Гр. 1. Рост дохода за 1909/1904 гг., по группам, в текущих и постоянных ценах, в %[10]

Передовым отрядом либерального движения в России стала самая образованная и просвещенная часть российского общества, в лице либеральной интеллигенции, которая занимала в нем все более видную и ведущую роль. Рост ее влияния подтверждался впечатляющим ростом доходов группы «живущих личным трудом», т. е. главным образом интеллигенции и чиновничества. За 1904–1909 гг. ее доход, на фоне резкого падения доходов рантье и землевладельцев, наоборот практически удвоился. По темпам роста доходов она в четыре раза опережала даже торгово-промышленную группу (Гр. 1): рост доходов группы «живущих личным трудом» за 1904–1909 гг. в текущих ценах составил 128 %, а в постоянных — 98 %[15]!

Настроения либеральной интеллигенции передавало, в мае 1905 г. на I съезде Союза Союзов, воззвание ее лидера П. Милюкова: «Мы должны действовать, как кто умеет и может по своим политическим убеждениям… Все средства теперь законны против страшной угрозы (катастрофы), заключающейся в самом факте дальнейшего существования настоящего правительства… мы говорим: всеми силами, всеми мерами добивайтесь немедленного устранения захватившей власть разбойничьей шайки и поставьте на ее место Учредительное собрание…»[16].

Радикализм общественных настроений раздувался прессой до такой степени, что, по словам П. Милюкова, «Витте решил, что пресса сошла с ума»[17]. Председатель Комитета министров действительно «поразился необузданности прессы при существовании самого реакционного цензурного устава. Пресса начала разнуздываться еще со времени (русско-японской) войны; по мере наших поражений на востоке пресса все смелела и смелела. В последние же месяцы, еще до 17 октября, она совсем разнуздалась, и не только либеральная, но и консервативная. Вся пресса обратилась в революционную, в том или другом направлении, но с тождественным мотивом «долой подлое и бездарное правительство, или бюрократию, или существующий режим, доведший Россию до такого позора»[18].

Комментируя деятельность печати, С. Витте отмечал, что «пресса совсем изолгалась, и левая так же, как правая; а когда вспыхнула революция и началась анархия, то правая пресса…, в смысле небрезгания для преследуемых целей, начала распространять ложь, клевету, обман и, пожалуй, превзошла левую прессу»[19]. Одна из причин этого заключалась в том, что «до революционного движения 1905 года в России существовала бóльшая интеллектуальная свобода, чем даже в Великобритании, — отмечал британский историк Ч. Саролеа, — революционерам разрешалось почти беспрепятственно вести свою пропаганду через письменное слово, Российская империя была наводнена подрывной и анархистской литературой, и лучший шанс молодого писателя угодить большой части русской публики состоял в том, чтобы быть достаточно «продвинутым» и оппозиционным правительству»[20].

Бессилие правительства в борьбе с натиском революционных представителей привилегированных, просвещенных и имущих слоев общества, объяснялось, прежде всего, тем, что оно сопровождалось разгоравшимся Крестьянским бунтом в деревне, Рабочей революцией в городах, восстаниями солдат и матросов в армии, и на флоте. «Можно без всякого преувеличения сказать, — писал С. Витте, — что вся Россия пришла в смуту, и что общий лозунг заключался в крике души «так дальше жить нельзя!» — другими словами, с существующим режимом нужно покончить»[24].

«Наш государственный строй нуждается в коренной реформе…, — восклицал в отчаянии в 1905 г. товарищ министра финансов, управляющий Дворянским и Крестьянскими земельными банками, член Госсовета Н. Кутлер, — Нам нужна конституция, а… если ограничение самодержавия не ослабит смуты, не обновит государственной жизни? Тогда, стало быть, пришел конец жизни русского народа, стало быть, нам суждено пережить судьбу, подобную судьбе Древнего Рима»[25].

«При настоящих обстоятельствах, — докладывал С. Витте Николаю II, — могут быть два исхода, или диктатура, или конституция»[26]. И 17 октября под давлением С. Витте Николай II подписал Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка». В основу манифеста легли два положения: дарование законодательных прав Государственной Думе и дарование свободы слова, собраний, совести и неприкосновенности личности. Манифест обещал «принятие мер к скорейшему прекращению опасной смуты…, действительное участие (Думы) в надзоре» за властями и даже привлечение к выборам в Думу классов населения, «совсем лишенных избирательных прав», а в перспективе — «дальнейшее развитие общего избирательного права вновь установленным законодательным порядком»![27]

Одновременно был опубликован доклад С. Витте «О мерах к укреплению единства деятельности министров и главных управлений», которым, в сущности, создавался Кабинет министров. В этом докладе (с высочайшей надписью «Принять к руководству») в частности говорилось: «Волнение, охватившее разнообразные слои русского общества, не может быть рассматриваемо как следствие частичных несовершенств государственного и социального устроения или только как результат организованных крайних партий… Корни того волнения залегают глубже. Они в нарушенном равновесии между идейными стремлениями русского мыслящего общества и внешними формами его жизни. Россия переросла форму существующего строя и стремится к строю правовому на основе гражданской свободы…»[28].

Выборы в I Государственную Думу 1906 г.[32] были ограничены сословно-имущественным цензом–1 голос помещика[33] приравнивался к 3 голосам городской буржуазии, 15 голосам крестьян и 45 рабочих[34]. Возрастной ценз ограничивал минимальный возраст имеющих право голоса–25 лет [35]. Выборы были еще и сословно-многоуровневыми; например, для 26 крупнейших городов двух-, а для крестьян — четырехуровневыми. «Выборы двухстепенные или многостепенные, — пояснял П. Милюков, — теснее связывают представителя с его деревней; но это будет не представитель, а ходатай, доступный влиянию и подкупу». В. Ключевский в свою очередь предостерегал, что сословность выборов «может быть истолкована в смысле защиты интересов дворянства. Тогда восстанет в народном воображении мрачный призрак сословного царя. Да избавит нас Бог от таких последствий»[36]. Выборы бойкотировали многие социалистические и национальные партии.

Отличительной особенностью состава I-й Государственной Думы была очень большая доля крестьян ~ 30 % (121 человек) и рабочих ~ 4 % (17 человек)[37]. «Намного больше, чем в парламентах других европейских стран. Например, в английской Палате общин в то время было 4 рабочих и крестьянина, в итальянском парламенте–6, во французской палате депутатов–5, в германском рейхстаге–17»[38]. Причина особенностей I-й Госдумы крылась не в чрезмерном демократизме российской власти, а в ее ставке на крестьянство, которое считалось опорой монархии. В грядущей Думе, передавал эти надежды один из лидеров право-монархических кругов гр. А. Бобринский, «об устойчивую стену консервативных крестьян разобьются все волны красноречия передовых элементов»[39].

Однако, оказавшись в Думе, депутаты от крестьян вдруг неожиданно создали свою Трудовую группу (102 человека–20,4 % всех депутатов), которая сразу выдвинула лозунг «Земли и воли»[42], и, в условиях бойкотирования выборов социалистическими партиями, заняла крайне левый фланг зала заседаний Государственной Думы.

Еще более неожиданным для правительства стал тот факт, что крайне правые не получили в Думе ни одного места, а абсолютным победителем на выборах стала крупнейшая либеральная партия России — партия конституционных демократов (кадетов), в январе 1906 г. насчитывавшая почти 100 000 зарегистрированных членов[43]. Член ЦК партии С. Муромцев стал председателем Госдумы, все его заместители и председатели 22 комиссий также были кадетами. Таким образом, несмотря на социальный ценз, I Дума получилась полностью либеральной. Вполне закономерно, что лидер партии П. Милюков настаивал на формировании чисто кадетского правительства. Столкнувшись с требованием либералов, монархия встала перед выбором: или смена правительства, или роспуск Думы.

Лидер право-либеральной партии октябристов А. Гучков, анализируя оба варианта, приходил к пессимистическим выводам: «В первом случае получим анархию, которая приведет нас к диктатуре; во втором случае — диктатуру, которая приведет к анархии. Как видите, положение, на мой взгляд, совершенно безвыходное. В кружках, в которых приходится вращаться, такая преступная апатия, что иногда действительно думаешь: да уж не созрели ли мы для того, чтобы нас поглотил пролетариат?»[44]

Неоднократные попытки С. Витте договориться с кадетами закончились безрезультатно. Кадеты стояли на своем. «Первая Государственная дума…, — приходил к выводу видный политэкономист и общественный деятель С. Булгаков, — обнаружила полное отсутствие государственного разума и особенно воли и достоинства перед революцией, и меньше всего этого достоинства было в руководящей и ответственной кадетской партии…, и это неудивительно, потому что духовно кадетизм был поражен тем же духом нигилизма и беспочвенности…»[45].

Кадеты, подтверждала член ЦК партии А. Тыркова-Вильямс, «не сделали ни одной попытки для совместной с правительством работы в Государственной Думе… Как две воюющие армии, стояли мы друг перед другом»[46]. Показательный факт, характеризовавший накал этого противостояния, приводил ген. В. Гурко: В связи с открытием Государственной Думы Московская городская управа внесла предложение послать ей приветствие. «Против этого предложения гласные кадеты… решительно восстали, причем их лидер, профессор А. Мануйлов, не постеснялся в частной беседе объяснить городскому голове Н. Гучкову: «Вы ей желаете плодотворной работы. Нам нужно свалить правительство»»[47].

Показательным примером отношения кадетов к сотрудничеству с правительством был ответ лидера кадетов, на обращение П. Столыпина к Думе с требованием высказать «глубокое порицание и негодование всем революционным убийствам и насилиям… Тогда вы снимете с Государственной Думы обвинение в том, что она покровительствует революционному террору, поощряет бомбометателей и старается им предоставить возможно большую безнаказанность»[51].

Столыпин упрашивал Милюкова: «Напишите статью, осуждающую убийства; я удовлетворюсь этим…». Лидер крупнейшей либеральной партии страны, долго отказывался, но в конце «уступил»: «Личная жертва, не противоречащая собственному убеждению, и взамен — прекращение преследований против партии, может быть, спасение Думы! Я — подчеркивал Милюков, — поставил одно условие: чтобы статья была без моей подписи»[55]. Партия кадетов не приняла «жертвы» своего лидера и отказала в публикации статьи…[56].

Российских либералов поддержала европейская прогрессивная общественность. В Англии и Франции царя величали «обыкновенным убийцей», а Россию провозглашали «страной кнута, погромов и казненных революционеров». В 1906–1909 гг. от рук террористов погибло 5946 должностных лиц. За тот же период официально к смерти было приговорено не более 5086 человек…[57]

Именно в это время на первый план выдвинулся П. Столыпин, за день до открытия I Думы назначенный Николаем II министром внутренних дел. Его мнение оказалось решающим: «Для разрешения создавшегося кризиса, — пояснял П. Столыпин свою позицию, — возможны только два выхода… сформирование кадетского министерства, или роспуск Думы в расчете, что новые выборы дадут более благоприятный состав. Если привести к власти министерство от партии к.-д., то оно неминуемо принуждено будет немедленно проводить в жизнь и осуществлять всю свою партийную программу полностью… Тогда левые партии неминуемо захлестнут кадет, выбросят их за борт и захватят власть в свои руки»[64].

Камнем преткновения стал аграрный вопрос, за которым стояла стихийная сила крестьянства, представлявшая более 80 % населения страны. Посылая своих представителей в Государственную Думу, указывал в своем выступлении один из лидеров Трудовой группы С. Аникин, «крестьянство сказало, что ему нужна воля и земля… Крестьянство считало себя вправе предъявлять народным представителям и верховной Власти требования об удовлетворении своей нужды, земельной нужды, не для эксплуатации земли темными путями, не для сдачи ее в аренду, не для перепродажи, не для того, чтобы сосать чужой труд, но для того, чтобы при помощи земли иметь право на труд! Мы, крестьяне, требуем этого права на труд… Если России не суждено еще ввергнуться в новый поток революции, то эти земли должны быть отобраны, должны быть немедленно отданы в руки трудового народа законодательным порядком»[65].

Когда же правительство Горемыкина явилось в Думу и в ответ на эти требования сказало: ««Земли ни в каком случае, частная собственность священна», — то тогда крестьянство, — отмечал С. Витте, — пошло не за царским правительством, а за теми, которые сказали: «Первым делом мы вам дадим землю, да в придаток и свободу», т. е. за кадетами (Милюков, Гессен) и трудовиками»»[66].

Кадеты в своей программе призывали к конфискации казенных, монастырских и частично помещичьих земель[67]. А Трудовая группа, поясняя свою позицию, в первом пункте своей программы отмечала: «Земельное законодательство должно стремиться к тому, чтобы установить такие порядки, при которых вся земля с ее недрами и водами принадлежала бы всему народу, причем нужная земля для сельского хозяйства могла бы отдаваться в пользование тем, кто будет ее обрабатывать своим трудом»[68].

В ответ на эти требования П. Столыпин заявил, что «начало неотъемлемости и неприкосновенности собственности является, во всем мире и на всех ступенях развития гражданской жизни, краеугольным камнем народного благосостояния и общественного развития, коренным устоем государственного бытия, без коего немыслимо и самое существование государства»[69]. I-я Дума была обвинена в разжигании смуты и распущена на 72-й день своего существования. В этот же день П. Столыпин был назначен председателем Совета министров.

Опыт Первой Государственной Думы показал, отмечал С. Витте, что «интеллигентная часть общества впала в своего рода революционное опьянение не от голода, холода, нищеты и всего того, что сопровождает жизнь 100-миллионного непривилегированного русского народа или, точнее говоря, голодных подданных русского царя и русской державы, а в значительной степени от умственной чесотки и либерального ожирения… в то опьянение, которое страшно испугало имущих и по непреложному закону вызвало страшную реакцию, когда явились все эти обстоятельства…, то явилась попытка если не аннулировать напрямик, то, по крайней мере, косвенными путями (не мытьем, так катаньем) стереть или протереть 17 октября»[71].

«Дворянство увидело, что ему придется делить пирог с буржуазией — с этим оно мирилось, но ни дворянство, ни буржуазия не подумали о сознательном пролетариате. Между тем последний для этих близоруких деятелей вдруг только в сентябре 1905 г. появился во всей своей стихийной силе. Сила эта основана и на численности и на малокультурности, а в особенности на том, что ему терять нечего. Он, как только подошел к пирогу, начал реветь, как зверь, который не остановится, чтобы проглотить все, что не его породы. Вот когда дворянство и буржуазия увидели сего зверя, то они начали пятиться, т. е. начал производиться процесс поправения… Одним словом, — констатировал Витте, — дворянство сто лет добивалось конституции, но только для себя, и вся та часть дворянства, которая носит в себе только проглоченную пищу, а не идеи, когда она увидела, что конституция не может быть дворянской, явно или стыдливо тайно начала исповедовать идеи таких каторжников, а просто сволочи, как Дубровин, Пуришкевич и др.»[72]

Подобные перемены, как отмечал С. Витте, произошли и в торгово-промышленных кругах, и приводил в связи с этим пример, когда «в 1906 г. во время страшного государственного финансового кризиса вследствие войны…, Крестовников просил меня его принять… от имени московского торгово-промышленного мира. (Он) жаловался на то, что Государственный банк держит весьма высокие учетные проценты, и просил приказать их понизить… я ему объяснил, что ныне понизить проценты невозможно… После такого моего ответа Крестовников схватил себя за голову и, выходя из кабинета, кричал: «Дайте нам скорее Думу, скорее соберите Думу!» — и как шальной вышел из кабинета. Вот до какой степени представители общественного мнения не понимали тогда положения дел… представитель исключительного капитала воображал, что коль скоро явится первая Дума, то она сейчас же займется удовлетворением карманных интересов капиталистов. Все умеренные элементы, и в том числе колоссальный общественный флюгер — «Новое время», твердили: «Скорее давайте выборы, давайте нам Думу». Когда же Дума собралась и увидели, что Россия думает… то тогда эти умеренные элементы с умеренным пониманием вещей ахнули — и давай играть в попятную, чем занимаются и поныне»[76].

Реакция правительства отчетливо проявила себя при выборах во II-ю Государственную Думу, где для формирования нужного ему состава Столыпин прибег к откровенному политическому террору против лидеров даже пробуржуазных партий. Уже в период заседаний I-ой Думы были закрыты 92 газеты, а 141 редактор и журналист — арестованы или сосланы[78]. От участия в выборах во II Думу было отстранено 120 из 169 возможных кандидатов от кадетов. Зато появились «союзы» Михаила Архангела, «русского народа» и т. д. Гучков нашел лозунг, объединивший представителей помещиков с «черной сотней», — «пламенный патриотизм»[79].

Однако, несмотря на все усилия правительства, результаты выборов во II-ю Думу, оказались «совершенно неожиданными для правительства… и дали больше левых депутатов, чем при выборах в I-ю Думу»[81]. Правительство получило всего пятую часть состава Думы. Кадеты, чей член ЦК Ф. Головин был выбран ее председателем, стали еще более радикальны. Впечатление, которое произвела новая Дума на власть, передавал вл. кн. Александр Михайлович: «Ники и его министры рассказывают мне о серьезности политического положения. Вторая Дума состоит из открытых бунтовщиков, которые призывают страну к восстанию»[82].

«Дума ничего более, как сборище жадных искателей своего личного благополучия. Все зиждется на достижении эгоистических в разных смыслах целей. О бескорыстном стремлении к осуществлению высших идеалов, — восклицал министр юстиции И. Щегловитов, — нет речи»[83]. «Делового обсуждения законодательных предположений с правительством нет, — подтверждал чиновник Министерства финансов В. Лопухин, — Дума представляет собою революционный митинг. Думская трибуна обслуживает исключительно революционную пропаганду»[84].

По мнению П. Столыпина, в данной ситуации перед Государем были «три дороги — реакции, передачи власти кадетам и образования коалиционного министерства с участием общественных деятелей… Путь реакции нежелателен, кадеты скомпрометировали себя Выборгским воззванием[85]… остается третий путь, имеющий особенное значение ввиду предстоящих выборов. Задача правительства проявить авторитет и силу и вместе с тем идти по либеральному пути, удерживая Государя от впадения в реакцию и подготовляя временными мерами основы тех законов, которые должны быть внесены в будущую Думу»[86].

Николай II поддержал премьера и даже начал подыскивать подходящих кандидатов в умеренной либеральной оппозиции, но потерпел неудачу: «Принял Львова и Гучкова. Говорил с каждым по часу. Вынес глубокое убеждение, что они не годятся в министры сейчас. Они не люди дела, т. е. государственного управления, в особенности Львов…»[87]. По мнению Столыпина: «Львов чрезвычайный фантазер и отвлеченный теоретик»[88]. Видный юрист, которого Столыпин упорно приглашал на пост министра юстиции, А. Кони, «был крайне неприятно поражен той легковесностью, с которою» лидеры либеральной оппозиции говорили «о важнейших вопросах… и довольно небрежно относясь к необходимости считаться с желаниями коренного русского народа… За словами моих собеседников я, — писал Кони, — к прискорбию, видел не государственных людей…, а политиканствующих хороших людей, привыкших действовать не на ум, а на чувства слушателей не теоремами, а аксиомами»[89].

В этом, по словам ближайшего помощника Столыпина — С. Крыжановского, крылась основная причина отказа от сотрудничества, а именно «в убеждении, как Государя, так и правительственных кругов в совершенном отсутствии общественных элементов, сколько-нибудь подготовленных к делу управления и способных отправлять обязанности власти. И последующие события показали, что они были правы. В составе лиц, выдвинутых политическими кругами, деловых людей не оказалось, а оказались либо теоретики и доктринеры, не отдававшие себе отчета в том, что такое управление… Это были мечтатели, способные только разрушать…»[90]

Либеральная оппозиция, в свою очередь, сама отказалась от участия в коалиционном министерстве, она не верила в реформаторские намерения Николая II, о чем говорило воспоминание А. Гучкова, о его аудиенции у монарха: «несмотря на то, что у него было желание образовать правительство, но в это время какое-то ощущение спокойствия, безопасности там начинало крепнуть, революционная волна не так грозна и можно без новшеств обойтись»[91]. К подобным выводам приходил и Н. Львов, после разговора со Столыпиным, «он убедился в отсутствии у правительства искреннего желания «переменить курс» и решиться на широкие реформы»[92].

Николай II, в свою очередь, находил причины отказа кадетов от сотрудничества в том, что «у них собственное мнение выше патриотизма, вместе с ненужною скромностью и боязнью скомпрометироваться»[93]. Действительно, подтверждал член ЦК кадетской партии В. Маклаков, либеральная оппозиция «не хотела себя компрометировать соглашением с ним (Николаем II)… Она хотела все делать сама и одна; пользы от соглашения с прежнею властью она не понимала»[94].

О II-ой Государственной Думе С. Булгаков отзывался еще более категорично, чем о первой: «Это уличная рвань, которая клички позорной не заслуживает. Возьмите с улицы первых попавшихся встречных… внушите им, что они спасители России… и вы получите II Государственную Думу. И какими знающими, государственными, дельными представлялись на этом фоне деловые работники ведомств — «бюрократы»…»[97].

«Несколько недель совместной работы со Второй Думой убедили правительство, — подтверждал товарищ министра внутренних дел С. Крыжановский, — что жить с нею нельзя, так как задачей господствовавшего большинства была не законодательная работа, а борьба с правительством и даже с государственным строем вообще, и думская деятельность рассматривалась им лишь как удобный способ пропаганды в условиях, не стесненных цензурой и полицией»[98]. Царь спрашивал: «Что же нужно делать, чтобы положить предел тому, что творится в Думе, и направить ее работу на мирный путь?» — «Готовиться к роспуску Думы и к неизбежному пересмотру избирательного закона», — отвечал министр финансов В. Коковцов[99].

Правые требовали закрытия Думы: политика Столыпина, восклицал экс обер-прокурор Святейшего синода К. Победоносцев, «это продолжение системы, заведенной роковым человеком — Витте — в декабре 1904 года. Он говорил тогда, что цель его — обратить к правительству благоразумную часть общества! Но это была лишь уступка улице и разнузданной толпе»[100]. «Заглянем в глубину наших душ, спросим нашу совесть, — восклицал популярный правый экономист С. Шарапов, — разве вот это наше собрание обладает необходимой мудростью, верой и нравственной силой, чтобы спасти и переустроить Россию?»[101]. Биограф Столыпина — А. Бородин приводит многочисленные примеры подобных заявлений и, подводя им итог, отмечает, что «недовольство и ругань по адресу П. Столыпина за то, что терпит Думу, не разгоняет ее, — общее место всех правых газет апреля-мая 1907 г.»[102]

Последней каплей, по словам П. Столыпина, снова стал земельный вопрос: «Самым же серьезным является отношение большинства Думы к земельному вопросу, в котором не видно ни малейшего желания пойти навстречу серьезным предположениям и работе правительства. Вообще вся Думская работа последнего времени начинает приводить к убеждению, что большинство Думы желает разрушения, а не укрепления Государства»[103].

В этой ситуации, по словам В. Коковцова, «министры… смотрели так, что нужно спасать самую идею Государственной Думы»[104]. «Свести к банкротству наше молодое народное представительство, — отмечал один из видных октябристов Н. Шубинский, — было очень легко: стоило только третье избрание народных представителей предоставить прежнему порядку, чтобы со спокойной совестью начать речь о неудавшемся опыте и незрелости страны для представительного строя в ней»[105]. «Государственная власть, — подтверждал товарищ министра внутренних дел В. Гурко, — стояла тогда перед дилеммой либо совершенно упразднить народное представительство, либо путем изменения выборного закона получить такое представительство, которое действительно было бы полезным фактором государственной жизни»[106].

В существовавших условиях созыв очередной Думы уже сам по себе становился фактом утверждения в России парламентского строя, и главную роль в этом, по мнению современников, сыграл Столыпин: «Что касается избирательного закона, то, — свидетельствовал В. Коковцов, — П. Столыпин решился на его изменение «исключительно во имя сохранения идеи народного представительства, хотя бы ценою… явного отступления от закона»[107]. «В тех условиях, — приходил к выводу биограф Столыпина А. Бородин, — другого способа спасти Государственную Думу не было»[108]. При этом «П. Столыпин, подчиняясь требованию Государя о роспуске Думы, сумел, — отмечал член II и III Государственных Дум адвокат В. Маклаков, — сохранить конституцию: переворот в манифесте оправдывается, государственной необходимостью и невозможностью легальным путем выйти из положения, а не законным правом Монарха»[109].

На этом, по словам П. Милюкова, закончилась Первая русская революция — государственным переворотом 3 июня 1907 года: разгоном II Государственной Думы и изданием нового избирательного «закона»[110]. В день роспуска II Думы были арестованы все социал-демократические депутаты, их осудили на каторжные работы сроком на 5 лет с последующей пожизненной ссылкой (20 человек) или просто к пожизненной ссылке (11 человек). Новый политический строй М. Вебер назвал «псевдоконституционализмом»[111], а С. Витте — «quasi-конституцей, а, в сущности, скорее — самодержавием наизнанку, т. е. не монарха, а премьера»[112].

При выборах в III Государственную Думу по новому избирательному закону 1 голос помещика приравнивался к 4 голосами крупной буржуазии, 68 — средней и мелкой буржуазии, 260 — крестьян и 543 — рабочих[115]. Это была чисто «аристократическая» Дума. Дворяне заняли в ней 43 % мест, крестьяне–15 %, промышленники и торговцы–5 %, религиозные деятели — 10 %, представители либеральных профессий–19,5 %. На финансирование выборов правительство направило три с лишним млн. рублей, которые пошли в основном на субсидии правым партиям: «Курская быль», «Русское знамя», «Земщина», «Собрание националистов»…, кадеты и октябристы не получили ничего[116].

Правые обещали Коковцову «затмить самые смелые ожидания» относительно будущего состава Думы, если он не поскупится дать им… миллион. Получив отказ, Марков 2-й пригрозил: «Вы получите не такую Думу, которую бы мы вам дали за такую незначительную сумму»[117]. В то же время один из лидеров черносотенцев В. Пуришкевич, по словам В. Воейкова, получал дополнительные пособия для правых через дворцовую канцелярию и департамент полиции[118].

Кроме этого «все сколько-нибудь подозрительные по политике лица бесцеремонно устранялись от участия в выборах. Целые категории лишались избирательных прав или возможности фактически участвовать в выборах. При выборах присутствовали земские начальники. Нежелательные выборы отменялись. Предвыборные собрания не допускались, и сами названия нежелательных партий запрещалось произносить, писать и печатать. Съезды избирателей делились по любым группам для составления искусственного большинства. Весь первый период выбора уполномоченных первой стадии прошел втемную. Мелкие землевладельцы почти поголовно отсутствовали; зато по наряду от духовного начальства были мобилизованы священники, которые и явились господами положения. В 49 губерниях на 8764 уполномоченных было 7142 священника, и лишь для избежания скандала было запрещено послать в Думу более 150 духовных лиц; зато они должны были голосовать повсюду за правительственных кандидатов»[119].

В новом выборном законе «было бесчисленное количество недостатков…, — подтверждал С. Крыжановский, — но в условиях, в которых находилось тогда правительство, другого выхода не было»[120]. Выбор стоял между диктатурой и «русским хаосом», пояснял он, «и та Дума, которая на основании его была выбрана, — Третья — была первым… в России представительным учреждением, которое оказалось способным к творческой работе»[121].

Дума была спасена, подтверждал видный славянофил А. Киреев, «теперь без Думы управлять уже нельзя. Не будет этой Думы, будет 4, 5, 6-я… 3-я Дума не ругается, не плюется, не беснуется, как две первые, — но она гораздо тверже, самоувереннее, нежели 1-я и 2-я»[122]. В «III Думе, — отвечал лидер либералов П. Милюков, — наступающей стороной была власть; общественность, слабо организованная, только оборонялась, едва удерживая занятые позиции и идя на компромисс с властью»[123].

В то же время, правые расценивали само сохранение Думы, как свое поражение. «Победа премьера и способ пользования ею, — отмечала этот факт одна немецкая газета, — причинила острую боль весьма широким и весьма влиятельным кругам. Они оказались так плотно прижатыми к стене, что с трудом могут перевести дух. Этого здесь Столыпину никогда не простят. Они будут жить мечтой о реванше»[124]. Наглядным примером, отражавшим оппозиционные настроения консервативного дворянства, являлась его реакция на попытку Столыпина «затронуть особое положение дворянства в местном управлении…, — которая, по словам Крыжановского, — подняла против него и такие слои, которые имели большое влияние у Престола»[125], «под натиском дворянской оппозиции Столыпин отказался от мысли дать ему ход, и проект был спрятан под сукно»[126].

«В конце концов, от всех начинаний Столыпина, — отмечал Крыжановский, — осталось и прошло в жизнь только одно… законы о землеустройстве»[127]. Но даже эту, как ее назвал Т. Шанин, ««революцией сверху» не поддерживал ни один крупный общественный класс, ни одна партия или общественная организация. Поэтому кажется невероятным, — замечал Шанин, — как мог Столыпин, располагая столь ничтожной поддержкой, замахиваться на столь коренные социальные преобразования»[128].

И правых и левых объединяла одна слепая ненависть к Столыпину. «Одно появление Столыпина на трибуне (Думы), — вспоминала А. Тыркова-Вильямс, — сразу вызывало кипение враждебных чувств, отметало всякую возможность соглашения. Его решительность, уверенность в правоте правительственной политики бесили оппозицию, которая привыкла считать себя всегда правой, а правительство всегда виноватым»[129]. «Слева, — подтверждал Деникин, — Столыпина считали реакционером, справа — опасным революционером»[130]. По мнению правых, Столыпин превратился в диктатора[131]. Отношение правых к премьеру наглядно передавали слова видного монархиста Л. Тихомирова: «Это — полное подчинение Столыпину самого монарха… Конечно, наряду с рабским страхом перед проскрипциями, кипит жгучая ненависть…»[132].

При этом у «правых» оставался еще один рубеж обороны — Государственный Совет, который П. Милюков назвал «пробкой», превратившейся в «кладбище думского законодательства». Лидер кадетов буквально вторил П. Столыпину, который говорил Председателю Госдумы М. Родзянко: «Что толку в том, что успешно проведешь хороший закон через Государственную Думу, зная наперед, что в Государственном совете его ожидает неминуемая пробка»[134]. Государственный совет, пояснял С. Беккер, являлся ярким представителем сохранения сословного принципа власти: из 98 выборных его членов 74 — были представителями землевладельцев, большей частью дворян[135].

Таб. 1. Составы Государственных Дум[136]

Несмотря на «подобранный» характер III Думы, подавленное «переворотом 1907 г.» политическое противостояние не только не ослабло, а наоборот лишь накапливало в себе потенциальную энергию взрыва. «То, что происходит теперь, неясно, — отмечал этот факт в декабре 1910 г., т. е. относительно благополучное время, один из лидеров «объединенного дворянства» гр. А. Бобринский, — По видимому, начинается заря второй революции»[137]. Острота этого противостояния наиболее наглядно проявилась в убийстве в сентябре 1911 г. П. Столыпина. Тем не менее, III Дума проработала весь свой пятилетний срок — до июня 1912 г.

Суть произошедших в IV Думе перемен, — по словам П. Милюкова, заключалась в том, что «компромисс оказался невозможным и потерял всякое значение… Два противоположных лагеря стояли теперь открыто друг против друга…»[138]. Символичным стало возникновение в 1912 г. новой партии — прогрессистов, представлявшей интересы крупных промышленников, открыто перешедших в оппозицию к власти[139].

Министр внутренних дел Н. Маклаков в 1913 г. в своих сообщениях Николаю II неоднократно настаивал на необходимости роспуска Государственной Думы, обосновывая этот шаг тем, что «Дума прокладывает путь к свободе революции»; «я борюсь против неудержимо растущего у всех стремления, забыв царя, в одном общественном мнении видеть начало и конец всего»; «Родзянко — только исполнитель, напыщенный и неумный, а за ним стоят его руководители, гг. Гучковы, кн. Львов и другие, систематически идущие к своей цели»[140].

«Великий русский народ переживает невыносимо тягостное положение, — писал Николаю II в марте 1913 г. советник императора А. Клопов, — Всем нам, старым и малым, богатым и бедным, живется тяжело. Все мы боимся завтрашнего дня и своей будущности. Всюду царствует или апатия, или раздражение, хаос, безнравственность, безнадежность… Во всех областях государственной и общественной деятельности получились как бы два воюющих и не понимающих друг друга лагеря… Наша современная жизнь стоит на вулкане…»[141].

Наглядным подтверждением этих слов был взрывной рост рабочего движения: в 1911 г. бастовало 105 тыс., в 1912 г. — более 1 млн., в первом полугодии 1914 г.–1337 тыс. рабочих[142]. «Мостик к мирному исходу совсем разрушен», утверждал 24 мая 1913 г. на заседании своего ЦК П. Милюков, «другого исхода, кроме насильственного, при безоглядно-реакционном направлении политики правительства, нет»[143]. В конце сентября 1913 г. известный публицист М. Меньшиков, в один голос с ведущим сотрудником газеты «Новое время» (братом П. Столыпина) Александром, отмечал: «Внутри России опять начинает пахнуть 1905 годом»[144]. Внутреннее напряжение дошло до того, что 18 октября 1913 г. в письме министру внутренних дел Н. Маклакову Николай II требовал подготовить «роспуск Думы и объявление Питера и Москвы на положении чрезвычайной охраны…»[145].

В ответ, 8 ноября 1913 г. с трибуны Государственной Думы лидер октябристов А. Гучков заявил: «надо одуматься Россия накануне второй революции…, положение очень серьезное…, правительство своей неправильной политикой ведет Россию к гибели», в сущности, по словам председателя Госдумы М. Родзянко, речь Гучкова «была антидинастическая»[146]. В те же ноябрьские дни А. Гучков, на съезде своей партии, предложил «перейти в резкую оппозицию и борьбу» — и притом не с бессильным правительством, а со стоящими за ним безответственными «темными» силами. Он грозил иначе «неизбежной тяжкой катастрофой», погружением России в «длительный хаос»»[147].

В этих условиях Николай II вновь обратился к идее выработки какого-либо соглашения с оппозицией. В ответ, бывший министр внутренних дел, лидер правых в Госсовете П. Дурново в феврале 1914 г. писал Николаю II: «Хотя и звучит парадоксом, но соглашение с оппозицией в России безусловно ослабляет правительство. Дело в том, что наша оппозиция не хочет считаться с тем, что никакой реальной силы она не представляет. Русская оппозиция сплошь интеллигентна, и в этом ее слабость, так как между интеллигенцией и народом у нас глубокая пропасть взаимного непонимания и недоверия».

Либеральное присутствие в Государственной Думе обеспечено только благодаря искусственному выборному закону, мало того, нужно еще и прямое воздействие правительственной власти, чтобы обеспечить его избрание в Гос. Думу. «Откажи им правительство в поддержке, предоставь выборы их естественному течению, — и законодательные учреждения не увидели бы в самых стенах ни одного интеллигента, помимо нескольких агитаторов-демагогов»[148].

«Государственная дума решительно никакой поддержкой в стране не пользовалась, — подтверждал видный представитель либеральных деловых кругов А. Бубликов, — Правительство могло распускать ее сколько угодно — и в стране не раздалось и тени протеста. Если ее не разгоняли вовсе, то только потому, что ее умели «обезвреживать» через законодательную обструкцию верхней палаты и потому, что немного опасались заграницы — как бы не лишили кредита»[149].

Консервативные круги, в свою очередь, все больше возлагали свои надежды на появление «сильной руки» — «Нужен сильный», — писал в своей статье в 1911 г. М. Меньшиков[150]. «Московское дворянское собрание, — по словам М. Вебера, — было первым местом, где после выборов ненависть к демократии вылилась в резолюцию, требовавшую военной диктатуры»[151]. Непримиримость сторон привела к тому, что в начале 1914 г., на очередном совещании кадетской партии, один из ее лидеров Н. Некрасов заявил «о необходимости готовиться к надвигающейся революции», поскольку «мирный выход из создавшегося тупика» маловероятен[152].

* * * * *

К этому времени идея войны, как инструмента способного разрубить гордиев узел накопившихся противоречий, уже витала в воздухе. «Дело было в Третьей Думе…, — вспоминал Шульгин, — Выскакивает В. Маклаков (один из кадетских лидеров) и ко мне: «Кабак!» — сказал громко, а потом, понизив голос, добавил: «Вот что нам нужно: война с Германией и твердая власть»[153]. «Войны боится и центр, и крайне правые, — отвечал другой кадетский лидер А. Шингарев, — потому что боятся революции»[154].

И для подобных опасений правых были свои основания, подтверждением тому был опыт русско-японской войны, по итогам которой в 1906 г. ген. Е. Мартынов писал: «Что касается так называемой «передовой интеллигенции», то она смотрела на войну как на время, удобное для достижения своей цели. Эта цель состояла в том, чтобы сломить существующий режим и взамен его создать свободное государство. Так как достигнуть этого при победоносной войне было, очевидно, труднее, чем во время войны неудачной, то наши радикалы не только желали поражений, но и старались их вызвать…»[155].

Предупреждая превратное толкование подобной политики оппозиции, П. Милюков во время русско-японской войны пояснял: «Следует помнить, что по необходимости наша любовь к родине принимает иногда неожиданные формы и что ее кажущееся отсутствие на самом деле является у нас наивысшим проявлением подлинно патриотического чувства»[156]. Результаты русско-японской войны показали, отмечал в 1905 г. М. Вебер, что «только неудачная война могла бы окончательно покончить с самодержавием»[157].

Любая война является своеобразным кровавым экзаменом для власти, поражение в войне, говорит о ее неспособности обеспечить не только конкурентоспособное развитие общества, но и даже его выживание. Поражение в войне является приговором не просто для действующей власти, а для всей существующей политической системы. «Войны ужасны, но необходимы, — приходил к выводу в 1901 г. в своей книге о Гегеле, немецкий философ К. Фишер, — ибо они спасают государство от социальной окаменелости и стагнации…»[158].

Правые, боялись войны, но вместе с тем, только в ней они видели средство способное подавить ростки грядущей революции: то, «что русское общество и даже простонародье переживает период смуты — это верно, но именно война, — указывал в 1910 г. видный консервативный публицист М. Меньшиков, — самое действительное средство скристаллизовать снова дух народный»[159]. Механизм действия «маленькой победоносной войны», по словам американского историка Дж. Хоскинга, заключался в том, что армия в России несла моральную функцию, являя собой основу самодержавия, «она была главным законообразующим институтом монархии. До тех пор, пока русская армия одерживала победы на полях сражений Европы и Азии, право царя на управление государством не вызывало сомнений»[160].

Российская монархия, в данном случае, не была исключением. Инструмент «маленькой победоносной войны», является одним из наиболее широко распространенных во всем мире, к нему прибегало и прибегает, в том или ином виде, все даже самые развитые и демократические государства, для решения своих внутренних проблем в период их обострения. Причина этого заключается в том, пояснял М. Меньшиков, что «в психологии всего живого существует закон самосохранения; ничто так резко не может разбудить этот инстинкт в народе, как явная национальная опасность…». В случае ее отсутствия внутреннее политическое или социальное «соперничество, не нашедшее внешнего выхода, обращается внутрь и, как всякая неудовлетворенная страсть, вместо полезной работы начинает совершать разрушительную»[161].

Общая внутриполитическая дилемма, которую ставит война, заключается в том, что ничто так не укрепляет власть, как победоносные войны, а поражения, если не убивают страну совсем, так же неизбежно ведут к реформам:

Победа России в войне 1812 г. привела к усилению крепостного права и почти на полвека задержала его отмену, в то же время поражение в Крымской войне в 1856 г. дало толчок к «великому освобождению» и началу либеральных реформ 1861 г. В связи с этим российское общественное мнение того времени приходило к выводу, что «поражение России сноснее и даже полезнее того положения, в котором она находилась последнее время»[162]. Победа в русско-турецкой войне 1878 г. придала силу «реставрации крепостничества», в то время как поражение в русско-японской 1905 г. наоборот вызвало реформы П. Столыпина и введение парламентаризма.

С этой же дилеммой Россия столкнулась накануне Первой мировой войны: «Мы в Совете министров, — вспоминал министр финансов П. Барк, — при первом докладе Сазонова 11 июля 1914 г., обрисовавшего нам всю международную обстановку, вполне сознавали, что неудачная война означает гибель великодержавной России и вероятную революцию»[163]. Тем не менее, несмотря на царящие тревожные настроения, Совет министров практически единогласно поддержал министра иностранных дел С. Сазонова о необходимости вступления в войну[164].

«С. Сазонов, — по словам последнего дворцового коменданта В. Воейкова, — держался того мнения, что только война может предупредить революцию, которая непременно вспыхнет, если войны не будет»[165]. «Маленькая победоносная война», казалось «действительно была средством, необходимым для восстановления жизнеспособности и престижа царского режима…, — подтверждает американский историк Р. Уорт, — в первой половине 1914 года проявились зловещие признаки угрозы, которую могли предотвратить только война или кардинальные реформы…»[166]. И Россия здесь не была исключением, с подобной дилеммой столкнулись все участники Первой мировой[167].

Объявление войны было широко поддержано либеральной общественностью. Председатель Государственной Думы октябрист М. Родзянко уже во время второй Балканской войны в 1913 г., неоднократно обращался к Николаю II, настаивая на «решительных действиях» во внешней политике»[168], утверждал, что «война будет встречена с радостью и поднимет престиж власти»[169]. В июле 1914 г., когда Николай II «внезапно заколебался и приказал остановить мобилизацию военных округов», в ответ М. Родзянко заявил министру иностранных дел, ехавшему на доклад к государю: «я, как глава народного представительства, категорически заявляю, что народ русский никогда не простит проволочку времени…»[170]. И именно на общественное мнение, на решающем Совете министров, требуя вступления в войну, сошлется второй человек в правительстве А. Кривошеин: «Члены парламента и общественные деятели не поймут, почему в самый критический момент, когда речь идет о жизненных интересах России, правительство империи отказывается действовать решительно и твердо…»[171].

Определяя истоки радикализма российского образованного общества накануне эпохи преобразований, один из классиков русской исторической мысли С. Соловьев отмечал, что уже тогда «сознание экономической несостоятельности, ведшее необходимо к повороту в истории, было тесно соединено с сознанием нравственной несостоятельности… Уже при Б. Годунове было решено «послать за границу русских молодых людей, чтоб там выучились и возвратились учить своих», но «ни один из них не возвратился. Продолжительный застой, отсталость не могли дать русскому человеку силы, спокойно и твердо встретиться с цивилизацией и овладеть ею; застой, отсталость устанавливали духовную слабость, которая обнаружилась в двух видах: или человек со страшным упорством отвращал взоры от чужого, нового, именно потому, что не имел силы, мужества взглянуть на него прямо, помериться с ним, трепетал в суеверном страхе, как ребенок, которого ни лакомства, ни розги не заставят подойти к новой няньке, или когда преодолевал страх, то вполне подчинялся чужому, новому, не мог устоять перед чарами волшебницы-цивилизации; второе явление поверяло первое»[1412].

Со смертью Петра I вековые традиции вернули себе первенство в русской жизни. Эпоха европейского просвещения начнет проникать в Россию только с воцарением Екатерины II: в то самое время, когда, по словам В. Ключевского, «крепостное русское село превращалось в негритянскую североамериканскую плантацию времен дяди Тома»[1413], довольно большими тиражами издавались работы Вольтера, Дидро, Монтескье, Руссо и других французских философов, в оригинале и переводе, приобретших популярность в студенческих и молодежных дворянских кругах центральных городов.

В высших слоях общества традиции Скотининых и Простаковых[1414], стала сменять мода на учение: «…Первейшим долгом все считают меж людей О воспитании пешись своих детей…», — писал Д. Горчаков в 1807–1811 гг., однако результат европейского образования русских дворян, по его словам, оказался Невероятным:

Причина появления интеллигентского нигилизма крылась в том, что просвещенное сословие, воспитанное на примере Запада, по словам одного из основоположников конституционного права в России Б. Чичерина (1855 г.), не могло мириться с ужасающими реалиями российской действительности[1416]. Представление об этих реалиях давал в своей книге А. де Кюстин в 1839 г.: «В России деспотизм работает всегда с математической правильностью, и результатом этой крайней последовательности является крайнее угнетение… Созерцая Петербург и размышляя об ужасной жизни обитателей этого гранитного лагеря, можно усомниться в милосердии Божием… Здесь есть непроницаемая тайна; но в то же время чудовищное величие… Эта колоссальная империя, явившаяся моим глазам на востоке Европы…, производит впечатление чего-то, воскресшего из мертвых. Мне кажется, что предо мною какой-то ветхозаветный народ, и с ужасом и любопытством, в одно и то же время, я стою у ног этого допотопного чудовища»[1417].

Именно во времена Николая I окончательно сформировалось и окрепло крайне критическое отношение образованного сословия к государству. И чем ближе подступала эпоха перемен, тем в большей мере оно захватывало все более широкие круги просвещенного общества, в 1854 г. не западник, а видный славянофил А. Хомяков писал о России:

Либеральные реформы Александра II и отмена крепостного права, не только не ослабили, но и наоборот радикализовали оппозиционные настроения образованного общества. Характеризуя их, сразу после оглашения Манифеста 1861 года, министр внутренних дел П. Валуев отмечал: «Можно сказать, что кроме французского и официальных министерских журналов, которые имеют весьма немногих читателей, в России ныне не печатается почти ни одного слова, направленного к поддержанию или усилению влияния правительства. Молодое поколение в высших учебных учреждениях готово опередить литературу, и предаваясь, с одной стороны, самым опасным социальным теориям, с другой — явно дружится с польскими агитаторами. Наконец, в рядах чиновного сословия, к сожалению, столь многочисленного, ежедневно более и более переполняющегося и породившего у нас особый класс пролетариев, обнаруживаются те самые противоправительственные стремления, которые так явно заметны в других слоях населения государства. На безусловную исполнительность и преданность значительнейшей части служащих чиновников нельзя полагаться… Таким образом, меньшинство гражданских чинов и войско суть ныне единственные силы, на которые правительство может вполне опираться и которыми оно может вполне располагать»[1419].

И именно в эти 60-е годы, по словам видного общественного деятеля П. Струве, произошло выделение интеллигенции в самостоятельную социальную группу: «с развитием журналистики и публицистики «интеллигенция» явственно отдаляется от образованного класса, как нечто духовно особое… Идейной формой русской интеллигенции, — пояснял он, — является ее… отчуждение от государства и враждебность к нему»[1420].

Даже такой видный представитель образованных классов, как А. Чехов утверждал, что истинный интеллигент в любом случае должен «не обвинять, не преследовать, а вступаться даже за виноватых»… «нужно обороняться от государственной политики»[1421]. Еще дальше шел Волгин из романа Н. Чернышевского «Пролог» (1871 г.), который восклицал: «Жалкая нация! — Нация, снизу доверху, все сплошь рабы…» Псевдоним Волгин взял себе основатель социал-демократического движения в России Г. Плеханов.

«Можно было бы дать анализ современного явления, приобретающего, — отмечал в 1867 г. Ф. Тютчев, — все более патологический характер. Это русофобия некоторых русских людей — кстати, весьма почитаемых. Раньше (во времена Николая I) они говорили нам…, что в России им ненавистно бесправие, отсутствие свободы печати и т. д. и т. п., что потому именно они так нежно любят Европу, что она бесспорно обладает всем тем, чего нет в России… А что мы видим ныне? По мере того как Россия, добиваясь большей свободы, все более самоутверждается (реформы 1860-х годов), нелюбовь к ней этих господ только усиливается… И напротив, мы видим, что никакие нарушения в области правосудия, нравственности и даже цивилизации, которые допускаются в Европе (а это эпоха Наполеона III и Бисмарка! — В.К.), нисколько не уменьшили их пристрастия к ней…»[1422].

«Ни один народ не доходил до такого самоотрицания, как мы, русские…, — подтверждал Н. Бердяев, — И где же можно найти настоящее обоготворение Западной Европы и западноевропейской культуры, как не в России и не у русских? Отрицание России и идолопоклонство перед Европой — явление очень русское, восточное, азиатское явление… Для русского западника-азиата Запад — обетованная земля, манящий образ совершенной жизни»[1423].

«Я, — отвечал на подобные обвинения лидер российской либеральной интеллигенции П. Милюков, — защищал ее право не искать корней в нашем прошлом, где… заложены лишь корни нашей слабости и нашего бессилия»[1424]. До какой степени доходило это отчуждение, отмечал во время русско-японской войны в 1904 г. К. Крамарж, чешский либерал, отнюдь не питавший симпатий к самодержавию: «… великое английское изречение «wrong or right, my country!» («право или нет, но это мое отечество!») давно сделалось непонятным большой части русской интеллигенции»[1425].

Движущей силой либерального радикализма являлся огромный разрыв между европейскими идеалами и русской действительностью. Западное образование, с одной стороны сформировало у русской интеллигенции идеализированное представление о западном либерализме, а с другой оторвало ее от понимания реальных российских условий. «С половины прошедшего столетия ум образованного русского человека напитался значительным запасом политических и нравственных идей; эти идеи не были им выработаны, а были заимствованы со стороны…, — пояснял В. Ключевский, при этом, — Идеи политические и нравственные составляли один порядок, жизнь и отношении, которые установились в русском обществе, составляли другой порядок, и не было никакой связи между тем и другим»»[1427].

«Мы глубоко распались с существующим…, — подтверждал в середине XIX в. А. Герцен, — Мы блажим, не хотим знать действительности, мы постоянно раздражаем себя мечтами… Беда наша в расторжении жизни теоретической и практической…»[1428]. «Русская интеллигенция, — подтверждал Н. Головин, — обладала свойствами тепличного растения. Это приводило к отрыву интеллигенции от реальностей русской жизни, прежде всего, к отрыву от русских народных масс»[1429].

Видный экономист И. Озеров в начале ХХ в. давал образное описание этой ситуации: «Мы уже успели отрастить себе головы европейские, а туловище у нас осталось прежнее неуклюжее, неповоротливое, азиатское, и поэтому туловище не повинуется голове, как бы последняя хотела и голова от того страдает и ропщет на туловище…»[1430]. К подобному образному описанию прибегнул и М. Горький: «Русский народ в силу условий своего исторического развития, — огромное дряблое тело, лишенное вкуса к государственному строительству и почти недоступное влиянию идей, способных облагородить волевые акты; русская интеллигенция — болезненно распухшая от обилия чужих мыслей голова, связанная с туловищем не крепким позвоночником единства желаний и целей, а какой-то еле различимой тоненькой нервной нитью»[1431].

«Вы все, усвоившие себе верхушки западной мысли, но никогда не проникавшие в ее тайники, вы, русские интеллигенты, в которых непросветленная восточная стихия соединяется с поверхностным западным сознанием, вы, — приходил к выводу Н. Бердяев, — неспособны к акту самосознания, вы бессильны постигнуть тайну России»[1433]. «Вследствие ее оторванности от народной толщи, нашей интеллигенции было действительно трудно понять истинные настроения народа, — подтверждал Н. Головин, — Различные выявления этих настроений она рассматривает через очки собственных устремлений»[1434], в результате «наша интеллигенция была склонна к доктринерству и легко впадала в крайности — в «интеллигентский максимализм»»[1435].

И именно этой интеллигенцией, по словам философа И. Ильина, «русская революция подготовлялась на протяжении десятилетий (с семидесятых годов) — людьми сильной воли, но скудного политического разумения и доктринерской близорукости. Эти люди, по слову Достоевского, ничего не понимали в России, не видели ее своеобразия и ее национальных задач. Они решили политически изнасиловать ее по схемам Западной Европы… Они не знали своего отечества; и это незнание стало для русских западников гибельной традицией…»[1436].

Трагедия русского либерализма заключалась в том, что его европейские идеалы не соответствовали объективным, естественным природно-географическим и историческим возможностям России по их достижению[1438]. И в то же время сохранение прежнего полуфеодального строя сдерживало наступление капитализма в России, и вело ко все более нарастающей ее отсталости от Запада. Невозможность преодоления этих противоречия превращало либеральную интеллигенцию в изолированную и радикализованную социальную группу.

«При всем своем стремлении к демократизму, — характеризовал ее в 1909 г. С. Булгаков, — интеллигенция есть лишь особая разновидность духовного аристократизма, надменно противопоставляющая себя «обывателям». Кто жил в интеллигентских кругах, хорошо знает это высокомерие и самомнение, сознание своей непогрешимости и пренебрежения к инакомыслящим… Вследствие своего максимализма интеллигенция остается малодоступна к доводам исторического реализма и научного видения…»[1439]. На эту особенность интеллигенции П. Вяземский указывал еще в 1860 г.: «…Свободных мыслей коноводы Восточным деспотам сродни…»[1440].

Что же тогда должно было произойти в случае разрушения полуфеодальных, но «политическим обрядом» и силой скреплявших русский народ, государственных форм? Отвечая на этот вопрос, еще О. фон Бисмарк отмечал: «В случае неудачной для России войны, в результате внутренних политических неурядиц, характер бессилия этой страны будет совершенно иным, чем в любом другом европейском государстве»[1441].

В феврале 1914 г., когда уже была очевидна надвигавшаяся угроза войны с Германией бывший министр внутренних дел, один из лидеров правых в Госсовете П. Дурново, убеждая Николая II любой ценой предотвратить ее, буквально пророчествовал: «Начнется с того, что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него, как результат в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдадут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, — сначала «черный передел», а затем и общий раздел всех ценностей и имуществ… Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению»[1442].

Спустя год после начала войны, летом 1915 г., один из крупнейших промышленников России А. Путилов, в своем разговоре французским послом приходил к подобным выводам: «революция неизбежна, она ждет только повода, чтобы вспыхнуть. Поводом послужит военная неудача, народный голод, стачка в Петрограде, мятеж в Москве, дворцовый скандал или драма — все равно; но революция — еще не худшее зло, угрожающее России… У нас же революция может быть только разрушительной, потому что образованный класс представляет в стране лишь слабое меньшинство, лишенное организации и политического опыта, не имеющее связи с народом. Вот, по моему мнению, величайшее преступление царизма: он не желал допустить, помимо своей бюрократии, никакого другого очага политической жизни. И он выполнил это так удачно, что в тот день, когда исчезнут чиновники, распадется целиком само русское государство. Сигнал к революции дадут, вероятно, буржуазные слои, интеллигенты, кадеты, думая этим спасти Россию. Но от буржуазной революции мы тотчас перейдем к революции рабочей, а немного спустя — к революции крестьянской. Тогда начнется ужасающая анархия, бесконечная анархия-анархия на десять лет… Мы увидим вновь времена Пугачева, а может быть, и еще худшие…»[1443].

«Мне кажется, — писал в 1916 г. британский историк Ч. Саролеа, — что очевидный долг каждого либерала в России в настоящий критический момент и единственный шанс для либерального решения состоит в лояльном присоединении к правительству и сотрудничестве с ним. Если бы ни самодержавие, ни оппозиция не поднялись до осознания неотложности опасности и необъятности предстоящей задачи, то оставалась бы только одна альтернатива и одна уверенность: адские круги анархии и красного терроризма»[1444].

Анархия началась уже на следующий день после свершения февральской революции: то, «что народные массы, освобожденные от всяких сдерживающих влияний, опьяненные свободой, потеряли разум и принялись с жестоким садизмом разрушать свое собственное благополучие, — это еще понять можно. Что у власти не нашлось силы, воли, мужества, чтобы остановить внезапно прорвавшийся поток, — это тоже неудивительно. Но что делала соль земли, верхние слои народа, социалистическая, либеральная и консервативная интеллигенция; наконец, просто «излюбленные люди», более или менее законно, более или менее полно, но все же представлявшие подлинный народ, — это, — по словам Деникина, — выходило за пределы человеческого понимания. Перечтите отчеты всех этих советов, демократических, государственных и прочих совещаний, комитетов, заседаний, предпарламентов, и вас оглушит неудержимый словесный поток, льющий вместо огнегасительной горючую жидкость в расплавленную народную массу. Поток слов умных, глупых или бредовых; высокопатриотических или предательских; искренних или провокаторских. Но только слов. В них отражены гипноз отвлеченных формул и такая страстная нетерпимость к программным, партийным, классовым отличиям, которые заставляют нас вспомнить страницы талмуда, средневековую инквизицию и споры протопопа Аввакума… Не только для истории, но и для медицины состояние умов, в особенности у верхнего слоя русского народа, в годы великой смуты представит высокоценный неисчерпаемый источник изучения»[1446].

«Главною виновницею разгрома России, — приходил к выводу последний дворцовый комендант В. Воейков, — можно считать нашу одураченную интеллигенцию, которая разрушала собственными руками без какой либо внешней катастрофы захваченное ею наследие предков»[1447]. «Различные стадии этой борьбы, — подчеркивал Н. Головин, — ярко отражают на себе свойства нашей интеллигенции: непонимание реальностей жизни в тех случаях, когда она пытается творить, и максимализм — в тех случаях, когда она стремится разрушать»[1448].

«Как в первую, так и во вторую революцию лейтмотивом всей периодической прессы была злоба и ненависть к правительству и всем органам власти вообще… Сплоченная общим чувством ненависти и злобы, эта общественность стала действовать сообща, но деятельность ее во время обеих революций была только разрушительной, — подтверждал Р. Раупах, — Обывательская масса эта не была оплодотворена никакой идеей, ей были чужд возвышающий душу энтузиазм, без которого общественное созидание и творчество немыслимы»[1449].

Основная проблема, отмечала американская журналистка Б. Битти, заключалась в том, что лидеры революции «были теоретиками… и так и не научились идти на компромисс. Каждая группа была готова умереть за свое собственное конкретное определение революции, и ни одна не была готова уступить и признать теорию другой группы. В результате один правительственный кризис следовал за другим»[1450].

Материальная причина этой непримиримости крылась в крайней бедности России капиталами и жестко ограниченной возможностью их накопления. Эта бедность была настолько глубока, что не позволяла удовлетворить даже минимальные потребности всех социальных групп[1451]. Борьба за власть являлась, прежде всего, борьбой за перераспределение крайне ограниченных, недостаточных для естественного развития ресурсов, в пользу победившей социальной группы. Разорение, вызванное войной, до крайности радикализовало эту борьбу, превратив ее в борьбу за выживание.

Несмотря на наличие общих схожих черт, различные группы интеллигенции в России были не только слишком разнородны по своему характеру и составу, но и прямо противоположны по своим целям. Этот факт наглядно отражали те политические силы, в которых интеллигенция играла основную ведущую и вдохновляющую роль.

Кадеты

Кадеты (конституционные демократы) — крупнейшая либеральная партия России, была образована представителями профессиональной интеллигенции (адвокатами, учеными, врачами…) на волне первой русской революции в октябре 1905 г. Цель партии оставалась неизменной с времен ее предтечи — «Союза освобождения»: «Считая политическую свободу даже в самых ее минимальных пределах совершенно несовместимой с абсолютным характером русской монархии, Союз будет добиваться, прежде всего, уничтожения самодержавия и установления в России конституционного режима». Главным лозунгом либеральной интеллигенции провозглашалась: «Борьба за политическое освобождение России на началах демократизма»[1453].

Кадеты, называли себя «внеклассовой партией», но на деле, по словам М. Горького, считали «себя мыслящим аппаратом буржуазии и языком ее»[1454]. «К весне 1906 г. по всей России возникло более 360 комитетов разного уровня партии кадетов, в ней насчитывалось около 70 тыс. членов. Они создали обширную прессу — до 70 центральных и местных газет и журналов, много партийных клубов и кружков. «По интенсивности пропаганды и качеству ораторов им не было равных — кадеты распространяли бесплатные брошюры, расклеивали плакаты, снимали для избирательных собраний хорошие помещения, куда стекались по нескольку тысяч человек»[1455]. Кадеты занимали ведущее место в политической жизни страны, являясь лидерами Думской оппозиции.

«Все более и более поддаваясь водительству кадетской партии», либеральная интеллигенция «увлеклась легкостью критики правительственной власти и начала, — отмечал Н. Покровский, — с еще большею, чем когда-либо, энергий подтачивать не только правительство, но и самые устои, на которых стояло государство… Стали думать, что, разрушая власть, спасают страну…»[1456]. С «1906 г. конституционно-демократическая партия была той духовной язвой страны, которая десять лет разъедала ее интеллигенцию своим иезуитским политиканством…, — подтверждал М. Горький, — «Оппозиция Его Величества», она не брезговала ничем для того, чтобы пробраться к власти…»[1457].

Основная причина столь критических оценок заключалась не в том, что кадеты бросили все свои силы на разрушение старой власти, а в том, что они не выдвинули вообще никаких идей по созданию новой[1458]. Именно этот факт в ноябре 1916 г. подчеркивался в меморандуме, составленном кружком сенатора Римского-Корсакова: «дело в том, что сами эти элементы столь слабы, столь разрознены и, надо говорить прямо, столь бездарны, что торжество их было бы столь кратковременно, сколь и непрочно… Нося название демократической, а сама по себе в составе своем чисто буржуазная, она должна была, не имея собственной почвы, принять лозунги навязанные ей слева… Без союза с левыми, без козырей, вынутых из чужой колоды, кадеты представляют собой всего-навсего большое сборище либеральных юристов, профессоров, министерских чиновников и ничего более»[1459].

«За нашей (либеральной) оппозицией, нет никого, у нее нет поддержки в народе…, — подтверждал экс-министр внутренних дел П. Дурново, — наша оппозиция не хочет считаться с тем, что никакой реальной силы она не представляет»[1460]. «Либеральное движение было связано с Государственной Думой и кадетской партией. Но оно не имело опоры в народных массах, — подтверждал Н. Бердяев, — и лишено было вдохновляющих идей»[1461].

«Кадетская партия, задававшая тон в Думе, не имела за собою ничего, кроме тумана общественности. Она была уверена в том, что является избранницей народа, но в действительности народ кадетов знать не хотел и сами кадеты народа не понимали»[1462], — подтверждал ближайший соратник П. Столыпина, товарищ министра внутренних дел С. Крыжановский, это была просто «кадетствующая интеллигенция, легкомысленно радикальная…, рвавшаяся к власти и наивно мечтавшая пройти к ней на спинах своих левых союзников»[1463].

Степень демократизма любой партии проверяется, прежде всего, ее отношением к прогрессивному налогообложению, которое последний министр финансов империи П. Барк, называл «краеугольным камнем податной реформы, тем прочным фундаментом, на коем должно быть построено более совершенное здание»[1464]. Правые вообще воспринимали подоходный налог, как покушение на их «священные права», а «для кадетов, — отмечал товарищ министра финансов Н. Покровский, — подоходный налог — простая вывеска, которую они вовсе и не предполагали осуществить на деле»[1465].

И именно «в податном деле, может быть, яснее, чем в каком-нибудь другом, — подчеркивал Н. Покровский, — видны ошибки нашего думского представительства, которое должно было отрешиться от личных и классовых интересов, стать на общегосударственную точку зрения и взять реформу податного дела в свои руки. Между тем, ради плохо понятых интересов избирателей, оно ограничивалось борьбою с правительством за их карман…»[1466].

Ведущая либеральная партия России, называя себя конституционными демократами, по сути, претендовала лишь на роль некого нового правящего сословия, новой аристократии, которая должна было прийти на место прежней. «Единственная их (кадетов) цель, — отмечал этот факт С. Витте — управлять самим, а не служить… стране»[1467]. Либеральная интеллигенция, подтверждал П. Барк, «действительно была далека от народа, не понимала [его] и, в сущности, совершенно не заботилась о его благосостоянии. Проповедуя принцип: «Уйди, чтобы я мог занять твое место»»[1468].

Радикализм борьбы кадетов, подтверждал начальник петроградского охранного отделения К. Глобачев, был вызван не желанием преобразовать общество, а лишь стремлением захватить власть в свои руки. Ведь «что необходимо для самого существа революции? — пояснял он, — Нужна идея. Ведь если заглянуть в историю, то мы увидим, что революции совершались под влиянием какой либо идеи, захватившей всю толщу народа… Была ли идея у руководителей русской революции? Была, если этим можно назвать личное честолюбие и своекорыстие главарей, вся цель которых заключалась лишь в захвате какой бы то ни было ценой власти в свои руки»[1469]. Борьба за власть, запоздало признавал сам лидер кадетов П. Милюков, постепенно превратилась для его партии «в цель саму по себе»[1470].

По мнению С. Крыжановского, движущие мотивы либеральной интеллигенции крылись лишь в неудовлетворенном честолюбии: «Централизация высшего управления не давала выхода жажде деятельности и порывам честолюбия, накоплявшимся в среде местных интеллигентных классов, быстро возраставших в численности и… честолюбия при всем старании почти не имели возможности пробиться к центру или занять удовлетворяющее их положение на местах. Поэтому они силою вещей становились во враждебное отношение к центральной власти и только путем выхода из-под ее опеки, хотя бы и ценою разрушения строя, могли надеяться найти простор для своего развития и проявления»[1471].

Чисто демократическим путем российские либералы никогда не смогли бы прийти к власти, шанс для этого появился только с началом войны. И «что делает цвет и мозг нашей интеллигенции? — восклицал К. Глобачев, — При первой же военной неудаче он старается подорвать у народа доверие к верховной власти и к правительству. Мало того, он старается уронить престиж носителя верховной власти в глазах серых масс, обвиняя его с трибуны народных представителей то в государственной измене, то в безнравственной распущенности. Государственная дума — представительный орган страны — становится агитационной трибуной, революционизирующей эту страну. Народные представители, к которым прислушивается вся Россия, не задумываясь о последствиях, решаются взбунтовать темные массы накануне перелома военного счастья на фронте, исключительно в целях удовлетворения своего собственного честолюбия. Разве здесь есть патриотическая идея? Наоборот, в существе всей работы этих людей заложена государственная измена. История не знает примеров подобного предательства. Вся последующая работа социалистов и большевиков по разложению России является лишь логическим последствием предательства тех изменников, которые подготовляли переворот, и последних нельзя так винить, как первых. Они (социалисты) по-своему были правы, они хотели преобразовать государственный и общественный строй России по своей программе — по тому рецепту, который являлся конечной целью их многолетней работы и мечтой, лелеянной каждым социалистом, какого бы он ни был толка. Это являлось осуществлением их идеологии»[1472].

«Трон Романовых пал не под напором предтеч советов или юношей-бомбистов, но носителей аристократических фамилий и придворных званий, банкиров, издателей, адвокатов, профессоров и др. общественных деятелей, живших щедротами империи, — подтверждал вл. кн. Александр Михайлович, — Царь сумел бы удовлетворить нужды русских рабочих и крестьян; полиция справилась бы с террористами. Но было совершенно напрасным трудом пытаться угодить многочисленным претендентам в министры, революционерам, записанным в шестую книгу российского дворянства, и оппозиционным бюрократам, воспитанным в русских университетах»[1473].

Российские либералы не имели не только идей, но и даже желания заниматься созидательной деятельностью. «Длительным будничным трудом мы брезговали, белоручки были, в сущности страшные, — отмечал этот факт видный представитель либеральной интеллигенции И. Бунин, — А отсюда, между прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, критика всего и всех: критиковать-то гораздо легче, чем работать»[1474]. Нежелание либералов заниматься конкретной практической деятельностью, И. Бунин объяснял, какой-то старой русской болезнью «это томление, эта скука, эта разбалованность — вечная надежда, что придет какая-то лягушка с волшебным кольцом и все за тебя сделает…»[1475].

«Мы все критиковали власть…, — подтверждал видный деятель Прогрессивного блока В. Шульгин, — Но совершенно неясно было, что мы будем отвечать, если нас спросят: «Ну хорошо, la critique est aisee — довольно критики, теперь пожалуйте сами! Итак, что надо делать?»»[1476]. «Я неоднократно с самого основания блока добивался ясной практической программы…, — вспоминал В. Шульгин, — но они (кадеты и октябристы) отделывались от меня разными способами, а когда я бывал слишком настойчив, отвечали, что практическая программа состоит в том, чтобы добиться «власти, облеченной народным доверием». Ибо эти люди будут толковыми и знающими и поведут дело. Дать же какой-нибудь рецепт для практического управления невозможно; «залог хорошего управления — достойные министры» — это и на Западе так делается. Тогда я стал добиваться, кто эти достойные министры… были ли мы готовы? Знали ли мы, хотя бы между собой кто. Ни малейшим образом»[1477].

Не рабочие и солдатские Советы, не дали реализовать либеральной интеллигенции ее идеи, довести до конца, как говорил видный кадет В. Набоков после февраля 1917 г., их «первый, блестящий и победный, фазис революции»[1478], а полное отсутствие у кадетов своих сколь-либо созидательных идей. Этот факт еще в октябре 1916 г., подчеркивал в своем донесении начальник московского охранного отделения плк. Мартынов: «все речи участников совещания (будущих февралистов)… лишний раз подчеркнули глубокое лицемерие к.-д. Идя «штурмом» на правительство, бросая по его адресу страстные обвинения, к.-д. в интимных своих беседах признают, что наблюдающаяся сейчас разруха — явление чисто стихийного порядка, полное урегулирование которого не под силу ни правительству, ни общественным организациям»[1479].

Сам П. Милюков, присутствовавший на том совещании, признавал, что оно «явило картину полнейшей растерянности и беспомощности представителей общественности в деле борьбы с экономической разрухой. Обвиняя правительство «в отсутствии определенного плана», участники совещания у Коновалова ярко продемонстрировали, что у них нет ровно никакого плана, никакой подготовки для решения этого сложного вопроса»[1480].

«Русская интеллигенция, русские либералы, — приходил к выводу эмигрантский историк М. Геллер, — оказались неподготовленными к революции, о которой они столько времени мечтали, которую столько времени готовили. Положительные качества оборачивались отрицательными: общественное служение становилось слепой верой в «народушко», идеализм превращался в политическую незрелость, жертвенность — в безволие, личная отвага — в беспечность, вера в будущее — в отсутствие представления о реальности»[1481].

И эти особенности были не случайностью, вызванною быстротой событий, а врожденной чертой российских либералов, говоря о которой М. Салтыков-Щедрин еще в 1880 г. писал: «Они не прозирают в будущее, а преследуют лишь ближайшие и непосредственные цели! Поэтому их даже не пугает мысль, что «тогда» они должны будут очутиться лицом к лицу с пустотой и бессилием»[1482]. Российские либералы оказались генетически неспособны к созидательной (государственной) деятельности.

Эти особенности российских либералов наглядно проявилась после свершения февральской революции, когда их лидеры, ставшие триумфаторами Февраля, П. Милюков и А. Гучков, всего через два месяца после прихода к власти, столкнувшись с первыми трудностями, сами вышли из правительства. Министр путей сообщения, видный кадет Н. Некрасов назвал этот уход — «ударом в спину»[1483]. Но через два месяца, в ответ на очередной кризис, из правительства вышли и остальные министры-кадеты.

Да конституционные демократы входили и во второе коалиционное Временное правительство, но это была только видимость партии. Уже к сентябрю, отмечал «белый» ген. Н. Головин, «либеральная интеллигенция утратила всякое влияние на народные массы. Последние относились к ней прямо враждебно»[1484]. К осени кадетская партия, которая в лучшие свои годы насчитывала до 100 тыс. членов, как реальная политическая сила практически перестала существовать. «Куда-то, вдаль от нас, отодвигались и наши партийные группы в провинции. Их общее настроение, и прежде более левое, — вспоминал быстро правевший Милюков[1485], — не поспевало эволюционировать за нами…»[1486].

Эсеры

Если либеральные партии опирались в основном на средние образованные имущие слои общества, то социалистические — на образованные низшие и малоимущие. Основным представителем последних было студенчество. «Молодое поколение» — русское революционное студенчество 1861 г., происходившее в основном из бедных классов имело остросоциальную направленность». Именно в их среде, по словам М. Покровского, «впервые со времен Пестеля произнесено, а напечатано вообще впервые на Руси слово республика. Впервые зазвучали требования социальной революции…»[1487].

Создание социалистических партий началось с образования в 1901–1902 гг., из ряда подпольных групп, остатков разгромленной в 1881 г. «Народной воли», партии социалистов-революционеров (эсеров). Революционный радикализм эсеров достался им в наследство от народовольцев, лидер которых А. Желябов утверждал, что: «история движется ужасно тихо, надо ее подталкивать. Иначе вырождение нации наступит раньше, чем опомнятся либералы и возьмутся за дело»[1488].

Другой видный народник Н. Михайловский обосновывал право террора тем, что «Дюринг, обосновавший теорию справедливости на чувстве мести, здорового возмездия, гораздо больше подходит к современной русской действительности, чем Маркс, который изучает явления только объективно и не обладает достаточно боевым темпераментом, чтобы понимать условия русской политической борьбы»[1489].

М. Покровский объяснял террористическую тактику революционеров ограниченностью их материальных возможностей, что позволяло осуществлять только самые дешевые способы борьбы — террористические: «Слабость сил революционеров вела к террору»[1490]. И в то же время террор был жестом отчаяния, в ответ на полную невозможность изменить мир другими средствами. Во время революции 1905–1907 гг. и перед ней эсеры совершили 263 крупных террористических акта, в результате которых погибли 2 министра, 33 губернатора, 7 генералов и т. д.[1491] В то время их партия насчитывала 63 тыс. членов.

Программа эсеров являлась развитием программы народовольцев и совмещала в себе черты веяний с Запада с поиском особого исторического пути России. «Эсеры утверждали, что буржуазная революция, которая выразится лишь в смене правительства, но не затронет социальную структуру и отношения собственности, открыв путь гегемонии капитализма во всех сферах экономической жизни, в России невозможна. Российская буржуазия не способна возглавить революцию такого типа, ибо, судя по прошлому опыту, она склонна к союзу с реакционными силами…»[1492]. Поэтому необходимо было найти другую силу способную повести за собой буржуазную революцию и эсеры нашли ее в самой массовой силе России — мелкобуржуазном крестьянстве.

Именно благодаря тому, что эсеры являлись крестьянской партией, ее численность к середине 1917 г. была сравнима с численностью всех остальных политических партий России, вместе взятых (700 тыс. членов). На протяжении почти всего 1917 г. эсеры занимали одно из ведущих мест во всех основных демократических органах власти (Таб. 10).

Таб. 10. Доля эсеров в выборных органах власти в 1917 г., %(из объявивших о своей партийности)

Однако, несмотря на свой политический вес и боевой характер, партия эсеров с самого начала демонстрировала откровенное нежелание брать на себя ответственность власти. «В течение всей эпохи Керенского, эсеры, — указывал на эту их особенность И. Майски, — повсюду: в прессе, на митингах, на совещаниях и съездах не уставали воспевать революционную демократию» и указывать на нее, как на единственную опору страны. Но когда в июле 1917 г. петроградский пролетариат предложил эсерам (и меньшевикам) установить господство «революционной демократии», что они сделали? Они в ужасе отпрянули назад. А когда двумя месяцами позже тот же вопрос был в упор поставлен на «Демократическом совещании» в Петербурге, что сделал Виктор Чернов? Виктор Чернов воздержался от голосования!»[1493].

«Сама сила партии была источником ее слабости, — оправдывался В. Чернов, — В ряды эсеров неудержимо стремилась пестрая и многоликая улица. Это напоминало бегство овечьего стада. Ничтожная горстка старых эсеров тщетно пыталась справиться с сырой, неоформленной массой, которая заполнила партию». Я «чувствовал себя в полном одиночестве»[1494].

В сентябре 1917 г. Чернов «резко обвинил своих соратников во «властебоязни», в «уступках кадетам», в привычке «топтаться вокруг власти». На возражения, что взятие власти до Учредительного собрания является узурпацией, он отвечал: «Что же касается вопроса об «узурпаторстве», то кто же может оспаривать очевидный факт, что сейчас массы тянутся именно к социалистическим лозунгам и партиям, а, следовательно, пришел их исторический черед…». Чернов сетовал, что власть не была захвачена эсерами ранее. «Надо было, — упрекал он свою партию, — не упускать, когда все шло прямо к нам в руки, а «не удержался за гриву — за хвост и подавно не удержишься»[1495].

Эсеры так и не смогли справиться со своей болезнью «властебоязни», которая объяснялось не столько отсутствием кадров, сколько — каких-либо идей, которые смогли бы показать выход из кризиса и будущие пути развития. Эсеры руководствовались не столько идеями и теориями, сколько эмоциями: «Основной чертой эсеровского характера, — подчеркивал эту их особенность И. Майский, — является ярко выраженная эмоциональность»[1496].

В своей практической деятельности эсеры были партией компромисса, возведенного в принцип. Они, по словам, И. Майского, представляли собой «идеологическую, тактическую, организационную и классовую окрошку», и «у них сложилась своеобразная психика…, эсеры органически не могут сказать: «да» или «нет». Они непременно скажут так, что выйдет «ни да, ни нет, понимай как знаешь»[1497]. Октябрьская революция привела к развалу эсеровской партии: «Глубокие бреши раскололи нашу партию на части. Нет единства действий, нет единства непосредственных целей», — признавало опубликованное 14 ноября уведомление ЦК партии с.-р. о созыве съезда[1498].

С началом гражданской войны эсеры создадут несколько своих правительств, но их власть везде продержится не более нескольких месяцев. Член правительства Колчака Г. Гинс находил причины этого в том, что: «эсеры — способные заговорщики. Они незаменимы в подполье. Их стихия — подготовка переворота… Но никакой способности к организационной работе, никакой цельности плана, нежизнеспособность программы… При всем при этом эсеры отличаются исключительной способностью к словоизвержениям и, самое главное, такой же отчужденностью от народа, какой отличается бюрократия и генералитет. Эсеры как кроты, взрывают почву, подготовляя ее для революционной вспашки, но снять и пожинать им не суждено…»[1499]. «Как подпольные деятели эсеры незаменимы; как администраторы и работники они, — заключал Г. Гинс, — за малыми исключениями, никуда не годны…»[1500].

Меньшевики

Сравнивая эсеров с социал-демократами, М. Пришвин отмечал, что «эсеры малосознательны, в своем поведении подчиняются чувству, и это их приближает к стихии, где нет добра и зла. Социал-демократы происходят от немцев, от них они научились действовать с умом, с расчетом. Жестоки в мыслях, на практике они мало убивают. Эсеры, мягкие и чувствительные, пользуются террором и обдуманным убийством…»[1501].

Мировоззрение социал-демократов, в отличие от эсеров, строилось на западнической, материалистической основе. К их основателям в России можно отнести Н. Чернышевского и А. Герцена. Они делали ставку не на личный террор, а на пропаганду, подталкивающую социальное развитие общества по мере его экономического прогресса. А. Герцен развивал идею единства среды и личности, исторических обстоятельств и человеческой воли. Он выступал критиком, как буржуазного индивидуализма, так и уравнительной утопии, и стремится избежать крайностей: «Нельзя… звать массы к такому социальному перевороту, потому что насилием и террором можно расчистить место, но создать ничего нельзя. Чтобы создавать, нужны «идеи построяющие», нужна сила, нужно народное сознание, которого также нет, ибо народ пока ещё внутренне консервативен. «Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри»… Пока их нет, нужна пропаганда»[1502].

Важную роль в становлении социал-демократической идеи в России сыграли «Исторические письма» Миртова (П. Лаврова), которые стали «Своего рода Евангелием молодежи 70-х годов». В них Лавров утверждал: «что решение политического вопроса в ту или другую сторону (всегда) обусловливалось экономическими силами; что эти экономические силы создавали каждый раз удобные для себя политические формы, затем искали себе теоретическую идеализацию в соответствующих религиозных верованиях и философских миросозерцаниях, эстетическую идеализацию — в соответствующих художественных формах, нравственную идеализацию — в прославлении героев, защищавших их начала»»[1503].

Такой материалистический фатализм, казалось, ставил непреодолимую преграду на пути социальных исканий русской интеллигенции. Но Лавров нашел свой выход — он развил учение о «критически мыслящей личности» как основном факторе прогресса: «Как ни мал прогресс человечества, но и то, что есть, лежит исключительно в критически мыслящих личностях: без них он безусловно невозможен»… Интеллигенция составляет ничтожное меньшинство народа — это не беда: «Большинство может развиваться лишь действием на него более развитого меньшинства… «Проповедь» для «меньшинства» не только историческая необходимость, это — его нравственный долг»[1504]. Современники в один голос утверждали, что ничем так сильно не действовали «Исторические письма» на молодежь, как этим учением о долге интеллигенции перед народом[1505].

Следуя установкам своих вождей, таких как Аксельрод и Плеханов, утверждавших, «что только буржуазно-демократическая революция возможна в России, что с «либералами» и «капиталистами» не следует бороться, а надо их поддерживать…»[1506], меньшевики составили основу Трудовой группы Военно-промышленных комитетов, их обширная декларация гласила: «Стремясь к созыву Учредительного Собрания, пролетариат в интересах организации демократии и мобилизации творческих сил страны должен поддерживать буржуазию в ее требованиях смены власти, перемены правительственной системы, демократизации самоуправления, свободы коалиции, свободы печати»[1507].

К февральской революции численность меньшевиков, второй по количеству членов социалистической партии, достигала 200 тыс. человек. И именно меньшевики создали I-ый Совет рабочих депутатов, и даже после присоединения на следующий день «солдатской секции» и образовании эсеровского большинства центр тяжести Исполнительного Комитета, по словам П. Суханова, не переместился, и физиономия его не изменялась[1508]. Меньшевики, подтверждал А. Мартынов, «задавали тон первое время в Исполнительном Комитете, а через него и во всем Совете (рабочих и солдатских депутатов)»[1509].

Но это «большинство организованной демократии, — отмечал один из меньшевистских лидеров Ю. Мартов так и, — не нашло в себе решимости взять власть в свои руки»[1510]. «Воли к власти у меньшевиков не было никакой, — подтверждал член меньшевистского ЦК И. Майский, — наоборот, была «идиосинкразия» к власти. Меньшевики были рождены для роли мирной социалистической оппозиции в каком-нибудь не очень демократическом парламенте (вроде строго прусского ландтага), где они симулировали бы революционность…, но они совершенно не годились в кормчие государственного корабля, особенно в бурную погоду»[1511].

«Они все время смертельно боялись ответственности, связанной с властью, и чувствовали себя воистину несчастными, когда обстоятельства вынуждали их принять участие в правительстве»[1512], — вспоминал Майский, «В эпоху Керенского я сотни раз слышал из уст ответственейших меньшевиков, до Мартова и Церетели включительно…, — Хоть бы кто-нибудь пришел и взял у нас эту власть! Поскорей бы освободиться от этого бремени!»[1513].

«Меньшевики, — оправдывался А. Мартынов, — исходя во всех своих построениях из того, что наша революция — буржуазная, боялись идти до конца — к власти, чтобы не скомпрометировать себя и всего дела социализма…, так как русская революция будет буржуазная революция…, то мы, соц. — демократы, можем себе ставить только одну задачу — играть в ней роль «крайней революционной оппозиции», не стремящейся к захвату власти»[1514]. «Меньшевики не любят жизни, они любят теоретизировать о жизни»[1515], — приходил к выводу Майский, «Большинству (меньшевистского) ЦК, быть может, даже не вполне сознательно, хотелось занять такую позицию, которая освобождала бы его от необходимости действовать»[1516].

Роковым для меньшевиков стало их решение принять участие в 1-ом (буржуазном) коалиционном Временном правительстве. Видный меньшевик А. Иоффе в мае 1917 г. почти пророчествовал: «Как бы громки ни были революционные фразы, но до тех пор, пока меньшевизм остается правительственной партией буржуазного правительства, до тех пор меньшевизм не только обречен на бездействие, но и совершает над собою своеобразное политическое «харакири», ибо губит самую внутреннюю сущность социал-демократии»[1517].

Коалиция с буржуазией в дни корниловского мятежа окончательно дискредитировала меньшевиков, хотя они принимали активное участие в организации отпора Корнилову. Партия стала распадаться. «Наша партия сейчас переживает катастрофическое состояние. Она стерта почти совершенно с политической арены», — констатировал один из лидеров меньшевиков А. Потресов в августе, на съезде своей партии[1518]. Этот факт подтверждали результаты августовских выборов в Петроградскую думу, в которой меньшевики получили всего 4 % мест. Причины поражения своей партии А. Мартынов находил в том, что «в острые моменты кризиса невозможно топтаться на месте; тут приходится либо решительно идти вперед, либо далеко покатиться назад»[1519].

В конце сентября газета «Новая жизнь» сообщала: «Кто знаком с положением дел петроградской, крупнейшей организации меньшевиков, еще недавно насчитывавшей около 10 тысяч членов, тот знает, что она перестала фактически существовать. Районные собрания происходят при ничтожном количестве, 20–25 человек, членские взносы не поступают. Тираж «Рабочей газеты» катастрофически падает»[1520].

После ухода меньшевиков со II Всероссийского съезда Советов меньшевистская партия, как политическая сила, исчезла: «Мы ушли неизвестно куда и зачем, — вспоминал видный меньшевик Н. Суханов, — разорвав с Советом, смешав себя с элементами контрреволюции, дискредитировав и унизив себя в глазах масс, подорвав все будущее своей организации и своих принципов. Этого мало: мы ушли, совершенно развязав руки большевикам, сделав их полными господами всего положения, уступив им целиком всю арену революции. Борьба на съезде за единый демократический фронт могла иметь успех… Уходя со съезда, оставляя большевиков с одними левыми эсеровскими ребятами и слабой группкой новожизненцев, мы своими руками отдали большевикам монополию над Советом, над массами, над революцией. По собственной неразумной воле мы обеспечили победу всей линии Ленина…»[1521].

* * * * *

Таков был основной спектр ведущих политических партий России, пришедших к власти в феврале 1917 г. Все они сделали очень много для свершения революции, все желали лучшего для своего народа, но оказались слишком далеки от него. «За неполное приспособление русских политических партий к условиям и требованиям русской действительности, — уже в эмиграции признавал П. Милюков, — Россия поплатилась неудачей двух своих революций и бесплодной растратой национальных ценностей, особенно дорогих в небогатой такими ценности стране»[1522].

Все интеллигентские партии заявляли свои претензии на власть, но ни одна из них не смогла не только справиться с ее бременем, но и предложить хоть какие-то идеи, для того чтобы направить высвобожденные революцией силы в созидательное русло. Бессилие власти грозило распространением анархии и уничтожением всей русской цивилизации.

Корнилов

Последней преградой на пути растущего хаоса, на защиту цивилизации и порядка, встали корниловские генералы, которые все свои надежды возлагали только на военную силу. Их идеи наглядно передавал видный представитель правой генеральской среды Н. Головин: «Разбушевавшаяся стихия может быть остановлена только силой; эта сила и создается контрреволюционным движением»[1523]. Однако генеральский путч провалился, не успев даже толком начаться. Основная причина этого заключалась в том, указывал Н. Бердяев, что «организовать власть, подчинить себе рабоче-крестьянские массы нельзя одной силой оружия, чистым насилием. Нужна целостная доктрина, целостное миросозерцание, нужны скрепляющие символы»[1524].

Однако мировоззрение профессиональных военных было бесконечно далеко от этих идей: среди них, по словам историка С. Соловьева, веками господствовал взгляд, «когда служилые люди смотрели на промышленных людей как на прирожденных своих работников, обязанных кормить их своим трудом, при таких отношениях и взглядах нечего было думать о союзе, об общей деятельности»[1525]. С петровских времен, о которых писал С. Соловьев, прошло почти два века, но сознание кадровых военных практически не изменилось. И в Первой мировой «офицеры не понимали дилемму социалистов, — отмечал П. Кенез, — для них все, что противоречило интересам войны, считалось предательством»[1526].

Дилемму социалистов передавал лидер эсеров В. Чернов: «Мышление настоящего офицера в корне противоположно «гражданскому». Для него вся страна — это лишь «тыл» армии, придаток, который обслуживает ее нужды. А как же быть с Великой революцией? Что ж, если она того заслужит, найдется место и для нее: на подножке вагона с провиантом и боеприпасами, идущего в сторону фронта. Поэтому армейское командование считало, что после смены фасада власти «инцидент исчерпан». Но был ли он исчерпан для страны? Для трудящихся масс? Для них все было наоборот: революцию совершали не для того, чтобы она служила войне; наоборот, война должна была служить революции. Но это могло произойти только в одном случае: если бы революция не ограничилась сменой фасада»[1527].

Но лидеры контрреволюционного движения в армии неизменно шли путем именно «смены фасада». Первую попытку сделал начштаба Верховного главнокомандующего ген. М. Алексеев, настаивавший на отречении Николая II, при этом, как и весь высший командный состав, выступавший за сохранение династического принципа: «Проект текста отречения был составлен в Ставке…»[1528]. «Легковерные люди, мы, — вспоминал ген. М. Бонч-Бруевич, — полагали, что достаточно заменить последнего царя кем-либо из его многочисленных родственников, хотя бы тем же вл. князем Михаилом Александровичем…, — и династия обретет былую силу»[1529].

Вторая попытка генералов остановить революцию носила спонтанно — бонапартистский характер. Но и она так же закончилась не просто провалом, а привела к прямо противоположным результатам. Ген. Деникин уже в эмиграции оправдывал Л. Корнилова тем, что он «суровый, честный воин, увлекаемый глубоким патриотизмом, не искушенный в политике и плохо разбирающийся в людях, с отчаянием в душе и с горячим желанием жертвенного подвига, загипнотизированный и правдой, и лестью, и всеобщим томительным, нервным ожиданием чьего-то пришествия, — (он) искренне уверовал в провиденциальность своего назначения»[1530].

При этом Корнилову «были присущи недостатки, свойственные русскому даже образованному офицеру, — дополнял портрет ген. Н. Головин, — Автократический режим не развивал широкого понимания общественной жизни вообще, а тем более в офицерской среде. Он воспитывал преувеличенную веру в то, что всякое проявление социальной жизни всецело может быть направлено в желательном направлении одним только приказом сверху, поддержанным силой. То, что в современных условиях социальной жизни приходится считаться со стремлениями самих масс — не укладывалось в рамки вышеуказанного упрощенного мировоззрения»[1531].

Именно Алексеев, Корнилов и Деникин возглавят третью попытку остановить революцию — они станут создателями и руководителями «Белой» — Добровольческой армии, положив тем самым начало гражданской войне. Но результат их деятельности окажется еще трагичней, чем в первых двух: в период гражданской войны они «несомненно руководствовались уроками неудач 1917 г. И тем не менее их тактика, выведенная из этих уроков, — по словам П. Милюкова, — кончилась в свою очередь катастрофой конца 1920 г.»[1532]

Как это не покажется странным, но все социалистические партии, без исключения, в 1917 г. выступали с чисто буржуазными программами, где первой задачей стояло построение капитализма! «Теперь, как и в 1905 г., — подтверждал этот факт П. Милюков, — общее мнение левых было, что в России переворот должен начаться с буржуазной революции. Социалисты принципиально не хотели брать власти с самого начала, оставляя это для следующей «стадии»»[1534].

И в этом не было ничего удивительного, поскольку социалисты следовали строго в русле своего учения, основоположник которого К. Маркс утверждал: «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества»[1535]. Если общество попало на след естественного закона своего развития, продолжал Маркс, то оно не может ни перескочить через естественные фазы развития, ни отменить последние декретами. Оно может лишь сократить и смягчить муки родов.

И российские социал-демократы «еще не разделившиеся на большевиков и меньшевиков, исходили из ортодоксального марксизма. Они считали, что историческая эволюция России будет проходить так же, как в странах Западной Европы, путем развития капитализма… Поэтому цель приближавшейся русской революции… заключалась всего-навсего в создании условий для ускоренного развития капитализма, в ликвидации докапиталистических пережитков, рабского принудительного труда и политического абсолютизма, тормозившего инициативу и активность народа. После падения самодержавия к власти должна была прийти буржуазия». Пролетариат, — по слова В. Чернова, — на этот период «должен был вооружиться терпением и сначала помочь буржуазии», а «в обмен на поддержку получить от буржуазной революции полную свободу для собственных организаций, как политических, так и тред-юнионистских, право участвовать в решении вопросов государственной важности…»[1536].

Однако уже в этот период ярко проявились особенности психологического характера каждой партии: «если большевики, — отмечал И. Майский, — являются суровыми солдатами революции, а меньшевики — ее учеными бухгалтерами, то эсеры всегда были и остались ее шумливыми и легкомысленными романтиками»[1537]. «Наши фракции…, — подтверждал меньшевик А. Мартынов, — расходились лишь по организационному вопросу: большевики были «твердые» искровцы, стоявшие за строгую дисциплину в партии, а меньшевики были «мягкие» искровцы, более индивидуалистически настроенные и отстаивавшие большую свободу мнений в партии и более расплывчатую, более близкую к анархической партийную организацию»[1538].

Раскол социал-демократов произошел на II-м съезде в 1903 г. Причина заключалась в отходе большевиков от традиционных, западнических представлений социал-демократии. Свои взгляды Ленин изложил в 1905 г. в работе «Две тактики социал-демократии в демократической революции», где указал на то, что особенности России не позволят осуществить в ней буржуазную революцию западного типа и в связи с этим обосновал единственно возможный для России вариант пролетарской буржуазной революции. Основные доводы Ленина, в изложении Чернова, сводились к следующему:

«Первым подводным камнем, на который напоролась Россия, оказался агарный вопрос. Социал-демократы считали…, что сельские помещики превратятся в современных крупных землевладельцев, создателей высокопродуктивных «фабрик зерна». После этого в деревне произойдет размежевание: меньшинство крестьян станет мелкими собственниками, а большинство — безземельными пролетариями, аграрной ветвью промышленного рабочего класса. Но по мере развития событий контуры приближавшейся аграрной революции становились более отчетливыми. Все трудовое крестьянство стремилось получить в собственность землю тех, кто не обрабатывал ее собственными руками, в то время как находившийся в зачаточном состоянии сельскохозяйственный пролетариат стремился вернуться в прежнее мелкобуржуазное состояние за счет получения своей части поделенных помещичьих земель»[1539].

«Вторым подводным камнем стало политическое поведение буржуазии. Чем дальше страна находилась от Западной Европы, тем трусливее был ее средний класс. Он боялся самодержавия, но еще сильнее боялся рабочего движения, которому нисколько не доверял»[1542]. Причина этого, по мнению Чернова, крылась в том, что «в России сильнее всего развивались именно разрушительные, хищнические аспекты капитализма, а созидательные, наоборот, тормозились. Это сопровождалось катастрофическим ростом «охлоса», огромной массы бродяг, лишенных корней…»[1543].

«Раскол между большевиками и меньшевиками произошел из-за решительной попытки первых учесть две особенности российской реальности, не предусмотренные марксистской доктриной. До войны большевизм придерживался классической социал-демократической догмы о том, что русская революция… будет всего лишь буржуазно-демократическ(ой)… Но российская буржуазия была антидемократичной… Следовательно, буржуазную революцию нужно было совершить против самой буржуазии, и сделать это должен был пролетариат. Поскольку буржуазия оказалась ненадежным союзником, заменить ее в этом качестве должно было крестьянство. «Буржуазная революция силами рабочих и крестьян при нейтрализации ненадежной буржуазии — таков главный тезис большевистской тактики», — пояснял Ленин. В крайнем случае, была возможна «совместная диктатура рабочих и крестьян, но целью такой диктатуры являлась бы не социалистическая революция, а лишь максимально полное осуществление целей буржуазно-демократической революции»[1544].

И большевики мыслили свою революцию именно, как буржуазно-демократическую. Этот путь развития был избран, как стратегический на III съезде в Лондоне (первом чисто большевистском), где вместе с полной победой «демократической рабоче-крестьянской диктатуры», установленной в результате успешного вооруженного восстания, которое «низвергнет самодержавие с его дворянством и чиновничеством», целью революции выдвигалось установление буржуазно-демократической республики с объединенным социал-демократическим Временным правительством во главе»[1545].

Более конкретные формы, идеи, изложенные в «Двух тактиках…», приобрели в работе «Апрельские тезисы», написанной Лениным, (который (за исключением нескольких дней в 1905 г.) 17 лет не был в России) в апреле 1917 г. по дороге из эмиграции в Петроград. «Апрельские тезисы» учитывали текущую ситуацию мировой войны и свершившейся буржуазной революции и требовали захвата власти пролетариатом, окончания империалистической войны, национализации всех земель, слияния «немедленное всех банков страны в один общенациональный банк и введение контроля над ним со стороны С. Р.Д», «Пока — не введение социализма, а только переход к контролю со стороны Совета рабочих депутатов за общественным производством и распределением продуктов…»[1550].

Лидер меньшевиков Г. Плеханов обозвал тезисы В. И. Ленина «бредом», представляющим собой «безумную и крайне вредную попытку посеять анархическую смуту на русской земле»[1551]. На другой день после опубликования тезисов, 8 апреля, на заседании Петроградского комитета большевиков Ленин оказался в полной изоляции. Его речь, по словам В. Чернова, «вызвала всеобщую оторопь», старый большевик Гольденберг заявил: «Новое слово Ленина является переложением старой истории примитивного анархизма. Ленина — социал-демократа, Ленина — марксиста, вождя нашей боевой социал-демократии больше нет!» Другой большевик, представитель левой фракции «Вперед» Богданов… вышел из себя и крикнул, что речь Ленина — это бред сумасшедшего»[1552]. Н. Суханов назвал эту программу «разудалой левизной, бесшабашным радикализмом, примитивной демагогией, не сдерживаемой ни наукой, ни здравым смыслом»[1553]. Отпор был такой, что Ленин покинул зал, даже не использовав свое право на ответ. Против тезисов было подано 13 голосов, за–2, воздержался–1.

Однако состоявшаяся 18 (24–29) апреля Петроградская городская и VII Всероссийская конференция большевиков приняли резолюции, в основе которых лежали положения «Апрельских тезисов». В мае в России появляется Троцкий, который, несмотря на свои разногласия с Лениным, сразу встает на его сторону. И не он один, с февраля по октябрь 1917 г. большевистская партия, в то время как все остальные партии стремительно распадались, наоборот увеличила количество своих членов в 15 раз, достигнув к началу социалистической революции численности в 350 тыс. человек! После свершения Октябрьской революции «вести из отдельных уголков России, — отмечала в те дни американская журналистка Б. Битти, — говорили, что деревни, малые и большие города идут вслед за Петроградом… Большевики достигли большего успеха, чем они рассчитывали»[1554].

«Секрет успеха большевиков — в демагогии…, — утверждала кадетская печать, — большевики проявили в этом отношении отчаянную смелость и полнейшее бесстыдство»[1555]; «Большевики отбросили, как сентиментальную глупость, всякие попытки руководить темной массой и вести ее к лучшему социально-политическому строю, а весело, с присвистом и гиканьем стали в первых рядах, чтобы идти туда, куда подтолкнет напор этой массы…»[1556]. «На сложные рассуждения меньшевиков большевики, — вторил лидер кадетов П. Милюков, — по-прежнему отвечали демагогическими призывами к примитивным инстинктам масс»[1557]. Речи Ленина звучали «с каким то презрением к здравому смыслу слушателей, — подтверждал видный меньшевик В. Войтинский, — с уверенностью, что их можно убедить в чем угодно, лишь бы попасть в тон их тайных желаний»[1558].

Но не большевики превратили массы в расплавленную революционную стихию, отвечал на эти обвинения «белый» ген. Деникин, а те самые Советы и Временное правительство, которые «не отражали в надлежащей мере настроения народной массы, от имени которой говорили и которая, изображая первоначально зрительный зал, рукоплескала лицедеям, затрагивавшим ее наиболее жгучие, хотя и не совсем идеальные чувства. Только после такой психологической обработки, инертный ранее народ, в частности армия, обратились «в стихию расплавленных революцией масс…». Эти массы, «как только революция втянула их в свое движение, знали лишь о своих нуждах, о своих стремлениях и плевали на то, осуществимы ли и общественно полезны или нет их требования»[1559].

Большевики встали во главе этой расплавленной стихии масс, но не они создали и подняли ее, и перед этой стихией оказались бессильны все политические и даже военные силы страны. Они ничего не могли предложить кроме «благих пожеланий», «пустословия и иссушающей мозг словесной одури»[1562], или оголенного насилия корниловских генералов, окончательно разрушавших страну. Обуздать разгулявшуюся стихию и повести ее за собой, можно было только возглавив ее.

Конечно у большевиков на этом пути было много ошибок, отмечал А. Мартынов, но «они могли бы избежать ошибок лишь в одном случае — если бы они были безжизненными доктринерами, если бы они не окунались в гущу жизни, если бы они строили секту, а не партию. Но большевики…, при всей своей крайней революционной непримиримости, никогда не были сектантами (что, вспоминал А. Мартынов, давало мне «повод шутить, что у Ленина нет «принципов», что у него все зависит от «ситуации»») — в этом было отличие между большевизмом и гэдизмом и в этом был секрет их успеха»[1564].

В отличие от всех остальных политических сил страны только большевики сумели адаптировать свои доктрины к стихийным требованиям масс, но именно в этом стихийном поведении масс, приходил к выводу уже в эмиграции П. Милюков, «инертных, невежественных, забитых сказалась коллективная народная мудрость»[1565]. Мудрость которую можно было выразить словами: Так больше жить нельзя!

Говорят, что «большевистская диктатура есть режим насилия меньшинства над большинством. Это неверно…, — подводил итог один из меньшевистских лидеров А. Мартынов, — большевистская власть проявила максимум демократизма, конечно, не парламентского, а действенного… Именно потому, что большевики глубоко опускали свой якорь в народную стихию, они нащупали в глубине ее такую гранитную опору для своей власти, какую совершенно бессильна была найти дряблая интеллигентская демократия в эпоху Керенского. Если бы судить о России по этой эпохе, то можно было бы прийти в отчаяние, можно было бы подумать, что вся Россия есть сплошная Обломовка и что рыхлость и безволие есть национальная черта русского народа. Заслуга большевиков заключалась, между прочим, в том, что они рассеяли это ложное представление о России: они показали, что в ней есть такие социальные пласты, которые более похожи на твердый, хотя и неотесанный гранит, чем на мягкое тесто…»[1566].

Именно Большевики оказались единственной партией не просто захотевшей взять на себя ответственность власти, но и нести ответственность за нее. И здесь у большевиков проявилась еще одна черта коренным образом отличавшая их от представителей всех остальных политических партий России: «Вопрос, который я, — писал видный эсер Б. Соколов, — себе не раз ставил — это откуда, из каких недр родился русский коммунист. Ведь это в большинстве выходцы из серой пассивной массы, безразлично настроенной и, однако, сколь они активны и упорны. Ибо этих качеств от русских коммунистов отнять нельзя. Удивительнейшим биологическим отбором были они выдвинуты на арену русской жизни, возобновив давно ушедшие времена русского раскола, столь же отмеченного своей активностью и своим фанатизмом»[1567].

Русская революция была не первой и не последней в истории человечества: в основе всех революций лежали одни и те же объективные движущие силы, которые подчинялись одним и тем же естественным законам развития. В основе любой революции лежит исчерпание прежних ресурсов развития, которые власть, опираясь на вооруженную силу и «политический обряд», доводит до полного истощения. После этого государство, от любого даже незначительного внешнего толчка, просто рушится, погружая страну в ужас хаоса и анархии.

«Революция не начинается с атаки на государство некой новой мощной силы…, — указывал на эту закономерность П. Джордж, — Она начинается просто с внезапного понимания почти всеми пассивными и активными гражданами, что государства больше не существует»[1771]. Осознание этого факта порождает в обществе инстинкт коллективного самосохранения, который вызывает к жизни те политические силы, которые призваны закончить разрушение старого строя и построить на его месте новый, способный обеспечить выживание и развитие общества. Именно полное банкротство власти делает революционеров заложниками стихии, которая выносит их на поверхность.

«Не гений или заговор, — подтверждал эту закономерность Т. Шанин, — а революция создала большевизм…»[1772]. «Большевики не направляли революции, а были ее послушным орудием», — подтверждал Н. Бердяев, — «большевики не максималисты, а минималисты»[1773]. «Любую революцию порождает само правительство, оно создает вакуум, куда бунтари засасываются, можно сказать, против своей воли…, — постулировал закон революции С. Паркинсон, — Империи рушатся потому, что гниют изнутри, а правители, на чьем счету нет никаких конкретных преступлений, приводят свой народ к катастрофе всем, чего они не удосужились сделать»[1774].

«Мне, — пояснял эту закономерность Бердяев, — глубоко антипатична точка зрения слишком многих эмигрантов, согласно которой большевистская революция сделана какими-то злодейскими силами, чуть ли не кучкой преступников; сами же они неизменно пребывают в правде и свете. Ответственны за революцию все, и более всего ответственны реакционные силы старого режима… Революция есть тяжелая болезнь, мучительная операция больного, и она свидетельствует о недостатке положительных творческих сил, о неисполненном долге. Я сочувствовал «падению священного русского царства»… (но) я видел в этом падении неотвратимый процесс развоплощения изолгавшейся символики исторической плоти»[1775].

«Если бы наша общественность не прогнила до основания, — наследовал ее уход Р. Раупах, — она не рухнула бы. Рожденная с дурной наследственностью крепостного права, не знавшая других стремлений, как урвать возможно больше жизненных благ, за ту беспринципность, при которой единственным смыслом жизни является личное благополучие, все же государственное и общественное расценивалось, по справедливым наблюдениям нашего сатирика, только с точки зрения вкусного и жирного пирога, она должна была сойти с исторической сцены, так же как в свое время сошло с нее французское феодальное дворянство, жившее тем же принципом «apres nous le deluge» («после нас хоть потоп»)[1776].

Русской революцией двигали те же общие для всех революций силы и законы, однако ввиду уникальных особенностей России и ситуации, в которой она оказалась во время Первой мировой войны, развитие революции в России пошло дальше европейских, и состояло из двух этапов: начавшись с буржуазно-демократической в Феврале и закончившись социалистической в Октябре. Причина этого, приходил к выводу британский историк Э. Карр, автор фундаментального 14-томного труда посвященного Советской России, заключалась в том, что «буржуазная демократия и буржуазный капитализм по западному образцу… не могли укорениться на российской почве, так что ленинская политика была единственно приемлемой, с точки зрения текущей политики в России»[1777].

Этот факт подтверждало полное банкротство февральского этапа революции, говоря о котором, «белый» ген. Н. Головин приходил к выводу, что «русский либерализм оказался несостоятельным перед лицом русской революции»[1778]. Столь же несостоятельными оказались и эсеро-меньшевистские Советы, признавал в предпарламенте, за полмесяца до Октябрьской революции, один из лидеров меньшевиков Ю. Мартов: «За семь месяцев революции власть, основанная на коалиции с цензовыми элементами, обнаружила свое банкротство и полное бессилие вырвать Россию из объятий губительной войны и справиться с подтачивающей революцию разрухой во всех областях народной жизни…». Политика правительства «неизбежно вела к усилению дезорганизации в тылу и на фронте, к росту анархии и распада»[1779].

«Эпоха Временного правительства психологически была самым тяжелым временем революции. Февральский переворот фактически был не революцией, а солдатским бунтом, за которым последовало быстрое разложение государства, — подтверждал М. Волошин, — Между тем, обреченная на гибель русская интеллигенция торжествовала Революцию, как свершение всех своих исторических чаяний; происходило трагическое недоразумение: вестника гибели встречали цветами и плясками, принимая его за избавителя. Русское общество, уже много десятилетий жившее ожиданием революции, приняло внешние признаки (падение династии, отречение, провозглашение Республики) за сущность события и радовалось симптомам гангрены, считая их предвестниками исцеления»[1780].

«Ход событий, — приходил к выводу в те дни Ленин — вынуждает революцию концентрировать все силы разрушения против государственной власти, вынуждает поставить задачей не улучшение государственной машины, а разрушение, уничтожение ее»[1781]. Тем самым большевики завершали процесс того самого «созидательного разрушения», который, по словам Й. Шумпетера, «является самой сущностью капитализма»[1782]. Только «большевизм, давно подготовленный Лениным, оказался единственной силой, которая, с одной стороны, смогла докончить разложение старого и, с другой стороны, организовать новое, — отмечал Н. Бердяев, — Только большевизм оказался способным овладеть положением, только он соответствовал массовым инстинктам и реальным отношениям»[1783].

Большевики — «стихийные, неудержимые и верные исполнители исторической неизбежности», подтверждал в октябре 1918 г. один из идеологов «черносотенства» Б. Никольский, «в активной политике они с нескудеющею энергией занимаются самоубийственным для них разрушением России. (Одновременно с тем выполняя всю закладку объединительной политики по нашей, русской патриотической программе, созидая вопреки своей воле и мысли новый фундамент для того, что сами разрушают…) Это разрушение исторически неизбежно, необходимо: не оживет, аще не умрет… Ни лицемерия, ни коварства в этом смысле в них нет: они поистине орудия исторической неизбежности. Делать то, что они делают, я по совести не могу и не стану; сотрудником их я не был и не буду; но я не иду и не пойду против них: они… правят Россией… Божьим гневом и попущением… Они власть, которая нами заслужена и которая исполняет волю Промысла, хотя сама того не хочет и не думает»[1784].

«Чтобы государство превратилось из крайне примитивного в предельно богатое, нужно совсем немного, — отмечал А. Смит, — мир, необременительные налоги и сносное оправление правосудия, все остальное появится в результате естественного хода вещей»[1801]. «Мир, — подтверждал эту закономерность Дж. Вашингтон, — является самым могущественным инструментом нашего растущего процветания»[1802].

Как один из родоначальников современной экономической теории — А. Смит, так и первый президент США — Дж. Вашингтон, в качестве первого условия процветания государства ставили — мир. Не будет мира — все остальные постулаты теряют смысл, поскольку они становятся физически невыполнимыми. Войны разоряют государство, уничтожают накопленные богатства и социальный капитал, требуя жесткой мобилизации экономики и власти: «в периоды войн не может идти речь о нормальных отправлениях государственного хозяйства, — чрезвычайные события порождают чрезвычайные меры»[1803].

В основе создание Российской империи лежала именно идея мира: «Этнографическая карта России говорит нам, — пояснял в 1916 г. британский историк Ч. Саролеа, — о переселениях и революциях рас, так же как геологическая карта говорит нам о революциях земной коры. Чуды и чуваши, татары и черемисы, калмыки и киргизы, финны и самоеды, грузины и лезгины, персы и армяне, евреи и румыны, немцы и шведы, поляки и литовцы, великороссы, белороссы, малороссы — каждая единица этого Вавилонского народа является живым свидетелем трагического прошлого… Кажется, что такое множество разнородных рас не может жить под одной властью и одним законом»[1804].

«Но заметим, — подчеркивал Ч. Саролеа, — что эти расы не только различны, но и непримиримо враждебны. А инстинктивная враждебность расы осложняется различиями в языке, религии и привычках. Чтобы заставить все народы, которых превратности истории свели вместе на одной и той же территории, жить в мире, мы должны снова иметь энергичное, военное, централизованное правительство, которое будет играть роль судьи и миротворца и которое может сдерживать и подавлять стихийную анархию и гражданскую войну, которые всегда готовы вспыхнуть. Всем этим людям Российская империя принесла ту же высшую пользу, что и Римская: Pax Romana, Царский Мир… В этом как раз и состоит цивилизационная роль, которую Россия играла на протяжении веков»[1805].

Конечно «в строительстве своей империи русские вовсе не выступали в роли ангелов и альтруистов, — отмечает Буровский, — Но никто другой не был ни ангелом, ни альтруистом. Абсолютно все народы, которые включила в себя Российская империя, или имели свои империи, или пытались их создавать…»[1806]. Но вместе с тем, создание Российской империи носило совершенно особый характер, коренным образом отличающий ее всех от других империй.

Это коренное отличие заключалось в том, что русские не порабощали завоеванные народы, а объединяли их. В определении В. Соловьева, Россия изначально была «многонародною семьëю»[1807]. «Польза государства состоит в том, — постулировалось в официальных документах, — чтобы присоединенные к государственному телу народности, сохраняя свой внешний и внутренний облик, со всею искренностью и преданностью служили благоденствию, величию и славе общего отечества, сознавая себя его живыми и деятельными членами»[1808].

«Русское правительство, — подтверждал П. Столыпин, — никогда не стремилось к денационализации проживающих в пределах государства народностей. Весь ход исторического развития империи показывает, что при присоединении к государству земель, населенных инородческими племенами, монархи российские, желая обеспечить каждой народности привычный ей строй жизни, стремились обыкновенно сохранять неприкосновенными установившиеся в данной местности правовые отношения»[1809].

Н. Бердяев связывал эту особенность Российской империи, с национальной особенностью русской нации: «Мессианизм, переходящий в отрицание всякого национализма, хочет, чтобы русский народ жертвенно отдал себя на служение делу избавления всех народов, чтобы русский человек явил собой образ всечеловека. Русской душе свойственно религиозное, а не «интернациональное» отрицание национализма. И это явление — русское, характерно национальное, за ним стоит облик всечеловека, который решительно нужно отличать от облика космополита»[1810].

Русские изначально были не столько нацией, сколько основой российского суперэтноса объединяющего другие народы, что и выработало в них, по словам немецкого философа В. Шубарта, «всечеловеческие чувства»[1811]. «Российский народ, уникальный по своей культуре и мышлению…», — подтверждал канадский исследователь Р. Эйли, особенность России заключается «в самобытности россиян, не похожих ни на один народ мира. Что и дает повод говорить о России, как об одном из центров человеческой цивилизации…»[1812].

«Неверно думать, что Русское государство стало многонациональным только в XVI веке, — писал Д. Лихачев, выделяя истоки особенностей русского национального менталитета, — Оно было многонациональным уже в X, XI и XII веках… Русские сражались с половцами. Но ни одного слова презрения к ним, как к народу, в русских литературных произведениях и в летописи мы не встретим…». Лихачев приводил пример Вл. Мономаха, который в своем «Поучении» гордо рассказывает о грозных победах над половцами, но не менее гордо он сообщает: «Миров заключил с половецкими князьями без одного двадцать…, и раздаривал много скота и много одежды своей. И отпустил из оков лучших князей половецких…»[1813].

«После кончины в 1598 г. последнего Рюриковича…, — дополнял В. Кожинов, — царем был избран боярин «татарского происхождения» Борис Годунов…, его главным соперником… был также русский татарин — потомок Чингисхана Симеон (Саин) Бекбулатович, которого Иван Грозный в 1575 г. объявил «великим князем всея Руси»…, через полвека совершился раскол в русской Церкви и во главе борющихся сторон оказались два русских мордвина — патриарх Никон и протопоп Аввакум…»[1814].

Западное мировоззрение формировалось в совершенно других условиях. Европейские страны представляли собой в той или иной мере мононации, для которых заморские колониальные народы были заведомо дикими, низшими расами. Например, кембриджский историк Ч. Кингсли писал своей жене в 1860 г. из Ирландии: «Мне не дают покоя человекообразные шимпанзе, которых я вижу вдоль сотен миль дорог этой ужасной страны… Противно наблюдать белых шимпанзе: будь они черными, это было бы не так страшно…»[1815].

«Еще сто лет тому назад, — писал в 1930-х гг. И. Солоневич, — на юге и западе США правительство платило за скальп взрослого индейца пять долларов, а за скальп женщины и ребенка — по три и два доллара. Приблизительно в то же время завоеванные кавказцы — Лианозовы, Манташевы, Гукасовы — делали свои миллионы на «русской нефти», из русских — не сделал никто. Завоеванный князь (армянин) Лорис-Меликов был премьер-министром, а Гончаров во «Фрегате «Паллада» повествует о том, как в борьбе против «спаивания туземцев» русское правительство совершенно запретило продажу всяких спиртных напитков к востоку от Иркутска — и для русских в том числе. Все это никак не похоже на политику «национальных меньшинств» в США и Канаде, в Конго или на Борнео. Все это никак не похоже и на политику Англии в Ирландии или Швеции в Финляндии. Англия, завоевав Ирландию, ограбила ирландцев до нитки, превратив все население страны в полубатраков. Швеция, завоевав Финляндию, захватила там для своей аристократии огромные земельные богатства, и против этой аристократии финское правительство вело свои знаменитые «дубинные войны». Россия отвоевала от Швеции Прибалтику и Финляндию, не ограбила решительно никого, оставила и в Прибалтике, и в Финляндии их старое законодательство, администрацию и даже аристократию — прибалтийские немцы стояли у русского престола и ген. Маннергейм был ген. — адъютантом его величества»[1816].

Британский полковник Сайкс посетивший в 1916 г. русские войска на Кавказе, был поражен отношением между русскими и туземцами, которые по его словам невозможны для англичан, поскольку последние «считают себя господствующей, высшей расой и поэтому никогда не поддерживают никаких отношений с туземцами своих колоний. Нарушить эту ужасную традицию — значит подвергнуться полному остракизму со стороны своих. Английского солдата нельзя заставить отдать честь офицеру колониальных войск — это считается оскорблением»[1817].

В России наоборот, «победив поляков, чеченцев…, империя, — отмечает историк А. Буровский, — даже не пыталась отомстить побежденным за упорное сопротивление. Воинская доблесть противника не только не отрицалась, но вызывала уважение, и этого никто и не думал скрывать»[1818]. Характерен в этой связи пример с Шамилем, ему не мстили, наоборот его положение было приравнено к статусу владетельного князя. «Завоеванные Российской империей народы не переживали национального унижения. Простонародье могло жить по своим древним традициям, никто их нравы не «исправлял». Привилегированный слой завоеванных народов быстро получал права российского дворянства»[1819].

Американец, посетивший Среднюю Азию в тот период, оставил наглядное подтверждение эффективности этой политики: «Довольно странно, но мусульмане отзывались о русском императоре самым лучшим образом. Поведение ген. Черняева произвело на них самое благоприятное впечатление. С тех пор местное население ни разу не выступило против своих завоевателей»[1820].

Российская империя представляла собой совершенно особое явление, объединяя абсолютно различные культуры — Запада и Востока, население которых находилось на разном эволюционном уровне развития — от просвещенного европейского капитализма до глухого восточного феодализма. Ее огромные размеры, различие климатических и географических условий, многонациональный и сухопутный характер ставили такие преграды на пути объединения различных народов, что трудно представить, как такое объединение вообще смогло произойти?

«Находясь на границе двух столь различных миров, восточно-азиатского и западноевропейского, имея твердые контакты с обоими, Россия, собственно, представляет собой особый мир, — отвечал на этот вопрос в 1893 г. С. Витте, — Ее независимое место в семье народов и ее особая роль в мировой истории определены ее географическим положением и в особенности характером ее политического и культурного развития, осуществлявшегося посредством живого взаимодействия и гармоничной комбинации трех творческих сил, которые проявили себя так лишь в России. Первое — православие, сохранившее подлинный дух христианства, как базис воспитания и образования; во-вторых, автократизм как основа государственной жизни; в-третьих, русский национальный дух, служащий основанием внутреннего единства государства, но свободный от утверждения националистической исключительности, в огромной степени способный на дружеское товарищество и сотрудничество самых различных рас и народов. Именно на этом базисе строится все здание российского могущества»[1821].

Действительно, условия формирования Российской империи наложили отпечаток на саму имперскую нацию: «Россия больше чем народ, — указывал на ее особенность религиозный философ В. Соловьев, — она есть народ, собравший вокруг себя другие народы…»[1822]. «Дух России — вселенский дух», пояснял Н. Бердяев, «Национален в России именно ее сверхнационализм…, в этом самобытна Россия и не похожа ни на одну страну мира»[1823]. Эта особенность отразилась даже в том факте, что название русского народа является прилагательной частью речи, в то время как всех остальных народов — существительной.

Формулируя русскую национальную идейную основу, Ф. Достоевский писал, что «стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только… стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите…»[1824]. Эти идеи развивал немецкий философ В. Шубарт, который относил такой нетипичный для Запада менталитет русского человека, не к его слабости, а наоборот — к его достоинствам: «Сущность русского братства не в том, что люди в равной мере чем-то владеют или что они равны, а в том, что они уважают равноценность друг друга»[1825]. «Русская душа ощущает себя наиболее счастливой в состоянии самоотдачи и жертвенности. Она стремится ко всеобщей целостности, к живому воплощению идеи о всечеловечности»[1826].

Но ничего не дается бесплатно и наиболее ярко особенности Российской империи проявились именно в вопросе платы за цивилизацию: в западных и восточных империях эта плата собиралась с покоренных народов, в России дело обстояло прямо противоположным образом: основным плательщиком здесь выступал имперский — русский народ. «В русской стихии, — замечал в этой связи Н. Бердяев, — поистине есть какое-то национальное бескорыстие, жертвенность, неведомая западным народам»[1827]. Эта «жертвенность», на фоне существовавшей социальной сегрегации русского крестьянства[1828], превращалась в своеобразную, но реальную расовую сегрегацию «имперской нации», признаками которой были, прежде всего:

Двойственный характер Российской империи, без которой, с одной стороны, развитие народа было невозможно, и которая, с другой стороны, одновременно подавляла развитие «имперской нации», предопределяло двойственность и непоследовательность национальной политики российского правительства. «У нас не было здорового национального сознания и национального чувства, — отмечал этот факт Н. Бердяев, — всегда был какой-то надрыв, всегда эксцессы самоутверждения или самоотрицания»[1863].

Причины и последствия этой двойственности наглядно передавал в своих размышлениях (в 1890-х гг.) видный политэкономист, председатель Комитета министров Н. Бунге: «При завоеваниях русская власть почти всегда отличалась необыкновенною мягкостью, даже более. Покоренные народы не только не чувствовали вначале какого-либо гнета, но находили в новом правительстве покровительство и защиту, которой нельзя было ожидать от прежней власти. Эта мягкость доходила до того, что побежденные относились к победителям русским, как господствующая раса. Так было с поляками в присоединенных от Польши областях и в самом Царстве Польском; так было в Прибалтийских губерниях, в Финляндии и даже на мусульманском востоке, где мы строили мечети, поддерживали вакуфы»[1864].

«Затем, с течением времени, наступал момент, — продолжал Н. Бунге, — когда инородческие притязания жить не только независимо, но на счет целого государства, относясь даже с некоторым высокомерием ко всему русскому — становились нестерпимыми. Тогда пробуждалось народное русское чувство и являлись внезапно требования беспрекословного подчинения и немедленного изменения установившихся, в течение многих лет и даже целого столетия, отношений, что возбуждало в иноплеменниках враждебные чувства к России…»[1865].

Национальный вопрос резко обострился с вступлением России в эпоху капитализма, что было естественным и закономерным явлением: «Феодализм вообще равнодушен к национальным перегородкам, — отмечал этот факт М. Покровский, — национализм, появляется лишь на следующей (капиталистической) ступени социального развития»[1866]. «Национализм — подтверждал Н. Бердяев, — явление новое, он развился лишь в XIX веке, он пришел на смену средневековому и древнеримскому универсализму… («которые не знали национализма»[1867]) Почва его — элементарно биологическая»[1868].

Причина резкого обострения национального вопроса при переходе к капитализму кроется в пробуждении многочисленных частных эгоизмов, которые буквально разрывают феодальное общество на непримиримо враждующие между собой индивидуализмы. И единственной силой способной сплотить общество, в этих условиях, оказался национализм, который выводил частный индивидуалистический эгоизм на национальный уровень, как высшую степень своего выражения. Один из наиболее известных теоретиков национальной политики начала ХХ в. М. Славинский обосновывал этот тезис тем, что «У личности нет более ценных и дорогих прав, чем права национальные»[1869].

«После того как революция упразднила… феодальные перегородки внутри народной жизни, — пояснял причины появления национализма Ф. Энгельс, — она (буржуазная революция), вынуждена была удовлетворить чистый эгоизм нации и даже разжечь его», поскольку он «должен сцеплять между собой отдельные эгоистические атомы… Эгоизм нации есть стихийный эгоизм всеобщего государственного порядка в противоположность эгоизму феодальных сословий»[1870]. «Странно было зарождение новой великой силы в истории, — отмечал в 1901 г. историк А. Трачевский, — До сих пор, при государственно-монархическом взгляде на подданных, народы были почти бессловесными стадами, пасомыми монархами-патриархами. Французская революция бросила в их среду искру сознания. Народы бросились к ней навстречу, как к избавительнице от почувствованного ига тиранов…»[1871].

Национализм стал новой религией — религией капиталистического мира, пришедшей на смену религиям феодальной эпохи. «Национальность есть индивидуальное бытие, вне которого невозможно существование человечества, она заложена в самих глубинах жизни, и национальность есть ценность, творимая в истории, динамическое задание…, — указывал на фундаментальный характер национализма Бердяев, — За национальностью стоит вечная онтологическая основа и вечная ценная цель. Национальность есть бытийственная индивидуальность, одна из иерархических ступеней бытия, другая ступень, другой круг, чем индивидуальность человека или индивидуальность человечества, как некоей соборной личности»[1872]. «Национальное единство, — подчеркивал Бердяев, — глубже единства классов, партий и всех других преходящих исторических образований в жизни народов. Каждый народ борется за свою культуру и за высшую жизнь в атмосфере национальной круговой поруки»[1873].

Религиозный дух национализма проявляется, прежде всего, в идее спасения: каждый член данного народа обретает свое бессмертие в процветании своего рода — нации, придавая тем самым смысл своему существованию. Именно эта возвышенная религиозная идея национализма звучала в словах Бердяева: «Цель жизни народов — не благо и благополучие, а творчество ценностей, героическое и трагическое переживание своей исторической судьбы. А это предполагает религиозное отношение к жизни»[1874]. Материалистическое отражение религиозной идеи национализма передавал Дж. Кейнс: «Общество живет не для мелких повседневных удовольствий, а для процветания и будущего своей нации, т. е. для обеспечения прогресса»[1875].

С появлением капитализма религия национализма быстро завоевала весь мир: «В течение девятнадцатого века устремление в сторону национализма или установления политического единства на национальной основе, — отмечал этот факт Дж. Гобсон, — было доминирующим фактором в династических движениях и внутренним мотивом в жизни широких народных масс»[1876]. «Растет национальное самосознание, — подтверждал Н. Бердяев, — Кристаллизуются национальные государства. Самые маленькие народы хотят утвердить свой национальный лик, обладать бытием самостоятельным»[1877].

Однако причина быстрого распространения национализма крылась не только в его возвышенной религиозной сущности, но и в прямом практическом интересе правящих классов: национализм выступал, как прямая и непосредственная сила, направленная против набиравших силу, появившихся с возникновением капитализма, социальных движений.

«Борьба классов может быть смягчена и подчинена ценностям общенациональным и общенародным, — пояснял Бердяев, — Исключительное господство в государстве интересов промышленников-капиталистов толкает рабочий класс на путь классовой борьбы, разрушающей единство нации. И лицемерно было бы за это осуждать рабочих. И третье сословие, и четвертое сословие сыграют положительную историческую роль в меру подчинения своих интересов интересам общенациональным и общенародным, в меру преодоления интересов во имя ценностей»[1878].

Общенародный идеализм Бердяева, мог получить право на существование только при условии подчинения общенациональным интересам не только низших, но и первого, и второго сословий, однако практика была слишком далека от этого идеала. Национализм, в этих условиях, вырождался в идеологическое орудие сохранения власти имущих и правящих классов. Национализм, пояснял механизм этого превращения немецкий философ В. Шубарт, переносил «разъединительные силы из вертикальной плоскости в горизонтальную. Он превратил борьбу классов в борьбу наций»[1879].

«Современная классовая власть вызывает отчуждение и антагонизм между народами потому, что всякий правящий класс может удерживать свою власть, только поощряя антагонизм в международных отношениях…»[1880], — конкретизировал Дж. Гобсон, — «расовый и национальный антагонизм, был вскормлен, выращен и раздут в классовых и личных интересах, которые управляют политикой»[1881]; капитализм пробивал себе дорогу «политикой национального сепаратизма»[1882].

Рост национального антагонизма катализировался тем, что национализм, как высшее выражение индивидуализма, выводит конкуренцию между индивидуумами на межнациональный уровень. Национализм превращается в хищника, смотрящего на другие нации, как на добычу: «Национальности это реальная вещь…, — утверждал эту закономерность в 1919 г. премьер-министр Франции Ж. Клемансо, — Процветание нации… достигается в основном за счет соседей»[1883].

Не всей нации, замечал в ответ Дж. Гобсон, а прежде всего, тех финансовых дельцов, которые «обыкновенно паразитируют на патриотизме и принимают на себя его защитную окраску»[1884]. В условиях все более набирающего силу национализма, «сфера государства, сфера войны, — предупреждал Бердяев, — делаются совершенно автономными и не хотят подчиняться никаким моральным и духовным началам. Действуют автоматически национальное государство и война… Нет ничего зловреднее идеи суверенности национальных государств, которой дорожат народы на собственную гибель»[1885].

Национальный вопрос докатился до России к началу XX в., приобретая, при этом, все большую остроту: «мы живем под знаком чрезвычайного оживления национальных и националистических чувств у всех народов, населяющих Российскую империю…, — отмечал в те годы видный общественно-политический деятель М. Славинский, — бродят, наливаются и зреют все оттенки, и разновидности национальных движений… Ближайшее будущее явит картину перехода этого движения из экстенсивности в стадию интенсивного напряжения»[1886].

О серьезности положения говорили статьи главы 3-й Уголовного Уложения, утвержденного Николаем II в марте 1903 г. «О бунте против верховной власти и о преступных деяниях против священной особы Императора…». Согласно статье 100-й Уложения «виновный в насильственном посягательстве на изменение России или в какой-либо ее части установленных Законами образа правления, или порядка наследования Престола и отторжение от России какой-либо ее части» приговаривался к смертной казни…[1887]

Переломный момент наступил во время русско-японской войны и революции 1904–05 гг. «Психика всех обывателей России начала перевертываться, все начали сбиваться с панталыку, — описывал то время С. Витте, — и, в конце концов, можно сказать, — Россия сошла с ума. Действительно, чем, в сущности, держалась Российская империя. Не только преимущественно, но исключительно своей армией. Кто создал Российскую империю, обратив московское полуазиатское царство в самую влиятельную, наиболее доминирующую, великую европейскую державу? Только сила штыка армии. Не перед нашей же культурой, не перед нашей бюрократической церковью, не перед нашим богатством и благосостоянием приклонялся свет. Он преклонялся перед нашей силой, а когда в значительной степени преувеличенно увидели, что мы совсем не так сильны, как думали, что Россия «колосс на глиняных ногах», то сразу картина изменилась, внутренние и внешние враги подняли головы, а безразличные начали на нас не обращать внимания»[1888].

«Военная сила была решающим фактором для российского государства, — подтверждал Т. Шанин, — Большая часть страны стала Россией сравнительно недавно, и почти вся — в результате нескончаемой 400-летней войны на границах»[1889]. И, «как только вследствие внешних бедствий и внутренних волнений русское правительство стало терять свой авторитет, свой престиж, как только ему пришлось отозвать свои полки и отправить их на Дальний Восток, тотчас же, — отмечал Ч. Саролеа, — воцарились разрушительные силы и религиозные страсти, расовая ненависть получили свободу»[1890].

«Освободительное движение 1905 г. дало сильный толчок к развитию національной культуры народов, населяющих Россійское Государство, — подтверждал в 1911 г. К. Залевский, — Національный вопрос, игравший, впрочем, всегда важную роль в общественной жизни, в настоящее время выступает, как один из наиболее насущных и злободневных вопросов»[1892]. И это обострение национального вопроса, подчеркивал К. Залевский, носило не случайный, а закономерный характер: «Несмотря на глубокие различия в характере движенія отдельных націй, вытекающие как из внешних условий, в которых они живут, так и из степени их культурного развитія, мы повсюду встречаем в національном движении некоторые общие черты. Оно развивается…, как неизбежный продукт их капиталистического развитія»[1893].

Национальный вопрос делал переход России к капитализму и парламентаризму «бесконечно более трудной» задачей, отмечал американский историк С. Беккер, «потому что на Западе одно сословное общество за другим трансформировалось в классовые общества, а династические государства превращались в национальные, основанные на принципе народного суверенитета»[1894]. Национализм в Европе выступал в качестве объединительной силы, противопоставленной разъединительным силам индивидуализма и классового разделения общества. В России подобный эволюционный переход от феодализма к капитализму был невозможен, поскольку многонациональная Российская империя не могла трансформироваться в однородное национальное общество.

«Французская революция была национальным движением, — пояснял в 1916 г. на ее примере существующие различия Ч. Саролеа, — Русская революция — это не только интеллектуальное движение, но и националистическое. Другими словами, французская нация, хотя и была отвлечена гражданскими раздорами, была однородной единицей, и именно это единство сделало революцию непобедимой. Эта однородность была настолько характерна для Франции, что одним из главных обвинений против жирондистов было то, что они были «федералистами». Революционные войны велись во имя «Единой и неделимой Республики». Россия же, напротив, представляет собой огромную разнородную массу, состоящую из непримиримых элементов. Центробежные силы в революционном кризисе всегда должны быть сильнее центростремительных. И цель русской революции не такая, как цель французской «La Republique une et individuable» (Единая и индивидуальная Республика), а разделение и распад Империи. Различные националистические элементы могут объединяться для этой цели национализации, цели совершенно законной с их точки зрения, но их интересы и тенденции различны, более того, противоречат друг другу»[1895].

Ответ правительства, на все более обостряющийся националистический вызов окраин, звучал в словах П. Столыпина: «та сила самоуправления, на которую будет опираться правительство, должна быть всегда силой национальной… Децентрализация может идти только от избытка сил. Могущественная Англия, конечно, дает всем составным частям своего государства весьма широкие права, но это от избытка сил; если же этой децентрализации требуют от нас в минуту слабости, когда ее хотят вырвать и вырвать вместе с такими корнями, которые должны связывать всю империю, вместе с теми нитями, которые должны скрепить центр с окраинами, тогда конечно, правительство ответит нет!»[1900]

После подавления Первой русской революции старая русская армия, по словам А. Игнатьева, была обращена в «городового»: «Только наивные российские политики могли не постигнуть, что с начала ХХ века царский режим держался на миллионе двухстах тысячах солдат, числившихся в армии по штатам мирного времени»[1901]. Даже в мирное время в «неспокойных» районах (Средняя Азия, Финляндия, Польша, Кавказ) приходилось содержать роты в «усиленном составе»[1902].

Однако опора на военную силу не может продолжаться вечно, сохранение государства требовало кардинальных реформ. К этому выводу приходили все передовые люди той эпохи, их мнение наглядно отражали слова члена Госсовета В. Гурко: «невероятно быстрое увеличение численности населения империи при чрезвычайно усложнившихся условиях быта и при все более сказывавшейся, по мере роста его культурного уровня, разноплеменности… требовало перестройки всего государственного здания»[1904].

«Самым выгодным и правильным решением (национального вопроса), — по мнению ближайшего сотрудника П. Столыпина, товарища министра внутренних дел С. Крыжановского, — было бы постепенное превращение всех подданных России в национально русских, с возможным подавлением других национальных начал. Эта мысль, если не выражалась прямо, то неизбежно преподносилась умственному взору всех государственных деятелей, стремившихся рассматривать Россию как единое целое»[1905].

«Когда около 35 % населения инородцев, а русские разделяются на великороссов, малороссов и белороссов, — отвечал на подобные идеи С. Витте, — то невозможно в XIX и XX веках вести политику, игнорируя этот исторический капитальной важности факт, игнорируя национальные свойства других национальностей, вошедших в Российскую империю, — их религию, их язык и пр. Девиз такой империи не может быть «обращу всех в истинно русских». Этот идеал не может создать общего идеала всех подданных русского императора, не может сплотить все население, создать одну политическую душу»[1906].

«К сожалению коренная Россия не располагала запасом сил культурных и нравственных, которые могли бы служить инструментом подобной ассимиляции…, — подтверждал сам С. Крыжановский, — Необходимость экономии национальных сил и более тщательного их подбора для служения государственным целям повелительно требовала ограничения русификационной политики и привлечения к управлению окраинами местных элементов, что, в свою очередь, предполагало обеспечение им в известных пределах возможности беспрепятственно проявлять свои национальные стремления, не стесняемые подавлением их, хотя бы и чисто формальным, русским национальным началом»[1907].

Разрешение национального вопроса все оппозиционные самодержавию политические силы, от либералов до социалистов, видели только в признании права «самоопределения наций»[1909]. Либералы (в лице кадетов) предлагали ограничиться национально-культурным самоопределением, а государственное единство сохранить, за счет «общих политических идеалов, созданных творческой мыслью первенствующей (русской) национальности»[1910]. В качестве образцового примера они приводили Австро-Венгрию[1911].

Отвечая на подобные программы, М. Меньшиков в 1912 г. отмечал, что «внутригосударственный раздор не только не гаснет, но разгорается всюду с невероятной силой. Равноправие народностей под одной государственной крышей ведет, как оказывается, не к братству их, а к междоусобной войне, тем более отвратительной, что она бесконечна… «равноправные» народцы только тем и занимаются, что дерутся. Они дерутся между собой даже в том случае, если они родные братья…, Разрешенное же «самоопределение» мелких национализмов, высвобождая их из-под общего знаменателя, вносит вместе со свободой естественный и ничем иным неугасимый раздор…, — в случае реализации кадетской программы, предупреждал М. Меньшиков, — С Россией произойдет непременного самое, что с Древним Римом после Каракаллы»[1912].

Но самое главное, просвещенный российский либерал, даже не предполагал, что борясь за свержение остатков феодализма и прокладывая дорогу капитализму, он тем самым одновременно стимулирует рост и радикализацию местных национализмов, которые, как свидетельствовала история, не остановятся ни перед чем, чтобы обрести свое полное национальное самоопределение. Разрешение национальной проблемы по кадетскому образцу, неизбежно вело к распаду России по национальному и даже областническому признакам.

Революция 1905 г. и создание парламента привели к появлению радикальных правых — «черносотенных» партий, говоря о которых С. Витте заявлял: «Революция по своим приемам всегда бессовестно лжива и безжалостна. Ярким доказательством тому служит наша революция справа, так называемые черные сотни или «истинно русские люди». На знамени их высокие слова «самодержавие, православие и народность», а приемы и способы их действий архилживы, архибессовестны, архикровожадны… Во главе явно стоит всякая с…ь, как Дубровин, Грингмут, Юзефович, Пуришкевич, а по углам, спрятавшись, — дворцовая камарилья. Держится же эта революционная партия потому, что она мила психологии царя и царицы, которые думают, что они тут обрели спасение»[1914]. Однако речь в данном случае шла не о национализме, как таковом, например, в том же, в приводимом Витте перечне черносотенцев, была всего одна русская фамилия.

Среди депутатов даже специально, по словам С. Витте, «подобранной» III Государственной Думы, «из которой был исключен народный голос»[1915], количество черносотенцев не превышало 15 %. И здесь Россия не была исключением, даже такой русофоб, как американский исследователь У. Лакер отмечал: «То, что в России есть правоэкстремистское движение, — не такое уж поразительное открытие. Подобные партии существуют практически в каждой европейской стране, а также в Америке и в других местах. Чудом было бы, если бы Россия оказалась исключением»[1916].

Таб. 12. Количество официальных членов черных сотен в России, чел.[1917]

Книга У. Лакера, о которой идет речь, вышла в 1994 г. и называлась «Черная сотня. Происхождение русского фашизма»[1918]. «Основы этого фашизма заложил, — утверждал Лакер, — Союз русского народа, который… исповедовал расизм, как и впоследствии германские фашисты»[1919]. Однако, приходил к выводу Лакер, «чистокровный, примитивный расизм нельзя было внедрять в стране, где половина населения была нерусского происхождения… Можно было еще взять курс на изгнание или уничтожение всех нерусских, однако такое решение было бы чересчур радикальным для партии, которая хотя и шла к фашизму, но была еще далека от этих неясных целей»[1920][1921].

Желая показать национальную «несостоятельность» русских «черносотенцев», Лакер отмечал, что немало видных «черносотенных» деятелей «были нерусского происхождения: Пуришкевич, Грингмут, Кацман, Крушеван, генералы Каульбарс и Ранд, Левендаль, Энгельгардт, Плеве, Пеликан, Рихтер, Шванебах и другие»[1922]. Странный получался русский фашизм, где в привилегированной расе, русские были в явном меньшинстве. Основоположником черносотенства и редактором главной его газеты «Московские ведомости» был еврей В. Гоингмут. Важную роль в руководстве черносотенства играл «близкий соратник» П. Столыпина — сын главного раввина Полтавской губернии И. Гурлянд.

Конечно в черносотенстве были и радикальные течения, но в основе его лежал не привычный европейский национализм, а противостояние правого консерватизма с набирающим силу анархическим либерализмом. Примером тому могло служить замечание С. Булгакова: «Четырехмесячное сидение в «революционной» (II) Государственной Думе совершенно и окончательно отвратило меня от революции. Из Государственной Думы я вышел таким черным, как никогда не бывал. И это понятно. Нужно было пережить всю безнадежность, нелепость, невежественность, никчемность этого собрания, в своем убожестве даже не замечавшего этой своей абсолютной непригодности ни для какого дела, утопавшего в бесконечной болтовне, тешившего самые мелкие тщеславные чувства. Я не знавал в мире места с более нездоровой атмосферой, нежели общий зал и кулуары Государственной Думы»[1923].

Русские национальные партии стали появляться лишь в ответ на рост национализма окраин. Одной из таких наиболее заметных русских партий был Всероссийский национальный союз, который был создан, по словам одного из его лидеров М. Меньшикова, именно в ответ на рост периферийного национализма: «они воинствуют против России, а не мы против них. Наш русский национализм, как я понимаю его, вовсе не воинствующий, а только оборонительный, и путать это никак не следует. Мы, русские, долго спали, убаюканные своим могуществом и славой, — но вот ударил один гром небесный за другим, и мы проснулись и увидели себя в осаде — и извне, и изнутри… Это вовсе не воинственность, а инстинкт самосохранения»[1924].

По мнению «русского националиста» М. Меньшикова, идеальным разрешением национального вопроса, было бы устройство Российской империи, по образу и подобию Соединенных Штатов Америки: «я, — писал он, — очень симпатизирую тому племенному строю»[1925]. Однако, отмечала в те годы американская журналистка Ф. Харпер, «Россия не плавильный котел, как Америка. Здесь нет общности интересов»[1926].

Сущность идеи «плавильного котла» исходит из того, что «национализм, — пояснял К. Поппер, — взывает к нашим племенным инстинктам, к страстям и предрассудкам, к нашему ностальгическому желанию освободиться от груза индивидуальной ответственности, которую он пытается заменить коллективной или групповой ответственностью»[1927]. Американский «плавильный котел требовал от человека отказаться от своей национальной идентичности.

Такой отказ мог произойти только в чисто иммигрантской общности, с разорванными расстоянием и характером цивилизации национальными корнями, для которой общими идеалами являлись принципы свободы, равных возможностей и индивидуализма. В многонациональной России, как и в Европе, каждая национальность ставила своим приоритетом собственную национальную и территориальную идентификацию.

Российская империя, к началу ХХ века, оказалась в тупике национального развития, из которого не было выхода: «Насыщенная взаимной племенной ненавистью страна, — приходил к выводу в 1912 г. М. Меньшиков, — уже в объятиях смерти»[1928].

«Накануне Первой мировой войны, можно считать, что у царского режима были серьезные шансы справиться с социальными проблемами, с проблемами революционной интеллигенции, с проблемой экономического развития, но не было ни малейшего шанса решить национальный вопрос. Он перекрывает все пути эволюции режима, — подтверждал правый историк Д. Кончаловский, — поскольку либеральная, демократическая прогрессивная альтернатива, представляющая собой возможное решение всех прочих проблем, не дает решения национального вопроса и в результате ведет к распаду империи»[1929].

Французский посол в России М. Палеолог был полон пессимизма: «Я пришел к выводу, что если падет царизм, то вместе с ним рухнет и все русское здание, превратившись в руины. Я даже задаю себе вопрос, а сохранится ли в этом случае национальное единство; какие силы, во имя каких принципов могут в дальнейшем удерживать в русской орбите окраинные нерусские народы, которых традиционная политика царей привязывала к московскому государству? Не будет ли это означать конец России?»[1930]

* * * * *

Испытанием прочности империи стала Первая мировая война, в которой, отмечал Н. Бердяев, «прежде всего обнаружилось, что древние, иррациональные и воинственные расовые инстинкты сильнее всех новейших социальных интересов и гуманитарных чувств. Эти инстинкты, коренящиеся в темных источниках жизни, побеждают чувство буржуазного самосохранения. То, что представлялось сознанию второй половины XIX века единственным существенным в жизни человечества, все то оказалось лишь поверхностью жизни. Мировая война снимает эту пленку цивилизации XIX и XX вв. и обнажает более глубокие пласты человеческой жизни… На первый план выдвигаются вопросы национальные и расовые…»[1931]

Неслучайно, с началом Первой мировой, национальный вопрос российских окраин стал одним из ключевых в военных планах немецкой стратегии: уже в августе 1914 г. канцлер Т. Бетман-Гольвег сформулировал их следующим образом: «освобождение и гарантия безопасности порабощенных Россией народностей, отбрасывание русского деспотизма к Москве»[1932]. Конкретизируя военные цели, руководитель германского МИДа Г. Ягов в том же августе указывал: необходимо «инсургирование не только Польши, но и Украины представляется крайне важным: 1. ведь это средство ведения войны против России; 2. так как в случае победоносного исхода войны будет целесообразно добиться образования нескольких буферных государств между Германией или Австро-Венгрией и Россией; чтобы избавить Западную Европу от давления со стороны русского колосса и по возможности оттеснить Россию на восток»[1933].

Моральное обоснование планам Берлина по расчленению России давал руководитель пропаганды Германской империи за рубежом М. Эрцбергер, который в сентябре 1914 г ставил целью: «Освобождение нерусских народностей от ига московитства и создание самоуправления для каждой из них. Все это под военным контролем Германии, возможно с таможенной унией». И, в конечном счете, необходимо «отрезать Россию, как от Балтийского, так и Черного морей»[1934].

И уже в начале войны, при поддержке Германии была создана «Лига инородцев России», которая, по словам немецкого историка Ф. Фишера, должна была «поставить националистические движения на службу военных целей германской политики…»[1935]. На поддержку различных националистических движений в Прибалтике, на Кавказе и Украине Берлином были потрачены десятки миллионов марок. Однако «освободительный поход» германской армии не смог поднять волны энтузиазма среди «освобождаемых народов», война (за исключением эксцессов в Туркестане и с национальными депортациями из прифронтовой полосы) казалось наоборот, сплотила империю перед внешней угрозой. Что касается русской армии, то в ней национального вопроса, по словам Деникина, «почти не существовало»[1936].

Вместе с тем война ярко подчеркнула слабость национального самосознания русского народа в современной войне наций. Эта слабость начнет проявляться с конца 1916 г. на фронте, в виде разложения армии, но в тылу она станет очевидной еще раньше. Социал-шовинисты в то время горько жаловались на то, что русские рабочие «еще не доросли до патриотизма»[1937].

Подобное явление наблюдалось и в высших слоях общества, Н. Бердяев связывал его с девальвацией прежней объединяющей общество идеи: «из официальной фразеологии «православие, самодержавие и народность» исчезло реальное содержание, фразеология эта стала неискренней и лживой»[1938], а новой национальной идеи не появилось, а «без идейной санкции невозможна никакая творческая роль. Спаять класс и внушить ему чувство достоинства может лишь идея. Буржуазия в России была распылена исключительным господством интересов…»[1939].

Наглядным индикатором здесь могло служить отношение к прогрессивному подоходному налогу, который помещичье дворянство согласилось принять во время Отечественной войны 1812 г., а сто лет спустя Россия оказалась единственной из Великих держав, вступив в мировую войну без подоходного налога. Государственная Дума пошла на его введение только под давлением Николая II, с января 1917 г… Феодальный помещик 1812 г. оказался большим патриотом, чем либеральный, буржуазный парламентарий 1914 года.

У русских, приходил к выводу Р. Раупах, нет «разницы между своей и чужой государственностью, народная масса ее просто не понимала, и от того в ней не было и не могло быть ни патриотизма, ни чувства национального достоинства. Но таким «непонимающим» был не один только темный и безграмотный крестьянин. Февральская революция показала, что в сущности всей русской буржуазии ни до чего, кроме личного благополучия, никакого дела не было. Дикий… эгоизм, непонимание общественной пользы и совершенное безразличие к национальной чести у этой общественности были те же, что и у костромского крестьянина»[1940].

Все рухнуло в одночасье:

Февральская буржуазно-демократическая, казалось, прорвала плотину: «Самый опасный зародыш, заключающийся в Революции, развивается вот уже несколько дней с ужасающей быстротой. Финляндия, Лифляндия, Эстляндия, Польша, Литва, Украина, Грузия, Сибирь требуют для себя независимости или, по крайней мере, полной автономии…, — отмечал уже 30 марта 1917 г. французский посол в России М. Палеолог, — нынешнее движение…, стремиться ни больше, ни меньше как к национальному распаду…»[1942].

С самого начала революции, подтверждал ген. Деникин, «начались бесконечные национальные военные съезды вопреки разрешению правительства и главного командования. Заговорили вдруг все национальности — литовцы, эстонцы, грузины, белорусы, малороссы, мусульмане, — требуя провозглашенного «самоопределения» от культурно-национальной автономии до полной независимости включительно, а главное — немедленного формирования отдельных войск»[1943].

Причина столь стремительного развала империи, по мнению ген. Н. Головина, заключалась в том, что «все скрепы государственного здания бывшей Великой России находились наверху, и с падением Царской власти развал России был неминуем… Старая Россия представляла собой арку, замковым камнем которой была Царская власть. С падением последней выпадал замковый камень, и вся арка разваливалась»[1945]. «Верность идее «батюшки-царя» — подтверждала в 1917 г. американская журналистка Ф. Харпер, — единственная вещь, которая объединяла их вместе и делала из России империю. «Батюшка» исчез. Стоит ли удивляться, что Россия развалилась на части, подобно карточному домику?»[1946]

Временное правительство не смогло ничего противопоставить начавшемуся распаду, мало того оно было вынуждено выпустить 28 марта (9 апреля) декларацию о целях войны, в которой констатировалось, что «целью свободной России является не господство над другими народами, не захват их национальных владений, не насильственная оккупация иностранных территорий, а достижение стабильного мира на основе самоопределения народов»[1947].

Политику Временного правительства в национальном вопросе определяла позиция двух ведущих и противоборствующих партий — кадетов и эсеров:

Лозунг эсеров гласил: «Если Французская революция дала миру Декларацию прав человека, то Великая русская революция должна была дать такие же права национальностям…»[1948]. Сохранить единство страны эсеры предполагали за счет ее федерализации. Лидер эсеров В. Чернов призывал объявить «новую Россию свободным союзом всех народов, союзом, в котором их не будет связывать ничто, кроме «взаимных гарантий», выгодных для всех, добровольной ассоциацией, созданной для блага общества и углубления культурных и социальных связей»[1949].

Идее федерализации «отчаянно сопротивлялись все буржуазные партии», и именно кадетские лидеры и юристы, по мнению Чернова, «сыграли важную роль в том, что все или почти все малые народы отвернулись от Временного правительства»[1950]. «Максимализм и нетерпимость к инакомыслящим, присущие русской (либеральной) интеллигенции, вследствие оторванности ее от народных масс, приводили к тому, — подтверждал ген. Н. Головин, — что чувство «Всероссийского» патриотизма легко принимало у нее характер «Великорусского империализма»…»[1951].

Действительно кадеты, оказавшись у власти, диаметрально изменили свою прежнюю программу национально-культурного самоопределения, которую они отстаивали будучи лидерами оппозиции в Государственной Думе, теперь они наоборот выступали за беспощадную централизацию[1952]. В июле 1917 г. они настаивали на программе национального правительства, стоящего на «общенациональной почве»[1953]. Один из лидеров кадетской партии В. Маклаков, в этой связи замечал, что кадетское Временное правительство «защищало российские интересы так же, как когда-то их защищал Столыпин. Но теперь кадетским юристам приходилось оспаривать ту самую теорию, которую они защищали при Столыпине»[1954].

Примером могла служить реакция противоборствующих партий на требование Украины об автономии, которое было поддержано меньшевистскими членами Временного правительства, против выступили кадеты, чьи «выдающиеся государствоведы» попытались сдержать рост украинского национализма юридической «инструкцией» от 4 августа. Ответом Украинской Рады стало обращение «ко всей нации Украины… с призывом… к организованной борьбе за свои интересы»[1957]. Неудача в переговорах по вопросу автономии Украины, стала поводом для министра иностранных дел, лидера февральской революции и российских либералов П. Милюкова, вместе с другими министрами-кадетами, просто выйти из правительства!

Тем временем I и II Всероссийские мусульманские съезды (май/июль) заявили, что не помышляют о выходе из России, но обнаружили две тенденции: на национально-культурную автономию при унитарном государстве… и на территориально-федеративное устройство (с созданием автономных республик). Председатель Юридического совещания Временного правительства кадет Ф. Кокошкин разрабатывал даже проект двух Дум — Государственной и Союзной[1958]. Сепаратизм поразил не только национальные окраины: 9 августа в Томске было принято постановление «Об автономном устройстве Сибири» в рамках федерации с самоопределением областей и национальностей[1959].

На пути, набиравшего силу национального распада, попытались встать генералы во главе с Л. Корниловым. Пункт 14-й его программы касался национального вопроса, в нем говорилось о «широкой местной автономии». Только по отношению к Польше, Финляндии и Украине, уже «образовавшимся в отдельные национально-государственные единицы», по словам Н. Головина, можно встретить намек на федерализацию в виде туманного выражения; «вечный и несокрушимый союз братских народов»[1960].

10–15 сентября 1917 г. в Киеве состоялся грандиозный Съезд народов России, который объявил федеральную форму правления единственной, которая достойна новой России[1961]. Представитель Временного правительства, соучредитель Украинского национального совета, М. Славинский, от имени правительства, передал съезду: «мы заинтересованы в цельности и неделимости России, ибо каждый народ в отдельности не представляет особой силы… нужно, чтобы государство использовало силы всех народов. Форма использования только одна — федерация»[1962]. Правительство считается, продолжал Славинский, с «сильными и мощными ростками» автономии на Кавказе, в Сибири, Эстонии, Латвии, а так же среди казаков, но не считает себя вправе до Учредительного собрания провозглашать федеративный строй, «не препятствуя, однако, работать на местах, для создания этого строя»[1963].

Правда, тут же Славинский отмечал: «Нельзя вставать в позу критика и откладывать все реформы до Учредительного Собрания, ибо многое отлагательства не терпит»[1964]. Действительно для растущего национализма даже рамки федерации, казались уже невыносимыми оковами, поскольку за планом федерализации (т. е. лишь формы организации власти) не стояло никакой идеи, сплачивающей разнородные части империи в одно целое. И «в течение нескольких месяцев поляки, финны, прибалты, украинцы, грузины, армяне, азербайджанцы образовали национальные парламенты и правительства, стремящиеся к независимости»[1965]. Последняя декларация Временного правительства, от 25 сентября, предоставляла полное самоопределение Польше, Литве и Латвии[1966].

В сентябре начал отделяться Северный Кавказ, в Екатеринодаре возникло «Объединенное правительство Юго-восточного союза казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей». 5 октября Краевая казачья рада приняла постановление о выделении края в самостоятельную Кубанскую республику, являющуюся «равноправным, самоуправляющимся членом федерации народов России»[1967]. При этом право выбора в новый орган управления предоставлялось исключительно казачьему, горскому и незначительному численно «коренному» иногороднему населению, то есть почти половина области (русская) лишена была избирательных прав[1968]. 8 октября I Сибирский областной съезд постановил, что Сибирь должна обладать всей полнотой законодательной, исполнительной и судебной власти[1969].

Итог февральской революции подводило Учредительное собрание, которое во время своего единственного заседания 18 января 1918 г., при большинстве эсеров, объявило Россию федеративной демократической республикой[1970].

Революционное движение в России привело к необходимости изменения экспансионистских планов Германии, которые после Февральской революции вспыхнули с новой силой: уже 3 мая 1917 г. последовало заявление германского делового мира, в котором указывалось, что ««только лишь мир с контрибуцией, с приращением мощи и территориальными приобретениями сможет на долгое время обеспечить нашему народу его будущность, его мировой статус и свободу хозяйственного развития». Список подписавших это заявление, отмечает историк Ф. Фишер, «позволяет ощутить, насколько широко и глубоко проникли в среду германской буржуазии подобные ожидания германского победоносного мира»[1971].

В России главными целями германской экспансии должны были стать: Литва и Курляндия: «Новая Германия» на северо-востоке»[1972]. Вопрос был поставлен в меморандуме министра внутренних дел еще в октябре 1914 г. Один из ведущих идеологов экспансионизма, государственный референт в Комитете по военному и колониальному вопросам М. Эрцбергер 14 июня 1916 г. конкретизировал: «1. Русские прибалтийские провинции Курляндия и Эстляндия должны стать германскими прибалтийскими провинциями. 2. Литва… должна быть отсоединена от России в качестве германского герцогства или в качестве провинции Пруссии»[1973].

В отличие от Бельгии и Польши, где были созданы гражданские генерал-губернаторства в Литве и Курляндии, после их оккупации, было введено военное управление, получившее название Обер Ост, подчиненное Людендорфу и Гинденбургу. «Я, — пояснял свои цели Э. Людендорф, — был полон решимости восстановить на оккупированной территории цивилизаторскую работу, которой немцы занимались здесь многие столетия. Население, представляющее собой такую смесь рас, не может создать собственную культуру…»[1974].

Вместе с тем Германия уже не могла не учитывать новых реалий: «с русской революцией и вступлением в войну Америки, а так же с хлынувшими с Востока на Запад идеями права наций на самоопределение для германской политики военных целей…, — отмечает немецкий историк Ф. Фишер, — встала задача изыскать иные, новые формы господства, нежели присоединение или же экономическая эксплуатация без учета национальных претензий…, к более гибким методам «интеграции», которыми Германия собиралась эксплуатировать новый принцип права на самоопределение…»[1978].

«Необходима формула, — пояснял в мае 1917 г. начальник штаба Восточного фронта ген. М. Гофман, — согласно которой Германия отвергает аннексии, в то время как Россия подчиняется принципу свободы малых наций, освобождая земли, оккупированные ныне нами, от своего политического влияния, передавая Германии задачу регулирования, их политическую будущность»[1979]. Необходимо сформулировать новые принципы пропаганды, — повторял в июле в письме в Генеральный штаб новый канцлер Г. Михаэлис, — с «помощью которой мы стремимся усилить процесс дезинтеграции России»[1980].

Стратегия «эластичного доминирования» окончательно стала складываться при подготовке Германии к переговорам в Бресте. Цель ее заключалась в самоопределении наций под германским протекторатом. Новую политику Берлина разъяснял министр иностранных дел Германии Кюльман, который 20 декабря 1917 г. указывал, что главной целью является дезинтеграция «старой России». Для этого «Германия должна признать отделение Финляндии, Украины, Кавказа и Сибири, как только это сделает русское правительство», при этом, «множество слабых отделившихся государств будет нуждаться в германском покровительстве»[1981].

Первым шагом, на пути реализации этой политики, должны были стать поданные через германскую военную администрацию декларации, отражавшие «подлинное выражение народного мнения» о национальном самоутверждении, и должные немедленно попросить «защиты и покровительства Его Величества, и могущественной Германской империи». Такие декларации поступили от недавно созданных национальных советов Курляндии, Литвы, Польши, Эстонии и Ливонии, оккупированных Германией[1982].

Вторым шагом — Германия затребовала телеграммы о помощи… со стороны тех областей, которые германское командование намеревалось оккупировать и провозгласить независимыми. Гинденбург определил временной лимит: «Просьбы о помощи должны поступить до 18 февраля». Людендорф зачитал заготовленную «телеграмму из Риги», и указал, что необходимы такие же «просьбы» со стороны Украины и Финляндии[1994].

Третьим шагом — должна была стать легализация аннексионистской политики Германии в глазах «мирового общественного мнения», для этого поход против России подавался, как антикоммунистическая «полицейская операция», организованная «в интересах человечности против большевистской угрозы»[1998]. Кайзер провозглашал, что задачей Германии является выступление в качестве «полиции на Украине, в Лифляндии, Эстляндии, Литве и Финляндии», где будет создана настоящая «плотина против большевизма»[1999].

По Брест-Литовскому договору Финляндия и Украина получали независимость, кроме этого Россия должна была вывести свои войска с территории Эстляндии и Лифляндии. Методы и цели «подлинного выражения народного мнения» российских окраин в июне 1918 г. обосновал глава отдела торговли германского МИДа на Украине: «Репрессировать все прорусское, уничтожить федералистские тенденции», сохранять контроль и над большевиками и над Скоропадским, как можно дольше сохранить состояние распада России — единственного средства предотвращения возрождения России. Непосредственные цели: «Контроль над русской транспортной системой, индустрией и экономикой в целом должен находиться в наших руках. Мы обязаны преуспеть в сохранении контроля над Востоком. Именно здесь мы вернем проценты с наших военных займов»[2001].

За шесть дней до подписания перемирия в Компьене Министерство иностранных дел Германии выпустило меморандум: «Программа нашей восточной политики» в котором указывалось: «Наша восточная политика должна быть направлена на децентрализацию России с помощью манипуляции национальным принципом»[2002].

Однако этим планам дано было реализоваться лишь частично: Германия успела заложить основы создания правых националистических правительств на территории Прибалтики и Украины, но в ноябре 1918 г. подписав в Версале перемирие, обязалась вывести свои войска с оккупированных территорий. Официальный американский комментарий к «14 пунктам» В. Вильсона гласил: Брест-Литовский договор должен быть отменен, как «явно мошеннический»[2003]. И в это же самое время, место уходящих немецких армий на национальных окраинах России занимали … ее «союзники» по Антанте. «Созданное Германией положение, — отмечал этот факт один из творцов Брестского мира ген. М. Гофман, — стало основой санкционированного ими (союзниками) переустройства Восточной Европы…»[2004].

Мысли европейских «союзников» России о ее будущем обнаружили редкое совпадение с идеями их противников: «Брест — Литовский мир, — провозглашал премьер-министр Франции Ж. Клемансо, — сразу освободил нас от фальшивой поддержки притеснителей из России и теперь мы можем восстановить наши высшие моральные силы в союзе с порабощенными народами Адриатики в Белграде — от Праги до Бухареста, от Варшавы до северных стран… С военным крушением России Польша оказалась сразу освобожденной и восстановленной; национальности по всей Европе подняли голову, и наша война за национальную оборону превратилась в силу вещей в освободительную войну»[2005].

Ликование в стане «союзников» России от ее поражения в войне было всеобщим. «Подписав Брест-Литовский мир, — восклицал командующий английский интервенционистскими силами на Севере России ген. Э. Айронсайд, — большевики отказались от прав на все подчиненные народы. По моему мнению, сейчас союзники могли приступить к освобождению Финляндии, Польши, Эстонии, Литвы, Латвии и, возможно, даже Украины»[2006]. «Нет больше России, — торжествовал посол Англии в Париже лорд Ф. Берти, — она распалась, и исчез идол в лице Императора и религии, который связывал разные нации православной верой. Если только нам удастся добиться независимости буферных государств, граничащих с Германией на востоке, т. е. в Финляндии, Польше, Украине и т. д., сколько бы их удалось сфабриковать, то по мне остальное может убираться к черту и вариться в собственном соку»[2007].

Последний дворцовый комендант его величества В. Воейков вспоминал, как по прибытии в эмиграцию, его внимание привлекли откровенные статьи двух газет: «Первая писала: «Хорошо, что прогрессивные партии, наконец, поняли опасность, представляемую мощною Россиею, под каким бы то ни было правительством. Какая странная идея восстановления великой России…» Вторая статья гласила: «Беглого взгляда на географическую карту достаточно, чтобы понять, что падение царизма и вытекающее из него расчленение этого государства есть только первый шаг к мировому равновесию… Чудовищное географическое тело, каковым была империя царя, делало московитов опасными»[2008].

Пожалуй, единственный, кто последовательно выступал за сохранение единства России, был только американский президент В. Вильсон. Его памятка от 17 июля 1918 г. отстаивала идею самоопределения и территориальной целостности России[2009]. Но даже в своей стране он был одинок, и его политика потерпела полное поражение. Его ближайший помощник «Хауз постарался облегчить совесть президента: России, так или иначе, придется быть разделенной…, остальной мир будет жить более спокойно, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны»[2010].

Национальную проблему, с которой столкнулась Россия в начале ХХ века, позволяют лучше понять примеры эволюции развития отношений России с конкретными национальными окраинами:

С Украиной дело обстояло иначе: «По-видимому нет в мире двух других государств, исторические судьбы которых переплелись теснее, чем судьбы Украины и России, — отмечал академик НАН Украины И. Курас, — Общие этнические и цивилизационные корни, которые прорастают в Киевскую Русь, долгосрочное пребывание в едином государстве, общее преодоление мировых катаклизмов, родственные экономические системы — это далеко не полный перечень наших глобальных связей…»[2025].

В новой истории эти связи начались с восстания Б. Хмельницкого против Польши «за казацкие вольности». Причиной восстания, по словам М. Грушевского, явилось «запрещение (запорожским казакам) грабежей…, что было отобранием их главного источника дохода». Запрещение набегов было связано с тем, что Польша в то время становилась «житницей» разоренной тридцатилетней войной Европы, и ей был нужен мир с Турцией и Крымским ханством. Основным источником хлеба служили украинские черноземы, что вело к усилению эксплуатации украинского крестьянства[2026].

Ответом стало холопское движение, которое М. Покровский назвал «украинской пугачевщиной», начавшееся еще раньше, чем запорожцы пришли на Украину. И именно на него опиралось казацкое восстание Б. Хмельницкого. Первоначально, клянясь всеми святыми в верноподданнических чувствах польскому королю, Хмельницкий пытался договориться с Польшей. Последняя потребовала от казаков «отступиться от черни, чтобы холопы пахали, а казаки воевали», и Хмельницкий пошел на «усмирение всяческих бунтов», потеряв тем самым поддержку черни[2027].

В то же время казацкие бунты не прекратились и, после очередного в 1638 г., казацкое самоуправление было отменено, а казаки подчинены полковникам, назначаемым Речью Посполитой. С этого момента шляхта стала теснить не только крестьян, но и казацких старшин: «Польское начальство обращается с нами, людьми рыцарскими, — писал тогда Хмельницкий, — хуже, чем с невольниками»[2028]. В борьбе с Польшей Б. Хмельницкий, обращался за помощью к турецкому султану, шведскому королю и крымскому хану, провозглашая с ними вечную дружбу[2029].

О том, что в то время творилось на Украине, говорил сам Хмельницкий в своей речи на Переяславкой раде: «Уже шесть лет живем без государя в нашей земле в беспрестанных бранях и кровопролитиях… что уже вельми нам всем докучило, и видим, что нельзя нам жити боле без царя»[2030]. В 1648–1653 гг. Б. Хмельницкий слал многочисленные письма и посольства к русскому царю с просьбой о военной помощи и с тем, что бы тот взял «все Войско Запорожское под свою государскую руку…». В 1651 г. в Москве был созван Земский собор для обсуждения вопроса об Украине.

В январе 1652 г. Б. Хмельницкий вновь запросил военной помощи от Москвы, а в случае поражения — разрешения переселиться со всем войском на российскую территорию, на что получило согласие. И уже в 1651–1654 гг. началось массовое переселение более 60 тысяч, бегущих от поляков, украинских казаков «на вечное житье», под начало русских воевод, в русскую крепость Ахтырку (1640 г.), в созданный указом Александра Михайловича в 1654 г. Харьков, в Сумы (1655 г.) — в зону «московских слободских полков», как называл их украинский летописец С. Величко.

От полного разгрома восстание Хмельницкого спасло только воссоединение с Россией в 1654 г. «Навеки и неотступно» России присягнуло «все Войско Запорожское, и весь мир христианский российский духовных и мирских людей», каждый малороссийский житель налагал на себя личную ответственность перед Богом за нарушение присяги[2031]. По словам корифея украинской политологии В. Липинского воссоединение спасло «идеологически и юридически украинскую аристократию после банкротства ее собственного государства»[2032]. Сам Хмельницкий просил войск царских с Украины не уводить.

Входя в Россию, Малороссия, как назвал ее Б. Хмельницкий, получила самую широкую автономию, сохранив за собой все свои земли и в почти неизменном виде государственное устройство, в том числе свободное избрание гетмана, собственные вооруженные силы и практически все собираемые налоги. Однако, как отмечал А. Каппелер, украинская элита понимала подданство иначе, чем украинский народ, а именно, как протекторат с возможностью выхода. Россия в свою очередь понимала подданство в прямом смысле с возможностью самой широкой автономии и невозможностью выхода.

Это различие в обостренном виде проявится сразу после смерти Б. Хмельницкого, когда в Малороссии начнется кровопролитная гражданская война, которая войдет в историю, как «Руина». Ставший гетманом И. Выговский, еще недавно призывавший русского царя, теперь, призовет себе на помощь крымский татар, поляков и немецких наемников, и выступит против Переяславской Рады. За помощь крымских татар Выговский платил десятками тысяч украинцев проданных в рабство. В 1658 г. Выговский заключил договор о вхождении Киевского, Черниговского и Брацлавского воеводств в Польшу в качестве автономного Русского княжества. О непримиримости его настроений говорит пример 1659 г., когда И. Выговский, совместно с татарами одержав победу над царскими войсками под Конотопом, обезглавил 5000 пленных — цвет русской дворянской поместной конницы.

Казалось бы, недовольное «московским гнетом» население должно было с восторгом приветствовать победителя, однако всего через два месяца казацкая рада заставила Выговского сложить булаву, а выбранный гетманом Ю. Хмельницкий уже в октябре 1659-го вновь присягнул России, причем на условиях, сужавших автономию[2035]. При этом, отмечал М. Покровский, «чем резче проявляли свою антипатию к московскому режиму верхи, тем преданнее были низы Москве»[2036]. Отголоском «Руины» станет мятеж гетмана И. Мазепы, призывавшего избавить «Отечество от ига Москвы»[2037].

Второй этап «формирования Украины, в границах 1923 г.», начался с борьбы России против набегов Крымских татар и за выход к Черному морю: Земли Южнее и Восточнее Малороссии, благодаря нескольким столетиям набегов крымских татар, представляли собой практически опустошенную область «Дикого поля». Только в XVI в. на запорожских порогах появились поселения казаков. Последний набег татар с уводом полона из Малороссии был в 1737 г. Набеги удалось прекратить только в результате 4-той, за полстолетия, войны России с Турцией 1735–1739 гг. Потери русской армии в той войне составили почти 150 тыс. чел[2038].

Цивилизационное освоение земель «Дикого поля» и Запорожья началось только с продвижением русских армий на Юг, в войнах с Турцией и Крымским ханством. В 1764–1775 гг. в северном Причерноморье будет образована Новороссийская губерния. И с этого же времени там начнется строительство городов Александровск на реке Московка в 1770 г. (с 1921 г. Запорожье), Екатеринославль 1775 г. (Днепропетровск), Елисаветград 1776 г. (Кировоград), Мариуполь и Херсон — в 1778 г. Николаев (1789), Одесса (1794)… Большая часть Херсонской губ., а также Юг Бессарабии (вдоль Черного моря) были присоединены в результате русско-турецких войн 1768–1774 гг., 1787–1791 гг., 1806–1812 гг. Россия передаст для расселения украинцев не только, отвоеванные у Крымского ханства и Турции, земли Новороссии, но и Кубани, и Ставрополья.

Третий этап «формирования Украины» — присоединение земель Правобережной Украины (Киевской, Подольской и Волынской губ.) произошел в результате разделов Речи Посполитой в конце XVIII в. Они начались (I-й раздел) с восстания гайдамаков в 1768 г., в которое вновь оказалась втянута Россия, против которой выступили Турция и Крымское ханство, что привело к очередной войне. Последующие разделы Польши, стали неизбежным следствием I-го.

Россия никогда не рассматривала Украину, как объект колонизации, об этом говорит хотя бы национальный состав Украины, (в границах 1923 г.) сложившийся к концу XIX в. (Таб. 13) Доля великороссов колебалась по разным губерниям от 2,5 до 26 %. В последнем случае это была Донецкая губ., куда вместо украинцев, не хотевших работать в шахтах, завозили великорусских староверов из центральных губерний России. Относительно высокая доля великороссов в городах формировалась прежде всего из чиновников, т. е. и без того крайне ограниченного слоя образованных людей в самой России, которые направлялись из ее центральных областей в национальные окраины для сохранения единства «империи».

Таб. 13. Национальный состав Украины по языку, по переписи 1897 г., в %[2039]

Основная причина практически полного отсутствия продвижения великороссов даже на пустопорожние земли «Дикого поля», очевидно, крылась в крепостном праве и в отсутствии какого-либо национального деления. Подобную картину можно было встретить и на Кавказе, где «за 100 лет государство на завоеванных им пустопорожних землях поселило 1 200 000 инородцев и всего лишь около 240 000 человек русских, в том числе сельских переселенцев всего 140 000 душ». В частности для бегущих из Турции армян было отведено 200 000 десятин казенных земель и куплено более чем на 2 000 000 рублей земли у мусульман. При этом русским было воспрещено селиться вне городов, с целью не допустить перехода сельской земельной собственности в русские руки. И это «в том самом краю, — восклицал М. Меньшиков в 1911 г., — где пролито целое море русской крови и все ущелья были завалены русскими трупами»[2040].

Национальное движение начнет формироваться на Украине с середины XIX в., знаковой фигурой стал Т. Шевченко, оказавший огромное влияние на формирование украинского национального течения, утверждавший что «земля наших предков теперь не наша»[2041]. Переломным моментом стало начало либеральных реформ, знаменовавшихся отменой крепостного права: уже в 1861 г. Н. Костомаров пишет статью «Две русские народности», которую М. Драгоманов назвал «азбукой украинского национализма». В ней Костомаров ментально разделяет украинцев и великороссов.

Эти идеи быстро набирали популярность и уже в 1863 г. министр внутренних дел П. Валуев был вынужден запретить издание популярных книг на украинском языке. «Разрешить создавать специальную литературу на украинском диалекте для простых людей, — пояснял Валуев в 1876 г. Александру II, — значит способствовать отделению Украины от России… Допустить отделение тринадцати миллионов малороссов будет крайней политической безответственностью, особенно на фоне объединительных процессов, происходящих в соседней Германии»[2042].

К подобным выводам придет известный британский историк А. Тойнби 40 лет спустя (в 1915 г.): «единство Российской империи соответствует интересам почти всех национальностей, составляющих ее… Малороссийский элемент образует почти треть всей расы, и, если он будет оторван от основной массы и создаст собственную орбиту притяжения, это в критической степени ослабит всю систему…, братоубийственная борьба ослабит силу обоих фрагментов и повредит концентрации их энергии». Результатом будет, в худшем случае, крушение Российской империи, в лучшем — продолжительный политический паралич. Чтобы избежать этой катастрофы, малороссы должны отставить свой партикуляризм и абсорбироваться в неделимой общности «Святой России»[2043].

Т. Масарик, будущий президент Чехословакии, после октябрьской революции предупреждал, что Восточная Европа нуждается в сильной России, чтобы не сдаться на милость Германии. Независимая Украина может превратиться в очаг конфликта[2044].

Немцы отлично понимали, какую роль играет Украина. Уже в октябре-ноябре 1914 г. австро-венгерский министр иностранных дел Л. Бертхольд, как заклинание повторял: «В этой войне главная наша цель — это существенное ослабление России, для чего в случае нашей победы мы приветствовали бы образование независимого Украинского государства»[2045]. Потеря Украины будет решающим ударом по России, подтверждал начальник политического департамента германского генштаба ген. Бертерверфер, «она будет отделена от Черного моря и Проливов, от балканских народов и лишена лучшей климатической зоны»[2046].

Сепаратистскую работу на Украине возглавлял генеральный консул во Львове Хайнце, под началом и финансовой поддержке, которого украинские националисты уже в августе 1914 г. создали «Лигу освобождения Украины», которая издавала «Ukrainische Nachrichten»[2047]. На немецкие деньги велась пропаганда величия Украины в гетманские времена[2048], приход немцев подавался, как освобождение от тирании «москалей»[2049].

В военные подразделения «Лиги» планировалось набрать добровольцев из западных областей и пленных украинцев. Пленные украинцы были сосредоточены в лагере «Раштадт», где в 1916 г. сформирован был «1-й сечевой Тараса Шевченки полк», одетый в национальные жупаны и к началу 1917 г. насчитывавший 1500 человек…»[2050].

Почти на следующий день после февральской революции–4 марта в Киеве была образована Центральная рада, которая потребовала территориально-национальной автономии Украинской народной республики (УНР) в составе 9-ти губерний (включая Екатеринославскую, Харьковскую, Курскую, Воронежскую и частично Таврическую (без Крыма)). Против выступил Первый областной съезд советов рабочих депутатов Донецкой и Криворожской областей, объединивший Харьковскую, Екатеринославскую губернии, Криворожский и Донецкий бассейны, заявивший 25 апреля в Харькове о своем единстве с Петроградом. 4 августа Временное правительство опубликовало циркуляр, согласно которому территория УНР ограничивалась 5-тью губерниями.

8 июня 1917 г. Рада провозгласила автономию, образовала секретариат (совет министров), и начала организацию национальной армии. «Националистические настроения части офицеров, главным образом украинцев», «стали все явственнее проявляться» уже с первых дней февральской революции, «что было, — отмечает историк С. Волков, — явлением для русской армии ранее совершенно неслыханным…»[2051]. В июле, меньшевистские члены Временного правительства были вынуждены подписать соглашение о предоставлении Украине автономии, и одновременно разрешили организацию национальных войск. «В развитие распоряжений правительства, Ставка назначила на всех фронтах определенные дивизии для украинизации, а на Юго-западном фронте, кроме того, 34-й корпус, во главе которого стоял ген. Скоропадский»[2052].

Против украинизации армии выступил «Киевский Совет рабочих и солдатских депутатов, (который) в середине апреля… большинством голосов (264 против 4) потребовал отмены образования украинских полков. Интересно, что таким же противником разделения армии по национальностям явилась польская «левица», отколовшаяся от военного съезда поляков в июне из-за постановления о формировании польских войск»[2053].

К сентябрю, отмечал лидер кадетов П. Милюков, стало ясно, что «Украина требует больше, чем просто быть «равноправным» членом федерации вроде штата Северной Америки, а претендовала на права суверенного государства… При этом конечно территория Украины расширялась за пределы пяти губерний, установленных Временным правительством»[2054]. Спустя месяц после Октябрьской революции: 7 (20) ноября 1917 г. Центральная Рада провозгласила создание Украинской народной республики (УНР) в составе 9 губерний, которая уже 18 декабря была признана французским военным представителем в Киеве ген. Табуи[2055].

В ответ 11–12 (24–25) декабря в Харькове I Всеукраинский съезд советов провозгласил создание Украинской советской республики, в рамках общероссийской федерации, которая уже 19 декабря была признана СНК РСФСР. 16-го января в Киеве вспыхнуло восстание против Центральной Рады. «Восставшие большевики — русские, украинские и инородные — овладели арсеналом; началась всеобщая забастовка, поддержанная 35-ю профессиональными союзами; к восставшим присоединились и украинские части»[2056].

В разгар восстания 9 (22) января УНР объявила о независимости Украины, которая была тут же признана Германией. Цель этого шага, по словам руководителя германской делегации на Брест-Литовских переговорах Р. Кюльмана, заключалась в «ограничении Польши за счет использования противоречий между поляками и украинцами; оттеснении России от Черного моря и проливов…»[2057].

26 января «к Киеву подошла незначительная советская банда Муравьева, город немедленно перешел в ее руки. Рада, правительство и Петлюра бежали…, — Деникин делал в этой связи весьма примечательное признание, — было ясно, что большевизм советов побеждал психологически полубольшевизм Рады, петроградский централизм брал верх над киевским сепаратизмом»[2058]. Фактический премьер-министр УНР В. Винниченко, вспоминая о тех событиях, признавал факт «исключительно острой неприязни народных масс к Центральной раде» во время ее изгнания большевиками и враждебности, которую вызывала проводимая Радой политика «украинизации»»[2059]. «Большевизм, — подтверждал, представлявший германское командование на брестских переговорах, ген. М. Гофман, — победоносно распространялся; Центральная Рада и временное украинское правительство обратились в бегство»[2060].

В январе-марте 1918 г. на территории Новороссии, образуется: в рамках Херсонской губернии — Одесская советская республика; Крыма и Северного причерноморья — Таврическая республика в составе РСФСР; Екатеринославской и Харьковской губерний — Донецко-Криворожская советская республика (ДКР) (Кр. 2).

Кр. 2. Южнорусские республики 1917–1918 гг. на карте Российской империи 1914 г.

В итоге суверенитет Центральной рады, по образному выражению Троцкого, ограничивался комнатой, занимаемой в Бресте[2061]. Тем не менее, 27 января (9 февраля) Германия подписала с Центральной радой сепаратный Брестский мир. «Особенностью этого мира, — отмечал немецкий историк Ф. Фишер, — было то, что он был совершенно сознательно заключен с правительством, которое на момент подписания не обладало никакой властью в собственной стране. В результате все многочисленные преимущества, которыми немцы владели лишь на бумаге, могли быть реализованы лишь в случае завоевания страны и восстановления в Киеве правительства, с которым они подписали договор»[2062].

«Украинское правительство» было «одной фикцией», подтверждал М. Гофман, но «мы во всякое время могли силой оружия поддержать и водворить его на Украине»[2063]. Этот факт подтвердила сама Центральная Рада, обратившись «с телеграммой о помощи» к австро-немецким войскам, и 1 марта, благодаря, по словам В. Винниченко, «германским тяжелым орудиям»[2064] («не менее 30 германских дивизий», «в ходе упорных боев с войсками русских большевиков»[2065]), Центральная Рада вернулась в Киев. В начале марта немецкие войска вступили в Екатеринославль, 13 марта заняли Одессу, 7 апреля — Харьков, 28 апреля — Луганск, 30 апреля — Крым.

Возвращение националистов сопровождалось волной дикой садистской жестокости направленной, как против деникинских добровольцев, так и большевиков. Свидетели событий вспоминали: «Кошмар этих киевских трупов нельзя описать. Видно было, что раньше, чем убить, их страшно, жестоко, долго мучили. Выколотые глаза; отрезанные уши и носы; вырезанные языки, приколотые к груди вместо георгиевских крестов, — разрезанные животы, кишки, повешенные на шею; положенные в желудки еловые сучья. Кто только был тогда в Киеве, тот помнит эти похороны жертв петлюровской армии». «Много было убито офицеров, находившихся на излечении в госпиталях, свалочные места были буквально забиты офицерскими трупами…»[2066]. Аналогичные свидетельства зверств петлюровцев приводил Российский Красный Крест[2067].

«Медовый месяц» УНР закончился 26 апреля, когда немцы разогнали Центральную Раду. Причина этого, по словам немецкого историка Ф. Фишера, заключалась в том, что Раде «не удалось ни создать сколько-нибудь дееспособную армию, ни установить функционирующую административную систему, ни укрепить свою опору и репутацию в стране… На Украине, воцарился хаос… «Нынешнее украинское правительство, — приходили к выводу германские эксперты, — ни что иное, как клуб азартных политических авантюристов (держащихся на «немецких штыках»), которые полагают, что сделают нечто великое»»[2068].

Конкретная причина разгона Рады заключалась в том, пояснял ген. Э. Людендорф, что «украинское правительство оказалось не в состоянии успокоить страну и поставлять нам хлеб»[2069]. «Германия не могла прокормиться только одним своим хлебом и нуждалась в подвозе…, — пояснял Людендорф, — Без украинских поставок голод был неизбежен, даже если бы наш государственный строй остался незыблемым… На Украине надо было подавить большевизм и создать там условия для извлечения военных выгод и вывоза хлеба и сырья»[2070]. (Согласно Украинскому Брестскому миру, который в Вене вошел в историю, как «хлебный мир»[2071], Украина обязалась в первой половине 1918 г. поставить в Германию и Австро-Венгрию 60 млн. пудов хлеба, 2 750 тыс. пудов мяса, 400 млн. штук яиц, другие сельхозтовары и промышленное сырье[2072].)

При поддержке землевладельцев и промышленников немцы создали гетманскую власть (диктатуру) во главе с П. Скоропадским. И «хотя Украинская держава была объявлена суверенным государством, но немецкая рука была видна во всем, и впечатление было таково, — вспоминал К. Глобачев, — что вся Украина завоевана и оккупирована немецкими войсками… Всякому было ясно, что режим держится, пока на ее территории немецкие штыки…, правительство гетмана не в состоянии было принять курс твердой, определенной политики. Правительство гетмана и он сам находились все время в области политических шатаний…, ясно было для всякого, что гетманская Украина с уходом немцев разлетится, как карточный домик»[2073].

«Центральная Рада кроме наших войск не имеет за собой никого, — подтверждал «создатель» независимой Украины ген. М. Гофман, — Как только мы уйдем, все пойдет насмарку»[2074]. Основные противоречия, подрывавшие власть гетмана, заключались в том, что правительство П. Скоропадского, прежде всего, представляло интересы имущих классов и немецкой армии[2075], против которых выступало крестьянство. Его сопротивление выразилось в том, отмечал М. Гофман, что на Украине «у крестьян хлебных запасов на 2–3 года, но никто не хочет ничего продавать»[2076]. Результатом стало усиление продовольственных реквизиций и карательных экспедиций, направленных на выполнение обязательств Украины по ее Брестскому миру.

Один из примеров подобных реквизиций приводил меньшевик А. Мартынов: «в местечко въехал австрийский карательный отряд. Он сейчас же потребовал, чтобы население в течение двух часов принесло в штаб 300 000 руб. контрибуции. Местечко контрибуцию внесло своевременно. Тем не менее, австрийцы в течение нескольких часов обстреливали его из орудий в карательном порядке. Затем началась расправа с селом: солдаты ходили по селу, и с чисто немецкой аккуратностью поджигали каждый второй дом. Сжегши таким образом 240 крестьянских дворов, австрийцы выгнали на площадь все население местечка и села и на его глазах повесили 10 человек, в том числе несчастного отца накануне обезглавленного студента и одного семидесятилетнего старца, у внука которого найдено было ружье»[2077].

«В Украине почва для возбуждения крестьян против помещиков была прекрасно подготовлена оккупационными немецкими войсками, — приходил к выводу В. Воейков, — так как «обер-коммандо» отлично поняло, что выкачивать из Украины необходимые Германии «лебенс-миттели» будет возможно только при существовании помещичьих хозяйств, немецкое командование, войдя в Украину, восстановило в правах помещиков и учинило расправы над разграбившими имения крестьянами. Это обстоятельство и послужило подготовкой масс для обращения их в петлюровцев и последователей всевозможных «батек»»[2078].

Наиболее известный из них Н. Махно признавал, что стихийная движущая сила, вынесшая его на поверхность, вызрела именно во время правления Скоропадского: «Революция на селе принимает явно противовластнический характер… В этом залог того, чтобы вновь организовавшаяся Украинская шовинистическая власть в Киеве останется властью только для Киева. Крестьянство за ней не пойдет, а опираясь на отравленный и зараженный властническими настроениями город, она далеко не уйдет»[2079]. Часть крестьянства пошла за сеющими анархию, отрицающими и правых, и левых батьками типа Махно. Другая часть обратилась за помощью к русским большевикам:

Во время гетманской Украины, вспоминал П. Милюков: «Настроение народных низов в Киеве было определенно большевистское… Не лучше, если не хуже, было настроение сельских масс, подвергшихся усиленным денежным взысканиям при содействии германских войск за учиненные аграрные бесчинства»[2080].

Наглядным отражением этих пробольшевистских настроений было выступление в июле 1918 г. на V-ом Всероссийском съезде Советов[2081] Александрова, делегата Украинского крестьянского съезда: «Против нас (на Украине) выступают превосходящие силы германских штыков… Украинская Рада открыла двери Германии… Немцы уничтожают артиллерийским огнем целые деревни, казнят людей без суда и следствия. Но украинский пролетариат не бросает борьбу с врагом. Крестьяне отказываются отдавать зерно немцам. Мы взрываем поезда, груженные зерном для Германии. Все склады со снаряжением также нами взорваны. Вся Украина вот-вот восстанет против Австрии и Германии». «Я умоляю вас, — продолжал Александров, — прийти к нам на помощь»[2082].

В предчувствии поражения Германии, 9 ноября 1918 г. была провозглашена Западно-украинская народная республик (ЗУНР)[2083]. А вслед за подписанием Германией перемирия в Компьене была создана Украинская Директория под руководством С. Петлюры. С этого времени начался новый виток войны за Украину.

На смену Германии, на Украину пришли «союзники» России… В. Воейков описывал этот переходный момент следующим образом: «После поражения на западном фронте немцы были вынуждены начать эвакуацию Украины. Опирающийся исключительно на немецкие штыки государственный аппарат гетманской Украины…, не смог удержать власти в своих руках и направил взоры на союзников…». Киевское население было оповещено, «что державы Согласия намерены поддержать настоящую власть в Киеве, олицетворяемую паном гетманом и его правительством, в надежде, что он поддержит порядок в городах и селах до времени прибытия союзных войск… Всяческое покушение против существующей власти, всякое восстание, которое затруднило бы задачу союзников, будут строго подавлены…»[2084].

Английский посол в России Д. Бьюкенен получил соответствующие указания своего министерства еще в конце 1917 г.: «Вы должны обеспечить казаков и украинцев всеми необходимыми фондами; действуйте способами, которые посчитаете целесообразными»[2085]. Но 23 декабря союзники заключили Соглашение, которое передавало Украину в зону французских интересов, и 29.12.1917 Франция назначила ген. Табуи своим официальным комиссаром при Правительстве Украинской республики[2086].

Ее официальное признание последовало 5.12.1918 — через три недели после подписания Компьенского перемирия. В начале 1919 г. петлюровская Директория заключила договор с Францией, по которому признавала французский протекторат над УНР, который заключался в том, что Украина «отдает себя под руководство Франции и просит представителей Франции взять на себя руководство управлением Украиной в области военной, дипломатической, политической, финансово-экономической и судебной в течение всего времени, пока будет продолжаться война с большевиками»[2087].

Одновременно военный агент Франции в Румынии ген. Петэн и представитель американской миссии в Варшаве ген. Джудвин, настойчиво убеждали командующего Белой армией Юга России Деникина пойти на сотрудничество с Украинской Директорией[2088]. Но даже Деникин не строил иллюзий на этот счет: «Политика под контролем», означала превращение Украины если не в колонию, то в протекторат Германии или Франции[2089]. «Общая перспектива: добровольцы идут под флагом Единой, Неделимой России, петлюровцы — под «прапором» независимости Украины, а после победы над большевиками борьба между обоими «союзниками» возобновляется»[2090]. Деникин был не далек от истины, спустя всего месяц Черчилль телеграфировал, что «при настоящей критической конъюнктуре было бы благоразумно идти, насколько возможно, навстречу украинским сепаратистским тенденциям»[2091].

Однако ни немцам, ни «демократическим союзникам» отделить Украину от России, тогда не удалось. Силы, скреплявшие русских и украинцев, оставались достаточно сильными. «Когда петлюровцы пытались играть на чисто националистических струнках украинского крестьянства, они не имели никакого успеха, — отмечал этот факт А. Мартынов, — Во время одного из первых наступлений петлюровцев, я сам слышал цинично-откровенную жалобу уличного политика «самостийника»: «Наша беда в том, что у украинского селянства еще совершенно нет национального самосознания. Наши дядьки говорят: мы на фронте из одного котла ели кашу с москалями и нам незачем с ними ссориться. Чтобы создать свою Украйну, нам необходимо призвать на помощь чужеземные войска. Когда иностранные штыки выроют глубокий ров между нами и Московией, тогда наше селянство постепенно привыкнет к мысли, что мы составляем особый народ»»[2092].

Прочность единства Украины и России подтверждали и выводы немецких политиков: «Мы должны быть очень осторожны, чтобы литература, с помощью которой мы стремимся содействовать процессу дезинтеграции России, не достигла прямо противоположного результата…, — предупреждал еще 07.1917 германский канцлер Г. Михаэлис, — Украинцы все еще отвергают идею полного отделения от России»[2093]. Оккупация Украины лишь укрепила немцев в этих выводах: «Любая идея устойчивой независимости Украины была бы сейчас только фантазией, — сообщал в свой МИД 06.1918 советник германского посольства в Москве Ризлер, — несмотря ни на что, жизненность единой русской души огромна»[2094]. «Постоянное отделение Украины от остальной России, — подтверждал 25.06 немецкий посол Мирбах, — должно быть признано невозможным»[2095].

Ставка Верховного главнокомандующего Русской армией приступила к формированию национальных частей во время паники Великого отступления 1915 г., на что министр внутренних дел А. Хвостов тем же летом 1915 г. отвечал: «разрешение (Ставки) формировать различные польские легионы, латышские батальоны, армянские дружины… выходит за пределы узко военных интересов, в корне затрагивая вопросы общегосударственной политики. Ведь это шаг есть по существу ничто иное, как установление принципа формирования национальных войск… Распустить национальные батальоны будет нелегко и они тяжелым грузом будут давить на нашу окраинную политику»[2097].

Создание национальных частей примет масштабный характер осенью 1917 г. поскольку, как показал опыт Верховного главнокомандующего Русской армией ген. Н. Духонина, «наибольшей устойчивостью к большевизму обладают части сформированные на основе «местного патриотизма». Именно с этого времени началось формирование «национальных частей»: Украинских, Сибирских, Польских, Татарских и др…»[2098].

Украинизация, по словам П. Скоропадского, тогда командовавший XXXIV армейским корпусом, началась еще летом 1917 г. и осуществлялась в соответствии «с настоятельным требованием бывшего главнокомандующего, Л. Корнилова…, который требовал полной украинизации вплоть до лазаретных команд»[2099]. Начальник военного кабинета А. Керенского ген. Б. Левицкий в ноябре 1917 г. приходил к выводу, что «формирования национальных частей… — единственный способ оздоровления армии, если бы мы это начали раньше, у нас не было бы разрухи»[2100].

Вместе с тем русский национализм существовал, но он носил совершенно особый — мультинациональный характер и именно этот «обостренный национализм, — по словам ген. Н. Головина, — предопределил появление в Белом Движении лозунга «за Единую и Неделимую»»[2103]. Лозунг «Единой и неделимой» воодушевлял движущую силу белого движения — офицеров, которые, подтверждал американский историк П. Кенез, «нуждались в национализме, как в силе сплоченности, которая вдохновит их на борьбу с русскими большевиками»[2104]. Ассоциация большевиков с немецкими наемниками, а затем интернационалистами, как нельзя лучше подходила для этого. Гражданская война для офицера в итоге становилась «долгом патриота работающего для восстановления национальной России»[2105].

Одновременно лозунг «Единой и Неделимой» противопоставлялся начавшемуся территориальному распаду. Белое Движение, по мысли его создателей, должно было стать силой противодействующей этому распаду. Ни Корнилов, ни Деникин, ни Болдырев, генералы Императорской Армии, с одной стороны и сибирские эсеры, и другие борцы против Царской власти, с другой, отмечал Н. Головин, «на деле не могли представить себе Россию иначе, чем Великой Унитарной Державой, властно распоряжающейся на одной шестой части земной суши»[2106].

Воссоздание «Единой и Неделимой», стало единственным конкретным лозунгом, провозглашенным Белым Движением, все остальные идеи будущего России скрывались в тумане Непредрешенчества. И этот лозунг, с первого момента своего появления, столкнулся с ожесточенным сопротивлением, начавших свое самоопределение окраин: «Генерал Деникин не имел ничего на своем знамени, кроме единой и неделимой России. Такое знамя, — отвечал донской атаман П. Краснов, — мало что говорило сердцу украинцев и грузин, разжигало понапрасну страсти, а силы усмирить эти страсти не было»[2107]. Против лозунга «Единой и неделимой» выступили не только национальные окраины, но даже сибиряки и казаки. «Добровольческая армия, поставила себе задачей воссоздание Единой Великодержавной России. Отсюда, — приходил к выводу Деникин, — ропот центробежных и местных больных честолюбий…»[2108].

Непреодолимое сопротивление, с которым столкнулась попытка осуществления лозунга «Единой и Неделимой», привела к тому, что уже в августе 1918 г. Деникин был вынужден отступить от унитарного принципа и заявить, что «добровольческая армия признает необходимость и теперь, и в будущем самой широкой автономии составных частей русского государства»[2109]. Образование «всероссийской власти (планировалось достичь) путем соглашения освободившихся от большевизма областей, то есть путем добровольной федерации этих областей»[2110].

Окончательные условия установления государственной организации на федеративных началах, уфимское государственное совещание, по созданию Временного Всероссийского правительства, в лице кадетов, меньшевиков и эсеров, 18 сентября 1918 г., возложило на будущее Учредительное собрание. Тем самым, отмечал «белый» ген. Н. Головин, «члены Уфимского Совещания вступали здесь на путь, оказавшийся гибельным для Временного правительства кн. Львова и Керенского, а именно путь уклонения от ответа на вопросы, скорейшее разрешение которых было жизненно необходимым»[2111].

Ссылка на Учредительное собрание была следствием того, что ни «белые» генералы, ни кадеты, ни меньшевики, ни эсеры не смогли сформулировать никакой объединительной идеи, наполняющей смыслом федеративную форму организации государства. В отсутствие этой идеи федеративные настроения растворились без остатка не только на национальных окраинах, но даже в казачьей среде, считавшейся опорой русской государственности:

На Кубани, 24 ноября 1918 г. Кубанская Краевая рада приняла декларацию, в которой говорилось: «6. Воссоздание России возможно в форме Всероссийской федеративной республики. 7. Кубанский Край должен войти в состав Российской федерации, как член федерации»[2112]. В то же время, по казачьей «формулировке выходило, что части бывшей Российской империи должны прожить определенное время самостоятельной государственной жизнью, и потом уже возможен процесс стягивания в государственное единство этих частей. В виде очередной задачи считалось создание свободного союза государственных образований Кавказа и юга России с непременным включением в него независимой Грузии и Украины»[2113].

Помимо этого декларация Рады определяла, что «государственная жизнь в крае и в государстве должна быть построена на основах демократии и справедливого учета социальных групп и пр…»[2114]. При существовавших реалиях отношений между казаками и иногородними, этот период самостоятельности с упором на «справедливый учет социальных групп», неизбежно приводил к полному изгнанию всего русского населения казачьих областей.

Неслучайно декларация о «федеративных» намерениях Рады встретила категорическое неприятие у командования Добровольческой армии. Деникин даже собирался разогнать Раду[2117]. Представители Рады в своей декларации 29 января 1919 г. в ответ указывали на доминирование у Добровольцев, «совершенно несоответствующей реальным силам и возможностям добровольческой армии, навязчивой идее о немедленной планировке единой России по методу «покорения под нози всякого врага и супостата»»[2118]. Казаки были настроены решительно. Стоявший тогда во главе правительства Лука Быч заявил: ««Помогать Добровольческой армии — значит готовить вновь поглощение Кубани Россией», — и, по словам Деникина, — «Законодательная рада творила «самую демократическую в мире конституцию самостоятельного государственного организма — Кубани»[2119].

Освободив свою территорию от большевиков, кубанские казачьи части отказались идти на Москву с Добровольцами. «Взаимоотношения, сложившиеся между властью Юга и Кубанью, вернее, правившей ею группой, я, — писал Деникин, — считаю одной из наиболее серьезных «внешних» причин неудачи движения. Ближайшими поводами для междоусобной борьбы… Внешне эта борьба преподносилась общественному мнению как противоположение «казачьего демократизма», «монархической реакции»; на самом деле она представляла поход кубанской самостийности против национальной России вообще. При этом кубанские самостийники вкладывали в свои отношения к нам столько нетерпимости и злобы, что чувства эти исключали объективную возможность соглашения и совершенно заслоняли собою стимулы борьбы с другим врагом — советской властью. Можно сказать, что со времени полного освобождения Кубанского края самостийные круги… все свои силы, всю свою энергию и кипучую деятельность направили исключительно в сторону «внутреннего врага», каким в глазах их была Добровольческая армия»[2120].

На Дону, атаман П. Краснов, даже не скрывал своих самостийных устремлений, провозглашая, что «на земле войска Донского не должно помещаться ни одно из учреждений общерусских»[2121]. Избирательный закон Донской Рады давал право голосовать казакам, членам горских племен, членам общин коренного населения (татарам, калмыкам и т. д., а так же зажиточным иногородним) и лишал права голосования большинство населения — иногородних (русских), которые составляли 52 % всего населения были представлены лишь 10 % депутатов[2122].

В мечтах о «Великом Доне», Краснов простирал свои интересы далеко за его пределы, на территории Северного Кавказа, России и Украины. Донской атаман просил немецкого кайзера:

«1) признать права Всевеликого войска Донского на самостоятельное существование, а по мере освобождения Кубанского, Астраханского и Терского войск и народов Северного Кавказа — на слияние с ними Войска Донского в одно государственное объединение под именем Доно-Кавказского союза;

2) содействовать присоединению к войску по стратегическим соображениям городов Камышина и Царицына Саратовской губернии, города Воронежа…;

3) своим приказом заставить советские власти Москвы очистить пределы Всевеликого войска Донского и других держав, имеющих войти в Доно-Кавказский союз, причем… все убытки от нашествия большевиков должны быть возмещены Советской Россией»[2123]. «В дальнейшем казачество мечтало округлить свою территорию, получить возможно лучшие выходы к морю, а капиталистические верхи казачества пытались прибрать к рукам часть естественных богатств окраин…»[2124].

Немцы активно поддержали сепаратистские устремления казаков. «В Ростове была образована смешанная доно-германская экспортная комиссия, нечто вроде торговой палаты, и Дон начал получать сначала сахар с Украины, а затем просимые им товары из Германии. В Войско Донское были отправлены тяжелые орудия… Было установлено, что в случае совместного участия германских и донских войск половина военной добычи передавалась Донскому войску безвозмездно. Наконец, германцы оказывали и непосредственную помощь своей вооруженной силой…»[2125].

Как и в других местах «с уходом немцев германская ориентация сменилась на англо-французскую, которую, — по словам красного командарма А. Егорова, — Донское войско приняло через свои верхи, по-прежнему, не будучи в состоянии обойтись без иностранной интервенции»[2126]. Условием оказания своей помощи казакам «союзники» выдвинули их объединение с армией Деникина, и только после этого они приступили к широкому снабжению объединенных сил[2127]. Но это было лишь видимое единение. «Атаман Краснов согласился на подчинение Донской армии Деникину с оговоркой, что «конституция Всевеликого войска Донского не будет нарушена» и что «достояние Дона, вопросы о земле и недрах», а также «условия быта и службы Донской армии не будут затронуты». С уходом Краснова, — отмечал А. Егоров, — были сделаны некоторые уступки, но потом все осталось по-старому»[2128].

В результате, по словам Деникина, «Донская армия представляла из себя нечто вроде иностранной союзной. Главнокомандующему она подчинялась только в оперативном отношении; на ее организацию, службу, быт не распространялось мое влияние. Я не ведал также назначением лиц старшего командного состава, которое находилось всецело в руках донской власти… и никогда не мог быть уверенным, что предельное напряжение сил, средств и внимания обращено в том именно направлении, которое предуказано общей директивой…»[2129].

Итог идее федерализма, в рамках бывшей империи, подводил Верховный Круг трех казачьих войск, собравшийся в Екатеринодаре в 1920 г., где «после горячего спора из предложенной формулы присяги было вообще изъято упоминание о России»[2130].

Казаки Дона и Кубани отчаянно боролись не только против «белых», «красных» и иногородних, но и друг с другом. Так Дон был заинтересован во ввозе продуктов с Кубани, тогда как кубанские власти постоянно тормозили вывоз, предпочитая экспортировать свои излишки за границу. «Оставаясь в глубоком тылу «вооруженных сил Юга России»… Кубань, — отмечал А. Егоров, — оказалась в особенно выгодном положении по части использования своих сельскохозяйственных богатств, чем и не замедлила воспользоваться, установив у себя хлебную монополию и регистрацию вывоза товаров. Позднее был выставлен принцип ввоза эквивалентов, т. е. требование, чтобы ни один фунт товаров не вывозился из области без возмещения товарами, в которых нуждается ее население. Таким образом, создалась политика экономического сепаратизма, которая встала в резкое противоречие с централизмом деникинской власти…»[2131]. Для практической реализации своей политики кубанскими властями были выставлены специальные «пограничные рогатки»[2132].

«Кубанские пограничные рогатки до крайности затрудняли торговый оборот и продовольственный вопрос Юга, — подтверждал Деникин, — в частности, душили голодом Черноморскую губернию…»[2133]. Действительно, подтверждал Г. Покровский, «вследствие запрета продажи хлеба самостоятельными правительствами, на Кубани в 1919 г. имелось для вывоза свыше 100 млн. пудов пшеницы, 14 млн. пудов подсолнуха… и т. д., в то время как рядом расположенная Черноморская губерния голодала; так как Черноморская губерния не входила в состав Кубани…»[2134]. В дальнейшем кубанское правительство сделало еще один шаг, ведущий к углублению раскола — оно подчинило себе железные дороги, проходившие по территории края. «В итоге из Новороссийска в Ростов поезда проходили по территории трех суверенных государств с донскими и кубанскими таможнями»[2135].

Донских и кубанских казаков объединяло только одно — борьба против деникинской армии: в январе к «французскому командованию в Одессе обратились представители: Дона, Кубани, Белоруссии и Украины, с требованием организации федерации, без участия какой-либо центральной объединяющей верховной власти, ненужности единой армии; желательны краевые армейские образования… и указанием на невозможность наладить торговые отношения, «пока порты Черного моря находятся в руках сил, чуждых этим областям (т. е. в руках Добровольческой армии)»[2136].

На защиту «демократических интересов» Кубани встала ни кто иная, как Грузия, прямо угрожавшая войной деникинским Добровольцам[2137]. В мечтах о Великой Грузии, последняя три раза воевала с Деникиным, чтобы присоединить к себе Абхазию и области в Краснодарском крае, вдоль Черного моря. Грузия предъявила свои претензии и на Армению, заявив, что та является государством нежизнеспособным, в подтверждение чего устроила Армении голодную блокаду. «В Крыму, — вспоминал Деникин, — мы столкнулись с менее серьезным вопросом — татарским. Там с приходом добровольцев воскресли враждебные русской национальной идее татарский парламент (курултай) и правительство (директория), в период немецкой оккупации, стремившиеся к «восстановлению в Крыму татарского владычества»[2138].

«Собирание Руси не может быть делом месяцев, — приходил к выводу А. Колчак в сентябре 1919 г., — поэтому я считаю временное раздробление единого Российского государства (ради устранения враждебных разногласий отдельных национальных территорий) неизбежным злом. Оно исчезнет, когда установится мир в стране и сильная центральная власть, способная обслуживать насущные нужды истомившегося населения, будет притягивать к себе отпавшие временно части»[2145].

Практическое содержание лозунга «Единой и неделимой», у сменившего Деникина на посту главнокомандующего П. Врангеля, сводилось уже не к политическому императиву и даже не к государственной федерации, а к некому межгосударственному союзу: «Будущая организация России должна быть основана на договоре, заключенном между политическими новообразованиями, фактически существующими. Воссоединение различных частей России, в настоящее время разъединенной, в широкую федерацию, должно быть основано на свободно заключенном договоре, исходящем из общности интересов, и, в первую голову, экономических потребностей»[2146].

«Для воссоздания Великой России, — комментировал эти выводы ген. Н. Головин, — требовалась не смена крыши (в виде «Единой и Неделимой»), а постройка здания заново, начиная с нижних его этажей. Развал Российской империи, вызванный непосильной внешней войной и вспыхнувшей во время этой войны революцией, достиг такой ужасающей степени, что даже возможность немедленного осуществления федерации освободившихся от большевизма областей являлась весьма сомнительной, и вопрос должен был ставиться в плоскости создания из этих областей противобольшевистской конфедерации»[2147].

Лозунг «Единой и неделимой» вступал непримиримое противоречие не только с национальными окраинами, но и в еще большей степени — с интересами «союзников» Белого движения, что во многом предопределяло двойственную позицию его лидеров. Примером здесь могли служить два прямо противоположных утверждения военного министра Колчака ген. А. Будберга, который сначала, в ответ на представление союзному комитету права распоряжаться всеми железными дорогами, восклицал: «в угоду иностранцам… пожертвовать основными нашими интересами»[2148]; а спустя несколько дней, на предложение Финляндией помощи в оккупации Петрограда, тот же Будберг заявлял: «не могло быть и минутного колебания в том, чтобы немедленно ответить полным согласием на предложение Маннергейма и всячески содействовать скорейшему успешному его осуществлению»[2149].

Отношение «союзников», к лозунгу «Единой и неделимой», в полной мере передавал Д. Ллойд Джордж, который отмечал, что целесообразность содействия адмиралу Колчаку и генералу Деникину является тем более вопросом спорным, что они «борются за Единую Россию… Не мне указывать, соответствует ли этот лозунг политике Великобритании…»[2150]. Конфликт между лозунгом «Единой и Неделимой» и целями «союзников» был настолько очевиден, что даже тот же А. Будберг в отчаянии восклицал: «сумбурная бездеятельность союзников изумительна… за исключением, конечно, той версии, если все делается для развала Великой России»[2151].

«Союзники» скоро перейдут от слов к делу, наглядным примером тому станет обретение независимости Прибалтикой. «Белые» сопротивлялись признанию Прибалтики до августа 1919 г., когда в Ревеле глава британской военной миссии ген. Ф. Марч заявил: «Русские сами ни на чем между собой договориться не могут. Довольно слов нужно дело!.. Союзники считают необходимым создать правительство Северо-западной области России, не выходя из этой комнаты». Марч дал на это 45 минут, если правительство не будет образовано, «то всякая помощь со стороны союзников будет сейчас же прекращена». По мнению колчаковского министра Г. Гинса, тем самым английский ген. Марч произвел «своего рода государственный переворот»[2152]. «Демократически избранное» новое «русское правительство» тотчас же утвердило решение о признании независимости Эстонии[2153].

Юг России (Украина, Крым и Бессарабия), по англо-французскому соглашению 10/23 декабря 1917 г., отходил в зону ответственности Франции. Согласно этому соглашению вся военная и гражданская власть на этой территории переходила к французскому командованию; Добровольческая армия рассматривалась, не более, как одна из союзнических, стороны «будут оказывать друг другу взаимную поддержку»; все торговые суда на Черном море переходили в распоряжение французов и т. д.[2154]. Реализации планов французской экспансии помещали только ограниченные технические и материальные возможности Франции, которая смогла оккупировать только Одесский округ[2155].

На Кавказе Правительство горских народов (лезгин, черкес, ингушей, чеченцев, осетин и кабардинцев) в период немецкой оккупации поддерживало полный контакт с турками, а после окончания Первой мировой стало добиваться своего признания перед британским командованием. В ноябре англичане вступают в Закавказье, Азербайджан был объявлен британским генерал-губернаторством. Азербайджан во время Первой мировой войны, поддерживая идею панисламизма, открыто ставил ближайшей своей целью «присоединение родственного Дагестана»[2156]. В июле 1919 г. Азербайджан с согласия и при содействии англичан захватил Мугани с чисто русским населением…[2157]

Стычка Добровольческой армии с англичанами произошла из-за Грозного и Баку с их нефтяными источниками. На всякий случай деникинцы его заняли, но британский ген. Томсон заявил, что хозяевами Дагестана и Баку являются горское и азербайджанское правительства, и потребовал, что бы «все русские войсковые части… очистили пределы Бакинского военного губернаторства…»[2158]. На заявление армянского правительства «о стремлении Армении стать на путь полного соглашения с Добровольческой армией для воссоздания России, британский ген. Ф. Уоккер заявил, что никакая агитация в пользу воссоединения Армении с Россией не допустима…»[2159].

Когда же 6-го февраля Добровольческая армия выбила грузин и захватила Сочи, министр грузинской республики Гегечкори заявил, что «Сочинский округ занимался нами (грузинами) по соглашению и настоянию английского командования». Англичане совершенно определенно указали добровольцам, что «Сочинский округ должен, до решения мирной конференции, оставаться во владении Грузии»[2160].

В августе 1919 г. британское правительство следующим образом разъясняло свою политику в Закавказье: «При отсутствии объединяющего русского правительства и стремлении всех отдельных народностей Закавказья отделиться от России, общие указания, даваемые британским войскам…, заключались в том, чтобы, в ожидании решения мирной конференции, охранять порядок и поддерживать правительства, находящиеся у власти, пока они будут вести себя подобающим образом»[2161]. Для того «чтобы среди населения Закавказья не велась агитация за воссоединение с Россией», был запрещен въезд офицеров Добровольческой армии. «Если же генерал Деникин будет действовать в направлении неприемлемом для Великобритании, — предупреждал Лондон, — то это принудило бы правительство Его Величества отказать ему в своей поддержке и остановить отправку ныне посылаемых запасов»[2162].

Линию разграничения с армией Деникина англичане дотягивали до Туапсе[2163], при этом согласно англо-французскому соглашению 10/23 декабря 1917 г., в зону ответственности Британии входили все южные территории России, вплоть до Украины, что в итоге, вместе с зоной ответственности Франции, должно было полностью отрезать Россию от Черного моря.

В Туркестане «Закаспийское временное правительство» в июле 1918 г. обратилось к англичанам с просьбой прислать военную помощь, а в августе подписало с руководителем британской миссии договор об установлении британского протектората над Туркестаном на 50 лет. Согласно договору, «эта республика будет находиться под исключительным влиянием Англии, и будет пользоваться такой же самостоятельностью, как африканские колонии Англии — Трансвааль и Оранжевая»[2165].

На Севере России в Карелии британский пдп. Вудс, которого именовали «карельским королем» организовал тайный съезд корел и провел резолюцию о ее независимости и самоопределении, «под протекторатом англичан»[2166]. Последние воспользовались формированием карелами вооруженного отряда для отражения агрессии белофиннов, объявили о создании карельского полка. «Вновь изобретенные карельские части были сформированы, обучены и вооружены англичанами весьма хорошо… Офицеры этих частей были почти целиком назначены из рядов английских войск… Окрепшие впоследствии части эти не хотели подчиняться русскому командованию»[2167].

Д. Ллойд Джордж в ноябре 1919 г. во время Парижской конференции говорил уже более определенно и без ссылок на большевиков: «объединённая Россия будет угрожать Европе — Грузия, Азербайджан, Бессарабия, Украина, Балтия, Финляндия, а по возможности и Сибирь должны быть независимы»[2170]. Ближайший соратник Колчака Г. Гинс выразил свое отношение к политике союзников, словами «одного из солдат»: «Что сделали союзники с Россией?.. сколько земель отрезано от русского государства, сколько новых государств создано союзниками без участия России и за ее счет. Не больше ли сделали они (союзники), чем угрожали нам враги (немцы) ныне побежденные?»[2171]

«Под флагом «помощи» противобольшевистским русским армиям союзники, естественно, осуществляли свои собственные национальные интересы, — приходил к выводу уже в эмиграции один из кадетских лидеров Н. Устрялов, — И там, где интересы эти можно было осуществить за счет России, — с Россией не считались. И белые армии объективно становились агентами расчленения, распада страны»[2172].

Подобные мысли заставляли вл. кн. Александра Михайловича, у которого, более 20 родственников были убиты большевиками, встать на их защиту: «По-видимому, «союзники» собираются превратить Россию в британскую колонию», — писал Троцкий в одной из своих прокламаций в Красной армии. И разве на этот раз он не был прав? Инспирируемое сэром Г. Детердингом или же следуя просто старой программе Дизраэли-Биконсфилда, британское министерство иностранных дел обнаруживало дерзкое намерение нанести России смертельный удар… Вершители европейских судеб, по-видимому, восхищались своею собственною изобретательностью: они надеялись одним ударом убить и большевиков, и возможность возрождения сильной России. Положение вождей Белого движения стало невозможным. С одной стороны, делая вид, что они не замечают интриг союзников, они призывали… к священной борьбе против Советов, с другой стороны — на страже русских национальных интересов стоял не кто иной, как интернационалист Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской империи…»[2173].

Итог этой борьбы отражали слова эмигрировавшего представителя прежней элиты А. Бобрищева-Пушкина: «Историческая тактика «коварного Альбиона» известна. Она доставила ему могущество, и он от нее не отступит. Его надо брать таким, каков он есть. Таким образом, дело здесь не в английских, а в русских вождях. Неумение всех белых вождей, по всей занятой ими громадной территории, оградить русское достояние и, более того, русское достоинство, дает и на будущее, которое бы ожидало Россию в случае их власти, самый мрачный прогноз. Ведь тогда Россия стала бы еще более слабой, еще более нуждалась бы в иноземной «помощи». Сопоставьте с этим отношение к Англии Советской власти, как она ограждала честь и достоинство России, как привела Англию к достойному России тону. Она тоже заключила договор с Англией, но как равная с равною… Таким образом, именно Советская власть, как ни мешали ей, достигла для России реальных выгод и упрочила ее международное положение»[2174].

Сохранение единства Российской империи, в случае падения монархии и перехода к республиканской форме правления невозможно, приходил в 1916 г. к выводу Ч. Саролеа: в России «не могло быть сформировано такое сильное правительство, как во Франции, с чисто революционными элементами…, — пояснял он, — В российской революционной партии нет ни материала для сильного правительства, ни возможности для сильной политики, так как отдельные части партии разделены не по принципиальным вопросам, которые могут быть скомпрометированы, а по расовым и национальным различиям, которые всегда будут конфликтовать. Единство действий кажется невозможным при любой конструктивной программе. Ни одна часть революционной партии не может заручиться поддержкой других и не имеет достаточной власти, чтобы поглотить или контролировать их»[2176].

«Более твердо, чем когда-либо, я верю, — приходил к выводу Саролеа, — что спасение (России) придет прежде всего не через централизованный парламент, наложенный на централизованную бюрократию, а через высвобождение новых политических сил, через создание Автономных провинций и Независимых национальностей»[2177]. Но для сохранения этих провинций и национальностей в единой общей политической системе они должны быть связаны какой-то общей идеей…

Этой идеей, по мнению Дж. Гобсона (1907 г.), которого Ленин называл «социал-либералом», должен был стать интернационализм: «Надежда на грядущий интернационализм опирается главным образом на рост независимых народов, так как без свободных народов невозможна их постепенная эволюция в сторону интернационализма…, — пояснял он, — Точно так же, как индивидуализм необходим для всякой здоровой формы национального социализма, так и национализм необходим для интернационализма; никакая органическая концепция мировой политики не может быть построена на каком-либо ином предположении»[2178].

Именно из этих идей вытекали принципы «полного и безусловного признания» права «наций на самоопределение», которые были провозглашены на Лондонском международном конгрессе социал-демократов 1896 г., закреплены в программе эсеров в 1901 г.[2179] и повторены социал-демократами на II съезде РСДРП в 1903 г. Однако абстрактные идеалы интернационализма, не наполненные практическим содержанием, являются не более чем очередной Утопией. Практическое содержание интернационализму дал К. Маркс, создав в 1864 г. 1-й Интернационал, как международную организацию рабочего класса. Его объединительным лозунгом, стал призыв «Манифеста коммунистической партии»: «Пролетарии все стран соединяйтесь». 2-й Интернационал, как международное объединение социалистических рабочих партий, был создан в 1889 году.

«Требование национального самоопределения», конкретизировал в 1903 г. Ленин, основную идею «пролетарского интернационализма», должно быть подчинено интересам «классовой борьбы пролетариата»[2180]. «Не дело пролетариата, проповедовать федерализм и национальную автономию, — пояснял в 1903 г. Ленин — не дело пролетариата выставлять подобные требования, неминуемо сводящиеся к требованию создать автономное классовое государство. Дело пролетариата, теснее сплачивать как можно более широкие массы рабочих всех и всяких национальностей, сплачивать для борьбы на возможно более широкой арене за демократическую республику и за социализм»[2181].

Следующий шаг в эволюции взглядов Ленина произошел в самом конце 1913 г., когда появилась необходимость, помимо идеалистических принципов разрушения капиталистического и создания нового мирового устройства, сформулировать какие-то более практические идеи сохранения многонационального государства. «Мы за демократический централизм, безусловно. Мы против федерации», — отвечал на этот вызов Ленин, «Мы в принципе против федерации — она ослабляет экономическую связь, она негодный тип для одного государства… Мы за автономию для всех частей, мы за право отделения (а не за отделение всех!). Автономия есть наш план устройства демократического государства. Отделение вовсе не наш план. Отделения мы вовсе не проповедуем»[2182].

Дальнейшее развитие своих идей по национальному вопросу Ленин изложил накануне мировой войны в 1914 г. в статье «О праве наций на самоопределение»: «С точки зрения национальных отношений, наилучшие условия для развития капитализма представляет, несомненно, национальное государство». Однако тут же он разделил буржуазное «практическое» право наций и «абстрактное» пролетарское: «Вся задача пролетариев в национальном вопросе «непрактична», с точки зрения националистической буржуазии каждой нации, ибо пролетарии требуют «абстрактного» равноправия, принципиального отсутствия малейших привилегий, будучи враждебны всякому национализму». Если для буржуазии национальное государство означает получение дополнительных конкурентных преимуществ, за счет других наций, то для пролетариата — гарантию достижения наибольшей демократичности. Это конечно «непрактично», указывал Ленин, но «пролетариат против такого практицизма: признавая равноправие и равное право на национальное государство, он выше всего ценит и ставит союз пролетариев всех наций»[2183].

Объединение равноправных национальных государств, развивал свою мысль Ленин в конце 1916 г., должно будет основываться на оказании большой нацией, большим государством, перешедшим к социализму, «бескорыстной культурной помощи» маленьким угнетенным нациям: «Именно свобода отделения… и привлечет к союзу с большими государствами малые, но культурные и политически-требовательные угнетенные нации Европы, ибо крупное государство при социализме будет значить: на столько-то часов работы меньше, на столько-то заработка в день больше. Трудящиеся массы, освобождающиеся от ига буржуазии, всеми силами потянутся к союзу и слиянию с большими и передовыми социалистическими нациями, ради этой «культурной помощи», лишь бы вчерашние угнетатели не оскорбляли высоко-развитого демократического чувства самоуважения долго угнетавшейся нации, лишь бы предоставили ей равенство во всем, в том числе и в государственном строительстве, в опыте построить «свое» государство…»[2186].

Столкнувшись, после февральской революции, с непосредственной необходимостью формулирования своей политики в национальном вопросе, Ленин июне 1917 г. заявил: «Пусть Россия будет союзом свободных республик»[2187]. 15 ноября 1917 г. большевики приняли «Декларацию прав народов России», признававшую их право «на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства». Идею новой — федеративной формы государственного устройства, большевики заимствовали у эсеров и меньшевиков: «Российская Советская Республика, — провозглашал Ленин в январе 1918 г., — учреждается на основе свободного союза свободных наций, как федерация Советских национальных республик»[2188].

Следуя за своими идеологическими воззрениями «Советское государство, — отмечает современный американский историк Т. Мартин, — создало не только двенадцать больших национальных республик, но и десятки тысяч национальных территорий, рассеянных по всему пространству Советского Союза. Новые национальные элиты, проходя подготовку, выдвигались на руководящие должности… этих новообразованных территорий. На каждой из территорий национальный язык был провозглашен официальным языком органов власти. В десятках случаев это требовало создания письменного языка там, где его не существовало»[2191].

«Советское государство финансировало массовое издание книг, журналов и газет, создание кинофильмов, опер, музеев, фольклорных музыкальных ансамблей и другой культурной продукции на языках нерусских народов СССР. Никогда прежде не затевалось ничего подобного, и впоследствии деятельность ни одного многонационального государства… так и не сравнялась по своим масштабам с той положительной деятельностью, которая была осуществлена в СССР»[2192].

Но ключевое значение, для развития национальных окраин и сохранения единства государства, имела материальная помощь: сразу после образования Советского Союза в конце декабря 1922 г., был сформирован общесоюзный бюджет, а в его рамках постановлением ВЦИК от 21 августа 1923 г. был создан Союзно-республиканский дотационный фонд СССР, средства из которого стали направляться на экономическое и социальное развитие кавказских, среднеазиатских и других союзных республик, включая Украину[2193]. Весь этот Фонд формировался в основном за счет поступлений из РСФСР. И хоть российская экономика играла решающую роль в формировании этого Фонда, дотациями из него никогда не пользовалась[2194].

Именно право частной собственности стало одним из ключевых факторов невиданного ранее прогресса человечества. «Буржуазия, — подчеркивал этот факт К. Маркс, — менее чем за сто лет своего классового господства создала более многочисленные и более грандиозные производительные силы, чем все предшествовавшие поколения, вместе взятые»[2205]. Наглядное подтверждение этим словам дают оценки А. Мэдисона, согласно которым с 0 по 1700 гг. объем мирового валового внутреннего продукта вырос всего в 3,2 раза, а затем, всего за двести лет, до 1913 гг., — в 8,2 раза![2206]

Однако вместе с тем выросли и противоречия между трудом и капиталом. На неизбежность этого указывал еще А. Смит: там, «где есть большая собственность там есть и большое неравенство…, богатство немногих предполагает нищету многих»[2207]. Уровень социального неравенства в Европе дошел до того, что Ф. Гизо уже в 1820 г. говорил об истории Франции, как об истории двух народов: победителей — дворянстве и побеждённых — третьем сословии[2208]. Де Токвиль в своих «Мемуарах о Нищенстве» в 1835 г., после посещения Англии, отмечал, что самая богатая страна мира имеет самое большое количество нищих, что страна разделена на две конкурирующие нации «богатых и бедных»[2209].

«Это два совершенно различных народа, — подтверждал в 1844 г. Ф. Энгельс в работе «Положение рабочего класса в Англии», — которые так же отличаются друг от друга, как если бы они принадлежали к различным расам»[2210]. Страна разделилась на две расы, подтверждал в 1845 г. будущий премьер-министр Великобритании Б. Дизраэли, между ними нет никакой связи, как будто они живут на разных планетах и которые выведены из разных пород. И эти две расы — «богатые и бедные»[2211].

Истоки этого явления кроются в том, указывал Ф. Энгельс, что «уничтожение феодального рабства сделало чистоган единственной связью между людьми. Собственность — природное, бездушное начало, противостоящее человеческому, духовному началу возводится благодаря этому на трон и, в конечном счете, чтобы завершить это отчуждение, деньги — отчужденная, пустая абстракция собственности, — делаются властелином мира. Человек перестал быть рабом человека и стал рабом вещи (собственности); извращение человеческих отношений завершено…»[2212].

Всего одно столетие абсолютного господства частной собственности привело к тому же результату, к которому двумя тысячелетиями ранее пришел Древний Рим. Там, отмечал Г. Уэллс, «уже при рождении люди попадали в мир, где все было давно поделено. Более того, они и сами оказывались чьей-то собственностью. Теперь трудно отыскать следы социальных конфликтов в первобытных цивилизациях», но уже в Римской республике «можно видеть, как возникла идея об антиобщественной сущности долгов и неограниченного землевладения. И наконец, великий революционер из Назарета радикально осудил собственность… Откуда возьмутся свобода и равенство, если у большинства людей нет куска хлеба и клочка земли»[2213].

Эти противоречия между индивидуумом и обществом, между правами человека и правами собственности, все с большей силой проявлявшиеся с развитием капитализма, вызвали нарастающую ответную реакцию. Сначала в лице представители раннего утопического коммунизма Т. Мора и Т. Кампанелла, позднее — утопического социализма: А. Сен-Симона, Ш. Фурье и Р. Оуэна…, ставших предшественниками появления марксизма. В России наиболее видными представителями данного направления были В. Белинский, А. Герцен, Н. Чернышевский, Н. Добролюбов[2214].

Марксисты подходили к непримиримой критике частной собственности с точки зрения эволюционного развития: «частная собственность существовала не всегда; когда в конце средних веков в виде мануфактуры возник новый способ производства, не укладывавшийся в рамки тогдашней феодальной и цеховой собственности, эта мануфактура, уже переросшая старые отношения собственности, создала для себя новую форму собственности — частную собственность…, — писал Ф. Энгельс, — теперь благодаря развитию крупной промышленности… эти могучие, легко поддающиеся увеличению производительные силы до такой степени переросли частную собственность и буржуа, что они непрерывно вызывают сильнейшие потрясения общественного строя. Поэтому теперь уничтожение частной собственности стало не только возможным, но даже совершенно необходимым»[2215].

К непримиримой критике существующего строя приходили и люди весьма далекие от идей коммунизма, например, один из наиболее видных политиков Великобритании конца XIX в. Дж. Чемберлен отмечал, что «права частной собственности настолько расширились, что права общества почти полностью исчезли, и едва ли будет преувеличением сказать, что благосостояние, жизненные удобства и гражданские свободы большинства населения брошены к ногам кучки собственников»[2218]. «Наш правовой механизм, — приходил к выводу в 1912 г. британский публицист Х. Беллок, — стал не более чем инструментом защиты немногих владельцев от необходимости, требований или ненависти массы обездоленных сограждан»[2219].

«Естественное право» и принципы «невидимой руки рынка» подвергались уже даже не критике, а полному отрицанию: «Утверждение, что индивиды обладают исконной, «естественной свободой» хозяйственной деятельности, не соответствует действительности, — приходил к выводу Дж. Кейнс, — Не существует «договорных» неотъемлемых вечных прав Владения и Приобретения. Властью данной свыше, совпадение частных и общественных интересов не предусматривается… Было бы неверным считать, что просвещенный эгоизм обычно действует в общественных интересах; это ложный вывод из принципов экономики»[2220].

Компромиссным вариантом, между абсолютизацией и полным отрицанием частной собственности, выступал принцип налогообложения, однако даже он встречал непримиримое отторжение поборников святости частной собственности. Конституция, утверждал этот принцип один и авторов Билля о правах Дж. Мэдисон, как «хартия свободы» предполагает предотвращение «произвольных изъятий у одних граждан ради блага других»[2222].

«В сущности, — подтверждал Ф. Энгельс, — принцип налогового обложения является чисто коммунистическим принципом, так как право взимания налогов во всех странах выводится из так называемой национальной собственности. В самом деле, либо частная собственность священна — тогда нет национальной собственности и государство не имеет права взимать налоги; либо государство это право имеет — тогда частная собственность не священна, тогда национальная собственность стоит выше частной собственности и настоящим собственником является государство. Этот последний принцип общепризнан; так вот, господа, мы и требуем пока только того, чтобы этот принцип соблюдался…»[2223].

Проблема налогообложения приобретала все большую остроту, поскольку уже к середине XIX в. становилось все более очевидным, что даже равная налоговая ставка не способна разрешить проблем все более нарастающего социального неравенства. С этого времени все активнее начинают звучать голоса в защиту прогрессивного налогообложения доходов и капиталов, которое позволяло плавно регулировать уровень неравенства и социального напряжения, без разрушения существующей политической и экономической системы. Прогрессивный подоходный налог начнет даже постепенно внедряться в европейских странах.

В России за введение прогрессивного подоходного налога выступали все министры финансов, начиная с М. Рейтерна в 1870-х годах[2224]. В 1902 г. от корреспондентов правительственной «Комиссии по оскудению центра…» настоящим хором, из разных губерний, звучали требования «скорейшего перехода от косвенных налогов к общему подоходному налогу, возрастающему пропорционально с возрастанием суммы дохода каждого плательщика»[2225]. «В настоящее время, — писали корреспонденты «Комиссии…», — только в двух государствах кроме России, не введён еще подоходный… налог: это — Франция и Турция. В Англии налог этот беспрерывно действует уже в течение 60 лет»[2226].

Однако все попытки введения прогрессивного подоходного налога и налога на наследство терпели полный провал, поскольку «податные реформы, особенно такие, как подоходный налог, — отмечал один из авторов податной реформы (1905–1907 гг.) товарищ министра финансов Н. Покровский, — бьют по карману представителей состоятельных классов, к какой бы политической партии они ни принадлежали. Этот налог затронет интересы и землевладельцев, и фабрикантов, и капиталистов, и представителей свободных профессий, которые до сих пор, кроме ничтожного сравнительно квартирного налога, никаких прямых налогов не платили»[2227].

Законопроекты о введении прогрессивного подоходного налога и налога на наследство будут утверждены Николаем II и внесены правительством в Государственную Думу только в 1906–1907 гг.[2230]

Однако Россия оказалась единственной из Великих Держав, которая вступила в войну без подоходного налога, последней его приняла Франция буквально накануне войны в июне 1914 г. В России он был принят под прямым давлением Николая II только в 1916 г. Закон должен был вступить в действие с начала 1917 г., но из-за начавшейся через два месяца буржуазно-демократической революции так и остался принятым только на бумаге.

Пришедшее к власти в феврале «Народное представительство, которое правильно понимало бы свою обязанность поддержания существующего экономического строя, должно было бы всегда идти навстречу таким реформам, как подоходный налог. Но против этого, — отмечал уже по итогам Октября Н. Покровский, — выступали классовые интересы и неизвестно на чем построенная надежда, что можно будет еще просуществовать и так. И вот, благодаря этой узкой точке зрения, не только в налоговой, но и в других областях экономической жизни, мы теперь и дожили до полного разрушения индивидуалистического строя…»[2235].

Отсутствие прогрессивного подоходного и наследственного налогообложения Н. Покровский считал, если не главной, то не последней причиной успеха большевистской революции: именно потому, что имущие и правящие классы не ввели прогрессивного налогообложения, они «не сумели предупредить революции, которая сразу же принялась за экспроприацию всех имущих классов»[2236]. «Подоходный налог, — подчеркивал Н. Покровский, — есть средство защиты от социализации имуществ»[2237].

Углубление социального раскола общества, было не единственным, и даже не самым главным следствием абсолютизации принципа частной собственности, другим, еще более грозным явлением, становился тот факт, что со временем абсолютное право собственности начинало способствовать не накоплению капитала, а наоборот — его уничтожению:

«Современное буржуазное общество, с его буржуазными отношениями производства и обмена, буржуазными отношениями собственности, создавшее как бы по волшебству столь могущественные средства производства и обмена, походит на волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными силами, вызванными его заклинаниями…, — указывал на все отчетливее проявлявшуюся закономерность в 1848 г. К. Маркс, — Достаточно указать на торговые кризисы, которые, возвращаясь периодически, все более и более грозно ставят под вопрос существование всего буржуазного общества. Во время торговых кризисов… общество оказывается вдруг отброшенным назад к состоянию внезапно наступившего варварства, как будто голод, всеобщая опустошительная война лишили его всех жизненных средств; кажется, что промышленность, торговля уничтожены, — и почему? Потому, что… Буржуазные отношения стали слишком узкими, чтобы вместить созданное ими богатство»[2238].

Высокая эффективность индустриального капитализма быстро приводила к перепроизводству капитала, который в условиях ограниченных рынков сбыта, не находя себе применения, начинал поглощать себя сам. При существующем финансовом устройстве, приходил к выводу лауреат нобелевской премии Ф. Содди, экономика неизбежно должна время от времени «уничтожать деньги» в форме финансовых кризисов, нанося тем самым тяжелые удары по реальному хозяйству[2239].

И первым следствием мировой войны стало невиданное ранее уничтожение капитала: Первая мировая война, отмечал этот факт уже в 1916 г. ближайший друг президента, американский посол в Лондоне У. Пэйдж, привела к «потере большей части накопленного капитала Европы…»[2241].

Механизм этого явления заключается в том, пояснял в 1915 г. видный экономист М. Туган-Барановский, что военные расходы во время войны покрываются «путем соответствующего вычета из народного богатства…»[2242], а не за счет текущего народного дохода, как утверждал Н. Прокопович[2243]. Наоборот «народный доход» во время войны образуется за счет расхода накопленного ранее национального капитала. «Практически важным для войны экономическим моментом, — подтверждал этот факт в 1912 г. П. Струве, — является только богатство страны, т. е. степень накопления в ней капитала в вещной и денежной форме…»[2244]. Финансирование войны осуществляется за счет расходования «реального национального капитала», подтверждал в середине 1917 г. видный экономист З. Каценеленбаум, во всех случаях он «будет непроизводительно израсходован»[2245].

Однако даже всего накопленного богатства оказалось недостаточно для покрытия военных расходов, даже у самых богатых стран, и они были вынуждены обратиться к масштабным займам «у будущих поколений». Первая мировая, замечал в этой связи У. Пэйдж, привела к таким «огромным долговым обязательствам на будущее, что изменит финансовые отношения всего мира…»[2246]. Ноша этих долгов будут настолько непосильна для европейских стран, что для своего выживания, указывал в 1918 г. видный экономист А. Богданов, они будут вынуждены «ликвидировать, путем налоговых переворотов или государственных банкротств, огромную задолженность, возлагающую на массы бремя непосильной дани разросшемуся паразитическому рантьерству»[2247].

Дж. Кейнс назвал этот период западной истории — эпохой «эвтаназии рантье»: «мир рантье, существовавший до Первой мировой войны, рушился, и никакого другого политического решения, которое позволило бы преодолеть тогдашний экономический и бюджетный кризис, просто не было»[2251]. Одна часть доходов и собственности рантье была национализирована через инфляцию, другая через налоги.

Размеры национализированных и уничтоженных частных капиталов, определялись степенью вовлеченности страны в мировую войну, т. е. уровнем экономической мобилизационной нагрузки. Именно поэтому Франция и Германия («страны линии фронта»[2252]) потеряли примерно половину своего частного капитала, а «периферийная» Англия всего — треть (Гр. 9).

Гр. 9. «Эвтаназия рантье» после Первой мировой войны: стоимость частного капитала в % к национальному доходу, по Т. Пикетти[2253], по России оценка автора[2254],[2255]

В России процесс «эвтаназии рантье» — уничтожения частного капитала зашел гораздо дальше и принял по настоящему радикальные формы. Тому были три основные причины, которые заключались:

I. В крайней бедности России капиталами. О значении капитала, в своей книге «Будущая война…» видный финансист И. Блиох предупреждал уже в 1898 г.: «Чем богаче страна, чем лучше во время войны живет население, тем больше у нее средств, как на ведение войны, так и на то, чтобы отправиться от ее последствий»[2256]. «Чем богаче страна, — подтверждал в 1915 г. М. Туган-Барановский, — чем большими капиталами она обладает и чем быстрее идет в ней образование капиталов, тем легче может она покрывать расходы, вызываемые войной…»[2257].

Особенностью России, с этой точки зрения являлся тот факт, отмечал ген. А. Гулевич еще в 1898 г., что ее «государственное хозяйство… всегда испытывало большой недостаток в денежных средствах в военное время, неустойчивость финансового устройства и трудность в пользовании государственным кредитом, вследствие бедности страны капиталом составляет отличительные черты ее хозяйства…, что не может не являться с военной точки зрения элементом весьма неблагоприятного свойства»[2258].

В 1913 г., по подсчетам британского журнала Economist, по размерам национального богатства в 120 млрд руб. Россия не слишком уступала другим Великих Державам. Например, у Франции оно достигало 130 млрд, у Англии — 180 млрд, у Германии — 160 млрд и только у США–460 млрд[2259]. «Все русское национальное богатство расценивается в сумму не свыше 120 млрд. рублей, — комментировал эти цифры видный представитель либеральной деловой среды А. Бубликов, — Как ни распределяй, но когда на душу приходится всего 650 рублей, то нищета не устранима…»[2260].

Но даже эти цифры, по мнению исследователя экономики того периода П. Шарова, не отражали положения России, поскольку из всего ее национального богатства только 37 % представляло собой чистое накопление труда, а 63 % относилось к «дарам» природы — естественным богатствам страны: «Накопления чистого окристаллизованного труда было чрезвычайно мало»[2261]. «В чем основа страданий России? Только в колоссальном недопроизводстве», — подтверждал в 1918 г. А. Бубликов[2262].

Все говорит о «бедности России капиталами, — констатировал С. Витте, — Недостаток капиталов в России свидетельствуется совершенно отчетливо всеми данными»[2263]. По оценке С. Витте, по сумме движимых ценностей[2264], на душу населения Россия, отставала от передовых стран Запада в 10–30 раз[2265]. «Теперь уже совершенно несомненно, что европейская война была нам не по средствам, — приходил к выводу в декабре 1916 г. С. Прокопович, — Мы платим теперь за недостаточное внимательное отношение к развитию производительных сил в прошлом»[2266].

II. В крайнем перенапряжении усилий России в мировой войне: расходы России на участие в войне значительно превышали ее материальные возможности, как в абсолютном, так и в относительном измерении. Об этом говорит показатель экономической мобилизационной нагрузки, который для России оказался в 1,5 раза выше, чем для Франции и Англии, и более чем в 2 раза превосходил абсолютные возможности России[2267].

Максимальные (абсолютные) мобилизационные возможности России подсчитывались накануне войны неоднократно, например, И. Блиох оценивал потенциально возможный контингент военного времени в 2,8 млн. чел.[2268]; ген. А. Гулевич — в 5,4 млн. чел.[2269]; М. Соболев–5 млн. солдат[2270]. Военный министр В. Сухомлинов накануне Первой мировой войны в свою очередь указывал, что на «размер средств, которые ассигновались по государственной росписи Военному министерству, можно было предпринять организацию и подготовку наших вооруженных сил, с расчетом на мобилизацию всего лишь 4,2 млн. человек, которые могли быть поставлены под ружье на случай военных действий»[2271].

На деле Россия мобилизовала во время войны 15,8 млн. человек. Сопоставление экономических мобилизационных возможностей России с Англией и Францией говорит о том, что она должна была мобилизовать не более 8 млн. человек.

Финансово-экономические возможности России позволяли ей мобилизовать ~ 20 % мужского населения в возрасте 18–43 лет, на деле она мобилизовала 39 %, что было почти в 2 раза меньше, чем у Франции, которая мобилизовала почти 80 % мужчин, в возрасте 15–49 лет; Англия–50 %[2272]. Основная причина такого огромного разрыва с развитыми странами крылась в экономической отсталости и бедности России. Например, по уровню ВВП на душу населения Россия в 1913 г. отставала от Франции и Германии ~ в 2,3, а от Англии ~ в 3,5 раза[2273], кроме этого, по уровню золотых запасов на душу населения в 1913 г. Франция превосходила Россию более чем в 3 раза[2274].

III. В полном провале мобилизации экономики. Наиболее наглядным примером здесь могла служить податная реформа, которая началась в России с первых дней войны. Однако рассмотрение ее, по словам министра финансов П. Барка, «краеугольного камня» — подоходного налога[2275], началось только в начале 1916 г., после указания Николая II, что вопрос о подоходном налоге должен «быть рассмотрен без замедления»[2276]. Тогда «особенно часто стали повторять крылатое слово графа В. Коковцова (сказанное на Госсовете в августе 1915 г.) о необходимости, по обстоятельствам времени, налоговой беспощадности»[2277].

Ставка принятого царским правительством к введению прогрессивного подоходного налога составляла от 0,6 до 12 %, в то время как, отмечал канцлер британского казначейства Р. Мак-Кенна, мы «с первого дня (войны) удвоили наше обложение доходов, и они у нас обложены 25 %, а если вы прибавите обложение военной прибыли и всех тех излишков, которые теперь получаются некоторыми, то наше обложение доходит до 48 %…»[2278]. «К концу войны богатый человек (в Англии), — по словам ее премьера, — отдавал министерству финансов уже две трети своего дохода»[2279]. В США со вступлением в войну в 1917 г. ставка подоходного налога для высшей группы доходов была поднята с 7 % в 1913 г., до 67 % в 1917 г. и 77 % в 1918 г.[2280]!

Теория экономической мобилизационной политики будет изложена Дж. Кейнсом в работе «How to Pay for the War», ее общий смысл сводился к «установлению необлагаемого минимума, резко прогрессивной шкалы налогообложения и введения системы семейных норм довольствия»[2281]. Конкретизируя эти меры для Англии, Кейнс замечал, «что высказанные здесь предложения чрезвычайно мягкие… по сравнению с мерами, принятыми в двух воюющих странах — одной вражеской и другой союзной». В подтверждение своих слов он приводил пример Германии, вынужденную мобилизовать практически все свои ресурсы, «я полагаю, — писал Кейнс, — что если бы мы хотели бы ввести в нашей стране столь же радикальный контроль общего потребления, такой как действует в Германии, мы бы смогли увеличить военные расходы на 50 % и, может быть, даже гораздо больше»[2282].

В России подоходный налог должен был вступить в действие с началом 1917 г., однако в связи с началом буржуазно-демократической революции от подоходного налога правительство в 1917 г. не получит ни копейки. Попытка же введения временного налога на военную прибыль вызвала гневный протест торгово-промышленной среды, которая в своем печатном органе — журнале «Промышленность и торговля», заявляла, что «ограничение прибылей противоречит самому существу капиталистического хозяйства, основанного на возможно более полном развертывании личной инициативы»[2283].

Эгоистичный радикализм имущих классов и сословий, наглядным индикатором которого может служить тот факт, что даже во время тотальной войны они не хотели поступиться хотя бы частью своих прибылей, неизбежно порождал такой же ответный радикализм солдат, рабочих и крестьян, которые так же в конечном итоге стали бороться только и исключительно за свои интересы.

Патриотизм начинается не с солдат на фронте, а с готовности всех членов общества нести известные жертвы ради общего блага и будущего страны, он формируется и укрепляется в мирное время, и с особенной яркостью проявляется во время войны. В основе этого реального, а не «популистского патриотизма» лежит, прежде всего, готовность имущих и привилегированных классов платить прогрессивный налог. Однако «пламенный патриотизм» российского либерального капиталистического класса, ничем не отличался от «патриотизма» уходящего феодально-аристократического: он начинался и заканчивался только на своем кармане. И в руках этих высших классов и сословий находилась вся власть и весь капитал страны.

Россия здесь правда была не слишком большим исключением: в абсолютистской стране «военного социализма» — Германии, как и в демократической стране «равенства и братства» — Франции, основные формы мобилизации капитала во время войны были практически одинаковыми, что объяснялось стойким сопротивлением франко-германских элит увеличению и введению новых налогов. Элиты двух передовых стран «линии фронта», не желали жертвовать на эту войну ни одной своей личной маркой или франком, наоборот — они инвестировали в нее:

Мобилизация капитала осуществлялась в этих странах, не столько за путем повышения налогов, сколько за счет внутренних займов, которые, утверждал министр финансов Германии К. Хелфферих в 1915 г., в конечном итоге будут покрыты из компенсаций, собранных с побежденного врага[2284]. Контрибуции и аннексии, которые получила Германия с Франции по итогам войны 1871 г., подогревали надежды, на то, что военные вклады вернутся с прибылью. Подобные надежды питали элиты всех стран, но именно в Германии и Франции они выразились с наибольшей силой[2285].

Отличие России, в данном случае, заключалось в том, что ее имущие классы и сословия практически отказали правительству в кредите, вынудив его покрывать военные расходы, главным образом, за счет печатного станка. «Владельцы свободных денег не хотят помещать их в эти (государственные) займы, — указывал в декабре 1916 г. на основную причину подступающего финансового краха видный экономист С. Прокопович, — Явление это свидетельствует о плохой финансовой мобилизации страны…, это имеет своим следствием чрезвычайное увеличение денежного обращения в стране. При наблюдающемся отношении к государственным займам, выпуски кредитных билетов, для покрытия военных расходов, неизбежны. Эти непрерывные выпуски, обесценивают рубль, увеличивают расходы Государственного казначейства на военные надобности… Раз ступивши на этот путь государственные финансы неудержимо затем катятся вниз по наклонной плоскости. Очевидно, нам необходима финансовая мобилизация страны…, иначе мы утонем»[2286].

Однако Россия так и не смогла осуществить финансовую мобилизацию и в итоге стала абсолютным лидером по инфляционному финансированию войны: уже в 1915 г. денежная эмиссия в России выросла почти в 2 раза, по сравнению с 1914 г., в то время как во Франции и Германии она наоборот — снижалась[2287]. К концу 1917 г. прирост индекса оптовых цен в России, по сравнению с 1913 г., в 5 раз превысил, его увеличение в Англии, Франции и Германии (Гр. 10)! Подобное инфляционное финансирование неотвратимо вело к окончательному краху всей финансовой системы страны[2288].

Придя к власти либеральное Временное правительство, в лице министра финансов, члена ЦК кадетской партии А. Шингарева, попытается восстановить финансовую систему путем внесения 12 июня 1917 г. новых налоговых законов. Предлагались три основных налога: подоходный — до 30 %, временный подоходный — до 30 % и на военную прибыль — до 80 %, которые в сумме могли достигать 90 % от «податной» прибыли, и в результате превышать коммерческую прибыль. К этому необходимо было еще добавить налоги земские и городские[2289].

Гр. 10. Индекс оптовых цен, по отношению к 1913 г., на начало соответствующего полугодия[2290]

Этим «ни с чем несообразным повышением ставок подоходного налога» Шингарев, — указывал один из лидеров кадетской партии В. Набоков, — «играл в руку социалистам, наживая себе непримиримых врагов в среде земельных собственников и имущих классов вообще»[2291]. Видный представитель либеральных деловых кругов А. Бубликов назвал эти налоговые законы одного из лидеров российских либералов «социалистическими»[2292]. Н. Покровский подверг законы жесткой критике, указывая что их введение «приведет к фактическому уничтожению источников данного налога, а значит, сведет на нет и сам подоходный налог…»[2293]. «Само собою разумеется, нет той истины, которая, при ничем не ограниченном ее проведении, не могла бы довести до абсурда, — подчеркивал Н. Покровский, — Если увеличить ставки подоходного налога до бесконечности, то можно уничтожить всякую собственность»[2294].

Несомненно убежденный либерал А. Шингарев, понимал все последствия своего решения, но он пошел на такое повышение налогов не по доброй воле, а от отчаяния, от невозможности восстановить правительственный кредит никакими другими средствами. Это был наглядный жест, демонстрировавший тот тупик, в который зашли государственные финансы. Однако даже такие меры были уже паллиативом: к сентябрю 1917 г. Россия стала полным экономическим банкротом (См. гл. Денег!!!).

Факт банкротства России подчеркивала величина ее внешнего долга, для покрытия которого, видный представитель либеральных деловых кругов А. Бубликов в начале 1918 г. фактически рекомендовал, продать союзникам все «имущество России, которое только может быть ею продано, как то: банков, фабрик, заводов, залежей ископаемых, земель, поддающихся ирригации, лесов…»[2295]. Стоимость только внешнего долга России, по текущему курсу, в 2–3 раза превышала: величину капиталов вложенных во всю русскую промышленность и торговлю, в акционерной форме (5 млрд. руб.) + стоимость основных капиталов всех русских банков вместе взятых (1 млрд. руб.) + стоимость всей русской железнодорожной сети (9 млрд. рублей)[2296].

Вся собственность России, по сути, была уже заложена в иностранных банках, и выкупить ее обратно она не могла ни при каких условиях. «Россия, — констатировали этот факт американские эксперты Л. Пазвольский и Г. Мултон, — не будет иметь возможности платить (даже) процентов ни по военным, ни по довоенным государственным долгам, ни по процентам, ни по дивидендам, причитающихся иностранным держателям русских промышленных ценных бумаг»[2297]. Фактически большевики национализировали собственность уже не российских владельцев, а иностранных банкиров и кредиторов, которым она, по сути, принадлежала.

Оставалась правда еще надежда на германские репарации: все союзники по Антанте, отмечал министр иностранных дел Австрии О. Чернин, «живут надеждой, что побежденные центральные державы заплатят за все и таким образом спасут их»[2298]. Однако все эти надежды были тщетны, поскольку Германия просто физически не могла удовлетворить всех репарационных требований победителей.

Статья 116 Версальского договора давала России право на возмещение военных долгов за счет Германии на сумму в 16 млрд золотых рублей (1,7 млрд фт. ст.), кроме этого, по статье 177 Россия имела право на репарации[2299]. Поскольку победители первоначально собирались получить с Германии порядка 13 млрд фт. ст. эта сумма не казалась чрезмерной. Однако, по мнению Дж. Кейнса и британского казначейства, все эти надежды были тщетны — максимальная сумма, которую могла выплатить Германия, составляла всего 2 млрд фт. ст., но даже при этом, Кейнс добавлял: «При всех реальных обстоятельствах я не верю, что она может заплатить столько»[2300]. Кейнс оказался прав: попытка выплаты Германией в 1921 г. уже первого транша репараций, в размере всего ~ 50 млн. ф.ст., приведет к гиперинфляции. От окончательного финансового краха Германию, и то на время, спасут только американские кредиты.

* * * * *

Отношение большевиков к частной собственности во многом определялось их идеологическими установками. Последние звучали уже в «Манифесте коммунистической партии», где основоположники коммунизма требовали ликвидации частной собственности, отмечая при этом, что «отличительной чертой коммунизма является не отмена собственности вообще, а отмена буржуазной собственности…, если капитал будет превращен в коллективную, всем членам общества принадлежащую собственность, то это не будет превращением личной собственности в общественную. Изменится лишь общественный характер собственности. Она потеряет свой классовый характер»[2301]. По сути это означало переход к неким формам государственного капитализма.

Какими будут эти формы? Какая сила, после ликвидации конкуренции и личного, материального интереса обеспечит их движение? На эти ключевые вопросы Маркс и Энгельс ответов не дали. «Единственный серьезный теоретический обоснователь экономического социализма, Маркс, — отмечал в этой связи С. Витте, — более заслуживает внимания своею теоретической логичностью и последовательностью, нежели убедительностью и жизненной явностью. Математически можно строить всякие фигуры и движения, но не так легко устраивать на нашей планете при данном физическом и моральном состоянии людей. Вообще социализм для настоящего времени очень метко и сильно указал на все слабые стороны и даже язвы общественного устройства, основанного на индивидуализме, но сколько бы то ни было разумного жизненного иного устройства не предложил. Он силен отрицанием, но ужасно слаб созиданием»[2302].

К подобным выводам приходил в 1918 г. и видный представитель либеральных деловых кругов А. Бубликов: то «что мир идет к социализму — это ясно. Спорить с этим было бы неумно. Слишком много грехов накопилось за капиталистически строем, слишком много страданий масс, слишком оскорбляет он чувство справедливости, чтобы человечество не чаяло в крушении капитализма пути к своему счастью… Между тем социалистическая мысль если и поработала много в сфере вопросов распределения благ, то область вопросов созидания благ, вопросов развития производства ей была почти чужда или, во всяком случае, она не разработала их с тою же обстоятельностью»[2303].

Объясняя этот «пробел» в учении классиков, Ленин отмечал, что «у Маркса нет ни тени попыток сочинять утопии, по-пустому гадать насчет того, чего знать нельзя. Маркс ставит вопрос о коммунизме, как естествоиспытатель поставил бы вопрос о развитии новой, скажем, биологической разновидности, раз мы знаем, что она так-то возникла и в таком-то определенном направлении видоизменяется…»[2304].

«Все, что мы знали, что нам точно указывали лучшие знатоки капиталистического общества, наиболее крупные умы, предвидевшие развитие его, это то, — указывал Ленин, — что преобразование должно исторически неизбежно произойти по такой-то крупной линии, что частная собственность на средства производства осуждена историей, что она лопнет, что эксплуататоры неизбежно будут экспроприированы… Это мы знали, когда брали власть для того, чтобы приступить к социалистической реорганизации, но ни форм преобразования, ни темпа быстроты развития конкретной реорганизации мы знать не могли. Только коллективный опыт, только опыт миллионов может дать в этом отношении решающие указания…»[2305].

«Ясно, — только то, продолжал Ленин, — что для полного уничтожения классов надо не только свергнуть эксплуататоров, помещиков и капиталистов, не только отменить их собственность, надо отменить еще и всякую частную собственность на средства производства, надо уничтожить как различие между городом и деревней, так и различие между людьми физического и людьми умственного труда. Это — дело очень долгое. Чтобы его совершить, нужен громадный шаг вперед в развитии производительных сил…»[2306].

«Неужели не ясно, — пояснял свою мысль Ленин, — что в материальном, экономическом, производственном смысле мы еще и в преддверии социализма не находимся»[2307]. И в этот период «неизбежное неравенство людей» сохраняется, поскольку, подчеркивал Ленин слова К. Маркса, «право никогда не может быть выше, чем экономический строй и обусловленное им культурное развитие общества…»[2308].

Пояснением позиции Ленина может служить его ответ на выступление министра труда Временного правительства, меньшевика М. Скобелева, который в мае 1917 г. заявлял: «мы возьмем всю прибыль, 100 % возьмем… Министр Скобелев идет дальше самого крайнего большевика…, — отмечал Ленин, — Никогда мы не предлагали брать 100 % прибыли… Если вы возьмете резолюцию нашей партии, вы увидите, что мы предлагаем в ней в более обоснованной форме тоже, что я предлагал. Должен быть установлен контроль над банками, а потом справедливый подоходный налог»[2309].

И придя к власти, большевики, декретом от 24 ноября 1917 г. о взимании прямых налогов подтвердили налоговый закон от 12 июня 1917 г., изданный либеральным (буржуазным) министром Временного правительства в развитие закона 6 апреля 1916 г.[2310] Таким образом, сразу после своей революции большевики пошли не в след за идеями радикального коммунизма, а по пути Реформации капитализма: «ведь подоходный налог предполагает непременно и неизбежно собственность, дающую доход, — пояснял Н. Покровский, — а коммунизм и социализм ее отрицают. Поэтому подоходный налог является компромиссом…»[2311].

Пояснением происходивших изменений могли служить и выводы, к которым в августе 1918 года приходил далекий от симпатии к большевикам видный ученый В. Гриневецкий: «Никогда еще, вероятно в истории столь ярко-социалистический флаг не прикрывал столь буржуазное содержание, как в нашей революции. Весь ход революции вкратце можно охарактеризовать одной формулой: социализму — форма, буржуазности — суть, и такое содержание явлений можно раскрыть в самых по внешности «социалистических» актах и действиях…»[2312].

С началом интервенции Декрет от 23 сентября 1918 г. внес в Закон о подоходном обложении существенные изменения, которые расширили облагаемую базу доходов плательщиков. Постановление от 27 марта 1919 г. возродило принцип установления дифференцированных необлагаемых минимумов доходов. Однако поступления подоходного налога не окупали даже содержание органов по его взиманию, и в декабре 1919 г. действие подоходного налога было приостановлено. Подоходное обложение будет введено вновь уже во времена НЭПа декретом от 23 ноября 1922 г.[2313]

Интервенция и гражданская война, окончательно разорили страну. Фактически тотальная война для России длилась почти в два раза дольше, чем для остальных участников Первой мировой. И именно, продолжительность войны, указывал в своей «Стратегии» в 1911 г. один из ведущих военных теоретиков ген. Н. Михневич, является, в данном случае, решающим фактором: «Главный вопрос войны, не в интенсивности напряжения сил государства, а в продолжительности этого напряжения, а это будет находиться в полной зависимости от экономического строя государства…»[2314].

В результате полного разорения страны, для ее выживания большевикам пришлось применять более радикальные мобилизационные меры, чем европейским странам, а именно не просто ограничиться «эвтаназией рантье» — национализировать доходы от собственности, но и национализировать саму собственность.

Тотальная национализация, была вынужденной мерой, которую большевики изначально даже не планировали. «Та массовая поголовная национализация, которую мы проводили в 17–18 гг.», подчеркивал этот факт Троцкий, совершенно не отвечала организационным возможностям рабочего государства, которые «чрезвычайно отставали от суммарной национализации. Но суть-то в том, что эту национализацию мы производили под давлением гражданской войны…»[2315].

* * * * *

Национализация — реквизиции не были изобретением большевиков, например, еще в 1900 г. в сенатских разъяснениях к проекту нового закона говорилось, что «обязанность частного лица уступить свое право собственности на необходимое для государственной или общественной пользы имущество вытекает из закона и не дает собственнику права на иск об убытках за отчуждаемую у него землю»[2316]. Подобные настроения встречались даже и в таком оплоте «естественного права», как Англия, где видный историк Дж. Сили в начале ХХ века шел еще дальше: «Правительства не следует отождествлять с частными собственниками, и потому нет основания считать, что государства имеют право, и тем паче, что они обязаны возвращать то, что ими приобретено незаконно»[2317].

В связи с большим распространением реквизиций во время Первой мировой войны, их правомочность потребовала специального рассмотрения Совета министров. Последний признал судебный спор частных лиц с ведомствами по оценке имущества допустимым[2318], но по обстоятельствам военного времени, до самого конца существования царизма — оставался в силе бессудный, административный способ оценки[2319]. Против вторжения суда в дела о правительственной экспроприации говорила, отмечал в 1916 г. В. Исаченко, вся традиция законодательства, относившая такие дела к числу «бесспорных» для казны, таких, кои «ведению судебных установлений не подлежат»[2320].

Конечно, речь здесь шла о возмездных реквизициях и экспроприациях. И большевики, придя к власти, так же были сторонниками выплаты компенсаций за национализированную собственность: «Революция была бы, вероятно, более гуманной, если бы пролетариат имел возможность «откупиться от всей этой банды», как выразился некогда Маркс, — писал Троцкий, — Но капитализм во время войны возложил на трудящихся слишком великое бремя долгов и слишком глубоко подорвал почву производства, чтобы можно было серьезно говорить о таком выкупе, при котором буржуазия молчаливо примирилась бы с переворотом. Массы слишком много потеряли крови, слишком исстрадались, слишком ожесточились, чтобы принять такое решение, которое им было бы не под силу экономически»[2321].

Слова Троцкого подтверждали оценки, сделанные еще в период Временного правительства, когда вопрос о земельной реформе стал вопросом революции. Тогда, оценивая предложения по выкупу за счет государства помещичьей земли, проф. Ц. Каценеленбаум подсчитал, что «общая сумма компенсации равнялась бы 5 млрд руб.»[2322]. Т. е. примерно 1,5 годовых бюджета Российской империи 1913 г. Но «государство находилось на краю банкротства и Россия, — по словам лидера эсеров В. Чернова, — была обязана либо отказаться от земельной реформы, либо провести ее без выкупа»[2323].

Кроме этого «после завершения выкупа казне пришлось бы выплачивать 300 млн. руб. годовых процентов по старым и новым долгам»[2324]. В настоящее время, комментировал В. Чернов, крестьяне платили дворянам около 300 млн. руб. в год за аренду, после реформы помещики получали бы те же 300 млн. руб. в год, но под другим названием[2325]. «Разве для этого мы боролись десятки лет? — заявляли крестьяне, — Разве для этого мы делали революцию?»[2326]

Безвозмездную национализацию начало именно первое — либерально-буржуазное Временное правительство: всего через две недели после своей Революции (17 марта), оно национализировало собственность царской семьи: «Удельные имущества, предприятия и капиталы признаны Временным правительством за национальное достояние»[2327].

Газеты тех дней подсчитывали «личное богатство Романовых. Так, например, самому царю принадлежало одной земли в России 42,5 млн. десятин, да уделам 8 млн., будто бы царь Александр II по освобождении крестьян, которых было у него лично 4 млн., получил с казны выкупных 48 млн. руб. Одним словом, как говорит «Русское слово» (самая массовая газета того времени), — «у самого бедного народа Европы были самые богатые цари»[2328].

И здесь Временное правительство не было оригинальным, во время всех буржуазных революций и французской, и английской победители национализировали сначала земли и имущество церкви, а затем короны… Окончательную черту под разрешением вопроса собственности подводила гражданская война, следствием которой была конфискация собственности побежденных врагов. Характерной чертой всех буржуазных революций был раздел и немедленная реприватизация конфискованной, собственности между правящей и военной элитой победителей. При этом использовались различные механизмы от прямой раздачи, до продажи за символическую цену. Одним из основных итогов любой буржуазной революции был передел не только власти, но и собственности.

Юридическое право этой национализации базируется на том, что в период революции она обладает правом «первичной легитимности», поскольку любые юридические права и нормы привязаны к определенному механизму хозяйствования, который в указанные моменты перестает действовать, а следовательно, прекращает действие и соответствующее право. Указывая на эту данность, Деникин отмечал, что: «Революция с точки зрения государственного строительства есть разрыв непрерывности (переход «порядок — хаос»). В это время утрачивает силу старый способ легитимации власти»[2329] и в той же мере — собственности.

В результате, после революции происходило не возвращение старого права собственности, а установление нового. Примером здесь может являться период буржуазных революций в Англии и Франции, когда произошел переход от традиционного, феодального отношения к собственности, которое Т. Гоббс охарактеризовал, как: «отсутствие собственности, отсутствие владения, отсутствие точного разграничения между моим и твоим»[2330], к гражданскому — «естественному» частному праву собственности.

* * * * *

Национализации частной собственности в России способствовала еще одна из ее особенностей, резко отличавшей ее от стран Запада: «Русскую революцию сравнивают с французской. Не говоря о бесчисленных прочих различиях между ними, достаточно назвать одно, — отмечал М. Вебер, — Даже для «буржуазных» участников освободительного движения собственность перестала быть священной и вообще отсутствует в списке взыскуемых ценностей»[2331]. «Русский народ, — подтверждал Н. Бердяев, — не знал римских понятий о собственности»[2332].

Отношение русской цивилизации к собственности выковалось в особенностях ее непрерывной борьбы за выживание. Собственность, даже у высших сословий России не обладала абсолютным приматом, и всегда была подчинена мобилизационным нуждам государства, выраженным в воле монарха. «Состояние не дает русским дворянам тех преимуществ, с коими оно обычно сопряжено в иных краях…, — подчеркивал этот факт еще Н. Тургенев, — В России человека определяет его чин… Именно поэтому русские более чем, кто-либо равнодушны к состоянию и даже заслугам. Ежедневный опыт убеждает, что милости государя важнее того и другого»[2333].

«У русских понятие о частной собственности выражено менее отчетливо, чем у римлян и европейцев…, — подтверждал немецкий философ В. Шубарт, — между моим и твоим у русских нет столь строгой границы, как у последних»[2334]. Наиболее отчетливо это различие проявлялось в отношении к земле: «В то время как за границей национализация земли имеет характер радикальной реформы, — отмечал в 1897 г. «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Эфрона, — в России она поддерживается не только либеральными органами печати, но и самыми консервативными…»[2335].

«Крайнее правое крыло этого (черносотенного) движения, — подтверждал товарищ министра внутренних дел С. Крыжановский, — усвоило себе почти ту же социальную программу и почти те же приемы пропаганды, какими пользовались партии революционные. Разница была в том лишь, что первые обещали массам насильственное перераспределение собственности именем самодержавного царя, как представителя интересов народа и его защитника от утеснения богатых, а вторые — именем рабочих и крестьян…»[2336].

Вопрос национализации земли, требует, прежде всего, ответа на вопрос: откуда она вообще взялась у дворян?

Помимо жалования за службу, одним из основных истоков крупного дворянского землевладения стала своеобразная «дворянская революция», которая началась с опричнины И. Грозного. Основная цель последней заключалась в мобилизации (централизации) государственной власти, без чего выживание и развитие государства было невозможно. «В каждом сильном народе в периоды, когда он вступает в борьбу со своими соседями, развиваются внутренние процессы, ведущие его к сильной центральной власти, — подчеркивал эту закономерность ген. Н. Головин, — Так, Римская республика во время войны объявила диктатуру; так, Московская Русь, боровшаяся за свержение татарского ига, рождает самодержавие русского царя…»[2338].

«Дворянская революция» была направленна, прежде всего, против правящего боярского сословия, владевшего «княжеской» землей. На направляющую силу «революции» И. Грозного указывал в своем письме кн. А. Курбский: «писарям русским князь великий зело верит, и избирает их ни от шляхетского роду, ни от благородна, но паче от поповичей или от простого всенародства…»[2339]. Толчок к «революции» дало «Уложение о службе» 1555 г., которое практически уравняло права дворянства и боярства.

Начавшаяся через 10 лет опричнина привела в итоге к дикой анархии, вошедшей в историю под названием Смуты. Порожденная ею непримиримая борьба, втянула в себя все классы и сословия, доведя страну до «холопьего бунта», и призыва польских интервентов. О степени ожесточенности этой борьбы говорит, тот факт, что в момент наибольшего упадка 1614–1616 гг., в вотчинах Троицкого монастыря «размеры пашни… уменьшаются, сравнительно с данными 1592–1594 годов, более чем в 20 раз; число крестьян, населяющих Троицкие вотчины, убывает более чем в 7 раз»[2340].

«Что касается до земель, движимого имущества и другой собственности простого народа то все это, — отмечал Д. Флетчер в 1591 г., — принадлежит ему только по названию и на самом деле нисколько не ограждено от хищничества и грабежа как высших властей, так даже и простых дворян, чиновников и солдат…, простой народ подвержен такому грабежу и таким поборам…, что вам случается видеть многие деревни и города…, совершенно пустые, народ весь разбежался по другим местам от дурного с ним обращения и насилий»[2341]. Брошенная и запустелая земля в 1620-е годы «составляла не менее 80 %, поднимаясь иногда до 95 %»[2342]. И только спустя почти 100 лет после начала опричнины, началось восстановление.

И «уже на другой день Смуты, — по словам М. Покровского, — началась настоящая оргия крупных земельных раздач…»[2343]. Дворянам раздавались конфискованные «княжеские», уже неоднократно, за время Смуты, переходившие из рук в руки, «дворцовые» и «черные» (крестьянские) земли. «Так, дворянство, — отмечал М. Покровский, — окончательно усаживалось на места боярства, выделив из своей среды новую феодальную знать, подготовляя расцвет нового феодализма XVIII века»[2344].

И только в середине 1870-х гг. вновь начнет подниматься вопрос о земле: «В настоящее время, — писал в те годы известный смоленский помещик А. Энгельгардт, — вопрос о крестьянской земле, о крестьянских наделах сделался вопросом дня»[2348]. «Мужики ждут только милости насчет земли. И платить готов, и начальство, и самоуправство терпеть и ублажать готовы, только бы землицы прибавили…, насчет земли толков, слухов, разговоров не оберешься. Все ждут милости, все уверены — весь мужик уверен, что милость насчет земли будет. Любой мальчишка стройно, систематично, «опрятно» и порядочно изложит вам всю суть понятий мужика насчет земли, так как эти понятия он всосал с молоком матери»[2349].

Слухи усилились с 1878 г. «После взятия Плевны о «милости» говорили открыто на сельских сходах… Все ожидали, что тогда в 1879 г. выйдет «новое положение» насчет земли… мысль о «милости» присуща каждому — и деревенскому ребенку, и мужику, и деревенскому начальнику, и солдату, и жандарму, и уряднику из простых, мещанину, купцу, попу…Толки об этом никогда не прекращаются…»[2353]. Все это время «крестьяне безропотно переносили ужасы голода, не поддерживали революционные партии», — отмечает историк В. Кондрашин[2354]. «Даже во время ужасного голода 1891 г. крестьяне продолжали «страдать молча»»[2355].

Тем не менее, голод 1891 г. стал переломным. Неслучайно, по словам М. Покровского, «начало поворота современники, почти единогласно, связывают с неурожаем 1891 года»[2356]. Впервые о «ряде крестьянских беспорядков» циркуляр министерства внутренних дел сообщил в 1898 г.[2357] Причина этих беспорядков, указывал видный экономист-аграрник того времени П. Маслов, заключалась в том, что «центральный земледельческий район все больше и больше разорялся, причем процесс разорения постепенно захватывал и те области, которые, как редко населенные, после отмены крепостного права экономически развивались», «когда значительное количество крестьян оказалось в безвыходном положении… оно толкнуло их на отчаянную борьбу за существование»[2358]. ««Земли и хлеба «— такова, — отмечал П. Маслов, — краткая формула, в которой на первой стадии развития выражается тенденция современного крестьянского движения»[2359].

С 1901 г. крестьянские волнения начнут вспыхивать по всей стране, основная причина этого заключалась в том, что бездействие властей похоронило надежды крестьян на «милость» дарованную сверху. Характеризуя настроения крестьян, П. Маслов приводил слова помещиков в 1902 г.: «Надо бежать, пока не сожгли, или не повесили на воротах. Происходит какая-то пугачевщина. По деревне нельзя пройти, не услышав вслед угрозы… Говорят, что надеяться нечего, надо идти самим и отбирать землю у богачей. Над теми, которые все еще надеются и чего-то ждут, открыто насмехаются и говорят: «Да, жди!..»»[2360].

Рост аграрных «преступлений», привел к тому, что «треть России находится в положении усиленной охраны, то есть вне закона, — указывал в своем письме Николаю II в 1902 г. Л. Толстой, — Армия полицейских — явных и тайных — все увеличивается… Везде в городах и фабричных центрах сосредоточены войска и высылаются с боевыми патронами против народа»[2361]. В 1903 г. были учреждены по деревням полицейские стражники для усиления сельской полиции в 46 губерниях, «в целях охранения благочиния, спокойствия и порядка»[2362]. «Теперь нас затянули, как тугую супонь, — отвечали на это крестьяне, — Позавидовали нашему нищенскому куску, суму забрали и веревочку оторвали. Как теперь жить, все нам запрещено. Только одно дозволено: детей плодить, нищих»[2363].

Основной причиной растущего напряжения Л. Толстой считал именно земельный вопрос: «Я лично думаю, — писал он Николаю II, — что в наше время земельная собственность есть столь же вопиющая и очевидная несправедливость, какою было крепостное право 50 лет тому назад»[2369]. Кульминацией станет Первая русская революция 1905 г. движущей силой, которой, по словам С. Витте, являлось именно крестьянство: «Самая серьезная часть русской революции 1905 года, конечно, заключалась не в фабричных, железнодорожных забастовках, а в крестьянском лозунге: «Дайте нам землю, она должна быть нашей, ибо мы ее работники» — лозунги, осуществления, которого стали добиваться силою»[2370].

Характеризуя настроения крестьян во время революции 1905–1907 гг., журнал Вольного экономического общества сообщал: «Крестьяне старались, прежде всего, добыть землю своего помещика», «О претензиях крестьян на землю своих прежних помещиков пишут корреспонденты всех губерний». «Этого барина земля наша, и мы не дадим ее никому ни арендовать, ни покупать» гласят анкеты Вольного экономического общества»[2371].

Настроения крестьянства совершенно отчетливо передавали и выступления делегатов двух съездов Всероссийского Крестьянского Союза 1905 г. «Идеальная Россия их выбора, — отмечал исследователь крестьянских требований Т. Шанин, — была страной, в которой вся земля принадлежала крестьянам, была разделена между ними и обрабатывалась членами их семей без использования наемной рабочей силы. Все земли России, пригодные для сельскохозяйственного использования, должны были быть переданы крестьянским общинам, которые установили бы уравнительное землепользование в соответствии с размером семьи или «трудовой нормой», т. е. числом работников в каждой семье. Продажу земли следовало запретить, а частную собственность на землю — отменить»[2372].

В этих требованиях отражалась та особенность русского крестьянского землевладения, которая еще в 1881 г. приводила К. Маркса к выводу об отличии будущего развития России, в сравнении с Западом: «историческая неизбежность» прохождения всех фаз капитализма «точно ограничена странами Западной Европы», где «частная собственность, основанная на личном труде…, вытесняется капиталистической частной собственностью, основанной на эксплуатации чужого труда, на труде наемном». «Дело идет, таким образом, о превращении одной формы частной собственности в другую форму частной собственности. У русских же крестьян пришлось бы наоборот, превратить их общую собственность в частную собственность…». Поэтому в России, предупреждал Маркс, эволюция может пойти совсем другим путем[2373].

Даже крупнейшая либеральная партия — кадетов была вынуждена подчиниться этой силе и выступить в Государственной Думе с программой, в которую входило платное, принудительное отчуждение помещичьих земель[2376]. Отвечая на требования крестьянства, кадеты были вынуждены пойти еще дальше, и заявить, в лице одного из своих лидеров, видного экономиста, ректора Московского университета А. Мануйлова, что «земля не должна быть объектом частной собственности»[2377]. Эту программу поддержали даже «представители многих сельских патриотических организаций», представлявших консервативно-монархические круги, объединенные в «Союз русского народа», которые требовали отчуждения «за вознаграждение частновладельческих земель»[2378].

Конфликт с принципами нерушимости частной собственности, кадеты преодолевали принципом насущной необходимости общественных нужд (приводя пример отчуждение земли при строительстве железных дорог), а так же указанием на необходимость компенсации за злоупотребления помещиков во время реформы 1861 г. (в результате реформы, по европейской России, помещичьи крестьяне получили наделы площадью в среднем в 2 раза меньше, чем государственные и удельные, а оценена помещичья земля была в среднем в 2 раза дороже[2379]). Как следствие, утверждал А. Мануйлов, «Землевладельческий класс несет историческую ответственность за недостатки реформы 1861 г., и поэтому справедливо, чтобы он принял материальное участие и в их исправлении»[2380].

Однако, как свидетельствовал С. Витте: «все министры высказались против мысли о принудительном отчуждении частновладельческих земель, как мере для увеличения крестьянского землевладения, причем как главный довод всеми выставлялся принцип неприкосновенности и «святости» частной собственности; я присоединился к заключениям моих коллег, но выразил сомнение в возможности объяснить народу неосуществимость принудительного отчуждения частновладельческих земель после того, как все великое освобождение крестьян было основано на этом принципе платного, принудительного отчуждения; такая мера в настоящее время по моему мнению невозможна, потому что она способна окончательно поколебать и без того расшатанное финансовое и экономическое положение России войной и смутою»[2381]. Именно земельный вопрос стал камнем преткновения, сделавшим роспуск Первой Думы неизбежным.

При выборах во Вторую Государственную Думу крестьяне слали своим депутатам наказы, относительно которых Т. Шанин замечал: «фундаментальная однородность результатов, касающихся документов, которые были составлены различными крестьянскими общинами и группами по всей огромной стране, представляется поразительной. Примером могут служить наказы местных отделений Всероссийского Крестьянского Союза, подытоженные Дубровским. Требования передачи всей земли крестьянам и отмены частной собственности на землю были всеобщими (содержались в 100 % рассмотренных документов) и подавляющее большинство хотели, чтобы эта передача была осуществлена Думой (78 %). Требование закона, запрещающего использование наемного труда в сельском хозяйстве, также выдвигалось явным большинством (59 %)…»[2382].

Нарастающее давление крестьян привело П. Столыпина к мысли, «что близко уже то время, когда нам придется стать перед вопросом экспроприации частновладельческих земель»[2383].

Премьер попытался разрядить обстановку, призвав Николая II начать с себя. В своем письме сыну, Императрица-мать, на подобные предложения, ответила следующим образом: «насчет кабинетских и удельных земель, которые эти свиньи хотят отобрать по программам разных партий… (Нужно,) чтобы все знали уже теперь, что до этого никто не смеет даже думать коснуться, так как это личные и частные права императора и его семьи. Было бы величайшей и непоправимой ошибкой уступить здесь хоть одну копейку, это вопрос принципа, все будущее от этого зависит. Невежество публики в этом вопросе так велико, что никто не знает начала и происхождения этих земель и капиталов, которые составляют частное достояние императора и не могут быть тронуты, ни даже стать предметом обсуждения: это никого не касается нужно, чтобы все были в этом убеждены»[2384].

Тем не менее, поскольку «аграрное движение, охватившее всю Россию, побуждает его подумать о том, что царствующему дому следует стать во главе уступок земли неимущим крестьянам…» Николай II пошел «на продажу крестьянам 1 800 000 десятин удельной земли, состоящей у крестьян в аренде»[2385].

Другой мерой, реализованной П. Столыпиным, стала добровольная экспроприация помещичьих имений. Продажа поместий стимулировалась тем, что «создавшееся отношение крестьян к помещикам делало невозможным не только жизнь в имении и ведение сельского хозяйства, но даже и арендное пользование имением»[2386]. «За короткий срок помещиками было продано около 10,5 млн. десятин земли»[2387]. Сделано это было простым, но весьма дорогостоящим способом: «Крестьянский банк так поднял цены на землю, что помещики стали предпочитать продажу имений риску самостоятельного хозяйствования»[2388]. «Покупка помещичьих земель по искусственно вздутым ценам, — отмечал в этой связи П. Маслов, — всей тяжестью ложится на государственный бюджет, потому что купленные земли не оправдывают расходов, которые несет крестьянский банк»[2389]. Лидер кадетов П. Милюков по этому поводу замечал, что П. Столыпин ««экспроприирует» казну в интересах 130 000 владельцев»[2390].

Однако даже такая щедрая национализация вызвала взрыв негодования справа. Лидер правых в Госсовете П. Дурново усмотрел в указе Столыпина о Крестьянском банке «посягательства на священные права собственности»[2391]. Союз земельных собственников нашел, что «политика нынешнего времени» губит «частновладельческое хозяйство и всю культуру страны из страха пред призраком народных волнений»[2392]. Видный помещик В. Гурко негодовал: «какая разница в том, каким путем нам снимут голову»[2393]. В докладе на V съезде Объединенного дворянства он характеризовал деятельность Крестьянского банка, как «самое энергичное осуществление на практике социал-революционной земельной программы»[2394].

Мировая война подняла земельный вопрос с новой и неожиданной для правительства стороны, а именно с предъявления Ставкой, летом 1915 г. «решительного требования об издании теперь же торжественные Монаршего акта, возвещающего о наделении землею наиболее пострадавших и наиболее отличившихся воинов. Надел должен быть не менее 6–9 десятин…». Свое требование Начальник штаба Верховного Главнокомандующего объяснял тем, что «сказочные герои, идейные борцы и альтруисты встречаются единицами», что ‹таких не больше одного процента, a все остальные — люди 20-го числа», конечно, «драться за Россию красиво, но масса этого не понимает»[2401].

С началом Февральской революции, в своих программных декларациях от 3 и 6 марта либерально-буржуазное Временное правительство обошло аграрный вопрос стороной. Однако уже через месяц правительство, по словам А. Керенского «отступило перед насущной необходимостью… ради блага страны» и 2 апреля опубликовало проект аграрной реформы, предусматривающий передачу всей обрабатываемой земли тем, кто ее обрабатывает, и в тот же день образовало Главный земельный комитет. Окончательно основы земельного законодательства должно было рассмотреть Учредительное собрание[2402].

Позиция первого — либерального состава Временного правительства по двум ключевым вопросам: земле и миру привела к его падению. В новый состав Временного правительства, образованного 5 мая в качестве министра земледелия был включен лидер партии эсеров В. Чернов, который сразу же приступил к реализации программы своей партии. О ее характере говорило решение Всероссийского съезда крестьян в Петрограде 25 мая 1917 г., который отклонил проект резолюции кадетов о частной собственности на землю и 80 % голосов поддержал резолюцию эсеров, при участии Чернова, о «переходе всех земель в общее народное достояние для уравнительного пользования без всякого выкупа»[2403]. Однако все попытки Чернова хотя бы частично реализовать эту программу блокировались правительством.

Двусмысленный радикализм аграрной политики Временного правительства, с одной стороны провозглашающего своей целью общественную собственность на землю, а с другой — пытающегося любыми средствами сохранить частную собственность прежних владельцев, привел к тому в «течение лета аграрные беспорядки делались все более и более ожесточенными, что объяснялось и сотнями тысяч дезертиров, хлынувших с фронта в деревню»[2406].

Попыткой остановить волну народной стихий стал мятеж ген. Л. Корнилова в августе 1917 г. Аграрная программа генерала, заключалась в том, что, во-первых, земля передает безвозмездно только солдатам с передовой или их семьям; во-вторых, при «национализации» земли делать многочисленные и сильно растяжимые исключения в пользу землевладельцев[2407].

Подобные идеи получили тогда широкое распространение. Так, например, Деникин вспоминал, что в армию «приезжало много прожектеров с планами спасения России. Был у меня, между прочим, и нынешний большевистский «главком», тогда ген. П. Сытин. Предложил для укрепления фронта такую меру: объявить, что земля — помещичья, государственная, церковная — отдается бесплатно в собственность крестьянам, но исключительно тем, которые сражаются на фронте. Я обратился, — говорил Сытин, — со своим проектом к Каледину, но он за голову схватился: «Что вы проповедуете, ведь это чистая демагогия!»»[2408]

Действительно для реализации данной программы пришлось бы объявить войну всему остальному крестьянству. Позицию последних передавали «Известия крестьянских советов», где 19 августа 1917 г. была опубликована сводка 242 наказов, избирателей своим представителям на первом Всероссийском съезде крестьян. Сводный наказ гласил: «Право частной собственности на землю отменяется навсегда». «Право пользования землею получают все граждане… желающие обрабатывать ее своим трудом». «Наемный труд не допускается». «Землепользование должно быть уравнительным, т. е. земля распределяется между трудящимися, смотря по местным условиям, по трудовой или потребительской норме»[2409].

Причину краха Временного правительства лидер эсеров В. Чернов находил именно в том, что главный — Земельный вопрос так и остался неразрешенным: «Керенскому казалось, что в России «повторяется история Французской революции». К несчастью у него сложилось ложное представление об этой революции. П. Кропоткин давно заметил, что истинная история четырнадцати месяцев — с начала июня 1793 по конец июля 1794 г. — еще не написана; люди изучали внешнюю сторону событий, царство террора, в то время как их глубинная сущность заключалась не в терроре, а в массовом переделе земельной собственности, аграрной революции. Отмена феодальных привилегий и льгот безо всякой компенсации «и была завершением революции»»[2410].

«К октябрю 1917 г. в деревнях земля давно была взята и поделена. Догорали помещичьи усадьбы и экономии, дорезали племенной скот и доламывали инвентарь. Иронией поэтому звучали слова правительственной декларации, — отмечал ген. Деникин, — возлагавшей на земельные комитеты упорядочение земельных отношений и передавшей им земли «в порядке, имеющем быть установленным законом и без нарушения существующих норм землевладения»[2411].

«Зимний дворец был взят большевиками около 11 часов вечера 7 ноября. В 2 часа ночи на 8 ноября, то есть через три часа, декрет Ленина о земле был уже издан»[2412]. Большевистский «Декрет о земле, провозгласивший, что «помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа», ограничился, по сути дела, — указывает французский историк Н. Верт, — лишь узаконением уже свершившегося факта стихийного захвата земли, который осуществлялся в деревнях с апреля 1917 г.[2413]

«Декрет о земле» считается каноническим образцом отношения большевиков к собственности. Однако на деле принимая «Декрет о Земле» большевики были вынуждены пойти гораздо дальше собственных устремлений. Социал-демократы, к которым относились и большевики, утверждали, «что идея «равной» и «справедливой» дележки и вообще всякой «дележки» наполнена мелкобуржуазным и цеховым духом, противоречит техническому и экономическому прогрессу и в силу этого реакционна, эсеры (выступавшие за крестьянский передел земли) отвечали, что эта идея направлена против собственности вообще и что к этой идее толкает нас политическая реальность»[2414].

Что лежало в основе этой политической реальности, указывал Ч. Саролеа: «До сих пор в России мы видели только предварительный, разрушительный период. Так вот, разрушение одинаково во все времена и во всех местах. В каждой стране здание сносят почти одинаково. Подрывать и взрывать — процессы универсальные, динамит космополитичен; только когда здание поднимается над землей, начинают проявляться черты национальной архитектуры. И поэтому только тогда, когда мы начинаем думать о возможностях конструктивной революции в России, возникают различия, гораздо более важные, чем любые аналогии, и которые должны полностью изменить наш прогноз событий…, здесь решающее значение имеет крестьянство, которое составляет 85 % населения. Какой бы предварительный успех ни был достигнут революционерами, окончательный успех будет зависеть от поддержки мужиков»[2415].

И именно их настроения определяли сущность политической реальности. Она совершенно отчетливо прозвучала в ноябре 1917 г., обеспечив эсерам большинство на выборах в Учредительное собрание. Крестьянство массово проголосовало за партию, которая устами одного из своих идеологов П. Вихляева провозглашала: «Частной собственности на землю не должно существовать, земля должна перейти в общую собственность всего народа — вот основное требование русского трудового крестьянства»[2416].

Именно крестьянский характер революции в России вынудил большевиков принять эсеровский «Декрет о земле». Об этом Ленин прямо заявил всего через три дня после революции, 10 ноября, на Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов: «большевики идут на уступки» принятием левоэсеровского проекта о земле, который они «не разделяют»[2419]. Ровно через месяц после роспуска Учредительного собрания 19 февраля 1918 г. Ленин подписал «основной закон о социализации земли», который, как отмечал «белый» ген. Н. Головин, «являлся ничем иным, как осуществлением аграрной программы социалистов-революционеров (эсеров)»[2420].

Вместе с тем, принимая эсеровский декрет, Ленин фактически дезавуировал ключевой эсеровской тезис — о национализации всей земли. «Основной доклад (Ленина по декрету «О земле») вообще умалчивает о новой форме собственности на землю. Даже и не слишком педантичный юрист должен прийти в ужас от того факта, что национализация земли, новый социальный принцип всемирно-исторического значения, устанавливается в порядке инструкции к основному закону. Но тут нет редакционной неряшливости, — пояснял Троцкий, — Ленин хотел как можно меньше связывать априорно партию и советскую власть в неизведанной еще исторической области… Еще только предстояло определить на опыте, как сами крестьяне понимают переход земли «во всенародное достояние»»[2421].

«Декрет о земле», подтверждал последний министр земледелия Временного правительства С. Маслов, «трудно назвать законом, так он был краток, так неточен, так полно отдавал аграрный строй на волю гулявших тогда социальных волн»[2422].

Причина этого заключается в том, отвечал Ленин, что «мы не можем обойти… постановление народных низов, хотя бы мы были с ними не согласны. В огне жизни, применяя его на практике, проведя его на местах, крестьяне сами поймут, где правда… Жизнь лучший учитель, а она укажет, кто прав, и пусть крестьяне с одного конца и мы с другого будем решать этот вопрос… Мы должны следовать за жизнью, мы должны предоставить полную свободу творчества народным массам»[2423]. «Пусть сами крестьяне решают все вопросы и сами устраивают свою жизнь. Оппортунизм? Нет, — отвечал Троцкий, — революционный реализм»[2424].

В основе этого реализма лежал тот факт, что от принятия декрета о земле напрямую зависело признание крестьянством большевистской власти. Это признание обсуждалось через две недели после свершения большевистской революции, на Чрезвычайном Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов[2425]. На этом съезде крестьянство, по сути, предъявило большевикам ультиматум, «Троцкий и Ленин сначала добивались от них уступок», но безуспешно[2426]. «Ни одна революционная партия, которая не ставила предоставление земли крестьянам первым пунктом своей политической платформы, — приходила к выводу по результатам съезда американская журналистка Б. Битти, — не могла надеяться утвердиться в России»[2427].

С началом гражданской войны «Белые» попытались перехватить инициативу, предложив крестьянам свои варианты решения «земельного вопроса»:

Позиция Деникина была отражена в его манифесте от 5 апреля 1919 г.: «полное разрешение земельного вопроса для всей необъятной России будет принадлежать законодательным учреждениям, через которые русский народ выразит свою волю». Но жизнь не ждет, — говорилось далее, — и необходимо принять меры, которые должны сводиться к следующему: а) обеспечение интересов трудящихся; б) сохранение за собственниками их прав на землю; в) часть земли может переходить от прежних владельцев (помещиков) к малоземельным, путем или добровольных соглашений, или принудительно, но обязательно за плату; г) казачьи земли отчуждению не подлежат»[2428].

И «с продвижением армий Юга вглубь Украины и РСФСР помещики возвращались «к себе» в имения, и начиналась жесточайшая расправа с крестьянством с помощью добровольческих войск и специальных карательных отрядов. Деникин и Лукомский в своих воспоминаниях скорбят об этом печальном факте. Деникин даже отдавал грозные приказы, воспрещавшие «насилия»[2429]. Но ведь им же изданный закон, — отмечал красный командарм А. Егоров, — толкал на это помещиков»[2430]. «Идеологическое «Непредрешенчество» Белого Движения в аграрном вопросе, — подтверждал «белый ген. Н. Головин, — привело на практике к реставрационно-классовой политике»[2431].

«Не было ни идеологов, ни исполнителей, — оправдывался Деникин, — Все, что можно было и вероятно должно, — это соблюсти «непредрешение», отказаться вовсе от земельного законотворчества, приняв колчаковскую программу…, рискуя разрывом с правыми кругами и, следовательно, осложнениями в армии»[2432]. Пойти на это Деникин не мог, тем самым он вступал в непримиримый конфликт с крестьянством, которое ответило на его программу почти поголовным восстанием против деникинцев и казаков.

В Сибири, при создании Временного Всероссийского правительства, на Уфимском государственном совещании 18 сентября 1918 г. эсеры были вынуждены уступить кадетам и меньшевикам, и так же отдать решение вопроса о земле на волю будущего Учредительного собрания. Принятая эсерами формулировка, по заявлению представителя эсеров М. Гендельмана, должна была истолковываться так: «частная собственность отменена, а земля все же до решения в Учредительном собрании должна остаться в руках ее владельцев. Какое воздействие могло иметь на крестьян, — риторически вопрошал Н. Головин, — подобное решение вопроса о земле?»[2433] О земле, которую крестьяне уже давно захватили и считали своей.

Колчак выражал свою позицию от имени своего правительства: «правительство стоит на точке зрения укрепления и развития мелкой земельной собственности за счет крупного землевладения»[2434]. «Я, — повторял Колчак, — был и есть сторонник передачи всей земли крестьянам и всем тем, кто хочет обрабатывать ее своими усилиями…»[2435]. Согласно его декларации уже захваченная крестьянами земля передавалась им во временное пользование (до созыва «Народного собрания», которое должно будет окончательно разрешить «земельный вопрос»), с обложением «особым земельным налогом для составления фонда вознаграждения землевладельцев и возмещения расходов казны»[2436].

Против декларации Верховного правителя выступила офицерская верхушка армии. Начальник Главного штаба Колчака ген. Лебедев в знак протеста перестал посещать заседания правительства, а офицерство, игнорируя декларацию, нередко при помощи карательных отрядов возвращало на места прогнанных помещиков[2437]. Крестьяне на основании декларации, опубликованной во всех уфимских и омских газетах, считавшие, что земля уже принадлежит им, отвечало массовыми крестьянскими восстаниями.

На всех территориях контролировавшихся «белыми»: на Юге России, в Сибири, повторялась одна и та же ситуация, что и на Северо-Западе России, где всего через полгода после прихода белых, «против ставшего всесильным помещика, с его грозным и безапелляционным — «вернуть!», к концу лета 1919 года вновь стоял угрюмый, раздраженный крестьянин»[2438].

Отчаявшись, один из видных деятелей февральского переворота и белого движения В. Шульгин писал в своих «еретических мыслях»: «Я думаю, что без решения аграрного вопроса ничего не будет. Наш мужик при всем своем варварстве здоров душой и телом, невероятно настойчив в своих основных требованиях. Наши помещики дряблы и телом и духом, и здоровый эгоизм собственника, столь сильный у англичанина и француза, в значительной степени ими утрачен. У меня появилось внутреннее убеждение, что бороться в этом отношении бесполезно. Но если землю все равно надо отдать, то возникает вопрос: правильно ли мы идем, откладывая этот вопрос до воссоздания России? Ведь главное препятствие этого воссоздания и есть эта проклятая земля»[2439].

«Вожди Белого Движения, пожелавшие привлечь в свои ряды русское крестьянство, — подводил итог «белый» ген. Н. Головин, — могли достигнуть этого не иначе, как сразу же резко решив вопрос о владении землей в пользу крестьян, то есть…, встав на рельсы «классовой крестьянской власти». Если такого решения не было, то Белое Движение было осуждено уподобиться двигателю без приводных ремней, то есть работающему вхолостую»[2440].

Однако, как отмечал главноуправляющий делами Верховного правителя и Совета министров Колчака Г. Гинс, «гражданская война с большевиками, пока ее вели адмирал Колчак и ген. Деникин, не могла гарантировать крестьянам перехода к ним помещичьих земель. Слишком много вокруг власти Российского Правительства накоплялось элементов старого режима, слишком робки и неопределенны были шаги правительства, направленные к реализации его обещаний. А между тем земельный вопрос есть основной вопрос всей русской революции»[2441].

«Теперь понятно, отчего, вопреки утверждениям эмигрировавших публицистов, народ, часто резко критикуя Советскую Власть, проявляя свое недовольство ею, все же смотрит на нее как на свою, родную и смел всех шедших на нее походом…, — приходил к выводу уже в эмиграции бывший октябрист А. Бобрищев-Пушкин, — Советская же власть для народа — своя, понятная, даже при ее ошибках, эксцессах, произволе, притеснениях. Пусть плохая, но своя. Народ здесь отличает самый институт Советской власти от дурных ее представителей… Его недовольство, местные восстания, все его свары с Советской властью — семейное дело… никого другого на смену Советской власти народ в Россию не пустит, и тщетно мечтают, внимая рассказам интеллигентных беженцев, парижские москвичи: «Нас призовут». Тех уступок, что они делают теперь, когда это им ничего не стоит, было бы довольно в свое время… Что же они не делали их тогда, когда земли и фабрики им принадлежали — не перекрестились даже после грома, грянувшего в 1905 г.? Как легкомысленно отнеслись русские правящие классы к данной историей двенадцатилетней передышке. А теперь поздно — и народу в высшей степени все равно, чем они его там одарят в Париже. Он и не подозревают об этом, работая на своих фабриках, на своей земле. И, право, способ, которым он их получил, не хуже других исторических способов, которыми были составлены латифундии и миллионные состояния»[2442].

Спад забастовочного движения, последовавший за Первой русской революцией, оказался недолговечным. Всего за 3 года с 1911 г. до середины 1914 г. количество бастующих выросло почти в 7 раз. «Петроград в 1914 г., перед самой войной, — вспоминал председатель Государственной Думы М. Родзянко, — был объят революционными эксцессами, Эти революционные эксцессы, возникшие среди рабочего населения Петрограда, часто влекли вмешательство вооруженной силы…»[2444].

В этих условиях объявление о мобилизации армии, при вступлении России в Первую мировую войну, сопровождалось подготовкой к милитаризации рабочих: 29 июля 1914 г. Военное министерство внесло в Совет министров проект правил об объявлении «казенных заводов, изготовляющих предметы, необходимые для обороны государства, на особом положении», по которым за ними закреплялись рабочие, которые лишались права перехода на другие предприятия, устанавливался особый режим работы, предполагающий карательные меры (вплоть до тюремного заключения) за небрежное выполнение работы и за неявку на рабочее место[2445].

Совет министров 3 августа в принципе утвердил представленный проект, но с отношения МВД, признал его «несвоевременным и могущим подать повод к нежелательным толкам и волнениям» в рабочей среде[2446]. Необходимость мобилизационных мер отпала сама собой, в связи с резким спадом, с началом войны, забастовочного движения: во 2-ом полугодии 1914 г, по сравнению с 1-ым, более чем в 10 раз[2447]. «Когда маленькой братской Сербии… был предъявлен… ультиматум, — отмечал этот факт М. Родзянко, — как волшебством сметено было революционное волнение в столице»[2448].

Ситуация стала обостряться только с начала 1915 г., что наглядно проявилось в изменившихся настроениях деловых кругов[2449]. Их отчетливо отражал рупор крупных предпринимателей газета «Утро России»: «Все рабочие должны быть мобилизованы, переведены на военное положение и прикомандированы на те предприятия, где они нужны»[2450]. «Правая пресса рьяно готовила общественное мнение к всеобщей милитаризации промышленных рабочих. Фабрика должна была превратиться в казарму с абсолютно воинской дисциплиной… Согласно законам военного времени, — пояснял В. Чернов, — тех, кто прекратил работу, можно было заставлять возобновлять ее силой»[2451].

В ответ на требования промышленников марте-мае проекты милитаризации рабочих обсуждались в Главном артиллерийском управлении (ГАУ) и Совете министров[2452]. 12 августа 1915 г. Министерство торговли и промышленности предложило «поставить как самую деятельность предприятий, так и взаимные отношения между заводоуправлениями и рабочими под непосредственное наблюдение правительственной власти»[2453]. В свою очередь Военное министерство внесло проект, согласно которому рабочие должны были получать отсрочку от мобилизации в армию на время работы, которую теряли в случае увольнения. Претензии рабочих и служащих должны были рассматриваться особым уполномоченным[2454].

Против правительственных проектов милитаризации промышленности единодушно выступили, как лидеры военно-промышленного комитета (ВПК), так и партии кадетов[2455]. Основная претензия заключалась в том, отмечал В. Лаверычев, что «законопроект вместе с рабочими и служащими закрепощает также и самих владельцев предприятий»[2456]. Совет Петроградского общества заводчиков и фабрикантов 14 августа постановил: «В договорные отношения сторон третьи лица вмешиваться не могут, если же…, все же последует вмешательство, то… в таком случае предприниматели слагают с себя всякую ответственность за последствия, сведения же о заработной плате пока не выдавать»[2457].

Таким образом, на законодательном уровне вопрос остался неразрешенным, и этим путем, утверждал видный правый политик П. Крупенский, он не мог быть разрешен вообще: «настоящий вопрос не следует проводить законодательным путем из опасения зажигательных речей, могущих вызвать волнения в рабочей среде». Решение проблемы, утверждал специалист в области трудовых отношений В. Литвинов-Фалинский, заключается в том, что: «вообще борьба с забастовками возможна не законодательным путем, а лишь в порядке управления…»[2458].

Это решение нашло свое воплощение в начале 1916 г., после того, как начальник Петроградского военного округа, обратился от своего имени с объявлением к рабочим о том, что в случае забастовки они будут немедленно заменены специалистами из нижних чинов, а военнообязанные рабочие будут призваны на действительную военную службу и затем в качестве нижних чинов будут назначены на те же места, где они прежде работали»[2459]. 21 февраля 1916 г. Совет министров одобрил эти меры, и издал на их основе обязательное постановление. Таким образом, отмечал В. Лаверычев, «милитаризация труда как бы узаконялась чисто административным путем»[2460].

Однако галопирующий рост цен приводил ко все большему обострению рабочего вопроса, и уже в марте 1916 г. Особое совещания по обороне приходило к выводу о необходимости «объявить на военном положении все заводы, выполняющие заказы по обороне государства, зачисляя всех подлежащих призыву рабочих и служащих на действительную военную службу в тех из означенных предприятий, где они находились в день объявления военного положения»[2461].

Таб. 14. Среднемесячное количество бастующих рабочих, и потерянных рабочих дней[2464] (Россия 1917 г. за 9 месяцев)

Очередная попытка правительства милитаризировать промышленность вновь встретила жесткое сопротивление делового мира. Причины этого крылись в том, что милитаризация ставила под контроль правительства прибыли промышленников, в то самое время, как, указывал в своем докладе Николаю II, начальник ГАУ ген. А. Маниковский: «наша промышленность, особенно металлообрабатывающая взвинтила цены на все предметы боевого снабжения до степени ни с чем не сообразной…»[2465].

Ситуацию того времени передавали дневниковые записи 1916 г. военного корреспондента М. Лемке: «Когда сидишь в Ставке, видишь, что армия воюет, как умеет и может; когда бываешь в Петрограде, в Москве, вообще в тылу, видишь, что вся страна… ворует. Все воруют, все грабят, все хищничают. И не надо очень глубоко вдумываться, что бы понять еще больший ужас: страна ворует именно потому, что армия воюет; а армия воюет потому, что страна в лице своих буржуазных правителей, предпочитает воровать… Бешеные цены, которые платит казна за все, создает у всех на глазах молниеносных миллионеров, иногда в несколько часов… Лицемерный крик «Все для войны!» искренен только у несмышленых или наивных единиц; массы грабителей и воров держат его искусственно на высоких нотах патриотизма. В этой стране нет понимания ее собственных интересов, потому, что у массы нет понимания самой страны. Россия, как таковая, всем чужда; она трактуется, как отвлеченная категория. Все казенное и народное это мешок, из которого каждый черпает, сколько может захватить… «Черт с ними со всеми, лишь бы сейчас урвать» — вот девиз нашего массового государственного и народного вора…». Россия это «страна где каждый видит в другом источник материальной эксплуатации, где никто не может заставить власть быть сколько-нибудь честной…»[2466].

«Инстинкты собственности столкнулись в сегодняшний день с инстинктами патриотизма… и интересы собственности, — подтверждал в октябре 1916 г. «Биржевых ведомостях» Н. Бердяев, — оказались ненадежными носителями этих (государственных) интересов, неспособными на жертвы»[2467]. «Создавалась целая армия «героев тыла», — вспоминал военный юрист плк. Р. Раупах, — которые мародерствовали во всех областях жизни страны: в торговой, промышленной и общественно-политической… В то же время, непривычные к деньгам, легко разбогатевшие «nouveaux-riches» проигрывали огромные суммы в игорных домах, наполняли театры и увеселительные заведения и устраивали попойки и безумные кутежи в ресторанах. И все это делалось открыто на глазах голодающей толпы»[2468].

«В конце ноября 1916 года с кафедры Государственной Думы были оглашены некоторые «военные прибыли» за отчетные 1915–1916 гг.: Товарищество Рябушинских–75 % чистой прибыли; Тверская мануфактура–111 %; Товарищество меднопрокатного завода Кольчугина — 12,2 млн. рублей, при основном капитале 10 млн.»[2469]. Валовая прибыль пяти крупнейших акционерных обществ Урала: «Богословское общество, имевшее в 1913 г. около 4 млн. валовой прибыли, получило в 1916 г. свыше 10,5 млн.; Белорецкое общество, имевшее в 1913 г. 0,86 млн. руб., в 1916 г. — 2,17 млн. и т. д. В общем, за два года войны валовая прибыль увеличилась в три раза»[2470]. И эти «неслыханные барыши…, — отмечал ген. А. Маниковский, — они получали с казны на самом «законном» основании»[2471].

Объяснение этого явления звучало в разговоре между Николаем II (Н) и А. Маниковским (М):

«— (Н) на вас жалуются, что вы стесняете самодеятельность общества при снабжении армии,

— (М) Ваше величество, они и без того наживаются на поставке на 300 %, а бывали случаи, что получали даже более 1000 % барыша[2472],

— (Н) Ну и пусть наживают, лишь бы не воровали.

— (М) Ваше величество, но это хуже воровства, это открытый грабеж.

— (Н) Все-таки не нужно раздражать общественное мнение»[2473].

Тем самым, по мнению историка Н. Яковлева, Николай II стремился откупиться от буржуазии «в экономическом отношении, чтобы ослабить ее политическое давление»[2474]. Эта политика привела к перераспределению национального капитала в пользу все более сужающегося круга буржуазии, спекулянтов и финансистов. Однако, как отмечал один из наиболее видных и активных представителей либеральной деловой среды А. Бубликов, «министерство финансов «не заметило» такого явления, как захват русских банков и промышленности отдельными лицами»[2475].

Концентрация капиталов на одном конце социальной лестницы сопровождалась таким же углубляющимся массовым обнищанием на другом. «В социальном отношении, — подтверждал Деникин, — война углубила рознь между двумя классами — торгово-промышленным и рабочим, доведя до чудовищных размеров прибыли и обогащение первых и ухудшив положение вторых»[2476].

В начале 1916 г. М. Лемке приходил к крайне пессимистичным выводам: «торгово-промышленный класс без органов и организации он крепко объединился и разоряет страну, как дикарь. Все это возможно в такой стране, где нет разумной и знающей жизнь власти, ни любви к родине, ни понимания своих элементарных гражданских обязанностей… Государственная Дума не внесла в это дело корректив: она принципиально высказалась против крутых административных мер…, и не указала ни на какие другие меры… Россия попала в безвыходное положение… Мы летим на всех парах к какому то страшному краю, к тому ужасному концу, который никому неясен, но неизбежен…»[2477].

Неспособность гражданской власти справиться с этими явлениями привела к тому, что для борьбы со шпионажем и спекуляцией, по предложению ген. М. Алексеева, при Ставке была создана оперативно-следственная комиссия ген. Н. Батюшина, деятельность которой оказалась весьма результативной. Однако, отмечает В. Шамбаров, «все это кончилось… ничем. Ни одно из перечисленных дел не дошло даже до суда… комиссию Батюшина обвинили в «беззакониях», обыски и изъятия документов трактовались как разгул реакции…». «Николай II не решился идти на обострение отношений с «общественностью» и закрыл все дела и саму комиссию Батюшина…»[2478]. «Немедленно после Февральской революции (всех арестованных комиссией) освободили, а сам Батюшин и многие его подчиненные заняли места в тюремных казематах»[2479].

Тревожный сигнал прозвучал в конце 1916 г., когда уже «не наметилось, а состоялось падение производства в горной и горнодобывающей промышленности (даже не считая Урала и Донбасса) с 1019,3 до 941,3 млн. руб… и чуть ли не во всех других отраслях, за исключением собственно военных…»[2480]. Выплавка чугуна начала стремительно падать уже с октября 1916 г. 1 февраля 1917 г., ввиду «наступившего кризиса», военный министр М. Беляев указал на необходимость «считаться с предстоящим… временным закрытием некоторых обслуживающих оборону заводов», что в феврале распространилось на Ижорский и Путиловский заводы[2481].

К середине февраля остановили работу половина домен Донецкого региона, остальные работали только на 50 % мощности. Остановился Путиловский завод, остановился Тульский завод, и Тамбовский, и Барановский пороховые заводы. Охтенское и Шоткинское предприятия работали лишь на треть своих мощностей. Руководитель ВПК «Гучков, — отмечал в эти дни ген. А. Нокс, — полностью разделяет идею о милитаризации труда, но заявляет, что подобный шаг должно предпринять лишь то правительство, что пользуется доверием народа. Еще несколько месяцев назад он предложил нормировать труд рабочих на военных заводах, но ничего так и не было сделано»[2482].

* * * * *

Февральская буржуазно-демократическая революция едва успела свершиться, а «правительство народного доверия» образоваться, как 16 марта на совещании, созванном министром торговли и промышленности А. Коноваловым, председатель Совета съездов представителей промышленности и торговли Н. Кутлер, от имени предпринимателей потребовал от Временного правительства: демобилизации промышленности, организации торгово-промышленного класса на началах самоуправления и т. д.[2483] И первый — либеральный состав Временного правительства отменил все мобилизационные меры царского правительства, как слишком социалистические.

О достигнутых результатах уже в мае 1917 г. на III-м съезде военно-промышленных комитетов сообщал министр юстиции Временного правительства В. Переверзев: «Спекуляция и самое беззастенчивое хищничество в области купли-продажи заготовленного для обороны страны металла приняли у нас такие широкие размеры, проникли настолько глубоко в толщу нашей металлургической промышленности и родственных ей организаций, что борьба с этим злом, которое сделалось уже бытовым явлением, будет не под силу одному обновленному комитету металлоснабжения»[2484].

«Вскоре начались беспорядки на транспорте, ухудшение снабжения сырьем и топливом, снижение производительности труда. Становилось ясно, что лучшее время для снятия сливок с «военного процветания» российской экономики прошло. Предчувствия, — вспоминал В. Чернов, — были мрачными…»[2485]. 10 мая представители металлургической и металлообрабатывающей промышленности, во главе с Н. Кутлером, на заседании коалиционного Временного правительства «нарисовали яркую картину хозяйственной разрухи» и заявили, что при сложившихся условиях… заводы дальше работать не могут»[2486].

Основную проблему предприниматели находили в непомерных требованиях повышения заработной платы рабочими. Этот вывод звучал в сообщении Н. Кутлера о положении промышленности 12 мая, на XVIII съезде кадетской партии: «значительная часть рабочих не задается никакими теориями, а просто хочет получать побольше»[2487]. В подтверждение своих слов Н. Кутлер приводил следующий пример: «На 18 металлургических заводах юга России, имевших основной капитал в 195 млн. руб. и приносивших прибыли за последние 2 года в среднем 75 млн. руб., ввиду требований рабочих введен 8-часовой день и повышена плата на 64 млн. руб., чем поглощена была вся прибыль, в том числе и 30 млн. руб. в погасительный фонд; но рабочие заявили новые требования на 240 млн.» В результате подобных требований, констатировал Н. Кутлер, «промышленности грозит кризис закрытие заводов неизбежно»[2488].

Вместе с тем, Кутлер выступил против установления госконтроля над промышленностью и одновременно потребовал от правительства защитить интересы промышленников, а если нет, то «рабочие получат жизненный урок благодаря прекращению производства…»[2489]. «В воздухе запахло кровью», — писал Чернов. Однако идея общего локаута была отвергнута поскольку, по мнению Чернова, «инициаторов локаута разорвали бы на куски, и первой их беспощадного наказания потребовала бы армия. Если бы правительство попыталось защитить их от народного гнева, оно было бы свергнуто еще быстрее и полнее, чем самодержавие»[2490].

Тем не менее, локауты приобрели широкую популярность, даже при весьма умеренных требованиях рабочих. Так, по свидетельству Н. Суханова: «Пароходная фирма, имевшая за год прибыль в 2,5 млн. рублей объявила локаут рабочим и служащим, предъявившим требование прибавок в общей сумме на 36 тыс. рублей»[2491].

«Подавляющее большинство требований фабричных рабочих удовлетворено не было, — подтверждал Чернов, — Отдельные забастовки успеха не приносили; там, где рабочие получали прибавку к зарплате, промышленники с лихвой компенсировали ее повышением цены на продукцию, поэтому рост цен постоянно превышал рост жалованья. Положение усугублялось продолжавшимся падением курса рубля. Мы попали в замкнутый круг…»[2492]

Основная причина требований повышения заработной платы рабочими заключалась не в их завышенных запросах, а в том, отмечал С. Мельгунов, что после февральской революции темпы роста товарных цен более чем в три с лишним раза опережали темпы роста заработной платы[2493]. «Рост заработной платы не поспевал за ростом цен, — подтверждал министр Временного правительства В. Чернов, — Выходом из этого положения могло стать только правительственное регулирование оплаты труда, основанное на систематическом официальном расчете прожиточного минимума. Тогда заработная плата повышалась бы автоматически, без нажима со стороны профсоюзов и забастовщиков. Но члена кабинета, который рискнул бы предложить такую решительную меру, коллеги разорвали бы на куски. Во всяком случае, на это никогда бы не согласилось буржуазное крыло кабинета»[2494].

Еще более радикальные меры, чем Чернов, предлагал министр торговли и промышленности Временного правительства, крупный предприниматель А. Коновалов, который вместе с министрами труда М. Скобелевым и иностранных дел М. Терещенко, 11 мая «пришел к выводу, что государство должно обложить чрезмерную прибыль от производства военной продукции суровым налогом, направить специальных правительственных комиссаров для управления заводами, на которых конфликт труда и капитала был особенно острым, создать государственные органы наблюдения за производством, а некоторые заводы полностью национализировать. Через неделю состоялась его (Коновалова) отставка…»[2495].

В этих условиях все более нарастающей разрухи, закрытия средних и крупных предприятий (Гр. 11), проявилась еще одна отличительная особенность Русской революции, которая выразилась в феномене стихийной «рабочей национализации». На истоки этой особенности, задолго до мировой войны, в начале ХХ века, указывал фабричный инспектор А. Клепиков, который обратил внимание на бессознательно исповедуемые рабочими идеи «государственного социализма». Рабочие «самого консервативного образа мыслей», «задолго до всяких забастовок» высказывали убеждение, что «фабрикант не имеет права закрывать свою фабрику», а «если он плохо ведет свое дело, фабрика отбирается в казну»[2496].

Эта особенность находила под собой прочную почву в той роли, которую занимало государство в развитии российской промышленности. В России, указывал на эту особенность Р. Мантинг, «государство было исключительно важным фактором экономической жизни, по европейским или североамериканским стандартам — прямо-таки чрезвычайным»[2497]. Российское «государство, — подтверждал Т. МакДэниел, — в значительной мере узурпировало ту роль, которую в Англии играли предприниматели»[2498].

И даже по сравнению с Германией, по словам В. Мау и И. Стародубровской, российская промышленность находилась в значительно большей зависимости от государства[2499]. «Не подлежит никакому сомнению, — констатировал этот факт в 1900-м г. М. Туган-Барановский, — что крупное производство возникло в России под непосредственным влиянием правительства»[2500]. Можно даже утверждать, что своим появлением российская промышленность была обязана не столько частной инициативе, сколько целенаправленной государственной политике[2501].

«Рабочая национализация» начала охватывать промышленность уже в апреле 1917 г.: «Техническая часть расстраивается эксцессами и насильственными действиями рабочих в отношении заводской администрации, массовыми смещениями директоров, управляющих и т. п…, — описывал процесс «рабочей национализации» Н. Кутлер, — Это явление повсеместное — в столицах и провинции. Идут массовые смещения и второстепенного персонала: техников, инженеров, мастеров и т. д., и иногда с замещением их служащими по выбору рабочих, малопригодными»[2502]. На заводах, подтверждал Деникин, «повторилась история с командным составом армии: организационно-технический аппарат был разрушен. Началось массовое изгнание лиц, стоявших во главе предприятий, массовое смещение технического и административного персонала. Устранение сопровождалось оскорблениями, иногда физическим насилием, как месть за прошлые фактические и мнимые вины»[2503].

В ответ, в конце мая на первой всеобщей конференции фабричных комитетов ее участники заявляли с мест: «Комитеты волей-неволей вынуждены вмешиваться в экономическую жизнь своих фабрик, иначе их давно бы закрыли»; «если мы хотим выжить и спасти производство, то это неизбежно»; «есть только две возможности: согласиться на сокращение производства и увольнения или активно вмешаться в вопросы управления и организации труда на заводе». Чем хуже шли дела, тем чаще забастовщики предъявляли хозяевам ультиматум: если к такому-то числу конфликт не будет улажен, «мы начнем готовиться к конфискации имущества фабрики: готовой продукции, станков и т. д.»[2504].

Количество закрытых предприятий увеличивалось с каждым месяцем, «финансовое положение многих предприятий делает невозможным продолжение их функционирования, — указывала конференция предпринимателей 1 июня, — поэтому их закрытие в ближайшем будущем неизбежно»[2505]. Летом простаивали уже 40 % предприятий металлургической промышленности и 20 % — текстильной, к июлю было закрыто 20 % всех Петроградских промышленных заведений[2506]. Промышленное производство сократилось на четверть: спад добычи железной руды составил 43 %, выплавки стали–28 %, производства хлопчатобумажных тканей–47 %, на треть упал сбор зерна[2507].

К этому времени, отмечал Чернов, «класс предпринимателей, который ранее отчаянно сопротивлялся вмешательству рабочих организаций в управление фабриками, теперь решил позволить им принять участие в организации похорон. 20 июня делегаты организаций промышленников встретились с делегатами Московского областного бюро Совета рабочих и солдатских депутатов и представителями министерства заготовок. Совет сформулировал жесткие правила остановки производства: 1) ни одна фабрика не может быть закрыта, если у нее есть запасы сырья и топлива… Работодатели согласились…»[2508]. И за июль количество закрытых предприятий … превысило данный показатель за три предыдущих месяца вместе взятых[2509].

Гр. 11. Количество закрытых до июля 1917 г.[2510]и национализированных с ноября 1917 г. предприятий

Стремление остановить развал тыла, стало одним из основных мотивов «мятежа» ген. Л. Корнилова: «Меры принятые на фронте должны быть так же приняты в тылу, причем руководящей мыслью должна быть только целесоответсвенность их для спасения родины…, — заявлял он 14 августа на Государственном совещании, — В настоящее время производительность наших заводов, работающих на оборону, понизилась в такой степени, что теперь в круглых цифрах производство…, по сравнению с цифрами периода с октября 1916 г. — по январь 1917 г., понизилась: орудий на 60 %, снарядов на 60 %…»[2511]. Однако инициативы Корнилова, в случае их реализации, только лишь ускорили бы окончательный крах промышленности, поскольку предусматривали милитаризацию только рабочих, но не промышленников.

Основная проблема, с которой столкнулись все попытки милитаризации промышленности, заключалась не в рабочих, а в том отмечал в сентябре, в статье «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» Ленин, что «происходит повсеместный, систематический, неуклонный саботаж всякого контроля, надзора и учета, всяких попыток наладить его со стороны государства… Все воюющие государства, испытывая крайние тяготы и бедствия войны, испытывая — в той или иной мере — разруху и голод, давно наметили, определили, применили, испробовали целый ряд мер контроля, которые почти всегда сводятся к объединению населения, к созданию или поощрению союзов разного рода, при участии представителей государства, при надзоре с его стороны и т. п. Все такие меры контроля общеизвестны, об них много говорено и много писано, законы, изданные воюющими передовыми державами и относящиеся к контролю, переведены на русский язык или подробно изложены в русской печати… Если бы действительно наше государство хотело деловым, серьезным образом осуществлять контроль, если бы его учреждения не осудили себя, своим холопством перед капиталистами, на «полную бездеятельность», то государству оставалось бы лишь черпать обеими руками из богатейшего запаса мер контроля, уже известных, уже примененных. Единственной помехой этому, — помехой, которую прикрывают от глаз народа кадеты, эсеры и меньшевики, — было и остается то, что контроль обнаружил бы бешеные прибыли капиталистов и подорвал бы эти прибыли»[2512].

Руководители и собственники совместных предприятий, исходя из мобилизационной политики своих стран, к этому времени, уже сами стали обращаться к правительству с просьбой о их национализации. Так, директор франко-русского завода в начале июня просил правительство принять весь завод в свое распоряжение… 12 июня Гендерсон (британский министр труда) передал Терещенко обращение фирм с преобладающим английским капиталом о «принятии контроля над предприятиями на основании существующего в Англии правительственного контроля» русским правительством… «Мотивы просьбы: серьезность положения промышленности», «возможность, что много предприятий закроется»… Срок контроля: пока не наладится общее положение и, во всяком случае до окончания войны»[2513].

Провал всех попыток мобилизации промышленности привел ко все более углубляющемуся развалу экономики: «среди владельцев заводов, — сообщала 3 сентябре 1917 г. «Торгово-промышленная газета», — наблюдается значительная потеря интереса к делу из-за трудностей с обеспечением сырьем, топливом и материалами, необходимыми для работы. Все это прокладывает путь к скорому закрытию заводов»[2514]. Для рабочих закрытие заводов было равносильно смертному приговору, поскольку все они вместе с семьями оказывались на улице без средств к существованию.

Рабочие попали во все сжимающиеся экономические тиски, где с одной стороны их давила угроза потери работы, с другой стремительно теряющая свою реальную стоимость зарплата. Борьба за работу и зарплату превращалась для них в борьбу за выживание. Это вело к крайней ожесточенности борьбы с работодателями, которая принимала все более радикальные формы: 20 сентября Временное правительство получило телеграмму из Харькова: «Часть рабочих фабрики «Дженерал электрик компани»… арестовала всех членов высшего руководства и потребовала согласиться на повышение заработной платы… рабочие фабрики Герлаха и Пульста последовали примеру товарищей и арестовали свою администрацию на двенадцать часов. Сегодня, 20 сентября, арестовали администрацию Харьковского паровозного завода…[2515]. Такие телеграммы начали приходить регулярно, вспоминал Чернов: «Самыми тревожными были телеграммы из Донбасса; владельцы донецких шахт жаловались: «Шахтеры совсем обезумели»[2516].

«Теперь два непримиримых лагеря стояли лицом к лицу, и буфера между ними больше не было, — отмечал Чернов, — Один лагерь говорил: никакого ограничения прав владельца, никакого вмешательства правительства в отношения нанимателя и нанимаемого и «никаких советов и комитетов». Другая точка зрения была лучше всего сформулирована в выступлении делегата от Путиловского завода, который поднялся на трибуну Петроградского совета с винтовкой в руке и крикнул: «Сколько мы, рабочие, еще будем терпеть это правительство? Вы собрались здесь, чтобы болтать и соглашаться с буржуазией. Если так, то знайте, что рабочие больше терпеть не намерены. Нас на Путиловском заводе тридцать тысяч, и мы знаем, что нужно делать. Долой буржуазию!»[2517]

Но буржуазия на уступки не шла, она верила, «что даже временный переход власти к большевикам ничего не изменит: при большевиках демократия обанкротится еще быстрее, «костлявая рука голода» покончит с рабочими и заставит их вернуться на фабрики, опустив голову (Из выступления П. Рябушинского[2518]). Как жестоко они просчитались! — восклицал Чернов, — В рабочих созрела мрачная внутренняя решимость вытерпеть любые трудности и голод, лишь бы прогнать своих хозяев, один вид которых вызывал у них злобу… Это был странный героизм отчаяния. Отчаяние плохой советчик, но сопротивляться ему невозможно, потому что оно плодит фанатиков»[2519].

«Промышленно-феодальный максимализм, абсолютная власть фабрикантов создали свой антипод — максимализм экспроприации, абсолютизм пролетариев, которые понимали социализм упрощенно, видя в нем одновременную конфискацию всех фабрик, немедленное изгнание владельцев и их замену всесильными фабричными комитетами»[2520]; «Если большевизм выковали Ленин, Троцкий, Зиновьев и иже с ними, то дорогу ему, — приходил к выводу Чернов, — проложили вожди промышленников фон Дитмар, Тикстон и Рябушинский»[2521].

В российском промышленном классе, подтверждал Н. Бердяев, «инстинкты национальной творческой производительности» еще не возобладали «над инстинктами стяжательства и нечистого обогащения», что делает его неготовым к свершению «исторического общенационального дела»[2522]. «Русская буржуазия нечаянно и неосознанно сама покончила с собой; — приходил к выводу Чернов, — большевики нанесли ей лишь coup de grace [смертельный удар, прекращающий страдания и нанесенный из милосердия] и, если так можно выразиться, оказали профессиональные услуги могильщиков»[2523].

* * * * *

Тактической целью большевистской революции, Ленин в 1905 г. выдвигал установление буржуазно-демократической республики с объединенным социал-демократическим Временным правительством во главе[2524]. На этом этапе развития, изначально, большевики даже не ставили себе целью прямого вмешательства в производство.

Однако в 1917 г., под влиянием стремительно углубляющегося развала экономики и промышленности, взгляды Ленина на текущие задачи революции претерпели серьезной изменения. Положение требовало принятия срочных мобилизационных мер, и именно им были посвящены «Апрельские тезисы»: «Не «введение» социализма, как наша непосредственная задача, — указывал в них Ленин, — а переход тотчас лишь к контролю со стороны С. Р.Д. за общественным производством и распределением продуктов». Большевистская декларация от 1 сентября дополняла, что в экономическом плане их «политика будет основываться на следующих принципах…: трудовой контроль над всей продукцией и распределением согласно шкале, охватывающей все государство; национализация наиболее важных отраслей промышленности…, жесткое налогообложение на все большие инвестиции в собственность и конфискация военных доходов…»[2525].

«Трудовой контроль» являлся лишь радикальной мобилизационной мерой, которая была неизбежным следствием полного провала всех попыток царского и Временного правительств организовать государственный контроль — осуществить милитаризацию экономики во время войны. Распределение, национализация ключевых отраслей и жесткое налогообложение военных прибылей не были изобретением большевиков, а являлись частью мобилизационной политики всех стран принимавших участие в мировой войне.

Как таковая, «широкая национализация промышленности не была… частью первоначальной большевистской программы, — подчеркивал в своем фундаментальном труде британский исследователь Советской России Э. Карр, — и, хотя на ВСНХ были официально возложены полномочия «конфисковать, реквизировать и секвестровать», первые шаги на пути к национализации были неуверенными и спотыкающимися. В самом начале национализация рассматривалась не как некая цель, которая желательна сама по себе, а как реакция на особые обстоятельства…»[2526].

Эти особые обстоятельства проявились уже в первые же месяцы после Октября, когда в промышленности «большевиков ожидал на заводах, — отмечал Э. Карр, — тот же обескураживающий опыт, что и с землей, Развитие революции принесло с собой не только стихийный захват земель крестьянами, но и стихийный захват промышленных предприятий рабочими. В промышленности, как и в сельском хозяйстве, революционная партия, а позднее и революционное правительство оказались захвачены ходом событий, которые во многих отношениях смущали и обременяли их, но, поскольку они представляли главную движущую силу революции, они не могли уклониться от того, чтобы оказать им поддержку»[2527].

«Это было одно роковое сцепление обстоятельств», подтверждал один из меньшевистских лидеров А. Мартынов, «борьба пролетариата с саботажем капиталистов, вылившаяся в эпоху Керенского в стихийную борьбу за рабочий контроль, в первые месяцы октябрьской революции приняла форму столь же стихийного массового захвата рабочими фабрик, вплоть до самых маленьких. Захватывая фабрики, рабочие не понимали всей сложности и всей трудности экономических задач, которые стояли перед ними…»[2528].

Стихийный захват фабрик и заводов рабочими означал «переход управления в руки людей, совершенно незнакомых с делом», отчего «могут быть сделаны ошибки непоправимые», предупреждал последний военный министр Временного правительства А. Верховский 3 ноября делегатов армейского комитета. Последние «ответили фразой, отражающей, как мне кажется, — писал В. Верховский, — настроение широких масс: «Нас восемь месяцев водили за нос знающие, но так ничего и не сделали. Теперь попробуем сами своими рабочими руками свое дело сделать; плохо ли, хорошо, а как-нибудь выйдет». В этом сказалась вся темнота народная, с одной стороны, неумение понять происходящее, всю объективную невозможность что-либо сделать в обстановке разрухи, оставленной нам в наследство, а с другой — весь ужас потери веры народом в кого бы то ни было, если люди решаются взяться за дело, в котором, они сами чувствуют, ничего не понимают»[2529].

«Весьма многим тогда эти захваты казались «бессмысленной анархией». Им и в голову не приходило, что эти действия вызывались у рабочих масс инстинктом самосохранения. Такие захваты происходили во многих местах Республики… и, — по словам исследователя этого вопроса А. Исаева, — до известной степени умеряли стремительность общего промышленного развала, многие фабрики и заводы, благодаря им были спасены от распада и расхищения»[2530].

Состояние промышленности того времени наглядно передавала сводка, приводимая в газете «Наш век» от 4 апреля 1918 г. в заметке под заглавием «Закрытие фабрик и заводов»: «Акц. общество Кулотинской мануфактуры сообщает обществу фабрикантов и заводчиков, что вследствие отсутствия минерального топлива и масла, необходимого при обработке джута, оно вынуждено закрыть фабрику и объявить расчет рабочим. Вследствие недостатка сырья и других материалов закрыть механический завод С. И. Растеряева»… «в Донецком бассейне совершенно прекратились работы почти в ⁵/6 всего числа рудников. В Таганроге прекращены работы на 9 наиболее крупных заводах и фабриках, с общим количеством 60 000 рабочих». «Во Владикавказе стоят все заводы, вплоть до железнодорожных мастерских. В Екатеринодаре закрыты все предприятия, работающие нефтью, ввиду того, что подача нефти из Грозного и из Майкопа прекращена. Закрыт и крупнейший на Северном Кавказе завод для выделки снарядов в Екатеринодаре. В Армавире закрыты все мельницы и маслобойные заводы»[2531].

Стихийная рабочая национализация и введение «рабочего контроля» привели к тому, что «первые месяцы прошли в борьбе, в столкновениях на каждой фабрике, на каждом заводе между администрацией и рабочими, — указывал в своем докладе в конце мая председатель Высшего совета народного хозяйства РСФСР А. Рыков, — Национализация производилась независимо от вопросов снабжения, от хозяйственных соображений…»[2532]. При этом большевистское правительство было вынуждено быстро «навести порядок» в отношениях собственности, распустить заводские комитеты и «разъяснить» рабочим, что заводы и фабрики принадлежит не им, а государству[2533].

Первое решение о государственной национализации Советское правительство приняло 17 ноября 1917 г. Конфискации подлежали фабрики товарищества Ликинской мануфактуры А. Смирнова (Орехово-Зуево), который закрыл свое предприятие.

В постановлении Совнаркома о конфискации Ликинской мануфактуры говорилось:

1. Материалы по обследованию дел на фабрике указывают на злую волю предпринимателя, явно стремившегося локаутировать рабочих, саботировать производство.

2. В интересах народного хозяйства, широкой массы потребителей, 4000 рабочих и их семей находит необходимым пустить указанную фабрику в ход, а посему поставлено:

3. Фабрику товарищества Ликинской мануфактуры… со всеми находящимися при ней материалами, сырьем и прочим объявить собственностью Российской республики»[2534].

Тем не менее, в этот период большевистское правительство даже не ставило вопроса о тотальной национализации, она начнется только с середины 1918 г., с началом широкомасштабной гражданской войны и иностранной интервенции, и как следствие, необходимостью тотальной мобилизации остатков разваливающейся промышленности. Первым шагом станет декрет «О национализации ряда отраслей промышленности…» от 28 июня 1918 г., но даже в нем специально оговаривалось, что до того, как ВСНХ сможет наладить управление производством, национализированные предприятия «признаются находящимися в безвозмездном арендном пользовании прежних владельцев; правления и бывшие собственники финансируют их…, а равно извлекают их них доходы на прежних основаниях»[2535].

Однако по мере углубления гражданской войны большевики были вынуждены идти все дальше по пути национализации. На причины этого Троцкий указывал в своем выступлении на XI съезде РКП(б): «В Петрограде, а потом и в Москве, куда хлынула эта волна национализации, к нам являлись делегации с уральских заводов. У меня щемило сердце: «Что мы сделаем? — Взять-то мы возьмем, а что мы сделаем?» Но из бесед с этими делегациями выяснилось, что меры военные абсолютно необходимы. Ведь директор фабрики со всем своим аппаратом, связями, конторой и перепиской — это же настоящая ячейка на том или другом уральском, или питерском, или московском заводе, — ячейка той самой контрреволюции, — ячейка хозяйственная, прочная, солидная, которая с оружием в руках ведёт против нас борьбу. Стало быть, эта мера была политически необходимой мерой самосохранения»[2536].

Но основой причиной перехода к тотальной национализации была все же обостренная, жизненная необходимость мобилизации экономики: продолжение интервенции и гражданской войны вело страну к неминуемой экономической катастрофе. В 1919 г. все домны страны потухли, замер транспорт, 58 % паровозного парка вышло из строя, на треть сократилась валовая продукция сельского хозяйства. Остро ощущался недостаток товаров первой необходимости: мыла, спичек, мануфактуры и т. п. Производство нефти к 1920 г. по сравнению даже с 1918 г. сократилось в 2,4, угля в 4,3 раза. По сравнению с 1913 г. промышленное производство сократилось в 7 раз, причем продукция крупной промышленности в 1920 г. составляла 12,8 % довоенной, а мелкой–44 %[2537].

Наглядно всю глубину экономического разрухи передавала стоимость товарного обращения, которая в 1-ой половине 1921 г., составила всего 1,5 % от уровня 1-ой половины 1914 г. (Гр. 12).

В условиях стремительно углубляющегося развала — краха экономики, национализация выступала крайней формой мобилизации промышленности. Она служила, подчеркивал председатель ВСНХ А. Рыков в декабре 1918 г., «организации отдельных отраслей производства, улучшения снабжения предприятий сырьем и топливом, поднятия производительности труда и нормализации самого производства»[2538].

Гр. 12. Стоимость товарного обращения, в % к первой половине 1914 г.[2539]

Критические условия, в которых оказалась страна, диктовали проведение мобилизационной политики в самых жестких и крайних формах: «она предусматривала ускорение национализации не только крупных и средних, но и почти всех мелких предприятий в промышленности и торговле; установление жесткой централизации и натурализации хозяйства; свертывание товарно-денежных отношений и соответствующих им финансово-кредитных институтов; государственное распределение сырья и продовольствия; распространение натуральной в основном и уравнительной, по сути своей, оплаты труда рабочих и служащих»[2540].

Национализация банков большевиками выглядела, как чисто идеологическая мера, постулированная еще «Манифестом Коммунистической партии», в котором прямо указывалось на необходимость «Централизации кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией»[2542].

Вместе с тем к необходимости национализации банков приходили и самые непримиримые противники большевизма. Примером тому могло служить время русско-японской войны, когда «вследствие войны и затем смуты финансы, а главное, денежное обращение начали трещать»[2543]. Война, стоившая «около 2500 млн. рублей, (почти годовой бюджет правительства) конечно, поставила наши финансы и денежное обращение в самое трудное, скажу, отчаянное положение, и одной из главных моих задач, — вспоминал С. Витте, — явилось не допустить государственные финансы до банкротства»[2544].

Только прямые военные расходы, за Первую мировую, к 09.1917 составили 14 700 млн. рублей (в ценах 1913 г.), т. е. каждый год Первой мировой обходился России в 2 раза дороже, чем вся русско-японская война![2547]

Из-за полного провала всех попыток мобилизации экономики, основным источником покрытия дефицита бюджета все в большей мере становилась прямая денежная эмиссия, что начало отражаться на ценах с середины 1915 г. В феврале 1916 г. британский военный представитель при русской армии ген. А. Нокс уже отмечал, что «в Петрограде и крупных городах тяжесть войны чувствовалась все больше и больше. Стоимость предметов первой необходимости возросла неимоверно, и было загадкой, как мелкие чиновники умудрялись выживать. Конечно, в стране всего было в избытке, если бы только железные дороги могли это распределить. Иностранные наблюдатели привыкли к длинным очередям бедняков, часами ожидающих на холоде своей очереди в хлебных лавках, к ужасающе переполненным трамваям. Эти неудобства продолжались так долго, что они начали думать, что этот народ слишком послушен, чтобы предпринять организованную попытку выступления против правительства»[2548].

«Цены на предметы повседневного потребления продолжают неудержимо расти, — фиксировал в июне 1916 г. Особый журнал Совета министров, — и в настоящее время положение представляется столь обострившимся, что на местах на этой почве проявляются уже признаки народных волнений и власти оказываются вынужденными, пока, правда, в единичных случаях, прибегать для поддержания порядка к содействию вооруженной силы»[2549].

«Самая большая опасность, — подтверждал А. Нокс в своем донесении от 20 июня 1916 г., — это опасность недовольства в больших городах зимой из-за дороговизны предметов первой необходимости. Рост цен вызван отчасти спекуляцией, отчасти малочисленностью железных дорог и неэффективностью их работы… Обеспечение населения города продовольствием требует размышлений, ибо терпению даже русского народа есть предел»[2550]. К концу 1916 г. средний уровень цен вырос почти в 4 раза по сравнению с довоенным уровнем[2551].

Банки, по мнению современников событий, играли в спекулятивном росте цен ключевую роль. Например, уже в апреле 1915 г., в далекой от марксизма, газете русских националистов «Московские ведомости» появилась критика городских управ, которые никак не решались на реквизицию товаров, «хотя им хорошо известно, что нынешняя дороговизна, если не всецело, то в значительной степени, обуславливается спекулятивной деятельностью банков, которые искусственно задерживают появление товаров на рынке»[2556].

Председатель Государственной Думы М. Родзянко даже подозревал банки в умышленном затягивании войны. В феврале 1916 г. он говорил А. Ноксу: «Может быть, есть люди, которые выступают за мир, но они не осмеливаются говорить об этом. Распутин никогда не будет работать на мир, потому что он управляется кругом банков, которые делают слишком много денег на этой войне, чтобы хотеть ее прекратить»[2557].

«Министерство финансов, — указывал на заседании Особого совещания по обороне в марте 1916 г. член ЦК партии кадетов А. Шингарев, — недостаточно использует права кредитной канцелярии» для расследования «спекулятивных действий банков». Председатель совета Съездов промышленности и торговли В. Жуковский, на том же совещании, призывал министра «приостановить спекуляцию, хотя бы личным воздействием на директоров банков»[2558].

Министра финансов, в свою очередь, больше тревожило увлечение банков промышленными делами, которое, предупреждал П. Барк, «становится одинаково опасным для обеих сторон — для банков, которые могут затратить средства вкладчиков и предприятий», последним грозит опасность попасть «под ту, не раз наблюдавшуюся банковскую опеку, когда вместо помощи и содействия кредитное учреждение начинает беспощадную эксплуатацию предприятия, при которой последнее совершенно обессиливает и теряет всякую возможность из-за хищнического хозяйства к дальнейшему развитию, расширению и укреплению своего финансового положения»[2559].

Примером тому могли служить «кассы многих гигантских предприятий (в том числе Путиловский завод, завод «Беккер» и т. д.), ограбленных банками, — которые, отмечал историк А. Сидоров, — были пусты, и чтобы не остановить работу предприятий, правительство было вынуждено провести их секвестр и назначить казенное управление»[2560]. При обсуждении вопроса о секвестре Путиловского завода в Особом совещании по обороне в 1916 г., А. Шингарев приходил к выводу, что «из обстоятельств данного дела обнаружилось влияние на дела государства безответственной, но чрезвычайно могущественной власти банков»[2561].

Настроения самих банкиров передавала записка, поданная в начале 1916 г. министру финансов комиссией А. Вышнеградского, по созыву III съезда представителей акционерных банков. «В ней подчеркивалось, что работа банков по мобилизации промышленности и их содействие государству в деле реализации займов потребовали не только крайнего напряжения сил, но и солидарности во всех действиях единства финансовой политики. К тому же задача развития промышленности после войны требовала, по их мнению, высокого уровня организации капитала. «А такая организация, — утверждали они, — возможна лишь при тесном единении и содействии всех банков»[2562].

Предложение банкиров по мобилизации частного кредита, горячо поддержал видный экономист и представитель кадетской партии М. Бернацкий: «Нам нужна рациональная объединенная политика коммерческих банков, а не разрозненные выступления отдельных институтов, иногда спаиваемых на время случайными целями и актами»[2563]. Свою поддержку банкирам высказал и председатель совета Съездов представителей промышленности и торговли В. Жуковский, который заявил, что «дело образования съезда коммерческих банков есть дело большое. Оно именно содержит в себе начало той правильной, самостоятельной общественно-экономической политики, которая нужна стране»[2564].

Против инициативы банкиров выступил министр юстиции, по мнению которого, поддержанному Советом министров, «объединение коммерческих банков может иметь не только экономическое, но и крупное политическое значение». Поэтому он настойчиво предлагал «дополнить этот проект правилами в смысле подчинения съездов более строгому надзору правительства»[2565]. Журнал «Война и промышленность» в свою очередь предупреждал, что «объединение банков несомненно представляет синдикат»[2566], который приведет к монополизации частного кредита…

В результате в ответ на инициативу банкиров Министерство финансов 20 апреля 1916 г. выступило с законопроектом «О расширении правительственного надзора над акционерными коммерческими банками»[2567]. Негативная реакция на него банковского сообщества привела к корректировке законопроекта в сторону некоторого смягчения мер контроля и надзора, новый проект был датирован 6 июня. Одновременно Министерство финансов разрешило созыв III съезда уполномоченных акционерных коммерческих банков, который состоялся 9–14 июня[2568].

Однако уже осенью 1916 г. в Совете министров происходит обсуждение нового законопроекта о расширении надзора за частными коммерческими заведениями. Министр торговли и промышленности Шаховской и министр финансов Барк высказывались против этого законопроекта, но он все же был принят Советом министров и 10 октября 1916 г. одобрен царем[2569]. 18 ноября 1916 г. министр финансов отдает распоряжение начать ревизию в крупнейших петроградских и московских банках[2570], а 19 декабря 1916 г. был утвержден Особый отдел по надзору за банками[2571]. Но спустя два месяца началась революция…

Февральская буржуазно-демократическая революция, устранившая «произвол» царского правительства, казалось, должна была открыть дорогу частной инициативе, в деле нормализации финансового рынка, однако все произошло прямо наоборот. «Революция, — отмечал этот факт ген. Деникин, — нанесла окончательный удар российским финансам. «Она, — как говорил министр финансов Шингарев, — вызвала у всех сильное стремление к расширению своих прав и притупила сознание обязанностей. Все требовали повышения оплаты своего труда, но никто не думал вносить в казну налоги, поставив тем финансы в положение, близкое к катастрофе». Началась настоящая вакханалия, соединившая всех в безудержном стремлении под флагом демократизации брать, рвать, хватать сколько возможно из государственной казны, словно боясь упустить время безвластия и не встречая противодействия со стороны правительства. Даже сам г. Некрасов на Московском совещании решился заявить что «ни один период русской истории, ни одно царское правительство не были столь щедрыми, столь расточительными в своих расходах, как правительство революционной России», и что «новый революционный строй обходится гораздо дороже, чем старый»»[2572].

«Судя Временное правительство, — оправдывался позже его председатель А. Керенский, — не забывайте, что оно возглавило разоренное дотла государство, практически лишенное всякого административного аппарата. Даже армия действовала самостоятельно, без командиров; авторитет Верховного командования улетучился с такой же быстротой, как авторитет центральных и местных властей. Самодержавие не оставило иного наследия, кроме страшной войны, тяжких жизненных лишений, парализованной транспортной системы, истощенной казны, возмущенного и озлобленного народа, разгула анархии»[2574].

На то, что досталось большевикам в наследство от Временного правительства, указывал Н. Коржавин: «их бедой была победа — за ней открылась пустота»[2575]. Наглядное понимание степени этой «пустоты» давала стоимость рубля, которая, в ценах 1914 г., за 9 месяцев, с «разоренного дотла» февраля до октября 1917 г. рухнула еще в 2,5 раза[2576]. Царское и Временное правительства исчерпали до дна все имевшиеся жизненные ресурсы государства: когда большевики пришли к власти в стране, не было уже ни денег, ни хлеба, ни топлива; на фронте невоюющая армия; в тылу бунтующая деревня, голодающие города и умирающая промышленность, и все это во время продолжающейся мировой войны!!!

В первый день своей революции 25 октября большевики взяли под контроль Государственный банк, спустя месяц 25 ноября декретом Совнаркома от 25 ноября упразднили государственные земельные банки, а еще через месяц 14 декабря был издан декрет о национализации банков и частные банки влились в Государственный (Народный банк). При этом, пояснял Ленин в сентябре 1917 г., «собственность на капиталы, которыми орудуют банки и которые сосредоточиваются в банках… не пропадает и не меняется при национализации банков, т. е. при слиянии всех банков в один государственный банк…»[2577].

Таким образом, большевики только реализовали на практике, в более жестких формах, соответствовавших требованиям существовавших условий, те меры мобилизации частного кредита, которые предлагал осуществить сам съезд уполномоченных акционерных частных банков еще в 1916 г., объединив их с мерами жесткого государственного контроля и надзора над банками, на которых в 1916 г. настаивало и не смогло осуществить царское правительство.

«В чем же значение национализации банков?

В том, — отвечал Ленин, — что за отдельными банками и их операциями никакой действительный контроль (даже если отменена коммерческая тайна и пр.) невозможен… Только объединение всех банков в один, не означая, само по себе, ни малейших изменений в отношениях собственности, не отнимая, повторяем, ни у одного собственника ни единой копейки, дает возможность действительного контроля…, только контроль за банками, за центром, за главным стержнем и основным механизмом капиталистического оборота позволил бы наладить на деле, а не на словах, контроль за всей хозяйственной жизнью, за производством и распределением важнейших продуктов… Только контроль за банковыми операциями, при условии их объединения в одном государственном банке, позволяет наладить…, действительное взыскание подоходного налога, без утайки имуществ и доходов…»[2578].

Однако большевики не ожидали того, с чем им придется столкнуться после победы: от прежних властей им в наследство достались только руины разоренной экономики, которые уже не подавали признаков жизни. В финансовом отношении Государство было банкротом и первая задача, которую были должны решить большевики ради сохранения государства — это восстановление государственного кредита. О его состоянии наглядно свидетельствовал уровень золотого покрытия Рубля (Таб. 15).

Таб. 15. Золотое покрытие, на конец декабря соответствующего года, в % [2580]

^* на Октябрь

Ключевое значение кредита для самого существования государства еще за четыре десятилетия до войны подчеркивал, в своем получившем огромную популярность труде, ген. К. дер Гольц: «Государство не побеждено до тех пор, пока оно имеет деньги или кредит»[2581]. К концу 1917 г. деньги были близки к исчерпанию не только России, но и находившихся в несколько лучшем положении (на уровне России 1916 г.) союзников (Таб. 14), и они уже так же полностью зависели от внешних кредитов[2582].

Насколько отчаянной была ситуация свидетельствовали слова британского уполномоченного в США лорда Нортклифа: «Американцы являются полными хозяевами положения, как в отношении нас, англичан, так и в отношении Канады, Франции, Италии и России. Наш заем встречает резкую оппозицию конгресса. Если провалится заем, то провалится и война»[2583]. Страны Антанты спасли от полного банкротства только американские кредиты. «Мы уже спасли Антанту от краха нашими деньгами. Мы спасем ее снова нашими бойцами. То есть, мы спасем мир, слава Богу; и я, — констатировал американский посол в Лондоне У. Пэйдж, — боюсь, что это не могло быть спасено никаким другим способом»[2584].

Временное правительство, было еще в худшем положении, отмечал в апреле 1917 г. министр финансов М. Терещенко: «Ни для кого не тайна в какой зависимости и в военном смысле, и в вопросе о средствах на дальнейшее ведение войны мы находимся от наших союзников и главным образом от Америки»[2585]. Что касается России, против которой стояло 126 дивизий Центральных держав, по сравнению с 154 дивизиями на Западном фронте[2586], то ей, т. е. Временному правительству было обещано ~ 4 % от общей суммы кредитов предоставленных США союзникам, реально выделено ~ 2 %, а фактически «не попало абсолютно ничего»[2587].

«Запад не оказал нам помощи в должной мере», — указывал на причины краха Временного правительства А. Керенский[2588]. Причина этого, по его мнению, заключались в том, что «с Россией считались в меру ее силы или бессилия. Но никогда равноправным членом в круг народов европейской высшей цивилизации не включали…»[2589]. «Русская идея союзнической помощи…, — отвечал на это А. Нокс, — очень кратко описана была мне в Сибири инженером Стивенсом, начальником американской железнодорожной миссии, когда он сказал: «Они хотят, чтобы мы положили большой мешок денег на их порог и затем убежали»»[2590]. Действительно «союзники», и тем более пришедшие к ним на помощь американцы, воспринимали мировую войну, как бизнес, который подчиняется чисто деловым расчётам.

С этой точки зрения, вложение средств в Россию было просто их потерей, поскольку Россия уже была банкротом: в отличие от Англии и Франции, она к этому времени исчерпала не только практически все свои деньги, но и весь свой кредит: только по военным долгам к 1.04.1917 отрицательный баланс ее обязательств перед союзниками составлял–3,4 млрд долл., в то время как у Франции этот баланс сводился к нулю, а Англия являлась чистым кредитором, ее баланс равнялся + 3,8 млрд долл.[2591] Лишь к концу войны (к 11.1918) военный долг Франции перед США достигнет 3,4 млрд, а Англии–4,2 млрд долл.[2592]

Об уровне падении кредита и расстройстве денежного обращения говорил и тот факт, что во 2-ом полугодии 1917 г. рубль, в ценах начала 1914 г., стоил всего 8,5 копеек[2593]. В этих условиях, для поддержания стоимости денег, большевикам пришлось пойти на чрезвычайные меры. Уже 14 декабря вышел декрет, который гласил: «Все деньги, хранящиеся в банковских стальных ящиках, должны быть внесены на текущий счет клиента в Государственном банке. Золото в монетах и слитках конфискуется и передается в общегосударственный золотой фонд…»[2594]. Для того чтобы предупредить вывоз валюты за границу, в сентябре 1918 г. был введен запрет денежных расчетов с заграницей[2595] и вывоз за границу «предметов искусства и старины»[2596]. В октябре 1918 г. был введен запрет на сделки с иностранной валютой, вся валюта должна была быть сдана в двухнедельный срок[2597].

Другой мерой направленной на восстановление кредита стал единовременный чрезвычайный десятимиллиардный налог с имущих лиц. Москва — 2 млрд. руб., Московская губерния — 1 млрд., Петроград — 1,5 млрд[2598]. Плюс права местных органов «устанавливать для лиц, принадлежащих к буржуазному классу, единовременные чрезвычайные революционные налоги»[2599]. Примером в последнем случае могли служить контрибуции в 600 млн. и 500 млн. руб. в Харькове и Одессе в феврале — апреле 1919 г. «Чтобы гарантировать получение контрибуций, сотни «буржуев» были заключены в концлагеря как заложники»[2600].

Конфискационные меры были дополнены мерами жесткой экономии, были: запрещены выплаты и сделки с ценными бумагами[2601]; аннулированы государственные займы[2602]; ограничены выдача денег со счетов, не более 500 рублей в месяц; прекращена выплата пенсии свыше 300 руб. ежемесячно[2603]; упразднялось право наследования[2604]; запрещен ввоз из-за границы «предметов роскоши»[2605]; и т. д.

Но основным инструментом получения средств оставался печатный станок. Всего через несколько месяцев после Октябрьской революции большевики «перекроют» эмиссионные достижения «Временного правительства». К январю 1921 г. денежная масса по сравнению с 1913 г. увеличилась почти в 2,6 тысяч раз, товарные цены — почти в 90 тыс. раз[2606].

Эмигрантские историки М. Геллер и А. Некрич в этой связи приходили к выводу, что национализация банков была чисто идеологической мерой, основанной на марксистском тезисе об исчезновении денег при социализме. Исходя из этой идеи, утверждали они, большевики все больше склонялись к полному обесценению денег путем их неограниченной эмиссии, что привело к раскручиванию инфляции, и стало одной из основных причин разрушения экономики в годы гражданской войны.

Действительно в то время Ленин заявлял: «Переход от денег к безденежному продуктообмену бесспорен»[2607], говорил о необходимости «постепенного перехода от капиталистического товарообмена к социалистическому продуктообмену»[2608], требовал «уничтожить совершенно частную торговлю, организовав правильный и планомерный продуктообмен»[2609].

Но все это было сказано во время эпохи Военного коммунизма, в то время, когда даже непримиримый противник большевиков, представитель либеральной деловой среды А. Бубликов писал: «Совершенно очевидно, что экономическому возрождению России должно предшествовать урегулирование ее денежной системы. Надо изъять из обращения ненужные ему рубли. Для этого, при том состоянии денежного обращения до какого дошла страна, есть только один путь: надо подражать купцу, запутавшемуся в долгах. Обоим остается для того, чтобы начать новую жизнь, только одно — сломать рубль»[2610].

Инфляционный доход государства — это ни что иное, как доход государства от национализации частных капиталов: «Продолжая процесс инфляции, — пояснял Дж. Кейнс, — правительства могут конфисковать, тайно и незаметно, важную часть богатства своих граждан»[2611]. К этой форме национализации приступило еще царское правительство и продолжило в еще больших масштабах Временное. «До войны, — отмечал этот факт в 1915 г. З. Каценеленбаум, — Государственный банк оперировал преимущественно со средствами казны и ими финансировалась торговля и промышленность, теперь наоборот, банк оперирует преимущественно со средствами частных лиц и ими финансирует казну»[2612].

И этим путем царское и Временное правительства национализировали в 6 раз больше денежных капиталов, чем большевики! (Таб. 16) Большевики подбирали уже лишь остатки от тех частных денежных капиталов, которые остались после национализации их царским и Временным правительствами. С учетом того, что подобные инфляционные меры национализации капитала использовали и правительства «белых» армий (Прим. 1), доля большевиков в инфляционной национализации денежных капиталов составила не более 15 % всего их объема.

Таб. 16. Реальный доход государства от выпуска бумажных денег, млн. руб. [2613](1914 г. — за вторую половину года)

Прим. 1. Во время гражданской войны и интервенции деньги выпускали все от белых генералов, «зеленых» атаманов, от коммун до городов, заводов и отдельных деревень… В нумизматическом каталоге 1927 г. перечислен 2181 денежный знак, находившийся в обращении во время гражданской войны на территории бывшей Российской империи. Кроме этого в ходу было множество денежных суррогатов от винных этикеток до трамвайных книжек[2614].

Снижение реального дохода государства от денежной эмиссии (Таб. 16) объясняется прогрессирующим снижением ее эффективности, что вынуждает соответствующим образом увеличивать ее размеры (Таб. 17). Наглядно эта закономерность проявлялась в стремительном падении покупательной способности рубля: так если в начале 1920 г. зарплата рабочих в Петрограде составляла всего от 7000 до 12 000 руб. в месяц, то на черном рынке фунт масла стоил 5000 руб., фунт мяса–3000, литр молока–750![2615]

Таб. 17. Количество и реальная стоимость денег на 1.01., млн. руб.[2616]

Эффективность «инфляционного налога», по данным Н. Осинского, приблизилась к своему дну уже ко второй половине 1919 г., когда на печатание денег уходило от 45 до 60 % бюджетных доходов. По этой причине, подчеркивал он, нужно было бы как можно скорее отменить деньги, дабы сбалансировать бюджет[2617]. В этих условиях большевики были вынуждены все больше переходить к взысканию налогов в натуральном виде, что наиболее ярко выразилось, в веденной еще в 1918 г., продразверстке. Повышение доходов от продразверстки компенсировало снижение эмиссионных доходов (Таб. 18):

Таб. 18. Статьи государственных доходов, млн. золотых руб.[2618]

Одновременно было введено жесткое нормирование потребления и распределения продовольствия за счет всеохватывающего развития существовавшей карточной и пайковой системы.

Пайковая система стала складываться уже с начала Первой мировой, когда отдельные губернии, нашли спасение от разрушительного роста цен, в введении у себя карточного распределения продовольствия и товаров. По данным Управления Делами Особого совещания по продовольствию от 13 июля 1916 г. существование карточной системы отмечалось в 99 случаях, из них 8 случаев относились к целым губерниям, 59 случаев к отдельным городам и 32 к уездным городам вместе с уездами или просто к уездам[2619].

В столицах до революции карточек на хлеб не было. Только 21 февраля 1917 г. командующий войсками Московского военного округа распорядился впредь продавать хлеб и муку по карточкам, однако это распоряжение не было выполнено до Февральской революции. В Петрограде даже 24 февраля уполномоченный Министерства земледелия по продовольствию Петрограда В. Вейс выступал категорически против введения хлебных карточек[2620].

В Петрограде карточки на хлеб, муку, сахар начнут вводиться с мая 1917 г. В Москве карточки на сахар действовали еще с середины 1916 г., но лишь с марта 1917 г. будут введены карточки на хлеб, а затем в июне — октябре на мясо, масло, яйца и т. д. При этом в инструкции по использованию карточек, которая появилась только в июне 1917 г. подчеркивалось, что «обладание карточкой не дает право требовать от продовольственных органов предоставления именно того количества продуктов, которое обозначено на талонах в виде пайка»[2621].

Жесткое нормирование потребления на основе карточной системы было введено и в большинстве стран «линии фронта». Большевики после прихода к власти использовали эту практику для обеспечения продовольственными и товарными пайками практически всего городского населения–30–35 млн. человек.

По пайковой норме население было поделено на четыре категории: 1 — особенно тяжелый физический труд, 2 — обыкновенный физический труд, больные, дети, 3 — служащие, представители свободных профессий, члены семей рабочих и служащих, 4 — владельцы различных предприятий, торговцы, не занимающиеся личным трудом, и прочие. К сентябрю выдача продуктов была официально установлена в следующих пропорциях–4:3:2:1 (Москва) и 8:4:2:1 (Петроград)[2622]. На 2 августа 1918 г. в Петрограде по 1-й категории получало 43,4 % населения, по 2-й–43,3 %, по 3-й–12,2 %, по 4-й–1,1 %[2623]. По свидетельству современников событий, практически паек получали только первые две категории…[2624]

Ленин в августе 1919 г., опираясь на данные ЦСУ по 21 губернии, оценивал долю пайков в питании городского рабочего в размере 50 %, остальную половину рабочий получает на ««вольном», «свободном» рынке, т. е. от спекулянтов»[2625]. По данным позднейших исследователей, рабочие Москвы, Петрограда и Иваново-Вознесенска — в 1919 г. получали по карточкам в среднем не более 29 % всех потребляемых продуктов. Как следствие, приходит к выводу историк С. Павлюченков, «несмотря на широковещательные заявления и шумную борьбу с вольным рынком, у власти не было иного выхода, кроме как мириться с его существованием»[2626].

Действительно, в отличие от всех предыдущих правительств, большевистское отчаянно пыталось бороться со спекуляцией. Военно-Революционный Комитет (ВРК) уже 10 ноября 1917 г. постановил: «Хищники, мародеры, спекулянты объявляются врагами народа…, в преследовании спекулянтов и мародеров ВРК будет беспощаден»[2627].

Декрет «О борьбе со спекуляцией», устанавливал драконовские меры воздействия против людей, которые, пользуясь тяжелым положением других, стремятся извлечь для себя максимальную прибыль[2628]. 14 января 1918 г. Ленин призывал: «Петроградские рабочие и солдаты должны понять, что им никто не поможет, кроме их самих. Факты злоупотребления очевидны, спекуляция чудовищна, но что сделали солдаты и рабочие в массах, что бы бороться с нею? Если не поднять массы на самодеятельность ничего не выйдет… Пока мы не применим террора — расстрел на месте — к спекулянтам, ничего не выйдет… Кроме того с грабителями надо поступать решительно — расстреливать на месте»[2629]. Однако все было тщетно.

Примером могла служить нелегальная торговля золотом. В 1920-м и особенно в 1921 г. операции с золотом на «черной бирже» Москвы приобрели настолько распространенный характер, что цена золотой монеты регистрировалась советской статистикой труда[2630].

Видные левые экономисты обвиняли большевиков в том, что их политика вообще выражает интересы спекулянтов: «Нет, спекуляция не только извне налипла, — заявлял В. Базаров, — она насквозь пронизывает всю систему современного государственного регулирования, составляет самою его душу. Спекулянт — не просто паразит, но вместе с тем и действительная опора правительства, герой, спасающий власть в критических случаях»[2631].

Проблема заключалась в том, что борьба со спекуляцией требует не только установления соответствующих мер контроля, но и построения всеобъемлющего мобилизационного заготовительно-распределительного механизма, который не смогли создать ни царское, ни Временное правительства, у большевиков, в условиях гражданской войны, на это не было ни сил, ни времени. Поэтому спекуляция действительно нередко оставалась единственным средством, спасавшим города от голодной смерти.

Со спекуляцией непосредственно было связано и другое грозное явление, все более набиравшее силу: Г. Гинс, как и многие другие, обращал на него внимание осенью 1919 г.: «продажность советских чиновников достигла исключительных размеров. Ревизии приобрели массовых характер и обнаруживали повсюду хищения, утечку товаров… неправильное и безотчетное расходование денег. Советские газеты пестрели подобными сведениями…»[2632]. Действительно, резкое возрастание роли государства во время войны и революции, отягощенное развалом рыночной системы и товарным голодом, сопряженное с этапом разрушения старого и формированием нового государства, не могло не привести к росту злоупотреблений:

В 1920 г. ревизор Наркомата госконтроля Б. Майзель, после ревизии хозяйственных органов на Украине и в Белоруссии, докладывал: «Я спустился с коммунистических небес и увидел самую страшную действительность, угрожающую существованию Советской республики». В докладе, отмечает С. Павлюченков, перечислялись установленные факты расхищения тысяч пудов соли, сахара, сгнившего продовольствия, речь шла о целых эшелонах с медикаментами и товарами, исчезнувших в пути бесследно. «Я остановился на нескольких полураскрытых крупных злоупотреблениях, а между тем они были бесчисленны», — писал Майзель. «Но самое страшное в том, — продолжал ревизор, — что нет никакого оздоровления, что в эту тину втягиваются все больше и больше людей, не исключая и партийных»[2633].

Соблазна, подтверждал С. Мельгунов, не избегали и «идейные» коммунисты, которые «оказавшись у власти, неожиданно превращались в хороших дельцов и казнокрадов»[2634]. Не были исключением даже представители органов госбезопасности, тот же Б. Майзель сообщал, что в Екатеринославском ЧК за 20–30 тысяч рублей любой мог получить пропуск. В Харьковской ЧК почти все обыски, аресты и освобождения осуществлялись ради наживы. В Киеве… освобождали людей, товары, снова арестовывали и снова освобождали[2635].

Один из руководителей ВЧК Я. Петерс в марте 20-го жаловался Дзержинскому из Ростова, что особые отделы армий Южного фронта занимаются чем угодно, спекуляцией, обысками в городе, но только не борьбой с контрреволюцией и шпионажем[2636]. Председатель Московской ЧК С. Мессинг докладывал председателю Моссовета Л. Каменеву: «Я не вижу выхода немедленно… Дело давно приняло размеры, превышающие средства и разум ЧК. Предлагаю. Создать партийную (не ведомственную) комиссию, которая поставила бы диагноз болезни и серьезно обдумала спешные меры общей борьбы…»[2637].

Основная причина этой болезни, по мнению С. Мессинга, заключалась в крайней недостаточности пайков, не обеспечивавших даже элементарного выживания семей служащих, что вынуждало их прибегать к полулегальным или даже нелегальным методам получения продовольствия. В конце 1920 г. Майзель внес предложение в ВЧК об усилении борьбы с бесчинствами, творимыми в губернских и уездных продовольственных органах: объявить красный террор растущим хозяйственным хищениям! «Расправа с виновными должна быть жестокая» и широко опубликованная. Хозяйственные хищения должны быть приравнены к хищениям военного имущества и караться высшей мерой наказания[2638].

И большевики не останавливались перед крайними мерами, которые шокировали правоверных либералов. Например, С. Мельгунов был потрясен тем, что Ф. Дзержинский по слухам лично расстреливал тех коммунистов, «которые совершили преступления против партии или правительства… Подходит т. Дзержинский к такому преступнику, целует его три раза…, и говорит ему: «Спасибо тебе, товарищ, за прежние услуги, а вот за твою измену», — и расстреливает его»[2639].

Несмотря на все трудности и недостатки, несмотря на продолжавшуюся более 6 лет тотальную (Первую мировую, а затем Гражданскую) войну, путем жестких мер, большевики сумели удержать экономику страны на краю пропасти. А сразу после окончания войны — в 1922 г., они приступили к ее демобилизации. Наглядный пример тому давало поручение Ленина «архиспособному» выпускнику Сорбонны Г. Сокольникову, обосновавшему в статье «Гарантированный рубль» теорию «золотого червонца» и заявлявшему, что «эмиссия — опиум для народного хозяйства»[2640], проведение финансовой реформы.

Обосновывая этот разворот, Троцкий отмечал, что конечно «в коммунистическом обществе государство и деньги исчезнут», — но, — «С другой стороны, успешное социалистическое строительство немыслимо без включения в плановую систему непосредственной личной заинтересованности производителя и потребителя, их эгоизма, который, в свою очередь, может плодотворно проявиться лишь в том случае, если на службе его стоит привычное надежное и гибкое орудие: деньги. Повышение производительности труда и улучшение качества продукции совершенно недостижимы без точного измерителя, свободно проникающего во все поры хозяйства, т. е. без твердой денежной единицы. Отсюда ясно, что в переходном хозяйстве, как и при капитализме, единственными подлинными деньгами являются те, которые основаны на золоте. Всякие другие деньги — только суррогат. Правда, в руках советского государства сосредоточены одновременно как товарные массы, так и органы эмиссии. Однако это не меняет дела: административные манипуляции в области товарных цен ни в малейшей мере не создают и не заменяют твердой денежной единицы ни для внутренней, ни тем более для внешней торговли»[2641].

* * * * *

Без золотого обеспечения никакое введение «золотого червонца», которое носило чисто капиталистический характер, было бы невозможно. Вопрос введения «золотого червонца», восстановления разоренных финансов и перехода к НЭПу упирался в золото.

И 26 октября 1920 г. Ленин подписывает декрет «О продаже антикварных ценностей за границу». А 23 февраля 1922 г. декрет «Об изъятии церковных ценностей в пользу голодающих». 19 марта 1922 г. он писал: «…Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности совершенно немыслимы. Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть и несколько миллиардов) мы должны, во что бы то ни стало…»[2642].

В эмигрантской печати эти декреты вызвали «целый ряд негодующих статей, называвших большевиков разбойниками, устроителей аукциона — их соучастниками, а покупателей — скупщиками краденого»[2643]. Однако без восстановления государственного кредита никакой переход к рынку был невозможен. Это восстановление, в свою очередь, требовало прежде всего золотого обеспечения, получить которое большевики могли только за счет продажи за границу ценностей, накопленных не столько привилегированными классами и церковью, сколько, в их лице, всей русской цивилизацией.

Необходимость внешних источников капитала для восстановления экономики после войны подчеркивал, например, тот факт, что золотой стандарт в России, после русско-японской войны 1905 г., которая обошлась всего в 2,5 млрд. руб. был сохранен только благодаря французским кредитам, именно они, по словам С. Витте, спасли «государственные финансы от банкротства»[2644]. После Первой мировой внешний восстановительный кредит потребовался и гораздо более богатым и менее пострадавшим от войны странам, чем Россия. Так, золотой стандарт в Англии и Франции, не говоря уже о выплачивающей репарации Германии, в 1920-х гг. был восстановлен с помощью американских кредитов[2645].

Советской России давать кредиты никто не собирался, наоборот, в 1922 г. на Генуэзской конференции, в обмен на международное признание и снятие торговой блокады, «демократические страны» Англия, Франция, США… требовали от нее возмещения золотом долгов царского и временного правительств, компенсаций за национализированную собственность иностранцев и своих расходов на интервенцию в Россию.

Финансовое положение Советской России в 1922 г. было в 20 раз хуже, чем царской после русско-японской войны: только прямые совокупные потери от Первой мировой, гражданской войн и интервенции, обошлись России почти в 50 млрд золотых рублей[2646]! Ее золотые резервы, в тоннах, к 1922 г. сократились, по сравнению с 1913 г. почти в 10 раз (Гр. 13). Введение «золотого червонца» было осуществлено на крайне ограниченной золотовалютной базе.

Финансово-хозяйственная политика большевиков отличалась крайним радикализмом, не случайно она вызывала такую же непримиримую ответную реакцию, со стороны не только их противников, но даже нейтральных слоев общества, обвинявших их в «грабежах и экспроприациях»[2647]. Однако этот радикализм диктовался не идеологией, а степенью разорения страны доставшейся большевикам в наследство от прежних царских и временных властей, а так же продолжающейся интервенцией и спровоцированной ею гражданской войной. Условия выживания в этих условиях требовали такой степени мобилизации экономики, которая неизбежно приводила к радикальным мерам и доводила «эвтаназию рантье», до логического конца…

Гр. 13. Золотые резервы центральных банков, в тоннах[2648]

По России данные 1920 г. за 1918 г.[2649]

Вместе с тем, объективность суждений требует дать ответ на вопрос, а как же решали схожие проблемы по другую сторону фронта гражданской войны?

Юг России

Будущее российской экономики идеологам белого движения представлялось, как «царство сознательного, разумно применяемого и производительного труда». На текущем же этапе гражданской войны декларация командующего Белой армией Юга России Деникина требовала: 1. Восстановление законных прав владельцев фабрично-заводских предприятий и, вместе с тем, обеспечение рабочему классу защиты его профессиональных интересов. 2. Введение государственного контроля за производством в интересах народного хозяйства… 4. Установление 8-часового рабочего дня в фабрично-заводских предприятиях и т. д.[2651]

Мобилизационная программа деникинского правительства была разработана министром финансов последнего состава Временного правительства, а позже правительств Деникина и Врангеля, представителем партии кадетов М. Бернацким, который для стабилизации финансов, требовал государственной монополии на внешнюю торговлю, «единство бюджета», «единство кассы», долгосрочных принудительных государственных займов, развитой системы налогообложения и государственных монополий.

Однако все попытки Деникина осуществить мобилизацию финансовой системы на практике, т. е. ввести единую валюту, тарифы, банковское дело и торговые пошлины, потерпели неудачу — переговоры с правительствами Крыма, Дона, Кубани закончились безрезультатно. В результате в 1919 г. в Южной России в обращении было огромное количество разных валют: царские деньги, советские, керенки, украинские, крымские, донские, добровольческой армии[2652].

Стремительное падение эффективности эмиссионного финансирования, наряду с полным провалом мобилизации финансовой системы, прямо и непосредственно ставило вопрос об источниках покрытия государственных расходов. На них прямо и непосредственно указывал один из ведущих членов деникинского «правительства» профессор права кадет К. Соколов: «Без всякого преувеличения можно сказать, что мы обрекали их (местных чиновников) на выбор между героическим голоданием и денежными злоупотреблениями. Если взятки и хищения так развились на Юге России, то одной из причин тому являлась именно наша система «голодных» окладов»[2655]. Что касается армии, то там, отмечал К. Соколов, ««реализация военной добычи» была главным, если не единственным источником средств Добровольческой армии», ««реалдобъ» представлял собою ни что иное, как самый откровенный грабеж…, ставший в Армии бытовым явлением»[2656].

Помощник Деникина ген. А. Лукомский находил причины этого явления в собственной порочности и неспособности «белых» организовать нормальное снабжение армии, поэтому «войсковым частям приходилось прибегать к реквизициям. Захваченное ими у населения имущество считалось военной добычей, и после пополнения собственных запасов посылалось в тыл для товарообмена, причем лица, этим занимавшиеся, конечно, старались обогатиться сами»[2657]. «За гранью, где кончаются «военная добыча» и «реквизиция», открывается, — признавал сам Деникин, — мрачная бездна морального падения: насилия и грабежа. Она пронеслась по Северному Кавказу, по всему Югу, по всему российскому театру гражданской войны»[2658].

«В тылу деникинских армий, — подтверждал плк. Р. Раупах, — царила безудержная вакханалия наживы и карьеризма. Массы спекулянтов и темных дельцов грабили и продавали все, что можно. Достаточно сказать, что англичане вынуждены были сами развозить обмундирование и другие предметы в наши войсковые части, чтобы они не были раскрадены и распроданы по дороге. Общественность относилась к этим хищениям не только безразлично, но именно в ней-то они встречали самое покровительственное отношение»[2659].

«Мы посылали вслед за армиями генералов, облеченных чрезвычайными полномочиями, с комиссиями для разбора на месте совершаемых войсками преступлений. Мы… отдавали приказы о борьбе с насилиями и грабежами, обиранием пленных и так далее. Но эти законы и приказы встречали иной раз упорное сопротивление среды… Надо было рубить с голов, — сокрушался Деникин, — а мы били по хвостам…»[2660]. Причину этого явления объяснял характерный пример с ген. А. Шкуро, который допускал такой грабеж населения, что повлек за собой целый ряд восстаний, и когда от Деникина потребовали борьбы с этим злом, он ответил: «Бороться — но первый, кого я должен повесить, — это ген. Шкуро. Вы согласны на это?» Последовало общее молчание, и вопрос был снят с очереди[2661].

«В дни наших неудач все ищут причины, поколебавшие фронт. Правые видят их в недостаточно твердом проведении своей программы; левые — в реакционности правительства; одни — в самостийных устремлениях; другие — в нетерпимости к новым «государственным образованиям»; третьи — в главном командовании. И все, — отмечал в 1920 г. Деникин, — в грабежах и бесчинствах войск, даже те, кто толкал их на это, заменяя недостаток патриотизма жаждой наживы»[2662]. Итог этим тенденциям подводил наследник Деникина на посту главнокомандующего П. Врангель: «Армия, воспитанная на произволе, грабежах и пьянстве, ведомая начальниками, примером своим развращающими войска, — такая армия не могла создать Россию…»[2663].

Тыл Армии Юга разрушало не менее грозное явление, чем «реквизиции» на передовой. Говоря о нем, Деникин отмечал, что «спекуляция достигла размеров необычайных, захватывая в свой порочный круг людей самых разнообразных слоев, партий и профессий: кооператора, социал-демократа, офицера, даму общества, художника и лидера политической организации…»[2666]. «Не только в «народе», но и в «обществе» находили легкий сбыт расхищаемые запасы обмундирования… Казнокрадство, хищения, взяточничество стали явлениями обычными. Традиции беззакония пронизывали народную жизнь, вызывая появление множества авантюристов, самозванцев — крупных и мелких… В городах шел разврат, разгул, пьянство и кутежи, в которые очертя голову бросалось офицерство, приезжавшее с фронта… Шел пир во время чумы, возбуждая злобу или отвращение в сторонних зрителях…»[2667].

«Спекулировавшая интеллигенция, вместе с жадной и своекорыстной буржуазией наживала, — отмечал Р. Раупах, — сумасшедшие деньги и на глазах у всех прожигала их в игорных домах, ресторанах и разного рода притонах»[2670]. «Прекрасные дамы в сногсшибательных туалетах, — вспоминал писатель И. Наживин, — полковники генерального штаба, черномазые восточные люди, шустрые евреи, совсем молодые люди, несомненно, призывного возраста, чиновники, вернувшиеся помещики — все это спекулировало на дамских чулках, на валюте, на спичках, на пуговицах, на хинине, на всем, что угодно, жадно, лихорадочно, отвратительно. В переполненных кабаках пропивались бешеные деньги, и тут же, рядом с разодетыми барышнями с бриллиантами в ушах, сидели больные, раненые и изможденные офицеры и пили холодный поддельный чай»[2671].

Все попытки мобилизации промышленности на Юге России потерпели такой же провал, как и всей экономики в целом: «что касается промышленности, — откровенно признавал председатель Особого совещания у Деникина ген. А. Лукомский, — то, конечно, не было ни времени, ни возможностей ее наладить, как следует. С правильным разрешением вопросов торговли мы совсем не справились»[2673]. На основную причину этого указывали сами представители торгово-промышленного класса, которые в резолюции своего совещания признавали «угрожающее падение нравственного уровня во всех профессиях, соприкасающихся с промышленностью и торговлей. Падение это охватило ныне все круги этих профессий и выражается в непомерном росте спекуляции, в общем упадке деловой морали, в страшном падении производительности труда…»[2674].

«Я, — вспоминал Деникин, — провел все-таки через военно-судебное ведомство… временный закон об уголовной ответственности за спекуляцию», каравший виновных смертной казнью и конфискацией имущества. Бесполезно попадалась лишь мелкая сошка, на которую не стоило опускать карающий меч правосудия»[2675]. Преемник Деникина на посту главнокомандующего армией Юга России П. Врангель рисовал «удручающую картину наследия, полученного им от генерала Май-Маевского: систему «самоснабжения», обратившую «войну в средство наживы, а довольствие местными средствами — в грабеж и спекуляцию…»[2676].

«Отсутствовал минимальный порядок, — вспоминал Врангель, — Слабая власть не умела заставить себе повиноваться. Подбор администрации на местах был совершенно не удовлетворителен. Произвол и злоупотребления чинов государственной стражи, многочисленных органов контрразведки и уголовно-розыскного дела стали обычным явлением… Несмотря на то, что правительство обладало огромными не поддающимися учету естественными богатствами страны, курс денег беспрерывно падал, и ценность жизни быстро возрастала»[2677].

«Если в военной организации и в военных успехах Добровольческой армии за все время ее существования бывали колебания в ту или иную сторону, если во внутренней политике южнорусской власти происходили иногда перемены к худшему или к лучшему, то, — вспоминал непосредственный участник событий кн. М. Оболенский, — в области тылового быта и тыловых нравов мы все время эволюционировали в одну сторону, в сторону усиления всякого рода бесчестной спекуляции, взяточничества и казнокрадства. Смена вождей и руководителей военных действий и гражданской политики нисколько на этом не отражалась. Если при Врангеле тыловой разврат был еще значительнее, чем при Деникине, то только потому, что Врангель был после Деникина, а не наоборот»[2680].

В итоге сам Деникин признавал: «Развал так называемого тыла — понятие, обнимающее в сущности народ, общество, все невоюющее население, — становился поистине грозным»[2681]. Противник Деникина, красный командарм Егоров, именно в развале тыла находил первопричину поражения белых армий Юга России: «Неумелое руководство экономической жизнью развивало спекуляцию, а попустительство властей и полная безнаказанность довели эту спекуляцию до тех огромных размеров, которые грозили всей территории гибелью еще задолго до фактического разгрома деникинщины на полях сражения»[2682].

Голод охватил города промышленного центра уже осенью 1915 г. А «в правительстве, — отмечал в феврале 1916 г. военный корреспондент М. Лемке, — нет людей, могущих хотя бы понять этот ужас; а среди общества и народа нет сил, которые могли бы остановить надвигающегося исполина — ГОЛОД… Ясно что развязка будет страшна своей стихийностью…, и еще большим хаосом… Надо не проглядеть и другой процесс, происходящий параллельно: развитие общей ненависти друг к другу. Она растет ежедневно, люди черствеют в борьбе за существование…»[2754].

Причина непонимания правительства заключалась в том, что «недостатка продуктов у нас нет. Напротив, запасы хлеба очень велики, может быть, столь больших запасов еще никогда не бывало внутри страны. И все-таки, — подтверждал в своем докладе Вольному экономическому обществу И. Сигов, — нам угрожает голод. И не только угрожает — он уже приближается, и наступление его, по-видимому, теперь уже неотвратимо»[2755].

Эта неотвратимость являлась неизбежным следствием того, указывал Сигов, что уже с середины 1916 г. «началась вакханалия реквизиций, вносившая панику, путаницу и расстройство в местную торгово-промышленную жизнь…, что окончательно разрушило частную торговлю продовольственными продуктами в стране». Основная причина реквизиций заключалась в том, что «рыночные цены догнали, а затем и перегнали цены, объявленные уполномоченными, которые оказались тогда в большом затруднении: хлеб к ним перестали подвозить совершенно. Поэтому… они стали реквизировать хлеб везде, где могли»[2756].

Переломным моментом стало решение Особого совещания по продовольственному делу, на основании которого министр земледелия А. Бобринский 9 сентября 1916 г. выпустил постановление о введении пониженных твердых цен на хлеб и распространении их на частные сделки[2757]. В поддержку этой меры выступили представители Государственной Думы, Союза Городов и кадетская партия, в лице члена ЦК А. Шингарева, который обратился «с горячим призывом» к землевладельческой группе «подчинить свои классовые интересы общим государственным нуждам и тем способствовать победоносному окончанию войны»[2758].

Но сдавать хлеб по заниженным твердым ценам крестьяне отказались, и тогда 29 ноября новый министр земледелия А. Риттих был вынужден перейти к следующему этапу и подписать постановление о введении продразверстки. Для каждой губернии устанавливался объем государственных закупок по твердым ценам. В течение 6 месяцев предполагалось закупить 772 млн. пудов хлеба[2760], что составляло примерно 70 % всего товарного хлеба от среднего за 1910–1913 гг.

Однако «при старом режиме, когда царское правительство не стеснялось мерами принуждения и насилия, обязательная разверстка хлеба… провалилась с треском, — отмечал в своем докладе на заседании Вольного экономического общества в мае 1917 г. И. Сигов, — Дальше старому правительству оставалось только одно: производить в деревне повальные обыски и повсюду отбирать хлеб силой, не останавливаясь ни перед чем. Но на такую прямолинейность едва ли решилось бы даже царское правительство»[2761].

Основная причина провала хлебозаготовок, по мнению либеральной оппозиции, заключалась в том, что «экономическая необходимость тех или других продовольственных мероприятий постоянно наталкивалась на административную и политическую невозможность их осуществления. Вопрос же о необходимости правительства, пользующегося доверием народа и способного организовать его силы, был серьезно поставлен Государственной Думой только в ноябре 1916 г., в конце пятого полугодия войны и разрешен в начале 1917 г. февральской революцией»[2762].

Либеральная революция не успела еще даже толком свершиться, как 12 марта самоназначившийся Главный комитет Крестьянского союза, объявивший себя «священным союзом всех классов», обратился к народу, призвав к «восстановлению свободного обмена, нарушенного царским правительством» — т. е. к отмене политики твердых цен на сельскохозяйственную продукцию. Защита промышленного капитализма соответствует интересам страны, так как торговля и промышленность, «свободные от вмешательства государства», обогащают страну и казну. Если же капитал «не находит выгодных условий», он «легко перетекает в другие страны» и даже попадает «в банки наших врагов», — угрожало воззвание[2763].

Однако уже 25 марта, по инициативе министра земледелия, лидера кадетской партии в Прогрессивном блоке А. Шингарева, был принят закон «О передаче хлеба в распоряжение государства», которым вводилась хлебная монополия: весь излишек запаса хлеба после исключения норм на продовольствие, на обсеменение и на корм скота поступал государству[2764].

Свое решение А. Шингарев оправдывал тем, что «в первый же день, когда мне пришлось войти в управление делами министерства (земледелия), оказалось, что в некоторых местах нашего фронта хлеба осталось на полдня, а в некоторых городах хлеба не было совсем. Призрак голода реял над большим пространством Российского государства»[2765]. «Закон о хлебной монополии 25 марта настолько вытекал из всей обстановки, что никаких обсуждений и споров вокруг него, — по свидетельству непосредственного участника событий Я. Букшпана, — не возникало. Центр тяжести был не в правовой организации монополии, а фактическом сборе хлеба… Вся трудность заключалась именно в том, как найти этот хлеб и как получить его»[2766].

Закон от 25 марта устанавливал норму (вместе с крупой) для производителей хлеба в 18 пуд. зерна на человека в год[2770]. Шингарев назвал ее «полуголодной», но это необходимая жертва указывал он: «Если государство в минуту грозной беды, обращаясь к своему народу, может брать у него детей…, то во имя спасения самого же народа может просить у него отдать ему и хлеб»[2771]. «Монополия, — отвечал на это Сигов, — сопряжена с переустройством всей жизни» крестьянина, и с необходимостью создания с нуля нового заготовительно-распределительного аппарата, при том, что правительство «готово совершенно отказаться от использования в какой бы то ни было форме частно-торгового аппарата»[2772]. Уже по одной этой причине утверждал Сигов, правительство не сможет собрать необходимого хлеба.

Но основная проблема заключалась даже не столько в отсутствии государственного аппарата, сколько в низких ценах на хлеб: после февральской революции царские твердые цены были повышены на 60 %, однако отмечал Сигов в мае 1917 г., «при такой цене производство хлеба делается невозможным… Если мы не разрешим этого вопроса теперь же, немедленно, то мы погибнем»[2773]. И действительно дальнейшие события показали катастрофическое падение хлебозаготовок: если кампания 1916 г. (1 августа 1916-го — 1 июля 1917 г.) дала 39,7 %, то июль 1917 г.–74 %, а август — 60–90 % невыполнения продовольственных заготовок[2774].

«С усилением разрухи делегаты Министерства продовольствия становились «толкачами». К посылке делегатов стали прибегать армия, города и общественные организации. Труд агентов оплачивался процентным вознаграждением от размера заготовок»[2775]. Однако «деревня, прекратившая внесение податей и арендной платы, насыщенная бумажными деньгами и не получавшая за них никакого товарного эквивалента, задерживала подвоз хлеба. Агитация и воззвания не действовали, — отмечал Деникин, — приходилось местами применять силу»[2776].

Ситуация усугублялась тем, дополнял Я. Букшпан, что «при отсутствии твердой власти многие губернии не признавали монополии и оказывали большое сопротивление предписаниям из центра. А в печати, особенно близкой к торгово-промышленным кругам, господствовал тон, враждебный хлебной монополии (Утро России, Биржевые Ведомости, Русское Слово). По мере назревающих затруднений с хлебной монополией против нее стали выступать: Съезд биржевых комитетов, Всероссийская сел. — хоз. палата, Военно-промышленные комитеты, Совет съездов представителей торговли и промышленности и т. д., и наконец, Временный комитет Государственной Думы в лице Родзянко обратился к Керенскому с письмом, в котором доказывал необходимость отмены «рискованной меры»»[2777].

Отвечая на подобные призывы еще в мае, военный министр Временного правительства, лидер правых либералов А. Гучков указывал, что «продовольственное дело все ухудшается и даже фронт не получает нужного хлеба и фуража. В некоторых частях огромный падеж лошадей с голода… Так как же заставлять людей воевать и удивляться их дезертирству»[2778]. Министр земледелия кадет А. Шингарев на московском съезде хлебных торговцев со слезами на глазах восклицал: «Дождётесь, граждане голодных бунтов, дождетесь, пока армия… начнет голодать, и тогда погибнет наша Родина!»[2779] «Помощник военного министра плк. Якубович, в том же мае, на крестьянском съезде указывал, что фронт сильно страдает от недостатка продовольствия. На почве недоедания развились массовые заболевания цингой… Солдаты берут железные дороги, что называется на шарап… В некоторых частях фронта из рот в 250 штыков осталось 70–40 солдат…»[2780].

В этих условиях повсеместно развивались тенденции к хозяйственной изоляции регионов. Уже в конце весны 1917 года появились запреты на вывоз продуктов из одной губернии в другую. Летом 1917 года были введены твердые цены на уголь, нефть, лен, кожу, шерсть, соль, яйца, масло, махорку и т. д. На потребительском рынке стали исчезать основные товары: мыло, чай, обувь, гвозди, папиросы, бумага и т. д.

Официальные нормы, установленные к лету 1917 г., составляли: «1 1/2 фунта хлеба для армии и ³/4 фунта для населения. Эти теоретические цифры, — по словам Деникина, — впрочем, далеко не выполнялись. Города голодали. Фронтам, за исключением Юго-западного, не раз угрожал кризис, предотвращаемый обычно дружными усилиями всех органов правительственной власти и советов, самопомощью тыловых частей и… дезертирством. Тем не менее, армия недоедала, в особенности на Кавказском фронте… Только на фронте, в ущерб питанию городов, ко второй половине июня удалось сосредоточить некоторый запас хлеба»[2781].

«Ничего не остается делать, как только милитаризировать всю страну…, — приходил к выводу в июле 1917 г. министр Временного правительства М. Терещенко, — применить военные законы к железнодорожникам и принудить крестьян силой продавать пшеницу»[2782]. В том же июле американский представитель Уошберн сообщал в Вашингтон: «Осенью здешние большие города будут повсеместно страдать от серьезных лишений, по моему мнению, нам сразу следует приготовиться к доставке в Россию к началу зимних холодов широкомасштабной американской помощи»[2783].

В отчаянной попытке получить хлеб Временное правительство с 1 августа подняло твердые цены в два раза…, но тщетно. «Надвигается продовольственный кризис, — приходил к выводу в своем дневнике 19 августа просвещенный московский обыватель, — уже для Москвы не везут хлеба. С сегодняшнего дня по карточкам отпускается на человека только полфунта»[2785]. 25 августа в газете «Московский листок» был сделан неутешительный вывод: «Правительство не решается отменить твердые цены, так как это означало бы банкротство казны. Скачок цен на хлеб при отмене твердых цен явился бы непосильным для государственного казначейства… Выхода в том направлении, в котором продовольственная политика ведется сейчас, — нет. И мы неудержимо катимся к продовольственной катастрофе»[2786]. Подобные настроения были и в столице, и «со второй половины 1917 г., — вспоминал кадет Г. Гинс, — начинается бегство из голодного Петрограда в хлебные места…»[2787].

Описывая сложившееся положение, в своем воззвании от 29 августа Временное правительство подчеркивало, что правительственные запасы беспрерывно уменьшаются; «города, целые губернии и даже фронт терпят острую нужду в хлебе, хотя его в стране достаточно»; многие не сдали даже прошлогоднего урожая…»[2788]. В августе-сентябре было отмечено несколько случаев захвата районных комиссариатов разъяренными москвичами. Так, 27 августа 2-й Сущевский комиссариат был окружен толпой, кричавшей «Дайте хлеба» и угрожавшей разгромом. В тот же день аналогичные события произошли в других районах»[2789]. На почве продовольственной сумятицы происходят беспорядки в Астрахани, в Ташкенте и в Киеве[2790].

31 августа просвещенный московский обыватель отмечал, «если скоро не засыпаешь — значит голоден… И это происходит чуть не ежедневно»[2791]. В сентябре министр продовольствия С. Прокопович заявлял: «Мы в Петрограде одно время понизили норму выдачи хлеба до ½ фунта. А сейчас опять повысили до ¾ фунта. Вот вам положение. Его я даже не могу назвать разрухой — это хозяйственное разорение»[2792].

«Положение дел в Донецком бассейне с каждым днем ухудшается…, — сообщала 6 сентября газета «Русская Воля», — Главным бедствием, которое уже надвигается на Донецкий бассейн, является голод. Несмотря на то, что Екатеринославская губерния сняла богатый урожай, крестьяне хлеба рабочим не дают… На просьбы продовольственных комитетов продать хлеб крестьяне заявляют: денег нам не надо, денег у нас и так много, дайте нам железа и мануфактуры»… Если не будут предприняты самые энергичные меры…, то добыча угля будет падать с каждым днем, железные дороги, фабрики и заводы вынуждены будут прекратить свою деятельность в ближайшее время»[2793].

Симбирский губернский комиссар Временного правительства Головинский, в начале сентября призывая крестьян сдавать хлеб, говорил: «мы должны предупредить голод и организовать дело так, чтобы голодная толпа не была вынуждена искать сама то, что мы ей обязаны дать. Голод — плохой советчик; голодные люди могут оказаться от своих гражданских прав, и от сознания человеческих обязанностей и винить их в это будет нельзя. Я предлагаю свободным земледельцам Симбирской губернии вполне сознательно исполнить то, что от них требует закон и необходимость настоящего момента и предупреждаю, что… мною будут применены все меры для понуждения, имеющиеся в распоряжении Временного правительства»[2794].

Однако никакие увещевания не действовали. Настроения крестьян в сентябре 1917 г. наглядно передавали слова одного из них, заявлявшего И. Бунину: «в городе голод пошел. Голод, голод!.. Товару нет. Нипочем нету. Приказчик говорит: «хлеба дадите, тогда и товару дадим». А я ему так: «нет уж вы ешьте кожу, а мы свой хлеб будем есть». Только сказать — до чего дошло. Подметка 14 рублей»[2795]. Сопротивление крестьян хлебной монополии приобретало все более яростный характер, например, 16 сентября «Русские Ведомости» сообщали, что «в селе Большие Сундыри…, в связи с недовольством хлебной монополией, крестьяне подвергли зверской пытке, жарили на костре и затем убили председателя волостной продовольственной управы Запольского»[2796].

«Идет, гудет по Руси погромный гул, трещат продовольственные лавки, морем разливанным льется спирт и вино, трещат кости продовольственников, бессмысленно, дико и нелепо идет братоубийственная борьба, — сообщала 16 сентября газета «Русская Воля», — Тамбов, Козлов, Орел, Харьков, Елисаветград, Астрахань, Баку, Ташкент — везде одна и та же картина… В русло голодных бунтов втянуты все дурные инстинкты народные: и тяга к водке, и национальная вражда, и органическая нелюбовь к интеллигенции, и дикое озорство и варварство, порожденное безграничной темнотой и невежеством. Все служит погрому. Все идет на потребу. Найдется ли рука, которая остановила бы это бурливое течение?»[2797]

В начале осени в городах начались «голодные бунты»[2798]. «Мы должны прекратить свои уговор, — призывал в своем выступлении в сентябре 1917 г. министр продовольствия С. Прокопович, — Переход к принуждению теперь совершенно необходим. Это необходимо, и без этого мы не сможем спасти ни дело нашей родины, ни дело нашей революции»[2799]. 16 октября на заседании Предпарламента, процитировав телеграмму командующего Северным фронтом ген. Черемисова, указавшего, что голод является «главной причиной морального разложения армии…», С. Прокопович еще раз подтвердил, что «хлебная монополия, несмотря на удвоение цен, в условиях бестоварья оказывается недействительной и… при данном положении дел для хлебных заготовок придется употреблять военную силу»[2800].

5–7 октября помощник главного военного интенданта ген. Н. Богатко сообщал военному министру и его помощнику «о катастрофическом положении довольствия войск внутренних округов и о полной несостоятельности продовольственных комитетов справиться с порученным им делом…» вследствие чего им «должно быть предоставлено право производить реквизиции с требованием от командующих войсками назначения для таковых реквизиций вооруженной силы»[2801].

Последний военный министр Временного правительства А. Верховский 20 октября на соединенном заседании Комиссии (Совета Российской Республики) по обороне и по иностранным делам констатировал: «Дача хлеба на Западном фронте уменьшена до 1 ф…, сейчас подается 20 вагонов вместо необходимых 122. На Северном фронте положение было настолько критическим, что потребовался подвоз провианта пассажирскими поездами; тем не менее фронт уже начинает испытывать голод… Весьма печально дело и в тыловых округах: Московский округ живет со дня в день, прибегая нередко к силе оружия для добывания припасов…». «На улучшение продовольственного дела нельзя надеяться в виду того, что все народное хозяйство неудержимо разрушается, и запасы продуктов истощаются. Уже сейчас недостаток продовольствия побуждает многие части грозить уходом с фронта…»[2802].

«Из армии, — записывал в дневник 8 ноября, сторонник кадетов, московский обыватель, — несутся мольбы, жалобы и стоны самого страшного содержания: «Медлить больше нельзя. Не дайте умереть от голода. Армия Северного фронта уже несколько дней не имеет ни крошки хлеба, а через 2–3 дня не будет и сухарей»… «Люди больны, раздеты, разуты и обезумели от нечеловеческих лишений»»[2803].

К этому времени военное министерство, министерство внутренних дел и продовольствия разработали меры по обеспечению правительственных продовольственных чиновников вооруженными отрядами, что бы, по словам американского историка П. Холквиста, заставить российских граждан выполнять свои «государственные обязанности»[2804]. «Почти независимо от смены режима, на протяжении ноября и декабря квартирмейстер армии продолжал приказывать квартирмейстерам различных фронтов отправлять воинские команды с фронта в распоряжение этих (губернских продовольственных) комитетов»[2805].

Однако и они оказались бессильны получить хлеб. И в этом не было ничего необычного, замечал видный представитель деловых кругов А. Бубликов, «как показывает опыт карательных в деревни экспедиций во время Великой французской революции…, мужик предпочитает умирать, а хлеба не отдает»[2806].

Наследство, которое досталось большевикам от царского и Временного правительств, наглядно демонстрирует динамика хлебозаготовок (Гр. 14). Если в 1915 г. среднемесячное задание по заготовкам было выполнено на 168 %, в 1916 г. — на 133 %, то в 1917 г. — только на 53 %[2807]. В продовольственном отношении, как и в финансовом, большевикам досталась полностью разоренная страна, стремительно катящаяся в пропасть голодной смерти и погромного хаоса.

И это притом, что урожая 1917 г. было достаточно для обеспечения всех нужд города и армии, при сохранении уровня потребления деревни на уровне 1910 г.[2808] Однако на деле город умирал от голода, а деревня в тоже время наоборот — расцветала:

Гр. 14. Заготовки хлебов к квартальному заданию, в %[2809]

Город

15 января 1918 г. Ленин телеграфировал в Харьков С. Орджоникидзе с мольбой «хлеба, хлеба и хлеба!!! Иначе Питер может околеть…». Критичность сложившегося положения, характеризовал, тот факт, что второй человек в государстве, после Ленина — Троцкий 31 января был назначен главой Чрезвычайной Комиссии по снабжению и транспорту. Весной нехватка продовольствия достигла смертельно опасного предела, в городах северной полосы России разразился голод. «Хлебный паек в Петрограде доведен был в это время до одной восьмой фунта (~50 г.) на человека. Выдавалась тоненькая плитка плохого темного хлеба с примесью, напоминающая по размеру кусочек шоколада»[2810].

«Голод… с каждым днем становится все более и более угрожающим, — подтверждал в мае французский дипломат Л. Робиен, — В Петрограде норма хлеба сейчас 45 граммов в день, причем хлеба из соломы. Три дня его не давали вовсе, а на четвертый его заменили 45 граммами подмороженной картошки… В различных местах прошли стихийные митинги, красногвардейцы стреляли в рабочих. Между властью и рабочими, как когда-то между царем и его народом, встала кровь»[2811].

«Голод в Петрограде начался и растет с грозной силой, — писал в те дни М. Горький, — Почти ежедневно на улицах подбирают людей, падающих от истощения: то, слышишь, свалился ломовой извозчик, то генерал-майор, там подобрали офицера, торговавшего газетами, там модистку»; «Умирает Петроград как город, умирает как центр духовной жизни. И в этом процессе умирания чувствуется жуткая покорность судьбе, российское пассивное отношение к жизни»[2812]. Обращаясь к большевикам, Горький в отчаянии восклицал: «Парижскую коммуну зарезали крестьяне, — вот что нужно помнить рабочему. Вожди его забыли об этом»[2813].

В мае-июне большевики с трудом подавили голодные рабочие манифестации в Сормове, Ярославле, Туле, Нижнем Тагиле, Белорецке, Златоусте… 4 июня советник германской миссии в Москве К. Ризлер сообщал своему министру: «За последние две недели положение резко обострилось. Надвигается голод и его пытаются задушить террором. Давление, оказываемое кольчужным кулаком большевиков, огромно. Людей спокойно расстреливают сотнями. Все это, само по себе, не так уж плохо, но уже не может быть никакого сомнения в том, что физические средства, которыми большевики поддерживают свою власть, иссякают. Запасы бензина для автомобилей подходят к концу, и даже латышские солдаты…, уже не являются абсолютно надежными — не говоря уже о крестьянах и рабочих. Большевики чрезвычайно нервничают и чувствуют приближение своего конца, и поэтому все крысы начинают покидать тонущий корабль.…»[2814]. Численность ВКП(б) в те дни уменьшилась в 2 с лишним раза — до 150 тыс. человек.

«Перед лицом голода, у городского населения только два выхода: гибель или общественный контроль, — приходил к выводу Г. Уэллс, — У себя в Англии мы вынуждены были ввести контроль над распределением продовольствия, мы вынуждены были подавить спекуляцию суровыми законами. Коммунисты, придя к власти в России, немедленно провели все это в жизнь… сделав, таким образом, самый необходимый шаг для преодоления царящего в стране хаоса…, в России это пришлось делать на основе не поддающегося контролю крестьянского хозяйства и с населением недисциплинированным и не привыкшим себя ограничивать. Борьба поэтому была неизбежно жестока»[2815].

Деревня

Состояние деревни в марте 1918 г. М. Горький передавал из своего разговора с одним из крестьян: «самое интересное и значительное — буржуй растет… И такой, знаете, урожай на него, как на белый гриб сырым летом. Мелкий такой буржуй, но — крепкий, ядреный… Да, вот как вышло: социализм родил буржуя! Конечно — много разбито и ограблено, однако, награбленное пока еще не ушло из России, а только распределилось среди большего количества ее жителей. «Буржуя» стало больше на земле нашей, и я говорю вам, что хотя это и мелкий, но очень крепкий буржуй — он себя покажет!»[2816]

«У крестьян сытый вид, и я сомневаюсь, что бы им жилось много хуже, чем в 1914 г., — подтверждал Г. Уэллс, — Вероятно им живется даже лучше. У них больше земли, чем раньше, и они избавились от помещиков. Они не примут участия в какой-либо попытке свергнуть советское правительство, так как уверены, что, пока оно у власти, теперешнее положение сохраниться. Это не мешает им всячески сопротивляется попыткам Красной Гвардии отобрать у них продовольствие по твердым ценам. Иной раз они нападают на небольшие отряды красногвардейцев и жестоко расправляются с ними. Лондонская печать раздувает подобные случаи и преподносит их как крестьянские восстания против большевиков. Но это отнюдь не так. Просто-напросто крестьяне стараются повольготнее устроиться при существующем режиме»[2817].

«Крестьянам, — подтверждал в разговоре с У. Черчиллем Б. Савинков, — принадлежала теперь вся земля. Они убили или прогнали прежних владельцев. Сельские общины сделались хозяевами новых и хорошо обработанных полей. Помещичьи усадьбы, о которых они так давно мечтали, принадлежали теперь им. Не было больше помещиков. Не было больше арендной платы. Крестьяне сделались полными хозяевами земли со всеми ее богатствами»[2818].

Село превращалось «в самостоятельное, самоснабжающееся, в себе замыкающееся феодального типа «государство»»[2819]. «Крестьянин только что получил землю, он только что вернулся с войны в деревню, у него было оружие и отношение к государству весьма близкое к мнению, что такая вещь как государство вообще не нужно крестьянину, — пояснял весной 1918 г. член ЦК РКП(б) К. Радек, — Если бы попытались обложить его натуральным налогом, мы бы не сумели собрать его, так как для этого у нас не было аппарата, старый был сломан, а крестьянин добровольно ничего бы не дал. Нужно было, в начале 18-го года, сначала разъяснить ему весьма грубыми средствами, что государство не только имеет право на часть продуктов граждан для своих потребностей, но оно обладает и силой для осуществления этого права»[2820].

* * * * *

Свершая свою революцию, большевики даже не планировали отмены рыночных отношений в деревне: «Уничтожение частной собственности на землю нисколько не изменяет буржуазных основ торгового и капиталистического землевладения. Нет ничего ошибочнее того мнения, будто национализация земли имеет что-либо общее с социализмом или даже с уравнительностью землепользования…, — разъяснял Ленин в 1908 г., — Будет ли земля собственностью или «достоянием» всей страны, всего народа, от этого не меняется система хозяйства на земле, совершенно точно так же, как не меняется (капиталистическая) система хозяйства… Раз остается обмен, о социализме смешно и говорить»[2821].

«Революция наша (октябрьская) буржуазная, — повторял Ленин в ноябре 1918 г., — пока мы идем вместе с крестьянством, как целым. Это мы яснее ясного сознавали, сотни и тысячи раз с 1905 года говорили, что никогда этой необходимой ступени исторического процесса ни перепрыгнуть, ни декретами отменить не пробовали»[2822]. «В октябре 1917 года мы брали власть вместе с крестьянством в целом. Это была революция буржуазная, — повторял Ленин в марте 1919 г., — поскольку классовая борьба в деревне еще не развернулась… В стране, где пролетариату пришлось взять власть при помощи крестьянства, где пролетариату выпала роль агента мелкобуржуазной революции, — наша революция… до лета и даже осени 1918 года, была в значительной мере революцией буржуазной»[2823].

Большевики рассчитывали на то, что «уничтожение сословного крепостничества встретит поддержку всего крестьянства, как тяглового сословия. Подоходно-прогрессивный налог встретит поддержку огромного большинства крестьянства. Но, — неожиданно оказалось, отмечал Троцкий, что — законодательные меры в защиту земледельческого пролетариата не только не встретят такого активного сочувствия большинства, но и натолкнутся на активное сопротивление меньшинства»[2824].

Свои надежды большевики, первоначально, связывали с тем, что большинство крестьянства вступало за прогрессивное налогообложение. Например, при выборах во II-ю Государственную Думу крестьяне слали своим депутатам наказы, в которых, по словам Т. Шанина, «было выражено общее неприятие косвенному налогообложению, и требование прогрессивного и прямого подоходного налога (84 % наказов)»[2825]. Надежду давало и то, что во время революции «руководителями (крестьянского движения) были, — отмечал П. Маслов, — более зажиточные (богатых нет) крестьяне, более боязливыми были безземельные…»[2826].

Однако, кулачество изначально принявшее активное участие в борьбе с помещичьим землевладением, по мере углубления аграрной революции, становилось все более консервативной силой: «кулацкая верхушка деревни, крикливо в революционная в борьбе с помещиками, — отмечал ген. Н. Головин, — не хотела мириться с советской властью…»[2827].

Деревня оказалась «политически расколота» на «сильных» и «слабых» еще раньше — столыпинским аграрным законом, ставившим себе целью, как отмечал П. Маслов, не столько решение экономических задач, сколько политических, а именно: раскол деревни в целях укрепления принципа частной собственности на землю[2828]. «Мне мнится, — писал в ответ на этот закон С. Витте, — что… последуют большие смуты и беспорядки, вызванные именно близорукостью и полицейским духом этого нового крестьянского закона. Я чую, что закон этот послужит одной из причин пролития еще много невинной крови»[2829].

Пророчество Витте стало приобретать реальные черты 12 лет спустя: «У нас нет другого выхода, — указывал 9 мая 1918 г. нарком продовольствия А. Цюрупа, — как объявить войну деревенской буржуазии, которая имеет значительные запасы даже недалеко под Москвой и не дает их ни голодающей Москве, ни Петрограду, ни другим центральным губерниям», «речь идет о войне, только с оружием в руках можно получить хлеб»[2830].

И 13 мая был принят Декрет о введении продовольственной диктатуры, в котором предписывалось «на насилия владельцев хлеба над голодающей беднотой ответить насилием над владельцами хлеба»[2831]. Наркому продовольствия были предоставлены чрезвычайные полномочия «по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими». Все организации и учреждения обязывались «безоговорочно и немедленно» исполнять все распоряжения наркома, касающиеся продовольственных вопросов. Крестьянам устанавливались нормы душевого потребления: 12 пудов зерна, 1 пуд крупы на год и т. д. Сверх этого весь хлеб считался излишками и подлежал отчуждению. Изъятие продовольствия в деревнях осуществлялось продовольственными отрядами, в которые по очереди посылались рабочие.

До января 1919 г. Петроградский Совет направил 189 отрядов общей численностью 72 тыс. человек. Продовольственные отряды вскоре были преобразованы в «Продармию». Численность бойцов продотрядов в октябре 1918 г. составляла 23 тыс. человек и достигала максимальной численности 62 тыс. к декабрю 1920 г., на 1 января 1921 г. сократившись до 49 тыс.[2832]

Однако сил одних продотрядов, для получения хлеба из деревни, оказалось недостаточно. И уже в середине мая председатель ВЦИК Я. Свердлов предложил «расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря… разжечь там гражданскую войну…», чтобы получить хлеб у крестьян[2833]. 4 июня Троцкий подтверждал: «Наша партия за гражданскую войну. Гражданская война уперлась в хлеб»[2834].

И 11 июня, в соответствии с декретом правительства, началось создание комитетов бедноты, которым за содействие в изъятии хлеба у кулаков, давалось право на распределение конфискованной у кулаков собственности среди сельской бедноты, а так же на получение части изъятого хлеба. «Ни один пуд хлеба, не должен оставаться в руках держателей…, — призывал Ленин, — Объявить всех, имеющих излишек хлеба и не вывозящих его на ссыпные пункты, врагами народа, предавать их революционному суду с тем, чтобы виновные приговаривались к тюремному заключению на срок не менее 10 лет, изгонялись навсегда из общины, а все их имущество подвергалось конфискации…»[2835].

Отчаянный радикализм войны за хлеб наглядно передает проект декрета, который 10 августа Ленин предложил наркому продовольствия Цюрупе: взять «…в каждой хлебной волости 25–30 заложников из богачей, отвечающих жизнью за сбор и ссыпку всех излишков». Цюрупа ответил, что для взятия заложников нет реальных сил. Тогда Ленин отправил ему вторую записку: «Я предлагаю «заложников» не взять, а назначить поименно по волостям. Цель назначения именно богачи, так как они отвечают за контрибуцию, отвечают жизнью за немедленный сбор и ссыпку излишков хлеба в каждой волости»[2836].

На попытки изъятия хлеба деревня ответила яростным сопротивлением: только в 20 районах центральной России в 1918 г. вспыхнуло 245 крупных крестьянских восстаний[2837]. В селах и деревнях разыгрывались настоящие сражения. В августе 1918 г. Ленин озабоченный размахом крестьянского восстания в Пензенской губернии, телеграфировал в губисполком требуя: «Провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города»[2838]. Радикализации крестьянства способствовала практика продотрядов и комбедов. Как свидетельствовала одна из сводок Наркомпрода по Пензенской губернии: «Комитеты бедноты всюду, положительно везде, оставили уже совсем безотрадные воспоминания о таких их делах, которые иначе как уголовными преступлениями назвать нельзя»[2839].

В этих условиях, отмечает историк С. Павлюченков, уже в начале августа Ленин начинает достаточно решительно пересматривать крестьянскую политику, ищет способы «нейтрализовать в гражданской войне наибольшее возможное число крестьян»[2840]. Был принят целый ряд декретов и постановлений, призванных внести элементы соглашения с крестьянством. В частности, были утроены твердые цены на хлеб, 5 августа издается декрет об обязательном товарообмене в хлебных губерниях, по которому продорганы обязывались компенсировать часть сдаваемого крестьянами хлеба промышленными товарами[2841].

В тот же период, в ряде своих выступлений и обращений, Ленин подчеркивает, что «средний крестьянин нам не враг», «со средним крестьянством социалистическое правительство обязано проводить политику соглашения»[2842]. 17 августа появляется «строжайший» циркуляр за подписью Ленина в котором подчеркивалось, что Советская власть всегда «стремилась и стремится к удовлетворению нужд среднего крестьянства, наряду с нуждами городских рабочих и деревенской бедноты»[2843].

После завершения «Красного террора», осенью 1918 г. большевики предпримут несколько попыток вернуться к экономическим методам хозяйствования, так 30 октября была сделана попытка ввести продналог, а затем из-за быстрого обесценивания денег перейти к натуральному обмену — бартеру с деревней (в хлебных местностях 85 % стоимости товаров, крестьяне должны были оплачивать натурой.) В декабре были отменены «комбеды»[2844].

Однако уже в 21 ноября Совнарком принял декрет об организации снабжения, который упразднял остатки частноторгового аппарата и возлагал на комиссариат продовольствия обязанность заготовки и снабжения населения всеми предметами личного потребления и домашнего хозяйства[2845]. Против продолжения политики продовольственной диктатуры выступил председатель Моссовета Л. Каменев, который 8 декабря обвинил Наркомпрод в полном провале дела, и заявил, что надежды на получение продовольствия нет. «Ничего нет, и ничего не будет»[2846]. Но большевики будут вынуждены пойти еще дальше…

Новый этап мобилизации хлебозаготовок, начавшийся в конце 1918 г., был связан с началом полномасштабной интервенции и гражданской войны. В результате наступления антибольшевистских сил к осени 1918 г. основные сельскохозяйственные центры, поставщики товарного хлеба Украины, Дона, Кубани, Поволжья и Сибири, перешли под контроль националистических, интервенционистских и белых армий (Кр. 3). «Красные» контролировали в основном северную и центральную промышленную часть страны, где сбор основных хлебов, за вычетом на посев, в 1913 г. составлял менее 15 пудов на душу населения, т. е. был ниже прожиточного минимума. В то время как в Кубани и Ставрополье сборы достигали 75 и 88 пудов, соответственно[2847].

В этих условиях центральным районам, отмечал меньшевик А. Мартынов, «грозила голодная смерть»[2848]. «Это уже не оскудение, — подтверждали в те дни Известия Народного Комиссариата Продовольствия, — это картины… предсмертной агонии»[2849]. После того, как Московское большевистское правительство оказалось «отрезанным от районов хлебных житниц Юга России и Сибири. Под владычеством большевиков оставались области, нуждавшиеся в привозном хлебе. В таких условиях детище Ленина…, — подтверждал «белый» ген. Н. Головин, — конечно жить не могло»[2850].

Политика «военного коммунизма» в отношении крестьянства была введена декретом Совнаркома от 11 января 1919 г. и основывалась на продразверстке — обязательной сдаче крестьянами государству всех излишков хлеба и фуража. Государственные органы давали планы по изъятию продовольствия, при этом использовался традиционный для общины принцип круговой поруки. В стране была запрещена частная торговля хлебом и другими продуктами, введена карточная система, в том числе и на промышленные товары повседневного спроса[2851].

Кр. 3. Остаток основных хлебов, за вычетом на посев, пуд/на душу населения, в среднем за 1908–1912 гг., (в масштабе серого)[2852]с границами фронтов гражданской войны к сентябрю 1918 г.

Начало полномасштабной интервенции и гражданской войны привело к постепенному свертыванию «гражданской войны в деревне», и мобилизации ее против «внешнего врага», угроза которого, с полным основанием, ассоциировалась у крестьян с возвратом прежних дореволюционных отношений и с потерей уже поделенной ими земли. Вместе с тем, мобилизация армии и промышленности резко повысили, необеспеченный товарами и деньгами спрос на продовольствие, что привело к еще большему ужесточению политики «военного коммунизма», по сравнению даже с продовольственной диктатурой. «Своеобразный «военный коммунизм» состоял в том, — указывал на его особенности Ленин, — что мы фактически брали от крестьян все излишки и даже иногда не излишки, а часть необходимого для крестьянина продовольствия, брали для покрытия расходов на армию и на содержание рабочих…»[2853].

В ответ на введение продразверстки деревня ответила новым взрывом крестьянских восстаний. В мае 1919 г. произошло 93 крестьянских восстания в Киевской, Черниговской, Полтавской губерниях и в окрестностях Одессы. За первые двадцать дней июля официальные данные ЧК сообщают о 210 восстаниях, в которых приняло участие несколько сотен тысяч крестьян… В феврале-марте 1920 г. новое грандиозное волнение, так называемое «вилочное восстание» охватило обширное пространство между Волгой и Уралом, Казанскую, Симбирскую и Уфимскую губернии. За несколько недель восстание охватило десятки уездов. Численность повстанческой крестьянской армии «черных орлов» в момент наивысшего подъема достигала 50 тысяч человек. Части ЧК и ВОХРа, вооруженные пушками и пулеметами, безжалостно истребляли повстанцев с их вилами и пиками. За несколько дней тысячи крестьян были убиты и сотни сел сожжены[2854].

Быстрое подавление «восстания вил» не остановило крестьян, пламя их волнений вспыхнуло вновь и распространилось на центральные, и средневолжские губернии, также сильно затронутые реквизициями: Тамбовскую, Пензенскую, Самарскую и Саратовскую.

Но отступать большевикам было некуда, голод в городах делал их своими заложниками: «первый вопрос — продовольствие, — констатировал этот факт Троцкий в феврале 1920 г., — Рабочие Москвы, Петрограда, Иваново-Вознесенского района, Донецкого бассейна и даже Урала терпят жесточайшую продовольственную нужду, а временами тяжко голодают. Голодают московские и питерские пролетарии не день и не два, а в течение уже нескольких лет. Голодают железнодорожные рабочие. От голода слабеет не только тело человека, но и его дух. Руки опускаются, падает воля. Трудно поднять голодных рабочих на напряженную, энергичную, согласованную работу. Первым делом нужно накормить рабочих. Нужно собрать для промышленности хоть небольшой продовольственный фонд (запас) или — говоря по-военному — создать продовольственную базу. Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет поставил задачу: собрать 300 миллионов пудов продовольствия на поддержку промышленных и транспортных рабочих. Много ли это? Нет, ничтожное число. До войны помещики, спекулянты и кулаки ежегодно вывозили за границу по 600 миллионов пудов, по 750 и по 900, т.-е. в два, два с половиной и три раза больше того, что нам необходимо собрать теперь… А урожай хлебов всей России составлял в среднем почти три с половиной миллиарда пудов. Таким образом, запас в 300 миллионов пудов совсем небольшое число, около десятой доли всего урожая, т.-е. 4 фунта с пуда. Кто может и должен этот фонд создать? Крестьянство…»[2855].

* * * * *

Подводя итог «битве за хлеб» историк и мыслитель Л. Карсавин уже из эмиграции писал: «Тысячи наивных коммунистов… искренне верили в то, что, закрывая рынки и «уничтожая капитал», они вводят социализм… Но разве нет непрерывной связи этой политики с экономическими мерами последних царских министров, с программой того же Риттиха? Возможно ли было в стране с бегущей по всем дорогам армией, с разрушающимся транспортом… спасти города от абсолютного голода иначе как реквизируя и распределяя, грабя банки, магазины, рынки, прекращая свободную торговлю? Даже этими героическими средствами достигалось спасение от голодной смерти только части городского населения и вместе с ним правительственного аппарата — другая часть вымирала. И можно ли было заставить работать необходимый для всей этой политики аппарат — матросов, красноармейцев, юнцов-революционеров — иначе как с помощью понятных и давно знакомых им по социалистической пропаганде лозунгов?.. Коммунистическая идеология оказалась полезной этикеткой для жестокой необходимости…»[2856].

То что для карсавиных было «этикеткой», то было поистине «религиозной» верой для тех, кто спасал города от голодной смерти, пробуждая в них энергию и волю к действию. Без этой веры, никакого спасения государства, никакого возрождения быть не могло. И именно эта вера давала большевикам то доверие масс, которое позволило им применить те меры принуждения, на которых настаивали и царское, и Временное правительства, но которые они так и не смогли применить, поскольку радикальные меры может использовать только то правительство, которое пользуется доверием народа, и только опираясь на это доверие.

«Битва за хлеб», была вопросом жизни и смерти, но она была не исключением, а лишь частью общей борьбы за выживание. «Непосредственная причина крушения России — последняя война, которая привела ее к физическому истощению… История не знает ничего, подобного крушению, переживаемому Россией. Если это процесс продлиться еще год, — замечал Г. Уэллс в 1920 г., — крушение станет окончательным. Россия превратиться в страну крестьян; города опустеют и обратятся в развалины, железные дороги зарастут травой. С исчезновением железных дорог, исчезнут всякие остатки центральной власти»[2857].

Несмотря на весь внешний радикализм, в основе большевистского движения лежали социал-демократические принципы эволюционного, демократического развития. Их наглядно разъяснял, на заре создания партии в 1905 г., Ленин в своей работе «Две тактики…»: «Наши тактические лозунги, данные от имени III съезда РСДРП, совпадают с лозунгами демократически-революционной и республиканской буржуазии». «Марксисты безусловно убеждены в буржуазном характере русской революции. Что это значит? Это значит, что те демократические преобразования в политическом строе и те социально-экономические преобразования, которые стали для России необходимостью, — сами по себе не только не означают подрыва капитализма, подрыва господства буржуазии, а, наоборот, они впервые очистят почву настоящим образом для широкого и быстрого, европейского, а не азиатского, развития капитализма, они впервые сделают возможным господство буржуазии как класса». «В таких странах, как Россия, рабочий класс страдает не столько от капитализма, сколько от недостатка развития капитализма…»[2987].

Тактика большевиков стала меняться только с начала 1917 г., под воздействием все нарастающего развала экономики и полного банкротства российской буржуазии, как класса. Провозглашение Лениным этого разворота в апреле 1917 г. было настолько неожиданным, что «ни я, — вспоминал В. Молотов, — никто из тех, кто был всегда с Лениным, сразу толком его не поняли. Все большевики говорили о демократической революции, а тут социалистическая!»[2989] Остановиться на буржуазном этапе «революция теперь не сможет, — пояснял Ленин, — ибо ушла вперед страна, шагнул вперед капитализм, дошло до невиданных размеров разорение, которое потребует (хочет ли этого кто-нибудь или нет), потребует шагов вперед, к социализму. Ибо иначе идти вперед, иначе спасать страну, истерзанную войной, иначе облегчать муки трудящихся и эксплуатируемых нельзя…»[2990].

Только в результате полного экономического и политического банкротства сначала монархического, а затем буржуазного правительств, банкротства, поставившего страну на грань смерти, история, как отмечал видный экономист Е. Преображенский, проделала «тот неожиданный зигзаг», приведя пролетариат к победе, «как раз в одной из отсталых, аграрных стран Европы, как Россия»[2991]. И еще даже не придя к власти, в начале октября, Ленин сформулировал основные принципы мобилизационной политики, которые позже войдут в историю под названием «военного коммунизма», который, по словам Троцкий, составлял героическую параллель «военному социализму», капиталистических стран[2992].

Большевики действительно ничего не изобрели, они лишь реализовали ту мобилизацию политику, которую оказались неспособны осуществить ни царское, ни Временное правительства. «Советская власть, — отмечал этот факт ее в 1920-х гг. видный экономист Н. Кондратьев, — в значительной степени лишь осуществила намечавшиеся министерством Временного правительства реформы»[2994]. Только полный провал всех попыток введения «военного социализма» царским и временным правительствами, который привел к государственному банкротству и тотальному разрушению всей экономики страны, к хаосу и анархии, вызвал необходимость применения радикальных форм мобилизации в виде «военного коммунизма». И эту мобилизацию смогли осуществить только большевики.

Основным отличием «военного коммунизма», от «военного социализма», являлось распространение мобилизационных мер, не только на рабочих и крестьян, но и на имущие слои общества. «Хлебная монополия, хлебная карточка, всеобщая трудовая повинность, — пояснял Ленин накануне октябрьской революции, — являются в руках пролетарского государства, в руках полновластных Советов, самым могучим средством учета и контроля, таким средством, которое, будучи распространено на капиталистов и на богатых вообще, будучи применено к ним рабочими, даст невиданную еще в истории силу «приведения в движение» государственного аппарата, для преодоления сопротивления капиталистов, для подчинения их пролетарскому государству…»[2998].

«Хлебная монополия и хлебные карточки созданы не нами, — дополнял Ленин, — а воюющим капиталистическим государством. Оно уже создало всеобщую трудовую повинность в рамках капитализма, это — военная каторжная тюрьма для рабочих. Но и здесь, как и во всем своем историческом творчестве, пролетариат берет свое оружие у капитализма, а не «выдумывает», не «создает из ничего»»[2999].

Именно на эту демобилизационную — восстановительную функцию «государственного капитализма», указывал в 1917 г. видный экономист левый социалист В. Базаров: «Не подлежит никакому сомнению, что эта «военная» организация производства отнюдь не исчезнет по окончании войны, а, наоборот, будет развиваться вширь и вглубь, захватывая все новые отрасли труда, подчиняя своему господству все новые страны, — ибо нет другого способа покончить с ужасным финансовым наследием войны, залечить нанесенные ею раны и справиться с труднейшей проблемой демобилизации мирового хозяйства»[3001].

С окончанием войны, пояснял А. Богданов в начале 1918 г., после демобилизации армии «начинается заключительная, как можно по всем основаниям предвидеть, чрезвычайно тяжелая фаза военного кризиса: экономическая демобилизация. В этой фазе количество продуктов, доставляемых системою производства, временно еще уменьшится, ее упадок еще обострится; а следовательно, государственный капитализм на самом деле должен еще усилиться. Но, если человечество окажется вообще способно преодолеть этот кризис, настанет момент, когда производство начнет успешно поддерживать себя и покрывать потребление, затем понемногу расширяться. С этого момента прекращается действие сил, движущих развитие по пути государственного капитализма; и раньше подавленное действие других сил выступает на сцену»[3002].

Но для того, что бы перейти к демобилизации, необходимо было остановить войну. «Война, согласно современному ее пониманию, — пояснял С. Прокопович, — допустима лишь как средство обеспечения свободного развития духовных и материальных сил страны; цели войны подчинены целям культурного развития народов. Военная победа — ничто, если все силы на нее потраченные, пропадут даром, если после войны не будут созданы условия, необходимые для этого развития»[3005].

Для тех условий, в которых оказалась Россия, приходил к выводу в декабре 1916 г. С. Прокопович, даже самая блестящая победа в этой войне будет Пирровой победой[3006]. К концу 1917 г. выход из войны становился для России уже не вопросом победы или поражения, а вопросом жизни или смерти. Определяющим фактором здесь являлась «дыра в государственном бюджете», достигавшая ~80 % всей его расходной части, неумолимо поглощавшая последние остатки национального Капитала.

России помощь из-за океана не пришла, и предотвратить полное банкротство страны можно было только остановив войну. Именно этой цели и служил Брестский мир. Война окончена и «бюджет русского народного хозяйства, — констатировал, после его подписания, бывший министр торговли и промышленности Временного правительства С. Прокопович, — не отягощен более расходами на войну»[3010].

И всего через несколько дней после ратификации Брестского мира Ленин в работе «Главная задача наших дней» изложил основы своей демобилизационной политики, основные постулаты которой он сформулировал еще в сентябре 1917 г.[3011] и конкретизировал в марте 1918 г.: «Победа над беспорядком, разрухой, расхлябанностью важнее всего, ибо продолжение мелкособственнической анархии есть самая большая, самая грозная опасность, которая погубит нас (если мы не победим ее) безусловно, тогда как уплата большей дани государственному капитализму не только не погубит нас, а выведет вернейшим путем к социализму»[3012].

Но Ленин был непреклонен: «наша задача — учиться государственному капитализму у немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства…»[3015]. «Учитесь дисциплине у немцев, — призывал Ленин, — иначе мы — погибший народ и вечно будем лежать в рабстве… Надо уметь работать на новом пути. Это неизмеримо тяжелее, но это вовсе не безнадежно. Это вовсе не сорвет Советскую власть, если мы глупейшей авантюрой сами не сорвем ее»[3016].

Историк В. Кожинов указывал еще на одну особенность работы «Главная задача наших дней», в которой не раз упоминая о «международной социалистической революции», как о высшей цели, вместе с тем, Ленин, по сути дела, вступая в противоречие с этой постановкой вопроса, так определял «главную задачу»: «Добиться, во что бы то ни стало того, чтобы Русь… стала в полном смысле слова могучей и обильной… У нас есть материал и в природных богатствах, и в запасе человеческих сил… чтобы создать действительно могучую и обильную Русь»[3020]. «Интернациональный марксизм, — подмечал этот переход Г. Уэллс, — все больше превращается в русский ленинизм»[3021].

Идея «государственного капитализма» строилась на принципах «строительства социализма в условиях допущения рынка и капитализма»[3022]. Она включала в себя не только сохранение частной собственности и рыночных отношений в потребительском секторе, но и создание, совместно с крупными промышленниками, и даже с участием американского капитала, крупных трестов. Однако реализовать программу демобилизации большевикам не позволила начавшаяся интервенция и гражданская война. «Англо-французская группа хищников бросается на нас и говорит: мы вас втянем снова в войну, — писал Ленин в те дни, — Их война с войной гражданской сливается в одно единое целое, и это составляет главный источник трудностей настоящего момента, когда на сцену опять выдвинулся вопрос военный, военных событий, как главный, коренной вопрос революции»[3023].

Ленин относил начало перехода к «военному коммунизму» к концу мая 1918 г.[3024] Решающей причиной для этого перехода стал мятеж Чехословацкого корпуса, который означал ни что иное, как начало полномасштабной иностранной интервенции в Россию[3025]: за несколько дней «вся русская территория от реки Волги до Тихого океана, — ликовал У. Черчилль, — почти не меньшая по размерам, чем Африканский континент, перешла, словно по мановению волшебного жезла, под контроль союзников»[3026].

Окончательно практика «военного коммунизма» стала складываться к сентябрю 1918 г., когда «указанные обстоятельства вынудили государство постепенно встать на путь принудительного привлечения в производство рабочей силы». Первым шагом стал декрет Совнаркома от 3 сентября воспрещающий безработным отказывать от предложенной биржей труда работы[3027].

К этому времени, отмечал «белый» ген. Н. Головин: «к 1 сентября 1918 г. Московское большевистское правительство оказалось в кольце врагов. Оно было отрезано от всех внешних морей; в его руках оставался лишь небольшой участок побережья Финского залива у Петрограда. Большевики были лишены Уральской и Криворожской руды, Донецкого угля и Бакинской нефти. (Таб. 19) Оторванная от всех русских источников сырья промышленность, находившаяся на территории, подчиненной Ленину, осуждена была на гибель…»[3028].

Таб. 19. Добыча и производство по регионам Российской империи в 1913 г. и на территории большевистского Центра в 1919 г., млн. пудов[3029]

Положение, в котором оказались большевики, передавали слова Л. Троцкого: «Бывает, что разоряется отдельный хозяин: град, пожар, пьянство, болезнь и пр. А бывает, что разоряется целая страна. Война хуже града, пожара, болезни и пьянства, ибо все в ней соединено и многократно увеличено. И притом война длилась несколько лет подряд… И вот теперь Россия вконец разорена. Железные дороги разбиты войной вконец. Несколько лет подряд заводы выделывали не паровозы, вагоны и рельсы, а пушки, пулеметы, бронированные поезда. Топливо жгли нещадно, а нового в достаточном количестве не заготовляли. И так во всем хозяйстве. Война требовала расхода во много раз больше, чем в мирное время, а производство против мирного времени уменьшилось во много раз. Отсюда все большее и большее оскудение страны»[3030].

«Летом 1918 г. вспышка гражданской войны, сопровождаемая иностранной интервенцией, вынудила советское правительство перенаправить все свои силы и все остатки промышленного потенциала России на военные цели, — подтверждал доклад Британского Комитета лорда Эммота, — При таких обстоятельствах резкий упадок всех отраслей индустрии, не ориентированных на войну, стал окончательным… С лета 1918 г. все силы и руководящая деятельность большевистских лидеров были сосредоточены на успешной кампании против Юденича, Деникина и Колчака, в то время как нуждами гражданского населения вынужденно пренебрегали ради нужд армии»[3031].

Начало гражданской войны отбросило решение всех экономических и хозяйственных вопросов на потом. Возвращение к ним началось лишь в декабре 1919 г., описывая положение страны к этому времени, Троцкий указывал: «Нужно честно и открыто констатировать перед всей страной, что наше хозяйственное положение в сто раз хуже, чем было военное положение в худшие моменты… Стало быть, необходимы принудительные меры, необходимо установить военное положение в известных строго определенных ударных областях, нужно провести там учет, мобилизацию, применить там трудовую повинность в широких размерах»[3032].

Наглядное представление о глубине кризиса давала динамика индекса промышленного производства (Гр. 16), и отдельных товарных позиций (Таб. 20). (данные Госплана по крупной промышленности.) Подобные расчеты приводил С. Прокопович, по его данным снижение промышленного производства началось уже в 1915–1916 гг. и составило 92,6 % от уровня 1913–1914 гг., в 1916–1917 гг. — 70,9 %, 1917–1918 гг. — 50 %[3033].

«Крупные отрасли промышленности пришли в упадок, и производство парализовано…, — причина этого заключается в том, указывал в 1922 г. премьер министр Италии Ф. Нитти, — что производительность ее сельскохозяйственной и промышленной работы была убита коммунизмом, а рабочая сила сведена к минимуму. Русский народ находится в тяжелом положении, которое не имеет себе равных, и целые территории умирают от голода. Коммунистический режим за короткое время причинил такой ущерб и такие страдания, каких не могла достичь ни одна система угнетения за столетия. Это доказательство, если бы таковое было необходимо. что форма коммунистического производства не только вредна, но даже недолговечна»[3034].

«Вы, конечно скажете, что это зрелище беспросветной нужды и упадка жизненных сил — результат власти большевиков. Я думаю, что это не так…, — отвечал Г. Уэллс, — Не коммунизм, а европейский империализм втянул эту огромную, расшатанную, обанкротившуюся империю в шестилетнюю изнурительную войну. И не коммунизм терзал эту страдающую и, быть может, погибающую Россию субсидированными извне непрерывными нападениями, вторжениями, мятежами, душил ее чудовищно жестокой блокадой. Мстительный французский кредитор, тупой английский журналист несут гораздо большую ответственность за эти смертные муки, чем любой коммунист…»[3035].

Гр. 16. Индекс промышленного производства ведущих стран, Россия, по данным: Л. Кафенгауза (1) и Госплана (2), в % к 1913 г.[3036]

Именно европейская интервенция, окончательно добивала разоренную Мировой войной страну еще 4 года, после того как она уже пала в борьбе. «Хозяйственное положение страны, — приходил к выводу Троцкий, — требует перехода к всеобщей трудовой повинности и к широкой мобилизации рабочей силы, главным образом, крестьянской рабочей силы»[3037]. «Как мы, — пояснял Троцкий свою мысль, — поступили для создания Красной Армии? Она была вначале партизанскими отрядами или сборищами сырых рабочих сил, а мы милитаризовали рабочих, мы собирали рабочих на собрания и говорили им: «Мы стоим перед опасностью, угрожающей гибелью. От вас передовые рабочие, зависит внести в эти массы сознание готовности умереть или победить». Эти передовые рабочие, милитаризовавшие самих себя, милитаризовали крестьян и повели их в бой»[3038]. IX съезд партии в апреле 1920 г. окончательно утвердил принципы «военного коммунизма», как новой основы хозяйственное строительства.

Таб. 20. Производство в 1920 г., в % к 1913 г.[3039]

«Военный коммунизм», по сути, являлся ничем иным, как милитаризацией — национализацией труда, или его разверсткой. Пониманию этого факта помогают рассуждения Дж. Гобсона, который отмечал, что поскольку «принудительный труд рассматривается просто, как статья государственного дохода или система натуральной повинности, его нельзя осуждать, как безусловно несправедливый или обременительный институт, как бы на практике им ни злоупотребляли. Всякий налог есть «принудительный труд», независимо от того, взимается ли он в деньгах, в товарах или в услугах. Когда такой «принудительный труд» ограничен требованиями благоустроенного управления и правильно и разумно установлен, он не слишком обременителен Момент «закрепощения», который таится в нем, неизбежен при всякой форме правления»[3040]. При «военном коммунизме» налог, выраженный в «принудительном труде», принимал крайние меры — он охватывал все время рабочего, за вычетом нормы, обеспечивающей его элементарное выживание.

Политика «военного коммунизма» включала в себя установление:

— всеобщей трудовой повинности, а в некоторых отраслях (например, на транспорте) военного положения, так что все работники считались мобилизованными. Все трудоспособные и неработающие от 16 до 55 лет были обязаны встать на учет и работать там, где прикажут. Эта обязанность провозглашалась в январе 1918 г. «Декларацией прав трудящегося и эксплуатируемого народа», а позже была включена и в Конституцию РСФСР 1918 г. К концу 1918 г. стало обычным делом объявлять о призыве рабочих и специалистов различных отраслей на государственную службу, как это делалось с набором в Красную Армию. С этого момента они подпадали под юрисдикцию военного трибунала;

— жесткой дисциплины, порядок которой был определен 12 июня 1919 г. приказом Народного комиссариата труда. Согласно приказу «почти повсеместно вводился контроль прихода и ухода рабочих на работу и в магазины с помощью особой системы марок. Опоздание на 5 минут прощается, опоздание на 15 минут равносильно потере рабочего дня. За пропущенные без уважительных причин рабочие дни жалование не уплачивалось. Повторяющееся опоздание на работу, преждевременный уход с работы, 3-дневный прогул в течение одного месяца имеют своим последствием увольнение из предприятия»[3041];

— нормированного распределения продовольствия и промышленной продукции по карточкам, по фиксированным низким ценам или бесплатно (в конце 1920 — начале 1921 года даже отменялась плата за жилье, электроэнергию, топливо, за пользование телеграфом, телефоном, почтой, медикаментами и т. д.);

— уравнительной системы оплаты труда: если в 1917 г. заработная плата у высококвалифицированного рабочего была в 2,3 раза выше, чем у чернорабочего, то в 1918 г. — в 1,3 раза, а к 1920 г. — всего в 1,04 раза. В годы «военного коммунизма» был введен запрет на забастовки рабочих. Свободные профсоюзы превратились по существу в государственные организации.

— военной дисциплины и единоначалия в управлении промышленностью. Для этого было создано более 50 отраслевых Главков, получивших, фактически, абсолютные полномочия. Не допускалось никакой хозяйственной самостоятельности, все решения принимались директорами только после согласования с Главками.

— жестких ограничений потребительского рынкДеникин в этой связи замечал: «возможность продления войны при худших материальных условиях с наибольшей очевидностью доказало впоследствии советское правительство…, путем такого чудовищного сжатия потребительского рынка, которое возвращает нас к первобытным формам человеческого бытия»[3042].

Логику «военного коммунизма» помогают лучше понять конкретные примеры, касающиеся двух ключевых вопросов того времени транспорта и топлива:

Значимость железнодорожного транспорта, заключается в том, подчеркивал командующий немецкой армией Э. Людендорф, что он являлся основой «поддержания экономической жизни в стране»[3043]. «Современная промышленность, — подтверждал Дж. М. Кейнс, — чрезвычайно зависима от эффективности транспорта, и население, жившее за счет этих средств, просто не сможет жить без них»[3044]. Значимость железнодорожного транспорта для России, по сравнению с Англией и Германией, была кратно выше — пропорционально в разы большей площади территории, даже только ее европейской части.

О состоянии ж-д транспорта в России к середине 1915 г. свидетельствовали выводы, к которым приходил военный корреспондент М. Лемке: ««Властные» распоряжения делаются уже невозможными: весь транспорт пришел в неподдающееся человеческим усилиям расстройство… Это начало конца»[3045]. «Особое совещание по обороне, — подтверждал Я. Букшпан, — неоднократно, всегда в тревожных тонах, указывало на бесхозяйственность Министерства путей сообщения…, что может привести оборону государства к катастрофе»[3046].

«Вследствие нарушения правильного транспорта, — вспоминал помощник главного военного интенданта ген. Н. Богатко, — нельзя было подать топливо, сырье, вывезти заготовленные предметы снабжения и т. д. Все это вызывало недостаток предметов первой необходимости в стране, дороговизну… Вследствие этого нельзя было перебросить находившиеся в изобилии в Сибири запасы мяса, зерна и т. д. Богатые источники средств России не были исчерпаны до конца войны, но использовать их мы не умели»[3047]. «Основной причиной испытываемых многими местностями империи продовольственных затруднений, — подтверждало в январе 1916 г. Особое совещание по продовольствию, — является расстройство перевозок»[3048].

«Дезорганизация на транспорте, — указывал А. Гучков А. Ноксу в середине февраля 1917 г., — нанесла русскому делу более чувствительный удар, чем любое другое бедствие войны, это хуже, чем даже поражения при Танненберге и в Галиции. Причинами являются глупость и бездействие нынешнего правительства, и его дальнейшее пребывание у власти сделает для России невозможным пережить четвертую военную зиму»[3049].

И после свершения своей буржуазно-демократической революции новый «министр путей сообщения (видный кадет) Н. Некрасов решил ввести «на место старых лозунгов принуждения и страха (?) новые начала демократической организации» путем, — подчеркивал Деникин, — насаждения во всех отраслях железнодорожного дела выборных советов и комитетов…»[3050]. И уже «в мае 1917 года на очередном съезде железнодорожных представителей в Ставке я, — вспоминал Деникин, — услышал мотивированный доклад г. Шуберского, подтвержденный многими специалистами, что наш транспорт, если не изменятся общие условия, через полгода станет…»[3051].

И действительно, некрасовская «децентрализация» и «демократизация» управления железными дорогами вскоре привела к тому, отмечал В. Гриневецкий, что «железные дороги как бы разбило параличом: имея вагоны, паровозы, топливо, путь и людей, они все-таки почти не могут возить»[3052]. «Положение на железных дорогах признается отчаянным и ухудшающимся с каждым днем, — докладывал 17 июля 1917 г. начальник штаба Военных сообщений ГУ Генерального Штаба, — Распад дисциплины так же, как и в Армии растет. Производительность рабочей силы резко упала… Многие из находящихся в работе паровозов работают уже через силу, и если не будут приняты меры к поднятию продуктивности работы (ремонта паровозов), положение грозит к зиме катастрофой»[3053].

«Железные дороги стали убыточны уже в 1917 г. в июне железнодорожный тариф был поднят на 200 %, за которым последовали дальнейшие повышения, но это не помогло, «стоимость перевозки… получалась несообразно высокой»[3054], — характеризовал состояние ж/д транспорта В. Гриневецкий: «Железнодорожное хозяйство лишено каких бы то ни было признаков экономического равновесия…». Наше «железнодорожное хозяйство находится в таком тупике, из которого оно естественной эволюцией… выведено быть не может»[3055].

«России грозит неминуемая катастрофа, — приходил в сентябре к выводу Ленин, — Железнодорожный транспорт расстроен неимоверно и расстраивается все больше. Железные дороги встанут. Прекратится подвоз сырых материалов и угля на фабрики. Прекратится подвоз хлеба»[3056]. С октября 1916 г. — по октябрь 1917 г. рабочее количество паровозов упало на 15 %, а их суточный пробег на 43 %[3057]. К концу 1917 г. «из 30 000 русских паровозов 14 000 окончательно негодны для работы — и никто, — подтверждал видный февралист А. Бубликов, — не может и не собирается их починить»[3058]. К 1919 г. количество исправных паровозов, по сравнению с маем 1917 г., сократилось почти в 4 раза (Гр. 17), но железные дороги продолжали работать.

Гр. 17. Количество исправных паровозов, на тыс. верст ж/д; Энергопотребление, в переводе на дрова, (в млн. куб. саж.)[3059]

Благодаря чему, транспорт не встал?

«В 1919 году в «Правде» был опубликован приказ советского комиссара путей сообщения Л. Красина, похоронивший окончательно некрасовские упражнения в области самоуправства: «Существующая система железнодорожного управления… привела транспорт к полному развалу… Всем завоеваниям революции грозит опасность уничтожения… На место коллегиального, в действительности — безответственного управления, вводятся принципы единоличного управления и повышенной ответственности. Все от стрелочника до члена коллегии должны точно и беспрекословно исполнять все мои предписания. Реформы приостановить и всюду, где только можно, восстановить старые должности и старый технический персонал в центральном управлении и на линиях»[3060].

Остановка железных дорог неизбежно приведет к гибели России, поэтому, писал в августе 1918 года далекий от симпатий к большевикам либеральный экономист В. Гриневецкий, «первой задачей государственной власти будет водворение порядка на железных дорогах, какой бы то ни было ценой и, не останавливаясь особенно в выборе средств, лишь бы они достигли цели». «Решение этой задачи будет доступно только сильной государственной власти и притом лишь после оздоровления всей социальной атмосферы», «надо говорить об лучшей оплате труда, позволяющей требовать его продуктивности и безупречного отношения к обязанностям… воссоздания служебной дисциплины»[3061].

Именно эти меры, в рамках имеющихся возможностей, и призывал использовать Троцкий в обращении к Ленину 1.02.1920.: «Хлебный рацион должен быть снижен для тех, кто не работает в секторе транспорта, решающем на сегодняшний день, и увеличен для тех, кто в нем работает. Пусть, если это необходимо, погибнут тысячи людей, но страна должна быть спасена»[3062].

Но транспорт без топлива — ничто, мало того без топлива встанут фабрики и заводы. Не случайно именно углю посвятил свою речь в 1915 г. премьер-министр Великобритании Д. Ллойд Джордж: «Правительство взывает ныне к углекопу как к другу — своему другу, другу нации и другу свободы всех стран мира. У нас не хватает угля, чтобы выручить страну из переживаемого величайшего кризиса… В мирное время уголь является самым важным элементом промышленной жизни страны. Кровь, текущая в жилах промышленности нашей страны, состоит из расплавленного угля. В мирное и военное время уголь — король промышленности. Он входит в каждый предмет потребления… Уголь для нас — все, он нам необходим для победы…»[3063].

Именно угольный кризис стал, по словам командующего немецкой армией ген. Э. Людендорфа, причиной поражения Германии: «Германия проиграла решительную кампанию в августе 1918 г., потому что пришлось снять с фронта в критический момент несколько десятков тысяч солдат-углекопов, эту же меру, в то же время, была вынуждена принять и Англия» и лишь перемирие, по словам председателя Комитета угольной промышленности Рэдмэна, «спасло Англию от угольного голода»[3064].

В России ситуация отягощалась тем, отмечал А. Керенский, что с началом войны «прекратился импорт угля, а железные дороги и военные заводы страшно нуждались в топливе. Больше всего пострадал Петроградский район, главный центр металлургической промышленности, всегда зависевший от импортного угля», кроме того сократилась производительность и российских шахт из-за «мобилизации шахтеров»»[3065]. Русская «железнодорожная сеть действительно переживала серьезный кризис, — подтверждал в декабре 1916 г. А. Нокс, — из-за того, что подходили к концу запасы угля…»[3066]. «Министры путей сообщения Рухлов и Трепов вели переговоры с владельцами запасов угля в течение года и семи месяцев, но, — отмечал в феврале 1917 г. А. Нокс, — так и не смогли прийти с ними к соглашению…»[3067]

Временное правительство попыталось ввести монополию на донецкий уголь, но она полностью провалилась. «Монополия обречена была на неудачу, так как Временное правительство, — отмечал Я. Букшпан, — не пользовалось авторитетом; между тем монополия должна опираться на сильную власть. Монополия кроме того проводилась в момент падения покупательной силы рубля, вследствие чего оказалось неразрешимой задача установления государством цен на уголь. Монополия должна оперировать «предварительными» ценами»[3068].

Проблема угля для России многократно катализировалась тем, что топливо для нее имеет гораздо большее значение, чем для европейцев, поскольку оно необходимо ей не только для обеспечения работы заводов и транспорта, но и для спасения городов от полного вымерзания. Центральная Россия это не Центральная Европа.

Однако даже Германию холод, по словам Дж. Кейнса, в зиму 1918/1919 гг. поставил в критическое положение: «надвигается зима. Люди не видят перспектив и им не на что надеяться. В суровое время года будет мало топлива для обогрева голодающих горожан. Но кто может сказать, сколько это можно терпеть, и куда обратят свой взор люди в поиске выхода из своих бед?»[3069] Но что такое немецкая зима по сравнению с русской — не более чем оттепель.

Русская социалистическая революция произошла в Октябре. Октябрь был переломным месяцем русской истории. Именно в октябре 1612 г. польская армия капитулировала в захваченной ею Москве, именно в октябре 1812 г. Москву оставил Наполеон, и именно в октябре 1917 г. без боя капитулировало Временное правительство. Чем знаменит Октябрь? — в этот месяц наступала Русская зима.

На существующую закономерность уже летом 1917 г. обращал внимание американский представитель Уошберн, предупреждая Госдепартамент, что в России «к зиме разразится кризис, который приведет к «необычайно суровому времени для России, когда повсюду будут звучать требования реставрации сильной власти любого рода»[3070]. Так и произошло, отмечала американская журналистка Б. Битти: «Зима и большевики пришли в Россию с одним и тем же пронизывающим ветром…»[3071]. Для любой другой страны мира зима подобная русской означала бы ни что иное, как национальную катастрофу[3072].

Фронты гражданской войны отрезали Центральную Россию от Донбасса, в результате в 1919 г. большевики контролировали всего 2 % добычи угля[3073]. Нефти в 1918 г. из Баку удалось вывезти только треть годовой потребности (200 млн. пудов), в 1919 г. нефти не было почти совсем. «Таким образом, вся тяжесть снабжения страны топливом ложилась исключительно на дровозаготовки и торф»[3074]. К январю 1919 г. доля дров в топливном балансе страны (по сравнению с углем и нефтью) составила 88 % (в 1916–14 %)[3075]. При этом энергопотребление сократилось почти в 2,5 раза (Гр. 17). В 1921 г. топливный кризис дошел до того, что весной пришлось даже закупать за золото 18,5 млн. пудов угля за границей[3076].

Жесткие меры «военного коммунизма» и катастрофические условия, в которых оказалось государство, вызывали многочисленные массовые забастовки в тылу и в промышленности, которые подавлялись по законам военного времени. Например, в Туле в марте 1919 г. под стражу было взято несколько сот человек, что привело к многотысячному «маршу за свободу и против голода» рабочих и железнодорожников. 4 апреля Дзержинский распорядился арестовать еще 800 «зачинщиков» и очистить заводы, уже в течение нескольких недель занятых бастующими. Год спустя в Туле опять вспыхнула забастовка, после которой рабочие, принявшие в ней участие, были уволены, «Чтобы получить новые карточки на 250 граммов хлеба и вернуться на предприятия, рабочие должны были подписать прошение о приеме на работу, в котором указывалось, что всякая остановка работы приравнивается к дезертирству, влекущему за собой наказание вплоть до смертной казни. 10 апреля работа возобновилась»[3077].

Еще более масштабной была забастовка на Путиловском заводе, которая началась после того, как «10 марта общее собрание рабочих … завода (10 000 участников) одобрило воззвание, осуждающее большевиков, чье правительство «представляет собой диктатуру Центральной Комитета партии коммунистов и правит с помощью ЧК и революционных трибуналов»[3078]. «16 марта войска Петроградской ЧК взяли штурмом Путиловский завод. Около 900 рабочих были арестованы… В последующие дни примерно 200 забастовщиков были бессудно расстреляны в Шлиссельбургской крепости… Весна 1919 года отмечена жестоко подавленными забастовками во многих рабочих центрах России: в Туле, Сормове, Орле, Твери, Брянске, Иваново-Вознесенске, Астрахани»[3079].

В 1920 г. в Екатеринбурге в марте было арестовано и приговорено к исправительно-трудовым лагерям 80 рабочих; на Рязано-Уральской железной дороге в апреле было осуждено 100 железнодорожников; на Московско-Курской дороге в мае–160 железнодорожников; на Брянском металлургическом заводе в июне осуждено 152 рабочих. «Можно, — отмечает В. Бровкин, — множить и множить примеры забастовок, сурово подавленных в процессе милитаризации труда»[3080].

Неслучайно при первой же возможности советское правительство стремилось возвратиться к тем принципам смешанной экономической политики, которые были установлены большевиками еще до введения «военного коммунизма» в 1918 г.[3081] Основные начала новой экономической политики «были точно определены во время первой передышки весной 1919 года», они основывались «на строгом учете экономических сил Советской России. Осуществление этой политики, было прерванно комбинированным нападением» «контрреволюционными сил» и «европейского империализма»[3082].

Вопрос «военного коммунизма» вновь был поднят при первых же признаках улучшения ситуации на фронтах — в феврале 1920 г. Его актуальность объясняется тем, пояснял Троцкий, что «с вопросом организации рабочей силы связан вопрос о демобилизации военного аппарата. Систему демобилизации и методы нужно вырабатывать не тогда, когда армия завершает свое дело, а когда она в полном развитии и достигла максимума своей численности»[3083].

Программа демобилизации, казалось, должна была бы основываться на постепенном свертывании политики «военного коммунизма», однако Троцкий в начале 1920 г. наоборот, призвал к ее расширению, поскольку «самым опасным фронтом теперь является наш хозяйственный фронт. Здесь опасность повсюду — и в виде голода, и в виде холода, и в виде эпидемий и т. д. Эта опасность больше деникинской. Она требует напряжения всех сил страны… (Во время войны) Мы брали работников из производств, из управлений и посылали их в полки и роты, — там они погибали и учили других погибать и тем спасали положение. Необходимо не меньше энергии, самоотвержения и энтузиазма, чтобы преодолеть голод и продовольственную разруху…

Вопрос о рабочей силе. Здесь, — продолжал Троцкий, — положение наше хуже, чем в отношении технического машинного оборудования нашей промышленности. Революция и гражданская война явились величайшими расхитительницами живой квалифицированной рабочей силы. Прежде всего потому, что революция опирается на верхи, на наиболее интеллигентные слои рабочего класса, на наиболее квалифицированных рабочих. Строительство советского аппарата шло за счет этого слоя. Военное строительство шло также за счет лучших элементов рабочего класса. Часть рабочих ушла в деревню…, значительная часть квалифицированных рабочих ушла в спекуляцию…, на некоторых металлургических заводах действительный и фактический прогул составляет 50 %, тратится же энергии рабочего на разыскание себе личными индивидуальными усилиями пищи — психической и физической энергии — около 80 %…»[3084].

Проблема демобилизации связана не только с переводом экономики и промышленности на мирные рельсы, но и с перестройкой самого сознания. Отчаянная борьба за выживание во время войны порождает и закрепляет, на уровне инстинкта самосохранения существующие формы мобилизации. «Мы все привыкли к этому (ужасу) здесь, — писал уже в мае 1917 г. друг президента и американский посол в Лондоне У. Пэйдж, — и никто точно не помнит, каким был мир в мирное время; те времена были так далеко…»[3085].

Задача демобилизации многократно осложняется пропорционально увеличению продолжительности войны, степени разрушения экономики и радикализации населения. В России тотальная война длилась в два раза дольше, чем для всех участников Первой мировой, ее экономика была разорена настолько, что оказались разрушены даже основы капиталистических форм хозяйствования, а о степени радикализации населения свидетельствовала непримиримая жестокость гражданской войны.

Инерция власти накладывалась на тот факт, что большевики совсем не имели опыта государственного и хозяйственного управления. Как замечал в этой связи Г. Уэллс: «Большевистское правительство — самое смелое и в то же время самое неопытное из всех правительств мира. В некоторых отношениях оно поразительно неумело и во многих вопросах совершенно несведуще»[3086]. Эту данность признавали и сами большевистские лидеры: «Маркс нам на этот счет никаких правил поведения и форм организации не указал. Их приходится сейчас строить, создавать, вырабатывать самим»[3087].

В результате действия всех этих факторов, мобилизационная политика, выросшая из жесткой необходимости, стала незаметно превращаться в принципы построения нового общества. Их сущность наглядно отразилась в «Тезисах» Троцкого для ЦК партии, в которых он доказывал, что все хозяйственные проблемы страны надо решать на основе военной дисциплины, а уклонение рабочих от их обязанностей должны рассматривать военные трибуналы. «Мы, — заявлял он, — идем к труду общественно-нормированному на основе хозяйственного плана, обязательного для всей страны, т. е. принудительного для работника. Это основа социализма»[3088]. Принуждение к труду, провозглашал Троцкий на II съезде Советов, будет эффективным в условиях «властного распределения центром всей рабочей силы страны», «рабочий должен стать крепостным социалистического государства…»[3089].

Против продолжения политики «военного коммунизма» выступил председатель ВСНХ А. Рыков. В начале 1920 г. группа возглавляемая членом Президиума ВСНХ Ю. Лариным подготовила проект перехода от продразверстки к «комбинированной» системе, предполагавшей наряду с сохранением принудительного отчуждения части продуктов у крестьян широкое использование товарообмена по рыночным эквивалентам[3090]. Предложения Ларина, были поддержаны съездом Совнархозов, но встретили противодействие ЦК партии, который признал их введение во время войны угрозой для обеспечения продовольствием армии и городов[3091]. Ларина даже вывели из состава Президиума ВСНХ[3092].

В то же время, непосредственный практический опыт, говорил о все более нарастающем кризисе существующей мобилизационной политики. Даже Троцкий, столкнувшись, в качестве председателя I Трудовой армии, с конкретными экономическими проблемами приходил к выводу о необходимости отказаться от «военного коммунизма», и «во что бы то ни стало ввести элемент личной заинтересованности, т. е. восстановить в той или другой степени внутренний рынок»[3093]. В записке в ЦК 20 марта 1920 г. Троцкий предложил перейти от продразверстки к налоговой системе и индивидуальному товарообмену. Против выступил Ленин, и большинством голосов в ЦК предложения Троцкого, обвиненного во «фритредерстве», были отвергнуты[3094].

И только спустя год, с окончанием гражданской войны, Ленин сам выступит за переход к Новой Экономической Политике. «На экономическом фронте, с попыткой перехода к коммунизму, мы, — обосновывал свое решение Ленин, — к весне 1921 г. потерпели поражение более серьезное, чем какое бы то ни было поражение, нанесенное нам Колчаком, Деникиным или Пилсудским, поражение, гораздо более серьезное, гораздо более существенное и опасное. Оно выразилось в том, что наша хозяйственная политика в своих верхах оказалась оторванной от низов и не создала того подъема производительных сил, который в программе нашей партии признан основной и неотложной задачей»[3095].

Но даже этого признания было недостаточно — инерция власти огромна, мало того пережив смертельную опасность, она как и любой организм, склонна перестраховываться в своих действиях. Поэтому для того, чтобы этот переход к Новой экономической политике свершился, потребовалось не только накопление опыта падающей экономической эффективности «трудовых армий», но и сильнейший внешний толчок в виде массовых крестьянских восстаний и рабочих выступлений[3096], увенчанных Кронштадтским мятежом.

Лишь только после этих событий, Н. Бухарин приходил к выводу, что «наша хозяйственная политика эпохи так называемого «военного коммунизма» по существу дела не могла быть политикой, направленной на развитие производительных сил. «Ударной» и притом всеобъемлющей задачей была задача… обороны страны… Чрезвычайно ярко это сказывалось на сельском хозяйстве. Наша хозяйственная политика здесь сводилась почти исключительно к… реквизиционной системе продразверстки. При этой системе… индивидуальный производитель, крестьянин, лишался интереса, стимула, к расширению производства… Таким образом, здесь был налицо конфликт между потребностями развития индивидуального хозяйства и нашей политикой»[3097].

«Политика изъятия излишков у крестьян вела неизбежно к сокращению и понижению сельскохозяйственного производства, — подтверждал Троцкий, — Политика уравнительной заработной платы вела неизбежно к понижению производительности труда. Политика централизованного бюрократического руководства промышленностью исключала возможность действительно централизованного и полного использования технического оборудования и наличной рабочей силы. Но вся эта политика военного коммунизма была нам навязана режимом блокированной крепости с дезорганизованным хозяйством и истощенными ресурсами»[3098].

«Хозяйственные задачи советского правительства сводились… главным образом к тому, чтобы поддержать военную промышленность и использовать оставшиеся от прошлого скудные запасы для войны и спасения от гибели городского населения. Военный коммунизм, — вновь повторял Троцкий, — был, по существу своему, системой регламентации потребления в осажденной крепости»[3099]. «Военный коммунизм» был вынужден войной и разорением. Он не был и не мог быть отвечающей хозяйственным задачам пролетариата политикой, — констатировал через месяц после Кронштадтского мятежа Ленин, — Он был временной мерой»[3100].

* * * * *

«Затем начался переход от войны к миру… И этот переход, — отмечал Ленин, потребовал таких потрясений, которые далеко и далеко не были нами учтены. Несомненно, здесь одна из главных причин той суммы ошибок, неправильностей, которые мы в нашей политике за это отчетное время сделали и от которых мы сейчас страдаем»[3101].

Проблемы накапливались, прежде всего, в самой партии, но во время войны они подавлялись совместной борьбой за выживание. Об остроте этих нарастающих противоречий уже в январе 1919 г. писал в «Правде» И. Бардин: «Советская власть внутренне больна», превратившись в чиновников, рассеявшись по комиссариатам и центрам, «коммунисты начинают отрываться от массы»[3102]. Две недели спустя в той же «Правде» один из лидеров группы «демократического централизма» Н. Осинский указывал на забюрократизированность и, проистекающий от этого, «кризис советского аппарата»[3103].

Кризис разразился с началом демобилизации. Уже в сентябре 1920 г. в специальном письме ЦК РКП(б) отмечались симптомы разложения партии на «верхи» и «низы»[3104], с мест сообщалось о засорении ее «шкурниками и карьеристами»[3105]. Борьба проходила под лозунгами: «долой привилегированную касту коммунистической верхушки!.. Можно смело утверждать, — отмечал Е. Преображенский, — что последние лозунги встречают сочувствие у большей части рядовых членов нашей партии и разложение наших рядов по этой линии увеличивается с каждым днем»[3106].

К концу гражданской войны «из маленьких расхождений и разногласий выросли большие…, — констатировал в январе 1921 г. в своей брошюре, которая так и называлась «Кризис партии», Ленин, — Партия больна, партию треплет лихорадка»[3107]. В наиболее резкой форме эта болезнь проявилась на Х съезде РКП(б) в конфликте, между Политбюро и Оргбюро партии[3108], между Совнаркомом и профсоюзами. И это были не частные разногласия, подчеркивал Г. Зиновьев на том же съезде: «этот кризис общий… Теперь, как ни трудно сознаться в этом, мы переживаем некий кризис революции»[3109].

«Дух соперничества, обуявший вождей в конце 1920 года, возможно, был бы не столь вреден для государственных устоев, — замечает историк С. Павлюченков, — если бы между ними и партийной массой сохранялась надежная, рутинная прослойка из твердокаменных функционеров средней руки. Однако и средний уровень партруководства, даже еще раньше, оказался пораженным червоточиной сомнений, взрыхлен исканиями честолюбий, расшатан бесконечными притираниями партийных и советских аппаратов и заматерел, участвуя в междоусобицах»[3110].

Междоусобная борьба охватила не только партийный, но и хозяйственный аппарат, указывал в середине 1920 г. редактор газеты «Экономика и жизнь» Г. Крумин: «Согласование и объединение действий, а нередко и политики хозяйствующих органов, происходят еще до сих пор в порядке победы или поражения того или другого комиссариата»[3111].

Переломным моментом стало выступление на Х съезде лидера «рабочей оппозиции», члена ЦК А. Шляпникова, который от ее лица заявил: «Мы предлагаем съезду уничтожить бюрократический метод управления народным хозяйством, который у нас существует сейчас, который привел нас к настоящему кризису и который отдал все наше хозяйство в руки чуждых нам элементов, в руки врагов…»[3112]. Оппозиционеры требовали «орабочивания» партийного и советского руководства, и преобразования экономики в анархо-синдикалистском духе.

И спустя полгода Политбюро пошло на компромисс, оно создало «пятерку» по чистке партии. В течение 1921–1922 гг. численность партии сократилась примерно вдвое, доля рабочих среди делегатов XII съезда (1923 г.) увеличилась по сравнению с X съездом (1921 г.) с 37 % до 53 %. В 1922–1923 гг. Главки Совнаркома были упразднены, а вместо них созданы государственные тресты (в промышленности) и синдикаты (в торговле). Основная идея этих преобразований, пояснял Ленин, заключается в том, что «государственные предприятия переводятся на так называемый хозяйственный расчет, т. е. по сути, в значительной степени на коммерческие и капиталистические начала…, в ближайшем будущем неминуемо этот тип станет преобладающим, если не исключительным»[3113].

Введение НЭПа было поддержано широкими кругами социал-демократии, настроения которых передавали воспоминания меньшевика А. Мартынова: «Я, — писал он, — с самого начала был убежден, что новая экономическая политика есть единственный путь спасения социалистической революции, что другого пути нет, и меня не особенно смущало то, что «нэп» будит радостные надежды буржуазии, поскольку он открывает двери свободной торговле и сеет смятение среди рабочих, поскольку он переводит фабрики и заводы на хозяйственный расчет…»[3114].

Однако переход к НЭПу, содержащий «наличие двух различных и в своих тенденциях враждебных процессов развития» капиталистического и социалистического, неизбежно приводит их к непримиримому конфликту, предупреждал в 1921 г. Е. Преображенский, «для нарастания и созревания этого конфликта нужен (только) определенный срок»[3115].

«Весь вопрос — кто кого опередит? — отвечал на эту угрозу Ленин, — Успеют капиталисты раньше сорганизоваться, — и тогда они коммунистов прогонят, и уж тут никаких разговоров быть не может. Нужно смотреть на эти вещи трезво: кто кого? Или пролетарская государственная власть окажется способной, опираясь на крестьянство, держать господ капиталистов в надлежащей узде, чтобы направлять капитализм по государственному руслу и создать капитализм, подчиненный государству и служащий ему? Нужно ставить этот вопрос трезво»[3116]. И эта экономическая «борьба, — предупреждал Ленин, — есть и будет еще более отчаянная, еще более жестокая, чем борьба с Колчаком и Деникиным»[3117].

При этом Ленин не скрывал своих замыслов: «Новая экономическая политика есть отступление»[3118], «наша новая экономическая политика состоит в том, что мы в этом пункте потерпели сильное поражение и стали производить стратегическое отступление… Никакого сомнения в том, что мы понесли весьма тяжелое экономическое поражение на экономическом фронте»[3119], но «это отступление должно служить подготовке наступления»[3120]. Именно цели подготовки этого наступления служило создание, вместе с введением НЭПа, в 1921 г. Госплана РСФСР.

Подготовка перехода к плановому хозяйству требовала времени, поскольку:

Во-первых, необходимо было подготовить сам этот единый народнохозяйственный план. Не было даже его основ, «тяжелое впечатление производят и разговоры на эту тему…, — писал Ленин в начале 1921 г., — Пустейшее говорение. Литературщина», «живую работу заменяют интеллигентским и бюрократическим прожектерством», коммунистические литераторы и администраторы, не сумели понять, «что здесь надо побольше поучиться у буржуазных спецов и ученых»[3121].

Во-вторых, надо было научиться хозяйничать: «Хозяйничайте все. Капиталисты будут рядом с вами, — рядом с вами будут и иностранные капиталисты, концессионеры и арендаторы, они будут вышибать у вас сотни процентов прибыли, они будут наживаться около вас. Пусть наживаются, а вы научитесь у них хозяйничать, — указывал Ленин, — и тогда только вы сумеете построить коммунистическую республику. С точки зрения необходимости быстро научиться — всякое послабление есть величайшее преступление. И в эту науку, науку тяжелую, суровую, иногда даже жестокую, нужно пойти, так как иначе другого выхода нет»[3122].

В-третьих, отмечал Ленин: «нужна та культура, которая учит бороться с волокитой и взятками. Это — такая болячка, которую никакими военными победами и никакими политическими преобразованиями нельзя вылечить. По сути дела эту болячку… можно вылечить только одним подъемом культуры»[3123].

Необходимость создания Госплана диктовалась, как объективными особенностями России, исходя из которых директор Департамента торговли и мануфактур, товарищ министра финансов В. Ковалевский в 1893 г. приходил к выводу, что «Лишь путем строгого и планомерного согласования всех разнообразных способов воздействия на промышленную и торговую предприимчивость…, можно достигнуть осуществления национальной политики на деле…»[3124]. Так и разорением страны, вызванным мировой и гражданской войнами: «Россия, — описывал состояние страны в 1921 г. П. Милюков, — была разорена, отброшена из двадцатого столетия в семнадцатое…, разрушена промышленность, торговля, городская жизнь, высшая и средняя культура…»[3125].

Частная предприимчивость несомненно является одним из основополагающих факторов производства, но в условиях бедности капиталами и ограниченных возможностей их накопления, одна только личная инициатива не дает возможности накопить, сконцентрировать капитал необходимый для осуществления перехода на более высокий виток развития, изменить структуру капитала — сделать его промышленным, индустриальным, а приводит лишь к распылению капитала и проеданию имеющихся ресурсов развития. Именно эти объективные особенности России предопределили тот факт, что российская промышленность исторически развивалась, не столько благодаря личной инициативе, сколько, не имеющего прецедентов в других странах, влиянию государства[3126].

Введение Госплана диктовалось, прежде всего, необходимостью восстановления и развития тяжелой промышленности. «Без спасения тяжелой промышленности… мы не сможем построить никакой промышленности, а без нее мы вообще погибнем, как самостоятельная страна…, — указывал в 1922 г. Ленин, — Спасением для России является не только хороший урожай в крестьянском хозяйстве — этого еще мало — и не только хорошее состояние легкой промышленности, поставляющей крестьянству предметы потребления, — этого тоже еще мало, — нам необходима также тяжелая индустрия… Тяжелая индустрия нуждается в государственных субсидиях. Если мы их не найдем, то мы, как цивилизованное государство, — я уже не говорю, как социалистическое, — погибли»[3127].

В конце 1920 г., когда казалось, что все ужасы гражданской войны и интервенции уже позади, неожиданно им на смену пришел новый грозный враг — голод. По данным Госплана количество голодающих в 1921–22 гг. достигло 33 млн. человек, а общая убыль населения составила 5,2 млн., часть этой убыли падала «на уход из голодающего района»[3128]. По данным ЦСУ общие демографические потери, за счет роста смертности и снижения рождаемости составили в эти годы 5 млн. чел[3129]. Борьба за хлеб в этот период достигает крайнего ожесточения. «С конца 1920 года и в течение всей первой половины 1921 года крестьянские волнения, жестоко подавляемые на Украине, Дону и Кубани, достигают в России масштабов подлинной крестьянской войны с центром в Тамбовской, Пензенской, Самарской, Саратовской и Симбирской губерниях»[3130].

К началу 1921 г. крестьянские волнения распространились не только всю Нижнюю Волгу, но и Западную Сибирь. «Многотысячные толпы голодных крестьян осаждают склады, где хранится реквизированное для армии и городов зерно, — сообщал из Самарской губернии командующий Волжским военным округом, — Дело дошло до попыток захвата, и войска были вынуждены стрелять в разъяренную толпу»; «Бандитские выступления охватили всю губернию, — телеграфировало в Москву руководство саратовских большевиков, — Все запасы зерна — три миллиона пудов — на государственных складах захвачены крестьянами. Они отлично вооружены, благодаря дезертирам, доставившим им оружие. Надежные части Красной Армии рассеяны… В январе — марте 1921 года большевики утратили контроль над губерниями Тобольской, Омской, Оренбургской, Екатеринбургской — то есть территорией, превосходящей по размерам Францию. Транссибирская магистраль, единственная железная дорога, связывающая европейскую часть России с Сибирью, оказалась перерезанной. 21 февраля Народная крестьянская армия овладела Тобольском»[3131]. В 1921 г «И восстания, и их подавление, как и в 1919 г. проходили с крайней жестокостью»[3132].

Праволиберальные версии причин голода

Первая строилась на обвинении большевиков в завышении ими объемов продразверстки: «Решающим фактором, доведшим страну до голода, — утверждал эту версию один из идеологов «холодной войны» Р. Конквест, — нужно считать методы реквизиции, применявшиеся советским правительством»[3133]. Итальянский историк А. Грациози вообще приходил к выводу, что «голод нужно рассматривать как неотъемлемую часть войны государства с крестьянами…»[3134].

Действительно в 1920 г. размер продразверстки был резко повышен в отдельных губерниях, например, в Тамбовской вместо 18 млн. пудов зерна должна была сдать 27 млн.[3135] В результате весной, отмечают эмигрантские историки М. Геллер и А. Некрич, у крестьян был конфискован даже семенной фонд[3136].

Для Западной Сибири, осенью 1920 г., размеры продразверстки были определены в соответствии с объемами экспорта зерна из края в 1913 году. Много это или мало? Для сравнения план поставок 1916 г. был в два с лишним раза больше, он определялся из оценки всего совокупного довоенного производства товарного хлеба (внутреннего + экспорта). Но для разоренной войной страны 1920 г. продразверстка в объемах даже одного экспорта была действительно чрезмерна. Ответной реакцией крестьян стало Западно-Сибирское восстание 1921 г. — «крупнейшее выступление крестьян в годы Гражданской войны…, охватившее в середине февраля всю Тюменскую и большую часть Омской губернии, Курганский уезд Челябинской губернии, Камышловский и Шадринский уезды Екатеринбургской губернии и районы нижнего течения Оби»[3137].

В Самарской области «Несмотря на скудный урожай 1920 года, было реквизировано 10 млн. пудов зерна. Взяли все резервы, даже семенной фонд будущего урожая. В январе 1921 года многим крестьянам было нечем кормиться. С февраля начала расти смертность… «Сегодня больше не идет речь о восстаниях, — сообщали из провинции, — Мы столкнулись с совершенно новым явлением: тысячные толпы голодных людей осаждают исполкомы Советов или комитеты партии. Молча, целыми днями, стоят и лежат они у дверей словно в ожидании чудесного появления кормежки. И нельзя разгонять эту толпу, где каждый день умирают десятки человек… Уже сейчас в Самарской губернии более 900 тысяч голодающих… Нет бунтов, а есть более сложные явления: тысячные голодные толпы осаждают уездисполком и терпеливо ждут. Никакие уговоры не действуют, многие тут же от истощения умирают»[3138].

Этот и другие многочисленные факты, описывающие состоянии деревни в то время, приводит «Черная книга коммунизма»: «В Псковской губернии на продналог пойдет более 2/3 урожая. Четыре уезда восстали… В Новгородской губернии сбора продналога не выполним, несмотря на 25-процентное понижение ставок, из-за неурожая. В Рязанской и Тверской губерниях выполнение 100 % продналога обрекает крестьян на голод… В городе Новониколаевске Томской губернии развивается голод, и крестьяне для своего пропитания заготовляют на зиму траву и корни… Но все эти факты бледнеют рядом с сообщениями из Киевской губернии о массовых самоубийствах крестьян вследствие непосильности продналоговых ставок и конфискации оружия. Голод, постигший ряд районов, убивает в крестьянах всякие надежды на будущее»[3139].

Можно было бы смягчить продразверстку, не проявили ли большевики здесь излишней жестокости?

Ответ на этот вопрос дает сравнение обеспеченности хлебом деревни и города: к голодающим относились районы с официально установленным еще царским правительством физиологическим минимумом 12 пудов хлеба с учетом картофеля на человека, однако в городах европейской России не было даже этого минимума (Таб. 21). Но и эти цифры не передают всего трагизма ситуации, поскольку, из-за расстройства транспорта и несовершенства только создаваемого заготовительно-распределительного аппарата, хлебные сборы и поставки, по разным местностям и месяцам, носили крайне неравномерный характер. В результате обеспеченность хлебами зачастую падала намного ниже средних показателей.

Таб. 21. Фактическая обеспеченность всеми хлебами, РСФСР 1920–1921 гг., пуд./ на душу населения[3140]

С 22 января 1920 г. были сокращены на треть хлебные рационы в Москве, Петрограде, Иваново-Вознесенске и Кронштадте… «С конца января до середины марта забастовки, митинги протеста, голодные марши, манифестации, захваты заводов и фабрик рабочими происходили ежедневно. Своего апогея они достигли в конце февраля — начале марта в обеих столицах»[3141]. «Недовольство повсеместное. В рабочей среде ходят слухи о свержении ком[мунистической] власти. Люди голодают и не работают. Ожидаются крупномасштабные забастовки. Замечены брожения среди частей Московского гарнизона, которые могут в любое время выйти из-под контроля. Необходимы предохранительные меры»[3142].

Большевики стояли перед выбором либо смерть городов, либо беспощадное изъятие хлеба в деревне. В «тот переход, который мы переживаем…, нужно разделить нужду и голод, чтобы ценой недоедания всех, — указывал Ленин, — были спасены те, без которых нельзя держать ни остатка фабрик, ни железных дорог, ни армии…»[3143].

Эксцессы в такой обстановке были неизбежны. С особенной силой они проявились в виде стихийного красного террора, «красного бандитизма» — внесудебных расправах низового актива партийных и советских органов[3144]. Представление о них дает донесение одного из инспекторов из Омска: «Злоупотребления реквизиционных отрядов достигли невообразимого уровня. Практикуется систематически содержание арестованных крестьян в неотапливаемых амбарах, применяются порки, угрозы расстрелом. Не сдавших полностью налог, гонят связанными и босиком по главной улице деревни и затем запирают в холодный амбар. Избивают женщин вплоть до потери ими сознания, опускают их нагишом в выдолбленные в снегу ямы…»[3145]. Заместитель председателя Революционного военного трибунала сообщал с места в центр: «Для того чтобы все это прекратить, пришлось мне бороться и с местными организациями, и коммунистами, которые до того распустились, что начали расстреливать по личным счетам, из-за самоснабжения и проч.»[3146]

Крестьяне отвечали таким же свирепым сопротивлением. Исследователь событий «К. Лагунов на всем протяжении своей книги говорит о жестоких насилиях большевистской власти в Сибири, но и… не замалчивает и карательную практику противоположной стороны: «Дикая ярость, невиданные зверства и жестокость — вот что отличало крестьянское восстание 1921 года… Коммунистов не расстреливают, а распиливают пилами или обливают холодной водой и замораживают. А еще разбивали дубинами черепа; заживо сжигали; вспарывали животы, набивая в брюшную полость зерно и мякину; волочили за скачущей лошадью; протыкали кольями, вилами, раскаленными пиками; разбивали молотками половые органы; топили в прорубях и колодцах. Трудно представить и описать все те нечеловеческие муки и пытки, через которые по пути к смерти прошли коммунисты и все те, кто хоть как-то проявлял благожелательное отношение к Советской власти…»[3147].

Вторая праволиберальная версия основывается на обвинении большевиков в разрушении ими рыночных механизмов хозяйствования, что подорвало интерес крестьян к производству товарного хлеба. «Голод был обусловлен релизацией программных положений РКП (б) по строительству социализма, — утверждает эту версию В. Поляков, — через разрушение базисных товарно-денежных отношений. Эта теоретическая основа базировалась на ряде ленинских положений…»[3148]. Действительно крестьяне, зная, что всё, что они не смогут потребить, будет реквизировано, в 1920 г. резко сократили посевные площади[3149].

Однако зерновой рынок перестал существовать задолго до большевиков: твердые цены на хлеб и продразверстку ввело еще царское правительство. Уже к середине 1916 г. «местные агенты Министерства земледелия прибегли к реквизициям хлеба у торговцев по твердым ценам и тем, — отмечал последний министр финансов Российской империи П. Барк, — совершенно разрушили хорошо организованный аппарат частной торговли»[3150]. Временное буржуазно-демократическое правительство менее, чем через месяц после своего прихода к власти ввело хлебную монополию и стало посылать в деревню вооруженные отряды для сбора хлеба. Однако эта монополия, по словам Деникина, провалилась с треском — объем продовольственных заготовок в июле 1917 г. составил всего четверть от заданного[3151].

В итоге к Октябрьской революции, констатировал Троцкий, «Советская власть застала не вольную торговлю хлебом, а монополию, опиравшуюся на старый торговый аппарат. Гражданская война разрушила этот аппарат. И рабочему государству ничего не оставалось, как создать наспех государственный аппарат для изъятия хлеба у крестьян и сосредоточения его в своих руках»[3152].

«Мы должны быть меньше удивлены грубостью большевистских методов, — замечал в этой связи Г. Уэллс, — чем их достижениями в построении относительно исправного государственного аппарата из ничего»[3153]. Результаты деятельности большевиков, заключал свою книгу «Хлеб и власть в России, 1914–1921», американский исследователь Л. Лих, «должны заставить нас еще больше уважать достижения тех, чья деятельность способствовала восстановлению общества… Какими бы ни были их личные мотивы, они помогли преодолеть дезинтеграцию и деморализацию, которые так ярко проявились в продовольственном кризисе»[3154].

Переход к рыночным методам хозяйствования начался только с завершением гражданской войны. При этом, по отношению ко времени окончания войны, большевики начали этот переход на 2 года раньше, чем две другие Великие Державы «линии фронта» — Франция и Германия (Таб. 22)!

Таб. 22. Даты завершения войны и отмены хлебной монополии, норма потребления зерна, для его производителей[3155]

^* подписание мирного договора с Польшей

^** для лиц старше 6 лет

Советская Россия прияла решение о переходе к рынку 24 февраля 1921 г., когда ЦК РКП(б) принял к рассмотрению резолюцию о введении НЭПа, 15 марта X съезд РКП (б) принял решение о замене продразверстки продналогом[3156]. В Германии министр земледелия только 14 апреля 1921 г. внес в рейхстаг законопроект о регулировании сделок с зерном. В нем предусматривался переход от политики государственной монополии на торговлю хлебом — к продовольственному налогу[3157].

От смертного голода и крайнего радикализма Германию и Францию спасла только масштабная американская продовольственная и материально-техническая помощь. Ситуацию во Франции передавали, например, приказы, полученные французским уполномоченным в США Тадье: «27 мая (1917 г.) хлебный запас под угрозой. Ускорьте сколь возможно погрузку на суда», 29 мая «Необходимо немедленно обеспечить тоннаж под 30 тыс. пищевых запасов для опустошенных областей», «5 июня «пришлите возможно скорей 400 сноповязалок»…, «16 июня пришлите 6500 малых грузовиков», «примите меры отгрузки 80 тыс. т. пшеницы сверх программы. Очень серьезное положение. Неисполнение или задержка грозят опасностью»[3158].

Объективная причина голода

На неизбежность возникновения голода после войны указывал, уже в мае 1917 г., друг президента и американский посол в Лондоне У. Пэйдж: «Когда наступит мир, на континенте, по крайней мере, будет общий голод… Этой стороне мира придется начинать жизнь заново… Ужас всего этого никто не понимает»[3159]; «Мир будет близок к голоду не только во время войны, но и в течение пяти или, возможно, десяти лет спустя»[3160].

Война перераспределяет внутренние ресурсы страны в пользу оборонных отраслей промышленности и армии, за счет разорения всех остальных секторов экономики и в первую очередь сельскохозяйственных. «Пушки» идут в обмен на «масло» — это такой же естественный закон, как «всеобщий закон природы» М. Ломоносова: «где сколько у одного отнимется…, столько присовокупиться к другому»[3161]. И чем дольше длится война, чем тяжелей ее экономическая мобилизационная нагрузка, тем больше будут перераспределены ресурсы в пользу «пушек», за счет «масла».

Наглядным примером здесь могло служить падение к 1916 г. хлеботоргового кредита Госбанка, по сравнению с 1914 г. почти в 4 раза, а по сравнению с 1913 г. почти в 5 раз. Подобную динамику демонстрировали частные банки и товарищества мелкого кредита[3162]. Другим примером, могло являться резкое почти в 3,5 раза снижение объемов вносимых удобрений: в 1913 г. Россия потребляла 46 млн. пудов минеральных удобрений, из них 33 млн. ввозилось из Германии и лишь 13 млн. собственных[3163]. И это не считая все более увеличивающихся «ножниц цен» между сельскохозяйственными и промышленными товарами[3164].

И Россия здесь не была исключением, точно такие же процессы происходили и в более развитых странах «линии фронта» Франции и Германии. Россия, благодаря аграрному характеру своей экономики, в годы войны, продовольственном плане, выглядела даже лучше их (Гр. 18). Из общей закономерности выбивалась только Англия, что было обусловлено, как ее «периферийным» положением, так и ее особенностям, как богатейшей мировой империи[3165].

Гр. 18. Сбор основных хлебов, в %, по сравнению с 1913 г. = 100 %[3166]

Положение Германии осложнялось тем, что до войны четверть потребляемого ею продовольствия ввозилась из-за рубежа. И с началом войны она была вынуждена первой принять закон о хлебной монополии уже 25 января 1915 г. В том же году были введены карточки на хлеб и обязательное его суррогатирование, а в 1916 г. появились карточки на масло, жиры, картофель, мясо, одежду. Была введена полная сдача сельхозпродуктов государству. В Германии карточная система оказалась более эффективной, чем в царской России, где, по словам Г. Гинса, она полностью провалилась. Причина успеха Германии, по мнению Гинса, заключалась в общегосударственном характере карточной системы (в России карточки выпускались на местном уровне) — и в солидарности населения[3167].

Перелом наступил с введением в 1916 г. морской блокады Германии, которая резко сократила импорт[3168]. В Германии начался голод. «Боеспособность солдат на фронте чрезвычайно зависит от продовольствия, — вспоминал о том времени командующий немецкой армией Э. Людендорф, — Наряду с отпусками оно имеет решающее значение для настроения войск… Упадок духа немецкого народа в значительной степени зависел от питания. Организм не получал продуктов, нужных для поддержания его физических и умственных сил… Летом 1917 г. я впервые почувствовал во всей широте эту опасность и испугался — здесь крылся необычайно ослабляющий момент. Корни этого явления — в сущности человеческой натуры. Сильное патриотическое чувство могло его ослабить, но истребить его окончательно можно было только улучшением питания»[3169]; «Под давлением нужды меньшая часть поддавалась искушению и устраивалась, как могла, большая же часть буквально умирала с голоду»[3170].

Германия пала от голода и капитулировала — сдалась на милось победителя в ноябре 1918 г. Блокада Германии продолжалась до тех пор, пока она не подписала Версальский мир. За шесть этих месяцев — с момента объявления перемирия, до дня вручения мирного договора, по словам главы германской делегации Брокдорф-Ранцау, принимавшей мирный договор: «сотни тысяч невоевавших людей… были убиты с холодной расчетливостью», «в результате блокады»[3171].

«Мы строго осуществляем блокаду, и Германия близка к голодной смерти…, — начинал беспокоиться в марте 1919 г. У. Черчилль, выступая в палате общин, — германский народ терпит большие лишения…, под тяжестью голода и недоедания вся система германской социальной и национальной жизни грозит рухнуть». Лорд Пальмер, командующий британской оккупационной армией в Германии, докладывал, что «для предотвращения беспорядков и по чисто гуманитарным соображениям необходимо прислать продовольствие голодающему населению. Он подчеркивал, что на британскую оккупационную армию производит очень плохое впечатление зрелище человеческих страданий…»[3172]. «В Австрии и Чехословакии, — по словам советника американского президента Э. Хауза, — положение приобрело такой характер, что категорически необходима помощь в широком масштабе, если хотят избежать серьезных беспорядков»[3173].

В результате высший экономический совет союзников предпринял меры для обеспечения Австрии продовольствием, благодаря чему, по словам Черчилля, в «Вене и других областях удалось предотвратить массовое вымирание населения от голода, которое в противном случае было бы неизбежным»[3174]. Победители поспешили прийти на помощь и Германии, но побудительными мотивами здесь были отнюдь не гуманитарные чувства: «под влиянием одновременного военного поражения и голода тевтонские народы, уже охваченные революцией, могут соскользнуть в ту страшную пропасть, которая уже поглотила Россию, — предупреждал Черчилль, — Я сказал, что мы должны немедленно, не дожидаясь дальнейших известий, отправить в Гамбург десяток больших пароходов с продовольствием. Хотя условия перемирия предусматривали продолжение блокады до заключения мира, союзники обещали доставить Германии необходимые продукты»[3175].

От голода страдали не только Россия и Германия, но, как отмечал Г. Уэллс, «к началу 1918 года значительная часть Европы пребывала в состоянии умеренного и регулируемого недоедания. Производство продовольствия во всем мире резко снизилось вследствие мобилизации крестьян»[3176]. К концу войны Европа производила лишь 60 % пшеницы, от довоенного уровня, у нее осталась только пятая часть крупного рогатого скота и свиней[3177]. Руководитель американской программы продовольственной помощи Г. Гувер вспоминал, что когда он попал в Европу, он оказался посреди «величайшего после тридцатилетней войны голода»[3178].

От массового вымирания европейцев спасло только прекращение Первой мировой войны и массированные американские поставки. Советник президента Э. Хауз предупреждал В. Вильсона о их неизбежности в ноябре 1918 г.: «величайшей проблемой, которая возникнет после прекращения боевых действий, будет поставка продовольствия и других насущных предметов гражданскому населению Сербии, Австрии, Чехословакии, Германии, Бельгии и Северной Франции. Эту работу по оказанию помощи вместе с восстановлением опустошенных районов придется осуществлять почти целиком американскими силами…»[3179]. Дольше всего американская продовольственная помощь оказывалась Польше — до июня 1922 года[3180].

России вместо хлеба, «демократические союзники» посылали солдат, снаряды и пушки еще 3 года после окончания мировой войны, что не могло не привести массовой гибели людей не только непосредственно от войны, но и от голода. У. Черчилль оправдывал необходимость этой войны и связанных с нею жертв самыми возвышенными мотивами: «Многие миллионы людей погибли от войны и гонений, и еще большее количество умерло впоследствии от голода… Но союзники принуждены были вмешаться в дела России после большевистской революции, для того чтобы победить в великой войне…»[3181].

Голод являлся совершенно осознаным орудием войны: «Французы настаивают на немедленном сокрушении большевизма…, французский план заключается в том, — пояснял Д. Ллойд-Джордж, — чтобы создать вокруг большевистской территории своего рода санитарный кордон, а затем уморить большевиков голодом»[3182]. Премьер-министра Австралии У. Юза, больше беспокоили цены на продовольствие: нельзя посылать продовольствие большевикам, указывал он, «без того, чтобы не возросли цены в соседних странах, а это раздует пламя большевизма у нас самих. Уже сейчас цены на продовольствие очень высоки и спекуляция принимает широкие размеры»[3183].

Именно иностранная интервенция и блокада России являлись причинами того, что голод в России приобрел такие масштабы. Об этой опасности консул США в Архангельске Коул предупреждал своего посла Д. Фрэнсиса еще в середине 1918 г.: «Интервенция на севере России будет означать, что нам придется кормить население от пятисот тысяч до полутора миллионов человек — в зависимости от того, какую территорию охватит интервенция… Если интервенция будет прекращена, у союзников останется моральное обязательство снабжать население продуктами питания, так как трудно будет сразу восстановить тонкую нить, связывающую Архангельск с остальной частью России, после того, как она однажды будет перервана»[3184].

И первым делом, в делах касавшихся России, заместитель госсекретаря Ф. Полк в июле 1919 г. «попросил (президента) отправить в Архангельск пять тысяч тонн муки… Полк считал продолжение помощи России не только моральным обязательством США. Он считал, что «с политической точки зрения явно неразумно позволить Северной России обратиться из-за голода в большевизм…»»[3185]. Архангельск в данном случае являлся только наглядным примером, где интервенты своих моральных обязательств так и не выполнили. Статистические обследования совершенно четко указывали, что голод разразился прежде всего «в местах разоренных гражданской войной и интервенцией. Здесь развертывались сражения, проходили линии фронтов…»[3186].

Интервенты полностью отдавали себе отчет в том, что голод является прямым следствием интервенции и гражданской войны. Этот факт констатировали, например, представители Лейбористской партии Великобритании, посетившие Советскую Россию в мае-июне 1920 г., «транспорт, который должен доставлять продовольствие из сельской местности в города, занят перевозкой продовольствия, снаряжения и людских масс на фронт. Паровозы, которые могли быть использованы, простаивают на рельсах из-за нехватки запасных частей для их ремонта… Цеха, предназначенные для производства инструментов, сельскохозяйственной техники, станков, выпускают винтовки, снаряды…», все это является «прямым результатом внешних вторжений и разжигания гражданской войны на территории России»[3187].

Голод, вызванный тяготами почти 7-ми летней непрерывной тотальной войны, был усугублен засухой 1921 г.: из 38 млн. десятин, засеянных в европейской России, урожай погиб полностью на 14 млн., так что продналога было собрано лишь 150 млн. пудов, вместо плановых–240 млн. Засуха была не редкостью для российских сельхозрайонов, которые в основном относятся к группе рискованного земледелия.

М. Салтыков-Щедрин в этой связи в 1881 г. приводил, поговорку русских крестьян: «в случае ежели бог дожжичка не пошлет, так нам, братцы, и помирать не в диковинку!»[3188] Особенность русского климата подчеркивалась и в докладе последнего VIII съезда Представителей Промышленности и Торговли (июль 1914 г.), в котором отмечалось, что урожай хлебов и технических культур в России «дает картину постоянных колебаний вверх и вниз, совершенно неизвестных в других странах»[3189].

Тем не менее, голод редко достигал критических значений, поскольку в урожайные годы крестьяне успевали накопить резервы зерна. Если же доходило до голода, то на помощь приходило правительство, как например, в 1906 и 1911 гг. В 1921 г. у большевиков не было резервов зерна, а само его производство за годы войн и революций сократилось более чем на 40 %, по сравнению с довоенным периодом. В этих условиях сильной засухи, оказалось достаточно для возникновения массового голода.

Борьба с голодом

Несмотря на ожесточенную борьбу за хлеб, голодающим оказывалась хоть и ограниченная, но помощь. Одной из первых на голод откликнулась либеральная общественность, создав «Всероссийский комитет помощи голодающим». Однако Ленин выступил резко против этой затеи: «Предлагаю… распустить «Кукиш»[3190]…, — писал он членам Политбюро, — Прокоповича сегодня же арестовать по обвинению в противоправительственной речи… и продержать месяца три… Остальных членов «Кукиша» тотчас же, сегодня же, выслать из Москвы, разместив по одному в уездных городах, по возможности без железных дорог, под надзор… Газетам дадим директиву: завтра же начать на сотни ладов высмеивать «Кукишей». Баричи, белогвардейцы, хотели прокатиться за границу, не хотели ехать на места»[3191].

Помимо этой особенности «Всероссийского комитета…», один из его членов — В. Булгаков, указывал и на то, что «неожиданно деятельность комитета стала окрашиваться в политические, контрреволюционные тона. К тому же, перед массами «Прокукиш»… выступал в качестве «кормильца народа…»»[3192]. Здесь возникала прямая ассоциация с другой общественной организацией времен Первой мировой — «Земгором», который подавая себя спасителем отечества, на деле занял одно из ведущих мест в борьбе с царским правительством. Заслуги «Земгора» подчеркивал тот факт, что его руководитель кн. Г. Львов, стал первым главой Временного правительства.

Угроза возрождения идей «Земгора», подогревалась тем, что голод 1921 г. вновь радикализовал политическую ситуацию, и уже в феврале, почти за полгода образования «Прокукиша», появился приказ Ф. Дзержинского: «1) Немедленно арестовать всю анархиствующую, меньшевистскую и эсеровскую интеллигенцию, прежде всего тех, кто работает в комиссариатах сельского хозяйства и продовольствия; 2) После этого арестовать всех анархистов и меньшевиков, работающих на заводах и фабриках, способных призывать рабочих к стачкам или манифестациям»[3193].

В своем отказе от помощи общественности, большевики не были исключением, так же поступил во время голода 1911–1912 гг. и премьер-министр царского правительства В. Коковцов, который заявил, что по понятным причинам «общеземская организация не может быть допущена к борьбе с голодом»[3194]. Вопрос был не только в «большей стоимости услуг» земской организации, но и в том, отмечал представитель земской среды И. Бунин, что ««помощь голодающим» происходила у нас как то литературно, только из жажды лишний раз лягнуть правительство»[3195].

В 1921 г. «вместо Комитета (Прокукиша) правительство создало Комиссию помощи голодающим (известную как Помгол), — по словам Черной книги коммунизма, — громоздкую бюрократическую организацию, составленную из функционеров различных народных комиссариатов, весьма неэффективную и коррумпированную. При самом сильном голоде летом 1922 года, который охватил, чуть ли не 30 миллионов человек, Комиссия оказывала, и довольно нерегулярно, продовольственную помощь лишь 3 миллионам лиц. Что же касается Американской администрации помощи (ARA)[3196], Квакеров, Красного Креста, они обеспечивали питанием около 11 миллионов в день…»[3197].

Америка не в первый раз оказывала помощь России, примером мог служить голод 1891–1892 гг. Тогда царским правительством было предписано «воздерживаться относительно необходимости устроить пышную встрѣчу американскими судами, везущими хлѣбъ для голодающих»[3198]. В благодарность за помощь 1892 г. И. Айвазовский передал американцам две свои восторженные картины «Раздача продовольствия» и «Корабль помощи».

В 1921–1923 гг. помощь американского народа действительно была весьма значительна: в те годы советское государство выделило голодающим, помимо семенного фонда, около 25 млн. пудов продовольствия; около 11 млн. собрали общественные организации; 28 млн. пудов дала АРА; 5 млн. собрал Ф. Нансен, через Красный Крест[3199]. Много это или мало? По сравнению совокупным сбором хлебов за довоенное четырехлетие 1910–1913 гг., за 1918–1921 гг., из-за интервенции Англии, Франции, США, Польши, чехословаков и т. п., недопроизводство зерна в России составило не менее 3000 млн. пудов, т. е. почти в 100 раз больше, чем дала вся иностранная помощь.

«Нигде, быть может, не было более неравномерного распределения капиталов, чем в Риме последних лет республики, — отмечал видный историк Т. Моммзен, говоря о причинах падения Древнего Рима, — Людей среднего состояния здесь совершенно не встречалось, были лишь миллионеры и нищие, и первых было не более 2000 семей. Богатый человек, проматывающий плоды труда своих рабов или отцовские капиталы пользовался почетом, а человек, честно зарабатывающий себе пропитание трудом, находился в презрении… Бедность считалась единственным пороком, почти преступлением. Деньгами можно было достичь всего и в тех редких случаях, когда кто-нибудь отказывался от подкупа, на него смотрели не как на честного человека, а как на личного врага»[3212].

Спустя 2000 лет в Европе, отмечал А. Франс, снова царил «культ богатства», богач предпочитал «умереть, чем поступиться ничтожной частицей своего достояния… Все чувства, препятствующие накоплению или сохранению богатства, считались позорными… Прочными устоями государства являлись две общественные добродетели: уважение к богатым и презрение к бедным»[3213]. Капитализм XIX века привел ведущие страны мира к тому, что накануне Первой мировой войны «Великобритания, Германия и Франция не только демонстрировали чрезвычайно высокое неравенство богатства и доходов…, — приходят к выводу современные исследователи неравенства, — но и то, что это неравенство находилось на историческом пике, который никогда не был достигнут ни до, ни после»[3214].

«В 1900–1910-е годы во Франции, в Великобритании и в Швеции, равно как и во всех странах, данными по которым мы располагаем, — подтверждает французский экономист Т. Пикетти,–10 % самых богатых владели практически всем национальным имуществом: доля верхней децили достигала 90 %. Одному проценту самых обеспеченных принадлежало более 50 % всего имущества. В странах отличавшихся особенно высоким уровнем неравенства, таких как Великобритания, доля верхней центили превосходила даже 60 %. В то же время промежуточные 40 % владели чуть более 5 % национального имущества, т. е. практически таким же объемом, что и бедные… Иными словами, среднего класса не существовало…»[3215].

Такое общество, восклицал в 1912 г. британский публицист Х. Беллок, «не может существовать…, потому что подвержено двум очень серьезным нагрузкам: нагрузкам, которые пропорционально возрастают по мере того, как общество становится все более капиталистическим. Первая из них связана с расхождением между моральными теориями, лежащими в основе государства, и социальными фактами, которыми пытаются руководствоваться эти моральные теории. Второе напряжение возникает из-за отсутствия безопасности, к которому капитализм осуждает огромную массу общества, и общего характера беспокойства и опасности, которые он налагает на всех граждан, в частности, на то большинство, которое состоит, при капитализме, из обездоленных свободных людей…, нет больше никаких сомнений в том, что капиталистическое общество должно трансформироваться в какое-то другое и более стабильное устройство…»[3216].

Переломным моментом стала Первая мировая война: «Повсюду среди рабочих царит дух не просто недовольства, — указывал в 1919 г. премьер-министр Англии Ллойд Джордж, — но гнева и даже открытого возмущения против довоенных условий. Народные массы всей Европы, от края и до края, подвергает сомнению весь существующий порядок, все нынешнее политическое, социальное и экономическое устройство…»[3217]. «Мы должны учесть, — отмечал на Версальской конференции, член британской делегации Барнс, — что рабочий и сейчас еще помнит о том, что было до войны, и он твердо решил не возвращаться к довоенным условиям», которые стали «тяжким бременем и огромной опасностью для всего мира… В нынешних условиях массы рабочих обездолены и являются источником постоянной тревоги…, а также источником постоянной угрозы всему миру…»[3218].

«Реформация Капитализма» должна была разрешить две ключевых проблемы, без решения которых дальнейшее развитие человечества было невозможно: социальной справедливости и обеспечения экономического роста:

Вопрос о социальной справедливости впервые поставила Французская революция, провозгласившая принцип «равенства и братства». Однако, как отмечает Т. Пикетти, «очень высокая степень неравенства в капитале, наблюдавшаяся в XIX веке, в определенном смысле свидетельствует о провале Французской революции… В XIX веке, и в Прекрасную эпоху неравенство в состояниях в республиканской Франции было почти столь же сильным, как и в монархической Великобритании»[3219]. Причина этого заключалась в том, указывал А. Франс, что поскольку «богачи не желали вносить справедливую долю налогов, то бедняки по-прежнему платили за них»[3220].

Вместо «равенства и братства» мир стремительно скатывался к прямо противоположной альтернативе, о которой Джек Лондон писал в 1908 г.: «Капитализм почитался социологами тех времен кульминационной точкой буржуазного государства. Следом за капитализмом должен был прийти социализм…, цветок, взлелеянный столетиями — братство людей. А вместо этого, к нашему удивлению и ужасу, а тем более к удивлению и ужасу современников тех событий, капитализм, созревший для распада, дал еще один чудовищный побег — олигархию». «Я жду прихода каких-то гигантских и грозных событий, тени которых уже сегодня омрачают горизонт, — назовем это угрозой олигархии — дальше я не смею идти в своих предположениях. Трудно даже представить себе ее характер и природу…»[3221].

Продолжающийся рост неравенства наглядно демонстрировали показатели самой демократической и капиталистической страны в мире — Соединенных Штатов Америки: если в 1893 г. 71 % национального богатства принадлежал 9 % американцев, то 10 лет спустя уже–87 % и лишь–1 %[3223]. «В период с 1870 по1914 год мы можем наблюдать в лучшем случае стабилизацию неравенства на чрезвычайно высоком уровне, а в отдельных случаях — бесконечное увеличение неравенства по спирали, сопровождавшееся все более высокой концентрацией имущества. Трудно сказать, — отмечает Т. Пикетти, — к чему бы привела эта траектория, если бы не последовавшие за катастрофой 1914–1918 годов экономические и политические потрясения, которые сегодня, в свете исторического анализа и с высоты прошедшего времени, представляются единственными с начала промышленной революции силами, способствовавшими уменьшению неравенства»[3224].

Кризис Капитализма XIX в. привел к Первой мировой войне и разрушению всех его экономических, социальных и политических основ. И прежде всего «война, — отмечает американский экономист Р. Хиггс, — навсегда изменила источники доходов федерального бюджета: место налогов на потребление (в том числе ввозных пошлин) заняли налоги на доходы, на прибыль и на наследство, особенно сильно обременявшие состоятельных людей и лиц, получающих высокие доходы»[3225].

Отношение к «прогрессивному налогообложению…, — подтверждает Т. Пикетти, — изменила лишь Первая мировая война»[3226]. Однако сама по себе война была только временным потрясением. После войны, замечал ближайший друг президента, американский посол в Лондоне У. Пэйдж, «Преступная роскошь богатых не утвердится снова (лишь) на некоторое время…»[3227]. «Почему же уровень имущественного неравенства, наблюдавшийся в прошлом, — до войны, задается вопросом Т. Пикетти, — не был достигнут вновь?»[3228]

Основной причиной, отвечает на свой вопрос Пикетти, стал взрывной рост социального движения, потрясший все страны, принявшие участие в мировой войне: «волны забастовок грозили парализовать страну», «именно в этом хаотическом и взрывоопасном политическом контексте, на который так же оказала влияние большевистская революция 1917 года, и появился прогрессивный налог в своей современной форме»[3229]. (Гр. 19)

Ключевую роль в этом сыграла именно большевистская революция, приходил к выводу американский историк А. Уорт: «Во всех странах весть о (русской) революции позволила социалистам всех оттенков с новой уверенностью поднять свой голос»[3230]. «Русская революция — революция всемирная…, — подтверждал А. Франс, — Эхо взрыва, происшедшего в России, отдалось в сознании немецких рабочих… На берегах Невы, Вислы и Волги — вот где решаются ныне судьбы новой Европы и будущего человечества…»[3231].

Реформация Капитализма заключалась, прежде всего, именно в утверждении нормы прогрессивного налогообложения. Необходимость ее появления была вызвана тем, что при капитализме, в отличие от феодализма, происходит очень быстрая — стремительная концентрация Капитала. И чем дальше общество уходило от феодализма, к капитализму, тем выше становился уровень социального неравенства. Все более насущная потребность в разрешении этой проблемы — в Реформации капитализма стала звучать уже с конца XIX в., а к началу ХХ в. она стала жизненной необходимостью.

Гр. 19. Верхняя ставка подоходного налога в 1900–2013 гг.[3232]

Прогрессивный налог, утверждал этот факт один из авторов податной реформы (1905–1907 гг.) товарищ министра финансов Н. Покровский, — это не просто техническое средство для исправления дефектов налоговой системы, но и способ «облегчить бремя существующих налогов для менее состоятельных классов населения. В этом — социальное назначение данного налога, которое в настоящее время едва ли менее важно, нежели фискальное; только меры этого порядка, способны и впредь поддержать на твердых основаниях те правовые и экономические устои, на которых зиждется современный общественный строй, основанный на признании неприкосновенности частной собственности и развитии индивидуального хозяйства»[3233].

«Прогрессивный налог, — подтверждает спустя сто лет Т. Пикетти, — всегда является относительно либеральным способом снижения неравенства в том смысле, что эта мера уважает принципы свободной конкуренции и частой собственности, при этом меняя стимулы для частных лиц — в радикальном, но предсказуемом и логичном ключе, следуя заранее установленным и демократически обсужденным правилам в рамках правового государства. Прогрессивный налог в некотором отношении представляет собой идеальный компромисс между социальной справедливостью и индивидуальной свободой»[3234].

Первая мировая война знаменовала собой переход от эпохи становления Капитализма к эпохе развитого Капитализма, т. е. той стадии его развития, которая не может существовать без прогрессивного подоходного налога и налога на наследство. Т. е. без общественного распределения той доли богатства, которую собственник получает благодаря тому, что является членом этого общества, или извлекает из него доход. Эти налоги являются основой существования развитого Капитализма — его родовыми чертами.

Однако все попытки введения прогрессивного налогообложения встречали жесткое сопротивление высших и имущих классов. Обе мировые войны, в этом контексте, можно отнести к реформационным войнам, в основе которых лежала борьба Капитализма XIX за свое существование. Не случайно немецкий историк Э. Нольте назвал период с 1917 по 1945 гг. — «Европейской гражданской войной»[3235].

Только в 1942 г. видный австро-американский экономист Й. Шумпетер приходил к выводу, что «социализму перестали сопротивляться с той страстью, какую вызывает иной тип морали. Он стал тем вопросом, который обсуждают на базе утилитарных доводов. Остались, конечно, отдельные твердокаменные, но вряд ли они имеют достаточную поддержку, чтобы иметь политическое влияние. Это как раз и есть то, что висит в воздухе, — доказательство, что самый дух капитализма ушел в прошлое»[3236] — дух Капитализма XIX в. Этот факт подчеркивали слова де Голля, который в 1944 г. заявил, что Франция создаст такую экономическую систему, в которой национальные ресурсы и источники национального богатства будут служить не получению прибыли отдельными лицами, а всей нации[3237].

«Победа СССР и союзников в 1945 году, — отмечает Т. Пикетти, — укрепила престиж этатистской системы, созданной большевиками…»[3238]. В результате, после Второй мировой войны, капитализм вступил в новую фазу своего развития — Капитализма ХХ века, характеризовавшегося значительным увеличением доли государства в национальных экономиках (Гр. 20). Эта система получила различные названия: «рыночный социализм», «общество всеобщего потребления», wellfare state — «государство всеобщего благосостояния» или, как назвал его творец послевоенного «немецкого экономического чуда» Л. Эрхард, — «социальное рыночное хозяйство»[3239].

Гр. 20. Динамика доли государственных расходов в % ВВП[3240]

Движущей силой Реформации Капитализма являлись не столько идеологические или социальные понятия, сколько потребность в изменении моральных норм общества применительно к изменяющимся условиям жизни. Реформация Капитализма заключалась именно в утверждении этих новых моральных норм. Моральная основа является фундаментальной основной любого общества, в том числе и отрицающего мораль капитализма[3241].

В основе любой морали лежит нравственный закон. «Нравственный закон, — пояснял еще в 1831 г. П. Чаадаев, — пребывает вне нас и независимо от нашего знания его…, каким бы отсталым ни было разумное существо, как бы ни были ограничены его способности, оно всегда имеет некоторое понятие о начале, побуждающем его действовать. Что бы размышлять, что бы судить о вещах, необходимо иметь понятие о добре и зле. Отнимите у человека это понятие, и он не будет ни размышлять, ни судить, он не будет существом разумным»[3242]. Без этого общество просто не может существовать.

«Чтобы сократить транзакционные издержки «полицейского» характера, связанные с безудержно эгоистическим поведением, — признает даже такой последователь неолиберальной школы, как Д. Лал, — капитализм всегда нуждался в моральном стержне»[3243]. Мораль, находящая свое внешнее выражение, прежде всего, в доверии различных социальных групп общества к друг другу, является одним из «условий нормального функционирования рыночного капитализма», — подтверждал видный либертарианец, глава ФРС А. Гринспен[3244]. Без доверия, пояснял он, «разделение труда, принципиально необходимое для поддержания нашего уровня жизни, было бы невозможным…»[3245].

Описывая отличительные особенности Капитализма XIX в., Дж. Кейнс отмечал, что до войны «общество было устроено так, что большая часть возросшего дохода переходила под контроль класса, наименее склонного его потреблять»[3247], при этом «именно неравенство в распределении богатства сделало возможными те огромные накопления основного богатства и капитальных улучшений, которые отличали эту эпоху от всех других»; «громадные накопления основного капитала, которые, к великому благу человечества, были накоплены за полвека до войны, — подчеркивал Кейнс, — никогда не могли бы возникнуть в обществе, где богатство делилось бы справедливо»[3248].

Однако уже к концу XIX столетия эти особенности Капитализма XIX века, все больше стали превращаться из накопителя в беспощадного истребителя Капитала. Указывая на этот факт, первый премьер-министр России С. Витте говорил совсем по марксистки: «основная причина общего кризиса лежит в условиях распределения народного дохода между отдельными классами населения и в несоответствии этого дохода с потребностями каждого отдельного хозяйства. Поэтому, чем значительней излишки доходов у одних и недостатки у других, тем сильнее будут хозяйственные кризисы, и тем чаще они будут повторяться»[3249].

Экономическая функция «социально справедливости» заключается в том, что перераспределение доходов в пользу низших и средних классов создает тот масштабный рынок сбыта, без которого развитие промышленности и экономики в индустриальную эпоху становится физически невозможным.

Именно эта экономическая функция «социальной справедливости» по мысли президента США Ф. Рузвельта, должна была вывести Америку из Великой Депрессии 1930-х гг.: «покупательная способность народа — это та почва, на которой произрастает процветание страны»[3250]. Американский президент чуть-ли не дословно цитировал работу К. Маркса «Заработная плата, цена и прибыль», он требовал уничтожить: ««торговый барьер»… у себя дома… Повышение заработной платы рабочих… и сокращение рабочего дня могут почти в одночасье превратить самых низкооплачиваемых рабочих в реальных покупателей… на миллиарды долларов. Такое увеличение объема реализации должно привести к столь большому снижению издержек производства, что даже значительный рост затрат на оплату труда производители смогут покрыть без повышения розничных цен…, (необходимо) повысить доходы самых низкооплачиваемых рабочих…, чтобы обеспечить полную производственную нагрузку нашим фабрикам и фермам»[3251].

Однако одновременно по всей экономике повысить доходы Труда, в рыночных условиях, ни благими пожеланиями, ни директивными указаниями, ни даже забастовочным движением невозможно, и тогда эту перераспределительную функцию берут на себя налоги.

Наглядно, эффект экономической функции «социальной справедливости», демонстрировал пример послевоенной Франции, которая, по словам Т. Пикетти, на протяжении всего Славного тридцатилетия (1950–1970-е гг.) показывала «очень сильный экономический рост (самый быстрый в ее истории), жила в смешанной экономической системе, при капитализме, без капиталистов или, по крайней мере, при государственном капитализме, в котором частные собственники не обладали контролем над крупными предприятиями»[3252].

«Самое значительное и важное объяснение, — этого факта, по мнению Т. Пикетти, — заключается в том, что в течение минувшего столетия были введены значительные налоги на капитал и получаемые с него доходы… Простоты ради можно принять, что средний уровень налогообложения на доходность капитала был очень близок к 0 % вплоть до 1900–1910-х годов (в любом случае ниже 5 %), затем в 1950–1980-е годы достиг в богатых странах примерно 30 %…»[3253].

Гр. 21. Верхняя ставка налога на наследство в 1900–2013 гг.[3254]

Результаты исследований А. Алезина и Д. Родрика (1994 г.), полученные на основании сопоставления данных по 65 промышленно развитым странам, за 1960–1985 гг., подтверждают эти выводы. Они говорят о том, что темпы экономического роста, в этот период, были обратно пропорциональны уровню концентрации капитала, т. е. чем ниже был уровень неравенства, тем выше были темпы экономического роста[3255].

Продвинутый критик скажет, что уровень налогообложения зависит не от желания социалистов, а от уровня экономического развития, и будет в определенной степени прав. Действительно величина предельной налоговой нагрузки определяется, прежде всего, уровнем производительности труда. Но уровень экономического развития определяет только имеющиеся возможности, использует их общество или нет, и в каком направлении, зависит от сил двигающих его развитием.

Решающую роль в определении этих сил сыграл моральный авторитет большевизма, который привел к парадоксальному характеру борьбы с ним: для того, что бы победить большевизм, провозглашали его противники, — необходимо воплотить его идеи сверху, не дожидаясь пока это будет сделано снизу. И именно к этой «революции сверху» призывал президент США В. Вильсон: «мы будем…… лечить мир, охваченный духом восстания против крупного капитала… Справедливый мир и лучший порядок, необходимы для борьбы против большевизма»[3256]. В 1918 г. В. Вильсон вновь повторял: единственный путь предотвращения коммунизма заключается в принятии некоторых мер в его духе[3257].

Спустя 20 лет другой президент Ф. Рузвельт, проводя радикальные социальные преобразования, будет объяснять их словами: «Я борюсь с коммунизмом… Я хочу спасти нашу капиталистическую систему»[3258]. Объясняя это противоречие, Дж. Спарго в своей нашумевшей книге «Большевизм. Враг политической и индустриальной демократии» писал: «лучшее, что может быть сделано — это не попытки утопить его в крови, а мужественное и последовательное уничтожение социального угнетения, нищеты и рабства, которые доводят людей до душевного отчаяния, приводящего людей к большевизму»[3259].

Размышляя об изменениях происходящих в Европе, П. Чаадаев в 1831 г. отмечал, что наступившая новая материалистическая эпоха «снова отбросила человека в одиночество его личности, она попыталась снова отнять у мира все симпатии, все созвучия, которые Спаситель принес миру. Если она ускорила развитие человеческого разума, то она в то же время изъяла из сознания разумного существа плодотворную, возвышенную идею всеобщности и единства…»[3260].

Одним из первых на грозящую в связи с этим опасность указал Т. Гоббс: в результате разрушения духовных основ, предупреждал он, общество переходит в естественное состояние, характеризующееся «войной всех против всех». Новая объединительная идея спасения, была сформулирована философами эпохи Просвещения, такими как Т. Гоббс, Дж. Локк и Ж. Руссо. Она была основана на «пользе для всех», «общем благе», достигаемом на базе «общественного договора», который в практической области реализуется в демократической форме правления.

Однако на практике «польза для всех», как и «общее благо» распределялись крайне неравномерно. В результате либеральная Демократия, по своей сути, стала формой нового абсолютизма, где на смену власти родовой аристократии, пришла власть аристократии капитала. Рост неравенства, отмечал К. Маркс, привел к деградации понятия Демократии уже к середине XIX в.: «По мере того как прогресс современной промышленности развивал, расширял и углублял классовую противоположность между капиталом и трудом, государственная власть принимала все более и более характер национальной власти капитала над трудом, общественной силы, организованной для социального порабощения, характер машины классового господства»[3261], превращаясь в «диктатуру магнатов капитала».

«Начиная с 1850 года, в Викторианскую эпоху, — подтверждают американские исследователи Н. Розенберг и Л. Бирдцелл, — институты капитализма на некоторое время стали господствующими не только в экономической, но и политической, религиозной и культурной жизни, что напоминает о временах господства феодальной аристократии»[3262]. «После того, как французы освободились из-под власти королей и императоров, после того, как они трижды провозглашали свою свободу, они, — пояснял А. Франс, — подчинились воле финансовых компаний, которые располагают богатствами страны и при помощи купленной прессы воздействуют на общественное мнение… Богатые составляли только незначительное меньшинство, но те, кто им служил, люди изо всех слоев населения, были целиком ими куплены или им подчинены»[3263].

«Повсюду, — подтверждал Н. Бердяев, — встречаем мы наследие абсолютизма, государственного и общественного, он жив не только тогда, когда царствует один, но и тогда, когда царствует большинство. Инстинкты и навыки абсолютизма перешли и в демократию, они господствовали во всех самых демократических революциях»[3264]. «Теперешняя же, так называемая демократия, — пояснял Ф. Ницше, — отличается от старых форм правления, единственно только тем, что едет на новых лошадях; дороги же и экипажи остались прежние. — Но меньше ли от этого стала опасность, грозящая народному благосостоянию?»[3265]

«Ни Англия, ни Франция не являются демократиями — они далеки от нее, — подтверждал в 1917 г. американский посол в Лондоне У. Пэйдж, — Мы можем сделать их демократиями и развить всех их людей, а не только те 10 %, как сейчас»[3266]. «Реальная демократия здесь столь же далека, как и конец света»[3267], — вновь и вновь повторял У. Пэйдж, говоря об Англии, «вы видите их страх перед широкой демократией»[3268], англичане «не имеют даже отдаленного представления о том, что мы подразумеваем под справедливым шансом для каждого человека ни малейшего»[3269].

Европейцы, по мнению президента США В. Вильсона, не имели представления о демократии даже в ее политическом понимании: «люди, с которыми нам придется иметь дело, — утверждал он накануне Версальской конференции, — не представляют своих собственных народов»[3271]. В ответ экс-президент США Т. Рузвельт заявлял: «наши союзники, и наши враги, и, наконец, сам Вильсон должны были бы понимать, что в настоящее время Вильсон совершенно не уполномочен говорить от имени американского народа»[3272].

«Может ли наше правительство, — задавал в 1893 г. в этой связи риторический вопрос Д. Стронг, — оставаться демократическим, а промышленность — аристократической или монархической, то есть управляемой корпорацией или промышленным королем?»[3273]

«У американской республики появилась аристократия, несравненно более могущественная, чем родовитая аристократия королевств и империй это аристократия денежная. Или точнее, аристократия состояния, накопленного капитала…, — подтверждал в конце XIX в. норвежский писатель Кнут Гамсун, — Эта аристократия, культивируемая всем народом с чисто религиозным благоговением, обладает «истинным» могуществом средневековья…, она груба и жестока соответственно стольким то и стольким-то лошадиным силам экономической непоколебимости. Европеец и понятия не имеет о том, насколько владычествует эта аристократия в Америке, точно так же как он не представляет себе — как бы ни была ему знакома власть денег у себя дома, — до какого неслыханного могущества может дойти эта власть там»[3274].

Вл. кн. Александр Михайлович попав в Америку, в начале ХХ века был потрясен: «Я многое понял. Я познакомился с Америкой, и это изменило мои прежние представления об империях. Раньше я упрекал своих родственников в высокомерии, но я по-настоящему узнал, что такое снобизм, лишь когда попытался усадить за один стол жителя Бруклайна из штата Массачусетс и миллионера с Пятой авеню. Раньше меня ужасала неограниченная власть человека на троне, но даже наиболее беспощадный из самодержцев, мой покойный тесть император Александр III, казался самой застенчивостью и щепетильностью по сравнению с диктаторами городка Гэри, штат Индиана»[3275].

Концентрация капитала в Америке достигла такого уровня, что его владельцы стали обладать правами суверена в своих отраслях деятельтности, пояснял в 1913 г. потомок двух президентов США Б. Адамс, и «эта огромная власть была узурпирована частными лицами, которые использовали ее чисто эгоистично», что вступает в непримиримое противоречиями с основами существования общества, поскольку «отношения суверена и подданного основываваются либо на согласии и взаимных обязательствах, либо на подчинении божественному повелению; но, в любом случае, на признании ответственности суверена перед обществом». «Очевидно, что капитал не может занять положение безответственного суверена…, не навлекая на себя участь, которая ожидала всех суверенов, которые отвергли или злоупотребили их доверием»[3276].

Власть капитала основана на том, что «во всяком цивилизованном государстве богатство священно; в демократических государствах священно только оно…, — пояснял А. Франс, — три-четыре финансовые организации пользовались там властью более обширной, а главное, более устойчивой, чем власть республиканских министров…, получая от них с помощью угроз или подкупов поддержку себе в ущерб государству, — тех же, кто не шел на сделки с совестью, они уничтожали при содействии газетных клеветников»[3277].

Первая мировая война нанесла сокрушительный удар по рудиментарным остаткам полуфеодального «политического обряда», опиравшегося на протестантские религиозные идеи эпохи Реформации. Тем самым оказалась разрушена основная опора, на которой держалась власть демократии Капитализма XIX в. — идея авторитета — «божественной» избранности денежной аристократии. «Идеи, на которых покоилась старая власть, — констатировал этот факт Н. Бердяев, — окончательно разложились. Их нельзя оживить никакими силами»[3279].

Итальянский историк Г. Ферреро в своей известной книге «Гибель западной цивилизации» в те годы писал: «Мировая война оставила за собою много развалин; но как мало они значат по сравнению с разрушением всех принципов власти!.. Что может произойти в Европе, позволяет нам угадать история III и IV веков. Принцип авторитета есть краеугольный камень всякой цивилизации; когда политическая система распадается в анархию, цивилизация, в свою очередь быстро разлагается»[3280].

«После войны не наступило мира, — подтверждал Н. Устрялов, — Выяснилось, что «выиграть мир» гораздо труднее, чем даже войну. И в этом смысле можно сказать война прошла впустую. Длиться ненависть, длится ложь, лицемерие. Ложью пытаются спаять, склеить рассыпающуюся цивилизацию, спасти цивилизованное человечество. Но и эта ложь стала мелкой…»[3281]. «Нравственный авторитет правительства, — подтверждал Д. Ллойд Джордж 1923 г., — слабеет»[3282].

«Современному человеку, — подтверждал в 1917 г. М. Вебер, — приходится жить словно бы вновь в эпоху политеизма: нет стройного порядка, в котором истина, добро и красота означают одно и то же, теперь это враждующие боги, каждый из которых требует полной самоотдачи»[3283]. Именно исходя из этих особенностей эпохи О. Шпенглер в 1918 г. писал о близком закате Европы[3284]. «Почему Европа все еще находится в таком состоянии экономического беспорядка? Потому что путаница в моральных идеях сохраняется»[3285], — приходил к выводу в 1922 г. премьер-министр Италии Ф. Нитти, — «проблема Европы — это прежде всего моральная проблема»[3286], «нравственные идеи имеют для народов еще большую ценность, чем богатство»[3287].

«Есть какой-то надлом в самой сердцевине великой европейской культуры, — приходил к выводу в 1920-е годы известный философ и политический деятель Н. Устрялов, — Корень болезни — там, в ее душе… Всякая власть перестает быть авторитетной… «Кумиры» погружаются в «сумерки». Но вместе с кумирами погружается в сумерки и вся система культуры, с ним связанная… На каком принципе строить власть? — вот проклятый вопрос современности»[3288]. — На праве? На силе? Но право — лишь форма, а сила лишь средство…

Для того чтобы она могла выжить, «демократия, — приходил к выводу Н. Бердяев, — должна быть одухотворена, связана с духовными ценностями и целями»[3289]. «Нужна идея! — восклицал Н. Устрялов, — Но ее трагически недостает нынешним европейцам. Наиболее чуткие из них сами констатируют это. «Вот несколько десятилетий — пишет проф. Г. Зиммель, — как живем мы без всякой общей идеи, — пожалуй вообще без идеи: есть много специальных идей, но нет идеи культуры, которая могла бы объединить всех людей, охватить все стороны жизни»»… Кризис Европы расширился до краха всей нашей планеты, до биологического вырождения человеческой породы, или, по меньшей мере, до заката белой расы… только какой-то новый грандиозный духовный импульс, какой-то новый религиозный прилив — принесет возрождение»[3290].

Необходимость Нового Ренессанса диктовалась тем, что духовная опора протестантизма, освящавшая развитие Капитализма с момента его появления на свет, к середине XIX в. успела полностью умереть. На этот факт в 1852 г. указывал в своем письме к римскому кардиналу Фермари, Д. Кортес: «Гордыня человека нашего времени внушила ему две вещи, в которые он уверовал в то, что он без изъянов, и в то, что не нуждается в Боге, что он силен и прекрасен»[3291]. «Бог умер», констатировал в конце XIX в. Ф. Ницше, и предупреждал: «Нигилизм стоит за дверями, этот самый жуткий из всех гостей»[3292].

«Никакое государство не может жить без высших духовных идеалов, — подтверждал в начале ХХ в. С. Витте, — Идеалы эти могут держать массы лишь тогда, когда они просты, высоки, если они способны охватить души людей, одним словом, если они божественны. Без живой церкви религия обращается в философию, а не входит в жизнь и ее не регулирует. Без религии же масса обращается в зверей, но зверей худшего типа, ибо звери эти обладают большими умами, нежели четвероногие…»[3293].

«Чем тщательнее изучаешь характер различных наций, тем тверже убеждаешься в том, что участь их зависит от исповедуемых ими религий; религия — залог долговечности общества, — пояснял в 1839 г. А. де Кюстин, — ибо, лишь веруя в сверхъестественное, люди могут проститься с так называемым естественным состоянием — состоянием, рождающим только насилие и несправедливость…»[3294].

«Когда человеческое общество не скреплено связью с Богом, оно, — подтверждал немецкий философ В. Шубарт, — постепенно разлагается до естественно-первобытного состояния, какое виделось Гоббсу, — и начинается война всех против всех, бессмысленная бойня ради низменных целей. Человечество или живет надчеловеческими ценностями, или — прекращает существование. В конце пути, на который ступили позитивисты, стоит не человек разумный, а бестия, и вместо желанного господства человека над природой устанавливается господство хищного зверя над человеком»[3295].

«Вся наша активность есть лишь проявление силы, заставляющей нас встать в порядок общий, в порядок зависимости, — приходил к выводу в 1831 г. П. Чаадаев, — Соглашаемся ли мы с этой силой, или противимся ей, — все равно, мы вечно под ее властью. Поэтому нам остается только стараться дать себе верный отчет в ее действии на нас…, эта сила, без нашего ведома действующая на нас, никогда не ошибается, она то и ведет вселенную к ее предназначению»[3296]. Внешним выражением этой силы, приходил к выводу Чаадаев, является нравственный закон: «Не зная истинного двигателя, бессознательным орудием которого он служит, человек создает свой собственный закон, и это закон…, он называет нравственный закон…»[3297]. Для своего выживания человечество, которое уже переросло средневековую церковь, неизбежно должно выдвинуть в скором времени, приходил к выводу П. Чаадаев, новое учение, которое свяжет воедино физические и нравственные силы общества[3298].

Идея Нового Возрождения уже витала в воздухе и выражалась, по словам Ф. Достоевского, в социализме[3299] — попытке «устроиться на земле без Бога»[3300]. «Отсечь душу, — пояснял Дж. Оруэлл, — было совершенно необходимо. Было необходимо, чтобы человек отказался от религии в той форме, которая ее прежде отличала. Уже к девятнадцатому веку религия, по сути, стала ложью, помогавшей богатым оставаться богатыми, а бедных держать бедными. Пусть бедные довольствуются своей бедностью, ибо им воздастся за гробом, где ждет их райская жизнь, изображавшаяся так, что выходил наполовину ботанический сад Кью-гарденз, наполовину ювелирная лавка. Все мы дети Божий, только я получаю десять тысяч в год, а ты два фунта в неделю. Такой вот или сходной ложью насквозь пронизывалась жизнь в капиталистическом обществе, и ложь эту подобало выкорчевать без остатка»[3301].

Идеологическая основа Нового Ренессанса была сформулирована К. Марксом, после того, как своей критикой доведя политэкономию до логического конца, он столкнулся с проблемой определения характера последующего будущего, т. е., по сути, самой цели человеческого развития. Идею Нового Ренессанса К. Маркс сформулировал в виде «научного коммунизма». Однако научное обоснование идеологии вступает в противоречие с логикой, отвечал на это Л. Фойер, поскольку для идеологии, в отличие от науки, нет объективной истины, так как идеология связана с интересами[3304]. Именно в том, что марксизм «провозгласил себя научной идеологией», отмечает А. Фурсов, обобщая мнение критиков марксизма, заключалась его сила и слабость[3305]. Здесь подтверждают Е. Гайдар и В. Мау: «возникает конфликт между религиозной и научной сторонами марксизма…»[3306].

К. Маркс отвечал на эту критику в чисто реформационном духе: «До сих пор философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»[3307]. Для того, чтобы изменить мир необходимо определить цели человеческого развития, которых наука дать не в способна. Проблема чисто научного подхода заключается в том, пояснял В. Бердяев, что она «не в состоянии понять смысл истории, ибо вообще отрицает смысл… Историческое развитие, которое порождает релятивизм, невозможно, если нет Логоса, Смысла исторического развития. Смысл этот не может заключаться в самом процессе развития»[3308].

Маркс вывел цели человеческого развития из выявленных им закономерностей развития человеческого общества, что дает этим целям рациональное объяснение и тем самым отличает идеологию от религии. Но в то же время идеи «научного коммунизма» указывали не на решение конкретных практических задач, а лишь на общее направление движения. И в этом они являлись религиозными идеями, которые не дают никаких рецептов для решения практических вопросов, а лишь указывают на высшие идеалы, к которым должно стремиться человечество. Социалистические идеи, по своей сути, являлись развитием идей протестантизма, приведением их в соответствие с требованиями нового этапа человеческого развития.

Идеи Нового Ренессанса получили широкую популярность в Европе, однако она, приходил к выводу А. Герцен, была неспособна реализовать их: «Мы присутствуем при великой драме… Драма эта не более и не менее как разложение христианско-европейского мира. О возможности (не добив, не разрушив этот мир) торжества демократии и социализма говорить нечего… Из вершин общества европейского и из масс ничего не сделаешь; к тому же оба конца эти тупы, забиты с молодых лет, мозговой протест у них подгнил… Чем пристальнее всматривался, тем яснее видел, что Францию может воскресить только коренной экономический переворот… Но где силы на него?.. где люди?.. а пуще всего, где мозг?.. Париж это Иерусалим после Иисуса; слава его прошлому, но это прошлое»[3309]. «Революционная идея нашего времени, — приходил к выводу Герцен, — несовместна с европейским государственным устройством…»[3310].

Где же спасение? И тут взгляд Герцена устремлялся к России: «Великое дерзание — удел России, ибо она молода, она свободна от гирь многовековой культуры, стесняющей поступь Запада. При создавшихся условиях наша отсталость — наш плюс, а не минус». «Ничто в России не имеет того характера застоя или смерти, который постоянно утомительно встречается в неизменяемых повторениях одного и того же, из рода в род, у старых народов Запада. В России нет ничего оконченного окаменелого… Европа идет ко дну от того, что не может отделаться от своего груза, — в нем бездна драгоценностей… У нас это искусственный балласт, за борт его, — и на всех парусах в открытое море! Европеец под влиянием своего прошедшего не может от него отделаться. Для него современность — крыша многоэтажного дома, для нас — высокая терраса, фундамент. Мы с этого конца начинаем». «Не смейтесь, — писал друзьям Герцен в 1848 г., — Аминь, аминь, глаголю вам, если не будет со временем деятельности в России, — здесь (в Западной Европе) нечего ждать, и жизнь наша кончена»[3311].

Спустя почти столетие к подобным выводам приходил немецкий философ В. Шубарт: «Запад подарил человечеству самые совершенные виды техники, государственности и связи, но лишил его души. Задача России в том, чтобы вернуть душу человеку. Именно Россия обладает теми силами, которые Европа утратила или разрушила в себе…, только Россия способна вдохнуть душу в гибнущий от властолюбия, погрязший в предметной деловитости человеческий род… Быть может, это и слишком смело, но это надо сказать со всей определенностью: Россия — единственная страна, которая способна спасти Европу и спасет ее, поскольку во всей совокупности жизненно важных вопросов придерживается установки, противоположной той, которую занимают европейские народы. Как раз из глубины своих беспримерных страданий она будет черпать столь же глубокое познание людей и смысла жизни, чтобы возвестить о нем народам Земли. Русский обладает для этого теми душевными предпосылками, которых сегодня нет ни у кого из европейских народов»[3312].

Отличительная особенность российского социального движения наглядно проявилась уже в программе РСДРП, принятой на Лондонском съезде 1903 г., в которой, указывал А. Мартынов, «из всех соц. — демократических программ II-го Интернационала наша была единственной, где определенно говорилось, что «диктатура пролетариата» составляет «необходимое условие социальной революции»»[3314].

Подчеркивая эти отличия, А. Мартынов отмечал, что «в среде революционной интеллигенции 1870-х гг. недисциплинированные, индивидуалистически настроенные бунтари и террористы были южане, украинцы…». Северяне, великороссы, наоборот построили «строго дисциплинированную и крайне централистическую организацию, сначала «Земли и Воли», а потом «Народной Воли»»[3315]. Во время революции 1905 г. «большевики господствовали в Великороссии — в центральном промышленном районе, на Урале и вообще на всем востоке России и в центральном черноземном районе. Меньшевики, которые по своему отвращению к строгой дисциплине и по своему ясно выраженному индивидуализму являются прямыми наследниками наших анархистов и бунтарей 70-х гг., в 1905 г. господствовали на юге, — в Украине и в других окраинах России — на северо-западе, на Кавказе, в Сибири»[3316].

Условия существования формируют особенности культуры — менталитета народа, не случайно Н. Бердяев отмечал, что «русский коммунизм», «есть трансформация и деформация старой русской мессианской идеи. Коммунизм в Западной Европе был бы совершенно другим явлением»[3319]. Но именно «русский мессианизм», отмечали передовые люди русского общества еще в начале XIX в., должен открыть миру дорогу в Новое будущее:

П. Вяземский еще в 1827 г. в стихотворении «Русский бог» вопрошал:

«Россия призвана к необъятному умственному делу, — приходил к выводу в 1835 г. П. Чаадаев, — ее задача дать в свое время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе… она (Россия), на мой взгляд, получила в удел задачу дать в свое время разгадку человеческой загадки… Придет время, когда мы станем умственным сосредоточием Европы, как мы уже сейчас (после побед 1812–1815 гг.) являемся ее политическим сосредоточием и наше грядущее могущество, основанное на разуме, превысит наше теперешнее могущество, опирающееся на материальную силу»[3320].

«Я полагаю, — продолжал Чаадаев в 1837 г., — что мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их, чтобы не впадать в их ошибки, в их заблуждения и суеверия… Больше того: у меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, какие занимают человечество. Я часто повторял и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые заданы великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества»[3321].

Французский путешественник А. де Кюстин в 1839 г. после поездки по России писал: «никто более меня не был потрясен величием их нации и ее политической значительностью. Мысли о высоком предназначении этого народа, последним явившегося на старом театре мира, не оставляли меня…»[3322]. Один из ведущих деятелей позднего Просвещения И. Гердер еще в конце XVIII в. именно с русской цивилизацией связывал будущее европейской — с неповторимостью русской души[3323].

Почти одновременно с публикацией «Капитала» Карла Маркса, в 1861 г. вышли «Очерки политической экономии (По Миллю)» Н. Чернышевского. Ознакомившись с ними, Маркс не склонный расточать похвалы, в предисловии ко второму изданию I тома «Капитала», отозвался о Чернышевском, как о «великом русском ученом и критике, мастерски осветившем банкротство буржуазной экономии». Но Чернышевский не только критиковал современные ему буржуазные теории, он изложил все научные и идеологические концепции социальной теории, которые составляли основу всей марксистской идеологии.

Чернышевский был не одинок, еще до него А. Пушкин критиковал буржуазную экономию и способ производства «иголок Смита». Герцен еще до Маркса с материалистической точки зрения сформулировал основные принципы историзма в политэкономии. П. Чаадаев за несколько десятилетий до Маркса на своем языке, сформулировал основной идеологический постулат марксистской доктрины — построение коммунистического общества, как царства Божьего на земле: «Истина едина: царство Божье, небо на земле, все евангельские обетования — все это не иное что, как прозрение и осуществление соединения всех мыслей человечества в единой мысли; и эта единая мысль есть мысль самого бога, иначе говоря — осуществленный нравственный закон»[3324].

Кн. В. Одоевский в те же годы, середины XIX в., писал: «Россию ожидает или великая судьба или великое падение! С твоей победой соединена победа всех возвышенных чувств человека, с твоим падением — падение всей Европы… обрусевшая Европа должна снова, как новая стихия, оживить старую, одряхлевшую Европу…»[3325]. Н. Данилевский в 1869 г. публикует концептуальное сочинение «Россия и Европа», в котором приходил к выводу, что именно «на Русской земле пробивается новый ключ справедливо обеспечивающего народные массы общественно-экономического устройства»[3326].

«Всем ясно теперь, что с разрешением Восточного вопроса вдвинется в человечество новый элемент, новая стихия, которая лежала до сих пор пассивно и косно, и которая… не может не повлиять на мировые судьбы чрезвычайно сильно и решительно…, настоящее социальное слово несет в себе никто иной, как народ наш…, в идее его, в духе его заключается живая потребность всеединения человеческого…», — писал в 1877 г. Ф. Достоевский[3327]. «Назначение русского человека, — продолжал Достоевский, — есть бесспорно всеевропейское и всемирное… Мы будем первыми, кто возвестит миру, что мы хотим процветания своего не через подавление личности и чужих национальностей, а стремимся к нему через самое свободное и самое братское все-единение… Только Россия живет не ради себя, а ради идеи…, наша судьба это и судьба мира»[3328].

«Русскому обществу, — писал в 1893 г. видный экономист народник Н. Даниельсон, — предстоит решение великой задачи крайне трудной, но не невозможной — развить производственные силы населения в такой форме, чтобы ими могло воспользоваться не незначительное меньшинство, а весь народ»[3329]. П. Кропоткин в 1902 г. в своей книге «Взаимопомощь как фактор эволюции» доказывал, что Дарвин не определил самого приспособленного человека, как самого сильного или самого умного, но Дарвин признавал, что самый приспособленный человек мог быть тем, кто умел сотрудничать с другими людьми. Во многих обществах животных «борьба заменена сотрудничеством».

«В самых причудливых и разнообразных формах русская душа выражает свою заветную идею о мировом избавлении от зла и горя, о нарождении новой жизни для всего человечества. Идеей этой, поистине мессианской идеей, одинаково одержим Бакунин и Н. Федоров, русский социалист и Достоевский, русский сектант и Вл. Соловьев… это русское мессианское сознание…»[3330], «и мы, — писал Н. Бердяев, — имеем все основания полагать мировую миссию России в ее духовной жизни, в ее духовном, а не материальном универсализме, в ее пророческих предчувствиях новой жизни, которыми полна великая русская литература, русская мысль и народная религиозная жизнь»[3331].

Время России сделать свой вклад в мировую цивилизацию настало с началом Первой мировой. «Мировая война, — указывал на этот факт Н. Бердяев, — жизненно подводит нас к проблеме русского мессианизма. Мессианское сознание не есть националистическое сознание; оно глубоко противоположно национализму; это — универсальное сознание… Христианское мессианское сознание может быть лишь сознанием того, что в наступающую мировую эпоху Россия призвана сказать свое новое слово миру, как сказал его уже мир латинский и мир германский… Все великие народы проходят через мессианское сознание. Это совпадает с периодами особенного духовного подъема, когда судьбами истории данный народ призывается совершить что-либо великое и новое для мира»[3332].

Истинный мессианизм необходим для того, пояснял Н. Бердяев, что «решение социальных вопросов, преодолевающее социальную неправду и бедность, предполагает духовное перерождение человечества»[3333]. И именно русский народ «понесет свою жажду правды на земле, свою часто неосознанную мечту о мировом спасении и свою волю к новой, лучшей жизни для человечества»[3334], поскольку «мессианская идея, заложенная в сердце русского народа, была плодом страдальческой судьбы русского народа, его взысканий Града Грядущего»[3335].

И Европа, по словам Дж. Оруэлла, не осталась глуха к призыву, прозвучавшему из России: в Европе: «в последние годы в силу порожденных войной социальных трений, недовольства наглядной неэффективностью капитализма старого образца и восхищения Советской Россией общественное мнение значительно качнулось влево»[3338]. В Англии же, среди интеллигенции, замечал Оруэлл, «на протяжении десятка последних лет складывается стойкая тенденция к неистовому националистическому обожанию какой-либо чужой страны, чаще всего — Советской России»[3339].

Наглядный пример тому давал британский журналист Ф. Прайс, который в своих воспоминаниях о революции писал: «не будет преувеличением сказать, что на любого сколь-либо интеллигентного наблюдателя Россия действует как духовный плавильный котел. И в этом горниле классовой борьбы выбрасывается бесполезный шлак вымысла и притворства, а остается лишь чистый металл новой идеи. Автор не единственный человек, который, не зная учения Маркса, отправился в Россию и который, исходя из увиденного, готов теперь интерпретировать события в Восточной Европе как первую фазу социальной революции, которая станет мировой»[3340].

Именно это общественное движение, вызванное к жизни Русской революцией, привело к Ренессансу Демократии. Эту данность помимо своей воли констатировала такая либертарианская организация, как Freedom House, по мнению которой в 1900 г. в мире не было ни одной выборной демократии, то уже в 1950 г. их было уже 22 (Гр. 22).

Гр. 22. Число выборных демократий в мире в 1900–2000 гг.[3341]

«Если в Европе есть еще друзья справедливости, — писал в начале 1920-х гг. видный французский писатель А. Франс, — они должны склониться перед этой революцией, которая впервые в истории человечества попыталась учредить народную власть, действующую в интересах народа. Рожденная в лишениях, возросшая среди голода и войны, Советская власть еще не довершила своего грандиозного замысла, не осуществила еще царства справедливости. Но она, по крайней мере, заложила его основы. Она посеяла семена, которые при благоприятном стечении обстоятельств обильно взойдут по всей России и, может быть, когда-нибудь оплодотворят Европу»[3342].

«Какую бы судьбу ни уготовило будущее революции, каким бы коротким ни было пребывание у власти русского народа, — вторил французский представитель в России, эпохи революции, Ж. Садуль, — первое правительство, непосредственно представляющее крестьян и рабочих, разбросает по всему миру семена, которые дадут всходы…»[3343] Даже лидер российских либералов, один из самых яростных и непримиримых противников большевизма П. Милюкова в 1923 г. будет доказывать, что к власти в России пришла не кучка насильников, а новые слои народа: «Интеллигенция должна научиться смотреть на события в России, не как на случайный бунт озверелых рабов, а как на великий исторический поворот…»[3344].

Английская революция дала миру свое видение свободы; Французская — гражданственности, Американская — демократии; Русская революция, своим фактом своего существования, сделала следующий шаг на этом пути, дав миру идею «социальной справедливости». «Коммунистическая революция, которая и была настоящей революцией, была мессианизмом универсальным, — подчеркивал этот факт Н. Бердяев, — она хотела принести всему миру благо и освобождение от угнетения…»[3345].

Оставался вопрос — можно ли было достичь подобных результатов не революционным, а эволюционным путем? Отвечая на него, российские либеральные реформаторы 1990-х гг. Е. Гайдар и В. Мау в своей критике ссылаются на исследования известных экономистов[3347], которые «позволили выявить устойчивые…, связи между уровнем производства, структурой занятости, способом расселения, демографическими характеристиками, развитием образования, показателями здоровья нации»[3348], а так же на выводы политологов, которые в свою очередь установили зависимость между уровнем экономического развития и политической организацией общества[3349].

Квинтэссенцией мысли российских реформаторов 1990-х гг. звучит их ссылка на одного из апостолов либерализма Ф. Хайека, который утверждал, что если бы Энгельс и Маркс подождали десять лет — до того времени, когда признаки экономического прогресса и существенного роста реальной заработной платы станут очевидны, трудно предположить, что «Положение рабочего класса в Англии» и «Коммунистический манифест» были бы написаны»[3350].

Если следовать этой мысли и предположить, что развитие человечества однозначно определяется только экономическим прогрессом, то и английскую, и французскую буржуазные революции следует признать либо полной бессмыслицей, либо преступлением. Ведь экономический прогресс, следуя данной логике, должен был сам по себе утвердить новый общественно-политический строй. И тогда если бы противники Карла I или Людовика XVI, подождали несколько десятков лет, то и буржуазные революции были бы не нужны.

Проблема этой точки зрения заключается в том, что экономический прогресс только создает возможности и предпосылки, для социального и политического развития, но не свершает его. Никакое эволюционное движение не способно облегчить положения, отмечал еще в середине XIX в. А. Герцен: «Они воображают, что этот дряхлый мир может… поумнеть, не замечая, что осуществление их республики немедленно убьет его; они не знают, что нет круче противоречия, как между идеалом и существующим порядком, что одно должно умереть, что бы другому жить. Они не могут выйти из старых форм, они их принимают за какие-то вечные границы и оттого их идеал носит только имя и цвет будущего, а в сущности принадлежит миру прошедшему, не отрешается от него»[3351].

Необходим социальный переворот, глубокий, радикальный, приходил к выводу А. Герцен: «Современная революционная мысль — это социализм. Без социализма нет революции. Без него есть только реакция, монархическая ли, демагогическая, консервативная, католическая или республиканская!»[3352]. Только социалистическая революция, — повторял Герцен, — обеспечит торжество действительной, а не мнимой демократии, только она освежит историю, только она спасет человечество[3353].

«Было бы иллюзией полагать, — подтверждает спустя полтора века Т. Пикетти, — что в структуре современного роста или законах рыночной экономики имеются силы сближения, которые естественным образом ведут к сокращению имущественного неравенства или к его гармоничной стабилизации»[3354]; «потрясения 1914–1941 годов сыграли ключевую роль в сокращении неравенства в двадцатом столетии и… этот феномен мало походил на гармоничную и самопроизвольную эволюцию»[3355].

«Во всем мире растет возмущение против крупного капитала, оказывающего свое влияние на весть мир, как в экономической, так и политической сферах…, весь мир уже преисполнился нетерпения… Огромное большинство тех, кто работает и создает ценности, убеждено, что привилегированное меньшинство никогда не уступит им своих прав, — подтверждал эти выводы американский президент В. Вильсон, — Если не удастся создать в той или иной форме сотрудничество между этими двумя группами, наше общество рухнет»[3356].

Кризис Капитализма XIX поставил Европу на грань мировой войны[3359], приходил к выводу в 1913 г. итальянский историк Дж. Ферреро: «Стоя между альтернативами войны, с одной стороны, и беззакония, с другой, европейские нации все в равной степени сбиты с толку, сомневаясь, в какую сторону повернуть, в то время как приближающийся кризис становится все более серьезным, потому что мыслящие люди отказываются от политики ради бизнеса. Это пренебрежение общественными обязанностями классом, который когда-то нес всю ответственность, является одним из самых прискорбных результатов промышленного развития и всеобщего богатства. Я верю, что, возможно, никогда не наступит день, когда Европа будет вынуждена осознать, что для нее было бы лучше, если бы она была менее богатой, но более мудрой…»[3360]. Надежды Ферреро не оправдались, на следующий год началась Певрая мировая война…

Война привела к тому, отмечал в 1919 г. Дж. Кейнс, что «в континентальной Европе… речь идет не просто о расточительности или «трудовых проблемах», но о жизни и смерти, голоде и существовании, а также о страшных конвульсиях умирающей цивилизации»[3361]. «После ужасной мировой войны, ей угрожает упадок и возврат к жестокости, которые наводят на мысль о падении Римской империи, — писал в 1922 г. премьер-министр Италии Ф. Нитти, — Мы сами не совсем понимаем, что происходит вокруг нас»[3362].

«Казалось очевидным, что прежний мир обречен. Старое общество, старая экономика, старые политические системы… «утратили благословение небес», — приходил к выводу Э. Хобсбаум, — Человечеству нужна была альтернатива. К 1914 г. она уже существовала…, нужен был лишь сигнал», «Русская революция, или, точнее большевистская революция, в октябре 1917 г. была воспринята миром как такой сигнал»; влияние, оказанное Русской революцией, «было поистине огромно», она имела «гораздо более глобальные последствия», чем французская[3363].

Русская революция была не примером, а силой, вынудившей Запад пойти на реформы сверху. Этот факт наглядно передавали слова автомобильного магната Г. Форда, сказанные им во времена Великой Депрессии: «Прежняя прогнившая система будет подвержена многочисленным преобразованиям… Нам доступны два пути для реформирования: один начинается снизу, другой — сверху… по первому пути пошла Россия»[3364]. Реформация Капитализма сверху, стала возможна, подтверждал Д. Ллойд Джордж, только в результате того «всеобщего страха, который нагнали большевики»[3365].

Значение Русской революции заключалось не в том, что она показала новый путь развития, указывал в 1921 г. Е. Преображенский, а в том, что «человеческое общество именно в том прорыве капиталистической оболочки, который образовался благодаря пролетарской революции в России…, нащупывает «естественный закон своего развития» на ближайшую эпоху. В этом главное и самое существенное для понимания основного процесса, происходящего теперь на территории советской России»[3366].

«Первые социал-демократические правительства появились в 1917–1919 гг. (Швеция, Финляндия, Германия, Австрия, Бельгия), за ними через несколько лет последовали Великобритания, Дания, Норвегия. Мы забываем, — подчеркивает Э. Хобсбаум, — что сама умеренность таких партий в значительной степени являлась реакцией на большевизм, так же как и готовность старой политической системы интегрировать их… Фактически русская революция явилась спасительницей либерального капитализма…, дав капитализму стимул к самореформированию…»[3367].

Практической проверкой способности капитализма к самостоятельному социальному и демократическому эволюционированию стала неоконсервативная контрреволюция Рейгана-Тэтчер, которая началась с утверждения одного из апостолов либерализма Ф. Хайека, что выражение «социальная справедливость» — «лишено смысла» и «не применимо к цивилизованному типу общества»[3368]. Практическую реализацию этим идеям дала М. Тэтчер: «Чтобы добиться прогресса все атрибуты социализма — структуры, институты и отношения — должны быть уничтожены…»[3369].

Результаты неоконсервативной контрреволюции и последовавшего краха Советского Союза наглядно демонстрирует динамика изменения доходов богатейших слоев населения США (Гр. 23).

Гр. 23. Доходы верхних 10 % и 1 % населения США в национальном доходе по Т. Пикетти[3370]

Причина начавшегося в конце 1980-х гг. роста неравенства, по мнению известной канадской исследовательницы Н. Кляйн, крылась в том, что социальные «страны Запада возникли в результате компромисса между коммунизмом и капитализмом. Теперь нужда в компромиссах отпала…»: «когда Ельцин распустил Советский Союз…, капитализм внезапно получил свободу обрести самую дикую свою форму, и не только в России, но и по всему миру…»[3371].

«Американцы уже видели подобное, — отмечал бывший глава ФРС А. Гринспен в 2007 г., — В последний раз доходы концентрировались в руках столь же узкого круга людей на короткий период в конце 1920-х годов и на более длительное время — непосредственно перед Первой мировой войной»[3372]. И на следующий год начался кризис 2008–2009 гг., по итогам которого один из героев популярной книги М. Льюиса приходил к выводу, что «грядет кончина демократического капитализма»[3373]. «Еще одной жертвой произошедшего, — подтверждал нобелевский лауреат Д. Стиглиц, — стала вера в демократию»[3374].

«После краха Советского Союза, — пояснял Д. Стиглиц, — права корпораций стали приоритетными по сравнению с базовыми экономическими правами граждан…»; «За период американского триумфа после падения Берлинской стены… Экономическая политика США в меньшей степени основывалась на принципах, а в большей на своих корыстных интересах…»[3375]. С этого времени, подтверждал американский финансовый аналитик Дж. Рикардс, «элиты, которые в прежние времена были самоотверженными, стали эгоистичными»[3376].

* * * * *

«Человечество коллективно шло к русской революции, и ее результаты, как в свое время революции французской, — подводил итог историк С. Павлюченков, — принадлежат всему человечеству и повлияли на цивилизацию теми или иными способами, продвинув ее далеко вперед по пути гармонизации общественных отношений»[3377]. Самой России эта революция досталась слишком дорогой ценой, и ее последующее развитие было далеко от той «гармонии», которой она достигла на Западе.

Среди причин этого явления идеологический радикализм, конечно, играл свою роль, однако он был вторичен и предопределен естественными уникальными особенностями России[3378]. Ее жесткие природно-климатические и исторические условия существования просто физически не давали ей возможности для повторения примера более развитых стран. Чтобы не отстать от них окончательно, и навсегда не кануть в историю, Россия должна была найти свой собственный путь развития.

Эти объективные негативные условия, делающие естественное развитие России почти невозможным, многократно катализировались тем, что с первых до последних дней своего существования Советская Россия жила в режиме осажденной крепости, в условиях жесткой мобилизации всех экономических и социальных ресурсов для борьбы с внешней агрессией, что требовало соответствующей мобилизации власти. «Постепенное усиление социалистических тенденций, — замечал в этой связи Дж. Кейнс, — никогда не привело бы к тоталитаризму, если бы не экономические беды»[3379]. Эта внешняя агрессия началась с иностранной интервенции, но это тема уже следующего тома настоящей серии…