы остановились. Плач прекратился. Их глаза расширились, зрачки сузились до булавочных точек.

Покровители смотрели с благоговением.

Зена начала дёргаться, словно ухватилась за провод под напряжением, её крошечные мышцы начали дико сокращаться. Шерман плюхнулся на спину, ударившись головой о бетонное дно осушенного бассейна, но даже не съёжился. Он тоже дрожал и трясся, как будто у него был припадок, что и могло быть именно этим. Затем Шерман развернулся, встав на четвереньки. Выдерживать вес его головы само по себе казалось подвигом, она подпрыгивала и раскачивалась, пока он пытался удержаться на конечностях, которые грозили подвести его.

Зена, заметив своего коллегу в движении, поморщилась, рот приоткрылся, обнажив нежно-розовые дёсны, и изобилие слюны вытекло из её пасти, как у голодной собаки перед ведром жареной курицы. Невероятно широко распахнув глаза, она посмотрела на своего противника и двинулась вперёд.

Шерман продолжал изо всех сил стараться оставаться на четвереньках, покачивая головой, что должно было показаться Зене боксёрской грушей. Она подползла и хорошенько шлёпнула его прямо по голове. Шерман издал странный визг и упал, рухнув под тяжестью своего тела и дезориентацией препарата.

Зена, лицо которой было искажено причудливой демонстрацией сверхъестественной ненависти, что-то глубоко в генетическом коде её поведения не могло быть изучено в таком юном возрасте, прыгнула на Шермана с животным рыком.

Посетители ахнули и даже захихикали.

Не понимая и не зная, как сжимать кулаки, Зена несколько раз ударила Шермана. Наконец в жилах Шермана ожил допинг, и он сильно толкнул Зену, отбросив её назад и заставив потерять равновесие. Она упала, ударившись головой о бетон. Дерьмо горчичного цвета выдавилось на пол мокрым пердежом. Шерман стоял на двух ногах, но смог удержаться в стойке всего несколько секунд, прежде чем рухнул на руки, покрасневшие от ударов Зены.

Шерман подполз к Зене, которая оправлялась от падения, и схватил её за лицо, взяв горсть за нос. Она завизжала в ответ, попыталась вырваться, но Шерман мёртвой хваткой вцепился в её нос. Зена покачала головой из стороны в сторону, наконец вырвавшись из хватки Шермана. Кровь хлынула ей на лицо из маленького крючковатого носика.

Поднявшись на ноги, Зена сделала несколько шагов вперёд и бросилась на Шермана. Они били, пинали и дрались друг с другом, как пара собак во время судьбоносной встречи. Жестокие удары, шлепки по коже, хватание и вытягивание руками, удары ногами. Разгневанные звуки перемежались случайными визгами или криками. Их кожа покраснела от наркотиков и физического насилия в равной степени. Визг превратился в первобытный рёв, которого никто в зале не слышал из детских уст. Кровь хлынула из ушей, глаз и носа, замазав их обоих, как клубничное варенье. Бетон покрылся детской кровью.

Наконец, Зене удалось залезть на Шермана. Она по-прежнему не сжимала кулаки, но это не имело значения. Одной рукой она держала его челюсть, удерживая его так неподвижно, как только могла, хотя её пальцы были зажаты между его окровавленными дёснами. Её другая рука несколько раз ударила его по лицу, сильно шлёпая его ладонью, словно дубинкой, она издавала шипящий звук.

Шерман защёлкнул рот на её пальцах, когда его голова врезалась в шероховатое бетонное дно пустого бассейна, разрывая кожу и пушистые волосы. Он крепко зажмурил глаза и прикусил. Зена закричала, отдёрнув руку, оставшись без двух крошечных пальцев, крепко зажатых между дёснами Шермана, кровь хлестала из сырых кусков плоти, которыми она дико размахивала.

Покровители, наблюдавшие за происходящим с безопасного, по их мнению, расстояния, испугались, когда кровь летела по воздуху, усеивая бортик бассейна.

Зена перенаправила свои израненные руки, чтобы сосредоточиться на источнике своей боли: на рту Шермана. Она шлёпала и била его по рту здоровой рукой и той, у которой не хватало нескольких пальцев, обе руки выскользнули из его окровавленной пасти густой розовой слизью и слюной. Когда у Шермана сломалась челюсть, он почувствовал головокружение, его ноги бешено стучали по бетону, как у ребёнка в истерике из-за потери соски, пятки его ног были разорваны и окровавлены бетонным полем битвы.

Ударив своим сжатым кулаком по Зене в последней отчаянной попытке оторвать её от себя, он нанёс несколько сильных ударов по лицу, которые выбили её из равновесия, и Зена упала. Шерман перевернулся и принял положение ползком. Он поднял голову и посмотрел на наблюдателей, все из которых застыли в ошеломлённом молчании. Лицо Шермана было искажено, его челюсть была искривлена ​​и болталась, но всё ещё была связана кожей на подбородке, хотя сломанные кости проткнули плоть, а из крови торчал белый осколок. Он был ликом какого-то аборта-переростка, воскресшего из-за биологической угрозы.

Несмотря на то, что у неё отсутствовали пальцы и образовались рубцы на голове и руках, Зена была затронута гораздо меньше. Она пришла за Шерманом для последней атаки. Сила в её маленьких пухлых руках была дикой. На этот раз она схватила искалеченную челюсть Шермана и потянула. Разрыв в том месте, где кость пронзила плоть, разошёлся ещё больше, но его челюсть осталась прижатой к лицу. Шерман сопротивлялся, размахивая кулаками, но в его глазах было слишком много крови, и он не мог сравниться с победителем прошлого боя. Зена схватила кусок челюсти, торчавший из его лица, и дёрнула, широко разорвав висящую плоть на его щеке и вытащив эту штуку с силой, которой не должен обладать ни один ребёнок. Держа извлечённую челюсть, всю розовую от окровавленных дёсен, она воспользовалась зазубренным концом и начала рубить Шермана по животу, словно понимая, что мягкость его живота была слабым местом. Шерман лежал неподвижно и мёртвый, когда маленькая Зена вспорола ему живот зазубренным концом его собственной челюсти. Как только пиньята была открыта, она опускала челюсть и играла с тёплыми, дымящимися призами внутри. С ликованием удаляя толстые внутренности, она обернула их вокруг своего тела, словно шарф.

Утёнок стоял высокий и гордый, с ухмылкой на лице, как у наркомана, который только что принял самый чистый из наркотиков. Вздохи его покровителей радовали его как ничто другое. Они пришли на шоу, и это именно то, что они получили.

— Как тебе первый бой? — сказал Утёнок.

Тереза ​​посмотрела на него и одобрительно кивнула, она единственная из присутствующих сохраняла стоическую позу. Один гость удалился с арены наружу, чтобы вырвать. На лицах других было выражение, как будто они видели, ну, именно то, что видели.

— Это намного превышает мои самые смелые ожидания, — сказала Тереза.

Утёнок кивнул.

— Хорошо. Вечер только начался.

Затем он объявил всей толпе:

— Следующий бой начнётся через полчаса.

Пока Ченс усыплял Зену и заворачивал её в одеяло, Райан был занят извлечением мёртвого ребёнка, складывая останки в мешок для мусора. Он поставил мешок рядом с бассейном, а затем с помощью садового шланга смыл кровь, мочу и дерьмо в канализацию в глубоком конце.

Райан схватил мешок для мусора и вышел из крытого бассейна.

Мэдисон смотрела из окна. Она увидела, как Утёнок сначала вышел из домика у бассейна, а потом вышел Ченс с чем-то в руках. Она не могла сказать, что это было. Оно блестело в лучах прожекторов, освещавших задний двор.

Он держал его, как ребёнка.

«Хантер?»

Её разум не был свободен от влияния наркотика, но сейчас она была в гораздо лучшей форме. Она ходила вокруг, опасаясь звуков в коридоре. На всякий случай она осталась рядом с матрасом. Ей хотелось, чтобы её увидели на нём, когда они войдут. Ещё одна доза того, что ей дали, и она вырубится на несколько часов.

Неизвестно, где она была, где находился дом. За окном она могла видеть слабые очертания холмов, что указывало на то, что они находились либо возле одного из многочисленных каньонов в округе Сан-Диего, либо где-то в восточном округе. Если бы она могла сбежать, всё, что ей нужно было бы сделать, это найти соседей, но что, если поблизости не было соседей?

Она попробовала дверь. Та была заперта, как она и ожидала. Если бы дверь была открыта, что бы она сделала? Невозможно было сказать, что было на другой стороне и сколько людей было в доме.

«И какого хрена они здесь делают?»

Щелчок замка раздался из ниоткуда. Когда дверь открылась, Мэдисон вскочила на матрас, но ей не хватило скорости. Когда Утёнок вошёл в комнату, она изо всех сил старалась выглядеть спокойной, но её груди тряслись от её быстрых движений, что было явным признаком того, что она не была такой уравновешенной, как надеялась показать.

Утёнок, походка которого была хладнокровной, остановился и склонил голову, его глаза превратились в вопросительные щёлочки. Он покачал головой.

— Так-так, ты оправилась от наркотиков, верно? — он продолжал качать головой, когда на его лице появилась улыбка. — Я был уверен, что Райан и Ченс дали тебе ещё одну дозу. Ты их обманула?

Мэдисон оставалась неподвижной, её лицо обмякло, и она всё больше и больше чувствовала себя глупо.

— Прекрати, милая. Это не очень хорошо для тебя.

Мэдисон посмотрела ему в глаза, задаваясь вопросом, насколько он быстр. Сможет ли она проскочить мимо него и запереть дверь снаружи? Что тогда? Сможет ли она уйти? Сможет ли она найти Хантера? Найдут ли её другие мужчины? Улыбка Утёнка погасла, его лицо исказилось во что-то злое.

— Бросай, — сказал он. — Хватит игр. Я просто дам тебе ещё одну дозу хорошего дерьма. Может, морфина. Или как насчёт того дерьма, которое убило Майкла Джексона и Уитни Хьюстон? Это дерьмо выбивает людей из колеи. У тебя не было бы шансов, если бы я дал тебе его. Возможно, ты даже не пережила бы этого.

Люди в книгах и фильмах молят о своей жизни, но что они делают в реальном мире? Мэдисон не собиралась умолять этого грёбаного монстра. Вот чего он хотел. Она видела это в его глазах. Меньше всего Мэдисон хотела дать этому хрену то, что он хотел.

Она решила продолжить играть роль женщины под действием наркотиков. Утёнок подошёл ближе и пнул Мэдисон по ноге своей блестящей дизайнерской туфлей.

— Прекращай эту хрень!

Удар был болезненным, но Мэдисон продолжала молчать, стоическая, мёртвая для мира.

— Ты что, думаешь, я тебя изнасилую? — Утёнок покачал головой. — Я не больной ублюдок. Я бы никогда не навязывал себя женщине.

Утёнок посмотрел в окно на арену бассейна, прищурившись, слегка наклонив голову.

Мэдисон использовала свою внутреннюю силу. Невозможно было сказать, было ли сейчас подходящее время, чтобы заставить её двигаться, но что-то было в выражении его лица, как будто он глубоко думал о том, что ему делать с ней. Даже если она не выберется из комнаты, по крайней мере, она попытается.

Но как раз в тот момент, когда Мэдисон переместилась, чтобы вскочить с матраса, Утёнок развернулся с выражением на лице, словно воплотившееся безумие. Он ударил её открытой ладонью по лицу. Не столько шлепок, сколько быстрая ладонь к виску. Удар был тяжёлым, расчётливым, жестоким. Мэдисон громко упала, ударившись об пол лицом. Утёнок говорил тихо и строго.

— Не шути со мной.

Когда он перешагнул через лежащую без сознания женщину, лицо Утёнка исказила серьёзная гримаса, отчего его губы надулись, как у капризного ребёнка, которому не дали того, что он хотел.

Она обмочилась. Может быть, даже обосралась, но Утёнок не собирался проверять. Он не думал о перерывах на ванную, когда решил освоить именно этот метод кормления детей.

Встав на колени, Утёнок перевернул тело Мэдисон на спину. На ней были только штаны. Её рубашка, вероятно, всё ещё валялась на полу гаража. У неё была одна задача. Одна работа. Кормить. Только так. Наклонив голову, Утёнок посмотрел на Мэдисон, а затем как будто внезапно к нему пришёл ответ на его размышления. Он поднял ногу и ударил каблуком своей дизайнерской обуви прямо по левой коленной чашечке Мэдисон. Силы хватило, чтобы вывихнуть колено.

Мэдисон вышла из бессознательного состояния с глубоким вздохом, а затем с криком. Её глаза широко распахнулись от боли. Она потянулась рукой к больному колену. Нога Утёнка опустилась на другую коленную чашечку. Её лицо перекосилось и покраснело, а крик был таким пронзительным, что застрял где-то в горле.

Мэдисон выбыла из игры. Её ноги были искривлены в коленях, как у сломанной куклы.

— Попробуй выбраться отсюда ещё раз. Попробуй.

Утёнок вышел из комнаты, заперев за собой дверь.

Утёнок прибыл на арену у бассейна как раз перед началом второго боя.

— Где ты был? — спросил Райан, пренебрежительно глядя на Утёнка.

Утёнок разгладил свою одежду, словно джентльмен, которым он не был.

— Не беспокойся об этом, — сказал он. — Было о чём позаботиться. Может, в следующий раз попробуешь морфин, — слова были выплеваны на Райана, как загадочные обвинения. Утёнок хмыкнул. — Тебе есть что сказать, Райан?

Райан стиснул зубы, мышцы напряглись, а затем он покачал головой.

— Тогда пусть начнётся второй бой, — сказал Утёнок.

Утёнок подошёл к краю бассейна и посмотрел на двух младенцев, лежащих там на спине. Один из младенцев, тот, у которого на лбу была вытатуирована буква «Б», был крупнее другого. Его руки и ноги были пухлыми, но не такими, как у обычного ребёнка. Это было почти так, как если бы у младенца были мускулы. Его голова была продолговатой и усеяна выступами, похожими на крошечные рожки, которые вот-вот проткнутся. Потери в предыдущих боях. Шрамы украшали тельце участками одутловатой воспалённой ткани. Младенец лежал на ринге, как боец, опьяневший от ударов.

Другой младенец был свежим и проворным, двигался с искренним любопытством и улыбкой в ​​придачу. Он понятия не имел, что должно произойти. Этот малыш был очарован самой жизнью, как и положено любознательному ребёнку. Он посмотрел вверх, заметив, что Утёнок смотрит вниз, и улыбнулся, не обращая внимания на окружающие угрозы.

— В этом матче у нас будет вернувшаяся чемпионка, в шрамах, синяках и побоях, но всегда побеждающая, Барбарелла!

Миниатюрное собрание отреагировало мягко, в основном реакция была от тех, кто видел бой Барбареллы раньше. Утёнок продолжал.

— Противник Барбареллы — новое лицо на сцене детских драк, но не списывайте её со счетов раньше времени. Она может выглядеть невинной на четвереньках, но подождите. Один вкус этой сладкой инъекции «ангельской пыли», и этот младенец превратится в… МАШИНУ-УБИЙЦУ!

Пробежала лёгкая реакция участников. Смешки и шутки. Лицо Утёнка напряглось. Он посмотрел через плечо на Райана и кивнул, показывая, что пора давать детям наркотики. Райан кивнул в ответ.

В конце концов, бои всегда заканчивались успехом, но Утёнок редко получал желаемый ответ, объявляя матчи. Хотя его толпы были небольшими, он оценил бы больше энтузиазма. В своём воображении он видел большие группы, которые аплодировали, как на соревнованиях по борьбе или боксу. Он считал себя Эдом МакМаханом детских драк, но то, что он получил, было тусклой кучей глупых шуток, как будто эти богатые ублюдки могли добиться бóльшего.

Утёнок опустился на колени, когда Райан спустился в бассейн. Он сказал:

— На этот раз больше.

Райан остановился, посмотрел вверх.

— Больше?

Утёнок кивнул.

— Ты уверен?

Утёнок кивнул.

— Устроим им шоу.

— Ты уверен?

— Ты сомневаешься в моём авторитете?

— Нет, просто…

— Просто хватит. Делай, что я говорю. Более высокая доза. Давай разозлим их, чёрт возьми.

Вмешалась Тереза.

— Сколько ты можешь дать им, пока у них не случилась передозировка?

Утёнок встал, пытаясь скрыть своё раздражение по поводу того спектакля, в который превратился этот матч.

— Мы провели много тестов и занимались этими боями больше года. Всё очень научно. Это микродозы, основанные на весе детей. Чуть больше, чем предусмотрено нашими расчётами, не повредит, но должно сделать бой ещё более живым.

Райан дал детям дозу. Они начали плакать от укола иглы. Все смотрели с трепетом, попивая коктейли и улыбаясь в предвкушении.

Кроме Ченса, который не хотел смотреть бои, а был вынужден.

Одно время он ими наслаждался. Он был таким же зрителем, как и люди, которые заплатили абсурдную плату за вход. Теперь он сидел в углу с бумагой и списком, делая записи о том, какие определённые вехи были достигнуты во время каждого боя. Он отмечал, какой младенец нанёс первый удар, какой пролил первую кровь, какой первый укусил. Он был тем, кто записывал все предметы, на которые делались ставки.

Он хотел, чтобы ему не приходилось смотреть бои. Он хотел, чтобы он мог выйти из этого образа жизни. Он хотел бы, чтобы он никогда не был связан с психо-предпринимательством Утёнка. Сначала было весело. Возбуждение, которое испытал Ченс, когда они начали накачивать младенцев на скорость и наблюдать, как они сражаются, было не похоже ни на что, что он когда-либо испытывал в своей жизни. Но после стольких драк он начал понимать, что замешан в чём-то очень, очень плохом. Что-то, от чего он не мог избавиться. Он делал очень плохие вещи, всё по указанию Утёнка, и хотя вначале он был всем этим увлечён, теперь он ненавидел каждый аспект своей жизни. Он чувствовал себя привязанным к Утёнку, и выхода не было. У Утёнка было достаточно компромата, чтобы его посадили на всю жизнь.

Да, у Ченса тоже было что-то на Утёнка, но операция была похожа на домино. Когда один падал, остальные следовали за ним. Выхода не было. Нет, если только Утёнок не захочет завязать. Шли дни, и Ченсу приходилось похищать младенцев, а теперь и женщин, и он чувствовал, что его душа умирает всё больше и больше. Он был простой шелухой. Зомби. С каждым боем, который он смотрел, с каждым мёртвым младенцем, с каждой ночью абсурдного кровавого спорта он умирал всё больше. Ченс хотел выйти, и спасения не было.

Ну, почти не было.

Младенцы перестали плакать, их голоса стали шипящими, гортанными, как у диких животных. Ченс вытянулся по стойке смирно, готовясь с ручкой делать заметки.

Машина-убийца, малышка со свежим лицом, каталась по дну бассейна, дрожа и подпрыгивая, как бекон на раскалённой сковороде. Барбарелла вздрогнула, но осталась на месте. Её маленькие пухлые руки были протянуты, пальцы растопырены. Её глаза становились всё шире и шире, когда она покраснела, её дыхание участилось до чего-то на грани гипервентиляции. Затем её вырвало, по подбородку потекла молочная жидкость. Её рвало снова и снова, теперь она купалась в молоке Мэдисон. Её рвало до тех пор, пока ничего не осталось, пока она не начала кашлять, как кошка, пытающаяся откашлять комок шерсти.

Машина-убийца стучала руками и ногами по бетонному дну бассейна, издавая мучительные крики, когда слёзы омывали её лицо из глаз, которые, казалось, были под давлением, выскакивая, как что-то на хэллоуинской маске. Она снова перекатилась, словно не зная, что делать, чтобы подавить чувство, которое испытывало её маленькое тело. Она перекатилась к Барбарелле, и бой начался.

Когда Машина-убийца столкнулась с ней, та зарычала и ударила её по лицу.

Ченс отметил, что Барбарелла сделала первый ход.

Машина-убийца не отнеслась к атаке легкомысленно. Она карабкалась, как будто была в огне, пиная и ударяя Барабреллу, но не получая никакой силы за своими маневрами, лёжа на боку. Барбарелла отступила, но только настолько, чтобы уйти от натиска крошечных рук и ног. Затем она встала на ноги и сделала пару кривых шагов вперёд, рухнув на Машину-убийцу камнем, прижав её голову к бетону.

Машина-убийца бешено рванулась, хватая и сбрасывая с себя обхват Барбареллы. При этом толпа ахнула.

Ченс делал заметки. Его дыхание участилось. Он хотел выбраться оттуда. Просто убежать. Он мог бы прожить свою жизнь как беглец. Он мог сбежать в Мексику. Он затаится на некоторое время. Утёнок не пойдёт к властям, он был в этом уверен, но, вероятно, наймёт киллера. Никаких ходов к отступлению. Так всегда говорил Утёнок.

Никаких ходов к отступлению.

Иногда Ченс фантазировал об убийстве Утёнка. Он будет в бегах несмотря ни на что. Если бы Утёнок умер, а власти проверили его дом, были бы горы улик, связывающих Ченса с детскими драками. Он бы точно попал в список самых разыскиваемых. Райан тоже. Так или иначе, если он уйдёт, он будет бежать от закона или от наёмного убийцы. Чем больше он думал об этом, тем больше понимал, что его жизнь кончена. Это был действительно пиздец. Не больше, чем раб Утёнка.

Толпа ахнула, а затем зааплодировала, вырвав Ченса из его мечтаний об убийстве Утёнка. Он сосредоточился на детях в пустом бассейне, но понятия не имел, что только что вызвало такую ​​реакцию. Возможно, что-то, что ему нужно было отметить для ставок? Это было то, что вызывало большой стресс для Ченса. Если бы он облажался со ставками, посетители разозлились бы, что, в свою очередь, привело бы Утёнка в ярость. Утёнку придётся расплачиваться со своими клиентами, теряя при этом деньги. Позже, когда все уйдут, Утёнок накажет Ченса.

Ченс просто надеялся, что не облажался, потому что на его счету было столько наказаний Утёнка, сколько он мог выдержать.

Бой продолжился. Барбарелла схватила Машину-убийцу за руку и сжала её, сломав кости её запястья. Младенец закричал и замахал ручкой, ладонь болталась вокруг. Выражение её лица было отчасти ужасом, отчасти гневом и лишь оттенком интереса. Затем Машина-убийца использовала гибкую руку как булаву и несколько раз ударила ею по Барбарелле, попав по её лицу. Сломанные кости пронзили плоть вокруг запястья Машины-убийцы, из свежих ран сочилась кровь. Барбарелла протянула ладонь и схватила гибкую руку, дёргая. Плоть разорвалась, и её рука освободилась, связанная только растянутыми мышцами, связками и венами, которые разрывались, брызгая кровью, которая смешивалась с блеском материнского молока на теле Барбареллы.

Завсегдатаи смотрели молча, съёживаясь и задыхаясь, но не отводя взгляда, завороженные гнусным зрелищем, за просмотр которого они заплатили.

Разорванный обрубок почти не замедлил Машину-убийцу, которая быстро оправдала своё новое имя. Она ползла по бетону, используя свой обрубок, как пират деревянную ногу. Барбарелла отпрянула назад и зашипела, словно раненая мясистая ящерица. Затем она несколько раз хорошенько ударила Машину-убийцу прямо по голове, и сильно. Машина-убийца, не почувствовав ничего подобного, ткнула её своей повреждённой рукой, проткнув живот Барбареллы острым краем сломанной кости, торчащим из её запястья. Прокол прорвался кровью, которая потекла по её ногам. Она заплакала, но только на несколько секунд, прежде чем её слёзы превратились в крики.

Барбарелла впала в настоящую панику. Истерика высшей степени. Удары ногами, удары руками и удары по слабым местам. Понимая, что у неё есть преимущество — или, может быть, находя этот акт забавным, — Машина-убийца использовала окровавленную длину острой кости и снова и снова наносила удары по Барбарелле. Она выпотрошила её, проткнула её маленькие ручки и ножки, покрыла всё её лицо и голову ссадинами, пока та не упала в грязь, и Машина-убийца не попала ей прямо в левый глаз.

Наконец Барбарелла сдалась. Пока она лежала, истекая кровью, Машина-убийца взяла на себя отведённую ей роль, снова и снова вонзая костяной огрызок в её тело, казалось, испытывая какое-то болезненное удовольствие, прокалывая её плоть. Она выколола оба глаза, засунув крошечную руку в глазницы до упора, словно пытаясь пощекотать ей мозг. Она разорвала ей живот, вскрыла его и выплеснула внутренности.

Толпа смотрела, бормоча себе под нос, потрясённая, но не в силах оторвать глаз от зрелища.

Машина-убийца успокоилась, глядя на растерзанный труп перед собой. Они обе были залиты кровью, так много крови. Затем Машина-убийца подняла обрубок руки и помахала ею. Животные звуки, которые она издавала, продолжая разрушать труп соперницы, теперь сменились на вопли и крики нормального ребёнка, глаза которого скривились, а слёзы струились по его пухлому, окровавленному лицу.

Утёнок стоял с открытым ртом и качал головой.

— О боже, а я думал, что уже всё видел, — он посмотрел через плечо на Ченса. — Ты всё это отметил? — а потом он наклонил голову. — Ченс? Какого хрена ты делаешь?

Ченс склонил голову на маленький столик, за которым сидел, как ребёнок, спящий на своей парте в школе. Его тело дрожало, когда он всхлипывал. Утёнок вздохнул.

— Какого хрена ты делаешь, Ченс?

Ченс поднял голову, его лицо покраснело, на щеках блестели слёзы. Он покачал головой.

— Я больше не могу, — Ченс судорожно вздохнул, как ребёнок в истерике. Он снова покачал головой. — Я не могу смотреть на это дерьмо. Я не могу.

— Что ж, надеюсь, ты записывал ставки. У тебя есть одна работа, только одна работа…

— Чёрт меня побери! У меня тут всякая работа. Работа, которой я не хочу заниматься, — Ченс встал. — Я больше не могу этого терпеть. Я не могу делать это дерьмо!

Утёнок оставался спокойным.

— Знаешь, Ченс, мы должны поговорить об этом после того, как наши гости уйдут, тебе не кажется?

Гости беспокойно переглянулись. Они знали, что то, чему они стали свидетелями, может привести их всех в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. Если что-то выйдет из-под контроля, если вызовут власти, ситуация может очень быстро стать ужасной. Утёнок заметил это выражение на лицах своих гостей.

— Понимаешь, Ченс, ты пугаешь наших гостей, — Утёнок покачал головой, делая шаг вперёд, к Ченсу. — Это действительно не очень умно для тебя. Видишь ли, мы все связаны с этим. Мы все в этом вместе. Твоё поведение прямо сейчас может заставить некоторых людей задуматься о способах избавиться от тебя, — Утёнок взглянул на гостей, радуясь, что некоторые из них кивнули. — То, чем мы здесь занимаемся, — продолжал Утёнок, — это не то, от чего можно просто уйти или быть уволенным. Ты знаешь, что так и есть?

Ченс кивнул. Слёзы капали с его лица.

— Но я больше не могу, — Ченс показал, что он держал шприц.

Утёнок остановился. Взгляд Ченса метался от каждого из посетителей к Райану, к Утёнку. Затем он вонзил иглу себе в плоть, прямо в вену. Утёнок прыгнул вперёд, но было слишком поздно. Ченс надавил на поршень, введя себе большую дозу наркотиков.

— Что это было? — спросил Утёнок.

Лицо Ченса почти сразу стало красным, а на лбу и верхней губе выступили капельки пота.

— А что ты думаешь? — сказал Ченс.

— Ты чёртов идиот!

Вены на шее Ченса вздулись. Его глаза метались вокруг головы, быстро открываясь и закрываясь.

— Всем, — сказал Утёнок, — советую немедленно покинуть помещение. Я свяжусь со всеми вами и сообщу о полном возмещении средств за эти матчи, — Утёнок не сводил глаз с Ченса, пока говорил. — Вы здесь не в безопасности, не сейчас, когда этот тупой ублюдок укололся чудовищной дозой «ангельской пыли». Он вот-вот превратится в разъярённого монстра, — глаза Утёнка не отрывались от Ченса, когда он сказал: — Райан, позаботься о Машине-убийце. Сделай всё, что тебе нужно сделать. Если она слишком сильно ранена, убей её. Мне плевать.

Райан кивнул.

— Понял.

Ченс переключил своё внимание на Райана. Дыхание Ченса участилось, его грудь вздымалась и опускалась.

— Эй, сюда! — сказал Утёнок.

Ченс повернулся лицом к Утёнку, а посетители быстро покинули домик у бассейна.

— То, что ты сделал, — сказал Утёнок, — было чертовски глупо, и я должен сказать это, — Утёнок протянул правую руку и похлопал себя по бедру. — Я вооружён, чёртово животное.

Ченс покачал головой.

— Ты не будешь его использовать, — его дыхание участилось, грудь вздымалась всё больше и больше. — Ты не хочешь привлекать внимание.

— Чёрт возьми, я не хочу его использовать. Но я использую его, чтобы спасти свою жизнь.

— Ах, да? — Ченс сделал шаг вперёд.

Райан напрягся, успокоенная фигура Машины-убийцы болталась в его руках, как мешок с мукой.

Утёнок остался на месте, даже не вздрогнув, не сводя глаз с Ченса.

— Даже не думай об этом. Теперь у тебя голова забита наркотиками. У тебя временный психоз.

— Стреляй в меня. Вперёд, давай же!

— Ты думаешь, что просто уйдёшь от этого? Как тот парень, который голым сполз с телефонного столба. Ты такой крутой? Ты хочешь иметь дело с этими последствиями?

Райан вышел из домика у бассейна с Машиной-убийцей в руке. Крошечное тело Барбареллы лежало на дне бассейна в луже темнеющей крови.

Дыхание Ченса учащалось всё больше и больше, его тело вздымалось. Пот стекал по его лицу, как капельная система в саду, пропитывая рубашку. Его кожа покраснела, глаза вылезли из орбит, вены вздулись, как будто им было трудно приспособиться к его кровяному давлению.

Наконец Утёнок начал проявлять признаки страха, присутствующие в его глазах, которые метались вокруг, как будто выискивая наилучший способ побега.

Дыхание Ченса превратилось в частые психотические вздохи.

Утёнок сказал:

— Чёрт возьми! Этот ребёнок ещё жив!

Ченс повернулся и посмотрел в бассейн. В этот момент Утёнок подбежал к двери и выскользнул из бассейна. С другой стороны он закрыл дверь и нажал на знак «замок» на засове клавиатуры, который он установил, чтобы никто не мог войти на арену без кода, который знал только он. Засов скользнул на место всего за мгновение до того, как Ченс начал бить кулаками по двери с такой силой, что казалось, будто там заперт великан.

Утёнок побежал к домику у бассейна, куда Райан обычно приходил после боя, чтобы положить останки в морозильник.

Оказывается, Утёнок не видел всего этого, и эта ночь была полна ещё более диких сюрпризов, чем предательство Ченса.

Мэдисон проснулась от боли. Её ноги онемели, и всё же они чувствовали, как будто они были в огне. Её мозгу потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить, что произошло, где она была и почему не могла пошевелить ногами.

Её смутное зрение слилось после того, как она несколько раз моргнула, показывая, что она была в комнате, комнате, где этот злой сукин сын наступил ей на колени.

Глядя на состояние своих ног, Мэдисон ахнула, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Её колени были искривлены, коленные чашечки скрючены, как шишки, зарытые в глину телесного цвета, которую вытолкнули из-под удара. Пурпурные синяки начали образовываться. Как только она увидела повреждение, она почувствовала боль через онемение и покалывание. Мэдисон попыталась пошевелить ногами, задыхаясь, когда приступы боли пронзили её бёдра.

Когда она сидела и думала о том, как всё стало плохо, она полностью осознала, что если она не сделает что-то, чтобы избавиться от этой ситуации, она умрёт там, и это не будет быстрой смертью. Этот засранец Утёнок пинал её и бил, и заставлял кормить грудью случайных младенцев, пока она не могла двигаться. Её соски уже воспалились и покраснели. Учитывая скорость, с которой они использовали её грудь в качестве молочного бидона, ей повезёт, если её соски не треснут и не начнут кровоточить в ближайшее время.

В то время, когда Мэдисон была заперта в комнате, до того, как её коленная чашечка начала проявлять себя, и в моменты осознания перед тем, как снова потерять сознание, она думала о том, что за операция происходит в доме. Она полагала, что они продавали детей на чёрном рынке, используя это место для их приюта.

Она думала о том, как пройтись по дому и найти Хантера, но эти надежды уплывали всё дальше и дальше. Первобытный инстинкт выживания был силён. Она умрёт, ища Хантера, но ничего этого не может случиться, если она даже не сможет выбраться из чёртовой комнаты.

Используя верхнюю часть тела и бёдра, Мэдисон проползла по полу ко второй двери в комнате, предполагая, что дверь, которую использовали Утёнок и его головорезы, была заперта. Эта вторая дверь свободно открывалась, ведя в ванную. Ванная комната Джека и Джилл, судя по виду двери прямо напротив той, которую она открыла.

Мэдисон заползла внутрь, обнаружив, что управлять своим телом стало легче, чем она ожидала. Пульсация в коленях отвлекала, но целью было выживание. Мэдисон не была дурой. Ей приходилось бороться за жизнь независимо от того, что стояло у неё на пути, и она должна победить.

В ванной она открыла нижний шкафчик раковины, но нашла только чистящие средства и мыло. Ничего, что она могла бы использовать. Она надеялась найти таблетки. Обезболивающие. Если что-то и было, то в аптечке.

Но боль в ногах была такой, что она не могла стоять. Мэдисон пыталась и пыталась снова, колющая боль обостряла её бёдра и пронзала нижнюю часть живота, как ножи. Её ноги онемели, как будто кровообращение было полностью прервано ниже колен. Сначала было ощущение мурашек, а теперь ничего.

Подползая к следующей двери, Мэдисон потянулась и повернула ручку, осторожно толкнув её в другую комнату, освещённую несколькими маленькими ночниками. Вокруг были детские кроватки с шевелениями младенцев.

Когда Утёнок приблизился к крошечному домику у бассейна, он почувствовал что-то ужасное. Он и раньше улавливал этот запах, полагая, что это мёртвое животное у русла ручья на обрыве сразу за его забором. Он часто нюхал мёртвых животных. Прошло много времени с тех пор, как Утёнок был в домике у бассейна. Он много раз видел там Райана, но у него не было желания заниматься утилизацией отходов их смертельных схваток. У них был хороший метод, который придумал Райан, глубоко заморозив мёртвых младенцев перед тем, как сжечь их.

Утёнок всегда считал, что всё идёт хорошо. У него не было причин думать иначе, но когда он взялся за дверную ручку, и запах смерти усилился, его желудок сжался.

Утёнок открыл дверь, полностью ожидая, что морозильник сломался, а тела, которые там хранились, гниют и вызывают неприятный запах. То, что он обнаружил, было тем, к чему он никогда не мог себя подготовить.

В жизни бывают моменты, когда кажется, что всё рушится, как пианино, вытаскиваемое из многоэтажки, слишком тяжёлое для тросов. Утёнок должен был видеть надпись на стене. Он должен был подготовиться к этому, чтобы этого не произошло.

Райан стоял там с зажигалкой и поджаривал обрубок в том месте, где на ринге была оторвана рука Машины-убийцы. Крошечное тельце лежало, как плюшевая игрушка, потерявшая половину набивки. Запах сожжённой плоти на мгновение пересилил вонь смерти, когда человеческий дым закрутился вокруг гротескного домика у бассейна.

Утёнок открыл было рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли у него в горле. В дополнение к безумной сцене перед ним был ужасный декор.

— Ты больной ублюдок, — это всё, что мог сказать Утёнок, как будто что-то действительно могло быть хуже, чем накачивать младенцев наркотиками и заставлять их драться насмерть.

Комната была освещена мерцанием рождественской гирлянды, вплетённой в психотическую картину из гниющих детских туш, прикрепленных к стенам, как какое-то гнусное художественное движение. Трупы находились на разных стадиях разложения, свет соединял каждого маленького гнилого младенца с другим. Некоторым из старших в их маленькие тела были вставлены огни, заставляющие их светиться. У одного младенца, на тот момент неотличимого от человека, были две красные лампочки там, где должны были быть его глаза, что придавало ему жуткий малиновый предсмертный взгляд.

Райан стоял там с широко раскрытыми глазами, мёртвый младенец обмяк на руках. Гноящаяся рана, которую он пытался прижечь, залила пол запёкшейся кровью. Его поймали, и он понятия не имел, как справиться с последствиями, которые, как он ясно знал, будут на его пути.

После нескольких глубоких вдохов Утёнок успокоился, прежде чем сделать то, что подсказывали ему инстинкты: задушить Райана и добавить его в жуткую коллекцию, а затем поджечь чёртов домик у бассейна. Вместо этого Утёнок сказал:

— Мы можем это исправить, — его голос был ровным, затем стал более оживлённым. — Но сначала нам нужно разобраться с Ченсом. Он ушёл за грань. Он ввёл себе убойную дозу «ангельской пыли». Не микродоза для боёв, а настоящая.

Словно подчёркивая это заявление, снаружи раздался громкий шум, который застал Утёнка и Райана врасплох, заставив их обоих пригнуться. Утёнок вышел из пропахшей смертью лачуги и увидел, как Ченс врывается в дом. Дверь в домик у бассейна была выломана и неуклюже висела на погнутых петлях.

— Чёрт! Дерьмо начинается. Он, наверное, ищет меня.

— Если… — голос Райана в домике был тихим, спокойным.

Утёнок повернулся.

— Если что?

— Ты собираешься убить меня? Если да, пожалуйста… — Райан посмотрел на стены домика, на свою коллекцию, сияющую ярким светом. — Пожалуйста, оставь меня здесь, чтобы я и дальше мог заниматься своим искусством. С моими любимыми.

Лицо Утёнка исказила гримаса отвращения. Он закрыл глаза, покачал головой и вышел из строения.

В комнате пахло младенцами. Мягкий запах. Деликатный запах. И его Мэдисон хорошо знала. Она сразу же вспомнила о своём сыне, выживание в тот момент было вытеснено из её разума, по крайней мере, на исключительно личном уровне. В этот момент Мэдисон была уверена, что Хантер там. Она просто должна была найти его.

Шок прошёл, оставив её в мире боли. Её колени чувствовали себя так, будто кто-то вылил на них расплавленную сталь. Ожог был сильным, и они, казалось, сдавались, заставляя каждое движение вспыхивать волнами мучительного огня. Даже мысль о том, чтобы встать, заставила Мэдисон содрогнуться.

Ползая по полу, корчась от боли, она добралась к первой кроватке, стараясь как можно больше сидеть, чтобы снять нагрузку с коленей. Мэдисон слышала выражение «разум важнее материи», и ей нравилось в это верить, но как раз сейчас её разум подвергался испытанию, и она проигрывала битву.

Она могла представить себя стоящей, просто игнорируя боль и страх. Она думала, что это и есть выживание — стоять и игнорировать боль, стиснув зубы и преодолевая любые препятствия ради жизни, особенно когда в дело вмешивался Хантер, но это был не тот случай. Мужчина сломал ей ноги. Никто не мог ходить на сломанных ногах.

Дело было не в том, что желание найти сына когда-либо действительно исчезало, а в том, что его выживание зависело от её собственного выживания.

Всё изменилось, когда она вошла в детскую.

Подползая к первой кроватке, Мэдисон заглянула между прутьев сбоку. Внутри она увидела что-то, что заставило её отпрянуть. Это был ребёнок, но не совсем такой, какого она ожидала. Его лицо было покрыто порезами, болячками и синяками, каких Мэдисон никогда прежде не видела. Не на ребёнке. Этого никогда не должно было случиться с младенцами.

Её охватил шок, когда она подумала, что это может быть Хантер, но она могла сказать, что это не он. У этого ребёнка были другие волосы (были страшные язвы там, где были выдернуты пучки волос) и другие глаза. Но что они здесь делали? Издевательство над младенцами? И зачем?

Она медленно пробиралась к следующей кроватке, и то, что она нашла, заставило её сломаться. Это было хуже, чем в отделении интенсивной терапии, видеть крошечных недоношенных детей, подключенных к трубкам и аппаратам. Это были чьи-то дети. Где-то там были матери с дырой в сердце из-за этих пропавших детей, и над ними ужасно издевались. В шрамах, царапинах и синяках. Лицо, смотревшее на Мэдисон через деревянную решётку соседней кроватки, было бугристое и покрыто такими сильными синяками, что ребёнок выглядел так, будто страдал какой-то болезнью, из-за которой его кожа приобрела цвет гниющего банана. Один глаз был опухшим, из другого истекали гнойные выделения. Выражение лица ребёнка, глубоко под потрёпанной облицовкой, было пустым, как будто оно слишком много повидало, слишком много пережило. Был контужен, как говорили. Тяжёлая травма до состояния кататонии.

Мэдисон плакала, глядя на этого ребёнка, на этого малыша, который не заслужил того, что с ним случилось. И зачем? Это был вопрос, который преследовал её больше всего на свете. Какого хрена?

Пока Мэдисон плакала, колени пульсировали, как будто её ноги были расчленены, а затем окунуты в соль, дверь в комнату открылась. Она подняла голову, опасаясь своего открытия, и к тому же на таком низком уровне, что ей казалось, что ничто не может коснуться её, не так, чтобы это не нанесло ей ещё больше увечий. То, что она увидела в той комнате, убило её душу. В этот момент всё, что эти уроды могли сделать, это мучить её тело, и хотя это было бы болезненно, её смерть принесёт сладкое освобождение от ужасов этого испорченного дома.

Это был более крупный мужчина, бородатый мужчина, который казался более настороженным, чем другие. Он увидел её на полу и уставился на неё глазами, которые, казалось, вот-вот вылезут из их орбит. Его кожа была красной, как будто он провёл слишком много времени на солнце, и он тяжело дышал. Его рот открылся, словно собираясь что-то сказать, а затем снова закрылся, это действие повторялось снова и снова, как рыба в воде или какая-то механическая поломка. В его руках было два младенца. Он положил их на пол, не осторожно, но и не слишком небрежно.

Одним из младенцев был Хантер.

Всё изменилось в тот момент. Мэдисон была на грани того, чтобы сдаться, просто лежала на полу в этой комнате с младенцами, над которыми издевались, и сдавалась. И тут она увидела своего маленького мальчика.

Человек умчался по коридору, тёмный мрак дверного прохода поджидал её, словно выход в какой-то ад. Мэдисон двинулась к Хантеру, морщась от боли в ногах, но ей это удавалось. Если кости не сломаны, она заставит себя встать, просто чтобы выбраться оттуда с ребёнком.

— Хантер, — сказала она.

Он посмотрел вверх, и его мир ожил. Улыбка на его лице была всем для Мэдисон в тот момент. Это был ураган воспоминаний о годе их совместной жизни, захлестнувших тяжёлыми дозами чистых эмоций. Когда Хантер полз по полу к мамочке, бородатый мужчина по имени Ченс снова вошёл в комнату с ещё двумя младенцами на руках. Он положил этих младенцев на пол и закрыл дверь.

Когда Ченс показал шприц, Мэдисон скривилась.

Это ещё не был конец.

Ченс резко вдыхал воздух, его грудь вздымалась, как будто он был на грани гипервентиляции. Его движения были отрывистыми, но он знал, что делал, или ему так казалось, когда он схватил первого ребёнка и дал ему маленькую дозу из шприца.

Мэдисон смотрела в ужасе.

— Что ты делаешь? — спросила она, тут же пожалев об этих словах.

Ченс поднял взгляд, его тело дёргалось всем весом, его движения были отрывистыми. Он явно был на чём-то.

— Ублюдок больше не будет заниматься этим дерьмом, — сказал он. — Больше ни хрена.

Слюна текла изо рта, когда он говорил. Мышцы его лица дёргались. Он был похож на бездомного, который весь день боролся против вшей в своей голове.

— Позволь мне уйти, — слова сорвались с губ Мэдисон ещё до того, как она успела понять, что говорит.

Они были более инстинктивными, чем она когда-либо думала, когда смотрела фильмы ужасов и насмехалась над слабыми женщинами, молящими о своей жизни. В этот момент она поняла, что это не имеет ничего общего со слабостью. Это был инстинкт выживания. Что-то, чем отвлечь психопата.

Лицо Ченса исказилось в замешательстве.

— Я не могу. Я… я не могу. Отпустить тебя.

— Ты не хочешь этого делать. Я вижу.

Ченс стиснул зубы и зарычал.

— Этот огонь в моих венах! — он схватил другого ребёнка и сделал ему инъекцию.

Затем ещё одного.

Мэдисон приготовилась, когда Ченс приблизился.

Утёнок вошёл в дом, зовя Ченса.

— Ты, грёбаное животное, где ты?

Ответа не было.

— Хорошо, — сказал Утёнок, поднимаясь по лестнице. — Я сам найду тебя, гнилой кусок дерьма. Ты пожалеешь. Ты дорого заплатишь за это, слышишь?

Ничего.

Ченса было легко контролировать. Он был прирождённым последователем, тип человека, рядом с которым Утёнок процветал. Утёнок не считал Ченса угрозой, они с Райаном оба были такими неудачниками. Утёнок решил, что таким парням, как они, нужен лидер. Оказалось, что им нужно было нечто бóльшее, учитывая, чем Райан занимался в свободное время. Теперь ещё оказалось, что у Ченса есть сердце. Кто бы знал? Все они совершали ужасные вещи, но чем больше Утёнок размышлял, почему это происходит и как это началось, тем больше он понимал, что Ченс был вовлечён всё меньше и меньше. Он присутствовал на каждом бое, делал заметки, но не получал удовольствия от насилия, как всегда получали Утёнок и Райан, и продолжал это делать.

— Ченс! Где ты, чёрт возьми? — крикнул Утёнок из холла наверху.

Были звуки из детской комнаты номер один, реабилитационного отделения, где лечили детей с травмами в боях, чтобы сражаться в другой день.

Дверь в детскую номер один открылась. Утёнок не успел ничего сказать, как его схватила пара мускулистых рук. Он вырывался, но хватка была нечеловеческой, и Утёнка втянули в комнату. Упав на пол, Утёнок попытался встать и понять смысл нападения, когда мельком увидел Ченса, стоящего в коридоре у двери, закрывающего и запирающего её снаружи.

Хор шипения разразился вокруг Утёнка, как будто его бросили в змеиное логово, как в «В поисках утраченного ковчега», только это были не змеи. Они были младенцами, сидевшими на «ангельской пыли».

Утёнок отшвырнул первого быстрым движением ладони к его пухлому лицу, но наркотики текли сквозь их маленькие тела, как аккумуляторная кислота. Они были взволнованы и раздражительны. Шлепок почти ничего не сделал, и, прежде чем Утёнок успел подумать, на него накинулись ещё два помешанных на наркотиках младенца.

Отразить одного или двух не составило труда, но их было слишком много. Они пинали и наносили удары, которые были намного сильнее, чем любой маленький кулачок имел право быть. Они вцепились в его плоть своими дёснами, как питбули, кромсая мышцы, разрывая плоть.

Утёнок кричал и дёргался, но не мог их снять.

Их глаза были дикими, лица искажены. Те же взгляды, что он видел на ринге у бассейна. Они были под дозой, и наркотик был силён в их венах. Утёнок узнал некоторых из них по предыдущим боям. Он узнал заживающие раны. Опухшие глаза, уши размером с цветную капусту, их тела, покрытые разбитой, обветренной плотью.

Когда младенцы потянулись к мягким местам Утёнка, он отшвырнул их, осознавая их усилия, но им не было равных. Их число было слишком велико. Он почувствовал разрыв в боку, а затем взрыв боли, горячей и обжигающей, словно кто-то вылил уксус на открытую рану. Утёнок не мог смотреть вниз, учитывая, что у него на голове было два младенца, которые пытались выколоть ему глаза. Один засунул палец ему в ухо и толкнул с нечеловеческой силой, порвав барабанную перепонку. Утёнок взвыл и попытался отбить руку, когда другой набор крошечных пальцев поймал его руку и согнул несколько пальцев назад, кости хрустнули.

Утёнок издал ещё один болезненный визг, который, казалось, возбудил их. Они пришли в бешенство, издавая искажённые рычащие звуки, ища слабые места в теле Утёнка, в которые можно было бы проникнуть. Он почувствовал что-то рядом с собой, маленькую руку, проталкивающую источник боли, которого он не мог видеть. Он был уверен, что один из них начал играть с его внутренностями. Он слышал о мужчинах на войне, которых взрывали, и они сдерживали свои внутренности, обращаясь за медицинской помощью, но как долго можно было так прожить?

Наконец пара нетерпеливых пальцев, похожих на маленькие пухлые сосиски для завтрака, нашла его правый глаз и толкнула его не очень осторожно, разорвав глазное яблоко, пролив кровь и глазную жидкость по лицу Утёнка, как содержимое тухлого яйца. Крики Утёнка достигли новых высот. Он карабкался, но не мог видеть, куда сбегает, и в конце концов рухнул на пол, где маленькие ублюдки имели преимущество.

Когда Утёнок в следующий раз закричал, руки схватили его за щёки и дёрнули, разрывая плоть, обнажая дёсны и коренные зубы, блестящие красным, залитые кровью. Зубы выдёргивали и яростно вырывали, их грубое извлечение сопровождалось нелепым агуканьем. Один из них взял зуб и вонзил его корень обратно в челюсть, что вызвало что-то вроде электрического разряда через окровавленный рот Утёнка.

Когда Утёнок проиграл битву за свою жизнь толпе младенцев, подпитываемых наркотиками, он увидел, как из угла комнаты поднялась фигура.

Мэдисон наблюдала, как обезумевший бородатый мужчина что-то вводил младенцам. Она думала, что это что-то вроде эвтаназии, но она ужасно ошибалась. Препарат имел прямо противоположный эффект, превращая их в диких зверей.

Мужчина подошёл к ней, но она не смогла защититься, и он сделал ей такой же укол. В тот момент, когда он ввёл лекарство, она всё ещё думала, что это убьёт её, и смирилась с тем фактом, что умрёт. В тот момент эти условия было легко принять, учитывая, через что она прошла и что, как она предполагала, повлечёт за собой длительное пребывание в этом доме.

Мэдисон баюкала Хантера, когда мужчина схватил руку её ребёнка. Она отдёрнула Хантера от него, но он был силён. Материнский инстинкт подсказывал ей защищать своего ребёнка. Затем она увидела выражение его глаз, безумный взгляд, как будто он сорвётся и сделает что-нибудь ужасное с Хантером в отместку. В тот момент, когда она думала, что наркотик успокоит и убьёт её, она поняла, что Хантер останется один в доме, вдали от неё, и кто знал, что с ним там случится. Лучше бы они оба умерли вместе.

Именно тогда она отказалась от борьбы и позволила Ченсу дозировать Хантера, как и других.

После того, как младенцы превратились в извивающиеся массы, похожие на толстых личинок, Мэдисон поняла, что препарат был не тем, что она предполагала. Её кожа стала горячей, и она почувствовала прилив адреналина, чего никогда раньше не чувствовала. В тот момент, как он сделал ей инъекцию, она чувствовала, что может пробежать через комнату и обратно быстрее, чем мгновение ока, и было какое-то странное желание сделать это. Её движения стали отрывистыми, как будто она двигалась быстрее скорости самого времени.

Хантер был так же взволнован, как и другие младенцы, многие из них начали плакать, а другие издавали странные хрюкающие звуки, словно примитивные существа, празднующие успешную охоту.

Мэдисон что-то увидела в глазах Хантера. Она схватила его, и он сильно ударил её. Сил у него было больше, чем должно было быть, и он почему-то казался злым.

Сама Мэдисон чувствовала себя не в своей тарелке. Побуждения дразнили её разум, как волны электричества, которые вспыхивали в её мозгу с мыслями о разрушении. Бессмысленные мысли. Мэдисон изо всех сил старалась игнорировать побуждения, она использовала одеяло, чтобы туго запеленать Хантера, прижав его руки и ноги к буррито-подобной складке. Тем временем другие младенцы, которых вытащили из кроваток и положили на пол, волновались всё больше и больше.

Всё произошло быстро. Младенцы были похожи на маленьких монстров, когда Утёнка втолкнули в комнату. Это было похоже на фильм о зомби, как маленькие тела бросались на Утёнка, хватали его за руки и ноги и тянули к себе. Кусая резиновыми челюстями, у которых был прикус маленьких аллигаторов и крокодилов. Они булькали и визжали, вымещая свою жгучую наркоманию на человеке, который был причиной всего этого безумия.

Мэдисон тоже это чувствовала. Стремление. Горение внутри. Хантер извивался в её хватке, словно гигантский дождевой червь, выставленный на солнце. Наблюдая за беспорядками, Мэдисон почувствовала оттенок страха, хотя каким-то образом знала, что буйные младенцы не повернутся против неё. Это было почти так, как если бы одновременная доза привела их в какой-то коллективный психоз.

Поднявшись со своего места в углу комнаты (наркотик на данный момент устранил боль в коленях), Мэдисон поковыляла на скрюченных ногах к двери, в то время как злобные младенцы продолжали свой жестокий акт насилия. Мэдисон не была мстительницей, но она не могла отделаться от ощущения, что мужчины, которые всё это делали, заслужили то, что получили. Когда она проходила мимо Утёнка, его оставшийся глаз умолял, и она почувствовала желание присоединиться к малышам. Это пронеслось над ней, как огонь в её венах, поднимаясь от её ног к её голове, где ощущение тлело, как горячие угли в разуме, который был полностью искажён какой-то смесью, введённой в её кровоток.

Сделав паузу, Мэдисон посмотрела на Утёнка, когда он кричал и вопил, кровь хлестала из разорванной плоти, в которую младенцы проникали нетерпеливыми пальцами. Один младенец играл с кишками, которые были вытащены из его тела. Другой жевал его разорванное горло, его лицо херувима было красным и капало. А ещё одному удалось спустить с него штаны, вытащить член и использовать его как приспособление для прорезывания зубов, сжимая трубку плоти между мягкими дёснами.

Мэдисон стиснула зубы, сдерживая сильное желание присоединиться к ним. Запах его крови окружил её медным паром, тошнотворный запах, грозивший рвотной реакцией. Мэдисон вырвало в рот, и она выплюнула желчь в лицо Утёнка, прежде чем выйти из комнаты с её драгоценным извивающимся ребёнком, крепко сжатым на руках.

В доме было тихо, если не считать резни, происходящей в детской. Мэдисон спустилась вниз, но потеряла ориентацию. Во-первых, она не знала планировки дома, её отнесли в одну из комнат наверху прямо из гаража. Вдобавок ко всему, её разум был в огне. Её кровь была похожа на лаву. Наркотики текли по её венам так, как она не была готова. Это было не похоже ни на что, с чем она когда-либо сталкивалась в своей жизни, и она могла понять, почему у младенцев наверху была такая реакция, которую они продемонстрировали. Будь ещё несколько минут, и она разорвала бы на части первого человека, которого увидела, просто чтобы попытаться выпустить часть этого давления, накапливающегося внутри неё.

Но Мэдисон выбрала что-то другое, а не насилие, она не была склонна к насилию, хотя в тот момент насилие казалось превосходной идеей. Через ряд больших эркеров она увидела двор. Передний двор, задний двор, она понятия не имела. Это было снаружи, и это было то, чего она хотела больше всего. Выйти на прохладный ночной воздух и остановить это жжение, которое, казалось, исходило из её тела.

Дверь оставили открытой. Мэдисон вышла из дома на прохладный воздух ночи. Она была на заднем дворе. Всё было тихо. После того, как она на мгновение отдышалась, чтобы немного успокоиться, несмотря на то, насколько взвинченными были наркотики, она заметила странное свечение из пристройки. Это было похоже на небольшой домик у бассейна или сарай.

Хантер плакал и корчился, но с ним можно было справиться. С ним всё будет в порядке, Мэдисон была в этом уверена.

Принуждение исследовать странный свет заставило ноги Мэдисон двинуть её в этом направлении ещё до того, как она сообразила, что делать. Чем ближе она подходила, тем больше понимала, что должна повернуться и бежать, но чем яснее это становилось, тем больше её ноги двигали её вперёд.

Сначала она увидела кровавые следы, потом мельком увидела через дверь то, что было внутри сарая. Просто быстрый взгляд, прежде чем голос слева от неё привлёк её внимание. Внутри сарая со стен свисали мёртвые младенцы, опутанные рождественскими гирляндами. Там висел, слегка покачиваясь, один из мужчин, похитивших её. Петля была сделана из мощной нити огней, которая светилась вокруг его шеи. Он был выпотрошен, а полость его кишки заполнена сплетением красных огней, которые должны были мерцать и светиться, производя причудливый эффект, как ожившие внутренности.

Снова раздался стон слева от Мэдисон. Она повернулась и благодаря свету луны и прожекторов увидела, куда ведут кровавые следы. Бородач был по другую сторону забора из чёрного железа. Он прыгнул и зацепился челюстью за один из этих декоративных шипов, чёрное железо вошло снизу и торчало прямо через его нижнюю челюсть и изо рта, из-за чего он застрял там, что выглядело ужасно болезненным образом, хотя в его крови было достаточно наркотиков, чтобы притупить боль.

Он попытался произнести слова, но всё, что у него получилось, было беспорядочной мокрой мешаниной слогов. В отчаянии он делал судорожные движения, но не мог освободиться. Кровь блестела в лунном свете, стекая по его обнажённой груди. В какой-то момент он снял всю свою одежду, и Мэдисон могла понять почему. Она горела, но всё ещё кое-что чувствовала, чтобы понять, что ей нужно убираться отсюда к чёрту и звонить в полицию.

Она повернулась, чтобы уйти, Хантер крепко был в её руках. Она поцеловала его в голову, чувствуя тепло, исходящее от его маленького тела. Позади неё Ченс кричал и стонал, железная ограда гремела под его дёргающимся весом.

Как только Мэдисон добралась до ворот, ведущих во двор, Ченс закричал достаточно громко, чтобы разбудить всех соседей, если они тут всё же были. Мэдисон повернулась и посмотрела, но его там не было. Всё, что осталось, видимое в ярком свете прожекторов, — это его окровавленная челюсть, свисающая с верёвки из мяса.

Побежав по двору с Хантером, Мэдисон почувствовала утешение от света на крыльце, который зажёгся впереди, когда она кричала, кричала и кричала.