Прекрасна Симрана в приглушённых сумерках, когда огромные трепещущие звёзды вспыхивают в таинственном пурпуре глубоких небес.

И блистательна, когда злато рассвета брезжит над шпилями древних допотопных городов, где обитают горделивые короли и мудрые волшебники, суровые воины и мечтательные поэты, и тучные жрецы, и ловкие воры и прекрасные принцессы.

Обширен мир Симраны, пусть даже существует он лишь в моих грёзах. Множество богов есть в нём: великие блистательные боги с благородным челом и лучистыми крылами; и маленькие скромные божества полей и очагов.

Есть громадные драконы, свернувшиеся и притаившиеся у сваленных грудами сокровищ: есть карлики и гномы в глубине пещерного нутра холмов; и белоснежные единороги, ступающие по росистым утренним полям.

Есть в Симране и густые леса, зелёные и тенистые, полные древней тишиной; и могучие горные пики, увенчанные снегами; и пустыни, наполненные смерчами и василисками; и безбрежное море, украшенное островами.

Много историй рассказывают в Симране: о былых временах, о гордых королях и обречённых городах; о ревнивых богах и хитроумных чародеях; поистине восхитительные истории рассказывают там.

Вот некоторые из них…

Счастливого Волшебства!

Лин Картер

На горной вершине, что у моря, встретились боги Ниом Пармы. Исполинские, грозноокие, облачённые в сияние, прибыли они, дабы решить участь алебастрового города. И когда все собрались на продуваемом ветрами пике под пылающими звёздами, поднялся один из них, справедливый Хатриб, которому люди поклоняются пурпурным вином, налитым в серебряные кувшины и молвил он так: — Братья, мы встретились здесь, чтобы обрушить наш гнев на Ниом Парму, что воздвигли мы у моря, в дни юности Симраны. Сметём же и растопчем алебастровый город, ибо его народ отвернулся от нас и поклоняется новым богам.

Затем великий Господь Шу воздел одиннадцать своих глаз и три руки в священном согласии, сам Шу, коего люди воспевают короткими песнопениями лишь в трёх тонах. И заговорил он, молвив: — Братья, слова ваши полны мудрости. Вот! Забыли люди Ниом Пармы нас, кто возвысил их до наибольшего величия на всех берегах Ниранианского Моря и узрите, как опустели наши храмы и пыль ложится на алтари наши. Так восстанем же и сокрушим Ниом Парму нашим гневом, дабы не осталось там камня на камне.

И согласный ропот пробежал средь богов. Очи их воспылали гневом и в ярости своей они попирали горную вершину, пока она не затряслась под их шагами. И на тихих улицах алебастрового города далеко внизу, люди тревожно поглядывали наверх и говорили, что буря надвигается с холмов. Но это были боги в гневе своём.

Но сияющий Таладир, господин Шестнадцати Искусств и Покровитель Девяти Наук, кому людские жрецы сожигают на алтарях из лимонно-жёлтого нефрита красную киноварь и белый нард, поднялся затем и сказал против гибели Ниом Пармы. — Проявим терпение к нашим нерадивым и забывчивым детям, — негромко промолвил он. — Взгляните же на высоты, которых достигли их умельцы; узрите величие их скульптур, их блистательных гобеленов и изысканных пасторалей, что сочиняют их поэты. Подумайте, прежде чем разрушить город, навеки прославленный в песнях и заставить всех людей, что почитают искусства Ниом Пармы проклясть саму память о вас.

Гром прогрохотал в темнобрюхих тучах и явился Шадразур, Повелитель Воинов. Его единственное око посреди лба пылало, будто кратер огненного вулкана, освещаемый лавой; его чёрная борода вздыбилась от гнева; и в могучем кулаке он сжимал громадную секиру, отточенное остриё которой мерцало тревожными голубыми зарницами молний.

— Довольно нам прислушиваться к защитникам слабости, — прогремел он голосом, подобным рыку разъярённого льва. — Разбрызгивать краски по ткани и увязывать красивые словеса — всё это игрушки для ребячливых дураков. Я говорю: давайте разотрём Ниом Парму во прах, ибо её люди отвернулись от кровавого пути войны и мне это не по нраву.

После этого, в свой черёд, высказался каждый из богов: Фульд и Нарабус, и Тион Добрый выступил за то, чтобы пощадить алебастровый город, тогда как Ладризель и Гонгогар, и мрачный Бал-Шеот поклялись, что город будет растёрт в прах под их пятами. Так разделились они и не осталось среди богов Ниом Пармы согласия.

В конце концов они расшевелили даже согбенную фигуру, серую, словно пыль и тёмную, словно тень: это был сам Дзелим, старейший и мудрейший из богов; о да, Дзелим, что древнее самой симранской луны. И, когда он поднялся, боги умолкли из почтения к его бесчисленным эонам. Медленным и скрипучим голосом он повёл речь, но звук его голоса разносили великие ветры, бушующие в горах.

— Поистине, велики и многочисленны беззакония Ниом Пармы, и столь же верно, что её труды горделивы и прекрасны — молвил он, — но, так как мы разделились меж собою, пощадить ли алебастровый город или погубить его взрывом нашей ярости, давайте же изберём другое решение, иначе мы можем пререкаться на этом пике, пока сами звёзды небесные не оплывут и не угаснут, как догоревшие свечи.

— Что же ты посоветуешь, о Старший Брат? — вопросили боги.

— Изберите из вашего числа одного, чьё сердце не умягчилось восхищением перед искусствами Ниом Пармы и не ожесточилось гневом от её беззаконий. Изберите одного, справедливого и беспристрастного, чтобы сойти к людям этого города и решить их участь по свидетельству своих собственных очей и все вы поклянитесь дождаться его возвращения оттуда и смириться с его решением.

И так случилось, что боги избрали маленького Узолбу, покровителя рыболовов. Он был кротким и улыбчивым божком, простодушным и добрым, и у него не было больших забот, чем лениво парить на маленьком плотном облачке, вдыхая запах жареной рыбы, которую Жрецы Моря сожигали на его маленьких алтарях в небольших храмах у причалов.

И Дзелим был весьма доволен таким выбором. Когда некоторые из наиболее жестокосердных богов зароптали над выбором маленького Узолбы, называя его толстым и сонным глупцом, древний Дзелим мягко напомнил, что, хотя у Узолбы нет пристрастия к багряной мгле войны, у него столь же мало тяги к человеческим искусствам. Так они наконец и решили.

И случилось так, что Узолба принял облик смертного впервые за все вечности своей божественности. И он умалился от своего величия и сияния до маленького, толстого, сонного человечка с лысой головой, лоснящимся лицом и добрыми глазами. Он стоял там на иззубренном холодном каменном пике и дрожал от стылых порывов ветров, что дули выше мира и ниже звёзд. Дивно было ощущать себя смертным после блистательных эонов божественности. Острые камни протыкали насквозь тонкие сандалии, в которые теперь были обуты его мягкие ступни и холодный ветер забавлялся с полами его туники.

Над ним невообразимо возвышались колоссальные фигуры его могущественных собратьев. Теперь, для его смертных глаз, они выглядели грандиозными и величественными фигурами, внушающими трепет, будто закатные облака, величавые, золотистые, полные благолепия. Некогда он тоже стоял так, неотличимый от них. Сейчас же он съёжился в блеске их ужасающего величия.

Затем колоссальная фигура, бывшая Дзелимом, склонилась во всём своём великолепии и коснулась Узолбы ослепительным пальцем. И, пока Узолба моргал от сияния, Дзелим говорил голосом, подобным далёкому грому, раскатывающемуся по небесам: — Отправляйся в путь, маленький брат и прими своё собственное решение. Мы будем ждать тут и обещаем не обрушивать наш гнев на алебастровый город, пока ты не вернёшься сюда. Смотри зорко, выбирай мудро. Мы дождёмся твоего прибытия, клянёмся в этом.

— Клянёмся в этом — эхом отозвались боги.

Поэтому Узолба отвернулся от того ветреного места, где облачные фигуры ослепительно высились над обнажённым утёсом на фоне пылающих звёзд и устремился вниз по склону. Его тело было старым, толстым и одышливым, холодные скалы измяли его нежные ступни и, к тому времени, как он достиг подножия горы, то сильно запыхался и устал. Там он остановился на берегу Ниранианского Моря, чтобы перевести дух.

Он стоял там и оглядывался вокруг со всевозрастающим изумлением. Никогда прежде он не взирал на море глазами смертного и увиденное им было прекрасно. Дугою выгибался пляж, покрытый мягким белым песком. Тут и там по песку сновали маленькие красные крабы, торопясь к своим пещеркам. Пучки и кустики затвердевших водорослей высовывались из гряд мелкого песка и терпкий солёный бриз выдувал из них песнь, схожую с погребальным плачем. Изумрудные волны медленно и величественно катились, с шёпотом скользя по гладкому сырому песку, пенясь над мокрыми блестящими раковинами кружевными узорами кремовых пузырей. Затем неспешно, словно отказываясь оставлять позади эти маленькие сокровища, принесённые из самых глубоких бездн, они, одна за другой, скользили назад, снова в морское лоно.

Вода была холодной, бледно-сине-зелёной и восхитительно влажной, когда она с шипением обвивала пальцы его ног, украшая их пенной плёнкой.

Над ним простирались тусклые и безбрежные небеса. Пурпурные крыла ночи медленно удалялись к краям мира, перед рождением золотого дня. Колоссальные массы громоздящихся облаков возвышались на востоке, их верхушки и основания, тронутые сверкающим пламенем и раскалённо блистающие, поднимались первыми шпилями зари. Одно за другим над его головой проплывали огромные облака, города и парусники, замки и фантастические драконы из расцвеченного зарёю тумана, рождённые в таинственных странствиях юных утренних ветров по вышним областям небес.

То тут, то там белые чайки пикировали и парили или кружили с резкими хриплыми вскриками, будто скрип ржавых петель.

Солёные брызги жалили его в губы и высекали румянец из его щёк.

Всё вместе это складывалось в чудо…

Прежде он взирал на море глазами бога и всё казалось маленьким и незначительным, ибо тогда божественное величие его собственной сущности затмевало зарю, а его огромная высота умаляла и сами облака. Но сейчас, в человеческом облике и через тусклое, скромное видение чувств смертного, удивление берегом на рассвете потрясало и смиряло его; он чувствовал себя ничтожным пред мировым величием.

— Так вот на что это похоже — быть смертным! — восхищённо прошептал он сам себе, когда нарочито медленно пустился в путь по мокрому пляжу, останавливаясь, чтобы склониться над блестящей раковиной, отгрести в сторону сырой песок и полюбоваться яркой богатой окраской.

Вскоре он повстречал рыбака, вытягивающего на берег свою лодку, отягощённую утренним уловом. Узолба остановился, отчасти боязливо, наблюдая за занятой делом странной фигурой. Он обнаружил, что робеет. Никогда он не видел смертного так близко. Однако же человек не выглядел таким ужасным и порочным, таким греховным и растленным, какими Хатриб, и великий Господь Шу описывали людей.

Рыбак оказался старым, сухопарым и кожистым. Свалявшаяся седая борода свисала ему на неприкрытую загорелую грудь, а в ухе блестело простое золотое кольцо. Залатанные мешковатые шаровары затвердели от соли и ветер теребил намотанный до бровей огромный истрёпанный тюрбан. Он мурлыкал песенку, пока вытаскивал лодку на берег и Узолба увидел, что загорелое лицо рыбака было добрым, мудрым и смешливым. Когда он взглянул на опасающегося приблизиться Узолбу, его острые синие глаза заморгали и, когда он улыбнулся, это была добрая улыбка.

— Мира и достатка, друг! — приветствовал его старый рыбак. — Могу поспорить, будет славный денёк, согласен?

Бог что-то пробормотал в ответ: впоследствии он никогда не мог вспомнить, что же всё-таки сказал. Он застенчиво стоял и смотрел, пока сухопарый старик вытягивал на песчаный берег капающий невод, полный рыбы.

— О, славный денёк, да и тёплый — продолжал рыбак. Потом, весело подмигнув, он добавил: — Благодарение властителю Узолбе, мои сети к рассвету наполнились!

Узолба зарделся густым румянцем и не мог придумать никакого ответа. Он привык к монотонным ритуальным восхвалениям жрецов, но лишился дара речи от простых слов искренней благодарности. Но он набрался смелости от явной безобидности добродушного старого рыбака и приблизился. Он даже попытался задать вопрос слегка дрожащим голосом.

— Что — ах — что ты думаешь о Ниом Парме, рыбак?

— Этом городе? — рыбак замер, будто оторопев. Затем: — Ну, друг, это доброе место для тех, кто любит сидеть взаперти за стенами. Слишком многолюдное для такого, как я. Мне нравится видеть вокруг себя землю, небо и море. Но, всё же, дивный, гордый город; о да, дивный, как ничто по эту сторону Янатло на реке Тул, так они говорят. Горожане вполне добры. К примеру, Чорб Залим, торговец рыбой, даёт мне честную цену за мой улов. И есть тёплый уютный трактирчик, прямо напротив гавани, где с тебя не сдерут последнюю монету за глоток эля. Великий базар — удивительно прекрасное место, а в порту полно диковинных кораблей и чужеземных моряков с благоухающими бородами и маленькими самоцветами, вплетёнными в волосы. В это прекрасное место стоит зайти, когда там огромные корабли с островов и, конечно, моряки, это стоит целой жизни — послушать истории, которые они рассказывают о том, что видели: странные маленькие жёлтые люди, каменные боги, города, заполненные синими пагодами, реки в джунглях, полные жемчужин! — Он захихикал, кивая своим воспоминаниям.

— Но постой, — сказал он, — Я позабыл о приличиях. Я — Чандар-рыбак. А кто ты сам?

Узолба замялся. Потом он назвался именем Забуло, сказав первое, что пришло в голову, имя, которое походило на его собственное, но немного искажённое.

— Значит, ты рыбак?

— Нет… но я долго был связан с этим ремеслом, — неуверенно произнёс он.

— Хорошо, тогда пойдём, друг Забуло, помоги мне дотащить улов до той хижины, где я живу и можешь разделить со мной завтрак. Это будет не пир, но у меня найдётся кувшин старого вина, отложенный до зимних туманов… э?

Так что бог и рыбак поднялись по дюнам к маленькой опрятной хижине, укрывшейся под ветвями громадного дерева зунабар, и весь тот день они беседовали и пели песни, и Узолбе показали сохнущие на солнце сети и маленький садик за домом, и красочные цветы, которые росли у двери. Чандар демонстрировал теорию и практику крючка, весла и лески, и как читать ветры и течения, и предсказывать по ночной луне погоду на день. Над Симраной сгустились сумерки: красное солнце опустилось за высящиеся алебастровые башни Ниом Пармы и налетел холодный ветер, хлеща порывами из сердца тёмного моря.

Но тепло и уют царили в хижине с тростниковой крышей, где в каменном очаге жадно потрескивал огонь, наполняя комнату ярким светом. Они поужинали вместе, рыбой, фруктами и грубым чёрным хлебом с остатком красного вина. До этого дня Узолба никогда не вкушал пищу смертных. Сытный согревающий жар, который эта простая еда рассылала по всему его телу, оказался необычным и приносящим довольство. Чувство сонливости, поднимающееся из полного чрева, приносило гораздо больше удовлетворения, чем пиршества из воздушных кушаний, с незапамятных времён насыщавшие его божественные вкусы.

Весь тот вечер, пока растущая буря завывала под стрехой крыши, они лежали, растянувшись у ревущего очага и рыбак плёл небылицы, которые он слыхал из обрамлённых бородами уст моряков. В свой черёд бог сбивчиво поведал кое-что о чудесах моря, его тайнах и диковинах.

Той ночью в постели, на пороге сна, Узолба решил, что на другой день встанет пораньше, отправится в город и исполнит задачу, возложенную на него богами. Но, впрочем, когда настал день, когда они поднялись и Чандар отправился на рыбную ловлю, нашлось слишком много занятий, которые следовало выполнить. Он вкусил гостеприимства Чандара-рыбака и теперь должен был отплатить помощью в делах. Ибо имелась рыба, чтобы её почистить, сети, чтобы их починить и ножи, чтобы их наточить. И он не мог просто уйти и бросить работу невыполненной. Поэтому Узолба на время задержался, чтобы прополоть сад, полить цветы, нарвать поспевшие фрукты с раскидистых ветвей дерева зунабар и набрать на берегу плавника, чтобы подкармливать огонь.

Таким образом каждый день переливался в следующий, как одна волна смешивается с водами другой. Узолба находил свою новую жизнь насыщенной и оживлённой, наполненной маленькими домашними делами и озарённой маленькими домашними радостями. И здесь повсюду были новые вкусы, звуки и зрелища. Куда бы он ни обратился, то видел новое, свежее и изумительное. Он узнал море, так, как никогда его не знал, он, который был одним из морских богов. Он видел сотню настроений моря, тысячу ликов, мириад оттенков. А затем было чудо цветущей весны, диво роскошных осенних закатов, мистерия летнего дождя. Великий неспешный ритм смены времён года, вращающихся, словно грандиозное колесо и с каждым поворотом приходило изумление новым чудом. Золотая луна. Её жемчужный свет на гладких тёмных водах. Великолепие звёзд.

Пролетали недели, как быстрый взмах крыла чайки. Память о его жизни среди богов потускнела, померкла и зачахла. Было столько вещей, чтобы увидеть и сделать их, попробовать на вкус и узнать. Старые воспоминания и старые замыслы вытеснило прочь из мыслей.

Проходили годы и Узолба или Забуло стал рыбачить вместе с Чандаром. Эти двое стали как братья, деля одну и ту же лодку, кров и очаг холодными ночами и ветреными днями. Они вместе наслаждались радостями и претерпевали невзгоды этой жизни… и случилось так, что рыбаки Чандар и Забуло вместе прожили весь свой век.

Высоко над алебастровыми шпилями Ниом Пармы, боги ждали на горной вершине под пылающими звёздами. О да, долго и долго ждали они, ибо не могли покинуть то место и были связаны своим обетом не карать алебастровый город, пока Господь Узолба вновь не вернётся к ним со своим решением. Ибо столь крепок их зарок; и толкуют в Симране, что клятву богов нельзя нарушить.

Так произошло в давние времена и никто из людей не ведает окончания этой истории. Однако же Ниом Парма всё ещё возвышается у Ниранианского Моря… Я знаю это, поскольку я бродил по её алебастровым дорогам лишь накануне вечером, в грёзах. Что же до властителя Узолбы, коему Жрецы Моря сожигают рыбу на маленьких алтарях в небольших храмах у причалов, то я не могу не предположить, что он никогда не вернулся вновь к своим собратьям на одиноком пике, но прожил весь свой век в маленькой опрятной хижине, укрывшейся под раскидистым деревом зунабар. А что же до богов Ниом Пармы, то кто знает, ждут ли они ещё на той ветреной горной вершине у моря, исполинские, грозноокие, облачённые в сияние.

Рассказывают, что некогда в Симране, в Мире Грёз, обитал в Землях Вокруг Зута народ идолопоклонников, который отвернулся от Богов, сказав: — Создадим своего собственного Бога, чтобы лишь мы изо всех народов могли ему поклоняться.

И высилась тогда близ Зута могучая гора, целиком из чистого и незыблемого смарагда, прочнее гранита, прекраснее мрамора. И, воззрев на неё, сказал тот народ: — Высечем нашего Бога из этого зелёного камня, дабы он высился над трудами людей, что уступают нам.

Так приступили они к труду своему, вытёсывая и ваяя из горы подобие измышлённого ими Бога, которого они нарекли Оомом, ибо никакого другого Бога с таким именем не было известно в людских землях. И поколениями трудились они, создавая Оома и пядь за пядью появлялся он из блистающего смарагда, пока они вытёсывали и высекали, палец тут, бровь там, ноздрю, изгиб бока или щёки.

Когда их тяжкие труды завершились, появился образ Оома. Из вершину горы вытесали его голову, на которой были четыре лика. Лик, что смотрел на север, был зловещим и предвещавшим беду. Лик, обращённый на юг, был кротким и улыбающимся. Восточный лик беззвучно ревел в неистовой ярости. Лик, смотрящий на запад, был погружён в сон.

Восемь рук было у Оома, каждая пара их сложена на груди.

Восседал он с ногами, скрещёнными на манер портных и на его коленях выстроили город, блистательный от самоцветов, слоновой кости и сверкающего мрамора; священный город, который нарекли: На Коленях Оома. Тогда они завершили все труды и могли отдыхать.

Есть Восемь Сотен Богов, Которые Опекают Симрану, но мало следят они за человеческими поступками, вопреки тому, что утверждают жрецы. Однако, народ, обитающий вокруг Зута, что отвернулся от них ради измышлённого ими самими Бога, нанёс богам такую обиду, какой они не смогли пренебречь. И отошли Боги от своего привычного умиротворения и воспылали гневом против нового Бога, Оома и всех, кто ему поклонялся.

И молвил Верховный Бог нижайшим и малейшим среди них: — Восстаньте против Оома и низвергните его, о да, и всех, кто призывает его имя. Ибо он, словно зловоние в Наших ноздрях и мерзок для глаз Наших; поэтому подавите же его и развейте во прах.

И пришли Малые Боги в те земли, где восседал Оом, улыбаясь на юг, рыча на восток, сурово взирая на север и дремля на запад. И выпустили они против него силы, над которыми властвовали, и были это малые силы Природы.

Шаммеринг Солнечный излил на Оома неистовое сияние полудня, а Татул Снежный сковал его белизной окоченения.

Умбальдрум Громовой поразил его и Шишь Дождевой стегал его по смарагдовым бокам.

Чиль, Бог Утренней Росы, усыпал его студёной сыростью. Казанг Молниеносный сверкал на его макушке. Хашуват Ветряной завывал в его сложенных руках и дёргал за них неосязаемыми пальцами.

Но Оом всё так же сидел, непоколебимый и неизменный.

И случилось так, что Семь Малых Богов потерпели поражение. Но рассказывают в Симране, что Боги не уступили Неизбежности и вот, те, кто был Малыми, громко возопили, умоляя о помощи Богов, более великих, чем они.

И пришли к Оому Великие Боги и направили свои силы против него, как волны Океана обрушиваются на твердыни громадных утёсов, что сдерживают открытое море.

Глаун Хелид, Властелин Зимней Стужи, обвил Оома своей пронизывающей накидкой блестящего льда и заморозил его той мёртвой хваткой, что заставляет трещать утёсы и раскалывает огромные деревья на куски.

Руз Танна, Властелин Летнего Жара, обжёг его вспышками иссушающего пламени, что опаляет выжженные и прокалённые пустыни предельного юга обжигающим светом расплавленных и пылающих солнц.

Тооз Лашлар, Властелин Могучих Дождей, бросил против Оома свои неистовые ливни из полнобрюхих туч, ревущие потоки, подобные тем, что затопляют царства, смывают города в руины и превращают реки в объевшихся и раздутых исполинов, заполняющих сушу.

Вошт Тондазур, Властелин Бурь обрушил на Оома своих неистовых слуг: яростную Грозу, свирепый Вихрь, воющий Ураган и все полчища девяти и девяноста Ветров.

Но ничто не смогло повредить Оому.

Отчаявшись, Великие Боги пробудили даже своего грозного и ужасного брата, о да, даже Скаганака Белбадума Трясущего Землю, из его зловещих и мрачных покоев в глубоких земных расселинах. И он пришёл и сотряс Оома всеми своими раскатами что заставляют дрожать даже холмы, но тот не низвергся.

Тогда выступил вперёд тот, чьё призрачный лик был сокрыт и чей голос был низок и монотонен, кто тихо заговорил, молвив: — Я низвергну Оома, именно я, Татокта, Властелин Преходящих Мгновений.

И они смеялись и дразнили его, ибо Время — малейший и ничтожнейший слуга Богов.

Но он выступил против Оома безмерным числом проходящих мгновений, которые сложились в миллионы лет. И каждый незаметный миг, проходя, забирал у Оома одну-единственную крупинку пыли.

И, вот! Оом раскрошился. Атакованный Временем, его обширный четырёхсторонний облик всё больше сглаживался, пока не перестал выглядеть хмуриться, как и улыбаться, рычать и даже дремать.

Его конечности отпали прочь, как падает пыль, неощутимо, крупица за крупицей. Его массивное и неколебимое тело рассыпалось и даже его колени, где был выстроен Священный Град Оома, даже их больше не стало и сам город обратился лишь в рассеянную пыль. И оттого люди бежали ночью, говоря: — Оом пал, Оом низвергнут, не будем же более взывать к Оому, ибо узрели Богов, сильнее его.

И Оома не стало. На его месте далеко простёрлась бесплодная и покинутая пустыня. И пески этой пустыни были зелены, как растёртые в пыль смарагды.

И Восемь Сотен Богов возрадовались и двинулись всем сонмом во всём своём сиянии и великолепии, мимо своего сумрачного прислужника, Времени, к высоким престолам средь звёзд. И глаза Тотокты отчасти смотрели мимо них, словно оценивая их престолы, славу и могущество и он тихо промолвил сам себе: — И их я тоже низвергну своими эонами. Но не теперь. Не теперь…

Так рассказывают в Симране.

Рассказывают в Симране, что был в давние времена древний меч, покоящийся в огромном чертоге и, пока он там покоился, то грезил о войне.

Не ведал тот древний серый меч ни дня ни ночи, ни месяцев ни лет. Но он смутно понимал, что прошли века и века с тех пор, как в последний раз руки героя сжимали его потёртую рукоять; и очень и очень давно рука воина вздымала его в битве и со свистом опускала вниз, чтобы разрубить кость и мозг, и глотнуть солёной горячей крови, что заменяла мечу вино.

Иногда он дивился, отчего мужи Бабдалорны более не выезжают воевать; а иногда беспокойно шевелился на своём бархатном ложе под стеклянной крышкой, думая, что слышит дальний рёв горнов, звон стали и хриплые возгласы бьющихся воинов. Но по большей части он спал и мечтал о Войне, о Кровавой Войне.

Он не был позабыт, древний серый меч, ужасный сверкающий меч, ибо его прославляли в песнях: сочинители саг знали его имя и составители эпосов помнили его, и маленькие дети, что играли на улицах города, прекрасно его знали. Летом, когда дни были долгими и жаркими, и их матери отправлялись на рынок, они обстругивали длинные палки, присоединяли к ним короткие рукоятки и заводила игры говорил: — Теперь ты — Аль-Гонд Ужасный, а это — твой меч Ярта. А я — отважный Конари и в моей руке Зингазар; давай биться за этот город.

Таково было его имя: Зингазар. И это было славное имя. Дикие лесные Атрибы помнили его, как и Горные Дикари; в беспокойных снах он преследовал королей Зута и Земель Вокруг Зута. И среди тёмных шатров кочевников, бродящих по рдяным пескам пустынь, матери всё ещё пугали непослушных детей его именем; — Веди себя хорошо или придёт Конари, отважный Конари, с обнажённым Зингазаром в руке.

Горожане всё ещё вели беседы о нём, о этом древнем мече, и по праздникам и в священные дни они приходили в огромный каменный чертог, где хранилась добыча героев и стояли перед стеклянным колпаком, со страхом взирая на меч.

— Это великий меч Зингазар, — говорили отцы сыновьям. — Некогда юный Анарбион поднимал его против диких лесных Атрибов и храбрый Ионакс, и Диомарданон, и Бельзимер Смелый. И, конечно, Конари, отважный Конари.

И дети разглядывали весь длинный блестящий клинок и ужасный бритвенно-острый изгиб этого клинка, и массивную рукоять, обтянутую старой иссохшей кожей, всё ещё солёной от боевого пота героев, которые держали его в давние времена и они погружались в удивительные грёзы о великолепных битвах, благородных королях и беспощадных мрачных врагах, что, завывая, удирали от яркого сверкания Зингазара, когда на войне он поднимался против них.

Рукоять древнего серого меча густо усеивали огромные самоцветы, тёмные и бесцветные, и зелёные самоцветы, будто глаз старика, затмившийся и затянувшийся плёнкой от прошедших лет. А внизу обнажённую, блестящую протяжённость клинка покрывали могучие Руны Силы, волшебные письмена власти, наделённые ужасающей мощью. Эти символы наполняли стальной меч неким подобием жизни, жизненной силой, что всё ещё пылала в глубине самой сущности стали, силой, которая теперь, увы, пылала слабо и тускло.

Поэтому древний меч спал и грезил о юном Анарбионе, и храбром Ионаксе, Диомарданоне и Бельзимере. И отважном Конари…

Вне огромного чертога, где покоилась добыча мёртвых героев, лежал многобашенный город Бабдалорна. Прекрасна была Бабдалорна в века своей юности и сильна среди городов. Но возраст обременил её и венцы войны исчезли с её померкших знамён, и ныне этот древний город спал и грезил, так же, как спал и грезил длинный меч Конари, что столь ужасно убивал во дни её юности.

Некогда великий город Бабдалорна царил над всей равниной, от зелёного моря на юге до северных болот Зута; но это было очень и очень давно. Древний лес вновь подкрался назад, лес, что был извечным врагом Бабдалорны и теперь густая мрачная чаща приблизилась к городу, почти к самым его вратам. Но далее этого лес не осмеливался продвигаться, хотя он тоже грезил… грезил, как раскинет свои дубовые руки и опрокинет старые стены, окружающие Бабдалорну… грезил, как рассеет жёлуди по её широким улицам, чтобы они росли и выворачивали булыжники, оплетали подножия высоких башен сотнями мохнатых корней и рушили прочный камень вниз под грохот развалин, и разорили бы и стёрли весь город, и погребли бы его под зеленеющими деревьями.

И жестокие Атрибы, обитавшие в лесу тоже жаждали узреть падение Бабдалорны и узреть, как Рок падёт на каменный город, столь давно ненавистный им, им и их предкам, а до этого предкам их предков, целую тысячу лет.

Иногда они скрывались у кромки леса, забиваясь в густые тени и наблюдали, как закат заливал высокие каменные башни красным светом. И если один говорил: — Узри, как пылает красным закат и как красны башни Бабдалорны, — то другой усмехался, свирепо блеснув во тьме белыми клыками и шептал в ответ: — Ещё краснее станут улицы Бабдалорны, в тот день, когда лес отвоюет и вернёт своё!

Но, всё же, лес сторонился ворот, и громадные мраморные стены оставались неразрушенными и башни вздымались средь звёзд над гребнем замка: ибо леса страшились памяти о великих героях Бабдалорны и ужасных красочных воспоминаний о сверкающей стали, что поднимали те против своих врагов. И хотя минуло тысяча лет, как величие высокого каменного города умалилось, и минуло тысяча лет, как отважные воины Бабдалорны в последний раз выезжали на Кровавую Войну, тем не менее древняя память и древний страх пока пылали в тёмном сердце Атрибов и ещё более тёмном сердце лесов, где они обитали, и чьему мрачному и шелестящему присутствию поклонялись, как божеству. Текли годы и величие не возвращалось вновь к народу, обитающему в стенах Бабдалорны и не выезжали они под яркими знамёнами, чтобы снова отбросить древний лес до прежних границ или обнажить яркую сталь против своих врагов.

И постепенно, за все эти годы, страх покинул лесных жителей. — Узри — шептал один, скрываясь в тени листвы, — наш могучий лес стоит у самых ворот проклятой Бабдалорны, но они не выходят, чтобы срубить и искромсать массивные дубы; нет, старые герои не выйдут.

И другой отвечал: — Узри, листья леса трепещут у самих врат и падают на самые стены обречённой Бабдалорны, но медные трубы не призывают бронированные легионы на войну с лесом; и не видно ужасных вспышек Зингазара, когда его поднимают на битву; войдём же в ненавистный город, обрушим его врата, разобьём мраморные стены и впустим лес внутрь.

Но старейшие и мудрейшие среди них говорили: — Пока нет, пока нет, — и Атрибы, крадучись, возвращались в дебри шелестящих лесов, вспоминая древние страхи.

Но, по прошествии времени, случилось так, что осторожность Атрибов ослабела и исчезла, и сердца их всё жарче и жарче разгорались ненавистью к высокому каменному городу, древние воспоминания и древние страхи слабели, пока, наконец дикари не собрались вместе и не зашептались о Войне.

И древний лес пробудился, распростёр дубовые руки и проломил стены. Одна длинная зубчатая трещина прочертила древний мрамор стен сверху донизу и была она черна, как смерть, но не шире толщины пальца. И Атрибы задержали дыхание, ожидая, не зазвучат ли громкие горны и не выедут ли герои в доспехах, грохоча с ужасом обнажённой стали в руках. Но они не выехали.

И вновь лес распростёр свои руки и тысяча мохнатых корней сжала подножие стен, и трещина расширилась до ширины руки: но не развевались яркие знамёна на ветру и не приближался гром копыт, не заревели трубы горнов, не забряцала сталь. Не было более героев в Бабдалорне и блестящий Зингазар всё ещё дремал средь добычи забытых времён.

И в третий раз лес обратил свою силу против высоких стен и в третий раз расширилась трещина, и теперь она стала шириной с человеческое тело. И из шуршащих теней на окраине древнего леса, смотрели и ждали Атрибы, но ничего не произошло. Тогда сказали они, один другому: — Прокрадёмся же ночью сквозь этот пролом в город, и будем убивать, и жечь и низвергать престолы!

И старейшие и мудрейшие из них больше не говорили: — Пока нет. — Теперь они говорили: — Скоро, скоро.

В эти дни тревожны были грёзы Зингазара и в них двигались тёмные фигуры с насмешливыми лицами, и древнему стальному мечу казалось, что он ощущает, как основание, на котором была выстроена великая Бабдалорна, трижды содрогнулось. Столь беспокойны стали эти грёзы, что Зингазар немного очнулся от своего древнего забытья, и тусклый зелёный самоцвет, вставленный в его рукоять рукой древнего волшебника и давно покрывшийся пылью, засиял. Беспокойное мерцание появлялось и исчезало в зачарованном драгоценном камне, что сиял в рукояти Зингазара, будто око. Отсветы падали на оружие древних героев, которое было выставлено в каменном чертоге.

И проснулся щит Ионакса и слабо застучал.

Измятый шлем юного Анарбиона зазвенел, как гонг дозорного, но негромко и отдалённо.

Длинное бронзовое копьё Диомарданона загудело на стене. Так же поступили и стрелы Бельзимера Смелого: они грохотали в запылившемся кожаном туле и огромный лук Бельзимера бился о стену.

Тонкий звон исходил от древнего меча, меча отважного Конари, меча, который каждый из светозарных героев Бабдалорны вздымал в войнах своей юности. Слишком слаб для смертного уха был этот звон. Он походил на пронзительный высокий крик летучей мыши, что поёт в полуночной тиши. Но щит, шлем, копьё, стрелы и лук слышали песню Зингазара.

Он пел: — Братья, я слышу во тьме ночи поступь врагов за стенами, древними возлюбленными стенами нашей Бабдалорны.

— О братья мои, враги сбираются в тёмной ночи, но народ Бабдалорны спит.

— О, братья, там, в лесу раздаётся смех. Там, среди ветвей, слышны насмешки. Братья, листья шепчут о мрачных вещах, а корни, тёмные сырые мохнатые корни, жаждут крови.

— Но величие и слава ушли из Бабдалорны, о братья! Герои, юные герои, все ушли, все мертвы; даже Бог Бабдалорны дремлет в сумрачном храме, о братья мои. И оттого все люди дремлют.

— О братья мои, я страшусь — я, даже я, Зингазар Ужасный. О да, я страшусь, что наши древние враги войдут к нам ночью и не будет никого, чтобы биться с ними, кроме нас.

И щит Ионакса забарабанил в стену, и в барабанных ударах звучали слова, но слишком слабые, чтобы их услышали люди; лишь неусыпно бодрствующий Зингазар смог услышать, как щит Ионакса сказал: — О, мой брат, меч, хоть и остёр, но не в силах поражать сам по себе; рука должна направлять нас на войне.

И огромное копьё Диомарданона заговорило, молвив: — Ужасно я на войне, и поражаю остро и быстро, но рука должна метнуть меня, чтобы смогло я убить.

Дивно было, что шла беседа в затенённом чертоге, где лежала добыча мёртвых героев; но не было никого, чтобы услышать её.

Стражем, что содержал в чистоте и полировал добычу в каменном чертоге, был старик по имени Ашток.

Он любил старое оружие и хорошо за ним ухаживал. Но этой ночью он спал глубоким сном и снился ему Анарбион.

Но у него был сын, мальчик по имени Амар, которому было двенадцать лет и тот также спал.

Но сновидения юности неглубоки, а сон юности лёгок и легко прерывается.

Так Амар и пробудился ночью: он услышал звук, но не знал, что это звучит. Мог ли кто-то из всего народа Бабдалорны стать настолько растленным, чтобы похитить древние трофеи героев? Он поднялся с ложа и стоял, прислушиваясь.

Звук, который он услышал, издал лук, огромный лук, лук Бельзимера Смелого, когда переломился. Ничего больше не мог сделать старый лук, чтобы пробудить спящих, поэтому он сломался, от своей внутренней силы.

— О брат, прощай! — слабо пропело оружие во тьме чертога. Но лук Бельзимера не ответил, ибо его жизнь держалась в прочной древесине и покинула его, когда та разлетелась в щепки. Так расстался с жизнью лук Бельзимера, чтобы пробудить древний город, который он любил и которому столь долго служил.

— Братья, я не слышу шагов в чертоге. Боюсь, что никто не пришёл и жертва нашего брата была напрасна, — горестно пел Зингазар. — Сейчас и я сам расколюсь на части, чтобы теперь-то пробудить спящих.

— О нет, — загудел белогривый шлем юного Анарбиона, — О Зингазар, брат мой, ведь один ты можешь ещё спасти город, поэтому расколюсь на части я. Прощай: помнишь битву с Королями Зута, и как мы разбили сонмища Зута и обратили их в бегство перед нами? Мы втроём: ты, о брат мой, меч и я, шлем и юный Анарбион. Прощай: больше нам не сражаться вместе за Бабдалорну.

В то время мальчик, Амар, уверился, что он слышал звук и что не всё было в порядке. И он подошёл к двери своей комнаты, открыл её и, прислушиваясь, пошагал дальше, в чертог. И чувствовал он в глубине сердца, что должен пробудить старого отца, но он сомневался; он задержался; подождал, чтобы узнать, донесутся ли оттуда ещё звуки.

— О братья, — пел Зингазар, — Боюсь, смертная песнь нашего брата, шлема, не пробудила никого! Все в Бабдалорне лежат, одурманенные сном и не поднимутся.

— Я подниму их, — молвил низкий голос щита Ионакса, что висел на стене. — Моя бронза стара и изъедена временем, но у меня в запасе ещё осталась одна великая песня. О братья мои, прощайте! Некогда мы твёрдо держались против Горных Дикарей: меч, копьё, я сам и Ионакс, светлый Ионакс. Каким весёлым и смеющимся был он в расцвете своей юности! Каким сильным тогда был я, ныне истончившийся, обветшавший и одряхлевший.

— Прощайте, — пропел щит, а затем он воскликнул: — Бабдалорна!оторвался от стены и обрушился на каменный пол, как огромный гонг и разлетелся на дрожащие осколки.

— Прощай, щит, — слабо пропели остальные, — прочным ты был, стойко защищая грудь Ионакса от вражьих копейщиков.

И смертная песня щита прозвенела по всему чертогу, как удар колокола. Рокочущее эхо гремело и отдавалось от стен. И мальчик без сомнения понял, что там опасность и побежал за своим старым отцом.

В чертоге копьё и Зингазар ожидали.

— Мальчик придёт, мальчик, — пел Зингазар, — стойко держись, брат мой: вместе с тобой мы сможем разбить врагов, когда они появятся.

— О брат, нет, боюсь, что никто не придёт, — гудело копьё, огромное ясеневое копьё, оттуда, где стояло у стены.

— Немного подождём, брат, — говорил Зингазар. — Мальчик придёт; часто он стоял перед моим вместилищем и взирал на меня с любовью в глазах, любовью к блестящей стали. У него сердце воина, у этого мальчика. Он придёт: даже сонного, его разбудит песнь бронзы и стали.

Но никто не пришёл, ибо той ночью старик выпил немало вина и мальчик не смог его разбудить.

И громадное копьё сказало: — Прощай, мой дорогой брат: когда-то нас сжимала одна и та же рука, могучая белая рука Диомарданона, когда он отправился на войну с коварными лесными Атрибами. О, брат, сильны были мы в тот день! Теперь же, прощай.

И с оглушительным грохотом громадное ясеневое копьё упало со стены, обрушившись на хладный каменный пол, где разлетелось на семь частей.

Но мальчик услышал, пока шёл сюда из покоев своего отца, и он быстро и бесшумно бросился к двери огромного чертога и всмотрелся туда, и меч увидел его белеющим в тёмной пасти двери и зелёное око самоцвета на потёртой старой рукояти засверкало ужасными вспышками.

Мальчик с любопытством разглядывал обломки в чертоге и подошёл к стеклянному колпаку, где лежал Зингазар.

— Что же произошло в этом чертоге сегодняшней ночью, о, Зингазар, если бы ты мог поведать! — пробормотал мальчик, Амар, разглядывая сверкающий клинок меча, покоящийся на красном бархате. — О, Зингазар, разве тут ночью побывали воры? О Зингазар, отчего так ослепительно сияет этот зелёный самоцвет в твоей рукояти, что все эти годы был мутным и тусклым? Теперь беспокоен ты, Зингазар; свет мерцает на твоём лезвии, словно ты желаешь взвиться вверх и вновь, после всех этих лет, истреблять людей.

Мальчик подался вперёд, прижался побелевшим лбом к холодному стеклу и сонно вгляделся в неспокойную блестящую сталь.

— Я люблю тебя, Зингазар, — тихо прошептал он. — Ведь когда-то тебя держал Конари, отважный Конари, благороднейший из героев Бабдалорны: я уподобился бы ему; я сражался бы против врагов Бабдалорны; о Зингазар, я бы устремился с тобой, ужасным и сверкающим, в самую гущу битвы!

Затем он очень тихо произнёс: — Моя рука жаждет ощутить твою рукоять, Зингазар.

И ещё сказал: — Я нёс бы тебя в руке. Я сжимал бы пальцами твою рукоять. Я держал бы твой вес в своей деснице. Без сомнения, я достаточно крепок, чтобы поднять твою сталь, ведь я силён, силён… позволь, я открою твоё хранилище, Зингазар? Мой отец спит и никто никогда не узнает. Как ярко пылают огоньки на твоей стали, Зингазар! Как сверкают вспышки лучей из твоего ока, этого зелёного самоцвета! Когда-нибудь я смогу воздеть тебя вверх и потрясать тобой, будто я — это вернувшийся отважный Конари.

И мальчик опустился на колени, отпёр замок и вытащил Зингазар. Поймав лунный свет, сталь вспыхнула, заполнила тёмный зал слепящими лучами. Сильные пальцы мальчика сомкнулись на потёртой рукояти древнего серого меча и юные мышцы на обнажённой груди напряглись, когда он поднимал древний меч всей силой своих рук, пока Зингазар не устремил своё остриё во тьму.

— Ты очень тяжёл, Зингазар, — шептал мальчик, — но я в силах нести твою тяжесть. В тебе всё-таки есть жизнь, Зингазар. Я чувствую, как она покалывает мне руки. Я чувствую, как в моё тело вливается сила от прикосновения к тебе: может это сила всех врагов, которых ты истребил? — Он взмахнул мечом в темноте и услышал его свистящую песнь, когда тот рассёк воздух.

— Когда-то тебя держал Конари, древний меч, — прошептал мальчик.

А затем он произнёс: — Здесь внутри затхло и угрюмо. О, Зингазар, хочешь ли ты снова ощутить ветер? Хочешь ли ты увидеть звёзды и отразить холодный белый свет луны своим стальным зеркалом?

Мальчик выбрался из чертога и из здания на тёмную улицу, и никто не увидел, как он шёл.

Он произнёс: — О, Зингазар, это огромное здание закрывает луну. Я отнесу тебя на стену, где луна засияет в твоём смертоносном зеркале, ибо никто не проснётся, чтобы увидеть это!

И мальчик, Амар, крался по улице, по росистым булыжникам, замочившим его босые ноги, под ветром, леденящим его плечи, пока не дошёл до стены.

— О, Зингазар, ты помнишь эту стену? — тихо спросил мальчик. — О, да, конечно, ты должен помнить! Ибо это мраморные стены Бабдалорны и ты много раз сражался на них, и в слепящий полдень и в темноте ночи. Пойдём, я отнесу тебя к той чёрной трещине, которая на днях вновь расширилась. Мы вместе станем на стражу, ты и я, против тёмной чащи снаружи. О Зингазар, это будет славная игра; и никто не прознает.

И Амар понёс древний меч, карабкаясь по выпавшим камням, пока не добрался до места, где стена треснула. За ней лежала полный мрак, гневный шорох листвы и угрюмый шёпот шелестящих на ветру ветвей.

— Теперь, Зингазар, сделаем вид, будто мы удерживаем стену против тысячи свирепых врагов! — промолвил Амар и неуклюже воздел меч, но его остриё уставилось вверх: казалось, оно немного поднялось, как поднимается голова старого боевого коня, когда он учует в ветре запах кровопролития; и по мечу пробежал трепет, от дрожащего нетерпеливого острия до самой руки мальчика и отточенный изогнутый клинок древнего меча, беспощадного, жаждущего древнего меча, вспыхнул лунным пламенем, когда он со свистом метнулся вниз, погрузившись в обнажённую грудь первого Атриба, проползшего через разлом в стене.

Мальчик Амар вырвал клинок на свободу и обернулся, воздев его, чтобы очистить, но тот метнулся снова и косматая голова второго дикаря слетела с плеч и с глухим стуком свалилась на камень, словно ужасный плод, тогда как безголовое тело, брызжущее кровью из жил, пошатнувшись, рухнуло замертво.

Мальчик побелел от ужаса и отчаяние пылало в его глазах, но он сжал обе маленькие руки на огромной рукояти меча и изо всех сил воздел его повыше.

Омытый кровью, ликующий, огромный меч возвышался на фоне звёзд. Луна отражалась от него слепящим, ошеломляющим ливнем огненных лучей. И из тысячи глоток вылетел единый ужасный и отчаянный вопль:

“Зингазар!”

Огромный меч услышал, рассмеялся и со свистом обрушился вниз, разрубив грудь третьему воину; вырвался на свободу и ударил вновь, превратив ощерённое лицо в красный срез; высвободился и опять блеснул в лунном свете, прежде чем отрубить воину руку по плечо.

— Зингазар, Зингазар! — Жалобно застонали Атрибы и листва тёмной пущи затрепетала: — Зингазар.

Меч поднимался и падал, но теперь он больше не отражал луну, ибо от кончика острия до могучей рукояти окрасился алой горячей солёной кровью. Атрибы рассеивались и падали перед ним, как падает пшеница под серпом жнеца. Ужас объял их, древние страхи проснулись в сердцах и поползли по рукам, ослабляя их хватку. Они издревле помнили о хладных горьких лобзаниях Зингазара: в крови, мозгу и костях глубоко впечатался древний праотеческий ужас перед этой блестящей длинной кошмарной сталью; они падали, бежали и в ужасе отворачивались от сверкающего кольца Зингазара.

Мальчик задыхался от усталости, его голову окружала багровая пелена, дыхание жгло лёгкие и казалось, что все мышцы его рук и ладоней, плеч, спины и груди были охвачены мучительным пламенем; но он всё ещё разил огромным стальным мечом орду дикарей, воющих перед ним в чёрной трещине стены.

Быть может, Конари укрепил его руку; возможно, в его крови пробудились герои древности; или, может, призраки сломанного шлема, разбитого щита, разломанного лука, расколотого копья придавали ему какую-то силу, скудную древнюю силу дуба и ясеня, стали и бронзы. Никто не скажет этого: но беззащитный мальчик продолжал сражаться.

Вскоре шум, завывания и крики погибающих — как и старая знакомая песня звенящей в бою стали — пробудил спящих горожан и они выбежали из домов, с безумными взорами, раздетые и босоногие, чтобы посмотреть, какая приключилась беда. И когда они увидели лишь одного мальчика, удерживающего узкую трещину от воющей орды и когда заметили багряно вспыхивающий Зингазар, в то время, как он метался вверх и вниз, разбрызгивая в воздухе алые капли, то схватились за булыжники и инструменты, а некоторые вбежали в дома и сняли со стен древнее, покрытое пылью оружие своих предков, и встали на стены, распахнули врата, и с криками ринулись в темноту, избивая, рубя и прогоняя орды Атрибов за стены, и всю ночь напролёт они рубили, поражали и истребляли грязных дикарей, пока, наконец, заря не окрасила вершины башен Бабдалорны, исполнив древнее пророчество, которое шептали друг другу лесные дикари в сумраке лесной кромки и вершины башен не стали такими же красными, как улицы Бабдалорны, обагрённые кровью от края до края.

Под конец они подошли к мальчику, находящемуся на своём месте у трещины и он был так измучен, что больше не мог стоять, но привалился к краю трещины, пока размахивал могучим мечом, и он всё ещё размахивал этим мечом, и горожане унесли его прочь и вытащили капающий красным меч из его окостенелых пальцев, и возглашали всем на улицах: — Узрите, дивитесь и поражайтесь, ибо это мальчик Амар спас нас! — Но Амар, бледный, как смерть и покрытый большими каплями пота, выступившими на побелевшем лице, покачал головой и прошептал: — Это Зингазар, Зингазар, Зингазар, только он совершил это. — И так это произошло. И так в этот день была одержана победа.

Долго длились пир и празднество, и на улицах вывесили фонари, и люди пили вино и вновь пели старинные песни, песни Войны, воспевающие их былую славу, и весь город звенел победой и торжеством, так что даже старый сонный Бог этого города ворча пробудился в своём пыльном сумраке и дремотно решил более не засыпать. И заботливые руки смыли с Зингазара запёкшуюся кровь, и благороднейшие и величайшие кузнецы Бабдалорны осторожно заровняли новые выбоины, зарубки и рубцы на древней истёртой стали, и когда всё заблестело вновь, они поместили Зингазар в новом почётном месте, о да, как и всё изломанное оружие, погибшее в огромном каменном чертоге и впоследствии множество горожан приходило туда на каждый праздник и священный день, чтобы почтить славу и бдительность Зингазара Ужасного.

И после этого Бабдалорна навек прославилась по всей Симране, как Город, Который Нельзя Покорить Скрытно.

Что до Атрибов — они, рыдая, завывая и спотыкаясь, сбежали назад, в самую чащобу леса, те из них, что не погибли у стен или на улицах Бабдалорны; и в священном месте, где у них давно имелся обычай поклоняться тёмному духу леса, они порубили своих идолов, разломали алтари, растерзали жрецов и сожгли даже могучий царский дуб, и поклялись больше не воевать с Бабдалорной, ибо вот! дни её величия ещё не прошли и Зингазар всё ещё сверкал ярко и ужасно, как встарь.

Когда все торжества завершились, город затих, опустилась ночь и наступило безмолвие и сумрак в огромном каменном чертоге, где хранилась добыча древних героев, Зингазар бодрствовал. Он вспоминал дикое пьянящее блаженство битвы и больше не жаждал горячей солёной крови, ибо был сильно опьянён, о да, сильнее, чем когда-либо прежде и был доволен своими новыми великолепными воспоминаниями. Но он пел и неспокойные маленькие вспышки проносились по его мерцающему клинку и зелёное око в рукояти сверкало огнями радости.

— А, братья, — сонно пропел довольный меч, — это была славная битва, последняя битва. Хотел бы я, чтобы и вы там были. Прощайте, братья. Это была славная битва. — И древний меч заснул.

Или же так рассказывают в Симране.

Так рассказывают в Симране: когда Саргот правил в Тоуле, никогда не бывало ещё такого могучего воителя.

Он взял Ярц, с его копейщиками и Дарбул, с его лучниками и Нарабу, который он усмирил одним лишь ярким блеском своего меча.

Что до Аджа, этого высокобашенного града, он пал, устрашась одного его ужасного имени, которое однажды прошептали перед городскими вратами.

О, никогда ещё не было подобного воителя!

Полный торжества, победив Ярц и Дарбул, а также Нарабу вместе с Аджем Многобашенным, некоторое время Саргот отдыхал.

Утро он проводил, развалившись в своём шатре из захваченных на войне гобеленов; днём он восседал на ужасном троне, собранном из черепов всех воинов и витязей, которых он одолел и убил; вечером он валялся на множестве толстых подушек, набитых бородами покорённых королей, слушая арфистов, воспевающих его доблесть.

Он выпивал очень много вина из серебряных и золотых чаш, из ониксовых и нефритовых кубков, из халцедоновых кувшинов.

Ежечасно, при смене караула, вся его рать ударяла мечами в щиты, словно в колокола и в один голос выкликала: — Слава Сарготу, могучему воителю, ибо нет равных ему!

Однажды вечером, когда взошла луна, бледный опаловый шар, светлеющий на лиловых небесах, Саргот задремал на множестве подушек и, возможно, ненадолго заснул, и арфисты прекратили свои песни и тихо беседовали друг с другом.

И промолвил один арфист: — Могучий воитель наш Владыка; нет более великого.

О да, да, закивали арфисты и другой прибавил: — Он воистину велик, ибо взял Ярц; а также захватил Дарзул с его лучниками; и Нарабу и даже многобашенный Адж.

Но ещё один сказал: — Он не брал Заремм. Заремм стоит непобеждённым. Ни один человек никогда не захватывал Заремм.

И арфисты покачали головами и тихо поскорбели меж собой, — О нет, наш Владыка могуч на войне; но даже он не сможет взять Заремм.

На заре Саргот поднялся и облачился в доспех из сверкающего золота, огромный плащ цвета человеческой крови и его пернатый шлем, который Гномы изготовили схожим с ликом Смерти.

Пока пленённые принцы стояли на коленях в пыли, застёгивая на нём поножи, он небрежно обратился к своим капитанам: — Здесь поблизости есть город и его называют Заремм. Кто-нибудь из вас знает о нём?

И капитаны покивали, огладили большие бороды и сказали: — О да, грозный Владыка, это имя нам известно. Он лежит за холмами, там-то и там-то.

— Так пойдём же на Заремм, — промолвил Саргот, пока вдовы императоров прилаживали его шпоры.

— Грозный Владыка, — поспешно сказали капитаны, не поднимая на него глаз, — возможно, будет лучше двинуться на юг, к Арабулу, где есть сапфиры или на север к Харцу, где растёт нард.

— Может, — произнёс он, — а, может и нет. Разве король Заремма столь же могучий воитель, как я?

— Великий Саргот, — ответили капитаны и весьма быстро, — там, в Заремме, нет никаких королей. По слухам, там правят Чародеи.

— А! Тогда нам стоит пойти на Заремм, — молвил он, — ибо мне не страшны никакие мудрецы. Навряд ли мудрость острее моего двуручного меча! — И он взобрался на своего боевого коня, пока осиротевшие дочери угасших династий держали поводья.

И самый отважный, один из старейших капитанов, преклонил колени и зачерпнул своей седой бородой пыли перед ним, сказав: — О Саргот, узнай же прозвание Заремма.

— Что это за прозвание? — небрежно спросил он, взявшись за своё громадное копьё.

И старый капитан прошептал: — Люди зовут его Городом, Который Нельзя Завоевать.

— Это славное имя, — улыбнулся он и все трубы заревели.

Когда войско добралось до стен Заремма, Саргот, этот могучий воитель, оглядел его и увидел, что это был славный город. Стены его были высоки и крепки, и украшены вырезанными из камня чудовищами, похожими на огромных горгулий.

Также он увидел, что на стенах не стояли воины и это заинтересовало его больше.

Он приподнял левую руку и тысяча воинов в чёрной броне зашагала вперёд, укрывшись под большими щитами и громко призывая народ Заремма молиться своим Богам, ибо гибель приближается к ним. Но никаких звуков не донеслось из города, дремавшего под полуденным солнцем и горны не заиграли тревогу; ничего не переменилось от такой дерзости.

Он приподнял правую руку и тысяча воинов в отполированной бронзе двинулась вперёд, неся могучие тараны и осадные орудия, чтобы пробить ворота и повалить стены. Теперь он увидел, что на зубчатые стены выбралось несколько старцев и встали там, облокотившись на зубцы, пристально взирая вниз на огромную сверкающую рать, расположившуюся под их стенами.

Они были старыми и худыми, со спускающимися на грудь белоснежными бородами. Они кутались в просторные мантии мистического пурпура, целиком покрытые мерцающим серебром диковинных знаков. Они лениво склонялись, взирая вниз и один из них зевнул.

И Саргот железной рукой сдержал своего ретивого скакуна в золотой броне и воздел полыхнувший меч, подав сигнал к атаке, и в тот же самый миг один из сонных стариков на возвышающихся зубчатых стенах размеренно произнёс некое Слово.

От его звука задрожали холмы и, услышав это, застонала земля под ногами.

И, когда развернулось первое каменное крыло, первый огромный коготь проскрежетал по граниту и заскрипел по зубчатой стене, и первый каменный дракон спустился со стены крушить и убивать, словно титанический джаггернаут, Саргот понял, почему Заремм прозвали Городом, Который Нельзя Завоевать.

И Осада Заремма стала самой краткой во всех военных анналах. Или, во всяком случае, так рассказывают в Симране.

Рассказывают в Симране о Зуне.

Очень смел и отважен был Зун: не страшился он ничего, что ходило на двух или четырёх ногах и ничего, что ползало на брюхе. Герои Абзура ощутили силу его руки, а защитники Поларны — тяжесть его клинка.

Знали Зуна болотные драконы; да и виверны, что скрываются в глубоких ущельях и дикие мантикоры, бродящие по ледяным вершинам. Все знали Зуна и у всех была причина его опасаться.

Что до самого Зуна, он боялся лишь одного и звалось это Смехом. Страшнее всего было для Зуна, что может он показаться смешным в людских глазах; поэтому сделался он ужасным для людей.

Его глаза пылали сквозь дикое переплетение косм, как огненные рубины, руки его были бурыми, словно железо, а мускулы походили на корни могучих дубов. Из зубов множества поверженных витязей он сделал ожерелье, а кромка его алого плаща была отделана бородами покорённых императоров.

В своей безоружной деснице он носил Смерть. И даже когда Зун спал, сверкающий клинок делил с ним подушку и никогда не с ним не разлучался.

О, сколь ужасен был Зун! Когда он вышагивал по улицам, женщины бледнели, как воск, а мужчины поскорее отводили глаза и делали вид, что смотрят на что-то другое.

Бывали короли, которые внезапно укладывались в постель с неведомыми их лекарям хворями и которые, поэтому, не могли никого принимать в то время, когда Зун входил во врата их городов.

И лекари говорили: — Ах! — и мудро кивали друг другу: ибо королевская хворь именовалась Страх перед Зуном.

Всё, что только мог сделать человек, чтобы устрашать других людей, всё делал он. Шептались в тавернах, что Зун отверг вино, как подходящее лишь слабакам и что он выучился пить кровь чудовищ. И ведали в храмах, что, поскольку Зун уже побеждал людей, зверей, волшебников и целые армии, следующий вызов он бросит самим Богам.

И на небесах Симраны Боги праздно беседовали об этом деле, непринуждённо раскинувшись на своих удобных престолах, вырезанных из громадных алмазов, втягивая аромат сожигаемых жертв, как люди наслаждаются соком виноградной лозы. Велик был пиршественный чертог Богов, слишком велик, чтобы окинуть взглядом. Окна в нём были настолько высоки, что маленькие облачка заплывали сверху и парили у потолка, колыхаясь туда и сюда, будто заблудившись, потеряв направление. Там Боги обсуждали вопрос с Зуном, но неторопливо, поскольку не было никакой спешки.

Никогда не было нужды Богам спешить, ибо ничтожнейшим из их слуг было само Время.

Когда разделались с вопросами мора в Голзуме, разлива реки Киш и падении некоторых неустойчивых звёзд, пришло время обсудить Зуна.

— Собратья мои, что же сделать нам с Зуном? — лениво вопросил Ахум Туабба, что присматривает за Шёпотами и Эхом.

— Зун? Зун? Кто этот Зун? — зевая, переспрашивали друг друга Боги.

— Смертный Зун, — отвечал Ахум Туабба. — Он одолевал и повергал всевозможных рыцарей и героев, и побеждал чудовищ и королей. И, по словам наших ничтожных жрецов, следующий свой вызов он бросит тому или иному из Богов. Поэтому, не уничтожить ли нам его, ибо, разве может человек безнаказанно бросить вызов Богам?

Боги изумились угрозе Зуна и улыбнулись самой мысли, что нечто может повредить им или угрожать их божественности, ибо, разумеется, они считали себя неуязвимыми и бессмертными, и единственное, чего они боялись — что однажды людские уста позабудут их имена. Но это было очень слабое опасение, ибо разве Боги могут пасть и стать позабытыми?

А пока что их слуга Время сидел на корточках в уголке, и улыбался сам себе слабой и потаённой улыбкой.

Тогда заговорил Тлум Питрана, что надзирает за Зарёй, молвив: — Собратья мои, вы мудры, что не страшитесь Зуна, ибо равно истинно и для людей, и для Богов — чего ты страшишься, то в силах тебя уничтожить. Но дано мне немного зреть грядущее и я непременно знаю, что, когда наступит утро, Зун вызовет Богов на бой.

— Не подобает Богам биться со смертным, — произнёс Ахум Туабба. — Давайте же спросим совета у Дзелима, ибо он весьма мудр и древен.

Был Дзелим старейшим и мудрейшим из всех Восьми Сотен Богов. О да, был он даже старше Луны и вполовину так же древен, как звёзды. По большей части спал он, Дзелим, дремал на своём троне среди закатов и люди поклонялись ему, но немного и нечасто. Это происходило не потому, что люди не почитали того, кто установил Луну на её место, когда был юн, но из-за его мудрости. Таков был обычай в Симране — жертвовать Дзелиму лишь поистине мудрых людей. В любом веке таких людей немного, а в наши времена ещё меньше: но это не относится к нашей истории.

И они пробудили Дзелима от дремоты и прямо изложили ему это затруднение. Поскольку их поборником предложил выступить Хатриб Зуарма, который был Богом Крови, Пролитой На Войне. И он был весьма суров и ужасен, о да, и выглядел столь же ужасно, как и сам Зун, или почти так же.

И Дзелим сонно ответил, промолвив: — Нет нужды Хатрибу Зуарме принимать тот вызов, ибо Хан одолеет Зуна.

— Хан? Хан? Кто этот Хан? — спрашивали Боги друг друга, но никто не знал и Дзелим вновь задремал на своём высоком троне средь закатов, ибо Боги легко утомляются, когда нечасты жертвы на их алтарях, а мудрецы столь же редки в Симране, как и в Известных Нам Полях.

И однажды, из Гибельной Пустоши, туда прибыл сам Зун. Он одолел и поверг чудовище Пустоши, а до того он победил смертоносного грифона Мрачного Леса и ощущал себя готовым бросить вызов Богам в лицо.

Так пришёл он к городу Заккуну, что стоит посреди Холмов Нута и вошёл туда. И как всегда, когда шагал Зун по улицам, женщины бледнели, а мужчины обращали своё внимание на что-то другое. По ступеням храма прошагал Зун к самому алтарю Богов. И нёс он смерть в деснице, как алчущий меч, но на левой носил стальную перчатку, которую хотел швырнуть к мраморным ногам идолов Богов, что рядами стояли позади своих алтарей.

Ныне было время празднества и народ Заккуна приносил жертвы своим Богам, каждому таким образом, как тот желал. Некоторые требовали приношения опалами, растёртыми в порошок, другие предпочитали всесожжение мирры или шафрана; некоторых из них радовало выпускание на волю маленьких белых птиц, а других — забой чёрных быков с высеребренными рогами, а некоторым нравилось проливание красного вина перед их идолами. И в такой луже красного вина железокованые башмаки Зуна поскользнулись и он упал.

И весь путь по ступеням из белого мрамора скатился Зун вниз и вид его был смешон. Но, конечно, ни один мужчина или женщина во всей толпе не посмели насмехаться над подобным Зуну Ужасному, неважно, насколько смешно он выглядел, растянувшись на полу, с мокрым от вина плащом и всклокоченными волосами, потирающий ушибленный крестец. Но нашёлся мальчик, который засмеялся, поскольку Зун выглядел очень забавно. Он был всего лишь дитя и слишком юн, чтобы понимать, что Зуна следовало бояться.

У смеха есть одно странное свойство и это — его заразительность. Трудно хранить серьёзность в присутствии смеха: скоро ваши губы начинают дёргаться, а затем в вашем горле поднимается незваное хихиканье. Вскоре вы улыбаетесь; а потом вы больше не можете сдерживать веселье.

Так и произошло с народом Заккуна: сперва было лишь гробовое молчание, когда Зун скорчился, потирая свой крестец. Потом раздался чистый весёлый смех ребёнка. И прежде чем мир сильно постарел, весь народ Заккуна уже трясся от хохота, пока Зун ошеломлённо таращился, закатив глаза и оскалившись. И, при виде такого, народ Заккуна засмеялся ещё громче. Вскоре они так развеселились, что на глаза навернулись слёзы; поэтому никто не заметил, как Зун, побагровевший от унижения, крадучись покинул храм Богов и убрался из города Заккун, чтобы никогда больше не попадаться на глаза смертным.

Боги наблюдали за этим с небес, где они лениво раскинулись на алмазных престолах, с маленькими заблудшими облачками, проплывающими туда и сюда над их головами. И Ахум Туабба послал Шёпот, чтобы тихо спросить на ухо Верховного Жреца, когда тот стоял перед алтарём, схватившись за ноющие бока, с бегущими по лицу слезами. — «Кто был тот ребёнок, что засмеялся первым?» — мягко спросил Шёпот в его ушах.

— Хан; Хан; мальчик по имени Хан, — ответил Верховный Жрец, поспешно взяв себя в руки, ибо вовсе не забавно разговаривать с одним из Богов.

Как я упоминал, Зуна Ужасного никогда более не встречали смертные. Но у народа земли Заккуна была причина праздновать его исчезновение, что принесло облегчение их королям и героям. И впоследствии город Заккун прославился победой над Зуном и люди прозвали его Городом Смеха Хана.

Или, во всяком случае, так рассказывают в Симране.

Рассказывают в Симране историю о том, что был некогда нищий по имени Хиш, который жил в прохудившейся лачуге около грязевых ям на окраине Абзура, что высится у древней серой реки Наск.

Был Хиш очень беден.

Обычно считается, что таков удел нищих — быть очень бедными, иначе им не пришлось бы попрошайничать, но это верно не для всех. По правде говоря, достаточно удачливый нищий обладатель пустой глазницы, сухой конечности или недурного набора гнойных язв, обычно может рассчитывать на годовой доход в две сотни серебряных монет. И даже больше, если урожай обилен, а страна непотревожена войной.

Но Хиш не мог похвастаться ни одним из этих достоинств. Хотя он и пробавлялся сухими корками, выхваченными у голубей из-под ног и, время от времени, гниющей рыбой, выброшенной волнами на берег древней серой реки Наск, он оставался пухлым, безмятежным и полнолицым. И, пока серебро звенело и звякало в чашах его Собратьев по Цеху, к нему падал лишь одинокий медяк, да и то нечасто.

Каждый день Хиш сидел на городской площади Абзура, в тени цветущей гималии, прилежно попрошайничая с рассвета до заката и каждую ночь он уходил домой хорошо, если с парой медяков, бренчащих в его кошеле, более голодный и более печальный, чем накануне.

У каждого нищего в Абзуре есть своё обычное место на площади, передающееся многие поколения попрошаек от отца к сыну.

Рядом с Хишем всегда сидел нищий по имени Торб. И, хотя Торб клянчил не громче и не жалостнее, чем это делал Хиш и не выглядел более голодным, в его чашу каждый день падало серебро и в Цеху знали, что он каждую ночь подкрепляется жирными колбасками и пшеничными лепёшками, и спит под двумя одеялами из красной шерсти.

И случилось так, что однажды, незадолго до заката, Хиш поинтересовался у своего соседа, отчего выходит так, что Торб досыта ест и спит в удобстве, в то время как Хиш перебивается корками и почти замерзает по ночам.

— Ты не посвятил себя Богу, чьей милости можно ввериться, — отвечал Торб. И сказав это, он вытащил из своего кушака свёрток из тонкого шёлка, откуда извлёк маленького Бога, искусно вырезанного из синего камня.

— Это — мой Бог, — сказал Торб: — Его зовут Умбул. Каждую ночь я сжигаю перед Умбулом три зерна ладана и смазываю его пятки бараньим жиром, а он, в свою очередь, присматривает, чтобы в моей чаше никогда не иссякало серебро, а в моём животе — колбаски и лепёшки. Я бы посоветовал тебе, друг Хиш, посвятить себя Богу. Умбула вырезал для меня ремесленник из Зудразая, за двадцать девять медяков. Умбул — очень красивый Бог, ведь верно?

— О, действительно, — вежливо отвечал Хиш. — Но у меня нет двадцати девяти медяков.

— Тогда ты можешь ночью спуститься к берегам Наска и сделать себе Бога из речной глины, — предложил Торб.

И решил Хиш так и сделать.

Этой ночью спустился он к берегу древней серой реки Наск и накопал на отмели, среди шелестящего тростников, некоторое количество лоснящейся жёлтой глины, из которой он вылепил Бога и досуха прокалил его на противне, подогреваемом огнём от углей.

Поскольку был Хиш невысоким, дородным и плешивым, он сделал своего Бога таким же, ибо обычно люди создают Богов по своему подобию. Конечно, Хиш был не столь искусен, как ремесленник из Зудразая и Бог, вылепленный им, был не столь красив, как Умбул: на самом деле, был он всего лишь кое-как вылеплен из кома глины. Несмотря на это, он всё же был Богом Хиша и Хиш его любил. И он нарёк его именем Йиб: еженощно будет сжигать Хиш перед Йибом две стружки кедрового дерева и каждую зарю будет втирать Хиш в безволосую макушку Йиба капельку прогорклого жира.

И, в первый же день, когда сжёг Хиш кедр перед Йибом и натёр его макушку жиром, две серебряных монеты забренчали в его чаше ещё до полудня. И Торб усмехнулся и захихикал, заметив: — Вижу, друг, ты обзавёлся собственным Богом. — И Хиш гордо признался, что именно так и поступил.

После этого серебро чаще попадало в Хишеву чашу для подаяний и он в известной степени благоденствовал. Когда привычен к медякам, на серебре процветаешь; и вскоре Хиш накопил достаточно средств, чтобы приобрести более ладную хижину, у которой не протекала крыша. Она стояла на возвышенности и, по счастью, с наветренной стороны от грязевых ям. И, прежде чем прошёл месяц, он также разжился глиняной лампадкой, парой красных шерстяных одеял и подкреплялся ночью жирными колбасками и лепёшками.

И случилось так, что Хиш по милости Йиба благоденствовал и при этом никогда не пренебрегал долгом, которым он был обязан своему маленькому глиняному Богу. Никогда не проходила ночь без того, чтобы перед Йибом не сжигали кедровые стружки и никогда не наступал рассвет без того, чтобы макушка Йиба не была натёрта жиром. И в Хишеву чашу для подаяний сыпалось ещё больше серебра, а иногда, по праздникам, даже монетка из червонного золота.

Поистине, такое было богатством для подобного Хишу, который в дни нужды научился бережливости, и который теперь получал деньги по необходимости или благоприятному случаю. И Хиш продолжал процветать по милости Йиба и не отступал от своих обязанностей перед ним.

И когда на городской площади разлетелся слух, что купец Хиббут собирает караван для обмена фиг и маслин из Абзура на корицу и перец базаров Поларны, Хиш поспешил приобрести сотую часть этого предприятия на деньги, которые откладывал для подобного случая. И семь дней и семь ночей, что Хиббут водил караван, Хиш искренне удвоил своё служение Йибу и усиленно молился, чтобы милость Йиба не покинула его сейчас.

Как оказалось, Йиб не пропустил молитвы Хиша мимо ушей, ибо купец Хиббут весьма преуспел и сотая часть его преуспевания пролилась в набитый кошель Хиша. На эти деньги Хиш купил небольшой домик в предместье, с маленьким огороженным розарием и фиговым деревом посреди него, и нанял старушку, чтобы готовить жареную баранину и наливать холодное пиво.

Больше не усаживался Хиш на своём обычном месте на городской площади, под цветущей гималией, ибо теперь он выхаживал облачённым в добротный синий лён, с янтарными бусинами, обнимающими его полную шею, обедая со своими новыми соседями, желающими разделить удачу Хиша и благосклонность его Бога, и они убеждали его вложиться в их собственные предприятия.

Теперь, когда он несколько возвысился в мире, Хишу казалось недостойным, что его Бог — дешёвка, топорно слепленная из комка речной глины; поэтому он велел резчику по камню вырезать ему нового Бога из глянцевого нефрита. И он нарёк своего нового Бога именем Йейб, и еженощно сжигал перед Йейбом пряности в медном поддоне, а каждое утро смазывал его уши мёдом. Что до Йиба, то его убрали в погреб, за яблочные бочки.

Свои сбережения и то, что осталось от доходов с экспедиции Хиббута, Хиш поспешил вложить в прожекты своих новых соседей, которые льстили ему сверх меры и угощали его вместо пива добрым красным вином. Но эти вложения оказались неблагоразумными, поскольку предприятия либо провалились, либо дали меньшую прибыль, чем потратил на них Хиш, несмотря на всю преданность, которую он выказывал Йейбу. Возможно, так получалось из-за того, что Йейб, который был искусно вырезан из прекрасного блестящего нефрита, был слишком горд, чтобы откликаться на подобные низкие деловые вопросы или, может, из-за того, что его уши залепил мёд, которым их смазывали каждое утро: какова бы ни была причина, затраты Хиша не окупались.

Тем не менее, к настоящему времени Хиш заслужил репутацию счастливчика, пользующегося благорасположением своего Бога и, по слухам, был богат, поэтому по людскому мнению, если кому и стоило доверять, то ему. И, поскольку новые соседи посоветовали ему отважиться выйти в свет, Хиш смело занял у ростовщиков золота и арендовал роскошную виллу в самом богатом пригороде Абзура, с прислугой и поваром-чужеземцем, подающим на стол сочную птичью дичь в редких соусах, восхитительные пирожные и прекраснейшие вина. И теперь, когда он в паланкине выезжал на званые обеды к вельможам и аристократам, что были его новыми соседями, то облачался в дорогие шелка с переливающейся бирюзой, обнимающей его полную шею.

И, поскольку господину с таким положением уже не подобало поклоняться всего лишь нефритовому Богу, и поскольку Йейб до сих пор не очень-то одарял своей милостью деловые предприятия Хиша, вскоре тот заказал (заплатив по-королевски) личному скульптору короля Абирема отлить ему новое божество из прочной бронзы, обильно позолочённое, с глазами из опалов. Хиш невероятно гордился своим великолепным новым Богом и нарёк его Йайб. И еженощно слуги Хиша сжигали перед Йайбом дорогую мирру на золотом блюде, а каждый рассвет они приносили в жертву на алтаре Йайба белого павлина и смазывали его кровью бронзовые пяты Бога.

Что касается Йейба, его завернули в мешковину и убрали в сарай садовника за фруктовым садом.

Пока новые благородные знакомые Хиша восхищались его роскошью и явным богатством, кредиторы были впечатлены куда меньше: на самом деле они всё больше беспокоились. Поскольку вложения и деловые предприятия Хиша ничуть не преуспевали, то недолго пришлось ждать, пока казна Хиша опустела и никто не доверил бы ему и медяка.

И вскоре кредиторы Хиша собрались вместе и призвали его к Судьям, которые сурово обошлись с несчастным Хишем. Приставы конфисковали всё его имущество и владения, не исключая бронзового идола Йайба, что не вызвало у Хиша особых сожалений, ибо уши Йайба были глухи к его молитвам, как и уши Йейба, которого тоже конфисковали приставы, когда обнаружили его за сараем садовника.

Одним словом, бедолагу Хиша выпроводили за его собственную дверь, оставив ему лишь чистую тунику и сандалии на ногах. Это и маленький глиняный идол Йиба, который приставы с презрением выбросили вслед за ним, как ничтожный ком обожжённой речной глины, не стоящий и десятой части серебряной монеты, было всё, что осталось у Хиша.

Прижимая Йиба к груди и громко оплакивая свою участь, Хиш добрёл по улицам Абзура до городской площади и не имея другого места, чтобы преклонить голову, снова занял свой старый участок под цветущей гималией, рядом с местом Торба. Столь скорбен был его лик, что в тот день немало медяков упало ему на колени — ибо, разумеется, он давным-давно выбросил свою старую нищенскую чашу — и на эти медяки той ночью он снова снял свою прежнюю лачугу за грязевыми ямами, ту, что с прохудившейся крышей. Она так и стояла пустой, с того времени, как он её оставил в первый же день своего преуспевания и до сих пор никто не потрудился её занять. Той ночью он спал, забравшись внутрь соломенного тюфяка, трясясь от холода в тонкой тунике.

Также этой ночью, как в старые добрые времена, Хиш сжёг перед маленькой глиняной фигуркой Йиба две кедровых стружки; а на рассвете он не забыл натереть плешивую макушку Йиба капелькой жира, одолженного у соседей.

В тот день Хишева новая чаша для подаяний наполнилась бренчанием меди и даже звоном парочки серебряных монет. Той ночью он вновь спал под шерстяным одеялом, сытно, но экономно подкрепившись ржаным хлебом, оливками и рыжим сыром.

Впоследствии каждый день Хиша видели сидящим на его обычном месте на городской площади и при этом он никогда не забывал своего долга перед Йибом. И, хоть Хиш и не процветал и не преуспевал, никогда он не ложился спать голодным, ибо продолжал радоваться милости Йиба, служением которому никогда больше не пренебрегал.

Как он когда-то сам высказался своему соседу, Торбу: — Прекрасен был Йайб, которого личный королевский скульптор отлил для меня из прочной бронзы; и красиво изготовлен был Йейб, которого резчик по камню вырезал для меня из глянцевого нефрита; но лучшим из всех был Йиб, которого я сделал сам из жирной жёлтой речной глины.

Или, по крайней мере, так рассказывают в Симране…

Рассказывают в Симране о Гуте, который был и самым отважным из охотников, и искуснейшим в своём ремесле. Свирепые мантикоры с горных вершин пали перед его мастерством и ужасающие катоблепасы из долин, и даже лютые сенмурвы, что обитают в расселинах утёсов Йума.

Поистине, немного оставалось легендарных бестий Симраны, что не уступили его коварным ловушкам, тонким силкам, непромахивающимся дротикам. Ибо по гордыне своей, Гут загонял лишь зверей из легенд, оставляя более обычных тварей полей и лесов, рощ и пустошей уступающим ему охотникам меньшего мастерства и пренебрегая опасностью.

Его прославленный в истории охотничий домик стоял во мрачном Чудесном Лесу за холмами Йума: и этот Лес прозвали так за многочисленных и разнообразных легендарных созданий, которые обитали на его полянах и рощах. Лес служил обиталищем не только чудовищной змее аскар, девятилапому горату и птице агути, питающейся лишь росой, но также и куда менее добронравным и безобидным бестиям.

Всех этих зверей и ещё намного больше, бесстрашный и ловкий Гут выследил и истребил, и их рога или головы (должным образом набитые и прикреплённые) украсили стены его домика, где висело и всяческое оружие, известное охотникам Абдазура и тридцати царств вокруг него.

О, весьма прославлен был доблестный Гут в южных краях Симраны, что выходит на берега Киларианского моря и был Гут любимцем многих государей. Мантии Семи Королей Абдазура были отделаны бородами ламуссов, который он добыл на зелёных равнинах Пириона, а диадемы их Королев увенчаны пышными перьями птиц голот, которых он ловил в лесах Фатоэ.

Но никогда ещё Гут не добывал силта, и эта задача беспокоила его мысли и тревожила его сны.

Пугливый и неуловимый силт — ныне редчайший и самым скрытный из созданий Симраны. По словам наиболее авторитетных и всесторонних бестиариев, чьи описания силта в лучшем случае скудны, а в худшем крайне сомнительны, на силта никогда не охотились забавы ради. И причина этого, как объясняют составители бестиариев, в том, что плоть и облик силта столь же безвидны, как сам воздух, и оттого их нельзя увидать и самым зорким глазом. Более того, поскольку хитрый и незримый силт не бродит ни на двух, ни на четырёх, ни даже на шести лапах, но скользит на брюхе, как червь или слизняк, он не оставляет следов, по которым охотник смог бы проследить его до самого логова.

По этим причинам, а именно: редкости и неуловимости, и оттого, что даже самый прославленный охотник былых времён никогда не добывал силта, Гут отважился совершить этот подвиг в одиночку, чтобы его имя всегда вспоминали в песнях.

К этому походу готовился он обдуманно и тщательно. Чтобы как можно больше помешать силту его разглядеть, Гут облачился в серую одежду из шкурок летучих мышей, невидимых в дневных тенях, ибо они вылетали в сумерках и ночью. Облачившись таким образом, он спустился по реке мимо городов Калуд, Тириот и Хунг, и вступил в необитаемую пустыню, известную как Доор Опустошённый, который слухи называли прибежищем осторожного и скрытного силта. Уже вечерело, когда необычно вооружённый Гут миновал оазис Илун, смеркалось, когда он достиг голых холмов Хуна, и луна безучастно заблистала на горизонте, когда он спустился в глубокие ущелья, которые некоторые считали местом, где силт отдыхает.

Ступая столь же тихо, как сны, проплывающие через врата из рога и слоновой кости, Гут скользил сквозь мрак ущелий и расселин, и, пока он скользил из тени в тень, в меховом облачении сам казавшийся лишь мелькнувшей тенью, был Гут осторожен и внимателен к малейшему запаху силта, ибо все бестиарии соглашались в том, что червеслизни оставляют в воздухе горький и едкий душок, по которому можно догадаться об их присутствии. И ни у одного охотника не было чутья острее, чем у славного и искусного Гута.

Он с тщательностью подбирал себе снаряжение. На поясе у него наготове висели мешочки с сухим тальком, ибо при первом же запахе силта Гут намеревался метнуть в воздух облако мелкого порошка, полагая, что он облепит плоть силта, ясно показав то, что невозможно было увидеть иным способом, даже в темноте. Вооружение Гута составлял лишь короткий охотничий нож с широким клинком, покоящийся в меховых ножнах на поясе, ибо плоть червей и слизней нежна, и большей стали на неё не потребуется.

Вскоре ветер донёс до его ноздрей то острое, кисловатое зловоние, которого он ожидал и, заметив направление, откуда дул ветер, он швырнул туда содержимое первого мешочка. Когда облако мелкой белой пыли осело на безвидном силте, Гут с некоторой тревогой заметил, что бестиарии недостаточно подготовили его к невероятной величине его добычи.

И, когда к нему заскользил ещё один чудовищный слизняк, разверзнув свою пасть, похожую на сфинктер, но усеянную рядами зубов, длинных и острых, как иглы, Гут осознал ещё один недостаток бестиариев. Ибо они не потрудились упомянуть, что силт обожает питаться Людьми; и эта история из тех, где нет счастливого конца.

Рассказывают в Симране о Йише, величайшем неудачнике из всех воров, обитающих в Абзуре, в стране Йейб.

Эта история повествует о том, что, когда Йиш замыслил обокрасть дом Пнаша, его сотоварищи по Скрытному Ремеслу недоверчиво переглянулись, безнадёжно пожали плечами и меж собой сочли его помешанным. Но это было неверно; ибо Йиш слишком долго терпел неудачи и в крайнем отчаянии вспомнил о Пнаше и о многочисленных сокровищах Пнаша.

То, что Пнаш был ещё и заклинателем, Йиш отбросил, как неуместную и незначительную мелочь, вопреки мудрой поговорке, что никогда не стоит задевать волшебников.

Напротив, его доводом, и весьма убедительным, стала бедность. Как говаривал Йиш: — Почему я должен страдать в лохмотьях и глодать безвкусные корки, когда мои собратья по ремеслу расхаживают в блестящих шелках и обычно вкушают мясо?

Итак, дом Пнаша стоял в некотором отдалении от города Абзура, среди равнин Нута. И каждый вор Абзура знал, что все подходы к обиталищу чародея Исключительно Охраняются. Этот факт Йиш предусмотрительно взял на заметку и выбрал для своей вылазки безлунную ночь потемней, посчитав, что избежит поимки, ускользнув в бархатной полуночной мгле.

Прочь от охраняемых львами городских ворот прокрался он, завернувшись в чёрный, как смоль, плащ и проскользнул по равнине так же тихо, как тени, которые отбрасывали мчащиеся под тусклыми звёздами облака. И, когда он почти добрался до своей цели, то различил высокие башни, окружающие дом Пнаша и сердце Йиша рухнуло в изношенные башмаки, когда он понял, что это были Дозорные Башни. На верхушке ближайшей из них он ясно разглядел квадратное каменное недрёманное Око, бесстрастно и неусыпно наблюдающее за равниной.

Но, для разнообразия, удача благосклонно взглянула на Йиша и в тот же миг пугливая птица вырвалась из кустов и помчалась прочь, и Башня обратила свой гранитный взгляд вслед её полёту, благодаря чему Йиш смог украдкой проскользнуть к башенному основанию и пройти незамеченным. И Йиш, задержав дыхание, возблагодарил малых богов, которые, впрочем, равнодушно взирали на последователей воровского ремесла.

Дом Пнаша был длинным и низким, с небольшими зловещими окошками, будто хитрыми сонными глазками под нахмуренными бровями крыши. Дверной замок оказался большим и крепким; но вместе с тем старым и ржавым, и Йиш перепробовал тридцать ключей с железного кольца, которое носил на поясе, прежде чем нашёл тот, который сработал.

Внутри он обнаружил густые тени, груды и курганы древних книг, и кучи горшков, кувшинов и банок, все отмеченные диковинными восточными письменами и повсюду была паутина и пыль, в количестве, достаточном, чтобы заставить менее смышлёного, чем Йиш вора выдать себя чиханьем.

Он обшарил полки и мешки, сундуки, тюки и шкафчики, но нигде не находил сокровищ Пнаша. Ныне у воров Абзура имелось несколько мнений насчёт этих сокровищ. Некоторые говорили, что волшебник владел девятью редчайшими самоцветами, что известны людям, и каждый был единственным в своём роде и каждый был отколот от упавшего с Луны камня.

Однако другие приписывали ему обладание Песней Сита, драгоценнейшим из всех стихотворений, каждая из тридцати безупречных строк которого оканчивалась рифмой к слову апельсин и которое считалось первейшим из сокровищ Королей Йейба, хранивших его в ларце, вырезанном из одного-единственного смарагда потрясающих размеров. Однако третьи шептались о чудеснейшем Поющем Цветке, чьей обворожительной сладости жаждали императоры и который волшебством был доставлен из благоухающих орхидеями джунглей Нашта, где грезятся заброшенные дворцы из слоновой кости, принадлежащие принцам, упоминаемым лишь в песнях.

На самом же деле никто ничего не знал! Но, несомненно, Пнаш ревниво и с невероятной искусностью стерёг свои сокровища; следовательно, это сокровище явно должно обладать невероятной редкостью и ценностью.

Наконец Йиш спустился в подвалы, найдя их мрачными, загромождёнными и отталкивающими. Ему ничуть не понравились заполненные пузырящимися жидкостями стеклянные реторты, где таинственное сверкание прозрачных составов блистало холодным и неприветливым свечением. Также его не привлекали сырые стены из неотделанного камня, на которых скорбно висели детские остовы в изъеденных ржавчиной цепях. И ему мало приглянулась высокая чёрная кафедра, сооружённая из древесины виселиц и гробовых досок, или гигантская, прогрызенная червями книга, которая лежала открытой на кафедре, источая неизысканный смрад разложения.

Особенно ему не приглянулась кафедра, поскольку за ней сидел заклинатель собственной персоной, сгорбившись на высоком стуле, разглядывая Йиша с недвусмысленным отсутствием гостеприимства в жёлтых глазах.…

Йиш не сказал ничего, поскольку на ум ему пришло не так уж много того, что стоило говорить. И под ярким блеском тех жёлтых глаз он ощущал себя довольно неловко. Кроме того, совсем не прибавляя ему душевного спокойствия, — если бы оно было — эти глаза совсем не мигали и в них не было ни зрачков, ни радужной оболочки, как правило присутствующих в глазах обычных людей.

Потом заклинатель улыбнулся и бедный Йиш ощутил себя ещё менее комфортно, чем прежде: ведь челюсти волшебника вместо зубов наполняли ряды остроконечных алмазов.

— Ты явился сюда за Песнью Сита, — любезно поинтересовался он, — или за некими упавшими с Луны самоцветами, или же за Поющим Цветком? — Тон его голоса, хоть и неприятный, был мягким и полным дружеского любопытства.

С некоторым усилием Йиш выдавил улыбку. По правде говоря, это была низкопробная подделка под улыбку, но при данных обстоятельствах и такое следует считать похвальным усилием.

Не дождавшись ответа на свой вопрос, заклинатель наступил на камень и часть стены беззвучно, как падающий лист, опустилась и исчезла с глаз, явив чёрный провал.

— Здесь ты найдёшь мои сокровища, — тихо промолвил Пнаш. — Мне потребовалось много жизней, чтобы собрать такую коллекцию и я по праву ей горжусь.

Затем он щёлкнул пальцами, создав свет без видимого источника. Йиш, заинтересовавшийся, несмотря на своё шаткое положение, уставился на открывшуюся череду удивительных мраморных статуй. Все они имели обличье мужчин, либо худых и коварных, либо пухлых и лукавых; и все, на удивление, выглядели, как живые.

— Это — моя коллекция воров, — пояснил Пнаш с мерзкой и сверкающей усмешкой. И у Йиша едва хватило времени вверить свою душу тем малым богам, которые, впрочем, равнодушно взирают на последователей воровского ремесла… и в истории про Йиша не будет счастливого конца.

Или, по крайней мере, так рассказывают в Симране.

Рассказывают в Симране об Адразуне и о великой гордыне Адразуны.

О, весьма прекрасна была Адразуна в своё время, с портиками из бледного мрамора и острыми крышами с разукрашенной черепицей. Старые терракотовые стены укрывали зелёные сады Адразуны и белые лепестки цветов липы усеивали воды древних каналов, и толстые белые голуби, испуская жалобные стенания, вперевалку бродили по её солнечным дворикам.

О Адразуна! Адразуна! Как прекрасна была ты, с белыми липовыми лепестками, что падали и падали, и твоими высокими башнями, что вздымались на фоне зари!

Желал бы я, чтобы ты никогда не пала, Адразуна.

О да, очень прекрасна была Адразуна и очень стара, а ещё очень порочна. Быть может, сам возраст породил подобное нечестие в Адразуне, ибо присущ ей был грех гордыни. Гордилась она годами своими, ибо давным-давно превзошла Адразуна возраст, намного превосходящий тот, какого боги Симраны обычно позволяли достигать человеческим городам.

И оттого возросла гордыня Адразуны; и Короли Адразуны стали свысока взирать на малых королей городов, уступающих ей в древности и требовали с них дань, утверждая: — Узрите, сами боги так любят Адразуну, что удерживают они, вдали от её зелёных садов, высоких башен и солнечных внутренних двориков, Рок, что приходит ко всем городам, Рок Адразуны; и вы, малые короли, предаваясь неправде, рискуете накликать на свои головы гнев Адразуны, ибо узрите — разве не ведомо всем людям, что боги любят Адразуну?

Поскольку это было действительно так (как было ведомо всем людям!), то малые короли меньших городов на землях вокруг Адразуны, с обидой и ропотом складывали дань к ногам королей Адразуны. Бирюзой и сандаловым деревом складывалась эта дань, топазами и благовонной смирной, и шкурами рысей, добытыми на рассвете на росистых холмах.

Но такое было не по нраву малым королям и, наконец, вознесли они свои жалобы богам и, в свой срок (как всегда бывает у богов), прислушались к ним боги.

И случилось так, в месте за пределами Симраны, которое не должно описывать, но которое есть Место, избранное богами для себя, что взошли они на свои высокие престолы и седалища между рассветами и закатами, и затруднение с Адразуной и Роком Адразуны стали решать боги и было это таким образом:

И первым молвил Сут, который является владыкой теней и шёпотов, и чьё другое имя — Пустота. И так сказал Сут: — О братья мои, разве не должно нам обсудить Адразуну, которая длится больше срока городов человеческих и Рок Адразуны, что невыпавшим изнывает и зловеще мешкает в деснице нашего слуги, Времени? Ибо малые короли Тамуда и Рорна сетуют из-за её гордыни, которая весьма велика, как и её алчность до сандала и бирюзы.

— Весьма прекрасна Адразуна, с её портиками из бледного мрамора и острыми крышами с разукрашенной черепицей, — произнёс Дут, который является владыкой паутины и ржавчины, и чьё другое имя — Запустение. — И всё же — промолвил Дут, — малые короли Шамата и Аада возносят жалобы из-за её алчности до топазов и благовонной смирны.

— О да, она прекрасна, ах! Весьма прекрасна она, со своими зелёными садами, где белые лепестки лип усеивают безмятежные воды её древних каналов и толстыми белыми голубями на солнце, — промолвил Заард, который является владыкой пыли и раздробленных камней, и чьё другое имя — Разорение; — и всё же малые короли Нарула и Зира молят нас выступить против неё за её алчность до шкур рысей, добываемых на заре на росистых холмах (ибо шкуры рысей дьявольски трудно отыскать в Наруле и в Зире): и, кроме того, она осмеливается утверждать, что боги любят Адразуну более всех городов Симраны и всегда будут отводить от неё Рок.

— И эта Адразуна смеет притязать на столь многое? — вопросил Ут Зандерзард, который умаляет великих и сбрасывает надменных во прах и чьё другое имя — Изменение.

— О да, именно так, Ут Зандерзард, — согласились боги Симраны.

О Адразуна! Адразуна! Как прекрасна была ты, с белыми липовыми лепестками, что падали и падали, и твоими высокими башнями, что вздымались на фоне зари!

Желал бы я, чтобы ты никогда не пала, Адразуна.

О Адразуна, лишь этим утром я нашёл среди пустыни обломок камня, что нёс на себе твоё выгравированное имя.

Наверное, лишь два подобных камня когда-либо находили.

Рассказывают в Симране, в Мире Грёз, что жил некогда отрок по имени Шанд, которого отдали в братству Воров в обучение.

Эта шайка обитала в потаённой пещере среди Серых Пустошей Кериаша, что лежат на полпути меж трёх городов: Ясриба, Нарглеша и опоясанного садами Заккума.

Выбираясь из этого скрытого логова во мрак ночи, Воры Кериаша проскальзывали и прокрадывались в роскошные дворцы богачей, откуда возвращались на рассвете, с великолепными доказательствами своей искусности и хвастливыми историями о своей героической удали и хитрости. Следует знать, что они были не простыми грабителями, вершащими своё грубое ремесло дубиной и кинжалом. О, вовсе нет, Воры полагали себя искусниками, о да, художниками, профессионально гордящимися мастерством скрытных навыков.

Их пещерное жилище было просторным и удобным, и обеспечивало наибольшую безопасность. Они не слишком опасались стражей закона и порядка, поскольку их пещера лежала вне владений знати Ясриба, Нарглеша и блистающего крышами Заккума, а, следовательно, за пределами досягаемости сил закона трёх этих городов; и поэтому Воры жили в лёгкости и роскоши, остро приправленных Приключением.

Зимними ночами у ревущего очага, в уюте и безопасности, когда в кубке плескалось вино, а на вертеле поджаривался сочный телец, они обменивались захватывающими историями о куражливых подвигах и рискованных делах. Юный Шанд сидел в уголке и впитывал всё это романтическим сердцем юности, и мечтал завоевать среди них почётное положение.

Такая возможность появилась гораздо раньше, чем он смел надеяться. Ибо нужно знать, что Ворами правил Король, пожизненно избираемый из их числа за незаурядную отвагу и изобретательность.

И когда нынешний правитель, некий Бабдол-Тень, наконец-то уступил бремени лет и в свой срок был со скорбью погребён в примыкающей пещере, рядом со своими предшественниками, то увидели, что место Короля Воров Кериаша снова освободилось.

Воздав последние почести усопшему монарху, Воры собрались всеобщим конклавом, выбирать подходящую задачу для соревнования, дабы один из них смог выказать своё исключительное мастерство в скрытных умениях, а, значит, и пригодность к тому, чтобы занять наивысший пост.

Покойный Бабдол (как уже упоминалось) получил титул короля в открытом соревновании со своими собратьями, ибо изо всех семидесяти семи лишь Бабдол ловко, тихо и тайно похитил прославленный и легендарный Шепчущий Меч из самых рук Пна-Сорефа, Зелёного Чародея, когда тот дремал в своём подземном дворце под Холмами Зура.

Следовало выбрать испытание, требующее не меньшей искусности и находчивости.

Они обсудили сравнительные достоинства тех или иных необычно или крепко охраняемых сокровищ. Их споры переросли в узкоспециальные, страсти разгорелись, голоса зазвучали громче и задиристее, всё чаще и чаще выхватывались кинжалы, и из-за стиснутых зубов вылетали проклятия.

Таспер Рыжий предложил, чтобы кандидаты на столь высокий пост попытались украсть Священную Книгу Унг Тарба, написанную на заре времён Скрытым Пророком, который, по неким собственным малопонятным соображениям, решил исписать её ужасающими символами, составившими его единственный литературный подвиг, изобразив их разжижённым золотом на двенадцати сотнях выдубленных турьих шкур.

Книга Унг Тарба, напомнил он, священна для Укрытых Масками Жрецов Язота, почитающих своё божество определёнными ритуалами, которые лучше не описывать, дабы не отпугнуть брезгливых читателей.

Также он напомнил, каким образом эту Книгу укрыли от глаз любопытных профанов: она была спрятана глубоко под Железными Холмами Гарца, в логове Дзармунгзунга, дракона, чью громадную тушу покрывало семь тысяч чешуек и каждая из этих чешуек была подобна прочному бронзовому щиту.

Но Воры посчитали предложение Таспера Рыжего недостойным своих талантов и отвергли его.

Следующим был Зат Тихоня.

Он настаивал на краже усыпанной самоцветами Митры Семисот Королей Йю-Истама, того позабытого и разрушенного города, давно затерянного среди непроходимой пустыни на севере, который люди справедливо зовут Багряной Смертью.

Таков был благой обычай монархов Йю-Истама, что каждый преемник древнего трона своих праотцов должен был прибавить к потрясающему великолепию короны, которую каждый из них в свой черёд унаследовал от предков. Эту восхитительную традицию дополняло условие, чтобы каждый новый самоцвет отличался от прочих, уже вставленных в искрящуюся Митру.

К тому времени, когда чаша терпения Богов окончательно переполнилась и они низвергли величие Йю-Истама (как, в свой срок, они обратят в руины все до одного королевства Людей), сверкающая и усыпанная самоцветами Митра несла среди бремени своих каменных огней не менее двухсот шестидесяти трёх разнообразных драгоценностей, нигде более неизвестных среди людей, включая тридцать семь неземных экземпляров, волшебством доставленных с холодных гор и блеклых равнин Луны.

Ныне считалось, что Митра лежит на иссохших и пропитанных благовониями коленях Последнего Короля, Джалендалира Необычно Погибшего, там, где он восседает на престоле, среди мумий десяти тысяч воинов, каждая из которых вооружена копьём с плюмажем и громадным ятаганом из хладной бронзы.

Поговаривали, что чародеи Йю-Истама наложили на мёртвых солдат заклятие, дабы, если какой-нибудь человек хоть пальцем прикоснётся к драгоценной Митре, высохший Король разгневанно возопил бы, после чего сонм мумифицированных воинов сразу же оживёт, чтобы кровью смыть такое оскорбление последнего монарха этого древнего дома.

Это поручение Воры отмели, как простую детскую забаву и голос Зата снова умолк.

Затем Тэй Одноглазый обратил внимание собратьев на знаменитое сокровище Паштахара в благоухающих джунглях Узулбы, то сокровище, что люди называют Славой Джунглей. Так он предложил украсть Песнь Кишон-Йейба, превосходное и блистательное стихотворение из тридцати строк, каждая из которых оканчивается рифмой к слову «апельсин», и которое являлось главнейшим сокровищем принцев Паштахара, хранивших его в шкатулке из цельного алмаза.

Он напомнил, что Принцы Джунглей поставили стеречь Песню сто четыре самодвижущихся автомата из воронёного железа, которые окружали эту шкатулку на вершине стеклянной башни.

Эту задачу также сочли слишком простой.

Балимар Железные Пальцы предложил кандидатам отыскать Пламенную Жемчужину, что венчала железную корону Йемшара, Демона Огня, но и это посчитали слишком простым.

Васадон Душитель предложил в качестве испытания украсть единственное перо из хвоста Великого Симурга, гнездо которого находится на вершине Серебряной Горы, но и это сочли лишь детскими игрушками.

Кетцоль Тощий выступил за похищение Копья Недеяния, которое император Хлатла Фом всегда держал рядом с собой, среди тысячи увенчанных плюмажами воинов, но и это было отвергнуто, как недостойное высокого уровня их талантов.

Наконец, когда в пещере начали раздаваться оскорбления и неприкрытые угрозы, из глубоких пыльных теней в глубине пещеры выступил мудрейший и старейший из всех Воров Кериаша, старый Дрей Длиннобородый, который высказался, промолвив:

— Как насчёт Зелёного Ока Нинга?

После этих слов наступила долгая, глубокая и зловещая тишина.

Историю о Каолине-Заклинателе обычно рассказывают в Симране, как предупреждение о маленьких мрачных насмешках судьбы. Ибо из всех волшебников и чародеев Мира Грёз, Каолин был наименее честолюбивым. Пока тысяча волшебников и тауматургов неустанно разыскивали Утраченный Ключ Панделлиса, этот юный Заклинатель был вполне доволен своей собственной скромной магией и не стремился к большему. Какая ирония, что именно Каолин стал тем, кто нашёл Ключ и вступил в Дзимдазул, утраченный райский сад Панделлиса…

Произошло это так: Каолин обитал в Землях Вокруг Зута, где у него имелась чародейская пещера в Йетлерианских Холмах. Там он тихо проводил годы, изучая несколько имевшихся у него гримуаров, беседуя с тенями афритов и элементалов, который призывал в мерцающей темноте своего волшебного зеркала. Это зеркало было единственным предметом Высшей Магии, из всего его имущества. Некогда оно принадлежало Верховному Повелителю Волшебников Хатриба, самому Хонду, но это было тысячу лет назад и оно давно уже переходило из рук в руки между волшебниками, колдунами и ведьмами, и в конце концов попало к нашему Каолину.

Это было прозрачная пластина чёрного кристалла, высотой вполовину человеческого роста или втрое выше гоблина. В её тёмном мерцающем зеркале можно было по желанию зреть видения далёких и легендарных царств, и деяния давних времён. Или можно было призвать фантом давно умершего мага либо образ эфирного духа. В беседах с подобными им Каолин услыхал много диковинных историй и собрал занятный урожай странных и невероятных знаний.

Временами ради забавы он позволял взору волшебного зеркала свободно блуждать, показывая зрелища по его собственному усмотрению. Каолин часто проводил время подобным образом, поскольку так можно было увидеть фантастические зрелища с минимальными усилиями — мировоззрение, которого он методически придерживался всю свою молодую жизнь. Сцены, наблюдаемые им, были многочисленны и разнообразны, одни приземлённого содержания, другие же включали в себя деяния, заставляющие его с любопытством вперяться взглядом в зеркало, когда события былых тысячелетий разворачивались под его заинтересованным взором. Иногда волшебное зеркало являло видения, значение которых Каолин с трудом представлял. Они являлись просвечивающими грёзами или жуткими кошмарами, последние хаотические сцены которых заставляли его внимательно всматриваться, наморщив лоб и поджав пальцы ног.

Каолин долго и с трудом вспоминал эти странные и сомнительные видения, ибо зачастую они рассказывали истории, сильно отличающиеся от бывших ранее.

Как-то раз одна из наиболее ужасающих иллюзий настолько привлекла его внимание, что он внимательно досмотрел её до конца. Это зрелище показывало жуткий разорённый пейзаж, выгоревшее плоскогорье с растрескавшейся землёй и обугленными деревьями. Это царство запустения тут и там пятнал пляшущий огонь, облака мерцающего оранжевого пламени, которое явно разумно рыскало по загубленной стране. Прочие обитатели, совершенно непохожие на пламенных существ, выказывали больше, чем только намёк на разумность. Эти жалкие отродья, ползающие по опустошённой земле, имели облик человека, но человека, почти до костей обожжённого неким пожарищем, спалившим этот край вдоль и поперёк. Они болезненно и мучительно двигались на вывернутых, впустую ища спасения, избавления от боли, которого никак не могли достичь. Их голоса, о, как же они стенали! Дребезжащие жалобные мольбы о смерти полнили обжигающий воздух над их изъеденными, искалеченными головами.

Висящее в небесах раздутое пылающее солнце слало волны беспощадного жара на этих жертв и их бесплодный мир. Через случайные промежутки времени на его лике появлялись и пропадали чёрные пятна, напоминающие Каолину гигантские глаза. И не только этим, но и случайными далёкими пламенными шарами, будто слёзы, срывающимися с поверхности солнца. Эти пылающие сферы, лениво спускавшиеся к земле, тоже казались живыми, а если жили они, то, может быть, и нависающее оранжевое солнце, их порождающее? Такие подозрения одолевали его, поэтому, когда одно чёрное пятно на поверхности слилось с другим и изменило свой путь, Каолин оставил волшебное зеркало ради менее эзотерических исследований.

Через несколько часов молодой волшебник обнаружил, что у него на груди появился странный символ, похожий на бурое родимое пятно. Это была маленькая, но необычная метка, напоминающая стилизованное изображение пламени. Волшебнику даже не потребовались его скудные знания, чтобы понять связь между видением и этой меткой. Много дней метка зудела и беспокоила его, и Каолин не обнаружил никаких сведений о подобном в имеющихся у него нескольких фолиантах.

Поэтому ему пришлось воспользоваться другим знанием, имеющемся в его распоряжении, обратившись к волшебному зеркалу, чтобы вызвать африта из отдалённых сфер эфира.

Древнее существо, вызванное таким образом, было высоким, невероятно худым, а его плоть и волосы были цвета извести. Его борода опускалась ниже коленей и ступней, завиваясь на каменных плитах пола.

Первый вопрос Каолина был о смысле пламенного видения.

— О юный волхвователь, — начал африт, — то, что ты наблюдал, было обитателями некогда прекрасной земли Порпом, гордившейся тысячью озёр со сладчайшей водой, высокими раскидистыми деревьями, усаженными разноцветными птицами, что пели песни, которым позавидовали бы и ангелы. Чародеи Порпома, в поисках могущественного заклинания, навлекли на себя и всех окружающих проклятие огня. Ты стал свидетелем результата и должен остеречься, ибо поиск знаний без должной подготовки может привести лишь к самым ужасным несчастьям.

Каолин кивнул. Он слыхал о подобных огненных демонах и об опасности заключать с ними договор. — Вот почему, могучий африт, — промолвил он, — я умоляю тебя, в твоей мудрости, объяснить значение этой странной метки на моей груди.

Юный волшебник распахнул свою безрукавку, чтобы показать обнажённую грудь.

— О проклятый Каолин, это — метка самого огненного султана, знак и печать того, кто носит имя Ктугха, кто царит над всеми огнями в прошлом и будущем, по всему космосу. Это — знак, предзнаменование, означающее, что ты, злосчастный чародей, должен быть немедленно принесён в жертву таким образом, как ты наблюдал.

Вполне естественно, что Каолина не привлекала подобная перспектива.

— О сострадательный дух, — отвечал он дрожащим от страха голосом, — как можно избежать столь ужасной и тягостной участи?

Африт склонил голову, закрыл и снова открыл глаза. Затем торжественно ответил: — Чтобы избавиться от огненного знака, ты должен призвать символ того, кого называют Итакуа — демона, шагающего по ветрам.

Это имя было незнакомо Каолину, но такое описание пробрало его до костей.

— Ищи края льда и снега, — продолжал африт, — где ужасы налетают с ветрами и молниями. — И на этом зеленокожий африт оставил Каолина, исчезнув в клубе розового дыма.

— Края льда и снега? — вслух удивился Каолин. Где же искать подобное место? Определённо, не где-нибудь поблизости, ведь в землях, окружающих Йетлерианские Холмы, постоянно царила солнечная погода. Каолин с трудом представлял, где вести поиски, чтобы найти то мифическое царство, о котором рассказал африт. Да мог ли он вообще отправиться туда, с нависшей над ним ужасной огненной погибелью?

Его отчаянный взор упал на волшебное зеркало и Каолин обозвал себя глупцом. К чему выходить из пещеры, когда все земли былого и грядущего, и все возможности могли немедленно предстать перед ним?

Каолин опустился перед зеркалом на колени и постарался представить любую землю, схожую с описанием африта. Перед его мысленным взором возникли смутные образы ледяных пустошей и высоких островерхих гор, укутанных снегами. Вскоре волшебное зеркало замерцало и Каолин улыбнулся. Его сосредоточенное воображение трудилось над кристаллом, вызывая пейзаж, о котором говорил африт.

Перед ним предстал пустынный край, раскрашенный в белое и на вид совершенно покинутый. Тускло-жёлтая сфера, ослеплённая плёнкой облачной катаракты — солнце в небесах над ним, безуспешно пыталось согреть это заледеневшее царство. Землю покрывали густые леса, ветви деревьев в них согнулись и отсырели от снежного бремени. Озёра и реки замёрзли, и потоки водопадов застыли целиком. Это был ужасный, беспощадный мир бесплодной стужи, заставивший сидящего Каолина задрожать.

Каолин давно узнал, что силой своей воли мог осматривать призванные видения, словно двигая телескоп. Этим способом он стал изучать заснеженное царство, будто птица, летящая над убелёнными верхушками деревьев. Опускаясь и взлетая, Каолин искал нечто, хотя и не знал, что именно. Может быть, ключ к разгадке загадочных слов африта или, возможно, Каолин думал, что, испытав это видение, он избавится от метки на груди.

Через некоторое время Каолин оказался над заснеженной поляной со скоплением маленьких деревьев, чахлых и мрачных. Их искривлённые очертания казались странно знакомыми и, подлетев поближе, Каолин наконец встретил обитателей этого белого ледяного царства. Это оказались мужчина, женщина и ребёнок, замёрзшие прямо там, где стояли. Выстроившись в круг, они казались погибшими во время поклонения высокой костлявой фигуре в середине их собрания.

Заинтересовавшись, Каолин приблизился. То, что он увидел потом, наполнило его ужасом, когда костлявая фигура встретила его взгляд мириадом разнообразных глаз. Это была вовсе не статуя! Скорее это была омерзительная проклятая тварь, живая под покровом льда. Каолин, скорчившись от ужаса в чёрном кристалле, развеял видение и вновь очистил зеркало.

Заледеневший телом и разумом, молодой волшебник распахнул безрукавку, чтобы увидеть, не исчезла ли метка проклятия. В этом он оказался разочарован, но и изумлён, ибо у пламенного символа теперь появился спутник. Прямо под первой меткой находилось бледное затейливое изображение, фигура из шести точек, расходящихся от центрального луча. Каолин распознал в ней древний алхимический символ снежинки.

Эта метка на ощупь чувствовалась холодной, столь же холодной, как было горячо пламя над ней. Поддавшись панике Каолин вновь обратился за помощью к волшебному зеркалу, на сей раз вызвав из эфира другого африта.

— О дважды проклятый Каолин, — молвил африт, после того, как смертный показал ему новое пятно. — Ты носишь метку ледяного султана, знак и печать того, кто зовётся Итакуа. Это — знак, предзнаменование, означающее, что отмеченный им погибнет, замёрзнув.

По правде говоря, эти слова повторяли сказанное первым афритом; да и не только это, но и сам новый демон явно походил на него. Лишь борода была короче и кожа скорее розовая, чем зелёная.

Каолин перевёл взгляд со своей запятнанной груди на африта, с отчаянием, которое быстро превратилось в гнев.

— Демон, — произнёс он с возмущением в голосе: — другой африт, твой сородич, если не брат, подсказал видение, которое привело ко второму проклятию. Как мне избавиться от двух таких зачарований?

Африт неистово затряс головой, его зеленовато-розовые челюсти задвигались. Это внезапно прекратилось, но глаза продолжали вращаться. Затем существо ответило, дрожащим и неровным голосом.

— О ты, бедный Каолин! Чтобы избавиться от двойного проклятия огня и льда, ты должен призвать символ повелителей воды, морских отродий, хозяина и властелина которых я не осмелюсь назвать по имени. Найди подводные гробницы Р’льеха, злосчастный Каолин, и там ты сможешь смыть и растопить свои проклятия.

Затем африт пропал в облаке синего дыма.

Молодой волшебник был не только встревожен, но и до крайности напуган. Поистине, казалось что, чем больше он пытается избежать своей участи, тем хуже она становится. Каолин успокоился перед нелёгкой задачей, затем занял своё место перед волшебным зеркалом.

— Р’льех, — подумал он вслух. — Подводные гробницы, — прибавил он. Через несколько мгновений в чёрном кристалле затанцевали искорки света, искорки, которые слились в подсвеченный синим подводный ландшафт.

У Каолина перехватило дыхание. От необъятности подводного города перед ним, этого царства гигантских каменных монолитов и титанических базальтовых гробниц, грозила закружиться голова. Копья света, бьющие вниз от голубоватого полога океана, освещали хаотически сложенную каменную кладку. Большую часть города украшали водоросли и моллюски, которые, вместо того, чтобы скрывать омерзение, внушаемое каждым камнем и жуткими плоскостями, сами образовывали некую прокажённую, зловредную жизнь. Город лежал в руинах и Каолин затрепетал при мысли, какие же геологические потрясения могли сотворить нечто в подобных масштабах.

Внимание Каолина привлёк косяк рыбы, когда стремительные серебристые создания быстро пересекали разбитые усыпальницы и расколотые купола. Приглядевшись, он увидел, что это были не рыбы, но морские девы, прекрасные полуженщины с длинными колышущимися волосами и маленькой упругой грудью. Когда любопытство побороло удивление, Каолин позабыл свою главную цель — избавиться от двойного проклятия, запечатлённого у него на груди.

Юный волшебник послал своё видение вперёд, вслед за за морскими девами, когда те устремились вниз и проплыли между монолитами. Скоро этот путь повёл их и его вниз по колоссальным ступеням, размер которых ошеломил Каолина своим подразумеваемым значением. Довольно странно, но спускаясь с морскими девами, он не оказался во тьме; напротив, водные глубины сохраняли голубоватое свечение, не внушавшее Каолину ни малейшей тревоги.

Достигнув подножия лестницы, морские девы рассеялись поодиночке, все прекрасные создания скрылись, словно от некоей внезапной тревоги.

Сбитый с толку Каолин обнаружил себя не у подножия лестницы, а скорее на её вершине. Вопреки любому здравому смыслу над ним теперь была голубоватая поверхность океана! Это свечение озаряло почти столь же огромный, как несущая его громадная дверь, барельеф, на котором его создатель изобразил обрамлённый щупальцами лик некоей титанической каракатицы.

Каолин шёпотом забубнил защитные молитвы. Гуще, чем любую другую часть каменной кладки в этом городе-трупе, огромную дверь покрывали гниющие белые моллюски и колышущиеся слизистые зелёные водоросли. Это было и ужасно и восхитительно, ибо, если это дверь, то какой же богохульный колосс скрывался за ней?

Каолин был столь заворожён, что, когда колоссальные овальные веки дрогнули, раскрываясь и лес толстых, как деревья, щупалец под ними ожил, это полностью застало его врасплох.

Испуг оказался слишком силён, уложив бедного Каолина без чувств на пол его пещеры. Он проснулся через несколько часов, с тяжёлым телом и головой. Волшебное зеркало теперь казалось чистым, пустым и безопасным. Возвратились воспоминания и страхи Каолина и, усевшись, он сорвал безрукавку, чтобы изучить свою грудь.

Он громко застонал от разочарования, ведь теперь на груди появилась третья устрашающая метка! Новое пятно синего цвета изображало просто каплю воды.

Юный волшебник прижал руки к лицу и разразился жалобными стенаниями, наполнившими пещеру отчаянием и страхом.

— О, жалкий Каолин, что беспокоит тебя теперь?

Каолин подскочил и обернулся. Перед ним стоял африт и, хоть у того была короткая борода и светлая кожа, он заподозрил, что это тот же демон, с которым он дважды встречался прежде.

— ТЫ! — вскричал Каолин. — Да ведь я даже не вызывал тебя, но ты, видимо, насмехаешься надо мной. — Он выпрямился и отважно взглянул в лицо африту. — Какое великое знание ты принёс на сей раз? О земле патоки, чтобы задушить мои проклятия или о царстве жира, чтобы я сам обожрался?

Африт немного печально улыбнулся и ответил: — Проклятия? Вовсе нет! То, что ты носишь — ключ, давно Утраченный Ключ Панделлиса. Немногие смогли бы вынести ужасные испытания, чтобы собрать эти символы, но ты, о несчастный Каолин, обнаружил то, что мы в астральном плане называем коротким путём.

— Что? ЧТО? — Сказать, что Каолин растерялся, было явным преуменьшением.

— Ты можешь войти в Дзимдазул, — продолжал африт, — утраченный райский сад Панделлиса, или, по крайней мере, может твоя плоть и метки на ней.

— Моя плоть? — Каолин с возросшим страхом шагнул назад, когда заметил зажатый в руке демона зловеще изогнутый клинок.

— О да, твоя кожа. Ибо я тысячелетиями пытался войти в этот сад, но моя неземная шкура, будучи неуязвимой для клинков или заклинаний, не могла принять нужные символы. Но, облачившись в твою, я смогу пройти беспрепятственно. Видишь ли, твоё зеркало когда-то было моим собственным волшебным кристаллом, юный Каолин, и станет им снова.

Мог ли это быть, в ужасе подумал Каолин, сам Хонд, Верховный Повелитель Волшебников Хатриба?

Африт поклонился, будто прочтя его мысли.

— О бессчастный Каолин, требуется ещё один символ. Для этого ты должен посетить царства воздуха или представляющее их воплощение. Люди зовут его Мьянартитеп, Ползучий Хаос и внемли, он идёт не видением в зеркале, но прямо сюда, лицом к лицу. Внемли, его шаги приближаются!

Каолин затрясся и завопил в ужасе. И он глянул и увидел стоявшую в дверях тварь, высокую, костлявую и ужасную, и он вскрикнул один-единственный раз. И здесь заканчивается История о Каолине. И не будет в ней счастливого конца.

Рассказывают в Симране и такое, хотя источник этого сомнителен.

Однажды случилось так, что в Чертоге Воров иссяк запас сказаний. Долгими вечерами воры собирались там, закончив подсчитывать последнюю добычу и Главарь Воров требовал историй о самых невообразимых, отважных и искусных воровских подвигах — мыслимых, но не вымышленных, поскольку фантазии были ему не по нраву. Когда рассказывалось такое, Главарь Воров отдыхал душой; он, чья снежно-белая и разноцветная борода спускалась ниже пояса, комковатая от всяческих пятен, случайных куриных косточек, стащенных зубочисток или самоцветов, которые он в неё обронил. Он откидывался назад, довольный тем, что услышал о славе своего клана, где сам всех обучил или вдохновил примерами из своей собственной юности.

Но, раз никакой истории не нашлось, он устало вздохнул, как всегда делал в подобных случаях и произнёс: — Значит, необходимо дело. — Поскольку делу требуется деятель, а Главарь Воров не любил вымысла, это означало, что следует кого-то выбрать.

Он кликнул почтенного престарелого Жезлоносца, чья обязанность состояла в том, чтобы приносить жезл сказаний Главаря Воров; и когда Жезлоносец, изрядно задержавшись, возвратился с ещё более престарелым и почтенным объектом своего попечения, Главарь Воров поднял жезл сказаний — удивительный предмет, изготовленный из ветви дерева сандриган, гораздо крепче и легче бамбука — обратился в самый дальний угол Чертога и указал на кого-то, находившегося там.

— Ты.

Тот, кто был выбран, выступил вперёд — неприметный мужчина средних лет, с тронутой сединой бородой. Его можно было принять за торговца, но взгляд поражал необычайной глубиной. Несомненно, этот человек был хитёр, хитёр настолько, что гордился этим. Главный Вор выбрал удачно.

— Господин мой, — промолвил выбранный, — Я предлагаю обокрасть Каракуну, божественный дворец наслаждений, что проплывает по небесам.

От собравшихся воров донеслось удивлённое шипение, бормотание, приглушённый смех и шёпот: — Мы знаем эту историю, — и: — Ты не мог придумать что-нибудь пооригинальнее?

Но Главарь Воров оставался невозмутим, поскольку знал, что сделал хороший выбор: человек перед ним был никто иной, как Фарнацес, Вор-Философ, который специализировался на похищении не просто побрякушек, но фантазий. Это он был тем мастером заимствования, что проскользнул через дверь во Вчера и выпустил все творения поэта Зарабиадеса за день до того, как поэт даже родился. Не один раз он распускал слухи о неких соблазнительных тайнах, чтобы отослать короля на несбыточные поиски, в результате одновременно похищая и разум короля, и само его королевство.

Да, был и ещё один, талантливый, но более приземлённый вор по имени Хиньяр Стянулус, который давным-давно обокрал Каракуну и в результате плохо кончил. Из этого получилась славная история, заполнившая много часов безделья. Но от Фарнацеса можно было ожидать большего. Это обещало стать весьма интересным.

— Я украду, — заявил Фарнацес, — тайну богов: то, что знают одни лишь боги. И так мы, в Гильдии Воров, станем мудрейшими из людей.

Собравшимся ворам и их главарю пришло на ум, что мудрейшие из людей будут знать больше всех и оттого станут самыми удачливыми ворами. Они согласно закивали и забормотали.

— Постарайся, чтобы это стало славной историей — заметил Главарь Воров. — Ступай и получишь по заслугам.

После этого наступила неловкая тишина, поскольку благословение Главаря Воров немного смахивало на проклятие и собравшиеся воры были только рады, что это распоряжение относится не к ним.

Поэтому Фарнацес удалился и стал раздумывать: как же добраться до небес?

В древней истории про его предшественника такое удалось, лишь пройдя через фантастические земли, победив или ускользнув от ещё более фантастических людей и бестий, сорок семь дней восходя по невидимой лестнице во вселенную, к месту за пределами самого мироздания, а затем пробив головой полог, к которому крепились Узы Бытия.

Но подобное требовало уймы тяжёлых трудов и, хотя из этого получилась замечательная сказка, она была не из тех, где имеется счастливый конец. Фарнацес, как главный герой будущего повествования, решил добиться большего успеха. Он решил действовать и оригинально, и изощрённо.

Он начал, подойдя к этому с тонкостью, с совершенно банальной идеи.

Он отправился на рынок, где на камнях, колодах или старых ящиках сидели прорицатели и, указывая на небо, говорили: — Подайте, подайте, ибо молитвы возносятся к небесам, как дым.

Люди бросали монеты в чаши, которые прорицатели ставили перед собой, молящиеся прорицатели раскачивались взад и вперёд, и молитвы возносились к небесам.

Так что Фарнацес отыскал выброшенную корзину из-под фруктов, перевернул её вверх дном, уселся, воздел палец вверх и тоже забормотал: — Молитвы возносятся, как дым.

В первый день он заработал немного медяков, в следующий — чуть больше, а несколько дней вообще ничего, но зато освоился среди прорицателей, столь же непримечательный, обтрёпанный и покрытый грязью, как большинство из них. Понемногу Фарнацес начал изменять своё пророчество, утверждая не только, что молитвы возносятся, как дым, но что и души правоверных тоже возносятся, как дым, и что сами боги, когда пожелают, схожим образом воспаряют ввысь и так достигают вышних небес, где, подобно фантастической барке, плавает среди звёзд Каракуна, великий дворец удовольствий и там исполняются все желания, открываются все тайны, преподносятся все наслаждения, если удастся попасть за пиршественный стол богов, что в Каракуне.

Вскоре он стал набирать огромное количество денег. Но всё равно продолжал сидеть в изодранных грязных одеждах среди обычных базарных прорицателей, пока они, возревновав к нему, не напали с дубинками и не отобрали весь его заработок, который он со смехом обозвал «мусором» и швырнул к их ногам. И они выгнали его, окровавленного, прочь из города.

Он обосновался в далёкой пустыне, на вершине красного каменного пика и там пророчил воздуху, ветру и птицам, распространяясь о чудесах пиршественного стола богов и блистательных беседах за ним, и о том, как в столь возвышенной компании могут случайно обмолвиться о тайнах всего на свете. Возможно, тогда Фарнацес сотворил чудо, ибо он питался лишь воронами и шёпот его слов разносили ветры пустыни, пока он вновь не достиг города; и там шёпот вошёл в человеческие сны, и люди вскоре истосковались по Утраченному Пророку, который рассказывал о таких чудесах, что были гораздо интереснее, чем привычная байка о дыме и молитвах.

Немного погодя в городе образовалась секта Искателей Утраченного Пророка и начались распри, когда Искателей преследовали и убивали. Но их последователи от этого лишь возрастали в силе и числе, пока в конце концов не сумели свергнуть и истребить самих базарных прорицателей, и в пустыню отправилась делегация, несущая с собой великолепный паланкин из шёлка и серебра, дабы вернуть Утраченного Пророка обратно в город, властвовать над ними.

Когда они нашли Пророка, тот отверг паланкин, но согласился поехать на верблюде и таким образом возвратился, толкуя, что, хотя поистине верно, что молитвы возносятся к небесам, как дым (и дым возносится к небесам, как молитвы), всеобъемлющая реальность гораздо занимательнее, даже если придётся вытерпеть годы интенсивной медитации, чтобы только начать её воспринимать. Ему, на его каменном пике, пока не удалось подслушать застольную беседу богов, невзирая на то, что он настойчиво представлял её и возможно мельком видел Каракуну, проплывающую безлунными ночами по тёмным небесам

Он правил в городе много лет, пророчествуя и проповедуя, и рассылая своих сектантов в другие страны, нести его слово мечом или убеждением.

Со временем он привлёк внимание императора, что был наимогущественнейшим из земных властителей и который потребовал от своих собственных пророков узнать, что это за выскочка, посмевший бросить ему вызов. Они не смогли узнать. Поэтому он созвал своих полководцев и те тоже не знали, но посоветовали начать войну; и так загрохотали боевые барабаны и началась война, и великие воинства двинулись по странам, точно саранча, плодя страдания и стирая города.

В конце концов войска императора разгромили сторонников Утраченного Пророка, и Пророк выбрался из развалин своей столицы в шёлковом паланкине (которым на сей раз не стал пренебрегать) и попросил завоевателей доставить его к императору, их повелителю.

Его провезли через половину мира. Он повидал множество городов, возведённых из сказочных камней и самоцветов, и пересекал более широкие реки и более высокие горы, чем те, о самом существовании которых он вообще знал, со всей своей краденой мудростью.

Среди леса вырезанных из нефрита колоссальных драконов, что занимал лишь малую часть сада в императорском дворце, Фарнацеса, Утраченного Пророка, бесцеремонно вытряхнули из паланкина к ногам (невероятно тучным) восседающего на престоле императора, увидевшего перед собой изнурённого запылённого старика в грязных одеждах, который, шатаясь, поднялся на колени, а потом завалился набок.

Императорские стражи снова подняли прорицателя на ноги и один из них собрался отсечь ему голову, но император остановил стража.

— Ты? — спросил император. — Это ты доставил все эти неприятности?

— Ваше Величество. Это всего лишь дым.

— Что возносится к небесам, как я слышал.

— Так и есть, Ваше Величество. Он возносится к богам.

— Но это же смехотворно, — сказал император. — Боги здесь. Они у меня.

— Тогда я лишь молю позволить мне провести среди них одну-единственную ночь, чтобы познакомиться с ними и услышать их беседу, — лукаво попросил Фарнацес, который, хоть и стал Утраченным Пророком, но не забыл, что также был и хитрейшим из всех воров.

От такого император громко рассмеялся и воскликнул, что, если после того, как его палачи займутся Фарнацесом, от того что-нибудь останется, то он назначит этот огрызок придворным шутом.

— Сперва позвольте мне посетить богов, — настаивал Фарнацес. — Вы обещали.

— Обещал?

Личные императорские философы пришли к заключению, что да, обещал, поскольку смех императора не просто шум, как у других людей, но является подтверждением, содержа невыразимую мудрость и многочисленные законные прецеденты, которые обсуждались и разбирались в письменных трактатах и целых учёных совещаниях, созванных по этому вопросу — тысяча голосов бормотали, будто ветер, обдувающий каменный пик в пустынной ночи; они всё ещё рассуждали, когда император и прочие придворные торжественной процессией удалились, оставив их позади.

Фарнацесу милостиво позволили возвращаться в своём паланкине. Император, чьи священные стопы никогда не касались земли, путешествовал в собственном грандиозном экипаже, его массивная туша колыхалась, когда он тихо похохатывал себе под нос и бормотал: — Это очень, очень забавно. Весьма занятно. Я благодарен за такое развлечение. Весьма забавно. Да, когда его закончат мучить, я буду добр к тому, что останется, потому что это так забавно.

Фарнацесу же было совсем не забавно. Выходило так, как будто все язычки в замке, один за другим, вставали на своё место. Он точно знал, что делал, будто предвидел это, будто действительно был неким пророком. Такая точка зрения когда-нибудь может стать для него забавной, когда он сможет вспомнить это приключение и улыбнуться. Но не сейчас.

С играющими музыкантами, с барабанным боем, императорская свита двигалась через сотню других садов. Фарнацес высунулся посмотреть из своего паланкина — даже он не смог удержаться — и поразился, когда узрел иные сады, где покоились океаны без приливов и отливов, и где отдыхали Солнце и Луна, когда их не было на небе. Он видел, где рождаются и умирают драконы. Он узнал множество других вещей, потрясающих вещей, но это не были истинные тайны богов, поэтому он просто отложил мысли о них подальше, на будущее.

Опустилась ночь. Фарнацес увидел полную луну, восходящую перед грандиозным императорским храмом и, при помощи чего-то, не вполне ощутимого (чего-то, вроде возносящегося дыма), он был доставлен к самому порогу этого храма.

Фарнацесу позволили самому подниматься по почти бесконечным ступеням. Ныне его по общему мнению считали стариком, и довольно дряхлым и это оказался изнурительный подъём. Но он не смел помедлить и не сделал этого.

Позади него всё смеялся и смеялся император.

До верха Фарнацес добрался, представляя себе необъятные приношения золотом и самоцветами, редчайшим мясом и прекраснейшими винами, всем тем, что оставляли богам, но, без сомнения, нетронутом ими.

Дальше располагался внутренний двор, со множеством золотых дворцов, в которых обитали надзирающие за жертвоприношениями жрецы богов.

Лишь за последним дворцом он достиг огромной двери, почерневшей от возраста, но столь искусно сделанной и умело привешенной на петлях, что, хотя она и весила много тонн, один-единственный усталый и не особенно сильный человек мог неспешно её отворить.

Внутри было темно. Не мерцало ни единой свечи. Только лунный свет истекал из круглого отверстия в куполе, ибо взошедшая луна уже высоко поднялась на небе.

И Фарнацес узрел возвышающихся над ним богов и богинь, высеченных из камня, покрытых пылью и пятнами от дождей. Но, тем не менее, они внушали такой трепет, столь походили на живых, что он почти поверил, что это и были сами боги, а не просто их изваяния, и что всё божества, когда-либо известные человечеству действительно пребывали при дворе императора, далеко за пределами досягаемости молитв или дыма.

Лишь тогда его гордость пошатнулась и он усомнился в гениальности своего замысла. Не оказался ли хихикающий император в конце концов прав? Не было ли всё это абсолютно смехотворно — предположить, что вырезанные из камня боги заговорят или что он сможет их услышать, или что подобные каменные предметы действительно собираются за пиршественным столом в Каракуне, на вершине мироздания?

Он испугался, но понимал, что зашёл слишком далеко, чтобы отступать. Всё, что он мог сделать — ждать и слушать. Сперва он услышал жрецов во дворе снаружи, веселящихся, обжирающихся приношениями и отпускающих по ходу действия неожиданно непристойные, совершенно нечестивые шуточки.

Самих богов игнорировали. Никто никогда не проходил за эту тяжёлую чёрную дверь. Возможно, он был первым человеком, открывшим её за многие века.

Он мог лишь ждать и слушать звук ветра, задувающего в отверстие в куполе, похожий на дыхание в бутылочное горлышко.

Может быть, этот ветер не принадлежал Земле, но исходил меж звёзд на вершине вселенной.

Может быть, тогда Фарнацес умер или лишился разума, или увидел в бреду то, что случилось потом, но, учитывая последующие события, пожалуй, что нет.

Ему показалось, что он слышит, как боги беседуют друг с другом. Он думал, что слыхал каменный скрежет, когда они двигали руками или поворачивали головы при беседе. Затем, словно дым, они вылетели из своих массивных, вырезанных из камня тел, прошли через ещё одну чёрную дверь в задней части храма и стали подниматься прямо в небеса по колоссальным ступеням. Тут Фарнацесу пришлось прибегнуть к привычным воровским уловкам. Он обулся в волшебные туфли, позволявшие ему взбираться по камню, как муха или прыгать, словно лягушка, забираясь по слишком высоким для всех, кроме богов, ступеням. На пределе сил ему удавалось не отставать от удаляющихся богов. Фарнацес достиг вершины лестницы, прежде чем последний из них проплыл наверх. Но вор не мог таким же образом подняться в небо, поэтому лучшее, что ему удалось сделать — это подпрыгнуть так высоко, как сумел, ухватиться за полу одежды какого-то бога или богини и так, словно вцепившийся клещ, выйти за пределы небесных сфер, за пределы уз, которые удерживают всё Сущее на своём месте и попасть в Каракуну.

Вот так он вправду добрался до пиршественного стола богов и богинь. Он услышал их застольные беседы. Фарнацес не мог забыть ни слова из них, ибо даже самое незначительное из изречённого божеством незабываемо и навечно вписывается в ткань всех вещей; и его ум раскалывался на части, но он всё равно жаждал большего, понимая, что ещё не узнал величайшую тайну богов.

Но был уже близок к этому, очень близок.

Это произошло, когда громовержец, первейший из богов, чья борода походила на необъятную грозовую тучу, чьи руки разделяли тьму и свет, и творили миры, молвил прочим: — Чужак притаился среди нас.

Тогда Фарнацес возопил, возрыдал, сполз вниз по рукаву и забрался под стол, думая теперь, когда его обнаружили, во всём сознаться и отдаться на милость богов; но к его изумлению, никто не обращал на него внимания больше, чем обращают на бегущего по обеденному столу таракана во время тяжелейшей драмы.

Ибо это было время тяжелейшей драмы, когда наконец-то открылась истинная и окончательная тайна богов: то, что даже сами боги не вечны; и среди них поднялась костлявая рука в чёрном рукаве, сжимающая песочные часы, в которых заканчивался песок; и Смерть восстала и прошлась косой по пиршественному залу. Боги не рыдали, не кричали и не умоляли, ибо знали, что их срок пришёл и что им настал конец, и при кончине они сохраняли неизменное достоинство.

Всё это свершилось в одночасье.

Величайшей тайной богов было то, что никаких богов нет, по крайней мере больше нет.

Но был Фарнацес, который рыдал и ревел, когда Смерть утверждала своё господство над всем. Он предлагал себя в качестве последней жертвы Владыке Вселенной, который так и не снизошёл до того, чтобы его заметить. Фарнацес вполне осознал, что сами боги были столь же эфемерны, как дым, как все вещи, которыми забавляется человечество, пока слепой космос снова и снова перетирает нечто в ничто, и почерневшие планеты беспорядочно кружатся в пустоте. Он понял, что и сам всего лишь прах, что император с его чудесными садами — тоже прах; что все станут одинаковы и равны, когда превратятся в прах. Дым и прах. Прах и дым.

И он вскричал: — Я знаю! Я знаю! — в тот миг, когда дворец Каракуны, словно барка без руля, проплыл по небу вниз, пока не ударился о красный каменный столп далеко в пустыне и рассеялся, словно утихшая песчаная буря.

Фарнацес обнаружил себя ковыляющим вниз по горному склону. Он пересёк пустыню, окружённый стаей воронов. Встретил кочевников, которые отвезли его в город.

Но он не стал пророчить. Он лишь повторял: — Я знаю! Я знаю!

Со временем Фарнацес добрался до развалин Чертога Воров. Главарь Воров уже давно был мёртв. Он затерялся в своей бороде и никто не мог найти даже его костей. В Чертоге ещё оставалась горстка постаревших и одряхлевших воров, давно ничего уже не похищавших, ослабевших и вызывающих смех своей нищетой и старостью.

Один из них ткнул костлявым пальцем и заявил: — Ты! Я тебя знаю! Ты должен рассказать историю.

Но Фарнацес лишь плакал, и повторял снова и снова: — Я знаю! Знаю!

Потому неведомо, как его история стала известна в Симране. Возможно, она разлетелась по мирозданию, как дым. Возможно, её принёс ночной ветер, тихо стенающий, словно дуновение в бутылочное горлышко. Возможно, она просочилась в сновидения. Возможно, она пригрезилась симранцам. А, возможно, и мне.

Рассказывают в Симране историю о Найло и суме чародея. Найло повстречал чародея совершенно случайно, лунной ночью на лесной тропе. Старик сидел на усыпанной листьями земле, прислонясь к стволу раскидистого дуба и греясь у маленького костерка, который развёл между изогнутых корней. Никто не принял бы его за кого-то иного, нежели волшебника, каковым он и был. Старик носил высокую чёрную коническую шляпу без каких-либо полей или тульи и грубую бурую мантию, которая, если бы он не сидел, ниспадала бы до самых ступней. Чисто выбритая голова походила на яйцо и такими же округлыми, словно яйцо, были его лицо и брюшко. Но, при всей необычности внешности и облачения, он выглядел так наивно-невинно и добродушно-радостно, что вряд ли кто-нибудь стал бы его опасаться.

Днём Найло не побоялся бы никакой угрозы. Но ночное время — совсем другое дело. Ночью лучше было бы присмотреться с кромки темноты и уйти под покровом этой темноты, прежде чем увидят тебя самого. Но старик уже заметил его.

— Приветствую, друг, — позвал он Найло. — Подходи и присоединяйся ко мне у костра. Здесь хватит места нам обоим.

Поэтому Найло покинул темноту, приблизился к огню и сел рядом, напротив хозяина.

— Меня зовут Миндорро, — тут же представился тот. — Некоторые называют меня чародеем, но, надеюсь, тебя это не отвратит. На дороге не так уж много возможностей подружиться, чтобы отвергать их при встрече. Ночь скучна без собеседника, и отрада согревающего костра и горячего ужина лишь увеличивается, если её с кем-то разделить.

— Моё имя — Найло, — отвечал юноша. — Я рад разделить с тобой огонь, Миндорро. И буду ещё больше рад разделить с тобой ужин, ибо я ничего не ел с самого утра.

Тут он умолк. Поскольку, хоть он ясно видел костёр Миндорро и всё, что тот освещал, не было заметно ничего, похожего на пищу. Не было заметно вообще ничего, кроме пустой и плоской чёрной кожаной сумы, лежащей на усыпанной листьями земле.

— Внешность может быть обманчивой, Найло, — улыбаясь, заметил Миндорро. — Возможно, ты увидел тут мою суму, хотя вполне простительно, если бы и не смог углядеть что-то, настолько плоское и пустое. Ты никогда бы не подумал, что нечто, такое плоское, как она, может вообще хоть что-то содержать. Но что ты скажешь, если я поведаю тебе, что эта сума не так пуста, как кажется, что её плоскость вмещает всё, потребное мне, чтобы приготовить обильную трапезу для нас обоих?

Найло не знал, что сказать, но Миндорро и не ожидал ответа. Вместо этого он обратил внимание на суму рядом с собой. Одной рукой откинув клапан, другую он по локоть запустил в раскрытую суму. Мгновение он шарил внутри, а затем снова вытащил руку. Но она была уже не пуста. Теперь рука держала восхитительное кушанье, блестящее серебряное блюдо, нагруженное парой отлично зажаренных диких уток.

— Что это за магия? — воскликнул Найло.

— Это действительно магия, — отвечал Миндорро, — магия самого могущественного вида. Эта сума снабжает меня всем, в чём я нуждаюсь. Не только пернатой дичью, но и мясом, рыбой, хлебами, пирожными и печеньем, супами и салатами, фруктами и орехами, и всеми разновидностями пива и вина. Всё, для истинного пиршества и всяческая посуда и утварь, необходимая для сервировки и удобства. Но моя сума не ограничивается сотворением предметов пищи и питья. Она также может создавать золото и серебро, обработанные и нет, и всевозможные драгоценные камни. Не существует такого вида материального богатства, которое она не могла бы мне предоставить.

Миндорро распространялся на эту тему несколько минут, самыми превосходными словами восхваляя достоинства своей волшебной сумы. Его речь и сама по себе производила впечатление, но оно ещё больше усиливалось приводимыми им в доказательство примерами. Ибо он не прекращал разгружать свою суму, пункт за пунктом выкладывая их ужин, в том порядке, как называл. Каждый пункт выглядел так же прекрасно, как и самый первый. И каждый пункт появлялся из сумы, которая была не настолько велика, чтобы вместить и десятую часть этого, и весь затянувшийся процесс выглядевшая совершенно пустой.

— Для начала этого хватит, — наконец заявил Миндорро. — Теперь мы сможем вволю наесться и напиться. А после ты сможешь мне признаться, что никогда в жизни не пил и не ел лучше.

Старик говорил сущую правду. Еда и питьё были такими отменными, как он и утверждал, такими же отменными или даже лучше всего, что Найло когда-либо пробовал на вкус. Но, хотя, без всякого сомнения, они и доставляли удовольствие, Найло обнаружил, что не может ими наслаждаться. Радость его отравляла невыносимая мысль, что волшебная сума принадлежит другому. Его внимание отвлекал назойливый вопрос, как заполучить её в свою собственность.

В самом деле, кто удивился бы этому? Кто не захотел бы обладать такой вещью и от этого обладания обогащаться и всю жизнь поддерживать своё земное существование? И кто отказался бы завладеть такой вещью при удобном случае? Найло был не хуже других людей, но и не лучше. Он отлично знал, что воровать — это неправильно. Ещё он знал, что вдвойне неправильно проделать это с хозяином, который так великодушно его принял. Но на каждую хорошую мысль у человека всегда найдётся дурная, только и поджидающая, чтобы сбить его с пути. Такая нашлась и у Найло. Миндорро — волшебник. Если он потеряет свою суму, то сможет изготовить другую, так же, как он, несомненно, сделал первую. Но у Найло имелся лишь единственный шанс её заполучить и если он его упустит, то такой возможности никогда больше не будет.

Поэтому он решил выкрасть суму при первом же удобном случае. Такого не могло произойти, пока продолжалась трапеза. Но, когда доели остатки пищи и допили остатки вина, и блюда с сосудами вернулись в суму, откуда их и взяли, и даже сейчас не подававшую вида, что она не была совершенно пустой, тогда старик поскучнел, грузно опустился на своё ложе из листьев и погрузился в сон. И Найло понял, что его шанс пришёл.

Он поднялся со своего места и приблизился к спящему. Миндорро лежал на спине, правая его рука покоилась на сердце, в тени выпуклого живота, а левая оберегающе лежала на чёрной кожаной суме подле него. Заметив последнее, Найло не обрадовался. Он понимал, что не мог вытащить суму, не сдвинув вместе с ней и руку, но не знал, удастся ли сдвинуть руку, не разбудив её хозяина. Однако, желанный приз был слишком ценным, чтобы сдаться без борьбы. Он стал медленно-медленно поворачивать суму, пока рука мягко не соскользнула на покрытую листьями землю. Тогда Найло зажал суму под мышкой и унёс в лес, подыскивая место, где сможет её изучить, не опасаясь, что ему помешают.

Тем не менее, следует признать, что Найло не был полностью уверен в своей награде. Он верил, пока наблюдал, как Миндорро выкладывает оттуда их ужин, потому что с детским удивлением ожидал этого. Но потом в дело включился рассудок и он никак не мог одобрить идею о таком множестве громоздких объектов, содержащихся в столь малом пространстве. Не помогало и то, что в суме не было ничего явно различимого или ощутимого. Чем дольше Найло её нёс, тем отчётливее чувствовал, что она пуста. Он опасался, что, когда откроет её, то увидит, что внутри всё ещё пусто.

В конце концов он нашёл, что искал: лесную вырубку, достаточно заросшую, чтобы укрыть его от любого соглядатая, но не так уж густо, частично открывая вид на лунное небо. Он присел на стол упавшего дерева и зажал суму между колен. Потом раскрыл суму под лунным светом и заглянул внутрь. Сперва Найло подумал, что его худшие опасения сбылись, хотя, возможно, не в точности так, как он ожидал. Во-первых, внутри сума оказалась глубже, значительно глубже, чем представлялось снаружи. И, во-вторых, она была не так уж пуста, как казалась. Поскольку на дне, в темноте, куда не доставал лунный свет, что-то сдвинулось или шевельнулось.

Найло не разглядел, что же это было. Он лишь заметил, что под луной оно мягко блеснуло чем-то сверкающим. Но он тут же вспомнил блестящие металлы и сверкающие самоцветы, из которых была изготовлены тарелки и посудины старика. И поэтому Найло засунул туда руку, как это делал старый волшебник. Он достал дальше старика, так далеко, что туда вошла вся рука по плечо. Но содержимое, каким бы оно ни было, всё ещё оставалось недосягаемым. Впрочем, какое это имело значение? Если руки Найло не хватает, чтобы достать дно сумы, то он найдёт способ её удлинить. Он увеличит свою досягаемость каким-нибудь простым устройством, вроде самодельного крюка из отломанной ветки. Но сначала нужно вытащить руку.

И тут начались трудности. Едва лишь Найло стал вытаскивать руку, как что-то ухватило его за запястье и вновь потянуло внутрь. Сказать, что он удивился, значит совсем не передать его чувств. Но разве это оказалось такой уж неожиданностью? Было глупо считать, что волшебник оставит свою суму без защиты. Наверняка он поставил там капкан, силок или путы, чтобы хватать и удерживать любую руку, кроме своей собственной. Это была ловушка, вроде тех, что фермеры ставят в амбарах на крыс. Но Найло не был беспомощной крысой. Он был сильнее и умнее. Для него должно оказаться несложно либо вытащить руку из этой ловушки, либо вытащить ловушку из сумы.

Но это оказалось легче замыслить, чем осуществить. Найло тянул, но его усилия не приносили никакого видимого результата. Видимо, эти две силы — та, что тянула и та, что незримо сопротивлялась, были настолько точно подобраны, что ни одна не могла одолеть другую. Найло делал всё возможное, чтобы склонить баланс в свою пользу. Он запихивал свободную руку в суму, рядом с попавшейся в ловушку рукой, чтобы можно было тянуть ими обоими. Он упирался коленями в ствол дерева, чтобы подкрепить силу рук силой спины. И, в конце концов, он увидел, как его усилия вознаградились. Пойманная рука вновь начала вылезать наружу. Она выдвигалась медленно и мучительно, дюйм за дюймом, но всё-таки неуклонно вылезала. Ещё несколько мгновений и он сможет освободиться.

Но, едва его рука покинула темноту, как Найло захотелось вернуть её назад. Поскольку незримая сила так и не ослабила свою хватку и, когда на запястье Найло упал лунный свет, он осветил и то, что в него вцепилось. Что он считал силком или путами, теперь выглядело частью живого существа. Больше всего это напоминало человеческую руку, такой же формы и с таким же количеством пальцев. Но оно превышало обычную руку в полтора раза. Вдобавок оно было сине-стального цвета и покрыто затейливой сетью окаймлённых серебром ромбических чешуек.

Внезапно эта ужасная штука вновь стала затягивать Найло внутрь. На сей раз вопрос баланса даже не возник. Прежде оно только игралось с ним. Теперь же это пустило в ход неодолимую энергию и поистине сверхчеловеческую силу. Оно затянуло его от запястья до локтя, от локтя до плеча и от плеча до подбородка. Клапан сумы коснулся его губ, как трясина касается губ человека, которого засасывает. До сих пор Найло боролся в тишине, словно боялся, что любым звуком привлечёт внимание к себе и своей краже. Теперь он испустил звук, хотя уже проскальзывал головой вперёд в горловину чародейской сумы. Это был громкий, длительный и странно приглушённый вопль.

Крик, хоть и приглушённый, не остался неуслышанным. От приятных сновидений Миндорро пробудил ещё отзывающийся в ушах звук. Невозможно проснуться таким образом и хоть немного не встревожиться, особенно проснувшись один лунной ночью в лесу. Старик сел и осмотрелся вокруг, дабы увериться, что всё тихо и спокойно. Именно так всё и выглядело. Разумеется, он заметил отсутствие Найло, славного молодого человека, который разделил с ним ужин и огонь. Но на него нельзя было рассчитывать, ведь Найло был волен уйти в любое время, когда пожелает. Поскольку больше ничего не пропало и крик не повторялся, значит, старому волшебнику не о чем было тревожиться.

Он улыбнулся, перевернулся на другой бок и положил руку на гладкую чёрную кожу пустой сумы подле него. Затем он вернулся к своим отрадным снам. Так эту историю рассказывают в Симране.

Симранских богов, как и большинство прочих, защищает их собственное могущество. Несомненно, мало приятного быть божеством, если нельзя доверять имеющимся уникальным сверхчеловеческим силам. Оттого боги Симраны — и кому известно их число? — ревнивы и, по большей части, надменны. Чего они пожелали бы в последнюю очередь — это новый бог или полубог, появившийся среди них и начавший пользоваться своими сверхъестественными способностями, тем более, если бы они значительно превосходили имеющиеся у Симранского пантеона.

К примеру, боги Симраны не оставались в неведении относительно ужасных и чудовищных сил некоей весьма тёмной личности, чьи деяния тайно записывались где-то ещё и носящей различные имена, ни одно из которых не позволялось произносить в Симране (и которые сей смиренный переписчик не стал упоминать по причине самосохранения). Также было известно, что у этого существа имеется фамилиар — коварная эгоистичная маленькая тварь, и в мультивселенной и множестве её измерений более, чем достаточно областей, где хранители предупреждают и людей, и богов против появления этой коварной сущности.

Его имя гораздо менее могущественно и, хоть обычно произносится тихо и с опаской, ничем не выдаёт, сколь отвратителен его носитель.

Эльфлок — вполне заслуженно — заработал репутацию существа злокозненного, вероломного и ненадёжного, и во многих сферах ему радовались, как моровому поветрию и обходились с ним так же прямо и бесцеремонно. Знающие о его самовозвеличивании боялись потенциальной способности воззвать к хозяину, а точнее, прикинуться, будто взывает, ибо, если так поступить, то ужасная кара не оставит его в живых.

Боги Симраны вполне осведомлены о Эльфлоке и его дьявольских проделках. Было бы преуменьшением сказать, что в своё царство они его не приглашали. Соответственно, они оповестили множество священников, оракулов и все разнообразные виды своих прихожан, что, если этот фамилиар хотя бы пальцем вступит в Симрану, его следует немедленно изгнать. Неисполнение этого эдикта могло привести к последствиям, слишком болезненным, чтобы о них даже помыслить.

Боги Симраны неизменно находят забавным поведение своих человеческих подданных, особенно когда одураченные смертные пытаются, с помощью магии, чародейства и прочих псевдобожественных способов, достичь высших планов бытия. Такие человеческие злоключения неизменно приводят к катастрофам или высвобождению неподвластных им сил. Боги Симраны свершают воздаяние, но обычно лишь после того, как вдоволь позабавятся и вновь вернут мир на путь истинный. Что до людей, то обычно им вполне хватает развлечений от несостоятельности и замешательства других, но всё же бывают и такие, которых, видимо, ничему не учат бедственные происшествия их соплеменников.

Возьмём Вендибула Монтрезанга. Богатый, почтенный, наслаждающийся абсолютно благоустроенной жизнью в невероятно успешной атмосфере Белломнибуса, Града Света и Облаков. Его дом, как и многие другие в этом городе, являл собой роскошное, ошеломительное сочетание прекрасных башен и минаретов, высеченных из розового камня, и покрытых ослепительными перламутровыми плитками и черепицей. Его винный погреб никогда не бывал менее, чем полностью забит прекраснейшими винами, его библиотека изобиловала изумительными книгами всех эпох и повсюду расстилалась всяческая роскошь, комната за комнатой, этаж за этажом. Если бы Боги посетили его, то почти наверняка одобрили бы и вне сомнений похвалили бы Вендибула за безупречный вкус во всём.

За всю его долгую и продуктивно деятельную жизнь у Вендибула было несколько жён, множество спутниц и слишком много увлечений, чтобы их упоминать. Теперь же, в почтенном возрасте восьмидесяти восьми лет, он наконец-то остановился на моногамии. Его дама, Миримис Карпетула Третья (хотя никто не встречал упоминаний о двух предыдущих вариантах) была такой, какую могло избрать только старческое обожание восьмидесятилетнего. Фактически, кроме потакания изменчивым капризам своей возлюбленной Миримис, Вендибул в основном отрёкся от мира, сосредоточив остаток сил на своей грандиозной коллекции улиток. Он держал их в специально изготовленном для этих созданий садке — месте, где множество огромных растений, изобилующих мясистыми ветвями и листьями, росли внутри громадного стеклянного колпака.

Миримис никогда не посещала садка. Ей не нравились ни улитки, ни слизняки, ни всё прочее, что скользило, ползало, кралось или прыгало. Она направила свои собственные коллекционерские устремления на вещи неодушевлённые и блестящие, и уже доверху забила несколько больших комнат рубинами, драгоценностями и всевозможными золотыми монетами со всех обширных пределов Симраны. Также у неё имелось пристрастие к экстравагантным одеяниям и несколько ещё больших комнат, до потолка заполненных платьями, мантиями и всем, что между ними, частенько весь день напролёт сменяя и переменяя эти наряды.

Для увеселения у Миримис имелось большое собрание экзотических хмельных напитков и экстрактов, полка за полкой, уставленные любыми мыслимыми пьянящими смесями, прекраснейшими винами из самых отдалённых уголков Симраны (а иногда из-за её пределов). Было бы несправедливым упрекнуть честную Миримис в чём-либо ином, кроме любви время от времени выпить, что она проделывала, хоть и не совсем умеренно, но с большой разборчивостью к тому, что и в каких количествах пила. Ей вполне хватало просто владеть этими редкими сокровищами в бутылках. Однако временами она чувствовала неразумное влечение распробовать одного из своих любимцев и её решимость всё возрастала и возрастала, почти становясь навязчивой идеей.

Иногда она сама спускалась в личный погребок и выбирала бутылку. В иных случаях она посылала за ней своего преданного слугу, Андерпанга. Он был замкнутым типом, бродящим по сумрачным коридорам просторного жилища Монтрезанга, всё время одним ухом прислушиваясь к приказам хозяйки дома. Хотя внешне он выглядел согбенным, корявым и не имел даже намёка на телесную красоту (и сколько ему было лет, тоже оставалось неизвестным), тем не менее, он до безумия обожал свою госпожу и всегда был под рукой, чтобы отдать за неё самую жизнь, если она того пожелает. Всё, чего он хотел — ходить с ней по одной земле, обитать с нею в одном жилище.

Андерпанг развил необычную способность просачиваться сквозь сами стены дворца, будто всасывался в камни. Он мог соперничать с любым призраком или блуждающим духом, часто прячась поблизости от своей госпожи, но оставаясь невидимым. По сути, Миримис звала его своим «маленьким призраком», к его великому восхищению.

Поэтому, когда Андерпанг услышал, что его госпожа выражает разочарование и раздражение, не в силах найти особенно желанную бутылку тернового джина, он явился туда посмотреть, не может ли бы он что-то сделать для предотвращения возможной эмоциональной трагедии. Он протискивался поближе среди огромных сосудов. Миримис расхаживала туда и сюда, её лицо слегка зарумянилось, руки сжимались и разжимались таким образом, какой обычно предвещал вспышку темперамента. Подобных вещей следовало избегать любой ценой.

— Это нестерпимо! — бормотала она. — Я знаю, что оставалась по крайней мере ещё одна бутылка. Воры! Кто-то её стащил! Как ещё она могла пропасть? Моя логика подсказывает забыть это и выбрать другую бутылку для полуденного отдыха. Тем не менее, я не хочу становиться жертвой обстоятельств. Тут я командую! Не желаю, чтобы надо мной насмехались. Да я стану посмешищем всего Беллонимбуса — нет, даже за пределами нашего славного города! — если так и оставлю это дело и уйду неудовлетворённой. Правда, у меня имеются самые прекраснейшие вина, превосходные смеси солодов, напитки редкостного совершенства, но чего я желаю в первую очередь — это крепкого джина!

В Симране, как и в любой стране, где волшебники пером или кистью касаются бумаги, имеются книги по магии, чьё содержимое или злоупотребление им одарили эти книги дурной и пугающей славой. Кто-то испуганным шёпотом рассказывает о книге ведьмы Агрины „Имена Ночи“ — переплетённом в кожу её собственного мертворождённого ребёнка фолианте, что содержит не только заклинания призыва многочисленных демонов, тёмных эльфов и других погибельных духов, но и рецепты некоторых смертельных ядов, которых опасаются все люди, имеющие врагов. Другие трясущимися пальцами указывают (само собой, с безопасного расстояния) на том безумного волшебника Дрезелака, которому тот не дал имени, но все прочие зовут „Золотой Книгой“, из-за роскошного золотого переплёта, украшенного множеством самоцветов. При помощи именно этого кошмарного фолианта Дрезелак вызывал ужасающие бури, разрушил и завоевал пять королевств, правя ими, как худший тиран в истории этой части Симраны, пока не утратил контроль над ураганом, который сам же и вызвал и обрушил на себя свой собственный дворец. А, точнее, прямо себе на макушку. К несчастью, его книга уцелела.

Но худшими изо всех опасных книг заклинаний были две копии Бёркремовских „Лёгких Заклинаний для Новичков“.

Можно спросить, как популярная книга Бёркрема, прославленная своей безвредностью, попала в один ряд с такими губительными текстами как „Золотая Книга“? Множество чародеев, научившихся своему первому колдовству по „Лёгким Заклинаниям для Новичков“ до сих пор держало её в своих библиотеках. Этот том знаменит простотой содержащихся в нём заклинаний и безобидностью их результатов. В заклинаниях потруднее несложно ошибиться, но ошибка в них приводит к удручающим провалам, а не к убийственным последствиям. Кроме того, там отсутствуют заклинания, которые рассерженный ученик мог бы применить против своего учителя, сотоварища-ученика или обсчитавшего его лавочника. Навряд ли по такой книге удалось бы вызвать духа тьмы или устроить землетрясение.

Но эти два списка книги были последними копиями, изготовленными Мангротом, волшебником-переписчиком.

Дэри Мангрот начинал свою карьеру волшебником в городе Зардия, королевства Коривор, одной из тех самых стран, которые много веков назад захватил Дрезелак. Хотя многие, рассказывающие эту историю, изображают Мангрота недотёпой, который не мог наложить заклятие, не обмишурившись, исследования показывают, что на самом деле он был умелым волшебником, овладевшим множеством эффективных заклинаний, вроде тех чар, что не давали пище портиться и зачарованных пугал, отгоняющих не только ворон и других птиц, но также кроликов и голодных насекомых. Всё дело в том, что такими же эффективными заклинаниями владел любой другой волшебник, поэтому Мангроту с трудом удавалось с помощью магии зарабатывать на жизнь. Везде, куда бы он ни обратился, уже был волшебник или ведьма с прочной репутацией, предлагающие на продажу те же заклинания, что предлагал он.

Не стремясь закончить проживанием в бочке, как, по слухам, поступали некоторые философы, но и не желая бросать семилетние исследования, принёсшие ему учёную степень в области магистики, Мангрот долго и глубоко обдумывал этот вопрос. И наткнулся на идею, как можно заработать себе на жизнь и при этом остаться в сфере магии. В бытность учеником, Мангрот оплачивал свои уроки волшебства, время от времени подрабатывая переписчиком, копируя для других людей письма и рукописи. Предположительно, искусный переписчик должен иметь чёткий и даже красивый почерк, и знать правописание и грамматику. Допущенная в письме ошибка могла вызвать вражду, если не войну и в прошлом в таких недоразумениях винили — возможно несправедливо — неумелых писцов.

Мангрот был не только превосходным переписчиком и быстро работал, но к тому же он владел магией и разбирался в ней. Поэтому ему показалось логичным предложить свои услуги другим чародеям, копируя их магические книги.

Вскоре Мангрот обнаружил, что его идея оказалась удачной. Переписывание магических пособий для обмена с другими волшебниками, для наставления ученических групп или просто, как запасную книгу заклинаний на всякий случай, для большинства волшебников было длительной и изнурительной задачей. Нельзя было допустить ни одной ошибки, или же конечные результаты наложенных чар могли сильно отклониться от ожидаемых результатов. Чтобы скопировать для вас том, нужен был кто-то, обладающий вниманием к деталям и искусностью хорошего писца, и пониманием магии и опытом волшебника, и за такую услугу многие волшебники охотно платили. Для успокоения наиболее подозрительных коллег, которые опасались, что он украдёт книги или, как минимум, перепишет к себе те заклинания, которые они предпочитали приберегать исключительно для себя, Мангрот добровольно подвергался гейсу — магическому вынуждению — просто удерживающему его от подобных поступков. Быстро распространилась молва, что, если вы желали скопировать магическую книгу, то Мангрот был подходящим для этого человеком, волшебником, которому можно доверять и парнем, который быстро и безупречно вас обслужит. Он не стал богачом, но преуспевал и жил в достатке, обзавёлся домом, крытым настоящим сланцем, вместо обычной древесины флоффии, переложил уборку и обслуживание на элементала, укрощённого другим волшебником, раз в неделю обедал в „Люциде“ — местной ресторации, знаменитой своими отменными маленькими крабами и блюдами из зардианских карликовых кур.

Нет оснований считать, что Мангрот возгордился своими незначительными достижениями. Однако, куда чаще гордыни, падению предшествует успех. В данном случае успех явился в виде контракта с Зардианской Академией Магистики и Смежных Искусств, на изготовление не менее семи копий знаменитого гримуара Торенса Бёркрема: „Лёгкие Заклинания для Новичков“. Это был довольно прибыльный заказ и, выполненный как следует, он легко мог одарить Мангрота выгодными связями с самыми влиятельными чародеями города. Здесь мне придётся отклониться, пояснив, что Зардианская Академия не была одной из тех громадных магических школ размером с замок, расположенных в уединённых долинах вдали от цивилизации, с сотнями учеников и десятками учителей. Нет, это было средних размеров здание из красного кирпича, всего в паре кварталов к югу от купеческого района, которое в любое время вмещало четыре-пять волшебников и около трёх дюжин студентов. Тем не менее, Мангрот наслаждался тем, что это была его alma mater и он сможет появиться перед учителями, которые в один голос сулили ему успех, если только он займётся теми или иными курсами, рекомендуемыми ими в дополнение. Разумеется, в этих рекомендованных курсах и заклинаниях и крылась причина, по которой первоначальные усилия Мангрота, заметившего у себя талант волшебника, были не слишком успешны, поскольку все остальные получали такие же наставления, но он был готов этим пренебречь.

Чем пренебрегать не стоило, так это фактом, что, с тех пор, как он закончил обучение, Академия подпала под владычество Контуминеса Блута.

Подобно тому, как Зардианская Академия не соответствовала представлению читателя о школе волшебников, Контуминес Блут не походил на общее представление о злом волшебнике. Почти каждый злой волшебник в книгах и истории проявлял свою вредоносность через злоупотребление чарами и магическими знаниями. Блуту никогда не удавалось овладеть никакими заклинаниями (что, возможно, и к лучшему, ибо никакой чародей не мог быть искусен во всех заклятиях), кроме самых мирных или безвредных. Однако он овладел искусством злоупотребления своей властью, как коммерсанта, а впоследствии, как главы школы волшебников, выжимая последний грош из всех жертв, которым не повезло с ним встретиться. Он накладывал на многочисленных студентов несправедливые штрафы, которые им приходилось выплачивать при выпуске. Он выставлял родителям своих учеников счёт за услуги, которые даже и не предлагались, не говоря уж о том, чтобы их предоставлять. И у него всегда находилось то или иное оправдание, чтобы удержать часть жалованья волшебников-наставников. В результате он вполне оправдывал предположение одного недоброжелателя (из Фессалопии, где верят в реинкарнацию), что в своей прошлой жизни Блут, скорее всего, был карманником и, наверное, таким успешным, что его так и не поймали.

Загрести в своё распоряжение семь копий самой популярной магической книги — такому искушению Блут противиться не мог. В тот же день. когда школа их получила, он присвоил две копии и с большой выгодой продал их другим волшебникам. В случае чего, он мог сказать, что хранит две дополнительные копии на случай потери или уничтожения прочих. Ещё он продал (со скидкой) несколько старых потрёпанных копий Бёркремовского гримуара из школьных запасов.

Чего Блут не ожидал, так это того, что восемь учеников, талантливее обычного, сдадут вступительные экзамены в одно и то же время. Пяти книг, как тщательно их ни распределяй, явно не хватало на такую толпу (для Зардианской Академии) студентов, попавшихся теперь ему на пути.

Блут вспомнил мудрый старый принцип, применяемый множеством людей в подобных ситуациях: «Появились проблемы — скорей нападай на ближайшего козла отпущения». Он поспешно составил гневное и угрожающее письмо к Дэри Мангроту, обвинив его в том, что тот обсчитал учебное заведение и поставил лишь пять копий Бёркремовских „Заклинаний“, взяв плату за семь. Если он не поставит оставшиеся две копии в течение четырёх дней, последствия для него будут ужасны, как магические, так и юридические (не говоря об жутком пятне на его доселе незамаранной репутации). Для гарантии, что Мангрот сбежит, одна из подчинённых Блуту ведьм магически вызвала для доставки этого письма не обычного в таких случаях голубя, но огромнейшего и жутчайшего нетопыря, которого только смогла подчинить. Блут хотел удостовериться, что Мангрот серьёзно воспримет его угрозы.

Что Мангрот и сделал. Несчастный волшебник-переписчик, устрашась грозящих ему жутких последствий, выполнил почти невозможную работу, изготовив за четыре дня два списка Бёркремовского труда (его предложение заменить одну из недостающих книг собственной копией „Лёгких Заклинаний“ было с гневом отвергнуто). Он знал, что сделал семь копий, но понятия не имел, как доказать, что две были украдены или потеряны, уже попав в Академию. Из-за того, что он подвергся такому несправедливому наказанию, то и думать не мог ни о чём, кроме того, чтобы выполнить порученное задание.

Вдобавок, эта задача осложнялась ещё и тем, что, после нескольких дней, выполнения других заданий, Мангрот отметил их успешное завершение, заглянув в „Люциду“, где употребил доброго белого вина гораздо больше обычной своей меры. Похмелье не очень докучало ему, поскольку выпил Мангрот не так уж много, но оно вызывало нестерпимую мигрень у волшебника, который нечасто предавался излишествам. Угрозы Блута тоже дела не улучшали и, к тому времени, когда хмель выветрился, Мангротовы издёрганные нервы уверенно шли курсом головной боли.

Таким образом, имелся переписчик, осоловевший от слишком обильной выпивки, с жуткой мигренью, скопировавший два манускрипта за слишком малый для такой задачи срок. То, что он не ел и не спал, чтобы вовремя закончить работу, не улучшало его сосредоточенности.

Не забывайте, что любое искажение в формуле заклинания изменяет его эффект, неизбежно превращая могучее заклятье в бесполезную смесь магических слов, а безобидную шутку в ужасную катастрофу.

Ни один из тех, кто присутствовал в Зардианской Академии при распределении тех книг, нескоро забудет это предупреждение.

Первый ученик, пострадавший из-за одной из двух испорченных книг Мангрота, некий Плисикус, отделался довольно легко. Он лишь хотел превратить воду в лёд и предпринял более дюжины попыток, прежде чем один из его учителей подошёл посмотреть на затруднения и обнаружил, что заклинание «заморозить воду на зад» искажено. Это объясняло такую уникальную ошибку и можно было дальше не ломать над ней голову, тем более, что Плисикус в конце концов создал ведро льда, необходимое повару.

Другие происшествия были не столь незначительны. Реми Адроникос пытался сотворить распространённый магический фокус, временно сделав булыжник мягким и податливым, чтобы лепить из него, как из глины. Почти все чародеи применяют это для создания статуэток, пресс-папье и, если раздобудут полудрагоценные камни, то ювелирные кабошоны. Вместо того, чтобы уподобиться глине, обломок кварца у Реми совсем расплавился и потёк по руке. К счастью, жидкий камень не был горяч, как вулканическая лава, но неожиданно застыл вновь. Реми пришлось обкалывать камень с руки, прежде, чем он снова смог ею пользоваться.

Амбициозный некромант по имени Тарфон испытал более серьёзные трудности, попытавшись применить жестокое, но полезное заклинание для превращения мозгов лягушек и жаб в маленькие драгоценные камни, распространённый источник карманных денег среди племени волшебников. Но жаба, вместо того, чтобы стать мёртвой с самоцветом внутри головы, обратилась в очень большую и очень живую каймановую черепаху. Эта черепаха проворно цапнула Тарфона за щиколотку и потребовались усилия нескольких студентов, чтобы убедить разгневанного зверя отпустить ногу. Всю оставшуюся жизнь Тарфон прихрамывал, хотя с того дня и впредь неизменно был ласков с животными.

Студентка Киркадия решила проверить, испорчено ли заклинание или же Тарфон просто где-то ошибся. Она дважды испробовала заклинание из той же книги, для превращения лягушачьих мозгов, хотя гораздо внимательнее, чем Тарфон. И ей повезло, что она держала всё под контролем. Первый её объект превратился в свирепую клыкастую лягушку из Нерианских джунглей, величиной с белку. Второй обернулся ужасной водяной коброй.

Осталось неизвестным, кто опробовал известное заклинание, заставляющее семечко прорасти и сразу же вымахать в маленькое недолговечное деревце, увешанное плодами — популярный фокус уличных трюкачей и подручный источник пищи и древесины. Результатом стало прекрасное дерево, обременённое соблазнительными кориворскими белыми яблоками. Однако состав яблок переменился, так что каждый, кто отведал хоть одно из них, опьянел. Половина студентов и все преподаватели Академии скатились до не слишком пристойного состояния. Исключений и увольнений удалось избежать лишь чудом, только из-за последующего исчезновения Блута и готовности его преемника забыть всё это дело.

О чём забывать не следовало — так это о попытках одного студента превратить паутину в шёлковые одежды. К счастью для всех присутствующих, бдительный волшебник распознал идущий полным ходом процесс и отправил студентов и других волшебников в безопасное место прежде, чем грянул взрыв. Возможно, к сожалению, виновник той катастрофы сбежал, неосознанно всё ещё сжимая „Лёгкие Заклинания“, так что эта опасная книга не была уничтожена вместе с тремя комнатами и частью вестибюля.

Причину всех этих бедствий быстро обнаружили. Последние две Мангротовы копии „Лёгких Заклинаний для Новичков“ были искажены, так серьёзно искажены, что удивительно, как Бёркрем в гробу не переворачивался (фортель, который он, быть может, и вправду проделал). Сперва все указали на Мангрота, из-за его небрежности и некомпетентности. Однако один из Блутовых клиентов, терзаемый совестью, выступил и признался, что купил у Блута копию Бёркремовской книги, легкомысленно не подозревая, что продаёт её не чародей и так вскрылось участие бесчестного волшебника в катастрофе.

Опасаясь расправы, Мангрот сбежал из Коривора и потратил остаток жизни, скрываясь за вымышленным именем и длинной бородой на далёких Лонгиановых Островах, где открыл процветающее дело по зачарованию пугал, так, чтобы они действительно отпугивали птиц и других вредителей. Он прославился своей непреклонной трезвостью и нежеланием излагать что-либо в письменной форме.

Участь Блута менее ясна. Верно, что он сбежал из Зардии немного позже Мангрота, лишившись места в Академии. Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть слух, что Блута настиг один из его врагов, превратил в зардианскую карликовую курицу и оставил у лисьего логова.

После тщательной, богатой на происшествия, проверки обе Мангротовых, как и оригинальные Бёркремовские книги, теперь находятся под строгой охраной, замками и запорами, но их влияние и доныне ощущается в Симране. Камарилья злобных чародеев перестала мутить воду после того, как они слишком успешно попытались скопировать Мангротово заклинание шёлкового взрыва. Некоторые из прочих искажённых заклинаний были полностью скопированы, прежде чем книги надёжно заперли.

Киркадия ныне — Тёмная Ведьма Великого Мрака и печально известна превращениями безобидных лягушек в опасных зверей. Несколько городов приняли законы, запрещающие продажу или употребление опьяняющих плодов.

С другой стороны, Реми Андроникос теперь управляет процветающим делом в Кориворе. Он заставляет скалы плавиться и отливает их в простые формы, где они застывают в пресс-папье, держатели для книг и подобные безделушки. Став почтенным чародеем, он всё ещё не меньше двух раз в неделю посещает часовню фамильной богини-покровительницы и благодарит её за то, что она не позволила ему выбрать другое заклинание, заинтересовавшее его в Мангротовой книге. По-видимому, тогда он узнал, где находилось медовое дерево и предполагалось, что то заклинание заставит пчёл не обращать на него внимания, пока он забирает мёд. Его благодарность можно понять, учитывая, как сработали прочие заклинания из книги. Скорее всего, пчёлы сами бы его съели.

Много историй рассказывают о людях, которые попытались возвратить возлюбленных из царства мёртвых и лишь причинили себе ещё больше страданий. Но рассказы о тех, кто тревожил мёртвых по причинам, менее простительным, чем любовь — ради богатства, чтобы узнать их тайны или даже из ненависти — столь же плохо заканчиваются и гораздо менее известны. Их следует знать получше, утверждают некоторые мудрые люди Симраны. Одна из них — история о Фриндольфе и о том, к чему привела вражда, которой он не позволил умереть вместе с юным Вульгом Эту историю, как считают некоторые, необходимо изучать в каждой магической школе.

Не так уж давно в портовом городе Морденхем на свет появился Фриндольф — отпрыск одной из богатых торговых фамилий. Хотя родители не слишком баловали его, Фриндольф не избежал беспечальной юности, проведённой в безопасности и комфорте изобильного дома. Не стоит и говорить, что Фриндольф никогда не голодал и не страдал от слишком высоких цен или нехватки лучшего образования. Он мог рассчитывать на то, что станет почтенным членом общества и будет носить блестящее позолоченное одеяние из сукна, которое в Морденхеме могли позволить себе лишь достаточно богатые люди.

К сожалению, вскоре после того, как юный Фриндольф достиг зрелости, его отец лишился большей части семейного состояния, сделав несколько неудачных вложений. Вскоре после этих неудач он скончался и мать Фриндольфа ненадолго пережила своего мужа. Это поставило Фриндольфа в стеснённое положение. По меркам большинства людей он всё ещё оставался состоятельным, но, в сравнении с тем, что было, он впал в отчаянную нужду. Теперь ему приходилось учитывать цену на продукты и дважды подумать, прежде чем покупать какие-либо дорогие деликатесы, раньше постоянно украшавшие семейный стол. Он больше не мог устраивать крупных роскошных приёмов по любому незначительному случаю, как часто делали его родители. Теперь Фриндольф бережно пользовался одеждой и мебелью, чтобы они прослужили как можно дольше. И вместо одиннадцати слуг, работавших на его семью, теперь он обходился лишь поваром, экономкой и злополучным пареньком, который выполнял подённые работы.

Все Фриндольфовы усилия переменить судьбу лишь ухудшали положение. С каждой попыткой семейное состояние всё больше истощалось. Он продал летний дом за городом, чтобы купить долю в представляющемся очень перспективным деле. Оно прогорело из-за чересчур рьяных конкурентов. Фриндольф продал большинство драгоценностей своей матери (и отца: тот тоже любил роскошно выглядеть) и зафрахтовал торговое судно, которое никогда не оставалось без прибыли. Во время плавания это судно потопил ураган, насланный богами, дабы покарать город, мимо которого оно собиралось пройти. Если воспользоваться этим, то Фриндольф мог бы получать немалую прибыль, заставляя людей платить за то, чтобы он не вкладывался в чужие предприятия, но о таком он и не задумывался.

Фриндольф попытался пойти по торговой части. Он был уже не настолько юн, чтобы идти в ученики. У него имелось подходящее образование, чтобы стать счетоводом или переписчиком, но жалование за это казалось ему слишком скудным. В конце концов Фриндольф записался в малопочтенную волшебную академию, поскольку там не интересовались возрастом студента. Даже бесталанный волшебник обычно мог заработать на достойную жизнь и Фриндольф думал, что сможет сдать свой огромный городской дом внаём, как зал собраний для волшебников. Более, чем через год удовлетворительных оценок, хороших результатов и даже безупречного поведения, Фриндольфа отчислили из-за слов провидицы (прославленной неплохим послужным списком точных предсказаний), которая напророчила, что он станет злобным некромантом, который будет тревожить покой мёртвых и эти треклятые волшебники затряслись от страха.

Когда все эти замыслы рухнули, он начал осматриваться в поисках богатых семей, с которыми мог бы породниться. Он не сумел ни найти подходящую юную невесту, ни заинтересовать её родителей, даже обедневших, как он сам. На это имелись причины. Поскольку каждый замысел пополнить его состояние проваливался, Фриндольф всё раздражительнее, злее и презрительнее относился ко всему миру в целом и окружающим в частности. Его жестокий нрав стал притчей во языцех по по всему Морденхему. Если бы Фриндольф был побогаче, то, возможно, нашлись бы семьи, согласные выдать за него своих дочерей, скверный у него нрав или нет, но при настоящем положении дел, родители, которые всегда его знали, предпочитали безопасность своих дочерей выгоде наличия его в зятьях.

К тому же, Фриндольф крепко запил после провала в школе волшебников. Это не улучшало ни его финансов, ни характера и, подобно большинству вспыльчивых людей, Фриндольф всегда старался хладнокровно оценивать тех людей, которых он мог (или не мог) оскорбить или ударить по прихоти своего нередкого опьянения. Под главный удар его поношений и буйства всегда попадали скромные торговцы или далёкие и более бедные родственники, и никогда какие-то высокопоставленные персоны, которые могли бы подать на него в Морденхемский суд и уж тем более не свирепые варвары, которые стали бы гоняться за ним с топором. Как это бывает чаще всего, излюбленными целями стали его слуги. Для своего повара, горничной и прочих он стал строжайшим из судей и надсмотрщиков, требуя от каждого, кто работал на него, немедленного обслуживания и безоговорочной преданности. Вульг, мальчик на побегушках, больше всего страдал от хозяйского настроения, поскольку не мог уйти. В самом начале Фриндольф заставил его подписать кабальный договор, к чему не смог принудить остальных, более старших слуг. Повар и экономка, по крайней мере, могли сбежать из дома Фриндольфа, если чаша их терпения переполнится, но Вульг попал бы в тюрьму, покинув Фриндольфа прежде, чем истечёт шесть лет. Учитывая, как Фриндольф обращался с Вульгом, возможно, тюрьма была бы лучше.

И, учитывая, как Фриндольф относился к Вульгу, можно было решить, что он будет только рад избавиться от унылого и ненавистного юнца. Так или иначе, Вульга винили в каждой общей оплошности, каждом скверном деловом решении, принятом его хозяином. Вульг никогда не мог выполнить и простейшей работы по дому, даже следуя буквальным указаниям Фриндольфа. Вульг хуже всех на свете выбирал время, вламываясь к своему хозяину, когда тот был пьян и в дурном настроении, лишь потому, что Фриндольф его звал. Вульг слишком хорошо познакомился с хозяйскими тростью и ремнём, как и с затрещинами, а, когда Фриндольф бывал достаточно пьян, то пускал в ход любой подручный предмет. Лишь постоянные хозяйские напоминания об участи связанных договором слуг, которые бросили своих хозяев, удерживали Вульга в доме переживающего не лучшие времена купца. Едва ли вы удивитесь, узнав, что Фриндольф в конце концов выполнил свою часто повторяемую угрозу прибить «бесполезного и наглого» Вульга.

Уже приложившись к чаше после не оправдавшего ожиданий ужина из крабьего рагу, салата из морской капусты, и свежего хлеба и масла, запиваемого жгучим белым вином из срединных земель, Фриндольф внезапно возжелал медовухи… которой не было в его запасах вин, пива и прочей выпивки. На самом деле медовуха обычно появлялась в Морденхеме лишь во время летних и осенних праздников, ни один из которых теперь не отмечался. Однако Фриндольф не придумал ничего лучше, чем вызвать Вульга и послать его за этим пойлом, пообещав ужасные последствия, если тот его не принесёт.

Вульг бросился прочь, помчавшись от виноторговца в трактире, к тем немногим бакалейщикам, которые были открыты по ночам. Пять раз он уходил с пустыми руками, поскольку, хоть Фриндольф и дал ему денег на медовуху, ни у одного из торговцев не нашлось медовухи на продажу. На шестой раз Вульг нашёл купца, у которого было немного старой медовухи, уже почти забродившей. Он заплатил этому человеку больше разумной цены, чтобы принести своему вспыльчивому хозяину хоть что-то.

Разумеется, обычный горячий нрав Фриндольфа, ожидающего своего желанного напитка, накалился до абсолютно мерзкого. И его совсем не охладило, когда Вульг вернулся с худшим продуктом и меньшей сдачей, чем ожидал этот коммерсант на мели. — Я посылал тебя за медовухой, а ты притащил мне эту скисшую мочу, которой побрезгует даже конченый пьяница! — зарычал он на злосчастного Вульга. — И ты пытаешься меня надуть, прикарманив часть сдачи!

— Пожалуйста, господин, — взмолился мальчик. — Я внимательно пересчитал сдачу и убедился, что всё верно. И это единственная медовуха, которую я смог отыскать.

Оставшиеся его аргументы свелись к воплям. когда Фриндольф схватил тяжёлую трость и начал избивать ей бедного паренька. Вопящий Вульг развернулся и кинулся на улицу, лишь затем, чтобы Фриндольф бросился следом и поймал его, прежде чем тот смог сбежать.

Фриндольф ещё долго и изо всех сил махал тростью. Прежде, чем он закончил, Вульг прекратил кричать и умолять… а тем более дышать и двигаться.

Фриндольф вернулся в свой особняк, думая, что всё это закончилось. Конечно, он ещё ждал, что Вульг встанет и последует за ним в дом, скуля и всхлипывая, как бывало после прошлых наказаний. Он весьма огорчился на следующий день, когда проснулся и обнаружил, что больше у него нет мальчика на побегушках.

Ещё больше он огорчился, попав в руки закона. Само собой, Фриндольф не ожидал, что ему придётся отвечать за смерть Вульга. Этот парень был просто кабальным, и он пытался сбежать. Несомненно, нельзя было и ожидать, что старый грубый Фриндольф понесёт ответ за свой поступок, в сущности вполне простительный.

К несчастью для него, Морденхемские судьи были не лишены житейской мудрости и они понимали, к чему могло привести разрешение хозяевам убивать слуг, когда им взбредёт в голову. Другие люди, жестокие или злонравные могли прознать об этом и решить, что теперь любой вправе убить кабального по своей прихоти. Другие слуги, связанные контрактом, с действительными или надуманными обидами на своих хозяев, могли испугаться и сбежать, чтобы не повторить участь Вульга. И кто же станет прислуживать знати? Вот настоящее преступление! Лучше примерно наказать Фриндольфа, чтобы избежать грядущих неприятностей.

Они не могли казнить Фриндольфа за убийство слуги или хотя бы заключить в тюрьму, но могли его оштрафовать. Штраф за убийство на улице был довольно немалым. Не говоря уже о вире, которую они велели ему уплатить пока что здравствующим родителям Вульга и убедились, что он это сделал. Фриндольф видел, как большая часть его оскудевших финансов уплывала в цепкие ручонки приставов и тех никчёмных обитателей трущоб, которые произвели ещё более никчёмного Вульга на свет. Но это оказалось не единственной его утратой. Судьба Вульга устрашила остальных слуг, которые, не будучи связанными договором, вполне могли уйти — и поскорее это сделали. И при этом никто не стремился заменить их, заняв освободившиеся места, кроме нескольких отчаявшихся и совершенно непригодных нищих, которых Фриндольф гневно отгонял от дверей. Он обнаружил, что теперь ему самому приходилось наводить порядок в собственном доме, застилать собственную постель и готовить собственную пищу, несмотря на то, что он ещё мог позволить себе пару слуг, если осторожно расходовать финансы. Не обрадовало Фриндольфа и то, что теперь его избегали те круги, в которых он привык обращаться. Немногие желали делить бесчестье с неудачливым купцом и было ещё меньше желающих находиться рядом с Фриндольфом, когда он снова выйдет из себя.

Человек, мудрее Фриндольфа, в такой ситуации мог бы пересмотреть свои былые поступки, мог бы понять, что сам виноват в большинстве собственных неприятностей, и мог бы попытаться раскаяться и измениться. Человек, практичнее Фриндольфа, мог бы осознать, что сам потопил свой корабль в Морденхеме, продать дом и то, что невозможно унести с собой, и начать заново в каком-нибудь другом месте. Но, поскольку Фриндольф был Фриндольфом, он всё больше распалялся против Вульга и продолжал обвинять его во всех несчастьях своей жизни. Во всём этом был виноват Вульг, принеся ему скверную медовуху, попытавшись обсчитать его и вынудив своего бедного, замороченного хозяина убить его так, что Фриндольф сам пострадал.

Чем больше Фриндольф об этом размышлял, тем больше убеждался, что Вульг и только Вульг довёл его до такого плачевного положения. Наконец ему стало ясно, что Вульг, невзирая на свою смерть, был недостаточно наказан за свои грехи и измену безупречному и милостивому хозяину.

Но как наказать мёртвого? У множества священников имеется множество теорий, но никто не знал наверняка, куда отправляется дух после смерти, кроме тех случаев, когда дух никуда не отправлялся, а оставался на месте своей гибели, где и действовал всем на нервы. Если бы Фриндольф был уверен, что Вульг попал в некое место, где карают вероломных и бесчестных слуг, возможно, его бы это удовлетворило. Этот никудышный малый, целую вечность отплясывающий на горячих углях или закатывающий непосильный камень на гору, отчасти скрасил бы размышления мстительного купца. Но он опасался, что, возможно, судьи в загробном мире могли оказаться такими же неблагоразумными, как и здесь, проявив к тому паршивцу незаслуженное милосердие. Мысль о Вульге, мирно спящем целую вечность или даже наслаждающимся благами какого-нибудь рая была невыносима для Фриндольфа. Вдруг он вспомнил своё годовое обучение искусству магии и как его выгнали, невзирая на значительные успехи и всё из-за невнятных пророчеств той старой идиотки, что именовала себя провидицей. Разве он не выказал тогда способности, и разве она не предсказала, что он станет злобным некромантом, который будет тревожить покой мёртвых? В то время он считал её просто безумной старухой. Но теперь у Фриндольфа имелся мёртвый человек, которого он до безумия желал потревожить.

Фриндольф обшарил чердак и вскоре обнаружил учебники своих магических дней. У него не отняло много времени вновь изучить то, что он позабыл за минувшие годы. К сожалению, его характеру недоставало осторожности, а теперь праведный гнев лишь подгонял его.

Разумеется, в учебниках не содержалось ничего, похожего на то, что он искал; такое не дозволялось простым ученикам. Однажды, в поисках знаний, Фриндольфу удалось раздобыть, окольными путями и по цене, что неприятно удивила бы любого, несколько наиболее могущественных книг по темнейшей магии. После того, как он нашёл нужные заклинания для оживления трупа, из рук в руки перешла сумма побольше. Бездельник, отчаянно нуждающийся в деньгах на выпивку, как-то ночью выкопал на кладбище гроб и извлёк оттуда кошмарное содержимое (ибо тело Вульга покоилось в могиле уже почти три года), однажды поздно ночью притащив его в грубом мешке прямо к дверям Фриндольфа. Облака скрывали луну и звёзды над Морденхемом, и леденящий ветер продувал город насквозь. Это была ночь, когда свершается чёрная магия, в основном потому, что ненастье отбивает у возможных свидетелей охоту высовывать нос из дому.

Фриндольф готовил тёмный ритуал в своём подвале, подальше от коллекции редких вин. Ладан и камфора заглушали смрад давно уже мёртвого тела, а покрывало на бренных останках Вульга избавляло Фриндольфа от зрелища этих омерзительных мощей. Вокруг покойника и там, куда собирался встать Фриндольф, были вычерчены магические круги со множеством элементов. С превеликой тщательностью в кругах было выведено каждое слово и имя силы и, войдя внутрь круга, Фриндольф убедился, что не нарушил и не стёр ногой ни одну меловую черту. В руке он держал список с именами нескольких богов и покровителей умерших, существ не злых, но с таким мрачным и опасным могуществом, что большинство людей полагало за лучшее не тревожить их покой. Вдобавок Фриндольф достал самую важную вещь для вызывания духа мёртвого — полное имя Вульга, то, которым мальчика нарекли родители, а не то, которым его все называли. Раздобыл его купец до смешного легко: он просто запомнил имя, когда его произнесли на суде. Ему даже удалось притащить, не поломав их, вниз по лестнице из главной столовой огромные и вычурные часы с маятником, так, чтобы точно знать, когда подойдёт нужное время для заклинания. Фриндольф впервые почувствовал благодарность за то, что все посчитали эти часы слишком громоздкими и уродливыми, когда он пытался их продать. Скоро Вульг заплатит за то, что навлёк столько неприятностей на голову своего хозяина. Скоро он вновь станет живым пареньком, встретив Фриндольфа, который будет действовать с холодной обдуманной яростью, а не диким бешенством. На столе в подвале лежало несколько дубинок и плетей, там, где Фриндольф легко мог дотянуться до них. Ещё у купца под рукой были короткий меч и боевой топор, много лет висевшие на стене.

Фриндольф давно решил, что одна-единственная или даже две смерти, были совсем неподходящим наказанием для кого-то, вроде Вульга. Хотя в тёмных гримуарах такая идея никогда не упоминалась, он не видел причин, почему бы не применить ритуал для оживления мёртвых несколько раз на одной и той же жертве. Он собирался убивать Вульга снова и снова, каждый раз используя другое оружие. Если и это его не порадует, то можно будет подумать, как применить дыбу или раскалённое железо, не привлекая внимания соседей. Вульг расплачивался бы за то, что причинил своему хозяину раз за разом, год за годом, пока сам Фриндольф ещё ходит по земле. В урочный час (который, вопреки распространённому мнению, не был полуночью) Фриндольф провозгласил длинное заклинание, призывая дух Вульга из загробного мира в разлагающийся труп. Когда он совершил это, покой ночи расколола гроза, раскаты и громыхание которой Фриндольф слышал даже внизу, в своём подвале. Неужели боги и могущества разгневались на Фриндольфа, богохульно тревожившего мёртвых и выражали своё недовольство? Или это призванные им силы являли свою мощь в буре? Мстительный купец не знал и не хотел знать, поскольку месть всё ближе и ближе подползала в его нетерпеливые руки.

Затем грянул один, последний, но самый внушительный громовой раскат и на мгновение все ритуальные свечи, что зажёг Фриндольф, вспыхнули ярче, словно раздуваемые слабым ветерком. И кости и давно разложившаяся плоть Вульга начали срастаться на глазах у его убийцы. Труп захлестнула волна восстановления и затем давно умерший мальчик с трудом поднялся на ноги. Нагой Вульг стоял перед своим хозяином, бледный, трясущийся и похожий не на того, кто вернулся с того света, а, скорее, на того, кто долго страдал каким-то тяжёлым недугом и был готов отправиться в загробный мир. Вульг не произнёс ни слова, но незамутнённый ужас в его глазах, когда он вновь увидел Фриндольфа, являл собой жалкое зрелище.

— А, маленький ты негодяй! — злорадствовал Фриндольф. — Думал, что избежал заслуженного наказания, верно? Но я по-прежнему твой хозяин и даже смерть не избавит тебя от моей власти или от обращения, которое ты полностью заслужил! — С этими словами Фриндольф схватил со стола хлыст и накинулся на тощую фигурку, стоящую перед ним. Вульг не кричал и не отбивался, как в прошлый раз, он просто упал наземь и стонал. Мальчик не так уж сильно держался за жизнь, в которую его противоестественно вытянули назад и скоро во второй раз истёк кровью от ударов Фриндольфа.

Взяв лопату с длинной рукояткой, Фриндольф мрачно затолкал труп Вульга, который быстро разложился до того состояния, как было перед вызовом, в чулан, где собирался хранить мальчика между воскрешениями. Он ничуть не утешился — мальчик пострадал совсем недостаточно и повторное наказание не было ни так приятно, ни так радостно, как он ожидал. Он подумал, что, когда в следующий раз возвратит Вульга, то даст ему несколько дней или недель на восстановление сил, и что этот юнец и до своей гибели умом не отличался. Таким образом он мог сделать смерть этого отродья более затянувшейся и томительной, и Вульг всё время будет в ужасе ждать своей заслуженной казни, что само по себе уже жуткая кара. Однако на следующий раз, когда Фриндольф стал вызывать дух Вульга, ничего не произошло. Не появился никакой дух, не гневался никакой бог, и труп так и оставался смердящим прахом. На это была причина.

В своём рвении ещё раз наказать Вульга (потому что Фриндольф никогда не считал убийством то, что сделал), а затем избавиться от мерзкого и зловонного трупа, Фриндольф забыл совершить второй переписанный им ритуал, тот, который отсылал дух назад в загробный мир. Это означало, что, когда он во второй раз вызывал Вульга из потустороннего мира, Вульга там не было. Вместо этого дух Вульга бродил по улицам Морденхема, незримый и неосязаемый почти для всех, а тех, что могли видеть призраков, поблизости не оказалось. Вульг был не очень-то доволен. Три года назад он не отправился ни в блаженство, ни на муки, но всего лишь в серое царство, куда попадали те, кто не был достаточно хорош для одного места или достаточно плох для другого. Многие утверждают, что это тоскливое и непривлекательное место, но Вульг, сравнивая его с бедностью и нуждой своих ранних лет, и страданиями и унижениями более поздних, вообще не считал это плохим местом и был бы рад провести в нём остаток вечности. И при этом он не был от Фриндольфа в восторге. Вульг умер, веря, что его последнее наказание было огромной несправедливостью, как и уйма предыдущих наказаний, каким подвергал его торговец. Поскольку последнее избиение отправило его в лучшие условия, такое обхождение он мог простить. Однако то, что его вытащили назад, для дальнейших издевательств, меняло всё дело. Может, Вульг и происходил из бедного квартала, но он понимал, что бывший хозяин нарушил множество законов, и человеческих и божественных, выдернув его назад из загробного мира. Это было гораздо хуже, чем всё, что Фриндольф причинял ему в прошлой жизни и на сей раз Вульг действительно был готов защищаться от своего бывшего хозяина. Он не мог стать призраком. Гневных призраков возвращает в мир живых их собственная воля и ярость, ради возмездия или справедливости. Вульга же выдернули назад, в мир, против его воли. Предположительно, дух того, кто не смог попасть на тот свет, перерождается, зачастую более низшим созданием, чем человек. Как правило, такие перевоплощённые выказывают больше разума и осознанности, чем обычные животные и даже некоторые люди. Однажды, когда Фриндольф вышел прогуляться, большая собака, прежде не выказывавшая признаков свирепости, разъярилась и бросилась на него. Фриндольфа сильно покусали в обе руки и ноги, прежде чем ему удалось отогнать собаку, треснув её по голове своей тростью. Несколько лет спустя, лошадь, которая до сих пор покорно возила Фриндольфа, вдруг так сильно лягнула купца, что тот прохромал остаток жизни. Лошадь отвели на бойню, но покалеченной ноге торговца это не помогло. С тех пор казалось, что каждая беспризорная тварь в городе ополчилась на Фриндольфа. Его жалили пчёлы. Его кусали москиты. Бродячая кошка повадилась вопить под окном его спальни и её никак не удавалось поймать. Несколько месяцев подряд голубь, по всей видимости, нарочно подкарауливал Фриндольфа, особенно если тот облачался в новый наряд. Как могла простая птица распознать, когда он надевает хорошую одежду — вопрос, на который никто не мог ответить. Как-то раз на Фриндольфа набросился даже попугай. Коммерсант проходил мимо торгующей животными лавки, со множеством необычных тварей в клетках, когда цветистая птица из джунглей, внезапно ополчилась на Фриндольфа и начала обзывать его так, что любой мог у неё поучиться. Гневное нападение Фриндольфа на птицу только намного ухудшило положение, поскольку его удары разбили деревянную клетку, разделявшую человека и птицу. Прежде чем его остановили, попугай, жёлто-зелёный здоровяк из джунглей Арбатуки, сумел отстричь клювом большую часть Фриндольфова правого мизинца и половину левого уха. Со временем, люди начали обсуждать ужасное невезение Фриндольфа с животными. Некоторые думали, что это проклятие, наложенное на торговца богами, за то, что он случайно убил слугу. Другие считали, что Фриндольф, с его спесивым нравом и несносной натурой, просто раздражал всех существ.

Странно, но никто, даже сам Фриндольф, не заподозрил, что это мог быть разгневанный дух убитого мальчика, у которого отняли не только жизнь, но и упокоение в загробном мире и даже саму человечность. Почему Фриндольф так никогда и не догадался — тайна, поскольку это знание было у него под рукой, в книгах, что позабытыми лежали у него на столе. Быть может, мстительные боги затмили ему глаза, поэтому он не смог уразуметь, откуда явилась его кара и как справиться с этой напастью. А, может, он отвергал это и обманывал себя домыслами, что не имеет никакого отношения к этим враждебным существам, что эта беда никак не связана с его собственными злодеяниями. Как и следовало ожидать, подавленный удручающими неприятностями и любезно повторяемыми Вульгом «случайностями», Фриндольф не дожил до преклонных лет. После его кончины — избитым, изжаленным, искусанным и постаревшим раньше срока, наследники Фриндольфа обнаружили в его подвале труп Вульга. Они поспешно захоронили его снова и заплатили священнику, чтобы он упокоил призрака. Так Вульг возвратился в страну смерти, которую предпочёл миру живых. Некоторые утверждают, что силы, правящие мёртвыми, карают Фриндольфа и впредь, навеки лишив возможности его вновь добраться до Вульга, но откуда им это знать?

Что известно точно — бедные родственники, столь презираемые Фриндольфом, унаследовали его дом и деньги. Будучи не столь богатыми как Фриндольфова родовая ветвь, они нашли свою новую жизнь комфортной и роскошной, и не чувствовали желания проклинать судьбу, что та не сделала их ещё богаче. Книги по магии отдали отошедшей от дел ведьме, которая точно не злоупотребила бы ими, поскольку давно ослепла. Тем не менее, они никогда не связывали слуг договором и были заметными фигурами в движении за запрет в Морденхеме кабальной традиции.

Или, по крайней мере, так рассказывают эту историю в Симране.

Одним зимним днём некий человек возвращался после удачной торговой поездки в свою деревню дальней дорогой, когда шайка разбойников накинулась на него, словно стая шакалов. Они забрали всё, что у него было, даже меховые одежды. По своему обыкновению, они избили его так, что бедняга оказался на волосок от смерти, и бросили умирать от холода на высоком горном перевале. Когда они уже пропали из виду, он почти перестал ощущать свои руки и ноги. Он утратил надежду выжить и начал возносить молитвы, вспоминая те из них, которым когда-то его научила мать.

Но затем у него подпрыгнуло сердце, когда он увидал тени приближающейся группы людей. Это был священник Заркуны, в прекрасных облачениях, окружённый рабами и наложницами, уделивших несчастному разве что презрительный взгляд.

Час спустя появилась другая фигура — аскетический почитатель Пиндола, трёхголового божества. Но и этот человек ничуть не обратил внимания на чьё-то присутствие, поскольку раненый уже впал в беспамятство, а аскет находился в мистическом экстазе, когда проходил мимо.

Чуть позже, когда солнце закатилось и душа несчастного приготовилась покинуть тело, появился третий прохожий. И вот, это оказался один из тех самых разбойников, которые так жестоко обошлись с несчастным несколькими часами ранее! Видимо, когда он ушёл вместе со своими сотоварищами, его замучила совесть и, устыдившись, он не мог разделить веселье своих собратьев. Когда всех их свалила выпивка, он выбрался из лагеря и отыскал дорогу назад, к месту, где они напали на того человека. Его бывшая жертва лежала там, едва подавая признаки жизни. Приподняв ему голову, грабитель пальцем в перчатке раздвинул губы и влил одну-единственную струйку вина.

Позаботившись о нём таким образом, этот нежданный благодетель задумался, что же делать. Внезапно он склонился, завернул окоченевшее тело несчастного в плащ и взвалил его на плечи, будто пастырь, несущий одинокую овцу. По тайному пути, известному лишь Братству Воров, он добрался до ближайшего постоялого двора.

Войдя в продымлённый зал, он освободил на одном из длинных столов место для избитого человека, чья кровь вновь разогрелась. Разбойник отозвал в сторонку трактирщика, давно ему знакомого и прошептал: — Вот, я сберёг несколько серебряных монет, которые мы у него забрали. Возьми и заботься о нём, покуда он не поправится. Что до меня, я должен убраться подальше, прежде чем моё отсутствие обнаружат. Может быть, я вернусь весной.

Тяжёлая деревянная дверь выпустила его в суровую горную ночь и трактирщик подошёл к столу, где лежала распростёртая фигура. Когда трактирщик перевёл взгляд с искалеченного тела на серебро в своей руке, его глаза заблестели ярче, чем просто отражением жаркого пламени очага. Подозвав одного из своих работников, он велел ему отнести этого человека, уже очнувшегося, в заднюю комнату, где трактирщик о нём позаботится.

Оставшись наедине с беднягой, он выхватил из своего фартука железный нож и быстро перерезал тому горло. Пинком распахнув заднюю дверь, он не стал тратить времени впустую, вышвырнув труп на кучу мусора. Прошло не так уж много времени до того, как стая шакалов учуяла запах и набросилась на труп. Трактирщик посчитал это прибыльным днём и милостью своих богов.

Такую историю рассказывают в Симране. Правда ли это? Я не знаю.

Грешником был Муфастос, хотя, не каким-нибудь гнусным преступным типом и не хищником среди своих собратьев. Но этот старый нечестивец игнорировал Богов Симраны. По правде говоря, боги даже не утруждались замечать такие мелочи. Какая разница, поклоняется им простой смертный или богохульствует? В любом случае, их это совершенно не затрагивало. Иногда добродетели и грехи целых цивилизаций удостаивались божественного внимания, хоть и не без некоторой досады. Но отдельные люди? Они льстили себе, полагая, что их букашечьи заботы хоть сколько-то интересны Тем Кто Свыше. Подобные вещи оставались на откуп низшим полубогам и духам.

И те приметили, сколь мало смертный Муфастос в действительности тратил сил на необходимые дела, хоть в своём скромном домишке, хоть на работе. Само собой, Гортрулла, его многострадальная жена, с лихвой восполняла недостаток божественного негодования. Например, пристрастие Муфастоса к вину намного превышало его любовь к жене и она это знала, в конце концов бросив его и вернувшись в свой фамильный дом. Муфастос заметил её отсутствие, только лишившись регулярных обедов и завтраков. Он лишь восхитился, как же долго она смогла терпеть его сумасбродства. С другой стороны, больше ему не придётся выносить нытьё жены и отсутствие такового почти компенсировало нехватку еды.

Без того, кто заботился бы о его нуждах, здоровье Муфастоса быстро пошатнулось. Его ленивые повадки лишь ухудшали дело. Наконец старый бездельник слёг в постель, покинутый и заброшенный, трясущийся в лихорадке, не знающий, как избавиться от всё растущего и растущего жара. Когда он ощутил, что теряет сознание, его последней мыслью стало, что, по крайней мере, в бесчувственном забытье станет полегче.

Но, ожидая этого он ужасно ошибся, ибо сразу же, без промедления, обнаружил себя за тяжёлой работой, пыхтящим и потеющим, с жутко болящими от усталости руками, когда вгрызался киркой в жилу горной породы! На кратчайший миг он ощутил, будто находится там, где и следует, и что привычен к работе. Но потом осознал нелепость этого и шокирующую непривычность. Он не привык к такому труду — да к любому труду! Как же его занесло в эту ужасную кабалу?

Муфастос был не одинок. Длинная цепь соединяла его лодыжку с другим человеком, занятым тем же делом. Этот парень выглядел не лучше самого Муфастоса. Если он и долго трудился, это явно не помогло ему нарастить мускулы. Он окликнул новоприбывшего.

— Растерялся, друг? Поначалу с каждым так!

Муфастос покосился на грязные черты того человека, скрытые покровом тени. Он собрался ответить на приветственные слова соседа, когда его ошарашило внезапное отступление мрака. Это была вспышка огня из дальнего мрачного прохода, не настолько яркая, чтобы заставить прикрыть глаза, но внезапно Муфастос разглядел то, что его окружало: пещеру, её неровный пол, усеянный валунами и всевозможными каменными обломками. Это была копь, глубоко в земле — или под землёй. Но это он уже понял, по кирке в руках. Что ленивый увалень, вроде него, делает здесь?

— Мы работаем на него, — объяснил другой рабочий, указав на верх пещерной стены. Там, в выдолбленной нише, располагалась статуя (в рудничной штольне?), изображающая существо, в целом человекоподобное, но обладающее многочисленными конечностями, как видно, позаимствованными у множества видов животных: крабьи клешни, свернувшиеся щупальца, звериные лапы и человеческие руки, хотя с переизбытком суставов. Этот тролль щеголял собранием клыков и бивней, заполняющих широкую пасть, над которой торчал тупоносый хобот и три выпученных глаза, один повыше двух других. Голову со покатым лбом венчал целый лес разнообразных рогов и шипов. Эти детали стали видны лишь на миг, прежде чем вновь вернулся мглистый полумрак, но бедняга Муфастос увидел более, чем достаточно, чтобы растерять всё своё остроумие!

— Это же — Друумальгатот, Король Мёртвых или нет?

— Верно, он, и это место украшают его образы, чтобы напоминать нам, кому мы служим — словно мы можем забыть!

— Как твоё имя, друг? — спросил Муфастос, быстро оглянувшись через плечо, в опасении, что его безделье заметят.

— Моё имя? Не помню, оно было таким длинным. И твоё меня не интересует, поскольку здесь это не имеет значения.

— Я не стану спрашивать, что это за место, но зачем мы копаем?

— Не знаю, но, может, есть грешники похуже нас и, наверное, они страдают в огне в каком-то круге поглубже и, возможно, мы добываем топливо для того огня. Но наверняка я не знаю.

При новой вспышке огненного отсвета Муфастос снова глянул на нишу со статуей ужасного Хозяина Ямы и вздрогнул, увидев или решив, что увидел, как один из глаз обратился на него. Так что он прервал бессодержательную беседу с сотоварищем-рабом и вернулся к своему занятию — крушить скалу.

В Пегане берёт начало река, но не река воды и даже не река огня: по небесам и Мирам струится к Пределу Миров Река Безмолвия. Миры полны звуками и шумами, полны эхом голосов и песен, только на Реке царит молчание, ибо там все звуки умирают.

Река рождается из барабанной дроби Скарла, течёт меж берегов из грома, а за Мирами, за самой далёкой звездой, впадает в Океан Безмолвия.

Я лежал в пустыне, вдали от городов и звуков, и надо мной по небу текла Река Безмолвия, а на краю пустыни ночь сражалась с Солнцем.

Когда же ночь одержала победу, на Реке показался корабль Йохарнет-Лехея, корабль Сновидений, плывущий в сумерках.

Шпангоуты корабля сделаны из старых снов, высокие прямые мачты — из фантазий поэтов, а снасти — из людских надежд.

Гребцы на палубе — те, что умерли, и те, что ещё не родились, принцы из забытых сказок и существа, рождённые фантазией — беззвучно поднимали и опускали вёсла.

Ветры приносят в Пегану людские надежды и мечты, которым не нашлось места в Мирах, а бог Йохарнет-Лехей вплетает их в сны и вновь отсылает на Землю.

Каждую ночь Йохарнет-Лехей садится на корабль Сновидений, чтобы вернуть людям былые надежды и забытые мечты.

Прежде чем новый день вступит в свои права и легионы зари примутся метать в лицо ночи огненные копья, Йохарнет-Лехей покидает спящие Миры и уплывает по Реке Безмолвия в Пегану и дальше, в Океан Безмолвия, лежащий за Мирами.

И зовется та Река Имраной — Рекой Безмолвия. Те, кто устал от шума городов, пробираются ночью на корабль Йохарнет-Лехея, ложатся на палубу и плывут по Реке, окружённые былыми снами и мечтаниями, пока Мунг не явит им своё знамение, ибо такова их судьба. И, лёжа на палубе среди незабытых фантазий и неспетых песен, они перед рассветом достигают Имраны, где не слышно ни шума городов, ни раскатов грома, ни полуночного воя Боли, терзающей людские тела, где никому нет дела до печалей Мира.

У врат Пеганы, там, где Река струится меж двумя созвездиями-близнецами Йумом и Готумом — Йум стоит на страже справа, а Готум слева, — сидит Сирами, властелин Забвения. Когда корабль проплывает мимо, Сирами глядит сапфировыми глазами на лица я мимо лиц тех, кто устал от городов, глядит, как глядят перед собою те, кто ничего не помнит, и плавно взмахивает руками, и люди на палубе забывают всё — кроме того, что забыть невозможно, даже за Пределом Миров.

Говорят, когда Скарл перестанет бить в барабан и МАНА-ЙУД-СУШАИ очнётся от сна, боги Пеганы поймут, что настал КОНЕЦ, и, не теряя достоинства, взойдут на золотые галеоны и поплывут вниз по Имраие, к Океану Безмолвия, где нет ничего, даже звуков. А далеко, на берегу Реки, будет лаять их старый пес-Время, восставший на своих хозяев. А МАНА-ЙУД-СУШАИ придумает другие миры и других богов.

В древнем лесу, который возник задолго до появления летописей и был молочным братом холмов, укрывалась деревня Аллатурион. Тогда люди жили в мире с бродившими в сумраке леса племенами, будь то звери или человеческие существа — феи, эльфы и крошечные священные духи деревьев и ручьёв. Мир царил среди самих обитателей деревни, в мире жили они и со своим владыкой Лорендиаком. Перед деревней тянулась большая поляна, заросшая травой, и за ней вновь поднимался лес, а с другой стороны деревья подступали вплотную к бревёнчатым домам, которые почти сливались с лесом из-за толстых балок и соломенных крыш, позеленевших от мха.

Но в те времена, о которых я повествую, пришла в Аллатурион беда, ибо по вечерам проникали в дупла деревьев, а через них и в саму мирную деревню жестокие сновидения — овладевали они душами людей, увлекая их по ночам на обгоревшие поля Ада. Тогда деревенский маг сотворил заклятие против этих жестоких сновидений, но с наступлением темноты по-прежнему просачивались они сквозь деревья, увлекая ночами души людей в ужасающие места и заставляя их уста безбоязненно славить Сатану.

И в Аллатурионе люди начали бояться сна. Стали они измученными и бледными — одни от изнеможения, а другие от ужаса перед тем, что довелось им увидеть на обгоревших полях Ада.

Тогда деревенский маг поднялся на чердак своего дома, и всю ночь те, кто бодрствовал из страха, видели мерцающий свет в его окне. На следующий день, когда сумерки отступили под натиском ночи, маг отправился на опушку леса и произнес сотворённое им заклятие. То было могучее, страшное заклятие, имевшее власть даже над греховными сновидениями и прочими духами зла, ибо в сорока стихотворных строках его звучали многие языки — как живые, так и мёртвые — и был в них крик, которым жители равнин проклинают своих верблюдов, и был звук, которым китобои севера подманивают к берегу китов, чтобы убить их, и был возглас, который заставляет слонов трубить, и каждая строка рифмовалась со словом «оса».

Но сновидения по-прежнему просачивались из леса и увлекали души людей на поля Ада. Тогда понял маг, что сновидения эти исходят от Газнака. Созвав жителей деревни, сказал он им, что использовал самое могучее из своих заклятий, которое имеет власть над людьми и над зверями — но бессильно оказалось оно против сновидений, исходящих от Газнака, величайшего мага вселенной. И, взяв Книгу Магов, прочёл он жителям деревни предсказание, где говорится о пришествии кометы и возвращении Газнака. И ещё поведал он им, что Газнак прилетает на комете через каждые двести тридцать лет, чтобы навестить землю и построить громадную неприступную крепость, откуда насылает сновидения, которые питаются душами людей — а победить его можно только при помощи меча Сакнот.

И холодный ужас проник в сердца людей, ибо поняли они, что деревенский маг не способен защитить их.

Тогда заговорил Леотрик, сын Лорендиака, и было ему от роду двадцать лет. И сказал он:

— Мудрый учитель, что такое меч Сакнот?

И деревенский маг ответил:

— Добрый мой лорд, меч этот ещё не выкован, ибо таится он в шкуре Тарагавверага, защищая хребет.

Тогда спросил Леотрик:

— Кто такой Тарагаввераг, и где можно найти его?

И ответил маг Аллатуриона:

— Это дракон с пастью крокодила. У него логово в северных болотах, которые постепенно поглощают фермы и поля. Шкура на боках его из стали, снизу из железа, а вдоль хребта идет узкая полоска неземной стали. Это и есть Сакнот: его нельзя ни расколоть, ни расплавить, и нет в мире ничего, что могло бы сломать его или хотя бы поцарапать. По длине и по ширине равен он хорошему мечу. Если бы удалось тебе одолеть Тарагавверага и расплавить шкуру его в кузнечном горне, ты бы освободил Сакнот. Наточить Сакнот можно только одним из стальных глаз Тарагавверага. А второй глаз нужно вделать в рукоять Сакнота, чтобы он оберегал тебя. Но трудно победить Тарагавверага, ибо шкуру его не пробить ни одним мечом, сломать ему хребет невозможно, не горит он и не тонет в воде. Есть только один способ умертвить Тарагавверага — сделать так, чтобы он околел от голода.

Опечалился Леотрик, а маг продолжал:

— Если найдется человек, который в течение трёх дней будет отгонять Тарагавверага палкой от еды, околеет дракон от голода на закате третьего дня. И хотя неуязвим он, есть у него слабое место, ибо нос его сделан из свинца. Меч соскользнёт вниз, к бронзовой груди, которую нельзя прорубить, но если бить его по носу палкой, он взвоет от боли. Таким образом можно отогнать Тарагавверага от пищи его.

И спросил Леотрик:

— Чем же питается Тарагаввераг?

Маг Аллатуриона ответил:

— Он питается людьми.

Леотрик сразу же отправился в лес и вырезал себе большую ореховую палку, а затем лёг спать пораньше. Злые сновидения не давали ему покоя: он встал ещё до рассвета, взял с собой еды на пять дней и двинулся к северным болотам. Долго шёл он в сумраке леса, а когда вышел на опушку, солнце стояло в зените, освещая небольшие озёрца на обширной равнине. И увидел он глубокие следы когтистых лап Тарагавверага, а между ними шла борозда, оставленная хвостом. Леотрик пошёл по следам и вскоре услышал биение бронзового сердца, грохотавшего как колокол.

Для Тарагавверага настал привычный час завтрака: дракон направлялся в деревню, и сердце его стучало, как колокол. И все жители вышли ему навстречу, как давно было заведено у них, ибо не могли они выносить ужаса ожидания, сидя в своих домах и слыша громкое сопение Тарагавверага, переходившего от двери к двери, чтобы неспешно выбрать металлическими мозгами своими очередную жертву. И никто не смел бежать, как случалось раньше, ибо преследовал Тарагаввераг того, кто ему приглянулся, с неумолимостью и неизбежностью рока. Ничто не могло служить спасением от Тарагавверага. Некогда забирались люди на деревья при виде дракона, но Тарагаввераг поднимался во весь рост и начинал тереться о ствол, пока не падало дерево. И когда подошёл Леотрик, Тарагаввераг уставился на него крошечными стальными глазками и неторопливо двинулся к нему, а из открытой пасти его слышалось оглушительное биение сердца. Но Леотрик, уклонившись от броска, заслонил собой деревню и ударил дракона по носу палкой так, что в мягком свинце появилась вмятина. И Тарагаввераг пошатнулся, а затем неуклюже отскочил в сторону, издав жалобный вопль, похожий на удар большого церковного колокола, в который вселилась выскользнувшая ночью из могилы душа — злая душа, подарившая колоколу свой голос. И опять Тарагаввераг с рыком бросился на Леотрика, и тот вновь увернулся, ударив по носу палкой. Тарагаввераг взвыл, и теперь это было похоже на удар треснувшего колокола. И каждый раз, когда дракон-крокодил нападал или делал попытку прорваться в деревню, Леотрик бил его по носу палкой.

Весь день Леотрик сражался с чудовищем, отгоняя его всё дальше и дальше от деревни, и сердце Тарагавверага яростно колотилось, a вопли звучали всё более жалобно.

К вечеру Тарагаввераг перестал огрызаться и бежал впереди Леотрика, чтобы увернуться от палки, ибо нос его покраснел и воспалился. А жители деревни стали плясать в темноте, подыгрывая себе на цитрах и цимбалах. Когда Тарагаввераг услышал цитры и цимбалы, голод и бешенство охватили его, словно владыку замка, которого не пускают на пиршество в собственном доме — и он в бессильной злобе слушает, как скрипит вертел и аппетитно шипит мясо, поджариваясь на огне. Всю ночь Тарагаввераг яростно бросался на Леотрика и несколько раз едва не схватил в темноте, ибо стальные глазки его видели ночью так же хорошо, как и днём. И Леотрик медленно отступал до самого рассвета, а когда наступил день, они снова оказались у деревни — но не так близко, как в первый раз, ибо днём Леотрик выиграл больше, чем уступил ночью. И Леотрик вновь погнал чудовище палкой, и вновь наступил час, когда дракон-крокодил привык хватать человека. Обычно съедал он на завтрак треть своей жертвы, а две другие трети оставлял на обед и ужин. И когда наступило привычное для еды время, великая ярость овладела Тарагавверагом, и он стремительно ринулся на Леотрика, но не смог схватить его. Долго сражались они, но наконец боль в свинцовом носу оказалась сильнее голода, и дракон-крокодил с воем ринулся прочь. С этого момента Тарагаввераг стал слабеть. Весь день Леотрик гнал его своей палкой, а ночью и шагу не уступил, и когда наступил рассвет третьего дня, сердце у Тарагавверага билось так слабо и тихо, как если бы измождённый человек звонил в колокольчик. В какой-то момент Тарагаввераг чуть не поймал лягушку, но Леотрик вовремя выбил её. Ближе к полудню дракон-крокодил лёг и замер без движения, а Леотрик стоял рядом, опираясь на свою верную палку. Он был измучен, и глаза у него слипались — но, в отличие от дракона, он смог досыта поесть. Тарагаввераг слабел на глазах: дыхание у него стало хриплым, в горле что-то скрежетало, и это было похоже на звук охотничьих рожков, а ближе к вечеру дыхание участилось, но было таким слабым, как постепенно умирающий вдали неистовый поначалу зов рожка. Внезапно дракон сделал отчаянный бросок к деревне, но Леотрик был начеку и принялся колотить его по носу палкой. Сердце Тарагавверага билось теперь еле слышно, словно церковный колокол, возвестивший с холмов о смерти неведомого одинокого человека. Солнце садилось, освещая лучами окна деревни. По всему миру прошла дрожь, и в каком-то садике вдруг запела женщина. Задрав морду вверх, Тарагаввераг испустил дух — жизнь покинула его неуязвимое тело, и Леотрик, улёгшись рядом с ним, тут же заснул. Уже при свете звёзд появились местные жители и унесли спящего Леотрика в деревню, шепотом воздавая ему хвалу. Они уложили его в постель, а сами вышли из дома и начали плясать, но без цимбалов и цитр. На следующий день они с ликованием понесли в Аллатурион дракона-крокодила. И Леотрик шёл за ними, держа в руках размочаленную палку. Рослый и могучий кузнец Аллатуриона развёл большой огонь в горне, чтобы расплавить Тарагавверага — и когда это было сделано, в золе остался лежать сверкающий Сакнот. Взяв затем выпавший крохотный глаз, стал кузнец водить по нему Сакнотом, и глаз стирался грань за гранью, но когда он полностью исчез, Сакнот был грозно наточен. А второй глаз вставил кузнец в рукоять меча, и та заблистала голубоватым светом.

Тёмной ночью поднялся Леотрик, взял Сакнот и двинулся на запад, ибо там обитал Газнак, и шёл он через сумрачный лес до рассвета, и всё утро до полудня. После полудня очутился он на просторе — перед ним простиралась Земля-Куда-Не-Ступала-Нога-Человека, и на самой середине её, примерно в миле пути, стояла окружённая горами крепость Газнака.

И увидел Леотрик перед собой болотистую бесплодную почву. А вдали возвышалась белоснежная крепость с мощными укреплениями, внизу широкая, а вверху узкая, и бесчисленные окна тускло мерцали на стенах её. Вершина была окутана небольшими белыми облаками, но и над ними вздымались остроконечные башенки. И Леотрик двинулся через болота, а с рукояти Сакнота бдительно взирал глаз Тарагавверага, который хорошо знал эту трясину и направлял Леотрика, заставляя сворачивать и обходить слева или справа опасные места, пока тот не добрался целым и невредимым до стен крепости.

В стене высились двери, похожие на стальные проломы, усеянные железной галькой, над каждым окном виднелись ужасные каменные лики, а на фронтоне сверкали большие латунные буквы, которые гласили: «Неприступная для всех, кроме Сакнота, крепость».

Тогда Леотрик вытащил и показал Сакнот, и все каменные лики осклабились, и ухмылка эта поднималась все выше и выше, к шпилю за облаками.

И когда явил себя Сакнот и ухмыльнулись все каменные лики, из-за облака блеснуло нечто, похожее на блеск луны, и впервые осветилось кровавое поле, и видны стали мокрые тела убитых, лежавших рядами в этой ужасающей тьме. Тогда Леотрик подошёл к двери, и была она мощнее, чем мраморная каменоломня Сакремона, из которой древние люди выламывали огромные глыбы, чтобы построить Аббатство Священных Слёз. День за днём вгрызались они в холм, пока не возвели Аббатство, и было оно прекраснее любого храма, когда-либо сотворённого из камня.

Затем служители Божьи освятили Сакремону, и оставили её в покое, и ни один камень не был взят оттуда, чтобы построить жилище человека. Застыл в молчании одинокий холм, и только солнечные лучи освещали громадную рану на его боку. Такой же мощной была эта стальная дверь. И звалась она Громоподобная, Освобождающая Путь Войне.

Леотрик ударил в Громоподобную Дверь Сакнотом, и эхо от Сакнота кругами поднялось ввысь, и все драконы крепости завыли. И когда к общему вою присоединился лай последнего, самого далёкого дракона, где-то за облаками, под коньком крыши, отворилось в сумерках окно, и жалобно вскрикнула какая-то женщина, и в глубокой пропасти Ада этот вопль услышал её отец и понял, что ей пришёл конец.

А Леотрик стал наносить ужасные удары Сакнотом, вырубая куски серой стальной махины — Громоподобной Двери, Освобождающей Путь Войне, которая была выкована так, что могла бы устоять перед всеми мечами земли.

Тогда Леотрик, сжимая в руке Сакнот, прошёл в вырубленное им отверстие и оказался в огромном тёмном зале, похожем на пещеру. Затрубив, ринулся прочь слон. А Леотрик стоял спокойно, сжимая в руках Сакнот. Когда топот слона затих в дальних коридорах, в пещере воцарилась тишина, и ничто в ней более не шевелилось.

Но вскоре во мраке послышалась музыка колокольчиков, которая постепенно приближалась.

Леотрик по-прежнему ждал в темноте, а колокольчики звенели всё громче и громче, так что эхо их отдавалось повсюду, и вот появилась процессия верблюдов, идущих парами из внутренних покоев крепости. Все погонщики были вооружены кривыми саблями, наподобие ассирийских, и одеты в кольчуги, а из-под шлемов свисала кольчужная маска, хлопавшая в такт движения верблюдов. И остановились они прямо перед Леотриком, стоявшим посреди зала-пещеры, и колокольчики верблюдов, звякнув в последний раз, умолкли. И вожак сказал Леотрику:

— Лорд Газнак желает, чтобы ты умер у него на глазах. Ты пойдёшь с нами, и мы расскажем тебе, какой смертью умрёшь ты на глазах Лорда Газнака.

С этими словами он стал разматывать железную цепь, притороченную к седлу, а Леотрик ответил:

— Я охотно пойду с вами, ибо пришёл сюда, чтобы убить Газнака.

Тут все погонщики верблюдов разразились отвратительным хохотом и вспугнули вампиров, дремавших в бездонной глубине свода под крышей. И вожак сказал:

— Лорд Газнак бессмертен, и панцирь его способен устоять даже перед самим Сакнотом, а меч у него второй в мире по ужасающей силе своей.

Тогда Леотрик сказал:

— Я владыка меча Сакнот.

И пошёл он навстречу погонщикам верблюдов Газнака, а Сакнот в его руке подрагивал, словно бы от ликования. Вожак погонщиков ринулся прочь, а остальные, подняв плеть, подхлестнули своих верблюдов, и под неумолчный звон колокольчиков за колоннами, в коридорах, в сводчатых залах ускакали все они, исчезнув в бездонном мраке крепости. Когда затих последний шорох, Леотрик стал раздумывать, куда ему идти, ибо погонщики разбежались в разные стороны. И тогда двинулся он прямо вперёд, пока не оказался перед большой лестницей в глубине зала. По широким ступенькам этой лестницы Леотрик поднимался около пяти минут. В зале почти не было света, ибо проникал он только сквозь редкие узкие бойницы, а за стенами крепости вечер отступал под стремительным натиском ночи. Лестница привела к двум двустворчатым дверям, и обе были слегка приоткрыты, и Леотрик, протиснувшись сквозь щель, попытался продолжить путь, но не смог двинуться с места, ибо вся комната была завешана гирляндами нитей, свисавших с потолка, и все они так перепутались между собой, что ничего нельзя было разглядеть. Комната, казалось, почернела от них, и были они мягкие и тонкие на ощупь, похожие на шёлк, но Леотрик не сумел разорвать ни одну из них, и хотя они отклонялись перед ним, стоило ему сделать шаг, как они вновь смыкались вокруг него, подобно толстому плащу. Тогда Леотрик отступил назад и вытащил Сакнот, и Сакнот бесшумно разрубил их, и бесшумно упала на пол одна из гирлянд. Леотрик медленно продвигался вперёд, равномерно вздымая и опуская Сакнот. Когда же дошёл он до середины комнаты и отсёк Сакнотом большую гирлянду, перед ним вдруг возник паук, размерами превосходивший барана. Уставившись крохотными глазками, в которых таилась вся злоба мира, паук спросил:

— Кто ты такой и как посмел погубить многолетние груды мои, сотворённые во славу Сатаны?

И Леотрик ответил:

— Я Леотрик, сын Лорендиака.

Тогда сказал паук:

— Сейчас я совью нить, чтобы повесить тебя.

Но Леотрик рассёк ещё одну гирлянду и подошёл вплотную к пауку, который присел, чтобы свить нить. И паук, оторвавшись от своей работы, спросил:

— Что это за меч, который может рассечь мои нити?

И Леотрик сказал:

— Это Сакнот.

Тут чёрные волосы, свисавшие на лоб паука, разошлись в стороны, ибо он нахмурился, а затем вновь упали на лоб, закрыв всё лицо, кроме злобных глазок, внезапно вспыхнувших в темноте. Но прежде, чем Леотрик успел занести меч для удара, паук метнулся прочь и мгновенно взобрался по одной из нитей на стропила и с рычанием уселся там.

Расчистив путь с помощью Сакнота, Леотрик миновал комнату и подошёл к задней двери. Она была закрыта, и до ручки Леотрику было никак не дотянуться, поэтому он прорубил её Сакнотом точно так же, как прежде Громоподобную Дверь, Освобождающую Путь Войне. И вошел Леотрик в ярко освещённый зал, где пировали Королевы и Принцы за большим столом. Тысяча свечей горела на нём, и свет их отражался в вине, которое пили Принцы, и блестел золотом огромный канделябр, и королевские лица сияли, равно как и белая скатерть, и серебряные тарелки, и драгоценности в волосах Королев, и у каждого драгоценного камня был собственный историк, который ни о чём больше не писал и лишь о нём составлял свою ежедневную хронику. Между дверью и столом были выстроены в два ряда двести стражей, и по сто человек с каждой стороны смотрели друг на друга. Никто не взглянул на Леотрика, когда он вылез из отверстия в двери — лишь один из Принцев спросил о чем-то ближайшего стража, и вопрос этот был передан по цепочке от одного к другому, пока не достиг сотого стража, стоявшего перед Леотриком. И спросил страж, не повернув головы:

— Зачем ты явился сюда?

И Леотрик ответил:

— Я пришёл, чтобы убить Газнака.

И страж передал эти слова другому, и через сто человек ответ достиг стола:

— Он пришёл, чтобы убить Газнака.

Тогда другой вопрос был передан через ряд из ста стражей:

— Как тебя зовут?

И другие сто стражей донесли ответ Леотрика до стола. Тогда один из Принцев сказал:

— Уведите его туда, где мы не будем слышать воплей.

И стражи начали передавать друг другу этот приказ, пока не достиг он двух последних в ряду, и оба двинулись к Леотрику, чтобы схватить его.

Тогда Леотрик поднял свой меч со словами:

— Вот Сакнот.

И последние в ряду стражи, сказав двум ближайшим «вот Сакнот», вскрикнули от ужаса и ринулись прочь. И каждые следующие двое, передав слова «вот Сакнот», вскрикивали от ужаса и бросались прочь, пока последние двое не передали послание столу и, в свою очередь, не исчезли. Тогда поспешно вскочили Принцы с Королевами и ринулись прочь из комнаты. И прекрасный стол, покинутый ими, вдруг оказался крохотным, истерзанным и грязным. А Леотрик стал осматриваться в пустынной комнате, и тут до него донеслись звуки музыки, и понял он, что это магические музыканты, которые играют Газнаку, пока тот спит.

И Леотрик, двинувшись на звуки далёкой музыки, вошел в дверь, противоположную той, в которой прорубил проход, и оказался в такой же обширной комнате, где было много женщин, и были все они необыкновенно красивы. И спросили они, что он ищет, и услышав, что он хочет убить Газнака, стали умолять его остаться с ними, ибо Газнак бессмертен и лишить его жизни может только Сакнот. А ещё сказали они, что им нужен рыцарь — защитник от волчиц, которые всю ночь бьются о деревянную стену и иногда пробиваются сквозь трухлявый дуб. Будь эти женщины человеческими существами, Леотрик наверное остался бы с ними, ибо странной притягательностью обладала их красота, но когда заметил он, что вместо зрачков в глазах у них полыхает пламя, то понял, что это жуткие кошмары Газнака. И сказал он им:

— У меня есть дело к Газнаку, и я пришёл к нему с Сакнотом.

И при имени Сакнота женщины вскрикнули от ужаса, и пламя в глазах их стало уменьшаться, пока не потухло совсем, так что остались одни лишь искры.

Леотрик миновал их и, прорубив проход Сакнотом, прошёл через дальнюю дверь.

Тут он ощутил на лице своём ночную прохладу и увидел, что стоит на узкой тропе между двумя безднами. Справа и слева, насколько хватало глаз, опускались в глубокую пропасть стены крепости, хотя вершина её по-прежнему возвышалась над головой, а внизу темнели полные звёзд бездны, ибо путь этот вел через всю Землю, открывая нижнее небо, и между ними вилась узкая тропа, которая поднималась вверх, а по краям её уходили вниз отвесные стены. За пределами этих бездн находились комнаты, где играли свою магическую мелодию таинственные музыканты. И Леотрик встал на узкую тропу шириной в ступню, и пошёл по ней, держа в руках обнажённый Сакнот. А под ним в каждой бездне с шумом кружились вампиры, пикируя вниз и взлетая вверх, и все они в полете своём восхваляли Сатану. А впереди лежал дракон Ток, притворяясь спящим, и хвост его свисал в одну из бездн.

И Леотрик двинулся к нему, и когда подошёл совсем близко, Ток прыгнул.

Тогда Леотрик вонзил в него Сакнот, и дракон рухнул в бездну с воплем ужаса, и во время падения крылья его вздымались во мраке, но он всё падал и падал, пока вопль его не превратился в шёпот, а затем и вовсе умолк. Несколько раз видел Леотрик померкшую на мгновение звезду, которая затем снова вспыхивала, и это мимолетное затмение звёзд было всё, что осталось в мире от дракона Тока. А лежавший чуть сзади брат Тока Ланк понял, что это должен быть Сакнот, и неуклюже заковылял прочь. И пока Леотрик шёл между безднами, могучий свод над головой его рос ввысь и наполнялся мраком. Когда же показался край бездны, Леотрик увидел зал с бесчисленными арками, и арки эти уходили в бесконечную даль, пропадая слева и справа во мраке.

И в этой бездонной дали за пропастью, где стояли колонны, Леотрик увидел маленькие окошки, забранные решётками, и между прутьями решёток иногда мелькали существа, о которых я говорить не смею.

Не было больше света, кроме как от больших южных звёзд, сверкавших в обеих безднах, а также от огней, которые беззвучно проносились между арками.

И Леотрик сошёл с тропы и оказался в большом зале. Даже сам себе показался он крохотным карликом под этими колоссальными арками. Последний вечерний луч скользнул в окно, осветив тёмные фрески, увековечившие деяния Сатаны на земле. Высоко в стене было пробито окно, а под ним стоял канделябр, и мерцающий свет его тихо угасал по мере приближения Леотрика.

И не стало света совсем, и лишь голубоватый глаз Тарагавверага на рукояти меча неутомимо сверкал во мраке, а в зале вдруг повис тяжёлый липкий запах громадного опасного зверя.

Леотрик медленно шёл вперёд, держа перед собой Сакнот и ощущая присутствие врага, а глаз на рукояти бдительно всматривался в темноту.

Никто не пошевелился. Если и пряталось нечто за колоннами арок, поддерживающих крышу, то оно не двигалось и не дышало. Мелодия магических музыкантов звучала всё ближе. Внезапно большие двери слева и справа в задней части зала распахнулись. Не заметив поначалу никакого движения, Леотрик ждал, сжимая в руке Сакнот. И тут на него с громким сопением ринулся Вонг Бонгерок.

Это был последний, самый верный страж Газнака, который явился сюда, лизнув руку хозяина.

Газнак обращался с ним не как с драконом, а скорее как с ребёнком, и часто кормил его с руки человечиной, дымящейся на столе. Длинным и приземистым было тело Вонг Бонгерока, зоркими были его глаза, из верной груди его вырывалось дыхание, напоённое злобой к Леотрику, а сзади громыхал его хвост, и звук этот напоминал тот, с каким матросы вытягивают на палубу якорь.

И уже знал Вонг Бонгерок, что предстоит ему встреча с Сакнотом, но приучил он себя не страшиться пророчества, когда лежал, свернувшись клубком, у ног Газнака.

И Леотрик двинулся навстречу этому сиплому дыханию, занеся Сакнот для удара.

Там, где словно вторгающееся в устье реки море, начинают подниматься сжатые Сирезийскими горами великие равнины Тарпета, стоял когда-то — почти в тени могучих утесов — город Меримна. В целом мире я не видел города столь же прекрасного, какой была Меримна в ту пору, когда она впервые привиделась мне во сне. То было настоящее чудо с высокими шпилями, бронзовыми статуями, мраморными фонтанами и собраниями трофеев легендарных войн. Прямо через центр этого удивительного города, широкие улицы которого целиком были отданы Прекрасному, пролёг проспект пятидесяти шагов в ширину, по обеим сторонам которого выстроились бронзовые статуи — точные подобия королей и властителей всех стран, которые некогда покорились солдатам Меримны. В конце этого проспекта воздвигнута была огромная колесница из бронзы, влекомая тремя бронзовыми конями; правила ими крылатая статуя Славы, а за её спиной высилась стоящая в колеснице колоссальная фигура с поднятым мечом — то было изваяние Веллерана, древнего героя Меримны. И таким сосредоточенным казалось лицо Славы, такой напряжённой её спина, и такими летящими — кони, что чудилось, будто колесница только что была рядом с вами, и поднятая ею пыль едва успела осесть на бронзовые лица королей. И ещё был в городе огромный дворец, где хранились все сокровища, добытые героями Меримны во многих сражениях. Украшали его искусно высеченные статуи и лёгкий изящный купол, сложенный в незапамятные времена руками давно умерших каменщиков, а венчала купол скульптура Роллори, обращенная лицом к Сирезийским горам и к лежащим за ними землям, которые знали его меч. Рядом с Роллори сидела, словно старушка-кормилица, сама Победа, вплетающая в предназначенный для его головы золотой лавровый венок короны поверженных владык.

Вот какой была Меримна — город воплощённых в камне побед и бронзовых героев. Но в то время, о котором я пишу, искусство войны давно было позабыто в Меримне, и все её жители будто спали на ходу. Они бесцельно бродили взад-вперёд по широким улицам и глазели на богатства, добытые в чужих краях мечами тех, кто когда-то любил Меримну — любил больше всего на свете. И во сне они грезили о Веллеране, Суренарде, Моммолеке, Роллори, Аканаксе и юном Ираине. О землях, что лежали за окружившими Меримну со всех сторон горами, они не знали почти ничего, кроме разве того, что когда-то все они были ареной внушающих ужас дел, которые Веллеран вершил своим мечом. Много лет назад эти земли снова отошли к народам, некогда побеждённым армиями Меримны, и жителям её не осталось больше ничего, кроме их мирного города да воспоминаний о давно минувшей славе. Правда, по ночам в пустыню отправлялись часовые, но они всегда спали на своих постах и видели сны о Роллори, да ещё трижды за ночь обходили городские стены одетые в пурпурные плащи стражники с фонарями, которые громко пели песни о Веллеране. Никогда не носили дозорные оружия, но стоило словам их песни разнестись над равниной и достичь неясных далёких гор, и разбойники в пустыне тут же прятались в свои норы, едва заслышав имя Веллерана. Часто бывало и так, что рассвет, гасящий звёзды и зажигающий волшебный огонь на шпилях Меримны, заставал стражников всё ещё поющими о Веллеране, и тогда их плащи меняли свой цвет, а огонь в фонарях бледнел. И всё же крепостной вал всегда оставался в неприкосновенности, и стража уходила, а потом и часовые с равнин один за другим пробуждались от грёз о Роллори и, ёжась от утренней прохлады, не торопясь возвращались в город. Чуть позже с ликов Сирезийских гор, которые окружали Меримну и с севера, и с запада, и с юга, исчезала грозная тень, и в прозрачном утреннем свете становились видны над мирным, безмятежным городом высокие колонны и статуи героев.

Вам, должно быть, любопытно, как могли невооруженная стража и часовые, которые всё время спали, сберечь город, в котором было так много произведений искусства и драгоценных изделий из бронзы и золота, — надменный город, который некогда царил над своими соседями, но ныне позабыл искусство войны? Да, была одна причина, по которой Меримна могла чувствовать себя в безопасности, хотя все завоёванные земли давным-давно были у неё отняты. Странная вера — или странный страх — жили среди свирепых племён, обитавших по ту сторону гор, а верили они в то, что крепостные валы Меримны всё ещё стерегут Веллеран, Суренард, Моммолек, Роллори, Аканакс и юный Ираин, хотя вот уже сто лет прошло с тех пор, как Ираин, самый молодой из героев Меримны, в последний раз вышел на битву против племён.

Разумеется, время от времени в племенах появлялись молодые, горячие воины, которые начинали сомневаться и говорили:

— Как может быть так, чтобы человек без конца избегал смерти?

Но другие сурово им отвечали:

— Выслушайте нас вы, чья мудрость столь велика, и объясните нам, как может избежать гибели человек, который в одиночку сражается с четырьмя дюжинами вооружённых мечами всадников, каждый из которых поклялся убить его и призвал тому в свидетели всех своих богов, — а Веллерану не раз приходилось выходить победителем в таких схватках. И растолкуйте нам, как могут два человека пробраться ночью в огороженный крепостной стеной город и похитить оттуда короля, как сделали это в своё время Суренард и Моммолек. Уж конечно, те, кто сумел избежать стольких мечей и кто стоял невредим под дождем смертоносных стрел, сумеют ускользнуть от Времени и от армии лет.

И тогда молодёжь почтительно замолкала, но всё же сомнения продолжали расти и крепнуть. И часто, когда солнце садилось за Сирезийскими горами, жители Меримны замечали на фоне заката чёрные силуэты свирепых воинов из этих племён, которые пристально глядели в сторону города.

Все жители Меримны знали, что фигуры, расставленные вдоль крепостного вала, были лишь каменными изваяниями, однако каждый питал надежду, что настанет день, и древние герои явятся снова, ибо никто и никогда не видел их мёртвыми. А произошло это потому, что в своё время все шестеро великих воинов поступили одинаково; зная, что полученная ими рана смертельна, все они отправлялись к некоему укромному ущелью и бросались в него (я где-то читал, что, перед тем как умереть, подобным образом поступают великие слоны, прячущие свои огромные кости от мелких тварей), а было то ущелье узким и глубоким — мрачная пропасть, на дно которой не вела ни одна тропа и куда не мог спуститься ни один человек. К краю этого ущелья, задыхаясь и хрипя, подъехал однажды Веллеран; а некоторое время спустя у расселины появились Суренард и смертельно раненный Моммолек, который должен был остаться здесь навсегда, и Суренард, который не пострадал в том бою, вернулся от ущелья один, оставив своего лучшего друга покоиться рядом с костями великого Веллерана. И в свой срок прискакал сюда и сам Суренард, прискакал вместе с Роллори и Аканаксом, и Роллори ехал посередине, а двое его друзей — по бокам. Этот долгий путь нелегко дался Суренарду и Аканаксу, ибо оба они были смертельно ранены в последнем бою, и только для Роллори путешествие оказалось необременительным, ибо он был мёртв. Вот как получилось, что кости пяти героев белели во вражьей земле; и хотя когда-то они заставляли трепетать города, прах их лежал бестревожно, и никто не знал, где нашли они свой покой — никто, кроме Ираина, юного капитана, которому едва исполнилось двадцать пять, когда Моммолек, Роллори и Аканакс отправились в своё последнее путешествие. И среди останков разбросаны были сёдла, уздечки и другая конская сбруя, дабы ни один человек не мог случайно наткнуться на них и потом похваляться в каком-нибудь чужеземном городе: «Глядите! Вот добытые в бою сёдла и уздечки славных капитанов из Меримны!», и лишь своих верных коней герои отпустили на свободу.

И сорок лет спустя, в час великой победы, получил свою последнюю рану Ираин — то была глубокая, страшная рана, которая никогда не закрылась бы. Из всех капитанов-героев Ираин был последним, и в одиночку отправился он к известному ему ущелью. Долгой и тяжёлой была дорога к этой мрачной расселине, и Ираин, боясь, что не сможет добраться до места своего последнего успокоения, всё понукал и понукал своего коня, вцепившись обеими руками в седельную луку. По пути он часто впадал в забытье, и тогда являлись ему прошедшие дни — те, когда он в первый раз отправился на великую войну с армией Веллерана, и когда Веллеран впервые заговорил с ним, — и лица товарищей Веллерана, которые мчались в бой впереди атакующей конницы. И всякий раз, когда Ираин приходил в себя, в душе его, которая вот-вот готова была расстаться с телом, рождалось огромное желание лежать там, где белеют кости древних героев. Когда же наконец Ираин увидел тёмное ущелье, словно незаживший шрам пересекавшее равнину, душа его тихонько выскользнула сквозь зияющую рану, выскользнула и расправила крылья, и в тот же миг боль покинула его бедное изрубленное тело, и Ираин умер, даже в смерти продолжая торопить своего коня. И старый верный конь всё мчал лёгким галопом, и так бежал он до тех пор, пока не увидел перед собой чёрную трещину в земле, и тогда на всём скаку конь упёрся передними ногами в край обрыва и встал как вкопанный. И мёртвое тело Ираина покатилось через правое плечо коня, и вот уже много лет пролетело с тех пор, как его кости смешались с останками героев Меримны и обрели, наконец, вечный покой.

А в Меримне жил один мальчик по имени Рольд. Я, сновидец, впервые увидел его, когда дремал у своего очага — увидел как раз тогда, когда мать привела сына во дворец, где хранились добытые древними героями трофеи. Пятилетний Рольд остановился перед огромным стеклянным футляром, внутри которого был заключён меч Веллерана, и мать сказала ему:

— Вот меч Веллерана.

А Рольд спросил:

— Для чего он нужен?

И мать ответила:

— Для того чтобы смотреть на него и вспоминать Веллерана.

А потом они пошли дальше и остановились перед огромным алым плащом Веллерана, и мальчик снова спросил:

— Для чего был нужен Веллерану такой большой красный плащ?

Мать ответила:

— Так ему нравилось.

Потом Рольд немного подрос, и вот однажды в полночь, когда весь мир затих и Меримна погрузилась в свои грёзы о Веллеране, Суренарде, Моммолеке, Роллори, Аканаксе и юном Ираине, он потихоньку выбрался из материнского дома. Он отправился прямо к крепостному валу, чтобы послушать, как будет петь о Веллеране пурпурная стража. И дозорные в своих тёмно-пурпурных плащах прошли мимо него, держа в руках фонари. Далеко разносилась в ночной тишине их песня, и тёмные тени в пустыне поспешно бежали при звуках её. И тогда Рольд вернулся домой к матери, унося в груди своей странную печаль, разбуженную звуком имени Веллерана — такую, какую испытывают люди, тоскуя о чём-то возвышенном и святом.

Со временем Рольд выучил все дорожки, пролегавшие вокруг крепостного вала, где были расставлены конные статуи, всё ещё охранявшие Меримну. Эти удивительные изваяния вовсе не походили на обычные скульптуры; они были так искусно высечены из цветного камня, что ни один человек, если только он не подошёл совсем близко, ни за что не усомнился бы, что перед ним живые люди. Из глыбы пятнистого мрамора высекли умелые мастера коня Аканакса; чисто-белый конь Роллори был выточен из алебастра, а его глядящий на север всадник был облачён в доспехи из сверкающего кварца и кавалерийский плащ из драгоценного голубого камня.

А мраморный конь Веллерана был чёрен как смоль, и сам Веллеран, восседавший на его спине, пристально смотрел на запад. Это его скакуна больше всего нравилось Рольду гладить по прохладной изогнутой шее, и именно Веллерана яснее ясного видели следившие за городом наблюдатели в далёких горах. А Рольд никак не мог налюбоваться на огненные ноздри вороного коня да на яшмовый плащ всадника.

Между тем за Сирезийскими горами продолжало расти и крепнуть подозрение, что герои Меримны давно умерли, и тогда промеж племён родился план: найти человека, который не побоится подкрасться под покровом ночи к крепостному валу и посмотреть, действительно ли эти фигуры — живые Веллеран, Суренард, Моммолек, Роллори, Аканакс и юный Ираин. И все согласились с этим планом и принялись называть имена людей, которые могли бы отправиться в опасный путь. Замысел зрел на протяжении многих лет, и всё это время наблюдатели частенько поднимались по вечерам в горы, но идти дальше никто осмеливался. В конце концов кто-то предложил ещё лучший план, и было решено, что двое мужчин, которые как раз ожидали казни за какое-то преступление, будут прощены, если спустятся ночью в долину и узнают, живы ли ещё герои Меримны. Поначалу двое узников никак не могли решиться на это, однако в конце концов один из них, которого звали Сиджар, крепко задумался и сказал своему товарищу Саджару-Хо:

— Верно ли говорят, что если королевский палач ударит человека топором по шее, то этот человек умрёт?

И его товарищ подтвердил, что это так. Тогда молвил Сиджар:

— И если Веллеран ударит человека своим мечом, то ничего страшнее смерти с ним все равно не случится.

Тут Саджар-Хо немного подумал, а потом ответил:

— В момент удара королевский палач может промахнуться или топор его дрогнет, а Веллерана ещё ни разу не подводили ни глаз, ни рука. Уж лучше мы попытаем своё счастье на плахе.

— Может статься, что Веллеран уже умер, и его место на бастионе занимает кто-то другой — или даже просто каменное изваяние, — возразил Сиджар, но сказал ему Саджар-Хо:

— Как может быть так, чтобы умер Веллеран — тот, кто избег клинков четырёх дюжин воинов, каждый из которых клялся убить его и призывал в свидетели тому всех богов?

И Сиджар ответил ему на это:

— Я знаю одну историю о Веллеране: мне рассказал её дед, а он слышал её ещё от своего отца. В день, когда наша армия проиграла великую битву на равнинах Курлистана, отец моего деда увидел у реки умирающую лошадь, которая жадно глядела на воду, но дотянуться до неё не могла. И ещё отец моего деда увидел, как Веллеран подошёл к реке и, зачерпнув воды, своими руками напоил несчастное животное. Наше с тобой положение гораздо хуже, чем у той лошади, и, так же как она, близки мы к смерти; скорей уж Веллеран сжалится над нами, чем выполняющий приказ короля палач.

Тогда Саджар-Хо сказал так:

— Ты всегда был ловким спорщиком, Сиджар. Это из-за твоих хитрых проделок мы попали в беду, — так посмотрим, сумеешь ли ты теперь спасти нас. Давай сделаем то, чего от нас требуют.

И вот королю стало известно, что двое осуждённых на смерть согласились отправиться к стенам Меримны.

В тот же вечер наблюдатели отвели обоих на границу горной страны, и Сиджар и Саджар-Хо стали спускаться на равнину по дну глубокого ущелья, а наблюдатели смотрели им вслед.

Вскоре фигуры их вовсе растаяли в сумерках, и над равниной взошла ночь. Бескрайняя и торжественная, она появилась с востока, — с той стороны, где раскинулись болотистые неудобья, влажные низины и море, — и ангелы, что присматривали за людьми при свете дня, сомкнули свои глазищи и уснули, а ангелы, что следили за всеми людьми ночью, напротив, пробудились ото сна, расправили тёмно-лазурные перья и взлетели на свои наблюдательные посты, и равнина внизу наполнилась таинственными звуками и ожившими страхами.

Тем временем два шпиона спустились с гор по дну ущелья и крадучись пошли через пустыню. Когда же они достигли цепочки спавших на песке часовых, один из них вдруг пошевелился во сне и призвал Роллори, и великий страх охватил разведчиков. «Роллори жив!» — шепнули они друг другу, но вспомнили королевского палача и пошли дальше.

Скоро они достигли колоссальной бронзовой статуи Страха, давным-давно созданной древним ваятелем. Его огромная фигура как будто неслась по воздуху к горам, на лету окликая своих сыновей. Сыновей же Страха скульптор изобразил в виде армий загорных племён, которые, обратившись спиной к Меримне, следовали за Страхом, словно цыплята за наседкой, и над их головами был занесен грозный меч Веллерана, который — как и всегда — восседал на своём скакуне на крепостном валу. Увидев героя, два шпиона опустились на песок и стали целовать огромную бронзовую ногу статуи, бормоча: «О, Страх, Страх!..» И, всё ещё стоя на коленях, они увидели вдалеке между бастионами яркие огни, которые приближались к ним, и услышали, как мужские голоса поют песнь о Веллеране. Но вот пурпурная стража подошла совсем близко, и пошла со своими фонарями дальше, и, продолжая петь о Веллеране, скрылась за изгибом крепостной стены, и все это время два лазутчика продолжали цепляться за огромную бронзовую ногу Страха, шепча: «О, Страх, Страх!..» И лишь когда имя Веллерана больше не доносилось до них, они поднялись с песка, приблизились к крепостному валу и, перебравшись через него, оказались у самого подножья огромной фигуры Веллерана. И тогда они поклонились ему до земли, и Сиджар сказал:

— О, Веллеран, мы пришли посмотреть, верно ли, что ты всё ещё жив.

Долго ждали они ответа, не смея оторвать от земли свой взгляд. Наконец Сиджар поднял голову и посмотрел на ужасный меч Веллерана, но он был всё так же простёрт вперёд и указывал остриём на мраморные армии, которые следовали за Страхом. И Сиджар снова до земли поклонился герою, а сам коснулся рукою копыта могучего скакуна, и оно показалось ему холодным. Тогда он передвинул руку выше и коснулся бабки коня, но и она была холодна. Наконец Сиджар потрогал ногу Веллерана, и доспех на ней был неподвижным и твёрдым, но сам Веллеран не пошевельнулся и не заговорил, и тогда Сиджар вскарабкался на седло и коснулся руки — страшной руки Веллерана — и она оказалась мраморной! Тут Сиджар рассмеялся громко, и они с Саджаром-Хо пошли по безлюдной дорожке и наткнулись на Роллори. И отважный Роллори тоже был мраморным. Тогда шпионы снова перебрались через вал и поспешили обратно через пустыню, с презрением обогнув изваяние Страха. Тут до них донеслись голоса пурпурных стражников, которые в третий раз обходили крепостной вал с песней о Веллеране, и Сиджар сказал:

— Можете петь о Веллеране сколько хотите, но Веллеран мёртв, и гибель ждёт ваш город.

И они заспешили дальше и снова наткнулись на спящего часового, который продолжал метаться во сне и всё звал Роллори, и Саджар-Хо прошептал:

— Зови Роллори сколько угодно, но он мёртв и не сумеет спасти твой город!

Так двое лазутчиков живыми и невредимыми вернулись к себе в горы, и только они достигли их, как первый алый луч солнца упал на равнину позади Меримны и зажёг её тонкие шпили. Настал тот час, когда пурпурные стражники, видя, что их плащи становятся ярче и что фонари бледнеют, возвращались обратно в город; тот самый час, когда ночные разбойники торопятся назад в горные пещеры, когда вылетают легкокрылые мотыльки, живущие лишь один день, и когда умирают приговорённые к смерти — в этот-то рассветный час Меримне грозила новая, страшная опасность, а город о ней не ведал.

И Сиджар обернулся и сказал:

— Гляди, как красен рассвет и как красны шпили Меримны. Должно быть, кто-то в Небесах разгневался на этот город и предвозвещает его судьбу.

Так двое шпионов благополучно вернулись к племени и рассказали своему королю обо всём, что видели. Несколько дней владыки загорных стран собирали вместе свои войска, и вот наконец армии четырёх королей встали в верховьях глубокого ущелья, держась так, чтобы их не видно было за гребнем, и дожидаясь захода солнца, и лица воинов были полны решимости и бесстрашия, но про себя каждый из них творил молитвы богам, всем по очереди.

Наконец солнце закатилось и пришёл час, когда вылетают на охоту летучие мыши и выползают из своих нор тёмные твари; когда львы покидают свои логовища, а разбойники снова спускаются на равнину; когда летучие жаркие лихорадки поднимаются от влажных болот; когда троны владык начинают шататься и сменяются династии королей. И именно в этот час, размахивая фонарями, выходила из Меримны пурпурная стража, и погружались в сон дозорные в пустыне.

Известно, что печаль и беда не в силах проникнуть в Рай; они могут лишь хлестать по его хрустальным стенам, подобно дождю, и всё же души героев Меримны почувствовали какую-то смутную тревогу — точно так же, как спящий человек чувствует холод, но ещё не осознает, что замёрз и продрог он сам. И герои заволновались в своём звёздном доме, и, невидимые, устремились к земле в лучах заходящего солнца души Веллерана, Суренарда, Моммолека, Роллори, Аканакса и юного Ираина. Когда же они достигли крепостного вала Меримны, уже стемнело, и армии четырёх королей, позвякивая бронёй, углубились в ущелье. А шестеро героев снова увидели свой город, почти не изменившийся за столько лет, и смотрели на него с томлением, в котором слёз было больше, чем в любом другом чувстве, когда-либо посещавшем их души, и говорили так:

— О, Меримна, наш город, наш возлюбленный град, окружённый стенами!

Как прекрасны твои тонкие шпили, Меримна! Ради тебя оставили мы землю со всеми её королевствами и скромными полевыми цветами, и ради тебя мы ненадолго покинули Небеса.

Нелегко было оторвать взгляд от лица Бога, ибо оно — как тёплый огонь в очаге, как сладкий сон и величественный гимн; оно всегда безмятежно, и спокойствие его полно света.

Для тебя мы на время покинули Рай, Меримна.

Многих женщин любили мы, но возлюбленный город был у нас только один.

Гляди, вот спят твои жители, наш любимый народ. Как прекрасны их сны! Во снах оживают даже мёртвые, даже те, кто умер давным-давно и чьи уста сомкнулись навеки. Потускнели огни твои, потускнели и погасли совсем, и тихи лежат улицы. Тс-с-с! Ты дремлешь, о Меримна, спишь, как юная дева, что, смежив ресницы, дышит чуть слышно, не зная ни тревог, ни забот.

Вот твои бастионы и старый крепостной вал, Меримна. Защищают ли их жители твои так, как мы когда-то? Но мы видим, что стены кое-где обрушились… — И, подлетев ближе, души воинов с беспокойством вгляделись.

— Но нет, не человеческие руки сделали это — безжалостные годы сточили камень, и неукротимое Время перстами коснулось стен. Твои бастионы, Меримна, как перевязь девы, как пояс, обвитый вокруг её стана. Смотри, вот роса ложится на стены, как жемчуга, которыми расшит твой драгоценный пояс!

Тебе грозит опасность, Меримна, потому что ты так прекрасна. Неужто погибнешь ты, потому что не в наших силах защитить тебя сегодняшней ночью, неужто сгинешь, ибо мы кричим, но никто нас не слышит, как не слышит ни один человек голосов смятых лилий?

Так говорили могучие капитаны, привыкшие повелевать войсками в битве, но звук их голосов был не громче писка летучей мыши, что проносится над землёй в вечерних сумерках. Когда появилась пурпурная стража, первым дозором обходившая крепостной вал, древние воины окликнули их: «Меримна в опасности! Враг уже крадётся во тьме!», но их зов так и не был услышан, потому что все они были лишь странствующими духами, и стражники, так ничего и не заметив, зашагали дальше, продолжая распевать на ходу песнь о Веллеране.

Тогда молвил своим товарищам Веллеран:

— Наши руки не в силах больше удерживать меч, наши голоса не слышны, а тела лишились былой силы. Мы — всего лишь грёзы, так давайте же отправимся в сны. Пусть каждый из вас — и ты тоже, юный Ираин — войдёт в сновидения спящих мужчин, пусть внушит им снять со стен прадедовские мечи и собраться у выхода из ущелья. Я же тем временем найду им вождя и вложу ему в руки свой меч.

И, решив так, воины преодолели крепостную стену и оказались на улицах любимого города, где туда и сюда летал беззаботный ветер, и вместе с ветром носилась туда и сюда душа Веллерана — того самого Веллерана, который когда-то противостоял неистовым ураганам атак. А души его товарищей — и душа юного Ираина тоже — проникали в грёзы спящих мужчин и шептали:

— Как душно, как жарко сегодня в городе! Ступай в пустыню, к горам, где веет прохладный ночной ветерок, да не забудь взять с собой меч, что висит на стене, потому что в пустыне рыщут разбойники!

И бог этого города в самом деле наслал на него жар, который навис над тонкими шпилями Меримны; на улицах стало невыносимо душно, и спящие очнулись от дремоты и подумали о том, как приятно и прохладно, должно быть там, где прохладный ветерок скатывается по ущелью с гор. И в точности как во сне, сняли они со стен мечи, которыми владели их далёкие предки, чтобы защищаться в пустыне от разбойников. А души товарищей Веллерана — в том числе и душа юного Ираина — все кочевали из сновидения в сновидение, и страшно торопились при этом, ибо ночь летела к концу; они вселяли тревогу в сны мужчин Меримны, так что в конце концов разбудили всех и заставили выйти из домов с оружием — всех, кроме пурпурных стражников, которые, не ведая об опасности, продолжали пением славить Веллерана, ибо бодрствующий человек не внемлет голосам умерших.

А Веллеран летел над городскими крышами, пока не наткнулся на крепко спящего Рольда. К этому времени Рольду уже исполнилось восемнадцать лет, и вырос он сильным, светловолосым и высоким, как Веллеран. И душа героя зависла над ним, и легко и бесшумно — точно бабочка, которая сквозь кружево шпалер влетает в цветущий сад — вошла в его сны и сказала спящему Рольду так:

— Ты должен отправиться во дворец, чтобы ещё раз полюбоваться мечом, огромным кривым мечом Веллерана. Ступай туда непременно нынешней ночью, и увидишь, как играет на клинке лунный свет.

И во сне своём Рольд ощутил такое сильное желание увидеть меч Веллерана, что, не просыпаясь, вышел из дома своей матери и отправился во дворец, где были сложены добытые героями трофеи. А душа Веллерана, направлявшая его сновидения, заставила Рольда задержаться перед огромным красным плащом Веллерана, и сказала юноше:

— Как ты замерз! Завернись-ка в этот плащ и защити себя от ночной прохлады.

И Рольд послушался и накинул на себя огромный красный плащ, а душа Веллерана уже подвела его к мечу и шепнула во сне:

— Тебе хочется дотронуться до меча Веллерана, протяни же руку и возьми его.

Но Рольд ответил:

— Да что я буду делать мечом Веллерана?!

И душа старого капитана ответила спящему:

— Этот меч очень приятно держать; возьми же в руки меч Веллерана.

Но Рольд, продолжая спать, громко возразил ему:

— Это запрещено законом; никому не дозволено касаться меча.

С этими словами Рольд повернулся, чтобы уйти, и в душе Веллерана родился горестный плач, который был тем более страшен, что не мог герой издать ни звука; это не нашедшее выхода рыдание все кружило и кружило в душе его, словно эхо, разбуженное в тиши какой-нибудь мрачной кельи какими-то чёрными делами — эхо, которое веками мечется меж каменных стен, едва слышное и никем не слышимое.

И вскричала душа Веллерана, обращаясь ко снам Рольда:

— Ваши колени скованы! Вы увязли в болоте и не можете двинуться с места!

И сон приказал Рольду:

— Твои ноги связаны, ты попал в болото и увяз.

И Рольд встал перед мечом, не в силах сдвинуться с места, и пока он стоял, душа Веллерана зарыдала в его сновидениях:

— Как тоскует Веллеран по своему мечу, по своему чудесному изогнутому мечу! Несчастный Веллеран, который когда-то сражался за Меримну, оплакивает во тьме свой клинок. Не лишай же Веллерана его прекрасного оружия, ибо сам он мёртв и не может придти за ним — бедный, бедный Веллеран, который когда-то сражался за Меримну!

И тогда Рольд разбил кулаком стеклянный футляр и взял в руки меч, огромный кривой меч Веллерана, а душа воина шепнула ему во сне:

— Веллеран ждёт у входа в глубокое ущелье, что ведёт в горы — ждёт и плачет, плачет о своём мече…

И Рольд пошёл из города, перебрался через крепостной вал и направился через пустыню к горам, и хотя глаза его были широко открыты, он всё ещё спал, спал как прежде.

А к этому времени огромное число городских жителей уже собралось перед устьем ущелья, и все они были вооружены старинными мечами, и Рольд не просыпаясь шагал между ними с оружием в руках, и горожане, завидев его, удивлённо восклицали:

— Глядите! Глядите! У Рольда меч Веллерана!

А Рольд дошёл до самого ущелья, и тут голоса людей разбудили его. Юноша не помнил ничего из того, что делал во сне; он очень удивился, увидев в своих руках меч Веллерана, и спросил:

— Что ты такое, о прекрасная, прекрасная вещь? В тебе сверкают огни, и ты не знаешь покоя. Ты — меч Веллерана, его славный кривой клинок!

И Рольд поцеловал рукоять меча и ощутил на губах солёный вкус пота, пролитого Веллераном во многих битвах. А потом он сказал:

— Для чего он нужен людям?

И тут из глубины ущелья до слуха Рольда донеслось бряцанье доспехов, и все жители города, не знавшие, что такое война, услышали, как этот лязг приближается к ним в ночной темноте, ибо четыре армии шли и шли на Меримну, всё ещё не видя врага. Тогда Рольд покрепче сжал рукоять огромного кривого меча, и его остриё словно бы немного приподнялось. И в сердцах людей, которые стояли тут же с мечами пращуров, тоже появилось какое-то новое чувство. Всё ближе и ближе подходили не ведающие об опасности беспечные армии четырёх владык, и в головах жителей Меримны, которые собрались за спиной Рольда со старыми мечами в руках, стала пробуждаться память предков. Даже дозорные из пустыни проснулись и держали наготове свои копья, потому что Роллори, который когда-то водил в бой целые армии, а теперь сам стал сновидением, сражающимся с чужими снами, сумел разбудить воинственный дух и в их грёзах.

А вражеское войско уже подошло совсем близко. Неожиданно Рольд прыгнул вперёд и выкрикнул:

— Веллеран! Меч Веллерана!

И неистовый, хищный клинок, который сто лет подряд мучился жаждой, взлетел вверх вместе с рукой Рольда и вонзился меж рёбер первого врага. И когда его лезвие окунулось в тёплую кровь, то в искривлённую душу этого меча вошла радость, что сродни радости пловца, который, прожив много лет в засушливых и безводных местах, выходит из тёплого моря, роняя со своего тела капли воды. Когда же племена увидели алый плащ и знакомый им страшный меч, то по рядам их прокатился крик:

— Веллеран жив!

И, вторя ему, раздались ликующие победные вопли, и тяжкое дыхание бегущих, и меч Веллерана тихонечко пел что-то, взлетая в воздух и роняя с лезвия тяжёлые красные капли. И последним, что я разглядел в этой сече, удалявшейся вверх по ущелью, был огромный клинок, который то взлетал над головами людей, то опускался, то голубел в лунных лучах, то мерцал красным, и так понемногу растворился в ночном мраке.

Но на рассвете мужчины Меримны вышли из ущелья, и солнце, которое взошло, чтобы дарить миру новую жизнь, осветило вместо этого вселяющие ужас дела, что совершил меч Веллерана. И тогда Рольд сказал:

— О, меч, меч! Как ты страшен, и как ужасны дела твои! Зачем достался ты людям? Сколько глаз по твоей вине не увидят больше прекрасных садов? Сколько зачахнет полей — тех полей, где стоят дивные белые домики, вокруг которых резвятся дети? Сколько опустеет долин, что могли бы вынянчить в лоне своём уютные деревушки — и всё потому, что когда-то давно ты убил мужчин, которые могли бы выстроить их? Я слышу, о меч, как рыдает рассекаемый тобой ветер. Он летит из заброшенных долин и с несжатых полей. Он несёт голоса детей, которые никогда не родятся. Смерть может положить конец несчастьям тех, кто когда-нибудь жил, но им, нерождённым, придется плакать вечно. О, меч, меч, зачем боги вручили тебя людям?

И из глаз Рольда покатились на гордый меч слезы, но и они не смогли отмыть его дочиста.

Когда же прошла горячка боя, то ли от усталости, то ли от утренней прохлады дух жителей Меримны смутился и остыл, — как смутилось и сердце их вождя, — и они, поглядев на меч Веллерана, сказали:

— Никогда, никогда больше не вернется к нам Веллеран, потому что мы видим его меч в чужой руке. Теперь-то мы точно знаем, что он умер. О, Веллеран, ты был нашим солнцем, нашей луной и нашими звёздами, но солнце зашло, луна разбилась, а звёзды рассыпались, как бриллиантовое ожерелье, которое злая рука срывает с шеи убитого…

Так плакали жители Меримны в час своей славной победы, ибо поступки людей часто бывают необъяснимы, а за их спинами лежал древний, мирный город, которому ничто больше не угрожало. И прочь от стен прекрасной Меримны — над горами, над землями, что они когда-то покорили, над всем миром — уходили обратно в Рай души Веллерана, Суренарда, Моммолека, Роллори, Аканакса и юного Ираина.

В письме от друга, одного из читателей моих книг, которого я никогда не видел, приводилась чья-то строка: «Но он — он так никогда и не добрался до Каркассона». Откуда эти слова, я не знаю, но ими навеян мой рассказ.

Несмотря на рекламные объявления конкурирующих фирм, вероятно, каждый торговец знает, что никто в деловом мире в настоящее время не занимает положения, сопоставимого с положением м-ра Нута. За пределами магического круга бизнеса его имя едва известно; ему нет нужды в рекламе, он уже состоялся. Он побеждает даже при нынешней конкуренции, и, независимо от своего хвастовства, его конкуренты знают об этом. Его условия умеренны: сколько наличных денег при поставке товара, столько же и шантажа впоследствии. Он учитывает ваши удобства. Его навыки можно обозначить; я видел тени ветреной ночью, перемещавшиеся более шумно, чем Нут, ибо Нут — грабитель по договору. Люди, как известно, частенько оказывались в загородных домах и посылали потом за дилером, чтобы заключить договор насчет раритета, который они там увидели — о какой-нибудь мебели или о какой-нибудь картине. Это — дурной вкус: те, чья культура более высока, неизменно посылают за Нутом через ночь или две после визита. Он уходит с гобеленом; Вы едва заметите, что грани были обрезаны. И часто, когда я вижу чей-то огромный новый дом, полный старой мебели и портретов разных эпох, я говорю сам себе: «Эти разлагающиеся кресла, эти портреты предков в полный рост и резное красное дерево добыты несравненным Нутом». Можно возразить против использования слова «несравненный», которое в делах воровства применяется к первейшему и единственному в своём роде Слиту, и об этом мне прекрасно известно. Но Слит — классик, он жил давно и ничего не знал о нынешнем духе конкуренции; кроме того, сама удивительная история его гибели, возможно, придала Слиту очарование, несколько преувеличивающее в наших глазах его бесспорные достоинства.

Не подумайте, что я друг Нута; напротив, мои убеждения находятся в полном согласии с теорией Собственности; и ему не нужны мои слова, поскольку его положение почти уникально в деле, которое остается среди тех немногих, что не требуют рекламы.

В то время, когда моя история начинается, Нут жил в просторном доме на Белгрейв-сквер: неким невообразимым способом он подружился с домохозяйкой. Место подходило Нуту, и, всякий раз, когда прибывал посетитель, чтобы осмотреть дом перед покупкой, хозяйка обыкновенно расхваливала здание теми самыми словами, которые предложил Нут. «Если бы не водостоки», говорила она, «это был бы самый прекрасный дом в Лондоне», и когда визитёры реагировали на это замечание и спрашивали о водостоках, она отвечала, что водостоки также были хороши, но не столь хороши, как дом. Они не видели Нута, когда проходили по комнатам, но Нут был там.

Сюда однажды весенним утром в опрятном черном платье пришла старуха, шляпа которой была окаймлена красным, и спросила м-ра Нута; и с ней явился её большой и неуклюжий сын. Госпожа Эггинс, домовладелица, оглядела улицу, а затем впустила их и оставила подождать в гостиной среди мебели, укрытой простынями. Они ждали довольно долго, и затем разнёсся запах трубочного табака, и явился Нут, стоявший очень близко к ним.

«Боже», сказал старуха, шляпа которой была окаймлена красным, «Вы заставили меня…» А затем она увидела в его глазах, что не так следовало разговаривать с м-ром Нутом.

Наконец Нут заговорил, и очень нервно старуха объяснила, что её сын был подающий надежды парень, и был уже в деле, но хотел бы усовершенствоваться, и она хочет, чтобы м-р Нут научил его искусству выживать.

Прежде всего Нут пожелал увидеть рекомендацию, и когда ему показали одну от ювелира, с которым Нут, случалось, бывал «в одной лодке», в результате он согласился взять юного Тонкера (это была фамилия подающего надежды парня) и сделать его своим учеником. И старуха, шляпа которой была окаймлена красным, вернулась в небольшой домик в деревне, и каждый вечер говорила своему старику, «Тонкер, мы должны закрыть ставни на ночь, ведь Томми теперь грабитель». Детали ученичества подающего надежды парня я не собираюсь раскрывать; ведь те, которые уже в деле, прекрасно знают эти детали, а те, которые работают в другом бизнесе, интересуются только своими собственными тайнами, в то время как досужие люди, которые не ведут дел вообще, не в состоянии будут оценить те степени развития, которых Томми Тонкер достигал сначала, когда пересекал пустые коридоры с небольшими препятствиями в темноте, не издавая ни звука, а затем тихо двигался по скрипучей лестнице, открывал двери и наконец взбирался на стены.

Давайте удовольствуемся тем, что дело процветало, пока яркие отчеты об успехах Томми Тонкера, написанные ученическим почерком Нута, отсылались время от времени старухе, шляпа которой была окаймлена красным. Нут оставил уроки письма очень рано, поскольку он, казалось, имел некоторое предубеждение против подделки документов, и поэтому рассматривал письменность как пустую трату времени. И затем совершилась сделка с лордом Кастленорманом в его Суррейской резиденции. Нут выбрал субботнюю ночь, поскольку так случилось, что по субботам в семействе лорда Кастленормана соблюдался Шаббат, и к одиннадцати часам весь дом затихал. За пять минут до полуночи Томми Тонкер, проинструктированный м-ром Нутом, который ждал снаружи, ушёл с полным карманом колец и булавок для рубашки. Это был весьма лёгкий карман, но ювелиры в Париже не могли заполнить его, не посылая специально в Африку, так что лорд Кастленорман вынужден был использовать для своих рубашек костяные заколки.

Никто не произнес тогда имени Нута. Некоторые говорили, что он потом потерял голову, но остальным это кажется болезненным преувеличением, поскольку его партнёры считают, что его проницательность не менялась под давлением обстоятельств. Поэтому я скажу, что ему пришлось спланировать то, чего ни один грабитель не планировал прежде. Он пожелал никак не меньше, чем ограбить дом гнолов. И этот самый воздержанный человек обратился к Тонкеру за чашкой чая. Если бы Тонкер не был почти безумен от гордости после недавнего дела, и не был бы ослеплён почтением к Нуту, он бы… — но я плачу по пролитому молоку. Он убеждал босса с уважением: он говорил, что предпочёл бы не ходить; он сказал, что это нечестно; он позволил себе поспорить; и в конце концов однажды ветреным октябрьским утром, когда предчувствие угрозы повисло в воздухе, мы видим его и Нута, приближающихся к ужасному лесу.

Нут, положив на чаши весов изумруды и куски обычной скалы, установил возможный вес тех украшений, которые гнолы, как считается, хранят в ровном высоком доме, в котором они обитают с давних пор. Они решили украсть два изумруда и унести их на плаще; но если камни окажутся слишком тяжёлыми, то один придется бросить сразу. Нут предупредил юного Тонкера о последствиях жадности, и объяснил, что изумруды будут стоить меньше, чем сыр, пока они не окажутся в безопасности за пределами ужасного леса.

Всё было спланировано, и они шли теперь в тишине.

Ни одна тропинка не вела под зловещую сень деревьев, ни тропа людей, ни тропа скота; даже браконьер не заманивал там эльфов в ловушку более сотни лет. Вы не нарушили бы границу дважды в лощинах гнолов. И кроме вещей, которые творились там, сами деревья были предупреждением: они не походили на те здоровые растения, которые мы прививаем.

Ближайшая деревня была в нескольких милях, и все дома в ней были обращены задней частью к лесу, и ни одно окно не выходило в сторону зловещего места. В деревне не говорили о лесе гнолов, и в других местах о нём ничего не было слышно.

В этот лес вступили Нут и Томми Тонкер. Они не взяли с собой огнестрельного оружия. Тонкер попросил пистолет, но Нут ответил, что звук выстрела «привлечет к нам всех», и больше не возвращался к этому.

Они шли по лесу весь день, уходя всё глубже и глубже в чащу. Они увидели скелет какого-то древнего браконьера, прибитый к стволу дуба; пару раз они заметили, что фэйри удирали от них; однажды Тонкер наступил на твёрдую сухую палку, после чего оба лежали неподвижно в течение двадцати минут. И закат вспыхнул, полный знамений, за стволами деревьев, и ночь пришла, и они пошли вперёд в слабом звёздном свете, как Нут и предсказывал, к тому мрачному высокому дому, где гнолы жили так скрытно.

Всё было так тихо возле этого бесценного дома, что исчезнувшая храбрость Тонкера вернулась, но опытному Нуту тишина показалась чрезмерной; и всё время в небе было нечто худшее, чем предречённая гибель, так что Нут, как часто случается, когда люди пребывают в сомнениях, имел возможность подумать о самом дурном. Однако он не отказался от дела и послал подающего надежды парня с инструментами его ремесла по лестнице к старой зелёной оконной створке. И в тот момент, когда Тонкер коснулся засохших петель, тишина, хоть и зловещая, но земная, стала неземной, как прикосновение вампира. И Тонкер слышал своё дыхание, нарушающее тишину, и его сердце стучало подобно безумным барабанам в ночной атаке, и застёжка одной из его сандалий звякнула на лестнице, и листья леса были немы, и бриз ночи был тих. И Тонкер молился, чтобы мышь или моль произвели хоть какой-нибудь шум, но ни одно существо не вмешалось, даже Нут хранил молчание. И прямо там, пока его ещё не разоблачили, подающий надежды парень пришёл к мысли, до которой он должен был додуматься гораздо раньше — оставить эти колоссальные изумруды там, где они были, и не иметь ничего общего с простым высоким домом гнолов, оставить этот зловещий лес в самый последний момент, выйти из дела и купить домик в деревне. Тогда он осторожно спустился и позвал Нута. Но гнолы наблюдали за ним через хитроумные отверстия, которые они проделали в стволах деревьев, и неземная тишина предоставила полный простор, как будто с любезностью, для громких криков Тонкера, когда они поднимали его вверх — криков, которые всё усиливались, пока не утратили связности. И куда они забрали его, лучше не спрашивать, и что они с ним сделали, лучше не говорить.

Нут наблюдал некоторое время из-за угла дома с умеренным удивлением на лице, потирая подбородок: уловка с отверстиями в стволах деревьев была плохо знакома ему; затем он проворно направился прочь от ужасного леса.

«И они поймали Нута?» спросите меня Вы, благородный читатель.

«О, нет, дитя моё» (ибо это детский вопрос). «Никто никогда не ловит Нута».

Когда Tангобринд-ювелир заслышал зловещий кашель, он сразу развернулся на узкой тропе. Он был вором c очень высокой репутацией, покровительствуемым высшими и избранными, ибо украл ни больше ни меньше, чем яйцо Муму, и за всю свою жизнь крал только четыре вида камней — рубины, алмазы, изумруды и сапфиры; и, как считали ювелиры, его честность была велика. И однажды Принц Торговцев пришёл к Тангобринду и предложил душу своей дочери за алмаз, который больше человеческой головы — за тот алмаз, который нужно было найти на коленях идола-паука, Хло-хло, в его храме Мунг-га-линг; ибо торговец слышал, что Тангобринд — это вор, которому можно довериться.

Тангобринд намазал маслом тело и выскользнул из своего магазина, и пошёл тайно по тихим тропкам, и добрался до Снарпа прежде, чем кто-либо узнал, что он снова вышел на дело и извлёк свой меч с законного места под прилавком. Далее вор передвигался только ночью, скрываясь днём и протирая острие меча, который он назвал Мышь, поскольку оружие было наделено быстротой и ловкостью. Ювелир имел свои особые методы путешествия; никто не видел, как он пересек равнины Зида; никто не видел, как он прибыл в Марск и Тлун. O, как он любил тени! Не единожды луна, выглянув неожиданно из-за туч, предавала обычных ювелиров; не так легко ей было разоблачить Тангобринда: сторожа видели только приседающую тень, которая рычала и смеялась: «Всего лишь гиена,» говорили они. Однажды в городе Аг один из стражников почти ухватил его, но Тангобринд был покрыт маслом и выскользнул у него из рук; только его голые ноги застучали где-то вдали. Он знал, что Принц Торговцев ждёт его возвращения, его маленькие глазки открыты всю ночь и блестят от жадности; он знал, что дочь Принца лежит прикованной к ложу и рыдает ночь и день. Ах, Тангобринд знал всё. И даже направляясь по делу, он почти позволил себе раз или два слегка улыбнуться. Но дело прежде всего, и алмаз, который он искал, всё ещё лежал на коленях Хло-хло, где находился в течение последних двух миллионов лет, так как Хло-хло создала мир и наделила его всеми вещами за исключением этой драгоценности, именовавшейся Алмазом Мертвеца. Драгоценный камень часто крали, но он легко возвращался обратно на колени Хло-хло. Тангобринд знал об этом, но он не был обычным ювелиром и надеялся перехитрить Хло-хло, забывая об амбициях, вожделении и о том, что всё это — тщета.

Как проворно он шёл своим путём, избегая ям Снуда! — то как ботаник, тщательно исследующий землю; то как танцор, прыгающий по рассыпающимся под ногами камням. Было очень темно, когда он прошёл мимо башен Тора, где лучники выпускают стрелы из слоновой кости в чужаков, чтобы какой-нибудь иностранец не изменил их законов, которые хоть и плохи, но не должны быть изменены простыми чужеземцами. Ночью они выпускают стрелы на звуки ног пришельцев. O, Тангобринд, был ли когда-нибудь ювелир, подобный тебе! Он тащил за собой два камня на длинных шнурах, и в них стреляли лучники. В самом деле влекущей была ловушка, которую установили в Воте — изумруды, сваленные у ворот города. Но Тангобринд разглядел золотой шнур, поднимавшийся на стену от каждой драгоценности, разглядел и камни, которые свалятся на него, если он коснётся сокровищ; так что он оставил их в покое, хотя оставил их со слезами, и наконец прибыл в Тет. Там все люди поклоняются Хло-хло; хотя они и верят в других богов, как миссионеры свидетельствуют, но только как в жертвы для охоты Хло-хло, который носит Их атрибуты, как утверждают эти люди, на золотых крючках своего охотничьего пояса. Из Тета он прибыл в город Мунг и храм Мунг-га-линг, и вошёл туда и увидел идола-паука Хло-хло, сидящего с Алмазом Мертвеца на коленях, и взирающего на мир подобно полной луне, но полной луне, увиденной сумасшедшим, который спал слишком долго в её лучах, ибо в Алмазе Мертвеца было нечто зловещее и ужасное, будто предсказание будущих событий, о которых здесь лучше не упоминать. Лицо идола-паука было освещено этим фатальным драгоценным камнем; не было в храме иного источника света. Несмотря на отвратительные члены и демоническое тело идола, его лик был безмятежен и очевидно бесчувствен.

Небольшой приступ страха испытал Тангобринд ювелир, мгновенную дрожь — не больше; дело прежде всего, и он надеялся на лучшее. Тангобринд поднес жертвенный мёд Хло-хло и простёрся перед идолом. О, как он был хитёр! Когда священники прокрались из темноты, чтобы упиться мёдом, они рухнули без чувств на пол храма, поскольку наркотик был подмешан в мёд, поднесённый вором Хло-хло. И Тангобринд-ювелир подхватил Алмаз Мертвеца, положил его на плечо и потащил прочь от святыни; и Хло-хло, идол-паук, не сказал на это ничего, только раскатисто рассмеялся, как только ювелир закрыл дверь. Когда священники пробудились от наркотика, подмешанного в жертвенный мёд Хло-хло, они помчались в маленькую тайную комнату с выходом к звёздам и составили гороскоп вора. То, что они увидели в гороскопе, казалось, удовлетворило священников.

Это было бы непохоже на Тангобринда — возвращаться той же дорогой, которой пришёл. Нет, он прошёл другой дорогой, несмотря на то, что она вела к узкой тропе, ночному дому и паучьему лесу.

Город Мунг возвышался у него за спиной, балкон над балконом, затмевая половину звёзд, пока вор уходил всё дальше. Когда мягкий звук бархатных ног раздался у него за спиной, он отказался поверить в самую возможность того, чего боялся; и всё же его торговые инстинкты подсказали ему, что вообще-то любой шум, идущий по следам алмаза ночью, не слишком хорош, а этот алмаз принадлежал к числу самых огромных, когда-либо попадавших в его деловые руки. Когда он ступил на узкий путь, ведущий к лесу пауков, Алмаз Мертвеца стал холоднее и тяжелее, и бархатная поступь, казалось, пугающе приблизилась; ювелир остановился и слегка заколебался. Он посмотрел назад; там не было ничего. Он прислушался внимательно; теперь не раздавалось ни единого звука. Тогда он подумал о слёзах дочери Принца Торговцев, душа которой была ценой алмаза, улыбнулся и отважно двинулся вперёд. И апатично следила за ним, на узкой тропе, мрачная подозрительная женщина, чей единственный дом — Ночь. Тангобринд, услышав снова звук таинственных ног, не чувствовал более легкости. Он почти достиг конца узкой тропы, когда женщина вяло издала тот самый зловещий кашель.

Кашель был слишком значителен, чтобы его можно было проигнорировать. Тангобринд развернулся и сразу увидел то, чего боялся. Идол-паук не остался у себя дома. Ювелир мягко опустил алмаз на землю и выхватил свой меч по имени Мышь. И затем началась та знаменитая битва на узкой тропе, к которой мрачная старуха, чей дом — Ночь, проявила совсем немного интереса. Для Идола-паука, как можно было заметить сразу, это была всего лишь ужасная шутка. Для Ювелира же схватка была исполнена самой мрачной серьёзности. Он боролся и задыхался и медленно отступал назад по узкой тропе, но он наносил Хло-хло всё время ужасные длинные и глубокие раны по всему огромному, мягкому телу идола, пока Мышь не покрылся кровью. Но наконец постоянный смех Хло-хло стал слишком мучителен для нервов ювелира, и, ещё раз ранив своего демонического противника, он остановился в ужасе и усталости у дверей дома по имени Ночь у ног мрачной старухи, которая, издав единожды зловещий кашель, больше никак не вмешивалась в дальнейший ход событий. И оттуда забрали Тангоюринда-ювелира те, в чьи обязанности это входило, в дом, где висели двое, и подвесив его на крюк по левую сторону от этих двоих, они нашли смельчаку-ювелиру достойное его место; так пала на него карающая длань, которой он боялся, и об этом знают все люди, хотя это и было так давно; и таким образом несколько уменьшилась ярость завистливых богов.

И единственная дочь Принца Торговцев испытывала так мало благодарности за это великое избавление, что обратилась к респектабельности воинственного рода, и стала агрессивно унылой, и назвала своим домом Английскую Ривьеру, и там банально вышивала чехольчики для чайников, и в конце концов не умерла, а скончалась в своей резиденции.

— Входите, — сказал правитель священного Заккарата. — И да произнесут пред нами свои предсказания пророки.

Священный дворец, к восхищению степных кочевников, озарял своим лучезарным сиянием просторы равнин.

Там был правитель со своими подданными, князья помельче, верно служившие ему, и все его жены, блиставшие драгоценностями.

Дано ли кому-либо описать подобное великолепие; тысячи огней и изумруды, отражавшие их свет; пугающую красоту женщин, их шеи, увешанные украшениями?

Среди драгоценностей было ожерелье из розовых жемчужин, второе не в состоянии представить себе самый изысканный мечтатель. А кто расскажет об аметистовых светильниках, где факелы, пропитанные редкостными биринийскими маслами, пылали, распространяя вокруг аромат блетани?

Наступивший рассвет показался бледным в сравнении с этим великолепием и, лишившись всей своей привлекательности, скрылся за плывущими в небе облаками.

— Входите, — сказал правитель. — Пусть говорят наши пророки.

Тогда выступили вперёд глашатаи. Они прошли сквозь ряды разодетых в шелка воинов, которые, умащенные маслами и благовониями, возлежали на бархатных плащах, наслаждаясь лёгким движением воздуха под колыхавшимися в руках рабов опахалами; даже их литые копья были украшены драгоценностями; и, мягко ступая, сквозь их ряды глашатаи подошли к пророкам, облачённым в чёрные и коричневые одежды; один из пророков предстал перед властелином. Правитель посмотрел на него и молвил так:

— Поведай нам своё предсказание.

Пророк поднял голову, борода его приподнялась над коричневой мантией, а движение воздуха, создаваемое опахалами, которыми рабы обмахивали воинов, слегка шевелило её кончик. И он обратился к властелину и поведал следующее:

— Горе тебе, повелитель, и горе Заккарату. Горе тебе и жёнам твоим, ибо гибель ваша будет скорой и мучительной. Уже на Небесах боги отвернулись от твоего кумира: им известна его судьба и то, что ему предначертано — ему предстоит забвение, обволакивающее его подобно туману. Ты разбудил злобу в сердцах жителей гор. По всем утесам Друма вынашивают они ненависть к тебе. Лишь только весеннее солнце обрушит снежные обвалы, твоя несчастливая звезда ниспошлет на тебя зидианцев. Они нападут на Заккарат, когда лавины спустятся на селения в долине.

Когда женщины принялись смеяться и перешёптываться между собой, он только возвысил голос и продолжал свою речь:

— Горе этим стенам и резным украшениям под сводами дворца. Охотник различит стоянки кочевников по отблескам огня их костровищ на равнине, но никогда не отыскать ему Заккарат.

Он замолчал, и несколько возлежавших воинов повернули головы, чтобы взглянуть на прорицателя.

Эхо его голоса ещё долго гремело среди кедровых балок, высоко над головами.

— Не правда ли, он великолепен? — молвил правитель.

И многие из собравшихся захлопали ладонями о блестящий пол в знак одобрения. Затем пророка отвели назад на его место в дальнем конце огромного зала, и некоторое время музыканты трубили в чудесные изогнутые трубы, а позади них, скрытые в нишах стен, отбивали дробь барабаны. В отблесках факельного света музыканты, скрестив ноги, восседали на полу, дуя в трубы огромных размеров, но, когда барабаны ударили громче, музыканты поднялись на ноги и медленно двинулись к правителю. Барабанная дробь, доносившаяся из темноты, постепенно нарастала, и всё ближе и ближе подходили музыканты, для того чтобы звучание их инструментов не заглушалось барабанами, и повелитель мог усладить свой слух.

Это было поистине чудесное зрелище: трубачи остановились прямо перед правителем, а из темноты, подобно божественному грому, неслись удары барабанов. Женщины покачивали головами в такт музыке, их диадемы колыхались, уподобляясь звездопаду в ночном небе. А воины приподнимали головы, и во время этого движения сотряслись перья тех золотых птиц, которых выслеживали ловцы у Лиддийских озер; за всё время охотникам посчастливилось убить едва ли шесть из них, чтобы сделать те самые гребни, что носили воины, пировавшие в Заккарате. Затем правитель вскричал, и воины запели памятные древние песни о сражениях. И пока они пели, звук барабанов постепенно затихал, а музыканты отходили назад, и дробь становилась всё менее громкой, по мере того как они отступали, а затем разом прекратилась, и музыканты уже больше не дули в свои чудесные трубы. Потом собравшиеся снова застучали по полу ладонями. И женщины принялись умолять правителя послать за другим прорицателем. Глашатаи привели певца, юношу с арфой в руках, и поставили его перед правителем. Юноша провёл рукой по струнам, и, когда наступила тишина, воспел несравненного властителя. И он предсказал нашествие зидианцев, падение и забвение Заккарата и новое наступление пустыни, спел про то, как детёныши льва будут резвиться на том самом месте, где когда-то располагался дворцовый двор.

— О чем он поёт? — перешёптывались женщины.

— О вечности Заккарата.

Когда певец умолк, собрание небрежно захлопало ладонями об пол, а правитель кивнул певцу, и тот удалился. Все пророки выступили перед собранием, и все певцы исполнили свои песни, и тогда свита поднялась со своих мест и перешла в другие комнаты, предоставив праздничный зал бледному и унылому рассвету. Остались лишь божества с львиными головами, вырезанные на стенах; тихо стояли они, заброшенные, скрестив руки на груди. Тени на их лицах скользили, подобно причудливым мыслям, по мере того как блики, отбрасываемые факелами, смешивались с хмурым утренним светом. Огни факелов постепенно меркли.

Заснул последний лютнист, и птицы затянули свою песнь.

Мир не знал большего великолепия, не видел более роскошного зала. Когда женщины в прекрасных диадемах прошли, раздвигая занавеси, сквозь двери, казалось, будто звёзды поднялись со своих мест и с восходом солнца, собравшись вместе, устремились на Запад.

Совсем недавно я обнаружил камень трёх дюймов длиной и дюйм шириной, который, несомненно, был когда-то частью Заккарата. Я заметил его краешек, торчавший из песка. Кажется, не больше трёх таких же камней было найдено раньше.

Давным-давно было предсказано, что враги войдут в Тлунрану. И дата гибели была известна и ворота, через которые она придёт, но никто не предсказывал, кем был враг, знали только, что он принадлежал к числу богов, хотя и жил среди людей. Тем временем Тлунрана, этот тайный лама-серай, эта опора колдовства, была ужасом долины, в которой стоял город, и для всех стран вокруг Тлунраны. Столь узки и высоки были окна и столь странно они светились ночью, будто смотрели на людей хитрым оценивающим взглядом демонического нечто, таившегося в темноте. Кто были маги и предводитель магов, и великий архи-волшебник этого скрытого места, никто не знал, поскольку они прибыли в вуалях и широких чёрных плащах, полностью скрывавших лица и фигуры.

Хотя гибель была близка и враг из пророчества должен был явиться той самой ночью через открытые на юг двери, названные Вратами Гибели, скалистые отроги и здания Тлунраны ещё оставались таинственно тихими, ужасными, тёмными и увенчанными пугающей судьбой. Нечасто кто-либо смел блуждать поблизости от Тлунраны ночью, когда крики магов, призывавших Неизвестного, слабо возносились над внутренними покоями, пугая парящих в воздухе летучих мышей. Но в последнюю ночь из крытого чёрной соломой дома у пяти сосен вышел человек, чтобы увидеть Тлунрану ещё раз, до того как враг, который принадлежал к числу богов, хотя и жил среди людей, выступит против города и Тлунраны не будет больше.

Он шёл по тёмной долине как отъявленный смельчак, но страхи давили на него; его храбрость выдерживала их вес, но склонялась все ниже и ниже. Он вошёл в южные ворота, что носили имя Врат Гибели. Он вошёл в тёмный зал и поднялся по мраморной лестнице, чтобы увидеть последние мгновения Тлунраны. На вершине лестницы висел занавес чёрного бархата, и человек прошёл в палату, увешанную тяжёлыми занавесами, в комнаты, где царил мрак чернее всего, что мы можем себе представить.

В палате по ту сторону занавеса, видимые сквозь свободный сводчатый проход, маги с зажжёнными тонкими свечами творили своё колдовство и шептали заклятия. Все крысы сбежали из этого места, с визгом устремившись вниз по лестнице. Человек из крытого чёрной соломой дома прошёл через эту вторую палату: маги не смотрели на него и не прекращали шептать. Он миновал их, раздвинул тяжёлый занавес того же чёрного бархата и вошёл в палату чёрного мрамора, где ничто не шевелилось. Только одна тонкая свеча горела в третьей палате; здесь не было окон. На гладком полу, под гладкой стеной стоял шёлковый павильон, завесы которого были накрепко притянуты друг к другу. Здесь была святая святых этого зловещего места, его внутренняя тайна. Со всех сторон палаты сидели тёмные фигуры, мужчины, женщины, укрытые плащами камни, или животные, обученные хранить тишину. Когда ужасная неподвижность тайны стала невыносимой, человек из крытого чёрной соломой дома под пятью соснами подошёл к шёлковому павильону и смелым и нервозным нажатием руки отодвинул одну из занавесей в сторону. И он увидел внутреннюю тайну и засмеялся. И пророчество было исполнено, и Тлунрана больше не была никогда ужасом долины, а маги оставили свои потрясающие залы и бежали через поля. Они кричали и били себя в грудь, поскольку смех был врагом, который должен был явиться в Тлунрану через её южные ворота (названные Вратами Гибели), и он — тот, кто принадлежал к числу богов, хотя и жил среди людей.

Вот история, которую рассказывают о голосах, что зловеще взывали в ночи на мраморных улицах давно павшего Бель Ярнака, причитая: — Зло придёт в эту землю; рок падёт на светлый город, где бродят дети наших детей. Горе, горе Бель Ярнаку. — Тогда стали жители города испуганно сбиваться в плотные кучки, тайком поглядывая на Чёрный Минарет, что исполинским копьём вздымался из храмовых садов; ибо, как известно каждому, когда придёт в Бель Ярнак гибель, Чёрный Минарет сыграет свою роль в том ужасающем Рагнарёке.

Горе, горе Бель Ярнаку! Навеки пали сверкающие серебряные башни, исчезло волшебство, осквернилось очарование. Ибо украдкой, в ночи, под тремя лунами, что стремительно неслись по бархатным небесам, из Чёрного Минарета неотвратимо выползла гибель.

Могучими чудотворцами были жрецы Чёрного Минарета. Могущественны были они, алхимики и чародеи, и всегда искали Камень Философов, ту удивительную силу, что позволила бы им превратить любую вещь в редчайший из металлов. И в подземелье, глубоко под храмовыми садами, беспрерывно трудясь над блестящими аламбиками и сверкающими тиглями, в фиолетовом свете ламп окуру, стоял Торазор, могущественнейший из жрецов, мудрейший из всех обитателей Бель Ярнака. Дни, недели и годы трудился он в поисках Эликсира, пока диковинные луны раз за разом скрывались за горизонтом. Золотом и серебром мостили улицы; сверкающие алмазы, лунные опалы, дивно пылающие пурпурные самоцветы, упавшие метеоры, обращали Бель Ярнак в блистательное зрелище, сияющее в ночи, направляя усталого путника в песках пустыни. Но Торазор искал более редкого элемента. В других мирах он имелся, ибо мудрёные телескопы астрономов обнаружили его присутствие на пылающих солнцах, что хаотически полнили небеса, превращая ночь над Бель Ярнаком в зеркало, отражающее искрящееся сверкание города в расшитом звёздами пурпурном гобелене, где три луны плели свои причудливые узоры. Так трудился Торазор под Чёрным Минаретом, целиком созданным из лоснящегося, чёрного, как смоль, оникса.

Снова и снова терпел он неудачи и наконец понял, что лишь с помощью богов сумеет обнаружить искомый Эликсир. Не малых богов, не богов добра и зла, но Друм-ависту, Обитателя Запределья, Тёмносияющего, кощунственно вызвал из бездны Торазор. Ибо разум Торазора исказился; беспрерывно трудился он, но безуспешно; лишь одна мысль оставалась в его уме. И тогда свершил Торазор запретное: начертал он Семь Кругов и произнёс Имя, которое пробудило Друм-ависту от его гнетущего сна.

Тень рухнула вниз, затмив Чёрный Минарет. Но Бель Ярнак оставался безмятежен; Блистательный и великолепный сверкающий город сиял, пока тонкие голоса таинственно взывали на улицах.

Горе, горе Бель Ярнаку! Ибо Чёрный Минарет затмила и окутала тень, и непроглядная тьма зловеще сомкнулась вокруг чародея Торазора. В полном одиночестве стоял он в своём чертоге, ни единого проблеска света не рассеивало ужасную темноту, что предвещала появление Тёмносияющего, и медленно и грузно перед ним восстал Облик. Но Торазор возопил и прикрыл глаза, ибо никто не может взглянуть на Обитателя Запределья и не погубить свою душу навеки.

Зазвучал голос Обитателя, ужасающе грохоча под Чёрным Минаретом, подобно стенающему набату циклопического колокола. Но его слышал лишь Торазор, ибо он один призвал Друм-ависту.

— Ныне сон мой потревожен, — возгласил бог. — Ныне грёзы мои прерваны и мне нужно соткать новые видения. Ты обратил в руины множество миров, грандиозную вселенную; но есть и другие миры и другие грёзы, и возможно я позабавлюсь на этой маленькой планетке. Или одно из моих имён не Насмешник?

Устрашённый и трепещущий, всё ещё прикрывая глаза, Торазор заговорил.

— О великий Друм-ависта, мне известно Твоё имя; я его произнёс. Даже тебе предначертано исполнить одно веление того, кто тебя призвал.

Тьма колыхалась и пульсировала. Как ни удивительно, Друм-ависта согласился. — Что ж, повелевай. О маленький глупец, повелевай своему богу! Ибо всегда люди стремились поработить богов и всегда им слишком хорошо это удавалось.

Но Торазор остался глух к предостережению. Лишь одна мысль билась у него: Эликсир, могучая магия, что сможет превратить любую вещь в редчайший из элементов и он бесстрашно заговорил с Друм-авистой. Он высказал своё желание.

— И это всё? — медленно промолвил бог. — Из-за такой мелочи потревожить мой сон. Что ж, я исполню твоё желание — ибо, разве не Насмешником называют меня? Сделай так-то и так-то. — И Друм-ависта поведал, как можно превратить любую вещь в Бель Ярнаке в редчайший из металлов.

Затем бог удалился и мрак рассеялся. Вновь Друм-ависта погрузился в свои сонные грёзы, сплетая замысловатые космогонии; и вскоре позабыл Торазора. Но чародей стоял в своём чертоге, ликующе трепеща, ибо у его ног лежал драгоценный камень. Он остался после явления бога.

Я считаю, что в первый раз читателю лучше посмотреть на историю незамутнённым взглядом, зная и понимая, что следует как можно меньше позволить повлиять на это истории создания рассказа. Вы ведь смотрели „Звёздные войны“ до того, как перейти к „Созданию Звёздных войн“, не так ли? Иначе миф станет демифологизирован. Возможно, вы захотите понять, как фокусник проделывает свой трюк, но не раньше, чем увидите сам этот трюк. Это лопнуло бы воздушный шарик, прежде чем вы попытались его надуть, верно? Именно. Теперь, когда вы уже прочли Симранские истории Лина Картера, давайте заглянем под их поверхность.

Лин Картер, как и Г. Ф. Лавкрафт, с самого начала находился под значительным влиянием лорда Дансени. Наиболее очевидно это проявилось в рассказах о Симране.