Париж! Как много в этом звуке для сердца русского слилось!..

Я вновь въезжал в этот город, оказавшийся ко мне не больно-то дружелюбным. Но я все еще был жив, и это главное. Спасибо герцогине. Уж не знаю, что на самом деле ей двигало, но вовремя же она меня предупредила. Иначе сейчас пара солдат барона закапывали бы мое бренное тело с перерезанным горлом где-нибудь в укромном местечке вблизи замка, а угрюмый Нуаро вытирал бы свой кинжал от крови, ничуть не переживая за очередной труп на совести.

В общем, сбежал и хорошо. Повезло!

Мне кажется, или я стал привыкать к парижской вони, как привыкаешь ко всему на свете. И все же от мусорных свалок за стенами города я старался держаться подальше.

Погони я не ждал, не до меня сейчас заговорщикам. По дороге я встретил кортеж герцога Орлеанского, так что если меня и хватятся, то не раньше, чем через пару часов. А когда это произойдет, попробуй-ка угадай в какую сторону я сбежал и догони!

А теперь и подавно: меня отыскать в городе, в котором проживает не меньше миллиона человек, нереально.

Помимо Орлеанского, я встретил по пути в Париж еще кое-кого. Этот странный блондинчик, знающий русский язык. С лицом обаятельного херувима, он наверняка нравился дамам всех возрастов. Надо было с ним поговорить по душам, эх, надо было! Сейчас я сожалел о своем решении, но в тот момент, не сомневаясь, взлетел в седло и пришпорил лошадь. И все из-за его глаз… очень уж недобрыми они были. Глаза убийцы. Так на тебя смотрит волк перед прыжком. Крайне опасный тип. Никогда не знаешь, что такой человек выкинет в следующий момент: то ли бросится на тебя с ножом, то ли прикончит более замысловатым способом. Я не испугался, просто поостерегся. Хорошо, что мы разошлись мирно.

Интересно, что блондин подумал обо мне. Сам он тоже не слишком-то жаждал общения. Я вспомнил, что мельком видел его пару раз, и всегда в критически важные для меня моменты, да и память де Браса подсказывала мне, что и он однажды встречался с этим кавалером де Бриенном. Случайность? Вряд ли. А если закономерность, но надо понять, в чем она состоит. Как он там сказал, аббатство Руамон? Все же при случае обязательно наведаюсь туда и постараюсь узнать, где блондин выучился русскому и как с такими глазами становятся аббатами.

Ну да сейчас не до него.

Мы с Перпонше переночевали на постоялом дворе, чуть в стороне от тракта. Я не хотел въехать в город ночью, лучше с утра пораньше, когда солнце светит ярко и люди более дружелюбные.

— Кусок коровьей лепешки, смотри куда прешь! — я чуть повернул лошадь и пинком сбил наземь какого-то недотепу, чуть не попавшего под копыта.

В ответ раздалась отборная ругань, но я проигнорировал пейзана. Вместо этого поинтересовался у слуги, ехавшего следом:

— Перпонше, скажи-ка мне, друг мой, ты все уяснил из того, что я тебе говорил?

— Конечно, мой господин, сделаю все, как обещано. Сниму дом с большим двором. Как раз знаю, где есть подходящий — на улице Сен-Мартен. После этого найму несколько человек, куплю лошадей и экипажи, дело пойдет, я уверен!..

— Лошадей без меня не покупай, я сам выберу подходящих. С экипажами тоже пока повремени. Людей подбери, но после я сам с ними побеседую. А вот дом сними на свое усмотрение, город ты знаешь лучше меня. Уверен, не подведешь. Если кто-то будет обо мне спрашивать, что ты сказать должен?

— Знать не знаю, где вы есть сейчас. Не видел вас после ареста! — отрапортовал Перпонше.

После того, как из-за него меня арестовали гвардейцы, я считал, что лучше сто раз повторить инструкции, чем потом жалеть. По идее, моим слугой не должны были интересоваться. При побеге из королевского суда его лицо так же было закрыто платком, как и лица остальных заговорщиков, поэтому узнать его тогда не могли. Так что и искать его вряд ли будут. Но все же существовала вероятность, что о нем все же вспомнят, и тогда пиши пропало. Если к дворянам пытки применяли, когда для этого имелись серьезные основания и разрешение короля или кардинала, то с простолюдином никто церемониться не будет. Подвесят на дыбе, и расскажет он, как миленький, все, что знает, без утайки. Поэтому своими планами я с Перпонше делиться не стал, как и адресом, который дала мне герцогиня.

— Меня не ищи. Я буду сам к тебе наведываться. В крайнем случае, оставишь для меня записку в какой-нибудь таверне… вот как раз «Три веселых монаха», там и оставь, — я указал на дом с крупной вывеской, мимо которого мы в этот момент проезжали. — Записку пиши на имя шевалье де Ла Русс[1].

Мне показалось это забавным. Перпонше кивал на все мои пояснения, но я все равно не был до конца уверен, что он не сделает все по-своему.

— И смотри, за деньги отвечаешь головой! Никому не доверяй, кроме меня, разумеется, и ни за что не плати авансом. Я спрошу за каждый су, будь уверен!

— Я все исполню, мой господин, будьте покойны…

На этом мы с Перпонше распрощались. Он двинул прямиком на улицу Сен-Мартен узнавать об аренде дома, так ему не терпелось начать самостоятельный бизнес. Я же отправился на улицу По-де-Фер, по адресу, данному мне Мари.

Сказать, что я не был взволнован предстоящей встречей, значит не сказать ничего. Мне, конечно, отшибло память о прошлом, но не настолько же! Кто не знает славного гасконца д'Артаньяна? Но одно дело книжный герой, а совсем иное — реальный человек. Я не сомневался, что от книжного образа прототип будет отличаться, как балерина от сантехника. И все же мне было крайне любопытно взглянуть на этого человека.

По моим прикидкам, сейчас гасконцу было лет семнадцать-восемнадцать. Более я не знал о нем ничего, кроме того, что в реальной истории он приехал в Париж около 1640 года, то есть на десять лет позже. Тогда это имело смысл, потому как капитан-лейтенантом мушкетерского полка стал беарнец де Тревиль, оказывавший свое покровительство как беарнцам, так и гасконцам. Сейчас же мушкетеров было меньше — всего одна рота, и командовал ими де Монтале, про которого я не знал ничего.

Вещей у меня с собой не было, мы бежали из замка налегке, лишь позаимствовав у барона пару лошадей на время. Поэтому, недолго думая, я спросил дорогу у первого встречного, и направил лошадь в сторону улицы По-де-Фер, которая, как оказалось, находилось в непосредственной близости от Люксембургского дворца, где как раз и проживала Мария Медичи — женщина, желавшая моей смерти.

Это был уже, собственно, не сам Париж, а ближнее предместье Сен-Жермен. Сразу за ним начинались крестьянские поля. Мне пришлось миновать городские ворота, пересечь Сену по одному из мостов, проехать с четверть часа вдоль реки и только тогда я оказался в прямой близости от дворца Медичи.

Как говорится, врага держи близко. Вот и я проехался перед дворцом, поглядывая на солдат, охранявших его и прикидывая, как бы сподручнее проникнуть внутрь при необходимости. А в том, что подобная необходимость может возникнуть, я был уверен. Королева-мать отличалась злопамятным характером, и уж точно не забудет о сбежавшем наваррце, поэтому, вполне возможно, мне придется нанести визит вежливости в королевские покои.

Что сказать, охрана Люксембургского дворца была поставлена хорошо, ограды высоки, людей полно, несмотря на то, что и с Медичи их убыло изрядное число. Но в любом заборе можно найти дырку, если, конечно, хорошенько поискать. А если таковой не окажется, можно самолично ее проковырять.

От дворца до нужного мне адреса было рукой подать, правда, мне пришлось изрядно поплутать по узким улочкам, и все же через четверть часа я нашел нужный мне дом. Улица По-де-Фер ничем не отличалась от сотен ей подобных: трех— и четырехэтажные каменные домишки стоявшие впритык друг к другу. Казалось, каждый пытается переплюнуть соседей в своем уродстве. Повозка тут прошла бы, но с трудом. Я же двигался прямо по центру улочки, наплевав, успеют ли прохожие отскочить с дороги или нет.

На первом этаже дома, где жил д'Артаньян, располагалось питейное заведение с весьма любопытной вывеской «Папаша Джозеф», изображавшей жизнерадостного толстяка в поварском колпаке.

У дома наискосок через перекресток на кортах сидел какой-то тип и, приспустив штаны, испражнялся. Парижане проходили мимо, не обращая на него ни малейшего внимания. Тьфу на вас, Европа, мать вашу! Колыбель цивилизации!

Я привязал лошадь, надеясь, что ее не сопрут, пока я нахожусь внутри, и зашел в помещение, сплошь заставленное лавками и длинными столами. В дальнем углу прямо за столом спали двое пьяниц, более посетителей не имелось.

Сам папаша Джозеф оказался далеко не столь довольным жизнью, каким был нарисован на вывеске. Толстяк с красным лицом, маленькими недобрыми глазками, в засаленном фартуке, он вынырнул откуда-то из недр помещения и весьма недружелюбно поинтересовался:

— Чего изволит господин?

— Хм… как вас там, папаша Джозеф, мне сказали, что у вас квартирует господин д'Артаньян. Я желаю его видеть!

— Квартирует, — подтвердил трактирщик. — Он снимает комнату на втором этаже. В той стороне лестница, подниметесь по ней и стучитесь в первую дверь. Он вроде бы дома. И прошу напомнить ему, что он оплатил только одну неделю, а нынче уже вторая подходит к концу!

Я резко схватил его за грудки и притянул к себе. От папаши Джозефа разило чесноком и гнилыми зубами. Рана в боку стрельнула болью, от этого я только сильнее разозлился.

— Ты что это, мерзавец, решил, что я, шевалье де Ла Русс, буду спрашивать у другого дворянина и благородного человека о презренных деньгах? — и, видя, что моя тирада произвела должное впечатление, добавил по-русски: — Тебе пиздец!

Великий и могучий, как обычно, подействовал должным образом. Толстяк затрясся всем телом и начал заваливаться назад. Я брезгливо отпустил его, папаша тут же развернулся и припустил от меня со всех ног. Чтобы не разбрасываться угрозами попусту, я успел отвесить ему волшебный пендель, придавший изрядное ускорение его телу. Трактирщик, сметая на своем пути столы и лавки, улетел куда-то в угол, закатившись под стол к пьяницам, и там притих.

Со стороны лестницы, ведущий на второй этаж, раздался негромкий смех и легкие аплодисменты.

Я повернулся и увидел юношу, спускавшегося по лестнице. Был он жилист и смугл, как испанец, среднего роста или чуть выше среднего, порывистый в движениях, с острыми чертами лица и хитрым взглядом. Одет он был небогато в некогда зеленые, а ныне выцветшие штаны, давно вышедший из моды потрепанный колет и берет вместо шляпы, но держался с таким достоинством и апломбом, словно одевался в гардеробе самого принца Конде. Вылитый кавказец, спустившийся с гор и считавший, что все вокруг ему должны. Истинный гасконец, дикий горец. От образа Михаила Сергеевича он отличался так сильно, как только возможно. Разве что баскский берет был похож.

Самое главное — не негр, хоть и слегка смугл лицом, а то благодаря всем этим новейшим трендам в кинематографе, я уже начал было сомневаться в этническом происхождении гасконца.

— Браво! Его стоило проучить. Этот тип постоянно требует у меня денег, а ведь я ему уже трижды повторял, отдам все с лихвой, как только разбогатею. Уверен, это случится весьма скоро! Слышал, вы искали меня? Я — д'Артаньян.

Говорил он с сильным акцентом.

— Рад, что сумел вам помочь, сударь. Мое имя де Ла Русс. Меня просили передать вам привет от Мари Мишон.

Лицо д'Артаньяна затуманилось, и меня посетила внезапная мысль, а точно ли именно с матерью гасконца водила дружбу герцогиня? Разница в возрасте, конечно, приличная, больше десяти лет, но когда это останавливало горячего горского парня, да и де Шеврез — та еще штучка и в отличной форме. Опять же, откуда-то она знала, что д'Артаньян прибыл в Париж и даже где он остановился. Не получилось ли так, что коварная герцогиня попросту свела двух своих любовников, а сама со стороны будет наблюдать за развитием ситуации. Вполне в ее стиле.

— Как поживает милая Мари? Все ли у нее в порядке?

— Насколько я знаю, все хорошо. Довольно скоро она будет в Париже и обязательно навестит вас. Собственно, и мне необходимо будет с ней встретиться. Не знаете, сдает ли папаша Джозеф еще пару комнат? Я обещал Мари, что остановлюсь здесь.

— К сожалению, все его свободные комнаты заняты мной, — покачал головой д'Артаньян, снимавший лишь одну комнату, но любящий немного приукрасить. — Но я с удовольствием окажу вам эту любезность. Вы можете остановиться у меня, это меня нисколько не обременит. Друг Мари — мой друг!

— Благодарю и с радостью принимаю ваше предложение, но я вижу, вы куда-то торопитесь? — я кивнул на дорожную одежду д'Артаньяна и плащ, накинутый на плечи.

— Кстати, — хитро улыбнулся гасконец, — а не окажете ли мне ответную любезность? Мелочь, но вы меня очень выручите.

— Что угодно! Деньги? — я потянулся было к кошельку, но д'Артаньян остановил меня жестом.

— Нет, любезность иного рода. Видите ли, у меня намечается драка с некими господами, но их двое, а я — один. Я хотел было попросить прогуляться со мной за компанию одного своего знакомого, но не смог застать его дома, а время не терпит. Так что, если вас не затруднит…

Японский городовой, опять дуэль! Интересно, это мне так везет или благородный человек в Париже, несмотря на все запреты, дня прожить не может, чтобы не проткнуть кого-нибудь куском железа?!

Я тяжело вздохнул. Д'Артаньян заметил это и оценил по-своему.

— Вы отказываетесь? — спросил он, нахмурившись.

— Тысяча чертей! Разумеется, я согласен! — ответил я, и лицо гасконца прояснилось.

— Как вы сказали? Тысяча чертей! Любопытно, надо будет запомнить. Пойдемте же, де Ла Русс, до назначенного часа осталось не так много времени, по дороге я все вам расскажу…

Мы вышли на улицу. Моросил легкий дождь. К счастью, за это время мою лошадь не угнали местные лихие люди, и она спокойно стояла там, где я ее оставил.

— Ого, да вы верхом! Это хорошо. К несчастью, у меня в данный момент нет лошади, но нам не слишком далеко. Влезайте в седло, шевалье, а я побегу рядом!

Я не стал спорить, рана в боку все еще болезненно напоминала о себе при каждом моем неосторожном движении.

Так мы и двинулись, д'Артаньян — чуть впереди, показывая дорогу, я прямо за ним. Гасконца нисколько не смущал такой способ передвижения. Видно, несмотря на гонор, он привык к скудному существованию, но не смирился с ним.

— Понимаете ли, любезный де Ла Русс, обедал я давеча в одном местечке, — пустился между тем д'Артаньян в объяснения. — Нет, не у попаши Джозефа, его стряпней только крыс травить. В приличном месте. А там за соседним столом обедали еще двое. И, вы не поверите, они говорили по-немецки! Словно псы тявкают! Га-гав! Гав-гав! Это у нас-то, в самом сердце Франции! Нет, я сам этот язык не понимаю. Что я, собака? Но опознать — опознал. Я им и говорю, причем, очень вежливо, мол, господа германцы, не изволите ли изъясняться на человеческом наречии, данным нам Господом Богом. А они, представьте себе, имели наглость отказаться! Более того, посмеялись надо мной! Они посмели заявить, что я сам-то говорю не по-французски! Дело кончилось тем, что мы договорились в два часа пополудни встретиться на природе, подышать совместно свежим воздухом.

— А вас не беспокоит эдикт о запрете дуэлей? — спросил я, с любопытством выслушав эту замечательную историю. Тем смешнее она звучала, что из-за акцента, я сам не всегда до конца понимал, что говорит гасконец. Это, очевидно, и имели в виду немцы. Но одно я понял точно — характер у него был не сахар.

— Не думаете ли вы, что Его Величество запретит своим честным слугам убить пару тевтонцев? — искренне удивился д'Артаньян.

Самое интересное, что через некоторое время мы прибыли… правильно, к той самой полянке подле монастыря Дешо, где всего пару недель назад я прикончил мушкетера.

Там нас уже ждали. Смотрелись господа немцы весьма солидно. Богатые одежды, прекрасные перевязи, дорогие жеребцы, привязанные тут же у дерева. Мы в сравнении с ними сильно проигрывали, но д'Артаньяна, как видно, вообще сложно было чем-либо смутить.

— Господа, мы ожидали вас! — недовольно произнес один из германцев, который выглядел чуть постарше своего товарища, на вид ему было лет тридцать пять. Второму же — не больше двадцати.

В ту же секунду часы на одной из городских башен пробили два раза. Дождик к тому моменту стих.

— Мы как раз вовремя! — д'Артаньян уже скинул плащ прямо на траву и готовился к поединку. — Кстати, это мой товарищ, шевалье де Ла Русс.

Я спустился с лошади и слегка поклонился.

— Я — барон фон Грюнберг, — представился и германец, после чего кивнул на второго: — А это фон Ремер.

— А меня вы уже знаете! — сообщил д'Артаньян. — Ну что, приступим? Или вы желаете извиниться?

— Unmöglich![2] — заявил фон Грюнберг.

— Ну вот, вы опять начинаете! — рассердился д'Артаньян.

— Вы желаете, чтобы я убил своего или просто ранил? — шепотом спросил я у гасконца, пока немцы готовились к поединку.

— На ваше усмотрение, шевалье. Своего я точно прикончу, больно заносчив!

«Кто бы говорил», — подумал я, но, разумеется, промолчал.

Мне достался младший германец фон Ремер. Выглядел он не слишком опасным, но недооценивать противника я не собирался. Тем более, учитывая мою рану. При любом неосторожном движении шов мог разойтись, поэтому закончить все нужно быстро.

Все произошло даже лучше, чем я планировал. Фон Ремер оказался неплохим мастером, и я даже не знаю, как долго продлился бы наш поединок при нормальных условиях, но ему банально не повезло. Не успели мы обменяться парой ударов, как Ремер поскользнулся на влажной после дождя траве, потерял равновесие и чуть не упал, взмахнул руками, словно птица, удерживая равновесие, да так неудачно, что напоролся предплечьем на мою рапиру.

Шпага выпала из его руки, Ремер побледнел и покачнулся.

— Желаете продолжить поединок? — я отступил на шаг и дал возможность германцу прийти в себя.

— Я не владею левой рукой, — покачал головой Ремер, не делая попытки поднять с земли оружие.

— Geben Sie auf, Monsieur?[3] — спросил я, приставив клинок к его груди.

Он удивленно взглянул на меня, не ожидая услышать родную речь, но ответил ожидаемо:

— Сдаюсь, шевалье. Моя жизнь в ваших руках!

— Оставьте ее себе, месье. Я полностью удовлетворен.

Д'Артаньян, между тем, как молодой сайгак скакал вокруг фон Грюнберга. Тот отбивался, но видно было, что немец подустал. Все же разница в возрасте в пятнадцать-двадцать лет давала о себе знать. И хотя барон блестяще владел шпагой и в целом был в хорошей физической форме, но молодость и задор делали свое дело. Д'Артаньян выматывал противника, заставляя его обливаться потом.

По правилам парной дуэли, я мог помочь гасконцу и даже шагнул было в его сторону, но д'Артаньян, увидев это, сделал предупреждающий знак рукой, чтобы я не вмешивался в дело, и я отступил, оставшись лишь в качестве наблюдателя. Признаться, это меня устраивало.

В то, что гасконец проиграет поединок, я не верил.

Так и произошло. Сделав ложный выпад, д'Артаньян просто поднырнул под шпагу тевтонца, на долю сантиметра увернувшись от острой стали, и вонзил клинок в сердце фон Грюнберга.

Тот рухнул, как подкошенный и через пару минут умер.

— Барон фон Грюнберг и я состоим в свите посла императора Священной Римской империи Фердинанда II, — негромко сказал мне Ремер. Он стоял, придерживая левой рукой раненное предплечье, и огорченно смотрел на труп своего товарища. — Посол будет крайне недоволен случившимся и обязательно пожалуется вашему королю и кардиналу. Конечно, я расскажу, что все произошло по правилам чести, но советую вам на время покинуть Париж. Иначе, у вас могут быть большие неприятности.

Услышав эти слова, я пожалел о том, что не прирезал немчуру, когда был шанс. Прикопали бы их обоих где-нибудь в лесу. Нет тела — нет дела. Но добивать сдавшегося врага было уж слишком подло.

Д'Артаньян, между тем, проверил карманы убитого им барона, и довольно присвистнул, обнаружив там увесистый кошель из красного бархата, шитый жемчугом.

— Тысяча чертей, да нам повезло! — гасконцу явно понравилось новоприобретенное выражение. — Вот видите, любезный шевалье, я же сказал, что скоро разбогатею. Вы принесли мне удачу! Предлагаю разделить деньги пополам и отметить наше знакомство. Я знаю одно местечко, где можно достать пару бутылочек чудесного гасконского вина. Сегодня я плачу!

Мы помогли взгромоздить тело мертвого немца на лошадь. Д'Артаньян даже не стал забирать оружие убитого им противника, хотя вполне мог бы это сделать.

— Гасконская сталь лучше всего! — гордо заявил он, поглаживая ножны с оружием.

Что-то я никогда прежде не слышал про особую «гасконскую сталь», и вряд ли она вообще существовала в природе, но не стал акцентировать на этом внимание.

— Еще раз прошу вас об осторожности, — сказал на прощание фон Ремер.

— О чем это он? — спросил д'Артаньян, глядя вслед удаляющемуся немцу, которые вел в поводу обе лошади. Первая лошадь шла спокойно, а второй явно не нравилось присутствие трупа у нее на крупе, и она недовольно ржала и взбрыкивала копытами.

— Вы сегодня убили не просто тевтонца, а одного из свиты императорского посла Фердинанда II, а это чревато неприятностями, друг мой. Фон Ремер посоветовал нам, а особенно вам, на время покинуть Париж.

— Бросьте, — отмахнулся д'Артаньян, — чтобы я из-за каких-то германцев бежал из города? Вот еще! Надо будет, мы им быстро наваляем!

Я не стал его переубеждать, хотя сам уже не считал хорошей идеей поселиться у гасконца. Если придут за ним, неизменно найдут и меня. А мне это чревато куда большими неприятностями, чем гасконцу.

Впрочем, немного поразмыслив, я решил пока ничего не менять в своих планах. Даже если д'Артаньяна станут искать, никто не знает, где он квартирует, а найти кого-то в огромном Париже — штука сложная.

Первым делом д'Артаньян посоветовал мне, где можно оставить лошадь, чтобы за небольшие деньги за ней приглядели и всячески обиходили. Договориться с хозяином платной конюшни он взялся сам, и уже через несколько минут дело было решено. От конюшни до таверны «Папаши Джозефа» было недалеко, но мы направились в иную сторону.

— Итак, — радостно потирал руки д'Артаньян, — надеюсь, вы проголодались? Потому что я, признаться, жутко голоден!

Я постепенно привыкал к его акценту. Человек ко всему привыкает. За последние дни на меня столько всего навалилось, что хотелось слегка расслабиться. Я поддался на предложение д'Артаньяна, вот только совсем не сообразил, что вкусы у него могут оказаться весьма специфическими, а когда подумал об этом, было уже поздно.

— Вот мы и пришли!

К сожалению, мои самые худшие предположения оправдались. Д'Артаньян остановился перед заведением, которое не имело даже вывески, зато внутри было шумно, весело и бедно.

— Простая, но сытная кухня! Вам понравится, шевалье!

Мы расположились за угловым столом. Д'Артаньян привел меня в место, где проводили вечера далеко не самые состоятельные люди, причем среди них было много басков и гасконцев, коих многие считают одним народом. Рыбаки, слуги, пастухи, мелкие торговцы — они ели из глиняных мисок, шумно рыгали, стукались огромными кружками. Д'Артаньян чувствовал себя здесь, как рыба в воде. Его нисколько не смущала разница в положении между ним, дворянином, и остальными простолюдинами.

По сравнению с ними он смотрелся королем. Возможно, именно это и привлекало сюда гасконца.

Хозяин заведения подошел к нам, поклонился и поинтересовался нашими желаниями.

— Луис, принеси-ка нам поесть, да бутылку гасконского вина! — д'Артаньян гордо кинул на стол пару монет, подумал, прибавил еще одну и добавил: — Две бутылки!

Через пять минут перед нами уже дымились миски с кашей, слегка сдобренной мясом. А еще на столе появились мутного цвета бутыли с подозрительной жидкостью внутри и пара кружек.

Д'Артаньян лихо наполнил их и предложил тост.

— За Гасконь! У нас бедная земля, зато богатые душой люди.

— За Наварру! — поддержал я.

— О, да мы соседи! — восхитился он.

Мы сдвинули кружки и выпили. Гасконское вино оказалось неимоверно вонючим самогоном низкой очистки, крепостью не меньше пятидесяти градусов. У меня дух свело после первого же глотка, такого подвоха я не ожидал. Впрочем, второй глоток пошел уже легче, а третий — совсем хорошо.

— Ну как вам вкус? Это напиток настоящих мужчин! Теперь вы понимаете, почему я терпеть не могу прочую кислятину. Настоящий арманьяк делают только у нас, в Гаскони. Выпьем же еще, друг мой!

Я плюнул на все предубеждения и выпил, потом еще и еще. Д'Артаньян, несмотря на свой возраст, не отставал, но и наклюкался гораздо быстрее меня. Гасконское вино оказалось весьма коварным напитком. Да и я, признаться, отвык от такой крепости, и через какие-то пару часов уже был изрядно пьян.

Д'Артаньян, изначально достаточно скрытный, расслабился и, хоть скудно, но рассказал мне некоторые подробностей из своей жизни до приезда в Париж. Впрочем, темные пятна своей биографии он при этом старательно обходил.

Шарль был младшим ребенком в большой семье. Его семеро братьев и сестер, как и он сам, получили весьма слабое, но разностороннее образование. Д'Артаньян умел читать и писать, но делал это весьма неохотно, а почерк у него был просто ужасающий, знал обрывочные сведения из некоторых наук, неплохо фехтовал. Учителем у него был старый испанец, обучивший его дестрезе[4]. Пусть опыта у д'Артаньяна еще не хватало, чтобы стать чемпионом Франции, но отличная базовая основа имелась, что он сегодня и доказал.

Фамилию он получил от матери Франсуазы де Монтескью д'Артаньян, происходившей из графского рода. Об отце он рассказал совсем мало, какая-то там была интересная история с дворянством… но он явно не хотел об этом говорить, а я, разумеется, не настаивал. В далекой провинции было ужасно скучно, поэтому при первой же возможности молодой гасконец сел на коня и свалил в столицу, поселившись у папаши Джозефа. Коня он продал в первый же день, чтобы оплатить комнату. Да и был тот конь ярко-рыжей масти, что совершенно ему не подходило. Для службы в мушкетерской роте, куда он стремился попасть, требовалась исключительно серая масть, но средств на приобретение правильной лошади у д'Артаньяна было недостаточно. Впрочем, какой-то план у гасконца существовал, вот только он не спешил им делиться.

Д'Артаньян говорил о себе неохотно, постоянно отвлекаясь. Он развлекался тем, что ставил подножки проходящим мимо нашего стола посетителям заведения. Те спотыкались, судорожно взмахивали руками в попытках обрести равновесие, хватались за все подряд, потом гневно оборачивались, выискивая наглеца, но натыкаясь на наглый и слегка сумасшедший взгляд гасконца, тушевались и шли дальше своей дорогой. До драки пока не дошло ни разу, но я уже видел многочисленные недобрые взгляды, бросаемые в нашу сторону. Надо сказать, что даже дворяне вполне могли отхватить люлей от мещан, и ни титул, ни заслуги предков не помогли бы в таком случае.

— А давайте споем, друг мой? — предложил я, и вовсе не только для того, чтобы отвлечь д'Артаньяна от баловства. Душа требовала праздника, но драться не хотелось. — Я как раз знаю подходящую песню! Вам понравится!

— Начинайте, я подхвачу! У меня прекрасный голос!

Я чуть задумался, вспоминая слова и, тут же переводя в уме оригинал на французский, негромко затянул:

— Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс, кровь у вас горяча, словно огонь. Но госпожа удача забудет о всех вас, пока под этим небом, пока под этими звездами, пока под этим солнцем есть Гасконь…

Мой вольный перевод известной песни настолько понравился д'Артаньяну, что он вскочил на ноги, поднял вверх свою кружку и вторил мне во весь голос. Пел он хреново, зато с энтузиазмом. Мы исполнили песню не меньше пяти раз подряд, прежде чем гасконец рухнул обратно на лавку. Из его глаз текли слезы счастья.

— Спасибо вам, де Ла Русс. Я словно побывал дома. Казалось бы, я лишь недавно в Париже, но уже успел соскучиться по моему Лупьяку[5]. Этот постоянный ветер, эти бескрайние серые поля, это мрачное небо — все такое родное, знакомое…

— Это родина моя, всех люблю на свете я! — согласился я и плеснул в кружки очередную порцию гасконского.

— Прекрасно сказано! Признаюсь, у меня есть план. Если все сработает, я скоро разбогатею… Но что же мы сидим на одном месте. Прогуляемся? Мне нужен свежий воздух!

Я и сам уже давно хотел выбраться наружу. Помещение просто пропиталось запахами чеснока, пота и блевотины. Многие посетители уже далеко превысили свои способности, и не каждый успел выбраться на улицу. Некоторые так и спали под лавками, храпя и весело попукивая.

Мы выбрались из заведения, поддерживая друг друга под локти.

— Подождите, шевалье, мне нужно облегчиться!

Д'Артаньяну оросил ближайшую стену мощной струей, я последовал его примеру. Раз уж тут так принято, кто я такой, чтобы лезть в чужой монастырь со своим уставом…

— Кстати, да Ле Русс, а вы знаете, что на штанах придумали специальную застежку, чтобы было удобнее и не нужно было их постоянно придерживать, — не отрываясь от процесса рассказывал гасконец. — Теперь можно просто расстегнуть крючок и делать свои дела. Это называется — ширинка! Совсем новое изобретение, только входит в моду. Я как раз думал обновить свой гардероб и тоже заказать себе подобное. Говорят даже, что эту ширинку выдумал один дворянин… не помню точно его имя… де Бруен или как-то так…

— Де Бриенн? — я почему-то был уверен, что ответ верный.

— Точно, вы правы. Так его и зовут.

Ох уж этот блондинчик, везде поспел. В моей голове начали закрадываться смутные подозрения…

Закончив со своими делами и чуть пошатываясь от выпитого, мы побрели вперед. Уже изрядно стемнело, и я совершенно не ориентировался в жуткой мешанине улиц и переулков. Как мне кажется, Д'Артаньян — тоже, но, тем не менее, он уверенно шел вперед, прокладывая курс.

Вскоре мы вышли к Сене. Несмотря на сумерки, я заметил вздутый, посиневший труп, колыхавшийся у самой кромки воды.

— Вы видите? — я жестом указал на тело.

— Обычное дело, — отмахнулся д'Артаньян. — Мы в плохом квартале и в неурочный час. Это все местные шайки, их тут десятки. Но нам нечего опасаться, денег у нас нет.

Я бы так не сказал. У меня в кармане было около тысячи ливров, да и сам гасконец, как ни старался, еще не успел опустошить до дна кошелек тевтонца.

Внезапно мне стало не по себе, накатило чувство тревоги. Почудилось, что кто-то следует за нами чуть в стороне, а своим инстинктам я привык доверять. Я стремительно трезвел.

— Полагаю, сейчас нас атакуют! — сказал я, и тут же мои слова получили подтверждение.

В нашу сторону из полутьмы метнулись несколько теней. Они явно хотели застать нас врасплох и решить дело быстро, но мое предупреждение сработало, мы успели обнажить рапиры и встретить нападавших во всеоружии. Д'Артаньян, словно и не пил до этого, двигался, как в фехтовальном зале, четко и быстро.

Хоть их и было больше, но что такое кинжалы и окованные железом дубинки против метровых стальных клинков в умелых руках?

Первому я просто разрубил лицо пополам, напрочь снеся часть челюсти и попутно выколов глаз, он даже не успел ничего сообразить. А второму проткнул живот, повел рапиру вверх и чуть в сторону, и сизые внутренности посыпались невнятной грудой вниз.

Но тут меня достали ударом в левое плечо, я вскрикнул от боли, и раненный бок дал о себе знать резким спазмом, но гасконец уже был рядом и долгим выпадом проткнул насквозь моего противника. Еще один валялся чуть в стороне, Д'Артаньян убил его мгновением раньше.

Остальные решили, что добыча не стоит их жизней, и растворились в темноте.

— Вы ранены, шевалье? — д'Артаньян подошел ко мне.

— Это старая рана, ей еще необходимо зажить.

— И при этом вы дрались сегодня с германцами? — кажется, я сумел заслужить уважение гасконца. — Ни словом не обмолвившись о мучившей вас боли! Если бы я знал…

— Давайте поговорим об этом позже, а сейчас уберемся отсюда подальше, пока эти мерзавцы не вернулись с подкреплением.

Гасконец в этот раз не стал спорить и мы со всей возможной скоростью двинулись прочь, как можно дальше от места схватки. Храбрость — храбростью, но ночные шайки держали в страхе весь Париж. На вооруженные отряды, патрулировавшие город, они не нападали, а на одиноких прохожих — запросто. Еще повезло, что нас посчитали слишком пьяными и не способными оказать достойное сопротивление. Устрой эти ребята нам засаду, и все могло бы окончиться совершенно иначе.

— Мне кажется, я начал трезветь! — расстроено сообщил д'Артаньян, когда мы удалились от места схватки на почтенное расстояние.

— Надо догнаться, — предложил я.

— Что это значит? — не понял гасконец.

— Выпить еще, дабы вновь обрести чувство жизни. Сегодня мы два раза дрались и оба раза остались живы. Это стоит того, чтобы отпраздновать. У вас есть еще трактиры на примете? Я бы не отказался от чарки гасконского.

— У меня лучшее предложение. Здесь неподалеку живет одна вдовушка, а у нее как раз гостит сестра… хм… тоже вдовушка. Так не наведаться ли нам к сим дамам и не выразить ли сочувствие в связи с их утратами?

— В такое время? Будет ли это уместно?

— Поверьте, время самое подходящее! — уверил меня д'Артаньян. — Это весьма веселые вдовушки… и у них найдется для вас чарка гасконского!

— Тогда ведите меня, друг мой. А по дороге споем еще одну песню. Обещаю, вам понравится! Пора-пора-порадуемся на своем веку…

Но до вдовушек мы так и не добрались, слегка устав в дороге и свернув в очередной трактир, перевести дух.

Д'Артаньян, поверивший сегодня в свою неуязвимость, сходу пихнул в плечо высокого и крепкого мужика, шедшего к своему столу с пивной кружкой в руках, где его ждали еще шестеро друзей. Мужчина, не ожидавший коварства гасконца, отлетел в сторону, кружка выскользнула у него из рук и разбилась, облив все вокруг пивом.

Часть пива попало и на рукав д'Артаньяна. Он принюхался и презрительно сплюнул:

— Кислятина! Да тут, похоже, разбавляют! Ненавижу пиво! Подать мне гасконского!

Но вместо арманьяка он получил кое-что иное. Упавший мужчина поднялся, схватил деревянный табурет и швырнул им в гасконца, да так быстро и точно, что попал ему прямо в голову. Нападение оказалось столь внезапным, что я не успел вмешаться и предотвратить происшествие. К счастью, голова д'Артаньяна оказалась крепче табурета, тот от удара разлетелся на части, но Шарль все же рухнул на пол, а неугомонный мужик схватил соседний табурет и замахнулся им, намереваясь добить жертву.

Тут уж я не оплошал, выхватил рапиру и приставил острие клинка к шее буяна.

— Ну-ну, уважаемый, повеселились и хватит. Брось табурет, кому сказал, suka!

Его приятели уже повскакивали со своих мест, но в драку пока не вмешивались.

Мужик поежился, чувствуя холод стали, и нехотя опустил табурет. Д'Артаньян, между тем, очухался и начал подниматься на ноги, потряхивая головой, как собака, вылезшая из воды. Его противник замер, решая, как поступить. Кажется, внезапно он осознал, что смертен.

— Исчезни, чтобы я тебя не видел, — резко приказал я. — Иначе сейчас прольется кровь!

Тот благоразумно кивнул и выскочил на улицу. Убить его было легко, но совершенно ни к чему. Я и так пролил сегодня достаточно крови. Его товарищи пожали плечами и вернулись к возлияниям. Конфликт был исчерпан.

— Что это было? — ошарашено спросил д'Артаньян, встав, наконец, с пола и опершись о ближайший стол.

— У вас слегка закружилась голова, друг мой. Это все ваше гасконское вино, оно просто сшибает с ног! Думаю, нам пора домой. День был трудный.

Гасконец не стал спорить, и мы выбрались из недружелюбного заведения. Рассказывать об истиной причине головной боли д'Артаньяна, я не стал.

К счастью, в этот раз на улице нас никто не ожидал с коварными намерениями, и вскоре мы уже входили в дома папаши Джозефа.

Внутри было чуть более многолюдно, чем с утра. Сам папаша сделал вид, что не видит нас, но и мы не стремились к общению.

Поднявшись на второй этаж, д'Артаньян распахнул первую дверь и гостеприимным жестом пригласил меня внутрь.

Обстановка комнаты была скудна: низкая деревянная кровать, пара табуретов, какой-то невнятный ларь у стены и ночной горшок, стоявший прямо посредине комнаты. К счастью, пустой.

— Располагайтесь, любезный шевалье. Дом мой скромен, но он целиком в вашем распоряжении, как и я.

— Благодарю вас, д'Артаньян. Если вы не возражаете, я лягу на полу.

— Что вы, ложитесь в постель! Вы ранены, вам нужен хороший отдых. А я возьму у Джозефа тюфяк и лягу здесь, в углу.

Так и закончился первый день моего знакомства с д'Артаньяном, человеком, ставшим зримым воплощением слов честь, преданность и отвага, столь прославленным в веках и почитаемым у себя на родине. Но это в будущем. А пока д'Артаньян беззаботно похрапывал, удобно устроившись на старом тюфяке.

Рано утром неутомимый гасконец умчался по своим таинственным делам, я же хорошенько выспался, умылся ледяной водой, припрятал большую часть денег под одной из досок в углу комнаты, переложив их в тряпицу, а с собой прихватил лишь сотню ливров, после чего спустился вниз позавтракать. Рана почти не чувствовалась, еще день-другой, и все окончательно заживет.

После вчерашних возлияний было слегка тоскливо, мне бы таблетку аспирина, но его изобретения нужно было ждать еще двести семьдесят лет.

Папаша Джозеф буркнул мне невнятное приветствие. Я же, решив сразу расставить все точки над «и», подошел к нему вплотную, заставив его попятиться, и, глядя на него особым тяжелым взглядом, который обычно действовал на всех должным образом, сказал:

— Послушай, любезный. Я на некоторое время задержусь в гостях у моего друга д'Артаньяна, поэтому нам с тобой придется видеться время от времени. Меня можешь называть «милостивый господин» и при встрече улыбаться, как на вывеске. Тогда у меня не будет к тебе никаких вопросов. Уяснил?

— Да, милостивый господин, уяснил… — мрачно кивнул Джозеф. Улыбаться он не пытался. Оно и к лучшему.

— И вот еще что, — я кинул на стол два двойных пистоля, — дабы не обременять такого радушного хозяина, как ты, вот немного денег за постой. Позже получишь еще. А сейчас принеси мне завтрак.

В этот момент на лице папаши Джозефа появилась улыбка, и вполне искренняя, насколько это вообще возможно с его нелюдимой физиономией.

Завтрак на столе появился практически мгновенно, и, пусть он был прост и скуден, и состоял из пары жареных яиц, куска хлеба и подогретого мяса, но большего мне и не требовалось. Кружка сидра сработала не хуже аспирина, избавив меня от головной боли.

После завтрака, первым делом я направился на конюшню проверить свою лошадь. К счастью, с ней обошлись по всем правилам: в стойле было достаточно сена, вода в поилке чистая, тело животного тщательно вычистили от грязи и дорожной пыли, а грива и хвост расчесали.

Щедро расплатившись с хозяином, еще не старым мужчиной по имени Пьер, я договорился оставить лошадь на некоторое время. Заодно вытащил из седельной сумки пару мелочей, о которых позабыл вчера.

Я разговорился с Пьером и выяснил, что он занимается, помимо прочего, торговлей лошадьми. Мы обсудили цены, осмотрели лошадей для продажи, я выбрал нескольких: крепких и надежных, как трактор «Беларусь», лошадок мекленбургской породы. Они прекрасно подходили для езды в упряжке. Особая скорость там не требуется, больше нужны выносливость и спокойный нрав. Договорившись, что мой человек рассчитается и заберет лошадей в самое ближайшее время, мы вполне дружески распрощались с Пьером. Если дело пойдет хорошо, то я сюда еще наведаюсь.

От конюшен до улицы Сен-Мартен, о которой упоминал вчера Перпонше, было рукой подать, поэтому я отправился туда пешком, решив проверить, как идут дела у моего слуги.

Стояла летняя жара и, несмотря на то, что до полудня было еще далеко, солнце пекло с неимоверной силой. Сейчас бы искупаться в прохладной реке… но, представив, что из всех рек самая ближайшая — это Сена, в которую сливались все нечистоты миллионного города, я быстро передумал.

Мелкий чумазый пацаненок лет семи, одетый в какое-то бесформенное тряпье, попытался было в толпе стянуть мой кошелек, но я вовремя почувствовал его легкие пальцы и перехватил руку, крепко ее сжав. Пацан не кричал, держался, хотя, судя по его вмиг покрасневшему лицу и крепко сжатым губам, ему было больно.

— Как звать? — спросил я, чуть ослабив хватку.

— А вам зачем? — парнишка злобно, как волчонок, сверкнул глазами.

— Ну должен же я знать, кого буду вешать за воровство! Вдобавок такое неумелое. Если нет таланта к этому делу, то даже и не пытайся пробовать.

— Отпустите! Я больше не буду! Не надо меня вешать!

— Заработать хочешь?

— Смотря как, если это того что непотребное, то не хочу… — пацан, несмотря на свои юные годы, был с характером и жизнь знал.

— Мне надо, чтобы кто-то последил за одним домом и дал мне знать, когда там появятся хозяева… Но следить надо постоянно, без перерыва. Так что если у тебя есть друг, который тоже хочет немного заработать, то приходите оба завтра с утра в таверну «Папаша Джозеф» и спросите там шевалье де Ла Русса. Это я.

Руку я парню отпустил, но тот не уходил, видно, поверил, что плохого не сделаю.

— А много заплатите?

— Договоримся. Придешь?

— Приду. Меня зовут Тибо, если что.

Пацаненок скрылся в толпе, словно его и не было. Я был уверен, что мы еще встретимся.

Я неплохо ориентировался в современном Париже, особенно в его историческом центре, да и нынешний старый Париж хорошо изучил по картам в замке барона, поэтому обошел стороной Лувр, чтобы не встретиться с гвардейцами, которые могли меня опознать, и вскоре добрался до монастыря св. Мартина, где и начиналась нужная мне улица Сен-Мартен.

Я неспешно шел по улице, поглядывая по сторонам и стараясь угадать, какой именно дом решил арендовать Перпонше. Впрочем, это недолго оставалось загадкой.

Громкие крики я услышал еще на подходе. Люди, шедшие по своим делам, с любопытством прислушивались.

— Кто так метет, мерзавец? Ты что метлу впервые в руках держишь? Давай-ка еще раз, слева — направо, слева — направо, вот так, уже лучше!..

Кажется, Перпонше перенял мой далеко не самый приятный стиль общения и теперь старательно имитировал его. Получалось у него вполне похоже, тем более что старался он изо всех сил.

Прямо напротив «Hotel de Saint Fiacre»[6] располагался небольшой двухэтажный домик, ворота которого в данный момент были широко распахнуты, и, заглянув туда, я увидел просторный двор, который старательно приводили в порядок три человека, очищая его от разнообразного мусора, а четвертый с важным видом руководил ими.

История повторялась. Я, честно говоря, совершенно не помнил, как именно назывались небольшие конные экипажи, а сейчас, увидев название отеля, меня осенило — конечно же, фиакр.

В городе часто можно было увидеть украшенные резными узорами портшезы — легкие кресла-кабинки, которые на длинных шестах несли крепкие слуги. Обычно слуг было двое, иногда четверо, а внутри помещался лишь один знатный пассажир, который мог с комфортом полулежа или сидя перемещаться по городу, не опасаясь запачкать ноги.

Для перевозки большего числа пассажиров использовали кареты, но владеть ими мог себе позволить далеко не всякий. Тем более что к каретам требовались лошади, содержание которых стоило изрядных денег.

А вот фиакр — это как раз некий промежуточный вариант. Легкий экипаж, предназначенный для двух — четырех человек, идеальный вариант для крупного города.

Главное, конструкция экипажа должна быть одновременно простой, элегантной и при этом выглядеть богато и солидно, чтобы нанимать фиакр стало модно, как у знати, так и у состоятельных горожан. За счет временного эксклюзива можно было безбожно задирать цены. Конечно, идею быстро подхватят и уже через несколько месяцев можно ожидать появления конкуренции, но будем решать проблемы по мере их возникновения. Для начала надо запустить бизнес как можно скорее.

Я заглянул во дворик и жестом подозвал Перпонше. С него тут же слетел начальственный вид, он подбежал ко мне на своих коротких ножках, глубоко поклонился и доложил, весь сияя:

— Мой господин, как же я рад вас видеть! Все получилось, как мы и планировали: дом вместе с двором удалось снять за разумные деньги. Все расписки, разумеется, у меня имеются. Можете проверить их, когда вам будет угодно. Коней я пока не успел приобрести, зато вот нескольких балбесов нанял. Поглядим, какие из них работники получатся. Люди — существа тупые и ленивые, но я их выдрессирую! У меня не забалуют!

— Молодец, вижу, ты стараешься. Я доволен! Людей нам потребуется много больше, но для самого начала этого хватит. По поводу лошадей загляни на платные конюшни к мэтру Пьеру, я скажу тебе, где они находятся. Заодно забери там мою кобылу. Насчет же экипажей есть у меня пара мыслей. Во-первых, мы назовем такой экипаж «фиакром»…

Я подробно рассказал Перпонше все, что помнил о фиакрах, объяснив какие именно экипажи нам потребуются. Он старательно кивал, запоминая. Я был уверен, что толстяк все сделает, как надо. Ведь идея наемного экипажа принадлежала именно ему, и прежде чем предложить мне это дело, он наверняка не один час все обдумывал. Но и мои мысли не окажутся лишними, ведь я знаю, как это работало в прошлой реальности.

Растолковав все настолько подробно, как только можно, и задав Перпонше ряд вопросов, чтобы уточнить, правильно ли он уяснил, я остался удовлетворен результатами. Пока все идет, как надо.

Оставив Перпонше строить бизнес, я вернулся в жилище д'Артаньяна. Гасконец как раз находился дома и пребывал в замечательном настроении.

— Как вы себя чувствуете, друг мой? — поинтересовался я. — Голова не болит?

— Вы знаете, на удивление, все хорошо! — д'Артаньян широко улыбнулся во все зубы. Кажется, голова — его сильное место. Я после такого удара табуретом точно не скакал бы веселым кабанчиком, а ему хоть бы что. — Хотя в этот раз гасконское оказалось чуть забористее обычного…

— Предлагаю в следующий раз пить не столь бьющие по голове напитки.

Д'Артаньян, как ни странно, согласно кивнул. Видно его все же накрыло чуть больше, чем он старался показать.

— Кстати, — внезапно вспомнил гасконец, — прогуливался я с утра у Лувра и встретил там нашего вчерашнего знакомца фон Ремера.

— А что вы делали так рано у Лувра?

— Я же говорил вам, что у меня есть план, — с таинственным видом сообщил д'Артаньян, — но открывать его подробности пока рано. Клянусь, как только я его исполню, вы будете первым, кому я обо всем расскажу! Так вот, слушайте дальше: этот самый фон Ремер и еще десять человек как раз ехали по набережной Лувра со стороны Пон-Неф[7]. Я было заволновался, не захотят ли они мне отомстить за смерть своего товарища, хотя, вы свидетель, поединок прошел честно. Фон Ремер увидел меня и отделился от остальных, сказав им, что вскоре догонит. Со мной говорил вежливо и очень просил о встрече с вами.

— Со мной?

— Да, любезный де Ла Русс, именно с вами. Он сказал, что ситуация с поединком улажена, и больше по этому поводу не стоит думать. А к вам у него некое дело личного характера. Он будет ждать вас в шесть часов вечера в трактире «Гарцующий единорог», если, конечно, вы захотите его увидеть. Знаете, где это? Я расскажу…

Пока он мне объяснял, как добраться до трактира, я думал о том, что могло понадобиться от меня немцу, и стоит ли мне идти на эту встречу. Ясно одно, дело не во вчерашней дуэли. Тут претензии могли бы быть к д'Артаньяну, а ко мне уже во вторую очередь. И все же мне было любопытно, и я склонялся к тому, что вечером прогуляюсь до трактира и выясню у фон Ремера, что он от меня хочет.

Д'Артаньян вскоре опять умчался по своим секретным делам. Интересно, что он задумал? Понимая, что по характеру гасконец склонен к авантюрам, гадать можно было бесконечно долго. Быстро разбогатеть можно было двумя способами: ограбить банк или получить наследство. Но то, ни другое д'Артаньяну не подходило.

Государственных банков во Франции еще попросту не существовало, первый банк откроют лишь в XVIII веке, хотя частные банкирские дома, конечно, имелись. И, кстати, именно семья Медичи руководила многими отделениями, в том числе и в Лионе.

Но не будет же гасконец грабить банковский дом? Или будет?

Наследства у д'Артаньяна тоже не предвиделось, так что перспективы быстрого обогащения стремились к нулю. Может он задумал жениться на престарелой вдовушке, которая вскоре отдаст богу душу? Не зря же он водил знакомства среди подобных мадам, и даже вчера приглашал меня в гости к одной такой… Ладно, нечего гадать, сам расскажет, если что-то выгорит.

Я достал из кармана небольшой стеклянный флакон, который нынче с утра забрал из седельной сумки на конюшнях. Перед моим спешным бегством из замка барона, герцогиня вручила мне его со словами: «Это зелье мэтра Бомарше. Я знаю, что ваши воспоминания еще не вернулись в полном объеме. Надеюсь, зелье поможет! Но мэтр предупредил: принимать не больше пяти капель на бокал вина, иначе последствия могут оказаться плачевными…»

Покрутив склянку в руках, я все же отложил ее в строну. Воспоминания мне, несомненно, нужны, и как можно скорее, но коварное средство Бомарше опять вырубит меня до самого вечера, а то и дольше. Доктор был тот еще экспериментатор, и мухоморы, смешанные с опиатами, действовали самым коварным образом. Тем более в таком концентрированном виде. Нет уж, попробую это зелье чуть позже, да и д'Артаньяна предупрежу, чтобы не волновался, увидев мое бессознательно тело.

Я пообедал внизу у папаши Джозефа, который всячески старался мне угодить. Но когда я смотрел на его слащавую физиономию, то прикидывал в уме, не плюнул ли он мне в тарелку.

В планах у меня было вызвать цирюльника, чтобы тот привел меня в порядок, а то я уже начал зарастать дикой бородой, а после прогуляться к местному портному и слегка обновить свой гардероб. Ходить до бесконечности в одном и том же было неудобно. Вещи уже начинали пованивать, пропитанные потом и слегка запачканные кровью.

Цирюльника я все же решил оставить на завтра, приказав папаше Джозефу вызвать его с самого утра. Так же он рассказал мне, где найти хорошего портного. По его словам, у аристократов в последнее время особым спросом пользовались услуги некоего мэтра Жиля, который всем желающим пришивал ширинки к штанам.

Я вспомнил, что д'Артаньян рассказывал мне об этом нововведении и даже упоминал имя де Бриенна, якобы и придумавшего и введшего в обиход сей предмет костюма. Вот, кстати, прогуляюсь-ка я до этого портного, заодно и поспрашиваю о блондинчике, глядишь, всплывут интересные подробности. Личность де Бриенна сильно меня интересовала.

Но этому плану не суждено было сбыться. Едва я вышел на улицу и прошел пару кварталов, как почувствовал слежку. Ненароком обернувшись, я увидел двух человек в темных одеждах, шедших на некотором расстоянии следом за мной. Дьявол! Кто это еще? И каким образом они меня нашли?

Я ускорил шаг и свернул в сторону более широкой и людной улицы, но это оказалось ошибкой.

Прямо за поворотом стояла черная карета с плотно задернутыми шторками, и тут же с двух сторон ко мне метнулись какие-то люди, в одну секунду заломили руки за спину, я и дернуться не успел, натянули на голову мешок, а руки в это время уже крепко стянули за спиной веревкой.

Пленившие меня действовали умело и решительно, чувствовалась большая практика. Неужели, отряд прево каким-то непостижимым образом вышел на мой след? Но как?!?

Это же надо так лохануться! Пока я пытался скрыться от слежки, сам себя привел в ловушку. В бок мне ткнулось острие кинжала:

— Не дергайтесь, сударь, и не пострадаете, — сухо приказал один из нападавших. — С вами хотят побеседовать…

Меня лихо запихнули в карету, следом внутрь залезли еще трое или четверо. Кинжал не отрывали от моего бока, готовые пырнуть при первом признаке сопротивления.

Карета тронулась с места и помчалась вперед. Я слышал свист кнута, громкие крики кучера и проклятья прохожих, которым, видно, приходилось живо убираться с пути, чтобы не попасть под колеса.

Крутые ребята меня похитили. Вот так вот, посреди дня, у всех на виду… на кого они работали? Кто мог себе позволить подобное в самом центре Парижа?

Мы ехали не больше получаса и, по моим прикидкам, вряд ли выехали за пределы города. Наконец, карета остановилась, меня вытащили наружу, так и не сняв с головы мешок, и куда-то повели. Судя по звукам вокруг, мы миновали двор и вошли в дом.

— Осторожно, ступеньки!

Я сосчитал их на всякий случай, ровно десять, потом площадка, поворот, и еще десять ступеней. Мы добрались до второго этажа, и почти сразу же скрипнула, отворившись, дверь.

Мешок одним движением сдернули у меня с головы, но руки развязывать не стали, и мои похитители тут же вышли из комнаты.

Вокруг царила полутьма, портьеры плотно закрывали высокое окно. Я оказался в рабочем кабинете, очень лаконично обставленном: портьеры на стенах, высокие полки вдоль стен, большой стол у стены. На столе несколько бутылок и пара бокалов. Из-за скудного освещения я не сразу заметил хозяина кабинета, стоявшего в тени у окна. И только когда он заговорил, я увидел его силуэт.

— Де Брас, вы заставили меня потратить время на ваши поиски. Чем вы можете это объяснить?

Я узнал этот хрипловатый и безжизненный голос. Именно с этим человеком встречался де Брас вечером, накануне дуэли, и именно он отдал де Брасу приказ убить мушкетера. Только тогда этот человек был в маске Луны, сейчас же он был без маски, но полутьма, царившая в комнате, мешала мне разглядеть его лицо.

— Прошу меня извинить, сударь, но некоторое время назад я сильно ударился головой, вследствие чего частично потерял память, которая до сих пор окончательно не восстановилась.

— Вы хотите сказать, — удивился незнакомец, — что ничего не помните?

— Почти ничего. Обрывки, эпизоды…

— Это многое объясняет, шевалье. А я уж было начал в вас сомневаться… Но хотя бы меня вы помните?

— Фигуру вашу помню, голос помню, имя же, увы, нет, — не стал я врать.

— Что же, тогда давайте знакомиться заново. Граф Шарль-Сезар де Рошфор, к вашим услугам.

Граф Рошфор, один из самых влиятельных агентов Ришелье. Его правая рука во многих вопросах. Своего рода Агент 007, способный своими действиями или бездействием влиять на события, меняющие не только облик Франции, но и мировую политику тоже. И я, то есть де Брас, оказался с ним напрямую связан.

Откуда я все это знал — понятия не имею. Видно память де Браса вновь проснулась…

Высокий, слегка сутулый, массивный, широкоплечий — Рошфор вовсе не напоминал вальяжную персону, лишь устно отдающую приказы слугам. Это был человек действия, способный своей рукой отправить в могилу любого. Аккуратная эспаньолка с чуть подкрученными усами, высокий лоб, волевой подбородок, несколько перстней на пальцах, один — с особенно крупным, бросающимся в глаза алмазом, богата расшитая перевязь поверх фиолетового колета, тонкого кружева белоснежный воротник. Все говорило о том, что этот человек богат и чертовски опасен.

— Ну что же вы молчите, шевалье де Брас, или де Ла Русс? Так, кажется, вы нынче называетесь? А вы знаете, что присвоение дворянского титула строго карается законом? Даже вымышленного имени! Да-да, я уже интересовался, такой земли во Франции не существует. Впрочем, у вас уже и так список преступлений тянет на немедленное четвертование, так что вам ли этого бояться…

— Как вы меня нашли?

— А не нужно столь открыто прогуливаться подле Люксембургского дворца, или вы думаете, за ним не установлена слежка?

— Послушайте… — начал было я, но граф сделал повелительный знак молчать.

— Главное, что меня сейчас интересует, это не ваше имя, старое или новое. Скажите, они получили бумаги?

— Они — это Медичи и Орлеанский? — уточнил я. — Получили в полном объеме.

— Значит, дело сделано! Поздравляю вас, де Брас, вы справились с заданием. Теперь осталось только дождаться, пока они соберутся толпой и явятся к Его Величеству с жалобами…

Вот ситуация и прояснилась. В целом, я и предполагал нечто подобное. Де Брас — человек графа Рошфора, который, в свою очередь — правая рука кардинала Ришелье во всех вопросах деликатного плана. Устранить кого-то чужими руками, подкинуть компромат, отравить, шантажировать — в политике нет запретных средств, если все происходит на благо Франции.

— Расскажите мне все в подробностях! — потребовал граф, и я начал рассказ, почти ничего не утаивая.

Скрывать мне было нечего. Начал я с дуэли, на которой заколол несчастного мушкетера, рассказал про Бастилию и время, проведенное в ней, поведал о побеге из зала суда и роли барона де Пьемона, во всех красках описал побоище в торговой конторе и приметы главаря нападавших по кличке «Граф» и закончил приездом Марии Медичи в замок и кратким пересказом подслушанной беседы.

— Однако, — Рошфор, во время рассказа в задумчивости ходивший по комнате туда-сюда, внезапно остановился, — не рано ли вы сбежали?

— В самый раз! В противном случае, меня прикончили бы тем же вечером. Королева-мать приказала…

— Яд? — заинтересовался граф.

— Кинжал. Любезный де Нуаро лично обязался заколоть меня.

— А, ну этот может, — согласно кивнул Рошфор. — И вы говорите, вам помогли бежать?

— Да, герцогиня де Шеврез провела меня тайным ходом, дав возможность выслушать заговорщиков, а после вывела из замка. Прошу в ее случае проявить снисхождение.

Прости, Мари, я сделал для тебя все, что мог.

— Не за тех вы просите, шевалье, — граф внимательно посмотрел на меня, словно в чем-то сомневаясь. — Эта женщина — заговорщица. И тот факт, что она помогла лично вам, не делает ее непричастной. А заговор — это плаха. Если повезет — вечное изгнание. В любом случае, это решаю не я. Но я передам ваши слова. Касательно засады в торговом доме — выбросьте ее из головы. Мы провели расследование. Это оказалось случайным совпадением, никак не связанным с нашими заговорщиками и их планами. Впрочем, человека со шрамом без мизинца на левой руке обязательно убейте, если встретите. Он опасен.

— Что со мной будет? — задал я, пожалуй, самый волнующий вопрос.

Я выполнил свою роль, передал документы и втерся в доверие, а история с бойней в торговом доме тому способствовала, теперь же, фактически, я стал не нужен и даже опасен, как той, так и другой стороне. Медичи решила все кардинально, приказав меня убить. Поступит ли Ришелье руками Рошфора так же? Бежать я не смогу, у меня до сих пор связаны руки за спиной, а за дверью дежурят те, кто схватил меня. Рошфору достаточно дать малейший знак, и мне перережут горло за пару секунд. Вопрос в том, нужен ли я еще? Есть ли на меня иные планы. Если нет — я пропал.

— А как вы видите свое будущее? — Рошфор остановился и пристально уставился на меня.

— Хотелось бы еще послужить Его Высокопреосвященству, — честно ответил я. На самом деле мне хотелось, чтобы все просто оставили меня в покое, позволив разобраться с моим пребыванием в этом теле и этом столетии. Но такому, видно, не бывать. От работы не убежишь. И на кого еще работать, как не на кардинала, которого позже назовут великим!..

— Но ваши проблемы с памятью… позволят ли они?.. — начал было граф. Я воспользовался небольшой паузой в его словах.

— Не беспокойтесь, Ваша Светлость, я уже почти излечился, память постепенно возвращается ко мне.

— Но меня вы не вспомнили, — констатировал Рошфор.

— Не вспомнил. Но когда вы назвали свое имя, многое тут же всплыло у меня в памяти. Я, например, помню нашу недавнюю встречу в Париже. Вы были в маске Луны. И в любом случае, даже находясь в состоянии амнезии, согласитесь, действовал я исключительно в интересах Его Высокопреосвященства!

— Хорошо, шевалье, — Рошфор на что-то для себя решился, — вы действительно доказали, что действуете в наших интересах, и лично у меня к вам претензий нет. Но дело еще не закончено, игра не сыграна до конца. И Медичи, и Орлеанский пока не вернулись в Париж. Полагаю, вместе с ними прибудет и ваша любезная герцогиня де Шеврез, разумеется, инкогнито, ведь ей лично Его Величество запретил въезжать в город. Вы знаете эту историю?

— Нет.

— Будучи фрейлиной ее Величества, королевы Анны, герцогиня играла с ней в догонялки в коридорах Лувра. Королева поскользнулась на свеженатертом паркете и упала, сильно ударившись при этом. Вот только, к несчастью, она носила в своем чреве ребенка, будущего наследника. От удара случилось несчастье, и ребенка она потеряла. Его Величество Людовик настолько разгневался, узнав о случившемся, что немедленно удалил Шеврез из Парижа, но она возвращалась раз за разом, пытаясь вернуть свое влияние на королеву. Хотите услышать еще одну занимательную историю?

— Непременно.

— Четыре года назад мне удалось раскрыть один заговор. Некий Анри де Шале затеял убийство Его Высокопреосвященства и, вы не поверите, похищение короля. В том заговоре участвовали многие: наш любезный Гастон Орлеанский, принцы Вандом, маршал Д’Орнано и, конечно, ваша несравненная герцогиня де Шеврез. Она, кстати, на тот момент состояла в любовной связи с де Шале и убедила его в абсолютной нелепице, мол, великий кардинал постоянно до нее домогается и требует близости. Влюбленный и разгневанный де Шале готов был на все. Кончилось все для него плачевно. Ему отрубили голову, причем лишь с двадцать девятого раза — такие страдания! Маршал так же вскоре умер, но своей смертью, хотя… Де Шеврез отделалась легко — она всего лишь была приговорена к ссылке. А Гастон… это же Гастон — ему не было ничего. Он сдал всех заговорщиков, испугавшись возмездия. За это он никак не был наказан, напротив, прирос землями. Поучительная история?

— Весьма, — я слушал и думал о том, что милая Мари была той еще коварной змеей и помогла мне бежать, не из человеческих побуждений, а имея на меня некие свои долгоиграющие планы.

— Людовик никогда не простит герцогиню, он ненавидит ее, и если она имела наглость вновь вернуться, более того, примкнуть к заговору, то рассчитывает явно не на опалу кардинала.

— Заговор нацелен против короля! — внезапно дошло до меня.

— Разумеется, — удовлетворенно кивнул Рошфор. — Рад, что вы это поняли. Поэтому я и сказал, вы просите не за ту, шевалье. Эта женщина хитра и опасна. Она сделает все, чтобы вернуть свое влияние, а остальные, как бы высоко они не сидели, во многом лишь ее пешки. Так вы говорите, она обещала вас навестить там, где вы остановились?

— Да.

Рошфор шагнул ко мне с кинжалом в руках.

— Повернитесь, де Брас.

Убьет? Вряд ли. Я повернулся, и граф разрезал веревки, стягивающие мои запястья.

— Возвращайтесь туда и ждите. Она обязательно вас навестит, а вы постарайтесь в этот раз играть не на ее стороне, а на своей, а лучше — на нашей. Выведайте все, что она знает. И опасайтесь ее, еще раз повторяю, ваша жизнь в опасности. Если она заподозрит вас в неверности, вы будете мертвы, причем сами не заметите, как быстро это произойдет. Здесь деньги, пятьсот пистолей, это вам на расходы, — Рошфор бросил на стол глухо звякнувший кошелек. — Деньги не экономьте, если нужно кого-то подкупить, не скупитесь. Вам все компенсируют. Раз в день будете передавать записку с кратким докладом моему человеку, тому, кто вас сюда доставил. Если что-то срочное, то придете в трактир «Королевская лилия» и скажете хозяину пароль: «Красная сутана». Он объяснит, как меня найти. Вопросы, шевалье?

— А как же мои текущие… хм… проблемы с законом?

— Старайтесь не попадаться в руки службы прево, таков мой совет. Об остальном поговорим позже, когда заговорщики будут схвачены и наказаны. На этом все, ступайте. Мы еще увидимся!..

Таким образом, уже лично я, а не де Брас, оказался завербованным графом де Рошфором. И все было выполнено столь изящно, что казалось, будто он сделал мне одолжение.

А ведь он наверняка знал, что меня арестовали и держали в Бастилии, но даже не попытался вытащить меня оттуда. Почему? Все очевидно, он ждал, кто из заговорщиков придет мне на помощь, в надежде скорее получить бумаги. И барон де Пьемон попался в эту ловушку.

Дальше — больше! Без всякого моего на то согласия, меня внедрили в ряды заговорщиков, причем похищение прямо из зала суда стало лучшим подтверждением моей лояльности. А уж бойня в торговом доме — вишенка на торте! Именно это убедило всех, в том числе, де Шеврез и Медичи, что бумаги подлинные.

И теперь они сделают свой шаг, предъявив бумаги королю. Но кардинал уже будет ждать их в Лувре, и ему наверняка найдется, чем ответить на обвинения.

Контрразведка Ришелье была на высоте. Блестяще! Заговорщикам конец… если, конечно, все пойдет по сценарию Рошфора. Но сценарий ведь можно и подкорректировать… Мне нужно хорошенько все обдумать. Может быть, пришло время слегка изменить историю?..

Меня отвезли в центр Парижа и там высадили. В этот раз обошлись без мешка на голове, но с общением у моих сопровождающих все так же имелись явные проблемы. За все время никто не проронил ни слова. Я запомнил лицо подручного Рошфора, ведь мне предстояло регулярно видеться с ним и передавать записки для графа, хотел я того или нет.

Черная карета умчалась, а я остался стоять на набережной, глядя на вялотекущую Сену, по которой курсировали рыбачьи и прогулочные лодки, и компактные паромы, груженные товаром. Внизу у самой воды дрались двое пьяниц, их никто не разнимал. Рядом чайка рвала на части мертвую рыбу.

Мне очень хотелось вернуться в комнату д'Артаньяна и нажраться там до потери сознания. Накатила апатия. Какого хрена вообще происходит? Зачем мне все это? Почему я оказался в чужом теле здесь, в Париже семнадцатого века? Реально ли все происходящее или это игры разума? Может, я так и лежу там, с простреленной головой, и все события последних недель — плод моего воображения, сгенерированный за последние секунды жизни?

Надо возвратить память, пусть это будет задача номер один. Капель мэтра Бомарше недостаточно. Часть воспоминаний вернулась, но в основном из памяти де Браса, мои же личные воспоминания были доступны по самому минимуму. Что сказать, я даже имени своего не вспомнил!

С другой стороны, надо ли мне это? Вдруг, все происходящее — второй шанс, возможность прожить жизнь заново, пусть и в ином времени, в ином теле. Но жизнь — это жизнь! Говорят, другой не будет, а она — вот, есть. Живи и радуйся, пока возможно.

Но память я себе все же верну, придумаю способ.

Вернувшись в задумчивости в комнату, д'Артаньяна я там не застал.

Деньги, полученные от графа Рошфора, тянули карман, поэтому я припрятал их в свой тайник в углу комнаты. Надо бы позаботиться о более надежном хранилище, я начинал обрастать средствами, пора бы обрасти и имуществом. Не купить ли мне дом? Интересно, сколько они сейчас стоят. Надо будет дать задание Перпонше, пусть поищет предложения. Огромный особняк мне ни к чему, да и столько денег я пока не заработал, а вот скромненький двухэтажный домик был бы в самый раз. Определим это текущей задачей номер два.

Раздумывая, чем бы занять вечер, я вспомнил про немца. Д'Артаньян сказал, что тот будет ждать меня в шесть вечера в трактире «Гарцующий единорог». Заведение располагалось в западной части города, и добраться туда пешком можно было минут за сорок. До назначенного часа времени вполне хватало, и я решил утолить свое любопытство и встретиться с фон Ремером.

Я вышел из дома и неспешно побрел в нужном направлении, стараясь держаться в стороне от проносившихся всадников и карет. Перейдя по мосту через Сену и миновав городские ворота, я углубился в бесконечные парижские улочки, которые постепенно узнавал все лучше и лучше.

Меня уже не тошнило от запахов вокруг, я постепенно привыкал и к людям, к их манерам и привычкам, к их одеждам, к нынешней кухне и напиткам. Я вживался в этот век, но пока не понимал, нравится ли мне это.

Я попытался пнуть крысу, нагло перебегавшую дорогу прямо передо мной, но она ловко увернулась и нырнула в один из подвалов, просочившись между решетками.

На одном из перекрестков я остановился, чтобы пропустить богато украшенный портшез, который несли двое рослых слуг в желто-зеленых ливреях. За портшезом чуть в отдалении бежала собака. Шторки были плотно задернуты, и пассажира я видеть не мог. В тот момент, когда портшез проносили мимо меня, одна из штор слегка отодвинулась в сторону, и мне показалось, что внутри мелькнуло женское лицо.

И тут же в окне появилась изящная рука, с зажатым между пальцами платочком. Пальцы разжались, и платочек взлетел, несомый ветром, но пролетел недалеко и упал на грязную мостовую.

Решив, что парижские мостовые, и правда, не могут быть вымощены батистовыми платочками, я быстро приблизился и поднял его, едва опередив пса, который тоже заинтересовался упавшим предметом. К счастью, платочек не испачкался, напротив, от него весьма приятно пахло духами, и по краю были вышиты две буквы: «R» и «L».

Я помчался вдогонку за портшезом, который уже успел свернуть за угол. К счастью, слишком далеко они не ушли. Коротким свистом я привлек внимание слуг, они остановились, опустив портшез на землю. Я деликатно постучал в окно, и шторка отодвинулась, показав мне единственную пассажирку.

Милое, слегка бледное личико, с чуть припухшими, словно после сна, плотно сжатыми губами, аккуратным носиком, вьющимися светлыми волосами, и карими миндалевидными глазами.

— Вы что-то хотели, сударь?

Я замер на месте, не в силах шевельнуться. Я знал ее! Я видел ее лицо много раз, часами изучая каждый нюанс, малейшую деталь, каждую мелочь, пытаясь проникнуть в ее душу и понять, что она думала, что чувствовала, чем жила.

Вот только один момент… я знал ее, хотя никогда не видел прежде.

Но это точно была она, незнакомка со старого портрета.

Я настолько растерялся, что стоял посреди дороги и не знал, что ответить. Эта встреча ошарашила меня больше, чем перенос в чужое тело и в другой век.

— Что же вы молчите, сударь? — чуть насмешливо спросила незнакомка. — Или вам нечего сказать?

— Настоящему мужчине всегда есть, что сказать. Если, конечно, он — настоящий мужчина.

— А вы — настоящий? — ее вопрос прозвучал на удивление серьезно.

— Иногда я в этом сомневаюсь…

— Может быть, вернете мой платок? Или желаете оставить его себе? — девушка опять заговорила насмешливо.

— Нет, что вы… — я все еще был растерян и говорил невпопад, но платок вернул.

Незнакомка приняла его и уставилась на меня своими огромными глазищами, будто чего-то ожидая. Я же был по-настоящему потрясен. Эта наша встреча… она словно приоткрыла кусок воспоминаний, но не широкую дверь, а узкую форточку. И все же через эту форточку я видел свое прошлое.

Картину я приобрел совершенно случайно у старого деда, распродававшего ненужные вещи. На уличной барахолке, среди прочих потертых жизнью торговцев, он припарковал свой «Запорожец», разложив на капоте и на тряпице перед машиной всякие разности: граммофон без иглы, старинные куклы с фарфоровыми головами, с десяток книг, в основном, по истории и культуре, почерневшие от времени ложки, вилки и столовые ножи, и тут же сбоку, прислоненное к машине, стояло кресло-качалка, чуть перекошенное на один бок, а на нем, завернутая в кусок ткани, лежала картина.

Я бы прошел мимо, я вообще оказался в том районе случайно, но взгляд зацепился за приоткрывшийся кусок полотна, обнаживший изящную женскую руку.

Дед, по моей просьбе, поднял ткань, и перед моим взором предстала девушка лет восемнадцати, облаченная в прекрасное золотисто-голубое платье, стянутое на талии поясом. На груди у девушки висел массивный золотой кулон, а в волосах голубыми розами пылала диадема.

Портрет так и назывался — «Незнакомка», надпись была сделана на заднике по-русски, хотя девушка была одета по старинной французской моде. Год написания и имя художника не были указаны, и ни в каких каталогах я не смог отыскать сведения о картине, хотя потратил на это много времени. Дед сообщил, что картина эта, сколько он себя помнит, никому не нужная валялась на чердаке старого деревенского дома, доставшись даже не от отца, а от деда или прадеда. Пройдя невредимой сквозь века, она попала на тот чердак, но как это случилось, уже никто не знал. И вот теперь, когда у него дошли руки избавиться от «хлама», он и вспомнил о ней.

Каким образом при таком небрежном обращении портрет уцелел, я просто не понимал.

Меня настолько поразило лицо этой девушки, что я купил картину, не торгуясь, выгребя из карманов все подчистую, лишь бы дед не передумал продавать, и никогда ни на секунду не пожалел об этом поступке.

Был ли я влюблен в девушку с портрета, подобно молодому Федяшеву, влюбившемуся в портрет прекрасной Прасковьи Тулуповой[8]? Сам не знаю. В прямом смысле нет. Но это было сродни наваждению. Портрет висел в моей спальне и, по сути, я провел с «Незнакомкой» больше времени, чем с любой живой гостьей, остававшейся у меня на ночь.

И вот теперь я смотрел на оригинал и не находил слов.

— Спасибо, сударь.

— Я бы хотел… — я сам терялся в своих желаниях.

— Увидеть меня еще раз?

— Да.

— Я приду послушать воскресную мессу в Нотр-Дам…

Она два раза стукнула по деревянной обивке, слуги подняли портшез и понесли его дальше, прочь от меня. А я все так же остался на месте, застыв, как изваяние.

Так бывает или мне привиделось? Это ведь точно была она — девушка с портрета. Не просто похожая внешне, а именно она. Конечно, одета иначе. Но лицо, взгляд, возраст. Я не мог ошибиться.

Я ведь даже не узнал ее имени. Только эти две вышитые буквы на платке: «R» и «L» — инициалы. Но гадать я не буду. Надеюсь, в воскресенье я узнаю, как ее зовут на самом деле. Эту мессу я обязательно посещу, чего бы это мне ни стоило.

Так в состоянии легкого охреневания и глубокой задумчивости я и добрел до трактира «Гарцующий единорог», где меня обещал ждать немец.

Трактир был весьма обычным: длинные столы и лавки, за которыми надирались по самые уши сидром, пивом, да разбавленным вином окрестные жители. Хозяин — мужичок средних лет с хитрым лисьим лицом. Его работница — пышнотелая деваха с розовым, как у свинки, лицом и толстым задом, по которому периодически с удовольствием хлопали все, мимо кого она проходила. Но, судя по всему, ей пдобное внимание только нравилось.

Фон Ремер уже ждал меня. Он был один, если не считать кувшин с вином. Увидев меня, немец замахал руками, приглашая за свой стол.

— Рад, что вы пришли, де Ла Русс.

— Отказаться от приглашения было бы грубо с моей стороны.

— Выпьете? — фон Ремер щелкнул пальцами в сторону хозяина, и тот понятливо притащил вторую кружку.

— Не откажусь, — я скинул плащ и шляпу на лавку, уселся и вытянул ноги. Блаженство! День оказался удивительно насыщенный неожиданными встречами, и бокал вина мне был просто необходим.

— За короля и кардинала! — поднял бокал германец.

Я оценил тост по достоинству, и мы выпили. Вино оказалось предсказуемо кислым, но прохладным и вполне освежало, хоть за это спасибо.

— Признаюсь, я не большой любитель вин, мне больше по душе пиво, но хорошего пива во Франции не найти.

— Я и сам бы выпил кружку-другую келлербир[9], — признался я, чем поразил фон Ремера до глубины души. Стереотипы — это ведь такая штука, они работают в обе стороны. — Ваш герцог Вильгельм был умный человек, с тех пор, как он ввел Reinheitsgebot[10] у вас варят шикарное пиво!

— Я знал, что мы с вами сойдемся! — торжественно заявил германец. — Вы мне сразу показались человеком достойным.

— Благодарю, а теперь не сообщите ли цель нашей встречи?

— Видите ли, тут такое дело… — фон Ремер задумчиво забарабанил пальцами по столу и слегка прикусил ус, подбирая слова. — Я бы хотел предложить вам поучаствовать в одном предприятии, которое в случае успеха принесет изрядную выгоду.

— Какого рода предприятие?

— Скажу честно, дело весьма опасное и может оказаться гибельным, но в случае успеха…

— Да-да, вы уже сказали про выгоду. Расскажите подробнее, и после этого я дам свой ответ.

— Вы знаете, война идет уже двенадцать лет, — начал немец, — и сколько она еще будет продолжаться, не знает даже сам Господь Бог[11]. В прошлом году был подписан Любекский мир[12] и «Эдикт о реституции»[13], но это ни к чему хорошему не привело, все только начинается, шевалье. Самое плохое, что все происходит на землях моих предков, на территории Священной Римской Империи германской нации[14]. Это нас истощило, сделало нищими, мы потеряли столько людей, сколько не теряли никогда. На императора Фердинанда давят со всех сторон, каждый курфюрст считает, что именно с его интересами все вокруг должны считаться. Но выполнить пожелания всех и каждого просто невозможно, у нас одних княжеств более трех сотен. И вот сейчас в Регенсбурге должно пройти заседание совета, на котором будет выбран римский король, и крайне важно, чью сторону примет Франция. Если ваш кардинал отправит своих посланников с целью поддержать князей, то, боюсь, часть наших территорий отойдет Испании, а шведский король начнет кампанию против нас. Перспективы вырисовываются самые плачевные. Поэтому-то император и прислал посольство к Его Величеству Людовику в надежде уговорить его поддержать волю императора.

Честно говоря, я весьма смутно представлял, о чем говорит фон Ремер. Разумеется, я слышал о Тридцатилетней войне, во время которой вымерла половина Германии, а Франция в итоге стала лидирующим государством Европы. В самой же Германии тех лет творился сущий кавардак, в котором сам черт ногу сломит. Сотни княжеств, каждое со своими законами, хоть и подчинялись Священной Римской империи, но делали это именно формально, сами же плели сети интриг, стараясь выторговать себе как можно больше привилегий.

Все это меня не касалось ни в малейшей степени, о чем я и сообщил фон Ремеру, пусть немного иными словами:

— Послушайте, все это крайне любопытно, но чем, собственно, я могу вам помочь?

— Я приближаюсь к сути, — продолжил немец. — Переговоры с королем Людовиком и кардиналом будут трудными и долгими, но помимо посланников императора в делегации присутствуют представители Ганзейского союза[15]. От имени представителей этого союза я с вами и говорю.

— Вы, дворянин, говорите от имени купцов? — поразился я.

— Обстоятельства вынуждают меня это делать. Не секрет, что Ганза почти потеряла свое влияние и находится на гране распада, слишком сильна конкуренция между городами, эти проблемы не уладить путем переговоров. Однако на последнем собрании в Любеке было решено попытаться возродить былое величие Союза. Вот мы и добрались до цели нашей встречи, шевалье. Благодарю вас за долготерпение!

Признаться, немец успел меня порядком утомить своими историческими экскурсами, но я лишь коротко кивнул в ответ, надеясь, что он, наконец, выговорится, и мы перейдем к обсуждению финансовой стороны вопроса. Благо, вино в кувшине все не кончалось, и я не переставал его себе подливать.

— Ганзейский союз решил предложить кардиналу беспрецедентные условия торговли, и если сделка состоится, то Франция станет главным торговым партнером Ганзы. Это будет выгодно всем, и в первую очередь, самой Франции. Но эта война… она путает все карты.

— Что вы хотите конкретно от меня? — я начал терять терпение.

— Моя цель — сделать так, чтобы кардинал выступил на стороне императора. И я хочу, чтобы вы мне в этом помогли.

Я с трудом удержался от того, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

— Каким образом? Знаете ли, я не вхож ни в коридоры Лувра, ни в кардинальские покои.

— Нет-нет, что вы, речь об ином. Барон фон Грюнберг, который так некстати был убит вчера вашим товарищем, должен был отправиться в Гавр, чтобы встретить некий секретный груз, который прибудет в порт через семь дней, после чего сопроводить его сюда, в Париж. Этот груз должен повлиять на решение Его Высокопреосвященства. Теперь миссия по доставке возложена на меня, а я хочу предложить вам помочь мне в этом.

— Вы настолько доверяете мне? У вас нет преданных людей?

— Вчера вы могли убить меня, это было бы проще всего для вас, но вы оставили мне жизнь, тем самым подставив себя под возможные неприятности. Какое еще поручительство необходимо? Груз настолько важен, что я не могу доверить эту тайну никому из тех, кто прибыл с посольством. Скажу честно, есть подозрения, что некие силы попытаются перехватить груз. А вы — случайный человек, незаинтересованная сторона. Поэтому в вас я уверен больше, чем в ком-либо ином.

— Допустим.

— В случае успеха нашей миссии вы получите сто тысяч ливров золотом, — тевтонец зашел с козырей.

Я прикинул все «за» и «против» и пришел к выводу, что поездка в Гавр не идет в разрез с моими планами. Более того, будет даже лучше, если я уберусь из города на несколько дней. Глядишь, к моему возвращению все уже решится в ту или иную сторону. Да и предложенная сумма, честно сказать, впечатляла. Если дело выгорит, я стану обеспеченным человеком. Вот только сообщать ли Рошфору о тевтонце и таинственном грузе или придержать эту информацию до лучших времен?

— Когда выезжаем?

— Вы согласны? Признаться, я рад. Предлагаю отправить через три дня, тогда мы как раз успеем прибыть в порт загодя.

— Нам потребуется дополнительная помощь? Каковы размеры груза?

— Размеры… это будет сундук, который вполне поместится в карету. Что же касается помощи, вы намекаете на вашего товарища, шевалье д'Артаньяна?

— Думаю, он с радостью рискнет жизнью за интересы Ганзейского союза.

— Вы хотите сказать, за собственные интересы? — улыбнулся фон Ремер. — Он ведь гасконец? А гасконцы, насколько я слышал, не купаются в деньгах. Что ж, если вы готовы доверить ему свою жизнь, то я спорить не буду. Лишняя шпага и крепкие кулаки нам не помешают. Вот только сумма вознаграждения фиксирована, и вам придется поделиться с товарищем из вашей доли.

— Разумно. Итак, через три дня?

— В шесть утра у ворот Сент-Оноре. Буду ждать вас!..

На этом с тевтонцем мы и разошлись. Он явно многое не договаривал, но выпытывать его секреты мне было не интересно. Если бы не деньги, в эту авантюру я бы не ввязался. А так, почему бы и попытаться туго набить карманы.

Я вернулся домой. Предстояло поговорить с д'Артаньяном и предложить ему поучаствовать в предприятии. Характер у гасконца был боевой, в средствах он был стеснен, так что мне представлялось весьма несложным делом заполучить его согласие.

Д'Артаньян как раз был у себя, но пребывал в смутном расположении чувств. Он сидел на единственном табурете и пил вино прямо из бутылки. Рядом на полу валялась еще одна пустая.

— Что-то случилось, друг мой? — поинтересовался я. — Вижу, вы в печали?

Гасконец сделал глубокий глоток.

— Мой план, о котором я вам говорил, провалился. Теперь, боюсь, я не разбогатею так быстро, как планировал.

— Да-да, что-то припоминаю. Но вы не посвящали меня в детали.

— Эх, — тяжело вздохнул д'Артаньян. — План был прост и разумен. Мне всего-навсего требовалось спасти жизнь короля, и мое будущее было бы обеспечено!

— А каким образом вы намеревались это осуществить? — заинтересовался я.

— Я планировал попасть на королевскую охоту, у меня даже была договоренность с одним человеком… А там, знаете ли, всяческие опасности: дикие звери, случайный выстрел — всякое бывает. Но я был бы рядом и, несомненно, помог бы Его Величеству…

— Ваш план хорош, но он подразумевает массу случайностей.

— Эх, любезный де Ла Русс, — вновь вздохнул д'Артаньян. — Все случайности легко можно устроить, если это очень нужно. Вот только я не знал, что всего лишь неделю назад дикий вепрь вырвался из клетки и чуть было не растерзал королеву. Лишь благодаря счастливому случаю Ее Величество не пострадала. И с того дня безопасность обоих Величеств усилили до невозможности. Теперь короля всюду сопровождает двадцать мушкетеров, а уж они не дадут и волоску упасть с его головы.

— Да, при такой охране ваши шансы, любезный д'Артаньян, стремятся к нулю. Но я знаю, как вам помочь!

— И как же? — вяло заинтересовался гасконец.

— Мне требуется компаньон в одном крайне опасном, но щедро оплачиваемом деле. И я подумал, что вас это заинтересует.

— Насколько щедро оплачиваемом? — тут же вскочил на ноги гасконец, чрезвычайно оживившись.

— Поверьте, в случае успеха вы останетесь довольны. Вот только, выполняя это дело, вы можете быть убиты.

— Это ерунда, — отмахнулся юноша. — Мы все когда-то умрем. И лучше умереть маршалом Франции на войне от пули в голову, чем нищим стариком в своей постели.

Я долго смотрел на него, ничего не говоря.

Он был прав. Жизнь и смерть не стоили ровным счетом ничего.

— А помните, вы рассказывали о двух вдовушках, живущих неподалеку. Не нанести ли им дружеский визит?

— Отличная идея, шевалье! Это чертовски отличная идея!..

Второе утро подряд началось с головной боли. Правда в этот раз рядом со мной сладко посапывала обнаженная девица весьма аппетитных форм.

Вчерашний наш визит к веселым вдовушкам окончился удивительно приятно. Нам искренне обрадовались, накормили, напоили и спать уложили. Разве что в баньке не обогрели, но с этим в просвещенной Европе даже в двадцать первом веке худо, что уж говорить о веке семнадцатом.

Гасконец, несмотря на свой юный возраст, имел к женщинам особый подход. Он действовал одновременно нагло, но в то же время весьма галантно, и отказа не знал. Я тоже постарался проявить свои лучшие качества, да и нрав у девиц оказался легкий, а социальная ответственность была пониженной, поэтому ночь прошла весьма фривольно. Благо, комнат в их доме оказалось больше одной, и тесниться не пришлось — благо, студенческие времена давно миновали, и возвращаться к ним не хотелось.

Я широко потянулся и встал с постели. По случаю летней жары окно было приоткрыто, ставни распахнуты, и солнце вовсю светило, заглядывая в комнату.

Открыв окно еще шире, я широко расставил ноги и с нескрываемым удовольствием облегчил мочевой пузырь, нисколько не заботясь о проходящих внизу людях. Недаром же мода на широкополые шляпы появилась именно в городах, где из окна всякое могло попасть на головы.

Судя по тому, что особых криков и проклятий в ответ не раздалось, прохожим повезло оказаться в этот момент в ином месте, и я никого не зацепил.

Мне все больше и больше начинал нравиться этот век. Пожалуй, тут можно жить.

Закончив свои дела, я вернулся к кровати, теперь уже с явным интересом оглядывая округлую попку вдовушки. Мой молодой организм тут же отэрегировал… хм… отреагировал должным образом.

Недолго думая, я обхватил девицу за бедра, чуть приподнял, установив в нужную позицию, слегка раздвинул ей ноги, а дальше, уже не думая ни о чем, приступил к делу.

Никакого возмутительного сопротивления я в ответ не получил, напротив, вдовушка задышала часто и глубоко, время от времени сладострастно постанывая, и задвигалась в такт. Я даже подумал — вся эта предшествующая мизансцена была срежиссирована и сыграна ей профессионально, она давно проснулась и выжидала, соблазнительно раскинувшись на постели, а я в итоге — вовсе не герой-любовник, а жертва коварного суккуба, соскучившейся по мужчине.

Даже если дело обстояло именно так, меня это нисколько не смущало, а ее — тем более. Никаких современных любовных изысков, вроде предварительных ласк, вдовушке не требовалось, она и так была возбуждена сверх всякой меры. Через пару минут она перестала сдерживаться и застонала с такой страстью, что сквозь открытое окно ее крики были слышны на весь квартал.

Когда мы оба, наконец, выдохлись и рухнули на постель, пот тек с меня ручьем. Да проще на дуэли подраться, честное слово! Меньше выматывает.

— Как вас зовут, шевалье? — томно уточнила вдовушка. Кажется, не у одного меня события вчерашнего вечера расплылись в одно большое смутное пятно.

— Ибрагим вам что-нибудь говорит? Прекрасное имя!

Пока вдовушка хлопала глазами, собираясь с мыслями, я натянул штаны, рубаху и сапоги, подхватил прочие вещи, и выскользнул из комнаты.

— Заходите еще, Ибрагим! — донеслось мне вслед.

Непременно, блять, непременно. Хороший трах дорогого стоит! Тем более девица денег за удовольствие не брала, работала из чистого энтузиазма. Имя моей вдовушки тоже не сохранилось в памяти, да и адрес выветрился из головы. Мы с д'Артаньяном вчера изрядно попетляли по Парижу, прежде чем добрались до места.

Полностью одевшись в небольшой прихожей, я уже собрался покинуть сей гостеприимный приют, как из соседней комнаты тенью выполз гасконец в одном сапоге и штанах. Второй сапог, равно как и прочую одежду, он держал в руках. Выражение его лица было столь страдальческим, что я сочувственно похлопал его по плечу.

— Ну что, любезный д'Артаньян, ваша вдовушка оказалась не менее горяча, чем моя?

— Не то слово, шевалье, не то слово, — он ловко облачался в одежду, встревожено оглядываясь через плечо. — Она меня вымотала так, что теперь минимум неделю я буду смотреть на женщин исключительно платонически. Всю ночь без перерыва! Сейчас вроде задремала, я и удалился, не прощаясь… Но надо поспешить, мой друг!

— Боитесь, что проснется?

— Опасаюсь!

— Вы помните о нашем договоре?

— Конечно, через два дня мы едем в Гавр. Пока же попрощаюсь с вами до вечера, у меня кое-какие планы на день.

Мы раскланялись с д'Артаньяном и, выйдя из дома, разошлись в разные стороны. Первым делом я вернулся к папаше Джозефу и прихватил из тайника часть денег, потом с удовольствием позавтракал внизу. Молодой организм требовал усиленного питания.

Пока я ел, явился цирюльник и за полчаса привел меня в порядок: помыл голову, подстриг, побрил, подровнял усы и бороду. В общем, сделал меня похожим на человека. Теперь бы еще к портному заглянуть, да заказать пару вещей — обновить гардероб, и было бы вообще замечательно.

Щедро рассчитавшись с цирюльником, я намеревался было подняться наверх, как вдруг услышал громкие крики папаши Джозефа.

— Кому сказал, убирайтесь отсюда, маленькие дерьмоеды, пока я вас санной тряпкой не погнал!

В ответ звонкий мальчишеский голос с весьма дерзкими дворовыми интонациями произнес:

— Повежливее разговаривай, папаша, а то подожжем ночью эту халупу, сгорит дотла, и бревна не останется. Нас пригласил шевалье!

У Джозефа от возмущения дыхание перехватило:

— Ах, ты ж, гаденыш! Ну, я тебя сейчас!..

Пришлось срочно вмешаться. Причем, этим я скорее спас папашу от рук малолетних хулиганов, чем наоборот.

— Это ко мне, пропустить!

Вчерашний мой знакомец Тибо и его друг, такой же мелкий и шустрый парнишка, важно прошли через зал и встали на некотором расстоянии от меня, видно, все же не до конца доверяя. Это и правильно.

— Вы звали, мы пришли, — независимо сказал Тибо и сплюнул на пол. Грязнее от этого вокруг не стало. — Моего приятеля зовут Хорек. Что нужно делать и сколько заплатите?

Уважаю конкретных людей. С ними всегда проще вести дела, чем с болтунами. А тут сразу видно: несмотря на юный возраст передо мной, пусть мелкие, но чисто реальные пацаны — все, как я привык в «святые девяностые».

— Значит так, парни, задача перед вами следующая: как я уже говорил, вы должны будете следить за одним домом, и как только там появятся хозяева, сразу же сообщить об этом мне. Платить буду ливр в день на двоих. За хорошую информацию — премия! Как только эта работа закончится, будет новое задание. Вопросы?

Оклад я им положил не чрезмерный, но и не маленький. Примерно столько в день получал жалования мушкетер Его Величества, но их деньгами в принципе не баловали, дворяне и так считались обеспеченными людьми. И плевать, что некоторые буквально голодали и носили дырявые сапоги.

— Мы согласны, — пацаны переглянулись. — Назовите адрес и опишите хозяина дома…

Я не ошибся в них, возможность заработать честно — это всегда шанс на светлое будущее, а оказать любезность дворянину — как вытянуть счастливый билет, всяко лучше воровства на рынке.

Адрес городского дома барона де Пьемона я уточнил у Перпонше еще по дороге в Париж, и теперь сообщил его Тибо. Он серьезно кивнул, и я знал, что адрес он запомнил намертво. Словесный портрет барона тоже не занял много времени. На всякий случай я описал еще и де Нуаре, наказав пацанам опасаться этого человека, как самого дьявола.

Теперь можно было не сомневаться, что как только заговорщики сунутся в Париж, я узнаю об этом одним из первых. Сначала у меня мелькнула мысль выставить одного из моих соглядатаев у Люксембургского дворца, но потом я передумал, вспомнил, что Рошфор нашел меня именно там.

Городской адрес герцогини де Шеврез я не знал, поэтому не мог поставить дозор и у ее жилища.

Так что мне оставался единственный и самый разумный вариант — следить за домом барона де Пьемона. Что бы ни решили заговорщики, барон и его люди появятся в городе первыми и загодя — разведать текущую обстановку. А за ними уже подтянутся Гастон и его мамаша.

Тибо и Хорек задачу уяснили и тут же отправились нести первую вахту, у меня же имелось одно незаконченное дело, которое я хотел решить как можно скорее. Не люблю быть должным.

Сначала я наведался в коллегию адвокатов города Парижа и, заплатив некоторую сумму, получил все вводные данные об одном из ее членов. Главное, что в этих данных имелся некий адрес на улице Турнон, куда я и поспешил наведаться.

Получилось, что я совершил изрядный крюк, улица Турнон находилась в непосредственной близости от Люксембургского дворца, то есть в пяти минутах ходьбы от жилища д'Артаньяна. Но, несмотря на величественное соседство, нужный мне дом выглядел ничуть не лучше, чем таверна папаши Джозефа. Ветхое фахверковое строение, едва не разваливающееся на глазах. Мне пришлось долго стучаться в оббитую железом дверь, прежде чем кто-то изнутри соизволил отворить маленькое переговорное оконце.

— Вы что-то хотели, сударь? — судя по голосу, с той стороны двери стоял старый дед. Он с трудом произнес фразу, а в конце закашлялся так, что пришлось ждать не меньше минуты, прежде чем он пришел в себя.

— Я ищу мэтра Жоли, у меня к нему дело. Мне сказали, он проживает в этом доме.

Оконце с громким стуком захлопнулось, зато с неимоверным скрипом отворилась дверь, за которой, и правда, стоял сморщенный, как гриб, старик, чем-то смутно похожий на Луи де Фюнеса.

— Этот молодой человек арендует у меня комнату на верхнем этаже, — сообщил дед, слегка оживившись. — Скромен, трудолюбив, усидчив. Если вы намереваетесь нанять его для ведения какого-либо дела, крайне рекомендую. Очень умный и положительный молодой человек!

— Много он вам должен? — я правильно понял этот хвалебный поток. Как видно, после моего бегства из здания суда, дела у мэтра Жоли шли из рук вон плохо.

— Двадцать ливров, ваша светлость! Но я бы никогда не посмел торопить его с оплатой, если бы не собственное крайне бедственное положение…

— Вот деньги, и десять ливров сверху. Отныне не смейте докучать этому великому уму вашими ничтожными проблемами. Как вы сказали? Верхний этаж?

— Вторая комната по коридору, — низко кланяясь, указал на лестницу старик, которому тридцать ливров словно бы скинули тридцать лет жизни, настолько он преобразился.

— Провожать меня не надо…

Ступени неистово скрипели под ногами, в доме стоял плесневелый дух, никого из обитателей прочих комнат — а были ли они в принципе, — я не встретил на своем пути.

На третьем этаже имелось три двери, я отсчитал нужную и громко постучал.

— Ну что вам опять, уважаемый? — раздался слабый голос с той стороны двери. — Я же сказал, рассчитаюсь с вами в конце недели. Слово чести!

— Мэтр Жоли, откройте! Это ваш клиент! У меня к вам дело необычайной важности!

С той стороны раздался громкий вздох, потом быстрый топот босых ног по полу, ключ провернулся в замке, и дверь отворилась.

Мэтр Кристиан Жоли выглядел весьма потрепанно. Рыжая его шевелюра сплелась в феерическую прическу, он еще более похудел и выглядел болезненно, видно, от недоедания, взгляд мэтра был потерян и грустен. От адвоката несло перебродившим сидром и жареным луком.

Увидев меня, он остолбенел. Подбородок его задрожал, выражая бурю эмоций, обуревающих мэтра.

Я шагнул внутрь, оттеснив его вглубь комнаты своим корпусом, и прикрыл дверь.

— Вы! — обвиняющим жестом ткнул мне в грудь Жоли.

— Я! — пришлось мне согласиться с очевидным, и, подхватив его под локоток, я сопроводил его до постели и усадил, сам примостившись на табурете сбоку.

Жил мэтр скромно, даже более того. Скудного освещения из крохотного окна не хватало даже, чтобы рассмотреть обстановку комнатушки, поэтому мэтру приходилось жечь свечи, а когда они кончались, ходить по памяти, в полутьме.

— Ваша милость, шевалье де Брас, но как же вы тут?.. Почему? Зачем?

Жоли чуть не заикался, не находя слов и теряясь в собственных мыслях.

— Ну как же? — удивился я. — Я заключил с вами договор, воспользовался вашими профессиональными услугами, а вы еще спрашиваете?

— Но ведь дело закрыто… вы бежали…

— Я бежал, но дело вовсе не закрыто. Я требую оправдательного приговора! Мэтр, мэтр, ну не теряйте же сознание…

Жоли стало дурно, и он чуть было не отрубился, пришлось дать ему пару легких пощечин для порядка.

Когда его лицо вновь слегка порозовело, и он обрел способность говорить, то категорично заявил:

— Вам грозит эшафот, шевалье, и я ничего не смогу с этим поделать!

— Хорошо, мэтр, пусть так. В любом случае, у нас с вами остались неразрешенные финансовые вопросы…

При этих словах я вытащил кошель и положил его на топчан, служивший кроватью адвокату.

— Это что?

Жоли недоуменно посмотрел на меня.

— Ваш гонорар, мэтр, который вы уже полностью отработали. Здесь тысяча ливров.

— Сколько? Сударь… шевалье де Брас… монсеньор! Это все мне?

— Все вам, мэтр, до последнего су. Не ваша вина, что королевский судья, выражавший чужую волю, не принял ваши блестящие доказательства. С моей же стороны, уверяю, что полностью удовлетворен проделанной вами работой и считаю нужным рассчитаться с вами. Надеюсь, этой суммы хватит?

— Более чем! Господин де Брас, я не знаю, что сказать…

— Полноте, мэтр, откройте, наконец, контору, о которой мечтали, и я буду вашим первым клиентом.

Весь энтузиазм Жоли при этих словах погас, он огорченно всплеснул руками и сел обратно на топчан.

— У меня приостановили право на деятельность. На время разбирательств. Кое-кто считает, что я был соучастником в вашем побеге, милостивый государь. Нет, под стражу меня не заключили, но жизнь моя кончена…

Я заметил полупустую бутылку сидра, стоявшую возле топчана, и протянул ее адвокату.

— Освежитесь-ка, мэтр, и воспряньте духом. Нам предстоят великие дела! У меня для вас новое задание! Первое, что вы сделаете завтра с утра, это найдете себе арендный дом под контору, желательно неподалеку от Лувра, и съедете с этой мерзкой комнаты! А прямо после этого вы поступите следующим образом…

Примерно час я объяснял Жоли, что мне от него нужно, и покинул его дом, лишь полностью убедившись, что адвокат полностью понял мои нестандартные пожелания.

Обещания графа Рошфора — это, конечно, хорошо, но я решил устроить себе дополнительные защитные редуты, и мэтр Жоли мне в этом поможет. Не знаю, получится у него или нет, в любом случае, собственный адвокат в столице мне не помешает. Пусть мэтр развивается, обустраивается, матереет. Рано или поздно он мне пригодится. И если он будет считать себя должным, тем лучше. А лицензию ему мы вернем, в этом я был уверен. А если он успешно выполнит мои поручения, то лучшего и желать нельзя. Но не будем загадывать наперед — пусть человек работает, а там видно будет…

За всей беготней и встречами, время давно уже перевалило за полдень и близилось к вечеру, а я успел лишь позавтракать, и теперь желудок посылал мне ощутимые сигналы, мол, хозяин, позаботился о других, позаботься и о себе. Игнорировать эти призывы дольше было невозможно, и я решил поужинать в каком-нибудь приличном месте. Стряпня папаши Джозефа, признаться, мне порядком опротивела.

Д'Артаньян рассказывал, что одно из самых модных мест сезона — харчевня «Серебряная башня». Сам он там не бывал, как я понимаю, по причине катастрофической нехватки финансов, но, по его словам, кормили там более чем сносно. Туда-то я и отправился.

Харчевня находилась в развалинах на набережной Турнель и пользовалась огромным спросом среди аристократов. Добрался я туда за двадцать минут, все же в старом Париже все близко друг от друга, и нашел харчевню без особых проблем. Отсюда открывался прекрасный вид на Сену и остров Сите с собором Парижской Богоматери. Сюда мне еще предстояло наведаться во время воскресной мессы и узнать имя незнакомки с портрета.

Дьявол, она не выходила у меня из головы! Я уже слегка сомневался, не ошибся ли я, и реально ли девушка с портрета и девушка в портшезе — одно и то же лицо?

Надо срочно перекусить и немного выпить, выгнав из головы все лишние мысли. А потом отправиться домой и хорошенько выспаться. Сегодня никаких веселых вдовушек и прочих представительниц прекрасного пола, как и никаких попоек. Только сон и здоровый отдых! Решено!

Но поужинать мне не дали.

Мои ноздри уже улавливали ароматы местной кухни, весьма сносные, к слову, как вдруг кто-то весьма грубо схватил меня за плечо и попытался развернуть на сто восемьдесят градусов.

— Де Брас! Я не ошибся, это вы!

Я резко обернулся, скидывая чужую руку со своего плеча, и отступил на шаг назад, расширяя зону свободного пространства.

Передо мной стояли трое дворян, и хоть на них в данный момент не было гвардейских плащей, я узнал одного из них. Это был Пикара, тот самый гвардеец, который охранял зал суда в момент моего побега. В тот день он хорошенько меня запомнил, как и я его, так что ошибки быть не могло — я попался.

— Пикара? Я вас помню. Вы честно выполняли свой долг, но удача в тот день была не на вашей стороне.

Гвардеец злобно смотрел на меня, его усы топорщились, рука лежала на эфесе шпаги. Двое его товарищей стояли наготове по бокам. При любом моем движении, они начали бы действовать.

— Зато вы тогда подло напали со спины, — сказал Пикара. — Один из моих товарищей до сих пор вынужден пропускать караулы — вы сломали ему челюсть. А второй едва не истек кровью после удара в бедро. Доктор сказал, ему повезло!

— Я всего лишь защищал свою жизнь. Вы на моем месте поступили бы так же.

Пикара не хотел ничего слышать. Он был полностью уверен в своей правоте, и, в целом, я прекрасно понимал его позицию.

— Королевский суд приговорил вас…

— Судья даже не принял аргументы моего адвоката. Весь суд был фарсом, и вы это видели!

— Плевать! Я считаю, вы поступили бесчестно, и говорю вам об этом в лицо! Мои товарищи — свидетели этих слов!

Так, оскорбление нанесено, но, кажется, меня не пытаются арестовать, а провоцируют на драку.

— Вызываете меня на дуэль, Пикара?

— Вы все верно поняли, шевалье. Я сейчас не на службе, иначе мы схватили бы вас безо всяких разговоров. А раз я не на службе, то требую удовлетворения. Прямо сейчас!

— Здесь? — искренне удивился я. — Прямо на набережной, в двух шагах от Лувра? Ладно, я, по мне и так плаха плачет, но ведь пострадаете вы, и ваши товарищи. Дуэли, как вы знаете, запрещены. Собственно, по этому самому поводу мы и встретились с вами в суде…

Один из друзей Пикары приблизился к нему и что-то негромко сказал на ухо. Тот недовольно покачал головой, но все же внял убеждениям, и согласился.

— Хорошо, я знаю один дворик неподалеку, там нам никто не помешает. Изволите ли пройти с нами?

— А у меня есть выбор?

— Его нет.

— Трое против одного? И вы еще говорите о подлости?

— Драться будем только мы с вами. Один на один. Мои товарищи — люди чести, они подождут исхода поединка. А потом, если я буду убит, бросят вам вызов. И вы будете драться с ними по очереди.

Что-то это мне напоминало, но я лишь кивнул в ответ и произнес:

— Пойдемте же, господа. Показывайте дорогу! Надеюсь, я убью вас быстро и еще успею вернуться к ужину.

Первым шел Пикара, я за ним, а позади два его товарища. Выглядела наша компания настолько внушительно, что прохожие шарахались в стороны, освобождая дорогу.

Кажется, гвардеец завелся по настоящему, и уже не выпустит меня живым. Дело понятное, я оскорбил его, бежав из зала суда и ранив его однополчан, и это стало для него настолько личным, что он предпочтет прикончить меня своей рукой, чем сдать в руки правосудия.

Мы слегка попетляли по переулкам, прошли через прикрытую калитку, и вышли в замкнутый цветущий дворик, окруженный со всех сторон глухой стеной, увитой плющом.

Вокруг было тихо и спокойно, пели птички, и ни одной чужой души кругом. Все окна, выходящие во двор, были глухие.

— Здесь нам никто не помешает, де Брас.

— Скажите, Пикара, если я убью вас всех по очереди, то где мне найти лопату, чтобы закопать тела?

Два гвардейца за моей спиной расхохотались.

— А он мне нравится! Этот человек не лезет за словом в карман!

— Вы мне тоже нравитесь, господа, — обернулся я к сопровождающим, — мне будет грустно вас убить. Впрочем, если мы каким-то образом переживем сегодняшний вечер, то обещаю угостить вас ужином и самым лучшим вином, которое только можно найти в этом городе.

— Достойная речь, — похвалил второй гвардеец, — но пора приступить к делу!..

Я скинул плащ, колет, шляпу и перевязь на траву и приготовился к поединку. Страшно не было. Адреналин стучал в виски.

— En guarde![16]

Где-то я уже это слышал! Точно, в самую первую секунду своего появления в этом теле и этом веке. Ну что же, не я начал эту схватку, но и умирать я не намерен. Слишком много планов образовалось за это время, слишком много нерешенных дел требовали моего участия. Прости, Пикара, но зря ты встретил меня сегодняшним вечером.

Мы пошли друг напротив друга по импровизированному кругу, клинки слегка опущены вниз, походка танцующая, никто не спешил атаковать первым.

Мы обменялись парой ударов и вновь разошлись. Пикара был не дурак подраться, обладал немалым опытом и, зная мою репутацию, притирался к противнику, старался отыскать слабое место. Опасный человек!

И все же, Пикара не выдержал первым. Он резко атаковал, целясь мне сначала в грудь, потом в шею, затем в бедро. От первого выпада я просто ушел в сторону, второй отразил, а на третий — контратаковал. Но и гвардеец успешно блокировал два моих удара.

Когда говорят: сталь звенит — это не правда. Она скорее мерзко скрежещет, когда клинки скользят друг по другу. Звук этот неприятный и раздражает. Хуже только пенопластом по стеклу!

Мы продолжили танец. Я поднял кисть выше уровня сердца, и чуть опустил острие рапиры вниз. Пикара, наоборот, держал шпагу классически, снизу вверх, и опять ушел в глухую оборону.

Такая схватка могла длиться долго, до тех пор, пока один из участников не потеряет терпение и не совершит оплошность. Кажется, это поняли и друзья Пикары. Вот только вместо советов со стороны они придумали, как решить исход поединка иначе.

Мне повезло, что я заметил слева резкое движение воздуха и интуитивно отшатнулся немного назад, пропустив чужой клинок буквально в паре сантиметров от своей шеи.

Друг Пикары, нисколько не смущаясь, выругался и напал повторно. Третий гвардеец старался зайти мне со спины, держа шпагу в руке.

Вот она, сука, пресловутая дворянская честь!

Теперь они нападали на меня втроем, охватывая кольцом, и не давая возможности ретироваться.

Я бы сбежал, но все пути к отступлению были перекрыты.

Чужой клинок рассек мне левое плечо, второй — достал до ребер, к счастью, неглубоко и легко. Третий удар я отбил и отступил максимально назад, прижавшись спиной к стене. Дальше деваться мне было некуда, и против троих противников долго я не выстою. Черт! Неожиданно. Но, кажется, сейчас меня убьют. А это, как всегда, не вовремя. Только я начал вживаться в этот век.

— Пикара, оказывается, вы — подлец! И ваши жалкие дружки тоже! Трое на одного — не слишком ли?

— Собаке собачья смерть! — прорычал гвардеец.

Упомянуть что ли графа Рошфора или даже самого кардинала? Вряд ли мне это поможет. Пикара, что называется, закусил удила, и его удовлетворит только моя смерть. Конечно, появись тут Ришелье, собственной персоной, он бы остановил кровопролитие, но простое упоминание его имени — явно нет, поэтому я даже и не стал пытаться.

На какие-то мгновения сложился статус-кво: я прижат к стене, но еще вполне опасен, трое врагов стоят напротив, но тот, кто нападет первым, явно получит ответный удар, поэтому никто не спешит. При таком раскладе меня убьют в любом случае, без вариантов, но кого-то одного я прихвачу на тот свет с собой.

И в этот момент меня слегка переклинило. Общая усталость ли тому виной или моя обида на несправедливое устройство вселенной, забросившей меня невесть куда и когда, но я заорал, что было мочи, провоцируя и нагнетая:

— Трусливые ублюдки, собачьи дети, дерьмо трипперных шлюх — ваших мамаш! Смердящие трупы утопленников, пожранных и высранных раками! Гнойные нарывы слепых нищих! Pidorasy!

Уж не знаю, что достало их окончательно, возможно, русское слово в конце моей пламенной речи, которое я произнес с особенным чувством, — великий и могучий рулит во все времена! — но все трое взревели и одновременно кинулись на меня.

Кого-то, кажется, я успел ранить на подходе, а потом все смешалось в такую кучу, что думать и анализировать стало попросту некогда. Как в школьной драке на заднем дворе, стенка на стенку, только тут я был один против троих.

Первому подлетевшему ко мне я врезал открытым эфесом в лицо, кажется, выбил пару зубов и рассек кожу — кровь хлынула будь здоров! Но тут же меня повалили на землю, чей-то сапог наступил на мое запястье, рапира вывалилась из ладони, и мощный пинок под ребра заставил меня судорожно открывать рот, ловя ускользнувшее дыхание, а после первого пинка последовал второй и тут же третий. Я крутанулся, подсекая чьи-то ноги, но встать или отдышаться мне не дали — теперь начали бить по голове кулаками, навалившись сверху и прижимая меня к брусчатке дворика.

Это была уже не дуэль. Все превратилось в реальное месиво, когда остались лишь звериные инстинкты, и главный — желание выжить!

Проще всего для них было бы меня прирезать, но что-то пошло не так, и я еще мог сопротивляться. Чем и воспользовался по полной программе!

Я вцепился пальцами в ближайшее лицо, обхватил череп и надавил на глаза большими пальцами рук. В ответ раздался вой, полный боли и отчаяния, но руки я не разжал, хотя в этот момент мне пытались сломать позвоночник.

Наконец, под пальцами стало влажно и склизко, кажется, я все же выдавил его глазные яблоки, и только тогда я отпустил руки, пытаясь одновременно повернуться на бок. И тут же едва успел чуть отвести в сторону удар кинжала, перехватив запястья нападавшего.

Дыхания не хватало, я судорожно пытался получить хотя бы крупицу воздуха, но для этого надо было встать и отдышаться, а такого шанса мне не давали.

Пикара мощным ударом кулака отбросил меня в сторону от своего товарища. Больно, сука! Мои ребра трещали, но пока, вроде, выдерживали, не ломались. Третий гвардеец катался по земле, жутко воя и пальцами пытаясь прикрыть вытекавшую из глазниц жидкость.

— Что, гондоны, кто еще хочет попробовать комиссарского тела? — осклабился я, заговорив по-русски.

— Он сумасшедший, Пикара! На каком языке он говорит?

— Мне плевать! Убей его! Убей!

Я в этот момент умудрился подняться на ноги и вновь отступил до самой стены. Оружия у меня не было — рапира валялась в стороне, и добраться до нее я не успевал. Бежать из дворика возможности не имелось. Помощи со стороны тоже не предвиделось.

Долбанные французы! Лягушатники, ублюдки! Все россказни про благородство и честь — сплошная лапша на ушах. Знал же, ничему нельзя верить! А мы еще в детстве дрались на палках с пацанами во дворе, подражая храбрым французским дворянам прошлых веков.

Знал бы раньше, смотрел бы исключительно «Гардемарин»!

Сейчас же гвардейцы готовились завершить «дуэль».

Они приближались ко мне с клинками в руках, и по их лицам было понятно, что мне конец, пощады не будет, сейчас меня прирежут, как последнюю свинью.

Радовало лишь то, что третий гвардеец катался где-то рядом по земле, истерически завывая.

Надеюсь, сука, ты какой-нибудь пра-пра-прадед Макрона или Наполеона, и я хоть чем-то сумел выровнять ситуацию для будущего.

Пикара и его друг уже ничего не говорили, они готовились меня убить.

И тут причитания раненного прервал резкий скрежет, потом звук удара и после — глухие, но приглушенные стоны, словно уже не здесь.

Я повернул голову и мгновенно оценил ситуацию: третий гвардеец умудрился провалиться через насквозь проржавевшую квадратную решетку люка, прежде закрытую наросшей сверху травой, и теперь подавал голос, но откуда-то снизу, из-под земли.

Шанс!

Одним прыжком, лихо увернувшись от прямого выпада Пикары и миновав шпагу его товарища, я перекувырнулся по плитам и в следующее мгновение провалился в открытый проем люка, удачно приземлившись прямо на тело несчастного гвардейца, чем окончательно прикончил его. Он захрипел, выдыхая из поврежденных легких остатки жизни, и затих.

Сука! Сука! Сука! Так тебе!

Раз-два-три! Дышать ровно! Танцуем танго! Я все еще был в сознании, хотя упал метров на пять вниз, не меньше, но тело теперь уже окончательно мертвого гвардейца смягчило удар.

Встать на ноги. Получилось! Жив и даже могу передвигаться. Я находился в каменном коридоре, уходившем в две стороны.

— Вниз! За ним! Лестницу сюда!

Там, наверху явно не оставили попыток добраться до меня. Оружие я потерял, так что встретить врагов было не с чем. Хотя, стоп! Я быстро обшарил тело убитого гвардейца и с радостью обнаружил кинжал в ножнах, притороченный к его поясу. Шикарно! Теперь у меня есть автомат, хо-хо-хо!

Глянув по сторонам и не определив, какое из направлений более приоритетное, левое или правое, я плюнул на камни под ногами, и пошел налево.

Было темно и скользко, но выбора у меня не имелось. Те двое спустятся вниз быстро и со всей осторожностью, и кидаться на них с одним лишь кинжалом в руках — пустое дело. Гораздо перспективнее идти по мощенному камнями коридору как можно дальше, в надежде, что где-то впереди обнаружится еще один выход наверх, в тот самый грязный и вонючий город, который я только что презирал и ненавидел, и в который мне в эту секунду так хотелось вернуться.

Я шел, держась правой рукой за стену, и постоянно то спотыкаясь, то поскальзываясь на склизкой поверхности, в совершеннейшей тьме. Где-то позади слышался шум — мои преследователи уже спустились вниз и пытались понять, куда я делся. Собственно, вариантов у них было всего лишь два, и если они озаботятся и найдут факел, то по следам на мху, которым обросли все камни пола, быстро поймут, в какую сторону я ушел.

Воняло в туннеле, кстати, не слишком сильно. Это была не канализация, а обычный подземный ход, построенный неизвестно кем и неизвестно для какой цели. Может, кто-то ходил этим маршрутом к замужней любовнице, минуя забор и охранников. А может это был тайный лаз на экстренный случай. Главное, пол был каменный, нечистоты сюда не сливали, и рано или поздно, я был уверен, выход найдется.

Но чем дольше я шел во тьме, тем тревожнее мне становилось. Звуки преследователей за спиной давно затихли, я шел теперь не только в полной темноте, но и в полной тишине. Сюда, в подземное царство, не пробивался ни единый звук снаружи.

Я все еще держался правой рукой за стену, ни на миг не прекращая с ней физического контакта. Но внезапно мне пришло в голову, что если ход прежде уже разделялся, а может, и не один раз? Я же, идя вдоль стены, даже не видел этих перекрестков, и просто тупо шел и шел вправо вдоль стены.

В таком случае, вывод напрашивался ужасный. Первое, я хрен знает куда умотал, а ход не был просто коротким подземным переходом через улицу. Я брел уже минут сорок, а за это время можно пройти половину Парижа, и раз я до сих пор не выбрался, то где я сейчас нахожусь, под какой именно частью города, бог его знает. И второе, кажется, я слегка зассал. Надежды я еще не терял, но умереть, как индеец Джо — это последнее, чего бы я желал в этой жизни.

Время от времени я слышал, как совсем рядом со мной шуршали крысы, изредка ехидно попискивая. Еще не хватало, чтобы какая-то из тварей вцепилась мне ногу, или в шею. Пока обходилось. Я сжимал кинжал в левой руке, но сумел бы я отбиться от нападения в такой тьме? Вряд ли. Если шебуршание слышалось слишком уж близко, я останавливался и негромко покрикивал во тьму, надеясь отпугнуть местных обитателей.

С другой стороны, раз есть крысы, значит, есть и выход. Не святым же духом они тут питаются! Но, как я не вглядывался, пока не замечал ни малейшего просвета. Еще повезло, что ход был сухой, и хотя временами я скользил на мху, но мне не грозило выбрести к затопленной части туннеля. Удивительно, ведь начинался ход в непосредственной близости от Сены. Умели же строить. Богатыри! Только где хренов выход?

Вот только руки вместо гладко обтесанного камня уже давно натыкались на острые кромки торчащих осколков, а под ногами вместо подогнанных плит пошел камень вперемешку с известняком. Получается, я выбрался из искусственно сотворенного хода и углубился в проход естественный, что было гораздо хуже. Это означало, что выход наружу я пропустил и теперь мог блуждать неделями в старых каменоломнях — а это были именно они.

Сердце внезапно застучало, как ненормальное, кровь прилила к голове, воздуха перестало хватать.

Это что у меня, паническая атака?

Я остановился, сел, прислонившись спиной к стене, и попытался успокоиться. Глубокий выдох, вдох! Все хорошо, тело расслабленно, дыхание нормализуется.

Блять, я что ботаник-задрот, чтобы играть в такие игры? Я же прошел две большие войны и несколько десятков мелких компаний — вот и очередная порция воспоминаний пробилась, — у меня нервы — стальные канаты! Откуда эта паника?

Всему виной темнота и замкнутое пространство. Так, я это осознал, значит, уже победил. С обоими факторами я не мог ничего поделать, нужно было их принять.

Неужели я боюсь этого? Сколько я уже под землей? Два часа, три? Ерунда! Только пить хочется.

Когда-то одна девяностолетняя старушка в лифте сказала мне, что самое страшное в жизни — это ослепнуть и потерять способность передвигаться. Крепко меня тогда зацепили эти слова.

Два главных ее страха — они стали и моими страхами.

Ослепнуть и потерять способность ходить.

Нет!

Встать и идти. Сил еще много, а все страшилки — лишь в голове. Или, как вариант, вернуться назад и поискать иные маршруты. Что перспективнее?

С одной стороны, гладкие стены и мощеный пол — признак присутствия человека. Но тут же возникает вопрос: а как давно в тех местах был этот самый человек? Судя по всему, очень давно.

С другой стороны, если я попал в старые каменоломни, то рано или поздно я найду дорогу, и выберусь наружу. Вот только, насколько быстро?

Я, наконец, решился и пошел дальше. Все признаки паники как-то сами собой отступили, вот только я все время пытался гнать от себя простую мысль — мне отсюда не выбраться, это конец.

Иногда я отдыхал, все больше хотелось пить, но даже на стенах не было влаги, сухой холодный известняк. Потом я сделал привал, прислонился к стене и уснул, стараясь выбросить из головы все мысли. Это получилось на удивление легко, и сколько я проспал, сложно сказать, но немало, потому что очнулся я отдохнувшим, полным сил и посвежевшим, как физически, так и морально. Страх отступил, я вновь верил в себя, несмотря на окружавшую тьму.

Следующий час я брел и брел вперед, держась за стену, чтобы не потерять единственный ориентир, и когда дурные мысли вновь начали возвращаться в мою голову, я что-то учуял.

Мне показалось, что откуда-то спереди потянуло запахами костра, настолько легкими, что это могло быть просто игрой воображения, и все же я ускорил шаг, как только было возможно. И, чудо — вокруг стало чуть светлее, я уже мог разглядеть стены коридора, и камни под ногами, и свои руки. А еще через пять минут я вышел к пещере.

Сначала я услышал мерный шум, который все разрастался, по мере моего приближения. И лишь, когда я осторожно выглянул из проема наверху, то понял, что все это время слышал голоса множества людей, которые ругались, спорили, орали друг на друга, общались, даже пели, и все это происходило в просторной пещере, обустроенной под пристанище людей, обделенных деньгами и прочими благами общества.

— Эй, Сюзи, подкинь-ка дровишек, огонь почти погас! — забасил неприятный мужской голос поблизости.

— Следить надо было! Я лишь на пару минут отошла! — женский голос был не менее отвратительный, хриплый, пропитый.

В перепалку вклинился еще один, помоложе:

— Крыса! Лови ее! Жирная! Сожрем!

Мне повезло, что ход, которым я шел, окончился чуть выше уровня пещеры, метра на четыре, но этого хватало, чтобы оставаться незаметным и в то же время суметь осмотреть все пространство передо собой.

Пещера была достаточно просторна, но не бесконечно огромная, размерами сравнимая со средней станцией метро. И здесь жили люди. Отбросы общества: нищие, побирушки, инвалиды без рук и ног, уроды всех мастей — полный набор!

И вот тут уже запах стоял — будь здоров! Говном и мочой воняло так, что я чуть было не проблевался, хотя, казалось бы, привык уже к местным реалиям.

Люди в пещере жили в импровизированных шалашах, собранных из веток деревьев, у некоторых основой служили камни, другие просто лежали на полу, стараясь жаться поближе к многочисленным кострам. Тут же рядом на костре готовили пищу в массивном старом котле. Повар что-то сосредоточено помешивал длинной деревянной палкой.

Реальный бомжатник в худшем из вариантов. Антисанитария тут была такая, что удивительно, как эти люди со всеми их болячками и язвами еще двигались, шевелили руками и ногами, испражнялись и потребляли пищу.

Пещера была тускло освещена, свет пробивался сквозь крошечные проемы в своде, туда же уходил дым, иначе люди давно угорели бы на месте.

Самое гнусное, что я не видел возможности пробраться к выходу мимо этих людей. Меня непременно заметят, и тогда, пипец, к гадалке не ходи.

Пролежав на своем месте минут десять, я заметил, что люди уходили и приходили лишь в одном направлении. Значит, там был выход наружу. Но добраться до него я не мог.

Оставалось лишь дождаться ночи, когда большинство обитателей пещеры уснет, и попытаться прокрасться по краю, в надежде, что никто меня не заметит.

И тут я сделал лишнее движение, камни подо мной внезапно поехали вперед, и я вместе с ними. Руки бессмысленно хватались за все, до чего можно дотянуться, но это уже не помогало. Я рухнул вниз вместе с грудой земли и мелкого камня, каким-то чудом умудрившись смягчить падение и не повредить себе ничего, но все же удар о землю был такой силы, что полностью выбил из меня дыхание на добрых пару минут.

И пока я очухивался и судорожно пытался протолкнуть воздух в легкие, к моей шее приставили ржавый нож, надавив так, что кровь потекла по клинку, а я замер на месте, боясь шевельнуться.

Обрадованный мужской голос у самого моего уха громогласно заявил:

— Да у нас тут благородный господин! Давненько я таких не резал! Свежее мясцо!..

Мясцо? Людоеды? Лучше было погибнуть от рук гвардейцев, чем оказаться сваренным и сожранным местными бомжами.

Но выбора не было, меня резво подняли на ноги, окружили со всех сторон, крепко держа руки — не шевельнуться, зато нож убрали от моей шеи. Смрад от этих подобий хомо-сапиенс исходил такой, что хотелось застрелиться, лишь бы не ощущать столь мощные ароматы.

Кинжал выпал у меня еще во время падения, я был полностью безоружен.

— Дворянчик-то ободранный нам попался! — заржал кто-то справа.

— Ничего, зато мясо молодое, вкусное! — облизнулась раздутая от жира бабища с сальными волосами и огромной бородавкой на носу.

Лица, обращенные ко мне, хоть и принадлежали людям, но ничего человеческого я в них не видел: осклабленные беззубые морды, покрытые струпьями, коростой и болячками, с ничего не выражающими, тусклыми взглядами. У некоторых были видны раны, в которых, клянусь, шевелились личинки и черви. Что уж говорить про банальных вшей, крупных и наглых, которыми тут страдали все поголовно. Одеты местные были даже не в обноски, а в реальную рванину, сквозь которую просвечивали грязные, испещренные язвами тела.

От отвращения и омерзения, которые я не мог перебороть, меня скрутило и все же стошнило, и лишь это дало мне свободу: руки, державшие меня, на пару мгновений разжались, но этого хватило.

Я резко разогнулся, ударив затылком в лицо стоявшего позади нищего, да так удачно, что, кажется, сломал ему нос, второго пнул со всей дури по колену, третьего оттолкнул и тут же бросился сквозь окружившую меня толпу, яростно работая локтями.

Бабища с бородавкой заверещала и потянула ко мне пальцы, пытаясь схватить за одежду, но я мимоходом врезал ей, сворачивая челюсть, и визг перерос в хлюпающий хрип.

И все же нищих вокруг было слишком много, несколько десятков, и только благодаря эффекту неожиданности меня еще не сбили с ног, и я даже сумел прорваться через первое кольцо, окруживших меня людей.

Но со всех сторон ко мне спешили все новые и новые бездомные, и я видел, что к выходу мне никак не пробиться: снесут и затопчут.

Я оказался у костра, над которым на крепкой рогатине висел котел с варевом. Рядом валялась окровавленная шкура, кажется, мелкой собаки, а над ней кружили жирные зеленые мухи. Недолго думая, я пинком сшиб котел на землю и подхватил рогатину — хоть какое-то оружие!

Из костра выплеснулось содержимое — отвратительного цвета полужидкая бобовая похлебка и еще пара кусков чего-то, я даже не сразу понял — чего именно. А когда сообразил, то чуть вновь не согнулся в приступе рвоты. Среди рассыпавшихся бобов валялись две человеческие руки, грубо откромсанные по локоть.

Значит, то была не собачья шкура, а человеческий скальп!

Все-таки они не шутили, вокруг настоящие парижские каннибалы. Они жрут людей, и меня сожрут, если смогут!

Рогатина оказалась что надо — опаленная на огне почти до прочности стали и заостренная на концах, с такой хоть на медведя выходи!

Первым на меня прыгнул коротышка с лицом, полностью покрытым коростой. С ним я справился легко: ткнул рогатиной, пробив шею, тут же ногой сбил тело, освободив оружие, и крутанулся, отражая следующую атаку. Меня чуть не достал тип с кривым ножом, я еле успел отпрянуть немного назад, и мощным пинком пробил ему прямо между ног — это единственное, что я успевал сделать.

Хватило. Нищий согнулся и заорал от боли, а я все крутился и колол, направо и налево, не останавливаясь ни на секунду. Попадал я в лучшем случае один раз из пяти, но удары отпугивали нападавших, заставляя их отступать. Они мешали друг другу, и только поэтому я был еще жив.

Но было понятно: долго так продолжаться не могло, первая ошибка — и я труп!

В какой-то момент я оказался прижат спиной к скале, до выхода из пещеры казалось еще очень далеко, а передо мной стояли сразу пятеро нищих, причем все с оружием в руках. У троих — короткие дубинки, у двоих — ножи. Длина моей рогатины давала небольшое преимущество, и напади они одновременно, одного бы я наколол на древко, но от остальных уже бы не отбился.

И все же, никто из них не хотел быть тем самым первым, кто гарантированно умрет в эту минуту.

Поэтому они окружили меня полукольцом, отрезая пути к бегству, но не нападали, тянули, каждый ждал, что сосед рискнет раньше. Умирать не хотел никто, и момент затянулся.

— Зачем я вам? Живым я принесу больше пользы, чем мертвым! — я крепко держал рогатину, тыкая ей то влево, то вправо, а спиной ощущая крепость камня.

— Какая от тебя польза, дворянчик? — просипел один из нищих, еще крепкий на вид мужик лет тридцати.

— Деньги! У меня есть деньги, там, наверху, и я поделюсь с вами! Клянусь!

Сиплый рассмеялся, желтая слюна свисала из уголка его рта, дотянувшись до самой груди.

— Чтобы аристократ да сдержал свое слово? Ни за что не поверю!

— Мне нет до вас дела. Зачем мне обманывать? У меня есть тысяча ливров, и я отдам их в обмен на жизнь.

— Тварь! Не верю ни одному твоему слову! — Сиплый неистово затряс головой, как припадочный. — Лживые, лживые мрази, все вы там! Убью! Обещаю! Убью и обглодаю твое лицо!

Он дернулся было ко мне, я приготовился ударить, но неожиданно на плечо сиплому легла тяжелая рука крупного и высокого нищего, весом далеко за сотню килограмм, но не толстого, а, скорее, с телосложением штангиста.

— Подожди-ка, Зуб, вечно бы тебе жрать. Человек-то дело говорит! Сожри, вон, товарища своего, которого этот прикончил, пока Сюзи его одна не употребила!

Сиплый замер и завертел головой, да и я бросил короткий взгляд туда, куда указывал здоровяк. Бородавчатая баба очухалась от удара, раздобыла где-то топор и мощными ударами разделывала тело убитого мной несколько минут назад человека.

Громила, между тем, продолжал:

— Тысяча ливров, ваша светлость? И как же нам заполучить эти деньги?

— Вы меня отпускаете, я отдаю вам деньги. Или вы меня убиваете, потом, наверное, сварите и съедите, но поверьте, мое мясо не стоит и десятой доли от этой тысячи. Я сухой и жилистый, похлебка получится без навара.

Здоровяк засмеялся, чуть откинув голову назад и широко открыв рот, в котором недоставало доброй половины зубов, а те, что остались, были остро наточены, словно звериные клыки. Сколько глоток он ими перегрыз, я и представлять не хотел.

— А вы смельчак, ваша светлость. Шутите перед смертью! Вы же понимаете, отсюда вам не уйти. Да и не выглядите вы, как человек, у которого есть тысяча ливров. Вы не из Гаскони, случаем?

— Я из Наварры. А деньги у меня есть, и вы их получите, клянусь честью!

В доказательство я вытащил левой рукой кошель и, и коротко размахнувшись, веером швырнул оставшиеся внутри монеты прямо под ноги нищим. Сколько там было точно, не знаю, пистолей десять, не меньше, но блеск золота сыграл свою роль. Несколько человек тут же кинулись собирать монеты, наплевав на все вокруг, завязалась короткая потасовка, но ее быстро прекратил здоровяк — я про себя начал называть его королем нищих. Он коротко врезал одному, пнул другого, и все временно успокоилось.

Честно, я бы не соврал и отдал эту тысячу до последнего су, а потом собрал бы отряд и выжег бы эту пещеру дотла, вместе со всеми ее обитателями. Такие существа — уже не люди, они не имеют право на существование!

Видно, что-то мелькнуло у меня во взгляде, и нищий это чутко уловил.

— Не нравится вам здесь, верно? Брезгуете такими, как мы? Считаете себя выше. Думаете, что не опустились бы так глубоко на дно ни при каких обстоятельствах. Верно говорю?

Я уже чувствовал, что договориться не получится и приготовился к последнему бою. И все же ответил, выигрывая для себе еще пару мгновений:

— Человек слаб, каждый решает за себя, а я не священник, чтобы отпускать грехи.

— Но и умрете вы без покаяния…

Он прыгнул на меня с места, двигаясь столь быстро и легко, словно и не весил добрый центнер с гаком, и если бы я не ожидал нападения, то он сшиб бы с ног, а остальные довершили бы дело.

Но я успел отреагировать, двинувшись не в одну из сторон — там бы меня перехватили, а прямо навстречу нищему, успев в последний момент, прежде чем мы встретились на полдороге, выставить рогатину, уперев ее нижним концом в землю.

Но то, что сработало бы с разъяренным кабаном, не сработало с человеком.

Нищий успел увернуться, каким-то невообразимым образом скрутив тело прямо в воздухе и буквально изменив траекторию полета, ускользая от удара. Если бы я не видел это своими глазами, то сказал бы, что подобное невозможно физически.

Однако и меня он задел лишь плечом, но этого касания хватило, чтобы я пошатнулся. Сам же нищий с размаха впечатался в скалу, крепко ударившись и головой, и всем телом.

Оценивать повреждения, которые он себе причинил, у меня не было времени. Я лишился своего единственного оружия, и тут же на меня набросились оставшиеся враги. К тому моменту их стало даже больше, к нашей стычке присоединились и другие, до этого бесцельно бродившие по пещере.

Кто-то упал мне под ноги, другие повисли на руках, заваливая, я споткнулся о тело и полетел через него, умудрившись все же освободить правую руку, в левую же намертво вцепился сухой, как палка, оборванец, с белесыми глазами.

Сверху навалились кучей, погребая меня под телами. Ни о каком сопротивлении уже не могло идти и речи, я из последних сил свернулся калачиком, закрывая голову руками, а поверх меня все громоздились и громоздились новые тела.

Куча мала! Как в детстве, когда по этому призыву устраивалась общая свалка. Я всегда терпеть не мог эту игру, даже если находился не снизу, а сверху горы из тел. Быть раздавленным — худшая из смертей. Теперь же я был в самом низу, а каждый наваливающийся сверху был взрослым мужчиной и весил минимум килограмм шестьдесят.

Почему они не убили меня сразу? Я их так испугал, что лишь массой они рискнули напасть? А сейчас уже и они находились не в самой выигрышной ситуации, я был спрятан под их телами, и ткнуть в меня ножом в такой ситуации было сложно. Но масса давила, я уже был на грани, и воздуха перестало хватать, я судорожно дышал, стараясь втянуть в легкие хотя бы крупицу кислорода, но вдыхал лишь вонь от давно не мытых тел, прессовавших меня людей. От этого мне становилось только хуже, но ни вырваться, ни как-либо пошевелиться я уже не мог.

Все вокруг что-то кричали, но я не разбирал ни слова, да и не пытался это сделать. В какой-то момент я понял, что еще несколько секунд, и я не выдержу, попытаюсь вырваться из западни, что невозможно в принципе, и тогда мне точно конец.

И когда я уже готов был сдаться, внешнее давление ослабло, а через полминуты и вовсе исчезло. Я все так же лежал, свернувшись, но куча-мала распалась, развалилась на составляющие. Нищие бежали прочь, пригнувшись и прикрывая голову руками, а в них размеренно и неторопливо стреляли солдаты, шедшие ровной шеренгой со стороны того самого выхода, до которого я так и не добрался.

— Залп! — донесся до меня приказ сержанта.

Мушкеты грянули, вверх взметнулся пороховой дым, а несколько нищих рухнули мертвыми телами. Кто-то еще дергался, кто-то уже отдал богу душу, остальные пытались разбежаться, спрятаться от неминуемой смерти, но бесполезно, солдат было слишком много, и пока отстрелявшиеся перезаряжали мушкеты, вперед выступила вторая шеренга.

— Залп!

Жирная Сюзи получила пулю в голову, отчего голова взорвалась, как спелый арбуз. Бабища упала прямо поверх мертвеца, которого так и не успела разрубить на части. Приятного аппетита, сука!

Нищему, которого звали Зуб, мушкетная пуля оторвала руку, и он корчился в десяти метрах от меня, изрыгая проклятья, но медленно затихал.

Самого же здорового нищего с заточенными зубами я, как ни старался, так и не увидел. Он умудрился скрыться в воцарившейся суматохе. Может, знал какой-то иной выход из пещеры, которым и воспользовался.

Мне хватило ума не пытаться встать, иначе кто-нибудь из солдат обязательно пальнул бы в мою сторону, разбираться кто есть кто у них не было времени. Да и выглядел я ничуть не лучше местных оборванцев: весь поцарапанный, грязный, в разодранных одеждах, с многочисленными синяками и ссадинами. Бомжара, хоть фотографироваться на социальный плакат о падших людях!

— Залп!

Еще раз громыхнуло, да так, что уши заложило от эха, отражавшегося от сводов пещеры. Потом стало тише, если не считать криков и стонов раненых, которых без всякой жалости добивали клинками. Солдаты не щадили никого, даже детей. К счастью, детей в пещере было немного, а самых крохотных, тех, что еще не умели ходить, оказалось всего пара. Их не тронули. Один из солдат сложил их, словно котят, в плетеную корзину, и куда-то утащил.

Пришло время заявить о себе, пока меня мимоходом не прикончили.

Я очень осторожно распрямился, вдыхая, наконец, полной грудью, и поднялся сначала на колени, а потом и на ноги. Ребра вроде уцелели, и даже бок не тянуло после раны, но общее состояние моего организма оставляло желать лучшего. Знавал я и более счастливые деньки, но я жив — и это главное!

Несколько солдат бросились ко мне с оружием в руках, намереваясь прикончить на месте, но я вновь отступил к спасительно скале и громко крикнул, обращаясь к сержанту, стоявшему шагах в десяти от меня:

— Помогите! Меня хотели убить! Мое имя шевалье де Брас!

Черт, надо было назвать другую фамилию, но имя вырвалось непроизвольно. Главное — подействовало. Солдаты остановились, хотя и не опускали оружие, а сержант заинтересованно подошел ближе.

Выглядел он солидно: крученные усы, покатые плечи, плотный и крепко сбитый, как боец ММА, он внушал уважение одним видом, и явно мог наставить на путь истинный любого их своих солдат — внушительные кулаки служили тому подтверждением.

— Шевалье де Брас, вы сказали? — с сомнением поинтересовался сержант, оглядывая мой весьма потрепанный вид.

— Совершенно верно! Я случайным образом попал в плен к этому отребью, и лишь чудом, благодаря вашей помощи, остался жив!

Кажется, моя речь убедила усача, и он, уже чуть менее подозрительным тоном, пояснил:

— Мы давно искали их логово. Эти люди, тьфу, — он презрительно сплюнул, — это даже не люди, они убийцы и трупоеды. На их счету десятки жизней! Вам очень повезло, ваша милость, они обычно не оставляют свидетелей, поэтому их так сложно было отыскать.

— Я ваш должник, сержант, можете располагать мной! И, конечно, выбирайте таверну, приглашайте ваших людей, кого сочтете нужным — я за все плачу! Только дайте мне немного времени привести себя в порядок. Видите ли, мой гардероб нуждается в полном обновлении…

— Да уж, — сочувственно кивнул сержант, — я распоряжусь, чтобы вас проводили до вашего дома. Иначе, боюсь, вас арестует первый же патруль. Вид у вас сейчас, и правда, не блистательный.

— Крайне признателен вам за заботу! Назовите мне ваше имя, а так же место и время, где я смогу по достоинству отблагодарить вас и ваших людей.

Сержант заулыбался.

— Ваша милость, это честь для меня. Зовут меня Пиверт, и я непременно приду и захвачу с собой пару товарищей, раз вы приглашаете. «Веселый кабан» — знаете такое местечко? Будем там нынче вечером часиков в семь.

— Непременно отыщу, сержант, будьте уверены. Я весьма ценю свою жизнь, а вы ее сегодня сохранили. Кстати, у этих нищих был главарь — крупный человек с заточенными, как у зверя, зубами. Кажется, я не вижу его среди мертвецов.

Улыбка Пиверта погасла.

— Этого типа зовут Банжи, мы долго за ним охотились. Если он ушел — это очень плохо!

Я покивал, соглашаясь, но острозубый точно свалил, и найти его сержанту будет непросто. На том мы и разошлись. Пиверт выделил мне одного солдата, который вывел меня наружу.

Я прищурился от яркого солнечного света. За время, проведенное под землей, я начал привыкать к темноте и вечным сумеркам.

На улице было раннее утро — это значило, что я провел под землей целую ночь. Есть хотелось дико, но одно только воспоминание о котле с похлебкой из человеческих останков отбивало всяческий аппетит.

Снаружи дежурили еще человек двадцать, видно, на всякий случай. Мы оказались далеко за городом, километрах в трех от Парижа, ниже по течению Сены.

Сейчас я понимал, что мне дико повезло пройти подземными ходами и в принципе отыскать выход наружу. Я мог бродить под землей до самой своей смерти, в полной тьме, без пищи и еды. И в итоге остаться там сухой мумией, которую, может быть, обнаружили бы лет через триста археологи.

Мне выделили лошадь, но одного не отпустили. Солдат оседлал вторую лошадь, и где-то через час мы уже подъезжали к отелю «Святого Фиакра», напротив которого арендовал дом мой слуга. Появляться у д'Артаньяна в таком потрепанно виде я посчитал моветоном.

Я вернул лошадь и мой провожатый отправился восвояси. У меня не было в кармане ни су, чтобы отблагодарить его, поэтому я пригласил солдата вечером в «Веселый кабан» присоединиться к намечающейся вечеринке.

Ворота были чуть приоткрыты, и я без стука и криков зашел во двор. Внутри было уже чисто и опрятно — Перпонше навел идеальный порядок. Чуть в стороне стоял слегка кособокий, заваленный на одну сторону экипаж — кажется, мой слуга начал приобретать первые кареты.

Один из работников методично мел двор. Увидев меня, он отложил метлу в сторону и скрылся в доме. А через пару минут оттуда колобком выкатился Перпонше, взволнованно всплескивая руками.

— Мой господин! Вы ли это? Что случилось, вы целы, не ранены? Нужно ли вызвать доктора? Или священника?..

— Закрой рот! — прервал я поток вопросов, а когда Перпонше, наконец, замолк, приказал: — Горячую ванну, мыло, еды и вина, живо! А после позови любого портного, и пусть принесет готовую одежду. Еще купи мне рапиру и дагу. Мои вещи, видишь ли, поистрепались, а оружие потерялось. Ночь была трудной, шевалье устал, шевалье нужен легкий релакс…

Несмотря на насыщенный событиями вчерашний вечер и столь же яркое утро, я оказался практически цел, совершенно здоров, но совершенно вымотан физически. Ну не считать же за серьезные ранения пару царапин, да несколько синюшних отеков по всему телу. После того, как меня чуть было не сварили в котле, все прочее казалось несущественными мелочами.

Несколько работников Перпонше притащили огромное деревянное корыто в одну из комнат второго этажа и вскоре наполнили его горячей водой, которую грели прямо во дворе на костре. Уж не знаю, где они раздобыли это корыто — не течет и ладно. Я скинул с себя истрепанные одежды и с огромным наслаждением опустился в воду.

Может быть, зря мы вышли из воды на землю? Плавали бы себе в океанах и проблем не знали. Вода смывает все. Жаль, что я не человек-амфибия, уплыл бы к хренам собачьим подальше от всех людей, только бы меня и видели…

Я настолько расслабился, что задремал, и проснулся только когда вода в корыте начала остывать. Даже про еду забыл, а Перпонше и не беспокоил, видел, как я умотался.

Судя по солнцу, дело близилось к полудню. Это же надо, сколько энергии забрали у меня произошедшие события, что меня просто врубило на пару часов!

На табурете рядом с корытом уже лежало мужское исподнее, аккуратно сложенное в стопочку. На вид чистое, стиранное, хотя явно ношенное. Ну да ладно, не до жиру.

Я быстро надел трусы до колен и нижнюю рубашку, а вот с верхней одеждой все оказалось куда печальнее — ее просто не было. Если, конечно, не считать мои сапоги — единственный уцелевший предмет гардероба. Все остальное можно было выкидывать со спокойной душой. Шляпу я тоже потерял, как и шпагу и кошель. И если бы не Перпонше, остались бы и у меня, как у латыша, только х. й, да душа!

— Перпонше! Что у нас с обедом?

Он, словно ждал за дверью, тут же вкатился в комнату, самолично держа в руках поднос. За ним вошли двое работников, те самые, что прежде приносили корыто, только теперь они тащили стол, который тут же обильно сервировали.

Но меня в данный момент интересовало скорее количество еды, чем ее качество. А всяческой снеди Перпонше и его ребята натащили изрядно.

Я ел и ел, и не мог остановиться. В одной руке я держал жареную куриную ногу, периодически откусывая от нее, в другой — ломоть сыра, потом отдал должное рыбе, жареной в кляре, затем очередь дошла лукового супа, ну и закончил я кишем — несладким пирогом с беконом, яйцом и сыром. Все это я запил слегка разбавленным вином, и только когда на столе не осталось ни крошки, сыто рыгнул и добродушно махнул Перпонше, которые терпеливо обслуживал меня за обедом.

— Гляжу, ты славно обустроился. Портного вызвал?

— Ждет снаружи. Ни в какую не хотел приходить! Говорил, мол, к нему на примерку даже герцоги лично приезжать не гнушаются, но я ему объяснил, что вы совсем голый, без одежды, и если вы явитесь к нему в таком виде, — а вы непременно явитесь, я вас знаю, — то ему же будет хуже.

— Что с оружием? Купил?

— Да, — Перпонше исчез за дверью и вскоре вновь появился, держа в руках рапиру в ножнах и кинжал.

Я быстро осмотрел приобретение и остался доволен. Прекрасная кованная сталь, клинок примерно сто десять сантиметров, вес — около полутора килограмм, отлично лежит в руке. Дага тоже не подкачала — надежное оружие — то, что надо!

— Запиши все покупки в расходы. А сейчас зови портного!

В комнату зашел весьма недовольный лысый мужчина лет пятидесяти. С ним было трое молодых помощников, которые тащили объемный сундук.

— Мэтр Жиль, — представился портной, оценивающе оглядывая меня с ног до головы.

— Шевалье де Ла Русс. Мне нужно одеться!

— Это я уже знаю, — ворчливо ответил Жиль, — и если бы не крайний случай, я ни за что бы не согласился прийти сюда…

— Ваши услуги будут щедро оплачены, мэтр!

— В этом я нисколько не сомневаюсь. Итак, приступим! Что бы вы хотели получить?

Я ненадолго задумался, потом выдал список:

— Камзолы! Три штуки! Один серебристый с узорами, второй — красный, выходной, и третий — темный, на каждый день! И чтобы в каждом были внутренние карманы! Плюс штаны в тон, и чтобы с ширинками, но только строгих цветов! И никаких бантов, широких рукавов и прочей гадости. Рубашек с десяток. Нательное белье. А поверх камзола нужна куртка, такая, знаете ли, вроде кафтана, длинная, точно по корпусу, с разрезами по бокам и сзади.

— Как вы сказали? Точно по корпусу? Интересно! Я так ее и назову «Жюстокор»[17].

— Называйте, как хотите. Сейчас я вам все быстро зарисую. Есть бумага и уголек?

Следующий час я объяснял мэтру Жилю, что конкретно от него требуется. Оказалось, я неплохо рисую. Местная мода мне не слишком нравилась, вещи были неудобные, с множеством застежек и завязок, бантов и лент, поэтому я заказал мастеру то, что было более удобным и практичным с моей точки зрения.

Если таким образом я слегка ускорил прогресс в костюме, не страшно. Все равно мода циклична, так что я бы не удивился, если бы в Москве XXI века вновь стали бы носить то, что носили несколько столетий назад в Париже.

Наконец, мы закончили с мэтром, он обещал все исполнить в самое ближайшее время и доставить вещи сюда, заказ его заинтересовал. А пока же, из сундука были вытащены готовые вещи, которые подручные мэтра быстро подогнали по моей фигуре.

На прощание мэтр поклонился мне и сказал:

— Знаете, шевалье, вы мне напомнили одного молодого человека… нет, не внешностью, вы с ним совсем разные… но ваша манера разговора — он тоже изъясняется странно. Вроде и говорит по-французски, а ощущение, будто иностранец…

— А не тот ли это молодой человек, который придумал ширинку? — уточнил я.

— Именно. Шевалье де Бриенн! Вы с ним знакомы?

— Встречались, — туманно ответил я. — В детстве играли на одних и тех же лужайках!

— Это многое объясняет, — задумчиво покивал мэтр и удалился.

Ох уж этот де Бриенн, в который раз он мне попадается, а когда встретились лично, надо же, разъехались, практически не перекинувшись ни единым словом. Что-то в тот момент меня спугнуло, некое предчувствие. Да и он, судя по всему, не горел желанием пообщаться по душам.

Могло ли быть так, что он мой собрат по несчастью, и тоже гуляет по Франции в чужом теле? Или это бред, и таких совпадений не бывает. Но ширинку-то он изобрел! Говорит это о чем-то или нет? И русский язык знает.

Мне бы вспомнить хоть что-то из прошлой жизни. Может быть, тогда я подобрал бы ключик и к де Бриенну. Пока же в аббатство, в которое он меня приглашал, лучше не соваться, толку от этого не будет.

Ну, встретимся мы, и что спросить? Месье, не вас ли я встретил давеча на Патриарших?

У меня был пузырек от доктора Бомарше, но я так и не решился вновь попытаться пробудить свою память. Да и со временем полный затык — то люди Рошфора меня похитили, то гвардейцы напали, то людоеды пытались сожрать. Недосуг!

На самом же деле я не спешил с адским коктейлем, как Бамарше там его называл — «Пробуждение», еще и потому что не хотел впадать в беспамятство при д'Артаньяне.

Он меня приютил, а я буду изображать припадочного. Некрасиво! Нет, лучше подожду немного, пока обстановка не позволит чувствовать себя более уверенно. А может, остаться у Перпонше и здесь попробовать средство доктора? Вариант. Но не сегодня. Сначала надо завершить текущие дела, решить все проблемы, которых скопилась прорва, а потом спокойно заниматься экспериментами.

Перед тем, как покинуть дом, я отыскал Перпонше во дворе. Он давал наставления высокому курчавому парнишке, но, увидев меня, отослал парня прочь, чему тот был несказанно рад.

— Как бизнес движется? — поинтересовался я.

— Господин? — не понял Перпонше.

— Дела, спрашиваю, как идут?

— Забрал трех лошадей у месье Пьера, как вы мне приказали, через несколько дней куплю еще двух. Отличные лошади! Договорился по поводу экипажей. Сказал мастеру все, как вы объяснили. К концу недели будут готовы, и сразу планирую начать брать заказы. Людишки слегка туповаты и будут воровать, но за этим я услежу.

— Во-первых, закажи огромную вывеску. Пусть на ней напишут: «Святой Фиакр. Прокатные экипажи для всех!» И у хорошего художника закажи, не скупись. Пусть нарисует что-нибудь по теме. Открытую карету, например, а в ней кавалер и дама. И оба улыбаются счастливо. Понял?

— Как же не понять, милостивый государь, все сделаю.

— Второе. Нам нужна реклама, которая, как известно, двигатель прогресса!

Перпонше вновь захлопал глазами, даже не пытаясь осознать сказанное. Я тяжело вздохнул и пустился в объяснения.

— Дело у нас новое, людям незнакомое. Как они узнают, что наша контора оказывает услуги подобного рода? Правильно, только от каких-то случайных своих знакомых. Это называется — «сарафанное радио». Пока оно заработает, пройдет какое-то время. Нам же требуется, чтобы люди узнали о нас быстрее. Поэтому мы запустим рекламную компанию. Есть у меня на примете смышленые парнишки, они-то нам и помогут. Вместе с вывеской закажи художнику такие небольшие листочки, пусть на каждом будет написан этот адрес и перечень оказываемых конторой услуг. Цены не пиши, это индивидуально! Парнишки будут раздавать листки самым состоятельным господам и дамам прямо на улице. Это называется «таргетированная реклама». Думаю, сработает!

— Я ничего не понял, но все сделаю. Если вы уверены, то большего мне знать и не надо!

— Если все получится, как я хочу, то вскоре тебе понадобятся еще люди. И найми пару крепких мужчин, умеющих обращаться с оружием. Как только появятся первые деньги, сразу потребуется охрана. Лучше всего, пусть это будут бывшие солдаты, которые еще могут и хотят поработать. Плати им щедро, но не доверяй никому!

— Я уже и так никому не доверяю, господин мой, стало страшно жить!

— Ничего, есть у меня еще одна идея. Скоро ты узнаешь, почему деньги не пахнут… но это позже…

Напутствовав начинающего бизнесмена, я отправился в трактир папаши Джозефа. Кстати, интересно, почему он Джозеф, а не Жозеф? Нет ли в числе его предков англичан? Кажется, в прошлой жизни я весьма недолюбливал Inselaffe[18], как называли их немцы.

(Но немцев можно понять, они вообще никого и ничего не любят, кроме пива и жареных сосисок, а вот что сделали англы именно мне? Отняли у меня британскую визу или во всем виновато их чертово левостороннее движение?..

У дверей трактира нетерпеливо крутился парнишка, беспрестанно оглядываясь по сторонам, а увидев меня, тут же подбежал. Как там его, Хорек, друг Тибо.

— Где вы ходите, господин! — в уже привычной наглой манере заговорил пацан, от нетерпения проглатывая окончания слов. — Я вас третий час дожидаюсь! Они приехали! Рано утром, десять всадников. И хозяин дома приехал, и тот огромный, о котором вы говорили! Тибо сторожит у дома, а меня отправил доложить все вам!

Итак, заговорщики, наконец, в Париже. Это значит, что они обо всем договорились между собой, поделили будущие плюшки, и теперь начнут действовать быстро, чтобы не упустить инициативы.

Вот только они не знают, что кардинал Ришелье уже давно раскинул свои охотничьи сети и только и ждет, когда птички залетят в ловушку.

— Возвращайся к Тибо, постарайтесь проследить, куда поедет дальше хозяин и куда направится здоровяк. Будьте осторожны, если эти люди заметят слежку, прибьют.

— Ничего, — ухмыльнулся Хорек, — не заметят. Они не знают, куда смотреть!

Пацан бегом отправился выполнять поручение, а я опять не успел зайти в дом, как меня окликнули.

На этот раз ко мне подъехал помощник графа Рошфора, я хорошо запомнил его лицо в прошлый раз. Лет тридцать, черные вьющиеся волосы, почти сросшиеся брови, отсутствует кончик уха. Выглядел он недовольным. Не поздоровавшись, не узнав, как у меня дела — чем очень меня расстроил, — он сразу приступил к делу:

— Где вас носило, де Брас? Я искал вас вчера вечером и не нашел.

— Это весьма печально, месье, но если вы сейчас не смените тон, то мне придется вас немедленно заколоть. Конечно, потом придется объясниться перед графом, но он человек благородный, он поймет.

— Все шутите? — он спрыгнул с коня и встал напротив меня.

— Нисколько, я вообще никогда не шучу. Меня в детстве уронили головой вниз, я сильно ударился и потерял чувство юмора.

— Шевалье, вы должны каждый вечер передавать мне записку для графа. Это ваша обязанность и вы ее приняли добровольно, — он все же начал говорить более спокойно, и я решил пока что его не убивать.

— Обстоятельства иногда сильнее нас. Вчера не произошло ничего примечательного, что стоило бы знать графу. А сегодня передайте ему на словах следующее: «Они в Париже!» Граф все поймет.

— Больше ничего?

— Нет, разве что назовите мне ваше имя, терпеть не могу анонимность.

— Деланж.

Посланник графа забрался на своего коня и убыл, а я, наконец, зашел в трактир. Посетителей сегодня было больше обычного. Папаша Джозеф торопливо подошел ко мне и доложил:

— Вас искали, сударь. Вчера приходил один и все выспрашивал про вас…

— Такой, без куска уха?

— Да, все верно. Вы уже встретились?

— Встретились, на вот, держи монету за беспокойство. И впредь докладывай мне обо всех подозрительных личностях, кто будет крутиться вокруг и выспрашивать про мои дела.

— Непременно, милостивый господин, я все расскажу! — Джозеф весьма обрадовался пистолю, все же десять ливров на дороге не валяются. — Буду смотреть в оба!

— Кстати, а у тебя в роду не было англичан?

— Были, — папаша помрачнел, — Но я давно принял правильную веру и стал добрым католиком. Иначе мне тяжело было бы выжить в Париже.

— Не страшно, — утешил я его, — я вот вообще из Наварры, и ничего, цел!

— Это другое, — вздохнул Джозеф и отправился дальше заниматься делами по хозяйству.

Шевалье де Брас, прежний владелец моего тела, был не слишком-то религиозен, и при случае легко мог переметнуться из одной веры в другую, если там платили больше. И все же он оставался протестантом, хотя и служил кардиналу-католику.

В комнате меня ждал сюрприз, и тем более неожиданный, что я мог бы о нем догадаться. Точнее о ней.

Мари де Шеврез, собственной персоной, вольготно раскинулась на единственной кровати и дремала. Д'Артаньяна в комнате не было. Вот же чертов папаша Джозеф, не предупредил, что у нас гостья.

Услышав звук скрипнувшей двери, Мари открыла глаза и сонно взглянула на меня.

— Франсуа, заходите же скорее, тут такие сквозняки!

— Ваша Светлость, вы в Париже?

— С самого утра. А вы вроде бы не рады? — она посмотрела на меня тем взглядом, за который можно убить любого. Вот только за прошедшие пару дней я чуть поостыл к герцогине, да и вопросов у меня к ней скопилось слишком уж много. Жаль только, что задать их я пока не могу, да и она не ответит — слишком хитра и осторожна, чтобы раскрыть свои карты.

— Я не просто рад, я счастлив! Вы спасли меня от смерти, и моя благодарность не знает границ!

— А вот это мы сейчас и проверим, — хищно улыбнулась Мари и потребовала: — Закройте-ка дверь на ключ и идите ко мне!

Вот ведь озабоченная дамочка, а сразу и не скажешь! Ее природной гиперсексуальности позавидовали бы многие знакомые мне девушки. Тем более, что через постель она приобретала власть над мужчинами, покоряла их, делая своими марионетками.

Но кто я такой, чтобы сопротивляться одной из самых красивых женщин Парижа? Я шагнул к ней, скидывая по дороге плащ, шляпу, затем колет и прочие вещи, приобретенные у мэтра Жиля, и в конце остался перед ней в одних длинных трусах.

Мари тоже не теряла времени даром. К тому моменту, как я добрался до постели, она уже успела избавиться от платья, что говорило о немалом опыте в амурных делах, ведь сделать это было не так-то и просто.

— Я так скучала, Франсуа!

— А уж я-то как скучал!

То, что мы оба врали, не сделало наши объятья менее пылкими, а поцелуи — менее страстными. Мое новое тело было полно сил и постоянно требовало выплеска энергии, а Мари, как я уже знал, тоже очень любила это дело. Так что все у нас заладилось.

Наши свидания в замке барона были скорее разминкой, пробой сил. Теперь же мы набросились друг на друга со всем энтузиазмом молодых любовников.

Я крутил ее и так, и сяк, и никак не мог насытиться этим прекрасным телом. Герцогиня умело поворачивалась, принимая нужные позы, изгибала спину, шипела, как кошка, царапала мне спину, и громко стонала, никого не стесняясь.

Мне хотелось сделать ей больно, а она, словно чувствуя это, подчинялась и отдавалась, словно в последний раз. Никакого БДСМ — это не по мне, но легкое доминирование, чуть более жесткие движения, руки, схваченные за спиной, шлепки по мраморной круглой попке — герцогине нравилось все, что я с ней проделывал. Она лишь сильнее распалялась, раскрываясь полностью.

Да, эта женщина родилась не в свой век. Ей бы на четыреста лет вперед, в эпоху сексуальной раскрепощенности, магазинов, забитых секс-игрушками и целой индустрии, посвященной пороку. Там бы она чувствовала себя, как рыба в воде!

Интересно, возможен ли обратный перенос из тела в тело, только назад в будущее? Прихватить бы с собой туда де Шеврез, было бы забавно!

Не думал, что так случится, но я сдался первым. Она меня настолько вымотала своей ненасытной, страстной натурой, что даже сил де Браса не хватило.

Я отвалился в сторону, успокаивая дыхание. Мари лежала рядом, водя пальчиком по моей груди, и о чем-то думала. Интересно, хватило ли ей? Судя по всему, она была не против продолжения. Может, она нимфоманка? Тогда понятно, почему ей приписывали сотни, если не тысячи романов. Такую жажду невозможно унять. Постоянно хочется еще и еще.

— Как там барон? Как королева-мать? — спросил я, обнимая герцогиню. — Обо мне вспоминали?

— Медичи была в ярости, когда ей доложили о вашем бегстве, шевалье, — Мари довольно улыбнулась. — А вот барон, кажется, вовсе и не расстроился. Даже был рад, хотя старался этого не показывать.

— Мы с ним дрались рука об руку, обычно это сближает людей.

— И все же он готов был вас убить по первому ее слову…

— Это ничего, это нормально. Когда сталкиваются разные интересы, какой-то в итоге побеждает.

— И какой же главный интерес де Пьемона? — живо спросила Мари.

— Служение своему господину и ненависть к кардиналу.

— Его многие ненавидят, и есть за что. Однажды случилась история, — начала рассказ герцогиня, — некий дворянин очень хотел добиться взаимности от одной юной красавицы. Он готов был ради нее на все, но сердце красавицы оставалось непреклонным. Дворянин дошел до того, что собрался похитить девушку и насильно получить от нее то, что хочет получить мужчина от женщины, но внезапно во все происходящее вмешался случай. У девушки появился защитник — пылкий юноша, влюбленный и способный защитить ее от домогательств того господина. Юноша решил наказать наглеца, но ему не повезло. Слишком огромной властью обладал тот человек, и в итоге юноше отрубили голову, а девушке пришлось бежать на край света, чтобы сохранить свою невинность…

Кажется, я догадался, о ком она говорит. Совсем недавно граф Рошфор рассказал мне эту историю, правда, преподнеся ее несколько в ином виде. Речь, несомненно, шла об Анри де Шале, возжелавшим убить кардинала и похитить короля. Вот только главной героиней этой истории была сама Мари, а в ее чистоте и невинности я сильно сомневался. Ну а важный господин — это, конечно, кардинал. Я не видел Ришелье лично, но был наслышан о его проблемах со здоровьем. Вряд ли он столь пылко добивался любви от девицы, совершенно не тот склад характера. Так что я больше склонялся к версии Рошфора — это именно Мари убедила несчастного де Шале в том, что кардинала надо убить. Она натравила его, науськала, как пса, а потом сбежала, когда план провалился, а юноша принял мучительную смерть на эшафоте.

— И тем человеком был Ришелье?

— Да! — герцогиня вскочила в постели, черты ее лица исказились от ненависти, она была в этот момент одинаково прекрасна и ужасна. — Этот человек — сам дьявол! Он разрушил множество судеб, погубил хороших людей. Он желает и моей смерти! Вы сможете мне помочь, Франсуа?

— Что я должен сделать?

— Завтра в полдень королева-мать в сопровождении своей свиты отправится в Лувр, чтобы передать королю бумаги, изобличающие Ришелье. В то же время барон де Пьемон и его люди будут ждать условного сигнала, чтобы схватить кардинала. Но ждать они смогут лишь снаружи, во дворец им не попасть. Ришелье очень хитер, он сделает все, чтобы повлиять на Людовика. Поэтому нам остается одно!

— Что именно? — спросил я, ожидая худшего.

И я не ошибся.

— Вы проникнете во дворец в составе свиты королевы-матери. Она не знает вас в лицо, это будет легко. Я скажу, что вы мой кузен и хотите послужить ей. После вы постараетесь отделиться от всех и попасть в один из залов в старой части дворца, я расскажу, в какой именно. Я очень хорошо знаю Лувр, я провела там много лет. В том зале есть секретный ход, я дам вам от него ключ, он приведет вас в кабинет, где будет происходить разговор между королем и его матерью. Уверена, туда обязательно придет Ришелье. Он просто не сможет пропустить эту беседу!

— И что тогда?

— Тогда вы убьете его.

Вскоре за герцогиней прибыла карета и де Шеврез уехала, перед этим оставив мне тщательные инструкции, что и как я должен сделать завтра. Кажется, она нисколько не сомневалась в своем влиянии на меня и была уверена, что я готов на все, чтобы ей угодить. Даже убить Ришелье.

Печальная судьба бедняги де Шале ничему ее не научила, наоборот, лишь прибавила уверенности в собственных силах и женском обаянии, и она решила предпринять очередную попытку устранения кардинала.

Меня же она пыталась использовать в качестве обычного лоха, которого не жалко, если дело провалится. Сама же герцогиня останется как бы в стороне. В прошлые разы она действовала абсолютно схожими методами, а нужно менять стратегию время от времени, тем более, когда она не срабатывает должным образом.

Ну да становиться лохом я не собирался, хотя при де Шеврез этого я никак не проявил. Наоборот, я пылко согласился с Мари, что негодяя нужно наказать, а единственная достойная кара за столь ужасное преступление, как харасмент — смерть подлеца!

Я даже начал было торговаться, чтобы убедить герцогиню в своей решительности. Ведь одно дело — пойти на риск ради абстрактной мести, а совершенно другое — за деньги.

Мари прониклась и поверила. Я затребовал миллион ливров — все же целый кардинал! В итоге сошлись на ста тысячах. Странно, что она не согласилась на миллион, все равно при любом раскладе денег мне не видать. Убей я Ришелье, и следующим убьют меня — лишние свидетели никому не нужны.

Интересно, как все обстояло на самом деле? Может ли быть, что это именно де Шеврез домогалась до кардинала, пытаясь заполучить его в свои сети, а тот, в силу ли слабости здоровья, или из личной неприязни, а может, по другим причинам, отказал ей, чем навсегда заслужил искреннюю ненависть герцогини?..

В любом случае, план де Шеврез в целом был неплох. Если мне удастся проникнуть в Лувр, а это было вполне вероятно, то жизнь кардинала действительно окажется под угрозой. И глупо было бы не воспользоваться этой ситуацией в свою пользу.

Вот только граф Рошфор может обидеться на меня, если я не доложу обо всем ему заранее. А обида такого человека смертельно опасна. Стоит ли игра свеч? Что я получу, если обойду Рошфора и буду действовать самостоятельно? Прямой выход на кардинала, то есть, по сути, на первое лицо Франции. И если все сложится, как надо, то я обрету очень могущественного покровителя.

В комнату зашел д'Артаньян. Он обзавелся новой одеждой и был доволен. А вместо старого баскского берета купил широкополую шляпу.

— Де Ла Русс, рад вас видеть! С вами все в порядке? Вы не ночевали дома.

— К счастью, уже все хорошо. Знаете ли, со мной произошла удивительная история…

И я поведал ему о своих приключениях, начиная с драки с гвардейцами и закончив чудесным спасением из рук людоедов.

Гасконец слушал, открыв рот от изумления, как дети слушают сказки, которые родители читают им перед сном. Он то подпрыгивал от возмущения, то всплескивал руками, то широко распахивал глаза, в которых плескалась ярость и азарт.

— Никогда не слышал ничего более захватывающего, шевалье. Жаль, что меня вчера не было рядом с вами.

— И мне тоже искренне жаль этого, друг мой.

— Но каковы подлецы! — воскликнул гасконец, имея в виду Пикару и остальных. — Напасть втроем на одного! Бесчестно! Мы этого так не оставим, не правда ли?

— Не оставим, — тяжело вздохнул я, — я их найду и убью! Один уже мертв, осталось двое.

— Мы их найдем и убьем! — поправил меня д'Артаньян. — Уж в этой малости вы мне не откажете?

— Не откажу. Но отложим это на потом, у нас с вами есть дело, которое мы взялись выполнить, и пока мы с ним не покончим, все остальные планы побоку.

— Но мы должны отправиться в путь лишь послезавтра! — закинул удочку д'Артаньян. — Может быть, завтра, в прекрасный воскресный день мы с вами прогуляемся по городу и поищем, где квартирует негодяй Пикара?..

— К сожалению, у меня большие планы на завтрашний день, — отказался я. — Разберемся с Пикарой после нашей поездки.

Дожить бы еще до этой поездки. Планы на воскресенье были слишком уж масштабными. Как-никак мне предстояло предотвратить покушение на великого кардинала, причем, сначала устроить это покушение собственными руками, а потом ими же и предотвратить. Сложная ситуация, и не факт, что я переживу этот день.

Помимо прочего, у меня завтра с утра имелись и личные дела, откладывать которые я не собирался. Говорят, раньше люди жили медленнее, размеренней, спокойней. Я же, наоборот, не успевал присесть ни на минуту, чтобы перевести дух.

— У вас была гостья, любезный де Ла Русс? — внезапно спросил д'Артаньян, принюхиваясь.

В комнате все еще витали цветочные ароматы духов, которыми пользовалась герцогиня. Мари умела оставить свой неизгладимый след, как в сердцах, так и в окружающем пространстве.

— Меня посетила с коротким визитом наша общая знакомая, — признался я.

— Мари Мишон? Она в Париже?

Д'Артаньян даже раскраснелся от волнения. Судя по всему, он питал некие чувства к герцогине, но знал ли он, кто она такая на самом деле?

— Сегодня прибыла.

— Знаете ли вы, как ее отыскать?

— К сожалению, она не оставила свой адрес, но, полагаю, мы еще будем иметь удовольствие ее видеть. Она обязательно придет сюда еще раз, будьте уверены.

Мне очень не хотелось становиться соперником д'Артаньяну, поэтому я не стал распространяться о моих отношениях с де Шеврез. Тем более что я полагал, скоро она опять исчезнет из Парижа, и надолго, может, навсегда.

— Д'Артаньян, если вы хотите мой совет, не ищите ее. Она принесет вам беду!

— Что вы такое говорите, де Ла Русс? Вы знаете о чем-то?

— Давайте лучше пить, д'Артаньян! — мрачно сказал я. — Запомните мои слова. Все беды от женщин. И чем красивее женщина, тем больше от нее бед. Держитесь от них подальше, таков мой совет.

Гасконец молча вышел из комнаты и вернулся пятью минутами позже, принеся с собой пару бутылок вина.

Более он не расспрашивал меня о де Шеврез, хотя я видел, что между нами осталось много недосказанного. Что же связывает его с герцогиней? Хотел бы я знать. Но если бы я начал задавать вопросы, то пришлось бы и самому давать ответы, а к этому я пока был не готов.

Поэтому мы молча нажирались вином. Алкоголизм? Нет. Суровая необходимость!

На меня напала хандра, и гасконец, тонко чувствовавший людей, понял это. Он вообще был чертовски умен и сообразителен, несмотря на свой сравнительно юный возраст. И если когда-то он все же станет маршалом Франции, как это случилось в моей реальности, я буду этому только рад.

В свои семнадцать-восемнадцать лет он мыслил, как опытный мужчина. Все же наше время — это век инфантилизма. Будь моя воля, я бы запретил голосовать людям, младше тридцати лет. Да и вообще, демократия — весьма сомнительная материя. Люди не могут быть равными по определению, и равнять всех под одну гребенку глупо. Сначала сделай что-то полезное для своей страны, не важно, в какой области, и только потом получишь право публично высказывать собственное мнение и главное — требовать, чтобы его учитывали.

К счастью, сейчас мы находились в веке семнадцатом, и тут все обстояло совершенно иначе, проще и понятнее.

Был король — его слово не оспаривалось (до времен французской революции оставалось еще сто пятьдесят девять лет). Был кардинал — он делал все для того, чтобы подвести короля к мнению, которое не оспаривалось. Были люди, типа графа Рошфора, которые делали все возможное и невозможное, рискуя своими жизнями, и помогали кардиналу в том, чтобы подвести короля к мнению, которое не оспаривалось. Такой вот дом, который построил Джек.

И были все остальные, которые боролись за власть, привилегии, земли. А простолюдины выживали, каждый день не зная, смогут ли добыть еды на ужин детям.

Хотел бы я навсегда остаться в этом времени? Скорее, нет. Нравилось ли мне здесь? Да!

Я чувствовал это столетие, я любил его и понимал. Здесь люди жили и умирали молодыми, но за свой недолгий век успевали столь многое, что об этом помнили много веков спустя.

Вечером я отправился в кабак, угостить моего спасителя сержанта Пиверта. Д'Артаньян со мной не пошел, у него оказались какие-то дела.

Я немного опасался, что имя де Браса, которое я назвал, окажется слишком уж на слуху, и в кабаке меня будет ждать засада людей прево. Но, кажется, я слишком уж преувеличил собственную значимость. Засады не было.

Сержант и солдаты встретили мое появление одобрительным гулом, а когда я приказал трактирщику выкатить бочонок лучшего вина, то гул перерос в радостные крики.

Какой солдат не любит халяву!

Я не погнушался выпить с ними пару кружек, отмечая мое чудесное спасение, чем заслужил их полное одобрение — все же дворяне, даже самые демократичные, редко удостаивали вниманием простых солдат.

Много я не пил, исключительно символически, да и выпитого прежде с д'Артаньяном оказалось достаточно, зато разговорился с сержантом и узнал много нового о тяжелой солдатской доле.

Все, как обычно: платят мало, требуют много! Времена иные, а ситуация знакомая.

В конце разговора Пиверт обмолвился, что уже давно мечтает оставить службу в гвардии и найти себе постоянное место при каком-нибудь состоятельном господине, и что у него есть пара крепких ребят на примете, если вдруг и для них отыщется местечко.

Сержант показался мне человеком честным и обстоятельным, и я пообещал, что мы еще поговорим на эту тему более предметно, а пока назвал ему адрес Перпонше и сказал, чтобы он поговорил с моим слугой по поводу охраны заведения, назвав тому мое имя. Пиверт с радостью согласился и в ответ сообщил мне адрес казарм, где он обитал.

Я оплатил ужин и вино и удалился, оставив довольного сержанта в компании его товарищей.

Вернувшись в комнату, гасконца я не застал, и лег спать еще до десяти вечера.

Воскресное утро 14 июля 1630 года выдалось солнечным и безоблачным. Я проснулся ни свет, ни заря в состоянии абсолютного пофигизма касательно моей будущей участи. Вчерашнюю депрессию, как рукой сняло. Я снова был собой: в бой не рвался, но и плыть по течению не хотел. К тому же, у меня появился некий план, который, при удачном стечении обстоятельств, мог принести мне изрядные плоды.

Д'Артаньяна в комнате не было. Он, как ушел вчера вечером, так и не возвращался. Поди, опять потащился к вдовушкам, да там и заночевал. Впрочем, сегодня его отсутствие было мне скорее на руку.

Я подошел к окну и широко распахнул его, вдыхая свежий летний воздух, еще слегка прохладный с ночи, не успевший прогреться июльским солнцем. Окно выходило на улицу, а не во двор, поэтому первое, что я увидел — какого-то бедолагу, привалившегося к стене дома напротив и храпевшего так, что проезжавшие мимо лошади недовольно взбрыкивали.

На голове у пьянчуги сидел голубь. Ему было плевать на храп, он водил головой влево-вправо, но ничего интересного для себя, кроме редких прохожих и пары телег, не видел. Тогда мерзкая птица нагадила прямо на голову спящему, взлетела, широко взмахнув крыльями, и унеслась вверх. Я был уверен, что голубь смеется в душе.

Я оделся и спустился вниз, выйдя на задний двор. Там облегчился у дальней стены, в который раз проклиная местные «удобства». Пора уже заставить папашу Джозефа выкопать хотя бы простецкую яму и поставить над ней деревянный туалет типа «сортир» с обязательным сердечком-окошком, как положено! Впрочем, это новшество я намерен был ввести повсеместно, но слегка в ином, облагороженном виде, и даже намеревался немного заработать на этом деле. Как я сказал Перпонше, деньги не пахнут, и скоро он на своем примере познает смысл этого выражения, потому как именно его я пророчил на роль сортирокопателя.

Отчего-то Франция в этом плане сильно отставала даже от Древнего Рима, в котором много столетий назад существовали и общественные туалеты, разделенные даже не по половому признаку, а по классовому, и, конечно, частные уборные, где люди комфортно и спокойно могли справить естественные потребности организма.

В Париже же с этим был полный бардак и анархия. Что уж говорить о простом народе, но даже в Лувре дворяне гадили, где придется — в лучшем случае успевая выбежать во двор, в худшем — просто зайдя за одну из портьер. И даже король во время долгих приемов сидел на особом стуле с дыркой, под которым стоял бурдалу — специально украшенный горшок для испражнений, и, когда ему приспичивало, справлял нужду в этот самый горшок прямо в зале.

А дамы? Эти изящные обольстительницы, прекрасные куртизанки, нежные нимфы писали прямо у стен, стараясь при этом не запачкать платья, которые зачастую придерживали их кавалеры, либо же приносили с собой миниатюрные бурдалу, и справляли нужду в них, затем выливая куда-нибудь содержимое.

Золотарь — самая востребованная профессия в Париже, но, к сожалению, такие люди долго не жили. От постоянного контакта с нечистотами, они быстро гибли от всяческого рода инфекций и заболеваний, в среднем работая по три-пять лет, не больше.

Поэтому я и считал, что Парижу не повредит сеть общественных туалетов, как и частные уборные, устроенные на задних дворах домов. И раз еще никто не взялся за это начинание, то почему бы мне не сколотить состояние на французском дерьме. И как только Перпонше наладит бизнес с фиакрами, его ждет новое начинание! Не думаю, что толстяк будет рад, но выбора у него нет.

Позавтракав, я вышел на улицу. К сожалению, мэтр Жиль еще никак не успел бы пошить заказанные одежды. На выполнение работы уйдет минимум неделя, не меньше. Пришлось идти в том единственном одеянии, которое он мне выдал на первое время — все лучше, чем вообще без оного.

К трактиру, насвистывая веселую мелодию, подошел Тибо.

— Мессир, хорошо, что я вас застал! Я с докладом!

— Рассказывай!

Парнишка подбоченился, вид у него был крайне деловой.

— Вчера весь вечер туда-сюда ездили всадники. Кто-то приезжал, кто-то уезжал. Все при оружии, морды мрачные. Но хозяин дома и большой господин оставались внутри. Мы с Хорьком следили по очереди, ни на минуту не упускали ворота из вида. Скажу вам так, мессир, они что-то явно затевают! Сегодня с утра то же самое, но теперь в основном люди приезжают. Дом у них большой и двор просторный. Там уже, наверное, пятьдесят лошадей…

Готовятся, значит. Хорошо, что Рошфор предупрежден. Впрочем, уверен, что он узнал все и без меня. Вряд ли я являлся его единственным источником сведений о де Пьемоне и прочих заговорщиках. А раз он предупрежден, то и кардинал в курсе происходящего. Что же, подождем развития событий. До беседы Медичи с королем все зависнет в режиме ожидания, а вот потом произойдет главное действие.

— Молодец, хвалю за службу! Следите за домом дальше, если что-то начнется, сразу с докладом ко мне. Я отправляюсь слушать мессу в Нотр-Дам, до полудня застанете меня там. Но в любом случае, пусть один из вас ищет меня, а второй продолжает наблюдение, — я вытащил из кошелька несколько монет и бросил их мальчишке, тот подхватил их на лету, проверил на зуб — никому не доверяет! — кивнул, подтверждая, что оплата принята и умчался в обратном направлении.

До собора парижской Богоматери я добрался минут за сорок, прибыв на место еще до начала мессы. Через мост Нотр-Дам одна за другой прибывали кареты, ехали верховые, слуги несли портшезы, кто-то, как я, шел пешком мимо домишек и лавчонок, выстроенных по обе стороны моста, — все спешили занять места на лавках, сообразно рангам и титулам. Воскресная месса пользовалась большой популярностью, и даже сам король частенько посещал ее.

Сегодня ни король, ни Анна Австрийская не явились. Я заметил множество желто-синих ливрей слуг Гастона Орлеанского, но не увидел желто-красных значков и ливрей слуг герцога Ришелье. Кажется, Месье решил выслужиться перед Богом в преддверии начала заговора, дабы испросить для себя удачу.

Но меня больше заботили гвардейцы, обеспечивающие охрану мероприятию. Лишь бы не встретить моего «друга» Пикару, сейчас для этого самый неподходящий момент. Мне не нужны неприятности. Я планировал тихонечко отсидеться в уголке, прослушать проповедь и, конечно, увидеть еще раз ее, девушку со старого портрета.

Я не знал ее имени, только инициалы на случайно или специально оброненном на платке — «R» и «L».

Прежде я несколько раз бывал в Нотр-Дам-де-Пари, еще до знаменитого пожара, и, конечно, был им впечатлен, но не столько самим обликом готического собора, сколько его почти тысячелетней историей, и тем символом, который он собой олицетворял.

На самом деле, история собора и его предшественников насчитывала даже более тысячи лет. Прежде на месте Нотр-Дам находилось несколько храмов: от раннехристианской церкви до романского кафедрального собора. И лишь когда последний был полностью разрушен, при Людовике VII в 1163 году начали возводить то сооружение, которое и по сей день возвышается в центре Парижа, и которому Виктор Гюго в 1831 году посвятил свой роман.

Я стоял на небольшой площади перед входом в собор, чуть в стороне от шествующих на мессу важных дам, кавалеров и простого народа, и внезапно меня накрыло ощущение, которое сложно описать словами. Я был сейчас и здесь в одеждах дворянина семнадцатого столетия, и в то же время я помнил себя же в светлом летнем костюме, стоявшим ровно на том же самом месте. Через миг воспоминание пропало, но я постарался сохранить этот образ в памяти.

Люди шли со всех сторон, и не только аристократы — много буржуа с женами и детьми, ремесленники, стряпчие, кого тут только не было.

На паперти у входа в собор десятки нищих просили милостыню, им охотно подавали — богоугодное дело. Уверен, за места в столь козырном месте среди нищих была жесточайшая конкуренция, сюда допускались лучшие из лучших — самые знатные уроды и калеки, способные вымолить лишнюю монету у сердобольных парижан.

Воскресная месса начиналась в половине десятого, оставалось всего четверть часа, когда я, наконец, увидел знакомый портшез, который старательно несли все те же двое слуг. Один — носатый и высокий, второй — помельче, но коренастый.

Не самая легкая у парней работа, надо признать. Сам портшез весил на вид не менее тридцати килограмм, а то и все пятьдесят, да пассажирка, пусть маленькая и худенькая, но еще килограмм сорок пять. Итого слуги тащили вдвоем как минимум восемьдесят кило, притом не на плечах, а держа в руках концы коромысел. Думаю, руки у них начинают буквально отваливаться уже минут через десять такой работы. Пройти же путь через весь город очень сложно, нужны постоянные остановки, чтобы слегка передохнуть.

Перед собором было не протолкнуться, поэтому слуги предусмотрительно остановились на подходе, шагов за сто до входа в собор, носатый распахнул дверцу и подал руку, помогая хозяйке выйти из кабинки.

Это была она. Я не ошибся в прошлый раз, как мне уже стало казаться. Это точно была моя незнакомка с портрета, купленного у старика. Сейчас лицо ее закрывала полупрозрачная вуаль, платье было строгим — темный бархат с жемчужной розеткой у корсажа, жемчужное же ожерелье, пара колец и серьги, поверх платья — легкая летняя пелерина с капюшоном, скрывавшим прическу девушки.

Она сделала знак слугам ждать ее чуть в стороне, сама же направилась к собору.

Я хотел рассчитать все так, чтобы перехватить ее по дороге, но внезапно заметил Пикару, который еще с тремя гвардейцами наискось пересекал площадь. Попадаться ему на глаза я не желал, поэтому спрятался за одной из карет, из которой как раз, громко дыша, выбирался толстяк в богато украшенных одеждах. Пот градом тек по его утомленному жизнью, пресыщенному лицу. Трое слуг суетливо пытались помочь, но скорее мешали друг другу, а толстяку лень было даже прикрикнуть на них, настолько ему было тяжело.

Пикара и гвардейцы ушли в сторону моста Нотр-Дам, но время я упустил. Незнакомка уже подошла к собору и зашла внутрь. Теперь придется ждать окончания мессы, прежде чем я смогу совершить вторую попытку заговорить с ней, а это не меньше часа.

Можно, конечно, зайти в собор, послушать службу и понаблюдать издали за девушкой, но как только я представил себе, что придется целый час торчать в душном зале, слушая песнопения и обязательную проповедь, тут же передумал. Лучше подожду ее снаружи, и в этот раз уже постараюсь не оплошать.

К слугам незнакомки я подходить не стал, все равно ничего из них не вытянуть, да и не с руки дворянину, пытающемуся добиться расположения дамы, начинать дело с подкупа ее людей. Хотя, наверняка, они могли бы рассказать много интересного, и не только назвать имя девушки, но и поведать за скромное вознаграждение многочисленные подробности о ее жизни. Жаль, что рядом сейчас нет Перпонше, вот его бы я точно отправил в разведку.

А не прогуляться ли мне в ближайший кабак, да не переждать ли там этот час?

Я уже собрался было так и сделать, когда внезапно заметил еще одно знакомое лицо. Граф Рошфор, прикрытый плащом и в широкополой шляпе, почти скрывавшей лицо, вышел из-за угла собора и быстрым шагом достиг входа.

Любопытно! Этому-то что здесь надо?

И практически сразу к собору подъехал кортеж, состоящий из богато украшенной золотом кареты, место которой было скорее в музее, чем на улице, и пары десятков всадников.

Из кареты вылез высокий мужчина с тонкими чертами лица, подкрученными усиками, томным и в то же время пустым взглядом. За ним выбрались две дамы с белыми, накрахмаленными лицами. Всадники спешились и выстроились в подобие коридора, отгораживая от важного мужчины прочих людей на площади. К ним присоединились слуги в ливреях, до этого ожидавшие прибытие хозяина в сторонке.

Я не видел его прежде, но догадался, кто передо мной. Гастон Орлеанский, он же герцог Анжуйский, герцог Шартрский, герцог Аласонский и граф Блуа. Месье. Один из главных заговорщиков.

Гастон и две дамы проследовали к собору, с ними же зашли четыре человека охраны. Все прочие остались дожидаться на площади.

Пожалуй, я все же пренебрегу своей нелюбовью к церковным церемониям и загляну внутрь, больно уж любопытная компания там собралась!

Недолго думая, я прошел к входу, у которого два крепких человека в церковных одеяниях осуществляли фейс-контроль. По мне они мазнули долгими взглядами, но проход не перекрыли, и я ступил под своды величайшего и известнейшего в мире собора. Вот только торжественность момента я не оценил, меня гораздо больше занимали пришедшие на мессу гости.

И только я зашел внутрь, как церковный хор громко запел вступительный гимн. Месса началась.

Изнутри собор выглядел немного иначе, чем я его помнил по двадцать первому веку. Не было органа, который установят лишь через сто лет. А впереди, у алтаря имелась высокая поперечная каменная ограда, которая скрывала аристократов, пришедших послушать мессу, от глаз простого народа, коих, кстати, было много — собор вмещал в себя до девяти тысяч посетителей, и, хотя, сейчас тут собралось гораздо меньше людей, все же было довольно тесно, особенно в задних рядах, где все толпились, отдавливая друг другу ноги, и негромко переругивались.

От горожан пахло чесноком и кислым вином, плюс вездесущий запах навоза — и все в сумме создавало впечатляющий аромат.

Ни герцога Орлеанского, ни графа Рошфора, ни других важных персон со своего места я не видел — пришлось пробиваться вперед сквозь человеческое море, буквально локтями расталкивая собравшихся.

— Смотри, куда прешь! — здоровенный мужик попытался схватить меня за плечо, уж больно бесцеремонно я его отпихнул, но резкий удар локтем в солнечное сплетение заставил его отшатнуться и судорожно хватать ртом воздух. Ничего, отдышится.

Собор поражал свои величием — умели же люди строить! Каждый раз, когда я видел подобные артефакты древности, у меня возникал лишь один вопрос — как? Без строительных кранов и техники, без нынешней архитектурной школы с миллионами чертежей — и выдавать такие объекты.

Главный неф собора достигал сто тридцати метров в длину, а его высота — тридцати пяти метров.

Сквозь витражи XIII века, представляющие Богоматерь и персонажей Ветхого Завета, пробивалось яркое июльское солнце, играя всем спектром цвета и освещая лица пришедших на службу людей, делая их интереснее, значительнее.

Наконец, я добрался до ограды и беспрепятственно обошел ее сбоку, попав на сторону знати. Тут было веселее: если позади горожане слушали мессу стоя, то аристократы сидели на деревянных лавках. К сожалению, отдельных балконов для особо важных персон предусмотрено не было, но лавок хватало с избытком.

На алтарях горели сотни свечей. Хор исполнял очередной по счету гимн, а я, примостившись на одной из лавок с самого боку, углядел, наконец, носатое лицо Гастона Орлеанского.

Герцог умиротворенно смотрел перед собой, то сильно, почти до крови сжимая свои тонкие губы, то шевеля ими время от времени, и, кажется, непрестанно молился. Две дамы, сопровождавшие его, сейчас сидели с каменными лицами по бокам.

Мария Медичи отсутствовала.

Но ее я и не ожидал здесь увидеть, зато графа Рошфора я довольно быстро отыскал взглядом. Граф стоял, укрывшись за одной из колонн, и наблюдал не столько за мессой, сколько за собравшимися в соборе людьми. Главным его интересом служил Гастон, хотя и помимо герцога здесь присутствовал целый ряд занимательных персон, за которыми Рошфор с интересом следил.

Де Шеврез я не увидел среди прочих. Мари религиозна, когда ей это выгодно. Сегодня же герцогине было просто не до того. Уверен, все ее мысли занимала будущая встреча Медичи и короля, и, конечно, она непременно гадала, сыграет ли ее ставка на меня, выполню ли я ее волю. Я вчера сделал все, чтобы она поверила — я не подведу. Иначе, боюсь, она могла попытаться отыскать иного исполнителя. А искать и обезвреживать еще одного киллера я бы не успел.

Моя таинственная незнакомка сидела в пятом ряду слева. Она была сосредоточена и вполголоса повторяла за хором слова гимнов. Лицо ее в этот момент показалось мне особенно прекрасным — чистым и одухотворенным, без тени фальши.

Зачем я ищу с ней встречи? Она ведь не какая-то там полузабытая юношеская любовь, с которой случайно встретился миллион лет спустя и внезапно вновь проникся воздухом былых лет.

Девушка с портрета — она была для меня лишь образом, а никак не живым человеком. Все это выглядит странно, сродни шизофрении. Я будто помешался. Зачем она мне? Что я ей скажу? Извините, мы знакомы, я видел вас на портрете четыреста лет тому вперед!

Но и не поговорить с ней я не мог. Меня тянуло. Что-то тревожно ныло в груди, едва я представлял, что не увижу ее больше. Я обязан был сбросить это наваждение, развеяв чары при личном общении, иначе я думал бы о ней постоянно.

Девушка была одна, без спутника или спутницы. Рядом с ней на лавке сидела пожилая матрона, одетая по моде прошлого века, подле которой сидели еще три девицы — явно ее дочери — такие же мощные, дородные, несмотря на юный возраст.

Я с трудом оторвал от нее взор, вновь сосредоточившись на Рошфоре, который, судя по всему, устроил здесь и сейчас место встречи с агентами. К его колонне приблизился невысокий дворянин, что-то шепотом сообщил графу и так же быстро отошел. Через несколько минут другой мужчина, проходя мимо Рошфора, тоже что-то сказал ему. Я не слышал, что именно, но видел, как шевелились губы мужчины, и граф кивнул головой, показывая, что принял сообщение. Третий мужчина просто передал графу записку и тут же вышел наружу.

В тот же момент к Гастону Орлеанскому, который занимал почетное место в первом ряду, подсел худой человек в зеленом колете, и что-то прошептал ему на ухо. Гастон нахмурился и жестом отослал человека прочь.

Да что здесь, черт подери, происходит? Не храм Господень, а дом свиданий!

Граф Рошфор меня не заметил, и я решил, что пусть так оно и остается. Надо выбираться на улицу, пока меня не обнаружили. Мне вовсе не хотелось объясняться с графом, и я двинулся было в обратном направлении, когда что-то меня насторожило.

Рошфор уже более не принимал доклады от своих агентов, он прошел чуть вперед, занял удобную для наблюдения позицию и, клянусь, во все глаза уставился на мою незнакомку.

Ошибки быть не могло — не ее же соседка, весом в центнер, так его заинтересовала. Граф пялился на девушку столь откровенно и жадно, что вызвал во мне подсознательную неприязнь, которая быстро перерастала в откровенную ненависть.

Блондинка же ничего вокруг не замечала, полностью поглощенная церковной службой. Она сложила ладони в молитвенном жесте, прислонив их к губам, и не отвлекалась ни на что стороннее.

Рошфор чуть скривился от каких-то свои мыслей и направился к выходу из собора. Вид у него был сердитый. Я подумал немного и двинул за ним следом. Внутри мне было больше нечего делать.

Мы с графом двигались по противоположным сторонам собора и достигли выхода примерно в одно время. Я специально чуть притормозил, чтобы он меня не заметил. Но Рошфор пребывал в возбужденном состоянии и особо не смотрел по сторонам.

Так бывает, даже у самых опытных и бывалых людей, когда собственные эмоции в какой-то момент перевешивают привычную осторожность. Вот и Рошфор попался на эту удочку. Уж не знаю, что именно довело его до подобного волнения. Он буквально вывалился из собора, плечами расталкивая мешающих ему людей, и, широко шагая, направился наискосок через площадь.

Я пару секунд сомневался, стоит ли идти за нам следом — до окончания богослужения оставалось не более получаса, и я мог упустить свою незнакомку — и все же любопытство перевесило, и я пошел за Рошфором, в глубине души надеясь, что у моста он сядет на лошадь или в карету, и я уже не смогу следить за ним далее.

Но меня ожидал сюрприз. У моста Нотр-Дам его ожидали.

Случайностей не бывает. Пикара и трое гвардейцев околачивались рядом с лавчонкой, торговавшей рыбой. Одного из гвардейцев я, приглядевшись, вспомнил — он был вторым из тех, кто напал на меня в тот вечер, а третьему я выдавил тогда глаза и после убил.

Рошфор подошел к ожидавшим его людям и негромко заговорил с ними. Мне повезло, что я шел практически вплотную, и из-за воскресного обилия людей, бродящих среди множества открытых лавок на мосту, я сумел встать буквально в нескольких шагах от говоривших, укрывшись в узком проеме между двумя домами, и теперь слышал каждое слово.

— Как получилось, господа, что он до сих пор жив? — Рошфор, хоть и говорил тихо, но его голос буквально звенел от ярости.

— Ему дико повезло, — пожал плечами Пикара, — мы почти прикончили его, но он ускользнул. Мы потеряли своего товарища!

Такое ощущение, что говорят-то обо мне! Сюрприз, конечно, но немного странно: ведь если бы граф хотел убить меня, он мог бы это сделать сразу же, в момент нашего с ним знакомства, когда я оказался в полной его власти.

— И ничего мне не доложили! Почему, господа, я узнаю обо всем случайным образом? Мой человек встретил его вчерашним вечером, он жив и здоров.

— Говорю же, это случайность! Везение! — Пикара тоже начал раздражаться. — Во второй раз ему уже ничто не поможет. Мы доделаем дело нынче же вечером, клянусь!

— Вот его адрес, — Рошфор протянул Пикаре листок бумаги. — Смотрите, не подведите! Мое терпение не безгранично…

Граф прервал беседу и отошел от гвардейцев, двигаясь по мосту на сторону Лувра. Он не заметил, а я со своей наблюдательной позиции видел прекрасно, как Пикара плюнул ему вслед. Кажется, отношения между Рошфором и его людьми были весьма натянуты.

Судя по всему, сегодня вечером гвардейцы предпримут новую попытку и попытаются добить меня. Да еб вашу мать! Что за город такой, где буквально каждый норовит отправить тебя на тот свет?!

И за что? При встрече с графом я чувствовал, что он заинтересован в нашем с ним контакте. Что же такого произошло после, что кардинальным образом поменяло его отношение ко мне? Я совершенно ничего не понимал.

Между тем Пикара и троица гвардейцев тоже разделились. Гвардейцы отправились в одну сторону, а Пикара перешел мост на сторону Латинского квартала, но пошел не прямо к парижскому университету, который всего пять лет назад в 1625 году возглавил сам кардинал Ришелье, и именно по его инициативе университет стал носить имя Сорбонна, а свернул налево и направился вдоль берега Сены.

Я последовал за ним, все так же стараясь держаться на расстоянии, но не терять гвардейца из вида.

Через некоторое время мы миновали частую застройку жилых домиков и, чуть не доходя до Бернардинского колледжа и Турнельских ворот, Пикара свернул к воде. Очень удобно, в этом месте было малолюдно, у воды росли деревья, практически закрывая нас от взора случайных прохожих.

Пикара просто решил отлить по дороге и спустился вниз к воде, чтобы упростить процесс и помочиться прямо в реку, но ему не повезло. Едва он встал, широко расставив ноги, развязал завязки на штанах и чуть приспустил их, как я, стараясь не создавать лишнего шума, приблизился к нему вплотную, схватил его левой рукой за лицо, закрывая рот от крика, а правой всадил дагу прямо под ребра.

Так тебе, сука! Игры благородных господ окончились, когда на меня напали сразу трое, и теперь я мстил безо всякой жалости или сомнения.

Пикара захрипел, штаны свалились до самой земли, я выдернул дагу из раны и ударил еще раз, а потом еще. Руку я убрал, кричать он уже не мог, но успел обернуться и прохрипеть:

— Де Брас!..

Но на этом его жизнь прервалась, тело обмякло и упало на траву у самой воды. Я вытер дагу о его колет и ногой спихнул гвардейца в Сену. Он сразу ушел под воду — если и всплывет, то ниже по течению. Вот удивятся те, кто его найдет — утопленника со спущенными штанами!

Думаю, Ваша Сиятельство, господин де Рошфор, теперь шансы убить меня этим вечером существенно снизились. Оставшаяся троица гвардейцев даже отыскать меня не сумеет, ведь бумага с адресом осталась в кармане Пикары.

Черт! Надо было вытащить записку и оставить себе в качестве доказательства. Поздно спохватился, не нырять же теперь в Сену в поисках тела.

Удивительно, но я успел вернуться обратно к собору до окончания мессы. Люди потоком начали выходить из Нотр-Дама: сначала задние ряды, стоявшие ближе к дверям, и лишь потом аристократы, которым в данном случае приходилось немного подождать своей очереди.

Та, кого я ждал, вышла чуть ли не самой последней. Она ступала по земле столь аккуратно, что казалось, будто она плыла. Каждому нищему, что встретился на ее пути, она положила по монетке.

Если в соборе девушка подняла вуаль, то теперь вновь набросила ее на лицо, и черты угадывались весьма смутно. Для всех, кроме меня. Я настолько хорошо помнил это лицо, что узнал бы ее под любой вуалью.

Меня слегка потряхивало от внутреннего возбуждения. Внезапно пришла мысль: а что если я попал в это время и в это тело исключительно ради встречи с ней?

А иначе, какой во всем происходящем смысл? Мушкетеры и гвардейцы, кардинал и король, заговоры — все это крайне интересно, но исключительно в виде книг и мемуаров. Меня ничего не связывало с XVII веком, кроме портрета прекрасной незнакомки. Именно он стал для меня той точкой отсчета, с которой я начал интересоваться и этой эпохой, и людьми, ее населяющими.

Я шел к ней наперерез и не знал, как начать разговор. И дело было вовсе не во внутренней робости или стеснении — уж склеить понравившуюся девушку для меня никогда не составляло особо труда, — но тут иное. Тут нет права на ошибку.

Если я поведу себя с незнакомкой с портрета глупо или бестактно, то попросту упущу, возможно, главный шанс моей жизни. Я чувствовал это всей душой, поэтому готов был действовать столь деликатно, как только мог.

Девушка уже подходила к своему портшезу, дверцу которого заранее заботливо отворил слуга, как вдруг она заметила меня.

Я поклонился и хотел было сказать что-то приветственное, использовав по максимуму свое красноречие, но она меня опередила.

— Я вас ждала, сударь! — голос ее был тихим и мягким.

Между нами тут же возникла никак не осязаемая, но вполне ощутимая связь, напряжение. Подобное я ощущал в последний раз лет в девятнадцать, когда впервые всерьез влюбился. Тогда это оказалось взаимно, и именно обоюдная симпатия буквально наэлектризовывала помещение, заставляя чувствовать все ярче, острее. Заставляя жить.

Сейчас, спустя пару десятков лет собственной жизни, и открутив несколько столетий назад, я испытал схожие, только еще более мощные, ощущения. Пространство между нами словно задрожало, заколебалось в смутном волнении, как пленка в плохом качестве на старой видеокассете.

— Вы меня звали, я пришел…

— А мне казалось, что это вы желали увидеть меня вновь? — в ее голосе прорезалось скрытое веселье.

— Желал.

— Так глядите же! — внезапным жестом она подняла вуаль и открыто мне улыбнулась, причем ее улыбка не выглядела пошло или вульгарно, напротив, в ней чувствовалась настоящая женственность и естественность. Красота незнакомки не была вызывающей, а очень родной и привычной.

— Вы прекрасны… — вымолвил я, не в силах оторвать от нее взор. И все мое красноречие неожиданно испарилось, мозг отказывался выдавать многочисленные фальшивые комплименты, вся цель которых обычно заключалась лишь в том, чтобы соблазнить, увлечь, заболтать, окружить словами. Сейчас же мне не хотелось терять очарование мгновения, и я просто любовался ей, пока, наконец, она сама, чуть покраснев, не вернула вуаль обратно на лицо.

— А вы немногословны, сударь, — сейчас она уже не улыбалась, голос ее приобрел неожиданно серьезный окрас.

— Обычно я более разговорчив.

— Так в чем же дело?

— Не хочу испортить момент, — честно признался я.

Незнакомка внимательно посмотрела на меня.

— Вы не испортили. Рада нашему знакомству!

— Но ведь мы до сих пор не знакомы! — спохватился я. — Прошу, назовите ваше имя!

— А зачем? Вы хотите еще одной встречи?

— Очень хочу! А если при этом мы окажемся вдвоем, без всех этих людей вокруг, то о большем невозможно и мечтать.

— Вы слишком торопитесь, сударь. Впрочем, я подумаю. Вы спрашивали, как меня зовут? Мое имя Ребекка. Ребекка де Ландри, к вашим услугам, сударь.

— Шевалье Франсуа де Брас, де Ла Русс, — я неожиданно для самого себя представился обоими именами, и реальным, и вымышленным. — Готов служить вам!

— К сожалению, мне пора, шевалье, — девушка зашла в портшез, слуга закрыл за ней дверцу.

Неужели, так и уедет? Ничего, теперь я знаю ее имя и обязательно отыщу! Не такой уж и большой этот Париж, если разобраться…

Перед тем, как дать знак слугам двигаться вперед, Ребекка внимательно посмотрела на меня и сказала:

— Признаюсь вам, мы встретились лишь во второй раз, но в глубине души отчего-то мне кажется, будто мы давно знакомы. У вас такое бывает?

— Обычно нет, но сейчас я чувствую то же самое!

— Возможно, это какой-то особый знак свыше. Я решила! Не сочтите меня кокеткой. Мы встретимся с вами, Франсуа. Мне нужно ненадолго уехать из города, а когда вернусь, я пришлю вам записку с указанием места и времени. На какой адрес писать?

— Я остановился в трактире «Папаша Джозеф».

— Ждите записку, шевалье, и до встречи!..

Слуги подняли портшез, и вскоре я потерял его из виду, но преследовать и не пытался. Незачем. Эта встреча привнесла в мою душу смятение и отчего-то легкую тоску.

Меня окликнули. Я обернулся и увидел Тибо. Видно, он уже давненько наблюдал за нашим разговором и деликатно ожидал его окончания.

Я сделал ему знак подойти.

— Началось, — сказал он, приблизившись. — Они разделились на два отряда и покинули дом.

— Значит, все идет по плану. Я доволен твоей работой, можете снимать наблюдение. Держи расчет, — я вытащил несколько монет, даже больше оговоренного. — У меня для вас с твоим приятелем будет еще одно дело. Знаешь, где находится отель «Святого Фиакра»? Так вот, напротив него есть дом, его арендует мой человек…

Я объяснил Тибо, как отыскать Перпонше и что ему сказать, и парень довольный убежал. Пацанов требуется отмыть, одеть по человечески, слегка обучить манерам — они молодые, все схватывают на лету. Пусть для начала поработают рекламными агентами, а дальше поглядим.

Колокола пробили одиннадцать раз. Черт! Да я же опаздываю в Лувр! Там сегодня будут происходить события, которые, возможно, изменят историю Франции навсегда, и мне очень хотелось при этом присутствовать.

К моему огромному удивлению, проникнуть в Лувр оказалось совершенно плевым делом. И это при том, что дворец охраняли несколько сотен человек. И гвардейцы, и мушкетеры несли круглосуточный дозор, многочисленные патрули контролировали, казалось, каждый сантиметр дворца и засекли бы даже муху, вздумай она летать по комнатам без дозволения. И, невзирая на это, попасть внутрь я сумел легко.

Вспомнив, что опаздываю, я опрометью бросился к Люксембургскому дворцу, благо он располагался не слишком далеко, и успел добежать до него в тот самый момент, как ворота распахнулись и кортеж, состоявший из нескольких карет и трех десятков всадников, выезжал на улицу.

Разумеется, я не стал кидаться под колеса экипажей, а встал чуть в стороне, почтительно поклонившись, когда в окне первой кареты мелькнул профиль Марии Медичи. Она мазнула по мне небрежным взглядом, и тут же рядом со мной остановился один из верховых — суровый мужчина с густыми черными усами.

— Вы что-то хотели, сударь?

— Герцогиня де Шеврез просила меня присоединиться к кортежу, я ее племянник.

— Помню, я получил записку. Что же вы опаздываете, сударь? Вы должны были явиться получасом раньше.

— Обстоятельства, — не стал особо оправдываться я.

— Что же, возьмите лошадь и езжайте позади. Эй, Паскаль, уступи-ка этому господину твоего коня!

Совсем еще молодой паренек лет четырнадцати, паж или оруженосец, с явным неудовольством приблизился ко мне и спешился, протягивая поводья. Дурилка, знал бы ты, что этим поступком, вероятно, я спас твою жизнь, сказал бы мне спасибо. Вряд ли те, кто нынче попадут во дворец, выберутся из него в целости и сохранности.

Я лихо взлетел в седло и устроился в самом конце кортежа, как приказал усатый господин, имени которого я не знал. Парнишка же в расстроенных чувствах вернулся обратно за ворота, которые следом за ним закрыли слуги.

Впереди кортежа ехали с десяток всадников, расчищая дорогу от прохожих. Потом следовали кареты, и позади остальные конные, в том числе и я. В город мы въехали через ближние ворота, причем, охранники и не подумали попробовать нас остановить и потребовать плату за въезд, проехали несколько кварталов, пересекли Сену по мосту Пон-Неф и оказались в непосредственной близости от Лувра.

Внутри меня все напряглось в предчувствии опасности, но это нисколько не мешало, напротив, мое восприятие окружающей действительности ускорилось. Наверное, организм вбросил в кровь мощную порцию адреналина.

Кортеж повернул налево, но пришлось объехать целый квартал, чтобы добраться до того места, где ныне находится улица Риволи.

Проедь мы еще чуть дальше, выбрались бы за внутренние городские стены и оказались бы в чистом поле, где когда-то в будущем будет простираться знаменитая площадь Согласия — она же площадь Конкорд. И ни негров, ни жареных каштанов там еще не было.

Впереди виднелся Тюильрийский дворец с его округлой центральной башней, который еще существовал. Спустя два столетия неугомонные парижские коммунары подожгут Тюильри и дворец будет гореть несколько дней, прежде чем его потушат. Практически все ценности, находившиеся внутри, безвозвратно погибнут. А после руины простоят в таком виде добрые двенадцать лет, прежде чем их решат, наконец, разобрать.

Сейчас же дворец составлял единый комплекс с южной стороной Лувра. Северное же крыло еще не построили, его начнут возводить лишь спустя сто шестьдесят лет.

В обычное время мне было бы интересно взглянуть своими глазами на несуществующий в будущем дворец. Многие историки руку бы отдали за подобный шанс, сейчас же я лишь бросил мимолетный взгляд на Тюильри, меня волновали другие проблемы.

Перед Лувром стояли двух— и трехэтажные домики, площадь перед дворцом еще не была столь свободна и просторна, зато отсутствовала и уродливая стеклянная пирамида перед входом во дворец, построенная уже в наше время при Франсуа Миттеране.

Сейчас Лувр представлял собой дикую смесь ренессанса и средневековья. Часть старого Лувра — крепости начал ломать еще Франциск I и продолжил его сын Генрих II, остатки же разрушит Людовик спустя несколько лет, оставив лишь старые подвалы и подземные фундаменты башен. Малый Бурбонский дворец еще цел, но и его снесут.

Вообще, Париж 1630 года был сравнительно небольшим, хоть и густонаселенным. Хорошо зная современный город, мой взгляд то и дело натыкался на несоответствия.

Мне сильно не хватало мостов, постоянно приходилось делать изрядные круги, чтобы пересечь Сену в ту или иную сторону. Парижане активно пользовались лодками, чтобы перебраться через реку, а некоторые даже делали это вплавь. Еще не было ни моста Александра III, ни моста Согласия, ни моста Искусств, ни моста Альма, на котором Равик впервые встретит Жоан[19], и в туннеле под которым трагически прервется жизнь принцессы Дианы, ни других мостов, построенных существенно позже.

Чем ближе мы подъезжали к дворцу, тем чаще мой взгляд натыкался на военные патрули, но нас никто не останавливал, гербы на каретах говорили сами за себя. Королева-мать едет с визитом к своему сыну!

И все же, когда мы всей толпой заехали во двор Лувра, который был раза в четыре меньше, чем сейчас, между нами и дворцом оказалось слишком уж много гвардейцев и мушкетеров, так что о прорыве с боем не могло идти и речи. Так же я обратил внимание, что и пути к отступлению нам потихоньку перекрывают. С северной стороны все подходили и подходили новые группы по несколько человек в каждой, но в сумме тут собралось уже не менее двух сотен военных.

Это неспроста. Думаю, кардинал заранее отдал соответствующий приказ, и если разговор Медичи и Людовика окончится не в пользу королевы-матери, то всех ее людей, включая меня, немедленно арестуют.

Тот самый усатый дворянин, глава охраны королевы, спешился, самолично открыл дверцу кареты и помог Медичи выйти. Спешились и все прочие, а из оставшихся карет выбрались еще несколько человек, но ни барона Пьемона, ни герцогини де Шеврез среди них я не увидел.

По моим прикидкам, герцогиня сейчас отсиживалась в своем городском доме, ожидая новостей с передовой, а барон и его люди уже действовали где-то в городе. Только вот я уже понимал, что ничего у него не выйдет. Ришелье переиграл его еще до того момента, как барон начал свою партию.

Вдовствующая королева-мать выглядела величественно. От нее волнами исходила сила и уверенность, и все, на кого падал ее взор, немедленно кланялись.

Она пошла к входу во дворец, опираясь на руку усатого. Прочие сопровождающие двинулись следом за ней широким полукругом, но войти в Лувр столь внушительной толпой нам, разумеется, не позволили.

— Ваше Величество, — навстречу процессии шагнул гвардейский лейтенант, преграждая путь королеве, — прошу меня простить, но внутрь могут пройти не более десяти человек. Таков приказ!

— Чей приказ? — в другие времена подобные интонации голоса Медичи заставили бы лейтенанта мысленно попрощаться с головой, но нынче королева-мать была в опале, и все об этом знали.

— Приказ непосредственно Его Величества и Его Высокопреосвященства.

— Как? — удивилась королева. — Кардинал уже отдает приказы в Лувре? Любопытно! Что же, мы подчинимся этому унижению. Если Его Величество желает встретить родную мать подобным способом, то пусть так и будет. Д'Анге, прошу вас, выберете десять человек, кто сопроводит меня.

Усач быстро произвел отбор людей, в число которых попал и я. Имя герцогини де Шеврез сыграло для него решающую роль.

Медичи даже не обернулась, чтобы посмотреть в глаза тех, кто, вероятно, шел за ней на смерть. Если бы это могло помочь вернуть былую власть, она убила бы всех и каждого, невзирая на чины и прошлые заслуги.

Д'Анге вышагивал подле королевы, держа в руках знакомый мне портфель — тот самый, который мы с бароном с боем добыли в торговом доме.

Шпаги и даги у нас не забрали, но гвардейский лейтенант лично убедился в том, что ни у одного из десяти нет с собой пистолей, хотя при желании стрелковое оружие можно было скрыть под одеждой.

Большая часть сопровождающих осталась у карет перед входом в Лувр под присмотром гвардейцев и мушкетеров в знакомых мне небесно-лазурных плащах с нашитыми на него большими белыми крестами сзади, спереди и по бокам.

Королева-мать шла первая, гордо подняв голову. Со стороны казалось, что она плывет над землей, не касаясь ее ногами. Мария Медичи играла ва-банк и делала все, чтобы победить сегодня.

Мы вошли во дворец. Внутри, как и обычно, было многолюдно. Во все стороны сновали слуги, кучками толпились придворные кавалеры и дамы, кое-где стояли гвардейцы, охраняя отдельные проходы и залы.

При появлении Марии Медичи гул голосов немедленно смолк. Все уставились на нас, словно на прокаженных, никто не спешил подойти к королеве и выразить ей свое почтение. Наоборот, при ее приближении каждый старался убраться с траектории ее пути.

Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж и прошли несколько залов. Королева-мать точно знала, куда идти. Я же ориентировался внутри дворца не слишком хорошо, хотя прекрасно помнил все наставления де Шеврез. Скоро мне нужно будет отделиться от группы и найти тайный ход.

Но сделать это было не так-то и просто, нас постоянно опекали гвардейцы, контролируя каждый наш шаг.

Тот самый лейтенант шел впереди процессии вместе с десятком военных, и позади нас двигались еще столько же, если не больше. В очередном зале лейтенант замедлился и, обернувшись к Медичи, произнес:

— Вновь прошу меня простить, Ваше Величество, но дальше ваши люди идти не могут. Они должны ждать здесь!

— Опять приказ кардинала? — горько усмехнулась королева, и мне на секунду даже стало ее жаль. Впрочем, я тут же вспомнил, как несколько дней назад она хладнокровно отдала приказ заколоть меня, и жалость мгновенно испарилась. — Я подчиняюсь! Д'Анге, отдай мне портфель!

Так она и покинула зал, в гордом одиночестве с тем самым портфелям в руках. Лейтенант ушел с ней, прочие же гвардейцы остались с нами, причем все входы и выходы были перекрыты — из зала без боя не выбраться.

Черт! Попался в ловушку. Вспоминая примерный план Лувра, который я держал в голове, нужный мне тайный ход начинался неподалеку, то ли в соседней комнате, то ли через одну.

Судя по наглым лицам гвардейцев, так просто меня они не выпустят. Что же, я не гордый, придется слегка опозориться.

Я сунулся было вперед, к той двери, через которую ушла Медичи, но д'Анге ожег меня подозрительным взглядом, и я круто изменил траекторию своего движения, вернувшись к той двери, через которую мы вошли в зал. Если мне не изменяет память, там можно было обойти зал через параллельный проход и в итоге оказаться в нужном мне помещении.

Трое гвардейцев заступили мне дорогу, к счастью, среди них не было тех, кто меня знал в лицо.

— Куда? — поинтересовался один, с откровенной ухмылкой оглядывая меня.

— До отхожего места, — я демонстративно держался за живот и чуть согнулся вперед, словно в приступе боли. — Видно, мясо было плохо прожарено. Крутит!

— Не велено! — осклабился гвардеец. Ему было приятно и забавно безнаказанно поиздеваться над одним из людей королевы-матери.

— Сил больше нет терпеть! Сейчас здесь вам устрою сюрприз, прямо на паркете!

Я потянулся было к завязкам, поддерживающим штаны, но второй гвардеец махнул рукой.

— Пусть идет! Попросите любого из слуг, вас проводят…

— Благодарю!

Что удивительно, никто не пошел меня проконтролировать, несмотря на явный приказ не выпускать группу из виду. Охрана здесь поставлена далеко не на уровне Кремля, где и таракану не дадут пукнуть.

Вообще безопасностью первых лиц Франции уделялось не слишком-то много внимания. Предыдущего короля Генриха IV сначала чуть не убили прямо в королевской приемной Лувра, благо тогда киллера взяли на месте и король выжил. Но позже, спустя полтора десятилетия бедолагу Генриха все же прирезали на одной из улочек Парижа.

Поэтому я сделал вид, что ищу выход во двор, сам же смешался с толпой придворных, собравшихся вокруг художника, рисовавшего интерьер зала. На меня никто не обратил внимания, хотя одет я был достаточно скромно по местным меркам. Видно, посчитали за одного из бедных кавалеров, из числа только прибывших в столицу, и каким-то чудом умудрившегося пробраться во дворец в поисках могущественного покровителя.

Работу художника комментировали в полный голос, но он не обращал на это ни малейшего внимания, хотя рядом уже разгоралась ссора.

— Какова цветопередача! Восхитительно!

— А как по мне — он совершенно не может показать перспективу.

— Сами-то попробуйте, небось, мазня сплошная выйдет, знаток!

— Вы хотите сказать?..

— Именно это я и хочу сказать!

— Извольте выйти со мной и объясниться!

Два напыщенных, как петухи, господина, с ног до головы в бантах и кружевах, с короткими придворными шпагами у поясов, чеканя шаг отправились выяснять отношения. Несколько дам кинулись за ними следом, внимание гвардейцев так же переключилось на буянов, и мне удалось проникнуть в соседний зал, который-то мне и был нужен.

Я находился в старой готической части Лувра. Все тут напоминало об эпохе рыцарей. Доспехи в полный рост, стоявшие вдоль стен, горящие факелы в специальных держательницах, голые камни пола, массивные булыжники стен, задрапированные тканью.

Тут было безлюдно, лишь пара слуг чистили дальнее мозаичное окно, и я, стараясь не привлекать внимания, прошел вдоль стены, нырнул за портьеру, за которой оказался короткий коридор, приведший меня к еще одной двери, от которой у меня был ключик, выданный герцогиней де Шеврез.

К счастью, ключ подошел, замок со времен пребывания тут герцогини не сменили. Я аккуратно приоткрыл дверь, чтобы не скрипнула и не привлекла чужого внимания, и попал в тот самый секретный проход, о котором говорила Мари. Пусть герцогиня и повторялась в своих методах, зато они были надежными. Она прекрасно знала секреты Лувра и секреты замка барона, и пользовалась этим знанием в своих целях.

В новой части Лувра подобных проходов, скорее всего, не существовало, но готическая часть была ими пронизана насквозь.

Ну а дальше — дело техники. Направление движения я представлял, ответвлений в коридоре было немного, и заблудиться я не боялся. Время от времени я останавливался, чтобы проверить, правильно ли я иду, глядя сквозь специальные смотровые дыры и щели, прикрытые заслонками. Вроде бы, я все еще двигался в нужную сторону.

Под ногами пискнула жирная крыса, я шикнул на нее, но наглая тварь и не подумала скрыться бегством. Она сидела чуть в стороне и пялилась на меня маленькими глазками-бусинками, и, клянусь, раздумывала, не кинуться ли в атаку.

Ну ее нафиг! Еще укусит и заразит какой-нибудь гадостью. Я вытащил дагу и приготовился бить, если она прыгнет. Но крыса оказалась умнее, чем некоторые люди, и нападать не стала, юркнув в какую-то незаметную дыру.

Время от времени я видел двери, ведущие в разные комнаты дворца. Большинство из них отпирались лишь изнутри — очень удобно для наблюдателя из коридора.

Я добрался до узкой винтовой лесенки, ведущей на третий этаж — туда-то мне и надо. В старой части дворца, по словам де Шеврез, существовал кабинет, в котором Людовик проводил все свои самые неприятные беседы. Вполне логично было предположить, что и мать он встретит там же.

Сеть секретных проходов пронизывала всю старую часть дворца, и я не удивлюсь, если окажусь не единственным обитателем коридоров. Надо быть осторожнее! Где-то здесь могут таиться и телохранители с оружием наготове, а то и убийцы — мало ли сколько партий и отдельных людей строят свои заговоры против короля или других постоянных обитателей Лувра.

К счастью, мне никто так и не попался. В итоге я обнаружил дверцу, которая вела в небольшой коридор, обитый красной тканью, по нему как раз и попадали в нужный кабинет. А чуть дальше к стене была прислонена обычная лестница, я забрался на нее и оказался на крохотной площадке, где находиться можно было лишь сидя. Тут же, выдернув две пробки, я обнаружил смотровые дыры, через которые прекрасно был виден тот самый кабинет.

Де Шеврез не ошиблась. В кабинете находились двое. Сын и мать.

И если Марию Медичи я успел хорошо разглядеть еще перед Лувром, то теперь уставился на короля Людовика. Был он сравнительно молод, около тридцати лет, с худощавым бледным лицом, обрамленным усами и бородкой, и надменным взглядом.

Людовик сидел в высоком кресле, Медичи же стояла напротив него — ей присесть не предложили — очередное унижение.

Пока я плутал по тайным ходам, королева-мать уже давно добралась до кабинета и сейчас, с жаром потрясывая бумагами, извлеченными из портфеля, произносила речь, которая должна была стать надгробной эпитафией кардиналу.

Большую часть этой речи я пропустил, зато успел услышать финал.

— Ваше Величество, сын мой! Вы видите своими глазами — вам служит предатель и прохвост! Он обворовывает казну, обманывает вас, устраивает заговоры, предает интересы Франции. Прошу вас, умоляю — задумайтесь, тому ли человеку вы доверяете? Все эти бумаги — доказательства! Здесь тайная переписка с Протестанской унией, долговые расписки, тайные приказы, написанные его рукой и еще много всего. Он хочет, чтобы Франция выступила против Габсбургов! Он — ваш враг! Именно он рассорил нас с вами. Он предал сначала меня, а теперь предает и вас! Поверьте мне…

— Поверить вам, сударыня? — Людовик резко встал и яростно посмотрел в лицо матери. — Поверить той, которая обманывала меня всю жизнь? Кто приблизила этого мерзавца Кончини, который отравлял мое существование? Кто никак не хотел передавать мне власть, и мне пришлось забрать ее силой, хотя она принадлежала мне по праву? И вы предлагаете мне поверить вам?

— Я ваша мать, и все, что я делала, я делала ради вашего блага… — Медичи немного опешила от внезапно прорвавшейся откровенности сына. Эти слова он мечтал сказать ей давно, но сдерживал себя прежде. Сейчас же, напоследок, решил высказать ей все прямо в лицо.

— Все, что вы делали, вы делали лишь для своего блага. Окончим этот разговор…

— Но как же? А доказательства?

— Эти бумажки, что вы принесли? Это блеф, фальшивка. Вся переписка с Протестанской унией велась с моего согласия и одобрения. Вы не слышали, что послы императора нынче прибыли в Париж? Я ничего еще не решил окончательно в этом деле. А касательно остального… один человек может вам рассказать обо всем гораздо лучше, чем я. Хотите его услышать?

Королева пошатнулась и лишь волей характера устояла на ногах. Весь ее план рушился прямо на глазах. И все же она нашла в себе силы ответить:

— Непременно, сын мой. Пусть этот человек скажет свое слово.

Людовик дважды громко хлопнул в ладоши.

И тут же в дальнем конце комнаты открылась небольшая дверь, и, чуть пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о притолоку, внутрь вошел кардинал Ришелье.

Он, медленно ступая, подошел к креслу, в котором сидел Людовик, и поклонился сначала ему, а затем и Медичи.

— Вот, Ваше Высокопреосвященство, моя мать желает знать, что вы можете сказать об этих бумагах?

Ришелье даже не взглянул в сторону портфеля, а лишь грустно улыбнулся.

— Ваше Величество, вы видите, все происходит именно так, как я вам и говорил.

— Неужели они рискнули? — оживился король.

— Как мы и предполагали. Де Марийяк собрал верных ему людей, и теперь они движутся к Лувру!

— Но вы же предприняли меры?

— Разумеется. Большая часть заговорщиков уже арестована и ожидает своей участи в Бастилии. Де Марийяка и его брата мы схватим с минуты на минуту.

— Неужели, он метил на трон? Кажется, его род не слишком-то знатен.

— Нет, он метил на мое место. Трон же в случае удачи достался бы Гастону, но под чутким руководством Ее Величества.

— А, братец! Он тоже замешен?

— В последний момент он передумал, и после утренней мессы в Нотр-Даме отправился в свою загородную резиденцию.

— Хитрец! — искренне восхитился Людовик. — Опять выкрутился! У него всегда имелось особое чутье на неприятности, и оно вновь его не подвело. Ну да бог с ним. Кто еще вам попался?

— Остальные не заслуживают вашего внимания. Барон де Пьемон, например. Храбрец, отличился при осаде Ла-Рошели, но оказался слишком предан вашему брату, за что и пострадал. Он арестован.

— Не помню этого имени.

— Зато вы наверняка помните герцогиню де Шеврез?

— Она в Париже?

— Было, но бежала час назад. К сожалению, ее схватить мы не успели.

— Жаль, — расстроился было король, — впрочем, плевать! Нам и без нее есть, кого вешать! Скажите, а что было бы со мной в случае, если бы все пошло по их плану?

— Вас схватили бы и посадили под арест. Потом, вероятно, отравили бы или навсегда заточили бы в одном из монастырей, либо в Бастилии. Но второе менее вероятно. Из монастыря всегда можно бежать, как и из тюрьмы, сколь бы крепкими не были стены. Так что быстрая смерть — лучший выход…

Мария Медичи слушала этот диалог со смертельно-бледным лицом. Она даже не пыталась вставить свое слово, привести аргументы, попытаться убедить в чем-то Людовика. Понятно было, что все бесполезно.

— Матушка, — неожиданно ласковым тоном обратился к ней король, — вам есть, что мне сказать?

Королева ответила негромко, но и король, и кардинал, и даже я услышали ее:

— Предатель де Брас, будь он проклят!..

Надо же, и про меня вспомнили, да еще в такой важный момент. Теперь мне до конца жизни придется держать ухо востро. Такие женщины, как Медичи, не прощают. Если она уцелеет сегодня, то сделает все, чтобы отомстить мне, каким бы мелкой сошкой с ее точки зрения я не являлся.

— А вот это имя я помню! — обрадовался Людовик. — Ваше Высокопреосвященство, кажется, вы обещали мне найти этого юношу и привести его в Лувр, прежде чем ему отрубят голову? Чем он опять отличился?

— Это именно он доставил заговорщикам фальшивые бумаги. Без них они вряд ли рискнули бы выступить раньше ноября.

— Удивительный человек, везде поспевает. Право слово, найдите мне его. Я вас очень прошу!

— Постараюсь сделать все возможное, Ваше Величество…

Людовик обернулся к матери.

— Я не стану вам мстить, но попрошу уехать из Парижа, желательно, навсегда. Поживите пока в Компьенском дворце, я выделю для вас надежную охрану, вы ни в чем не будете нуждаться. Моего брата я тоже не трону. В конце концов, в последний момент он передумал, так что формально невиновен. А вот всех остальных, уж простите, придется казнить…

Медичи молчала.

— Тогда идите, матушка, мы более не увидимся. Прощайте!..

Королева-мать вышла из комнаты, так и не произнеся ни слова. Победы, о которой она мечтала, не случилось. А к поражению она оказалась не готова.

Людовик повернулся к кардиналу, который никак не радовался своей победе, а, наоборот, был излишне мрачен.

— Тяжелый день, Арман?

— Очень, Ваше Величество, и он еще далеко не окончен. Я тоже пойду, с вашего позволения.

— Идите, но держите меня в курсе всех новостей. Докладывайте немедленно!

Кардинал поклонился и вышел. Я бросил прощальный взгляд на Людовика, стараясь запомнить таким, каким увидел в этот крайне значимый в его жизни день: уверенным, сосредоточенным, жестким, но в то же время максимально справедливым — это дорогого стоило.

Я быстро спустился по лесенке вниз, пробежал несколько шагов назад по секретному ходу и нащупал внутреннюю защелку двери, ведущей в общий коридор, и успел выскочить как раз в тот момент, когда по нему шел кардинал.

Ришелье был один. Он шел по коридору, обитому красной тканью, в багровой сутане, шаркающей походной, и вид у него был усталый и задумчивый, несмотря на только что одержанную блестящую победу.

Я появился перед ним, как чертик из коробочки, с обнаженной рапирой в руке.

Кардинал остановился, поднял на меня тяжелый взгляд, но бежать или звать на помощь не пытался. Впрочем, это бы ему не помогло.

Я коротко поклонился и сказал:

— Ваше Высокопреосвященство, меня зовут шевалье де Брас. Тот самый де Брас. И сейчас я должен вас убить!

— Чего же вы ждете? — Ришелье распрямил чуть ссутуленные плечи и стоял спокойно, глядя на меня. Смерти он не боялся и о пощаде не просил. — Бейте!

— Ваше Высокопреосвященство, — я опустился на одно колено и подал рапиру на вытянутых ладонях вперед, — я никогда не посягну на вашу жизнь.

— Зачем тогда это представление? — кардинал все так же стоял передо мной, не делая попытки забрать оружие.

— Просто я хотел показать, что у вас есть враги, которые желают вам смерти и изыскивают всевозможные способы, чтобы достичь своей цели. А ваше охранение, как и охранение Его Величества, к сожалению, очень плохо поставлено. Могу дать им пару уроков, и таких ситуаций, как сейчас, больше не будет. Ваша жизнь слишком ценна для Франции!

— Любопытно, — сказал Ришелье. — Лесть. Причем, грубая, но в то же время на удивление действенная. Граф Рошфор докладывал мне, что нанял ловкого человека для нашего дела, но я и не догадывался, что настолько ловкого. А вы знаете, де Брас, что за вами охотятся все службы прево города? И что король лично приказал мне найти вас и наказать?

— Оказывается, я весьма популярен в Париже!

— Более чем! За этой дверью дежурят десять гвардейцев, и как только я их позову, они убьют вас на месте.

— Моя жизнь в ваших руках. Я покоряюсь.

— А еще минуту назад вы держали в своих руках мою жизнь, и прекрасно это демонстрируете сейчас своим взглядом. Вы полагаете, что я не способен на благодарность? А так же отказываете мне в благородстве?

— Ну что вы, и в мыслях не держал подобного…

— Вы хитрец, де Брас. Что же, пусть будет так: уберите ваше оружие в ножны и поднимитесь на ноги. Признаюсь, мне сложно стоять на ногах долго, и вы выматываете меня. Поговорим в более удобной обстановке.

Вот он — мой счастливый случай! Если повезет, кардинал решит все мои проблемы с законом, тем более что я работал на него, пусть и через посредника в лице графа Рошфора. Но с графом я разберусь позже, а сначала обязательно спрошу с него за то подлое нападение Пикары с сотоварищами. И если окажется, что это Рошфор вывел гвардейцев не меня, то графу не жить. Такие долги я обычно отдаю стократно.

Тем временем, я открыл дальнюю дверь коридора, пропуская Ришелье вперед, и вышел следом за ним, оказавшись в одном из просторных залов, где дежурили с десяток гвардейцев. Ну как дежурили — играли в кости прямо у дверей, не обращая внимания ни на что вокруг.

— Дьявол, Жак, я просадил уже половину моего будущего жалования! Имейте совесть, или вам придется кормить меня из собственного кармана, как и мою лошадь!

— Надеюсь, ваша лошадь ест меньше, чем вы! И главное, чтобы она и пила меньше! В прошлый раз вы опустошили все мои запасы бургундского.

— Кислятина! Не переживайте, купим анжуйского!

Нас они даже не заметили, а когда все же обратили внимание, то нисколько не смутились.

— Ваше Высокопреосвященство! — рослый гвардеец, тот, что проигрался в кости, неспешно подошел к кардиналу. — Какие будут приказания?

— А ведь вы правы, де Брас, — игнорируя гвардейца, кардинал обратился ко мне. — Эти люди нуждаются в уроках. И знаете, у меня служат лучшие из лучших, но случись сейчас покушение, и они даже не заметили бы этого. А потом обнаружили бы мой труп в том коридоре. Право слово, пожалуй, я дам вам возможность доказать на деле ваши амбиции. Но чуть позже. Что касается вас, господа, еще раз застану за игрой в кости — выгоню из полка! Это понятно?

Гвардеец, до этого с легким непониманием слушавший слова Ришелье, посмотрел на меня с огромной неприязнью, но вытянулся перед кардиналом и отчеканил:

— Все понятно, Ваше Высокопреосвященство! Будет исполнено, Ваше Высокопреосвященство!

Прочие гвардейцы мигом спрятали кости и так же всем своим видом начали демонстрировать готовность сию секунду умереть во славу Франции.

Умею же я наживать себе врагов. Эти люди меня уже не забудут, и при случае припомнят свое унижение.

В зал вошел тот самый лейтенант, который встречал у входа в Лувр кортеж королевы-матери. Быстрым шагом он подошел к Ришелье и негромко доложил:

— Все в порядке. Ее люди обезврежены и схвачены, только один пропал. Отошел, говорят, по нужде, и исчез.

Тут он заметил меня и осекся. Рука его непроизвольно потащила шпагу из ножен, сам же он шагнул в мою сторону, надеясь, видно, оттолкнуть от кардинала.

Но Ришелье повелительным жестом остановил его.

— Этот шевалье со мной. Он здесь, чтобы проверить надежность моей охраны. К сожалению, она оставляет желать лучшего. Но об этом после. Докладывайте дальше!

Лейтенант недоверчиво посмотрел сначала на кардинала, потом на меня. Видно, в его голове факты пока не уложились в единое целое, и все же он спрятал оружие и продолжил:

— Королева-мать доставлена в Люксембургский дворец. Сам дворец взят под нашу охрану.

— Что с заговорщиками?

— Большая часть арестованы еще час назад, лишь некоторым удалось скрыться… — он начал перечислять имена тех, кому повезло бежать, но я никого из этого короткого списка не знал, кроме де Нуаро.

Значит, барона взяли, а его другу и соратнику удалось сделать ноги. Что же, еще одного занесем в лист ожидания. Наша встреча не будет приятной.

— Многие убиты?

— Мы потеряли десять человек. Если бы мы не знали о планах заговорщиков заранее, потерь было бы существенно больше. С их стороны погибло около тридцати человек, в том числе убит маршал Марийак. Он оказал отчаянное сопротивление. Его брат сдался нам и доставлен в Бастилию.

— Замечательно! Маршала не жаль, сам виноват. В остальном же, прекрасно! Я доволен!

Лейтенант поклонился.

— Право слово, это оказался воистину День одураченных[20]… что же, господа, попрошу сопроводить нас с шевалье де Брасом до кареты. Я еду в старый дом на Королевской площади, а шевалье со мной! Обо всех новостях докладывать мне немедленно!..

Разумеется, никто и не посмел спорить, включая меня. Во дворе Лувра уже и следа не осталось ни от кортежа королевы-матери, ни от ее людей, зато нас ожидала снаряженная кардинальская карета, а гвардейцы, получившие разнос, теперь из кожи вон лезли, чтобы заслужить прощение Ришелье. Он пользовался настолько высоким авторитетом, что одного его слова было достаточно, чтобы решить любой спор.

До того, как начали строить Кардинальский дворец, Ришелье жил на Королевской площади, дом 21, и до сих пор апартаменты находились в его распоряжении. Располагалась эта площадь на юго-востоке Парижа, неподалеку от городских стен и ворот Сент-Антуан, а главное — в двух шагах от Бастилии, и обитали там исключительно знатные вельможи и представители богатейших французских родов. Поселиться в подобном месте было своего рода привилегией, которой далеко не каждый мог воспользоваться.

Москва-сити разлива 1630 года! Туда-то мы и направлялись.

Едва карета тронулась с места, и мы отъехали от Лувра, как Ришелье начал разговор.

— Я многое знаю о вас, шевалье. Хотя, признаюсь, хотел бы узнать больше. Но сейчас на это нет времени. И все же, благодаря вам сегодня мы одержали победу. Ваша роль в триумфе решающая. Я вам признателен. Какую награду вы желаете?

Интересно, а насколько полно он осведомлен о происходящем? Знает ли он больше, чем рассказал ему граф Рошфор? Слышал ли он уже о дуэли с Пикара и гвардейцами? Черт! Слишком много вопросом и мало ответов. Как говорить с кардиналом? Как с другом или как с врагом?

— Ваше Высокопреосвященство, все, что я желаю, это служить вам и интересам Франции столь долго, сколь я буду нужен!

Ришелье негромко похлопал в ладоши.

— Великолепно! А теперь к делу! Давайте-ка оставим учтивости для более подходящего времени. Сегодня мне не до того. Еще раз спрашиваю: что вы хотите, шевалье?

В этот раз я не стал скромничать. Решалась моя судьба. Когда с тобой говорят таким тоном, нужно отвечать быстро и четко. И откровенно — второго шанса не будет!

— Хочу, чтобы мне даровали королевское помилование за эпизод с дуэлью. Это раз!

— А будет еще и два? — удивился Ришелье. — Экий вы наглец! Помилование вы получите, обещаю, но это случится не сразу. Требуется время…

Мы проехали мимо острова Сите, я даже заметил башни Нотр-Дама.

— Благодарю! Вы сами просили говорить начистоту. Во-вторых, прошу монополии для одного предприятия. Наемные экипажи! Быстро, удобно, надежно!

Кардинал смерил меня удивленным взглядом.

— Шевалье, вы меня удивляете! Дворянин опустился до торговли? И это главное, о чем вы просите?

— Это не торговля. Это деловое предприятие, которое принесет прибыль в казну. Я готов платить за монополию, и немало!

Карета въехала на Королевскую площадь и сделала широкий полукруг, подъезжая к нужному дому, и остановилась. Шторки на окнах кареты были открыты, и я бросил любопытный взгляд наружу.

Пели птички, важные господа и дамы гуляли по площади, здороваясь друг с другом. Уличных зазывал сюда не допускали, поэтому было тихо и спокойно. А главное — тут не воняло, как в остальном Париже. Удивительное дело! Исключение, подчеркивающее правило! Эх, позволили бы средства, я поселился бы именно здесь.

Королевская площадь была уникальна еще и другим — возведена она была на месте бывшего пустыря, служившего местом постоянных дуэлей, Генрих IV приказал разровнять пустырь и построить там площадь. Ровный квадрат в сто сорок метров с каждой стороны, с абсолютно одинаковыми домами-павильонами, — кроме двух королевских — они были чуть повыше, — каждый из которых стоял на четырех арках, так что, при желании, под арками можно было обойти всю площадь по периметру. И это в Париже, городе, где все улочки кривые и косые, где мостовая ходит то вверх, то вниз, и свободного пространства почти не существует. Гениальный проект, воплощенный в жизнь.

Да и если сказать простыми словами — здесь было красиво! Площадь сильно отличалась от прочей городской застройки. Мой взор, привычный к более поздним архитектурным решениям, радовался и отдыхал. Вроде бы, по образцу Королевской площади, стали строить и другие площади по всей Европе. Так что Ришелье жил в абсолютном ноу-хау своего времени!

Да, кстати, а ведь именно на этой площади в день бракосочетания Людовика XIII и Анны Австрийской в их честь устроили «карусель» — имитацию военных маневров, когда десятки всадников организованно перемещались по площади, разыгрывая сражение. Дамы восхищались бравыми кавалерами, которые гарцевали для них и исполняли опасные маневры. Зрелище было настолько потрясающим, что о «карусели» говорили еще много месяцев, чуть не больше, чем о самой свадьбе.

Опять сработала память де Браса. Он знал эти факты, я — нет.

Тем временем Ришелье обдумал мою просьбу и согласился:

— Хорошо, это все пустяки. Будет вам монополия. Пусть подготовят бумаги и передадут моему секретарю, я подпишу. Что-то еще?

— Да, Ваше Высокопреосвященство! — я решил — наглеть, так наглеть. — Так же прошу разрешения переименовать одно угодье по моему выбору!

— Что, простите? — тут Ришелье слегка опешил и откинулся на подушки. Какой же у него был уставший и замученный вид. И этот человек железной рукой привел Францию к будущему процветанию! Воля и страсть, одно без другого невозможно. Но не страсть к женщине — это мелко, и я не верил де Шеврез, когда она утверждала, что кардинал ее домогался, а страсть к более значимой цели — сделать свою родину великой.

— Я планирую приобрести в собственность земли, сейчас мой стряпчий как раз подыскивает подходящий вариант. И как только мы определимся с выбором, я хотел бы дать этим землям новое название!

— И какое же?

— Русси!

— И тогда вы по праву сможете именоваться де Ла Русс? Или, скажем, барон де Ла Русс! Правильно я понимаю? Вдобавок, вы снимете с себя возможные обвинения в присвоении несуществующего имени. А я слышал, вы уже вовсю им пользуетесь? Неплохо придумано!

Я лишь молча поклонился. Чертов Рошфор, уже успел доложить обо всех моих косяках и промахах. Что я ему такого сделал? Ведь бывший владелец моего тела, шевалье де Брас — человек графа. И при этом я не успел толком перейти дорогу графу. Значит, между ними и в прошлом существовали некие весьма напряженные отношения. И сейчас мне приходится это расхлебывать, даже, несмотря на то, что я сыграл свою роль на все сто процентов и подставил Медичи и Ко.

— Хорошо, шевалье де Брасс, барон де Ла Русс, я выполню и эту вашу просьбу! Собственно, в этом деле вы могли бы обойтись и без меня. Достаточно было обратиться в канцелярию, подтвердить право собственности, дальше лишь правовые нюансы…

— С вашим личным согласием все пройдет гораздо быстрее и без запинок.

— Это верно, — согласился Ришелье и непроизвольно начал чесать шею. Я заметил большое красное пятно на коже, которое прежде скрывала сутана. — Пусть ваш стряпчий подготовит прошение на мое имя, я подпишу и его. Надеюсь, это все? Или будет «в-четвертых»?

— Все, Ваше Высокопреосвященство. Это даже больше того, на что я мог надеяться.

— Но мы еще не поговорили о деньгах… — задумчиво сказал кардинал, глядя, казалось, мне в самую душу.

— Не смею отнимать ваше время такими пустяками. Деньги — это лишь средство достижения цели.

— Прекрасно сказано, барон. И все же, хотелось бы знать, сколько вам предложили за мою смерть?

— Я просил миллион, сошлись на двухстах тысячах, — честно ответил я.

— Неплохо-неплохо, хотя на их месте за такое дело я бы не пожалел того миллиона. Хотелось бы узнать, каковы ваши дальнейшие планы?

— Я уже сказал…

— Да-да-да, всячески служить интересам Франции!

— Именно!

— Знаете что, барон, дайте-ка Парижу отдохнуть от вас хоть немного. Мой вам совет, съездите на воды на недельку, подышите воздухом, подлечитесь. Развейтесь!

— Я бы с радостью, Ваше Высокопреосвященство, но граф Рошфор настаивает, чтобы я оставался в Париже и каждый день докладывал ему…

— Не волнуйтесь, де Брас, я передам графу, что вы уехали по моему приказу.

— Тогда завтра же с утра я отправлюсь в путь!

— С богом, барон! Вы очень необычный человек, клянусь моей сутаной! Мы с вами еще непременно встретимся. Как вернетесь, обратитесь к моему секретарю и попросите об аудиенции. Я хочу поговорить с вами более обстоятельно. И все же, хоть вы и отказываетесь, но вам потребуются подъемные средства на обустройство земель! Загляните-ка перед отъездом с этой запиской к королевскому казначею…

Кардинал достал из специального отделения письменные принадлежности и лист пергамента и что-то быстро написал на нем, после чего вручил листок мне. Затем, не слушая слов благодарности, стукнул два раза по стенке. Дверцу кареты тут же отворили, и мы выбрались на свежий воздух.

— Как вернетесь с вод, не забудьте заглянуть ко мне во дворец! — еще раз напомнил кардинал на прощание и ушел, окруженный гвардейцами.

Это был день Ришелье, момент его триумфа, его великой победы, к которой он шел долгие годы.

И, по случаю, я попал под щедрую раздачу, умудрившись получить все и даже больше из того списка, который был у меня в голове.

Я глянул в листок. Там было начертано красивым и ровным почерком: «Выдать подателю сего двадцать тысяч ливров золотом. По моему приказу, Ришелье».

Молва говорила правду — кардинал был щедрым к своим людям. А я внезапно стал человеком Ришелье, миновав посредника в лице Рошфора — граф будет очень и очень недоволен…

Двадцать тысяч — это много. Не миллион, конечно, и даже не двести тысяч, но, к примеру, годовое жалование капитана мушкетеров составляло около восьмидесяти тысяч ливров. Так что кардинал весьма дорого оценил мое участие в сегодняшнем спектакле, благодаря которому он избавился одним махом от всех своих явных врагов. Этот человек умел быть благодарным.

Уберу-ка я эту расписку в карман до лучших времен, а обналичу позже — надеюсь, Ришелье ее не обнулит, — а то и так золото прятать некуда, а завтра в дорогу.

Барон! Теперь я барон! Почти… Осталось лишь подыскать подходящие земли для покупки — это я поручил мэтру Жоли, а так же заработать на них оставшуюся сумму — а это мы попытаемся решить с помощью германца, — и дело в шляпе!

Пустяки?

Конечно! Всего лишь вопрос времени, а его у меня хоть отбавляй.

Ровно в шесть часов, кутаясь в плащ от утренней свежести, я подошел к воротам Сент-Оноре, тем самым, что разделяли Лувр и Тюильри. Вчера я славно провел здесь время, но сегодня уже ничто не напоминало о тех событиях. Число патрулей на улицах казалось обычным, в городе было спокойно, и стража у ворот особой бдительности не проявляла. Солдаты грелись у костра, так же, как и я, спасаясь от прохлады.

Д'Артаньян не подвел. Он пришел чуть заранее назначенного часа и теперь топтался в ожидании, переминаясь с ноги на ногу. Этой ночью, как и предыдущей, гасконец дома не появился, и я уже подумал было, что придется ехать с немцем вдвоем.

Кстати, пора уже съезжать от гасконца, я и так чересчур долго пользовался его гостеприимством. Де Шеврез уже вряд ли навестит меня — ей сейчас явно не до того, а причин стеснять д'Артаньяна не было.

Была у меня прежде мысль купить небольшой домик в Париже, но ее перебило желание приобрести собственные земли. Впрочем, одно другому не мешает. Решено! По прибытию обратно временно поселюсь у Перпонше в конторе, заодно и прослежу за развивающимся бизнесом. А там решу, что мне больше по душе: сельская идиллия или городская суета.

— Доброе утро, шевалье! — д'Артаньян приветственно поднял вверх руку с прямой ладонью по римскому обычаю.

Я чуть не поперхнулся от неожиданности. Конечно, всем известно, что фашисты в свое время много чего уперли из символики Священной римской империи, но словить утреннюю зигу от д'Артаньяна было крайне неожиданно.

— Друг мой, — проникновенно начал я, — попрошу вас об одном маленьком одолжении. Никогда не используйте этот жест!

— Почему? — с любопытством спросил гасконец.

— Просто не делайте так больше! Поверьте, не надо!

Д'Артаньян кивнул, хотя и не понял причин моей просьбы, но тут в конце улицы показался фон Ремер. Он ехал верхом, ведя в поводу еще двух лошадей.

Тевтонец был собран и хмур.

— Господа! — поздоровался он, подъезжая ближе.

Д'Артаньян вновь было попытался вскинуть руку вверх в приветствии, но вовремя спохватился, и сжал ладонь в кулак, чуть согнул локоть в ельцинском жесте.

Мне прямо послышалось: «Ну, понимаешь!»

Господи! Куда я попал? Сплошной цирк вокруг.

Но хорошо, что д'Артаньян все же не показал немцу зигу, не нужно этого. А то еще передаст по наследству, там сработает историческая память, а нам потом расхлебывать.

— Вижу, вы готовы к путешествию? — спросил тевтонец. — Нам предстоит долгая дорога!

— Прибудем вовремя, — успокоил я фон Ремера.

Немец кивнул и достал из седельной сумки два пистоля, ключи для заводки, пороховницы и мешочки с пулями. Оба пистоля были с колесцовыми замками, но лучше такое оружие, чем ничего.

Хотя, это я говорю с позиции современного человека. На самом же деле, немец изрядно раскошелился, подобные пистоли стоили раз в пять дороже, чем фитильное оружие, но главная сложность заключалась в том, что колесцовый замок нужно было заводить специальным ключом, который натягивал пружину. И если ты потерял этот ключ, то пистоль можно было выбрасывать в канаву — он становился совершенно бесполезным куском дерева и металла.

Разумеется, я бы предпочел пистоль с кремневым замком, но что есть — то есть. Спасибо тевтонцу и за это! К тому же кремниевые замки давали массу осечек, в этом плане колесцовые замки были надежнее.

— Это вам, на всякий случай. Как я говорил, нам могут попытаться помешать. Нужно быть готовым к разным неожиданностям…

Лишний пистолет, пусть и примитивный, никогда не помешает. Шмальнуть в кого-то гораздо проще, чем победить в поединке на шпагах, честном или нечестном. Поэтому мы с гасконцем по-братски поделили пистоли, я тут же проверил свой: оружие было в идеальном состоянии, заряжай, заводи, да стреляй.

Все было понятно, вопросов ни у кого не возникло, и через пару минут мы тронулись в путь.

От Парижа до Гавра было примерно двести километров. Ерунда по современным меркам, но верхом на лошадях по старым дорогам путь только в одну сторону займет несколько дней.

Лошадей германец выбрал не самых быстроходных, но крепких и надежных. И темп мы взяли средний, чтобы не загнать лошадок раньше времени.

Дорогу прокладывал фон Ремер, мы с д'Артаньяном лишь следовали за ним. Да, нам бы не помешал gps-навигатор, германец плохо ориентировался на местности, и мы то и дело сбивались с пути.

Поначалу все шло хорошо. Мы ехали по одной из главных дорог Франции, быстро продвигаясь в нужном направлении. Дорога время от времени делала долгие изгибы, обходя то холмы и другие естественные возвышенности, то леса, то поля, и заставляя нас терять лишнее время, но, к сожалению, автобанов еще не существовало. Хотя, собственно, современные дороги двадцать первого века пролегали примерно там же.

Пару раз нас обогнали почтовые кареты, и то, только потому, что мы жалели лошадей, а почтовые отделения были устроены через каждые восемь-десять километров, и курьеры гнали изо всех сил, потом просто меняя лошадей на сменных.

Это все наследство Римской империи. Еще при императоре Октавиане Августе создали идеально работающую почтовую службу, и Людовик XI, почти двести лет назад, перенял опыт и приказал устроить по всей Франции подобные Королевские станции.

Вот только нам сменных лошадей на Королевских станциях не получить ни при каких обстоятельствах, разве что забрать их силой. Почмейстерам грозила смертная казнь, если они отдали бы королевских лошадей кому-то чужому.

Можно было попробовать сменить лошадей на обычных почтовых станциях, но фон Ремер планировал держаться от них подальше. Он всего опасался и ждал со всех сторон подвоха.

Пока обходилось, но настроение тевтонца начинало меня слегка напрягать. Кажется, он изрядно преуменьшил опасность, нам грозившую.

Ну да бог с ним. Он предупредил, что поездка будет сложной и непредсказуемой, а если и утаил какие-то нюансы, его право. Плевать. И д'Артаньяну было плевать, это я видел. Он вообще был человеком, хоть и осторожным, но совершенно бесстрашным. Возможность собственной смерти его нисколько не пугала, хотя гасконец не был ни идиотом, ни безумцем. Просто он принимал жизнь такой, какой она была. А смерть — одна из составляющих жизни.

Ехали молча, каждый думал о своем. Я — о том, чтобы не отбить зад. Длительные конные переезды ужасны. Конечно, тело де Браса было привычно к подобным путешествиям, но я предпочел бы сидеть за рулем Лады Калина, чем управлять лошадью. Не мое это! К сожалению, не все мечты сбываются.

Д'Артаньян же, напротив, чувствовал себя, как рыба в воде. Мне даже казалось, ему не хватает скорости. Он то и дело уносился вперед, а потом поджидал нас с фон Ремером.

Время от времени мы делали привалы, давая возможность отдохнуть лошадям. Тевтонец в такие моменты сверялся с картой, которую доставал из седельной сумки.

Он долго водил пальцем по бумаге, нервничал и раздражался.

— Сдается мне, наш наниматель не очень-то уверен в направлении, которое он выбирает, — задумчиво заметил д'Артаньян, поглядывая на немца. — Если мы едем в Гавр, то пару раз мы уже свернули не туда, удлинив наш путь на несколько миль.

— Дьявол! Вы не могли сказать об этом раньше?

Гасконец лишь неопределенно пожал плечами. Я же решительно подошел к фон Ремеру и заявил:

— Вы знаете, что путаете дорогу?

Тевтонец яростно бросил карту на дорогу и начал ее топтать.

— Шайзе![21] Я чувствовал, шевалье, что-то не так! Нам нужен проводник!

— Мой товарищ неплохо ориентируется в этой местности, а в случае необходимости мы расспросим местных. Доверитесь ли вы нам?

— Всенепременно! — с облегчением выдохнул фон Ремер. — Надо было с самого начала спросить у вас совета. Все моя гордость, я привык полагаться лишь на себя. Но сейчас это не к месту. Дело превыше всего!

— Угу-угу, Deutschland über alles[22]… — пробормотал я себе под нос. — Знаем-знаем, проходили…

К счастью, фон Ремер меня не расслышал, иначе обязательно задал бы пару вопросов, на которые я не очень-то хотел отвечать.

Как только д'Артаньян взял в свои руки руководство нашей экспедицией, все пошло гораздо лучше. Основная проблема состояла в том, что сменных лошадей не было, и нам приходилось слишком часто останавливаться, чтобы дать отдых животным. Но, тем не менее, к вечеру мы преодолели не менее двенадцати лье[23], а то и все пятнадцать, а значит, осилили где-то треть пути.

На ночлег мы остановились в придорожном трактире, хозяин которого, неприятный толстяк со слащавой улыбкой, сразу мне не понравился.

Уж не знаю, сыграло ли роль приторное выражение его лица, суетные движения или общая нервозность, время от времени мелькавшая в его жестах, но я никак не мог расслабиться, даже когда мы уселись за стол, а две пышнотелые девицы начали таскать тарелки с яствами.

Д'Артаньян и фон Ремер скинули плащи и шляпы на лавки, я последовал их примеру, но незаметно зарядил пистоль, сделав знак гасконцу быть настороже. Тот, в свою очередь, ткнул локтем тевтонца в бок. Фон Ремер все понял правильно и тоже приготовился к неприятностям.

Заряжать пистоли под столом — дело хитрое, но я справился. Даже ничего не перепутал в процессе, хотя чуть было не выронил заводной ключ, но обошлось.

Минут пять ничего не происходило, и я уже подумал было, что ошибся, перестраховался — такое бывает, когда постоянно ждешь проблем.

Уже и Д'Артаньян и фон Ремер недоуменно поглядывали в мою сторону, однако не ели и не пили, ждали знака.

И тут двери таверны распахнулись, и внутрь вломился целый отряд вооруженных мужчин.

Вот оно! Предчувствие сработало верно!

Впереди всех шел широкоплечий здоровяк с совершенно бандитской рожей. Оглядев зал и увидев нашу компанию, он недобро оскалился, подошел на несколько шагов ближе, вгляделся в наши лица и громогласно заявил:

— Где-то я видел эти физиономии? Точно! На розыскных листках!

Фон Ремер вскочил на ноги и заорал в ответ, причем внезапно у него прорезался дикий акцент:

— Што фи себе посволяйте! Мерсавец!

Здоровяк в ответ довольно ухмыльнулся.

— Друзья, да перед нами банда самого Маркиза! А ну-ка, покажем, что во Франции добрые католики чтят закон! Бей их!

Девицы тут же истошно завизжали и убежали, высоко подбирая подолы и сверкая голыми ляжками.

Хорошо, что мой пистоль уже был заряжен — не пришлось тратить драгоценных мгновений. Я выстрелил в лицо первого же бросившегося на меня человека — его голова просто развалилась, как арбуз, — и тут же прозвучали еще два выстрела — д'Артаньян и фон Ремер вступили в бой.

Такой резкий отпор оказался для наших противников полной неожиданностью. Они думали застать уставших, слегка расслабившихся после долгой дороги людей, а встретили трех разъяренных, от того, что им мешали нормально поужинать, вооруженных мужчин.

Ни один из нас не промахнулся. Это сложно сделать, стреляя в упор.

Три тела рухнули на деревянные доски пола, оросив их свежей кровью. Остальные нападавшие невольно замедлились, а мы уже выхватывали рапиры из ножен.

— Вы, конечно, сказали, что наше путешествие будет сопряжено с опасностью, — заметил д'Артаньян, ловко отражая прямой выпад, — но я не думал, что все начнется так скоро!

Еще один злодей запрыгнул на соседний стол, чтобы атаковать оттуда, но я рубанул рапирой, как саблей, ему по ногам на уровне колен, и, кажется, зацепил краем клинка сухожилия сбоку. Он упал, как подкошенный, и покатился по столу, подтягивая колени к груди, словно младенец, и через секунду свалился вниз. Его шпага отлетела в сторону.

— Никто не знал, какой дорогой мы поедем. Я держал это в секрете от всех! — к фон Ремеру вновь вернулась способность говорить без акцента, но я видел, что свою рапиру он держит неуверенно.

С момента нашей с ним дуэли не прошло и недели, и, как видно, рана его еще не зажила окончательно. Значит, нужно прикрыть германцу спину, иначе наша миссия закончится прямо здесь и не видать мне своих личных земель.

— Охраняйте тевтонца! — крикнул я Д'Артаньяну, и тот все прекрасно понял, тут же сместившись вправо и прикрыв фон Ремера своим телом, давая ему возможность перезарядить пистоль.

Ситуация, которая поначалу ввиду численного преимущества нападавших, казалась безвыходной, стала выравниваться. Мы вывели из строя или убили уже четверых. Врагов осталось человек пять или шесть, я никак не мог сосчитать их точное количество, слишком быстро все происходило.

Вот только если с улицы к ним прибудет подкрепление, нам точно конец.

Где-то снаружи дико ржали лошади.

— Бей!

Повезло! Д'Артаньян сумел достать концом рапиры еще одного, а фон Ремер, наконец, перезарядил пистоль и удачно выстрелил, выведя из строя ближнего врага, и нападавшие неожиданно отступили.

Тот самый здоровяк, глава группы, до этого не вступавший в бой, критически оценив потери, просто выскочил из трактира, и оставшиеся внутри, увидев, что их начальник бежал, тут же потеряли весь интерес к схватке, быстро ретировавшись. Поле боя осталось за нами, и никто из нас троих даже не был ранен. Чудеса!

— Тысяча чертей! — воскликнул д'Артаньян, когда последний из нападавших бежал. — Вот это была схватка! Мне добить этих?

Он широким жестом указал на раненых.

— Подождите, надо их сначала допросить!

Но я понимал, что толку от допроса не будет. Так и вышло. Все, кто еще мог говорить, сообщили лишь, что их наняли прошлым вечером, пообещав заплатить приличную сумму за убийство одного кавалера. О его спутниках не было сказано ни слова, и это явилось для нападавших сюрпризом.

Я вполне поверил этим рассказам. Получается, что за фон Ремером охотились, но о том, что он нанял нас с д'Артаньяном никто не знал. Повезло тевтонцу! И не повезло нам. Но где-то в ближайшем окружении немца явно сквозило, ведь некто слил инфу о его предполагаемом маршруте, и лишь благодаря случаю германец остался жив.

Я вытащил, как рыбак, хозяина трактира, прятавшегося под столом. Улыбка давно пропала с его лица, он трясся, как осиновый куст, и не мог вымолвить ни слова.

Я даже не доставал оружие, просто держал его за отвороты куртки, прислонив к стене. И тихим, даже ласковым голосом объяснял:

— Сейчас мы сожжем этот дом, но прежде мы убьем тебя и всю твою семью. Сначала я пущу на охоту германца. Ты слышал о нем? Нет? Я расскажу! Наш германец — это особый человек, уникум! Его мужским органом можно ломать стены. Он использует свои чудесные способности на твоей жене, потом на твоей дочурке, если она у тебя есть. А если нет — то сразу на тебе!

— Госпо-о-о-дин, у меня нет жены и детей! Я одинок! Пощадите!..

Под трактирщиком начало расплываться дурнопахнущее пятно, но меня подобным было не разжалобить. Обоссался? Мало! Пусть еще и обосрется!..

— Ты, мразь, устроил в своем заведении засаду на верных слуг церкви? За это мы накажем тебя по законам святой инквизиции! Чуешь, что тебя ждет?

И вот тут, кажется, мой клиент все же обгадился по-крупному. По крайней мере, запах пошел такой, что мне пришлось заткнуть нос и отступить на пару шагов назад.

— Хоспооодин, они приказали… жди гостей, показали рисунок, сказали, подай знак… я не виноват…

Он рыдал, пережевывая слюни и сопли. Один мой вид внушал ему такой ужас, что все предохранительные клапаны в его организме сорвало, и трактирщик потерял над собой всяческий контроль.

— Что за рисунок?

— Во-о-от! — он сунул мне скомканный лист бумаги.

Я положил его на стол и разгладил ладонями. Что же, лицо фон Ремера вполне угадывалось, хоть и схематически, видно художник особо не старался, либо же у него перед глазами не было самой натуры.

Надпись под портретом гласила:

О нас с д'Артаньяном в листовке не было ни слова.

— Недорого же они вас ценят, — сказал я германцу.

Тот взял листок, внимательно изучил его, потом сложил на четыре части и молча сунул себе за пазуху.

Я же повернулся к трактирщику. Больше ничего интересного сообщить он не мог, поэтому я пнул его носком сапога в живот, и трактирщик отлетел обратно под стол.

— Так мне их добить? — опять спросил д'Артаньян, глядя на раненных. Одно дело честная схватка, лицом к лицу, шпага против шпаги, а совсем иное — подлое нападение, десяток против троих. В таком случае любые правила чести отступали, а начинали действовать совсем иные законы. Выживал сильнейший.

— Да, — коротко ответил я.

Через пару минут все было кончено. Д'Артаньян действовал безо всякой злобы или удовольствия, он просто выполнял привычную, но неприятную работу. Пройдя от одного раненного к другому, гасконец перехватывал им глотки коротким движением даги, ловко и умело, как прежде резал баранов в горах, потом пару минут держал голову отходившего в мир иной, пока тот окончательно не успокаивался, тяжело вздыхал и переходил к следующему.

— Ваш друг, он… — фон Ремер, наблюдавший за процессом, не нашел слов, и выскочил на улицу. Кажется, его тошнило.

Я тем временем неспешно перезарядил пистоль, подошел к лавке, под которой прятался трактирщик, отшвырнул ее в сторону и разрядил оружие ему в лицо.

В эту минуту я даже не пытался анализировать свои действия или их мотивы. Я просто поступил, как считал нужным, и нисколько об этом не жалел.

Нас попытались поймать в ловушку и убить? Не вышло. В ответ мы сами убили всех, до кого смогли дотянуться.

И если это не послужит предостережением тому, кто устроил засаду — ему же хуже.

Значит, мы придем и за ним. Обещаю!

Я оглядел таверну, мертвые тела и сказал д'Артаньяну:

— Сожгите здесь все!

Горело красиво, я даже засмотрелся на пару минут. Полыхнуло так, словно таверну облили бензином. Скорее всего, у хозяина были изрядные запасы крепкого спиртного в бочках, иначе я даже не представляю, отчего дом так быстро занялся.

— Вам не кажется, фон Ремер, что нам нужно объясниться?

Мы с тевтонцем отъехали шагов на тридцать от таверны и остановились. К счастью, наших лошадей не успели распрячь, вдобавок, сбежавшие бандиты оставили коней своих мертвых товарищей, которых мы успешно приватизировали. Кони были свежие, отдохнувшие — то что нужно в нашей ситуации.

— Я фам сказаль, дорог будет опасний! — тевтонец опять перешел на свой немецко-французский диалект, который приобретал, когда волновался. Странно, что во время нашей первой встречи, даже будучи раненным в руку, он говорил без акцента. В тот вечер он переживал существенно меньше, чем сейчас, хотя мог погибнуть. А сегодня мог провалить миссию, и это значило для него гораздо больше собственной смерти. Всего лишь смерть или бесчестие, выбор для благородного человека очевиден.

— Мы вполне принимаем любую опасность, но, согласитесь, было бы неплохо представлять себе ее масштабы! Если в каждом трактире по пути нас будет ждать подобная неласковая встреча, боюсь, мы не доберемся до Гавра.

— Вы правы! — Ремер успокоился и вновь вернул себе способность изъясняться понятно. — Об этом я не подумал…

К нам на полном скаку примчался д'Артаньян, до этого проверявший, не осталось ли случайных работников или посетителей в трактире, а заодно он проверил и карманы убитых — честная военная добыча. Он же и поджег заведение, пока мы возились с лошадьми на конюшне.

— К утру здесь останется лишь пепелище! Я и не думал прежде, что огонь — это так прекрасно! — сообщил гасконец, с гордостью поглядывая на пожар — дело рук своих. Потом немного подумал и добавил: — Вот только где мы теперь будем ночевать?

— Спустимся к Сене и переночуем на берегу, — предложил я, мысленно представив себе карту и прикинув наше текущее местоположение.

Вообще, потеряться было сложно, можно было просто следовать вдоль реки, с правой стороны которой и был построен Гавр, и мы бы добрались до места. Вот только это заняло бы гораздо больше времени. Река постоянно петляла на всем своем протяжении, да и отсутствие нормальных дорог сильно замедлило бы темп. Зато такой маршрут избавил бы нас от нежелательных встреч.

Понятно было, что за фон Ремером шла охота, и все очевидные места уже находились под контролем — их было не так уж и много. Поэтому и нашли нас легко. Главный вопрос: насколько масштабные силы нам противостоят, и хватит ли у них ресурсов блокировать все основные дороги и проверить каждую из придорожных таверн на всем протяжении пути?..

— В свите Фердинанда есть люди, которые не хотят этого союза. Они не остановятся ни перед чем! Вот только я не могу ничего доказать! Все, что у меня есть — это домыслы. Я даже не уверен точно, кто стоит за сегодняшним нападением. Господа, если вы откажетесь от дальнейшей поездки и вернетесь в Париж, я пойму.

Мы с д'Артаньяном переглянулись. Он кивнул.

— Unus pro omnibus, omnes pro uno! — сказал я.

— Вы не могли бы перевести? У меня с детства плохо с латынью, — попросил д'Артаньян.

— Один за всех, все за одного!

Все, как завещал нам старик Дюма, а так же федеративная политика Швейцарии, где этот девиз фигурирует в большом числе документов. Более того, в конституции КНДР есть принцип коллективной ответственности, который формулируется ровно так же. Потому что звучит красиво!

— Прекрасно, шевалье, просто прекрасно. Это мне подходит!

Я повернулся к фон Ремеру.

— Мы имеем честь сопровождать вас и далее.

Нас никто не провожал. Когда д'Артаньян поджег трактир, все, кто остался жив, разбежались кто куда. Интересно, сколько бедолагам добираться пешком до ближайшего городка, и что они скажут местным стражам правопорядка?

Пришлось попетлять, тем более, уже темнело, но все же через полчаса мы добрались до реки, выбрали место для ночлега, стреножили лошадей на ночь и развели костер.

Солнце еще не село, все же середина июля, но уже висело низко над горизонтом, освещая облака в лилово-пурпурные тона. Легкий ветерок обдувал наши разгоряченные лица, успокаивая нервы.

Костер ярко разгорелся, весело потрескивая углями.

Я сел на бревно на берегу и смотрел на реку, неспешно несущую свои воды день за днем, век за веком. Тишина и спокойствие, полное умиротворение, только комары, сука, достали! Безжалостные твари!

После Парижа воздух здесь казался особенно чистым и вкусным. Я дышал и никак не мог надышаться.

— А не выпить ли нам вина, господа? — предложил д'Артаньян, жестом фокусника доставая из седельной сумки две бутылки.

— И поесть бы не помешало, — слегка ворчливо заявил тевтонец, извлекая из холщового мешка жареную баранью ногу, и, чуть смущенно, добавил: — Вот, прихватил по случаю в трактире. Все одно пропадать добру…

Н-да, мои товарищи по путешествию оказались ребятами хваткими. Сам я не внес в общую кассу ничего, просто не подумал об этом в нужный момент.

И это, черт подери, был самый вкусный ужин из всех, которые я ел в своей жизни!

Когда все насытились и более-менее приготовились к ночлегу, а костер еще горел, мы собрались вокруг огня, и я предложил, но таким тоном, что никто и не подумал отказаться:

— Будем нести ночной дозор по очереди! Каждые два часа меняемся. Сначала шевалье д'Артаньян, затем фон Ремер, последний я. Еще не хватало, чтобы нас взяли спящими.

Себе я оставил худшую смену — под утро, когда самый сон и глаза слипаются. Но ничего, организм молодой, выдержит.

— Эх, — мечтательно протянул д'Артаньян, — сейчас бы оказаться в объятьях моей вдовушки…

— У них там, поди, уже другие кавалеры на вечер, — вспомнил я веселый нрав девиц.

— А моя невеста ждет меня, — внезапно разоткровенничался фон Ремер. — Она самая прекрасная девушка на всем белом свете! Когда я вернусь домой, мы поженимся.

— Не боитесь оставлять красавицу одну и без присмотра? — спросил с любопытством гасконец, не желая, впрочем, оскорбить немца. — Мало ли кто обидит, а вы далеко.

— Крепкие стены замка ее отца и пятьдесят вооруженных человек не дадут ее в обиду, — улыбнулся Ремер. — Хотя, вы правы, времена нынче неспокойные. Но стены замка высоки, его за двести лет пытались брать штурмом пять раз, и каждый раз безуспешно. Даже малыми силами там можно держать оборону. Я опасаюсь иного. Война истощила все запасы, а когда солдатам не платят, они начинают бунтовать.

— Это плебеи, — пренебрежительно сплюнул на землю д'Артаньян. — Благородный человек служит не за деньги. Есть клятва своему сюзерену, и кто нарушит ее — навозный червь, не достойный жить!

— Полностью с вами согласен, шевалье!

Я негромко запел, переводя в уме с русского на французский, так, чтобы получилось более-менее складно:

Оба моих товарища, честное слово, заслушались, хотя пел я так себе и переводил, наверное, скверно¸ без особой рифмы. Зато пел с душой, и попытался вспомнить все куплеты, хотя мог что-то и упустить. Давненько я не слышал эту песню, хотя когда-то она мне очень нравилась.

— Прекрасно! — мне показалось, или фон Ремер смахнул скупую мужскую слезу. — Это вы сочинили? У вас талант!

— Нет, просто слышал где-то и запомнил слова. Предлагаю ложиться спать, время позднее…

Воспользовавшись собственным советом, я лег на сложенные заранее друг на друга еловые ветки, подложив под голову седло и накрывшись плащом, и тут же заснул.

Казалось, не прошло и минуты, а кто-то уже начал теребить меня за плечо.

Надо мной склонился откровенно зевающий фон Ремер.

— Ваша очередь, шевалье!

Я тяжело поднялся на ноги. Сдав пост, германец устроился на моем месте, и мгновенно уснул, сладко посапывая. Я посмотрел на едва тлеющий костер и подкинул пару веток, чтобы он не погас окончательно.

Вокруг было еще темно, но силуэты деревьев вполне угадывались. Я спустился к реке и умылся холодной водой, окончательно проснувшись. Потом обошел периметр нашего импровизированного лагеря, проверил лошадей и почистил рапиру от крови.

Было тихо, лишь привычные звуки леса звучали вокруг: уже начали чирикать птицы, где-то вдалеке завыл волк, стрекотали сверчки, но к нам никто не лез, и даже комары под утро куда-то пропали, а может, их отпугнул дым от тлеющего костра.

Внезапно из кустов вышел олененок, остановился, замер на месте и посмотрел на меня своими огромными глазами.

Я сидел, не шелохнувшись, чтобы не спугнуть зверя. Убивать его я не хотел, да и не мог, пистоля под рукой не было, не гнаться же за ним с рапирой! Пусть идет своей дорогой, животина. Олененок, словно услышав мои мысли, встрепенулся и сорвался с места, мгновенно исчезнув среди деревьев.

Постепенно небо светлело, и где-то далеко горизонт начал алеть восходящим солнцем. Пора!

Я безжалостно растолкал своих товарищей.

— Вы просто изверг, де Ла Русс! — изрек д'Артаньян, зевая и крепко потягиваясь. — Я, конечно, привык вставать рано, но здесь так сладко спалось!

Фон Ремер подтвердил его слова решительным кивком.

Утренние процедуры и короткий завтрак заняли у нас не более получаса, и, как только солнце осветило первыми лучами окружающую действительность, мы уже выбирались из подлеска на одну из проселочных дорог.

— Отныне едем скрытно, как только возможно, избегаем основных дорог, — сказал я. — Кто бы ни были ваши враги, фон Ремер, у них не хватит сил перекрыть абсолютно все проезды. Они расставят своих людей по ключевым точкам нашего пути и будут ждать нас там. Нам же предстоит немного покружить, но время позволяет. Зато избежим ненужных встреч!..

Мой план был принят безоговорочно.

До полудня мы проехали километров тридцать. Я пытался было автоматически считать в лье, так хотела остаточная память де Браса, но потом плюнул и перешел на привычную систему исчисления.

С заводными лошадьми дело шло веселее. Мы меняли их каждый час, не позволяя слишком переутомляться. Иногда сворачивали в близлежащие деревушки, чтобы напоить и накормить животных, но надолго там не задерживались.

Местные не обращали на нас особого внимания. Эка невидаль — троица путешественников при оружии, явно куда-то торопящихся. От таких лучше держаться подальше — целее будешь!

Фон Ремер обладал невероятным географическим кретинизмом, и с радостью подчинялся указаниям д'Артаньяна, который прекрасно ориентировался на местности.

Все шло хорошо, пока мы не въехали в небольшой, ничем не примечательный городок. Одна странность сразу бросалась в глаза — на улицах было удивительно пусто. Ладно, когда нет мужчин, середина лета — самое время работы в полях, но мы так же не видели ни женщин, ни детей. Все немногочисленные лавки закрыты. Только собаки сопровождали нас с самого въезда, злобно тявкая, но при этом благоразумно держась поодаль.

Мы невольно придержали лошадей, а потом и вовсе остановились, перегородив улочку, и оглядываясь по сторонам. Слишком уж все походило на организованную засаду.

— Где мы находимся, д'Артаньян? — спросил я, вытаскивая пистоль и заряжая его со всей возможной быстротой. На всякий случай.

— Дьявол разберет! До Руана еще изрядно, мелкий городок без названия.

— Тревожная атмосфера вокруг, — заметил тевтонец, — где все местные?

Из дома в двадцати шагах от нас вышел дед, опираясь на крепкую сучковатую палку. Д'Артаньян, недолго думая, сорвался с места и вмиг домчался до старика, резко осадив перед ним лошадь и подняв столп пыли до небес.

Старик недовольно закашлялся. Гасконец о чем-то спросил, дед ответил, сильно жестикулируя, а потом ткнул палкой куда-то в конец улочки, и тут же сам засеменил в указанном направлении.

Д'Артаньян вернулся к нам и быстро объяснил:

— У них там что-то случилось, все собрались на площади. Старик сказал, ведьму жгут! Поедем, поглядим?

Видно было, что гасконцу интересно посмотреть на редкое зрелище. Инквизиция с ее лютыми законами уже почти ушла в прошлое, но отголоски старых порядков все еще временами давали о себе знать.

А тут, видите ли, настоящая ведьма! Понятно, что юноше не терпелось взглянуть на исчадье ада собственными глазами. Конечно, слегка страшно — а вдруг проклянет, но жутко любопытно!

Фон Ремер покачал головой, мол, лучше не соваться, объедем, время поджимает, но я решил по-своему. Главное, это не засада по наши души, и не мы причина пустых улиц.

— Зарядите пистоли! Глянем одним глазком, что там местные творят. В любом случае лошадям нужен небольшой отдых…

Мы неспешно двинулись вперед по улице и метров через двести заслышали равномерный гул — такой шум обычно издает толпа, когда все кричат наперебой, не слушая друг друга. Кажется, мы нашли место, где находились местные.

Проехав до конца улицы и вывернув из-за угла, мы оказались на самом краю не слишком большой площади. Прямо перед нами сплошной массой виднелись спины и головы местных жителей.

Мы придержали лошадей и с интересом осмотрелись.

Тут собралось все население городишки, а может, и пары соседних деревень тоже. Человек двести-триста, может даже пятьсот. Мужчины, женщины, дети, старики — никто не хотел пропустить подобное зрелище.

Все галдели, спорили, выкрикивали проклятья, ругались, кто-то даже дрался, но их разнимали и растаскивали в стороны.

В самом центре площади на грубо сколоченном помосте возводили гигантский костер. В центре помоста прорубили круглую дыру, в которую воткнули столб метров пять высотой, а вокруг столба равномерно раскладывали хворост, дрова и прочие горючие материалы.

Чуть поодаль на помосте стояла группа людей — судя по их важному виду и более богатым, чем у прочих, одеждам — местное начальство. Один в сутане священника. Они о чем-то негромко переговаривались между собой.

А прямо рядом с помостом, почти впритык, стояла клетка, в которой находилась главная виновница сегодняшнего торжества.

Ведьма.

Я привстал в стременах, чтобы получше рассмотреть ее поверх голов толпы.

Девица. Рыжая. Сразу ей минус. Рыжие — все ведьмы, это каждый знает. На вид лет двадцать, фигуристая, красивая. Сквозь разорванные одежды виднелось сочное, молодое тело, и крупные молочные груди. Второй минус. Все красивые — ведьмы. Это тоже каждый знает. Они душу продают дьяволу за красоту. Так говорят все остальные женщины, у которых подобная сделка не состоялась.

Лицо ведьмы в грязи, одежда — в помоях. Время от времени добрые сельчане кидали в нее объедками и камнями, кое-что пролетало сквозь деревянные прутья клетки и достигало цели. Ведьма злобно шипела, когда очередной огрызок или гнилая брюква разлетались об ее лицо, и сыпала проклятьями во все стороны, если доставалось камнем.

Странно, что рот ей не заткнули. Пары зубов у девицы не хватало, видно, выбили. Но повезло еще, что не передние. И лицо и тело в прорехах одежды были в синяках и кровоподтеках. Досталось ей знатно.

Но ведьма не сдавалась. Не было в ней смирения, одна гордыня. Я перехватил ее взгляд. Огонь и ярость! И голова гордо поднята, подбородок вверх.

Красивая баба!

Правильно говорил старик Задорнов, нет нынче в европах красивых женщин, всех повывела инквизиция, потому что все эти католические священники — педофилы и педерасты. А русские православные попы за красивую женщину сами кого хочешь прибьют. А тут на костер ее удумали. Дикари, право слово!

Я специально не прислушивался, но обрывки разговоров до меня долетали.

— Молоко скисло у коровы моей на той неделе! — обвиняющее выкрикивала толстая баба с мясистым лицом в уху сухонькому мужичку, который особо ее и не слушал. — Точно тебе говорю, она виновата! А еще я ее встретила днем раньше, а она посмотрела так странно, усмехнулась вроде, и дальше пошла. Сглазила, клятая! Тварь!

— Да корова твоя свежей свекольной ботвы наелась, вот у нее молоко и скисло, — негромко заметил мужичок, обращаясь даже не к своей собеседнице, а как бы в сторону.

Но баба услышала и взъярилась.

— Защищаешь ее? Драл ее поди, кобелина? Говорят, кто только ее не драл, всем давала, отказа не знала. Безотказная!

— Кто же это такое говорит? — удивился мужик. — Наоборот же, всех гнала, кто совался. Это каждый знает. Люди сказывали…

Но договорить ему не дали, к бабе на помощь пришло подкрепление в виде еще пары столько же массивных, крепких, как дубовые бочки, местных жительниц, которые на несколько голосов начали выкрикивать обвинения, апеллируя почему-то к мужичку, наверное, как к единственному, кто сказал хотя бы слово в ее защиту.

— Побойся бога! Жена мясника ребенка потеряла с месяц как. Кто виноват? Ясно дело ведьма!

— А вода в колодце протухла? Это как объяснить?

— А три овцы сбежали в лес и их там волки задрали! Что на это скажешь? Тоже случайность? Не думаю!

Мужик начал было объяснять, мол, мясник так лупил жену, что не удивительно, когда у той случился выкидыш, а в колодец кто-то крысу дохлую бросил, а овцы сбежали, потому как пастух налакался вина и уснул прямо в стогу сена. Но никто его не слушал. Против ведьмы выдвигали все новые и новые обвинения, одно краше другого. Ей приписывали и засуху прошлым летом, и чуму, что идет с юга, и даже связи с английскими протестантами!

С таким послужным списком было просто удивительно, что делала столь талантливая девушка в подобной дыре. Да ей место в Париже в свите Ее Величества, не меньше!

Тем временем запоры с клетки сняли и несколько дюжих мужиков вытащили ведьму наружу, тут же крепко стянув ей руки за спиной бечевкой.

Ведьма сопротивлялась, как могла, пыталась царапаться, кусаться, но силы были неравны. Кто-то отвесил ей крепкую оплеуху, и ведьма рухнула на колени, тряся головой и пытаясь хоть немного прийти в себя.

В один миг ее подняли на ноги и втащили на помост, быстро привязав к столбу.

В процессе ей досталась еще пара тумаков, а один из мужиков незаметно, как ему казалось, ухватил ведьму за зад, радостно при этом ухмыляясь.

Тот самый мужчина, который пытался защищать ведьму в словесной перепалке, горестно покачал головой и начал выбираться из толпы, двигаясь как раз в нашу сторону.

Когда он проходил мимо, я чуть склонился с седла и негромко спросил:

— Скажите, уважаемый, за что на самом деле ее жгут?

Он опасливо посмотрел на меня, но я широко улыбнулся и повертел между пальцами дублон.

Тогда он подошел вплотную и ответил тихим шепотом:

— Городскому голове отказала. Святому отцу отказала. Даже сеньору, говорят, чуть дом не сожгла, когда насильно ее умыкнул. Вот и злятся, ироды! Баба вдовья, заступиться некому. Мужа деревом прибило. Вдобавок, рыжая! Жаль ее, но сожгут…

Я бросил ему монету. Единственный защитник, поймав золотой и скорбно качая головой, быстро скрылся за углом.

Священник выступил вперед, встав напротив будущей жертвы, и скорбным голосом произнес:

— Все мы знаем о прегрешениях этой особы, поэтому долго говорить не буду. Ее преступления доказаны, и кара за них предусмотрена только одна — смерть! Огонь очистит ее грешную душу и приведет к Господу нашему Богу! Аминь!

— Аминь! — дружно выдохнули сельчане, синхронно перекрестившись.

— Поэтому тянуть нечего, пусть правосудие свершится! — приказал священник.

И тут же один из молодцов подпалил факел от костра и направился к помосту. В глазах ведьмы появилась тоска.

— Ее же сейчас сожгут! — горячо воскликнул д'Артаньян. — Неужели, мы не вмешаемся?

— Это не наше дело, — сказал фон Ремер. — К тому же, что мы можем сделать? Идти против инквизиции? Ведьмы — это зло!

— Что-то я не вижу здесь ни одного представителя инквизиции, — возразил гасконец. — Простой священник не имеет права решать такие вопросы без согласования со Святой Церковью. Это очевидный самосуд! Сейчас ее прикончат, а потом дело представят в нужном для них свете! А ведьма она или нет — еще разобраться надо.

— Их тут слишком много, — возразил тевтонец, — предлагаю ехать своей дорогой. Наказания без вины не бывает!

— А я вам говорю, что не позволю ее сжечь! — взъярился д'Артаньян. — Красоту нельзя убивать!

На нас уже оборачивались, недоумевая.

Выглядели мы трое не очень презентабельно, зато весьма грозно. В грязных после вчерашней драки и ночевки под открытым воздухом одеждах, которые не особо удалось отчистить от крови в реке, со злыми лицами и оружием в руках — мы смотрелись как разбойники с большой дороги, а вовсе не как потомственные аристократы.

Чувствую, простым словом тут дело не решить.

Что же, попробуем действовать нагло — это наш единственный шанс.

— Один за всех, — напомнил я негромко и двинул коня прямиком сквозь толпу к помосту, не заморачиваясь, успели ли местные людишки освободить дорогу.

— И все за одного! — радостно подхватил д'Артаньян, следуя прямо за мной.

Тевтонец лишь тяжело вздохнул, начав молиться вполголоса, и поехал за нами.

Мы ехали сквозь толпу, как нож проходит сквозь масло. Люди стремительно расступались перед нами, боясь попасть под копыта лошадей.

— Остановить казнь! — еще издали заорал д'Артаньян таким грозным голосом, что человек, тащивший факел к столбу, невольно замер на месте.

Мы подъехали к помосту, всем своим видом демонстрируя грозную готовность доказать любые свои слова действием. Народ это чувствовал на интуитивном уровне. Такое всегда чувствуется.

— По какому праву? — вперед выступил давешний священник. Выглядел он не ахти: круги под глазами, сальные волосы, дрожащие руки. Явный любитель выпить.

— Сжечь бы этот чертов городок со всеми его обитателями! — негромко пробормотал себе под нос д'Артаньян, хищно оскалившись, и только я его услышал.

Господи, кажется, мы породили маньяка-поджигателя!

Я сделал гасконцу знак замолкнуть, пока тот не ляпнул вслух нечто, что будет уже не исправить, и произнес, стараясь, чтобы мой голос звучал одновременно внушительно и слегка пренебрежительно:

— Именем Его Высокопреосвященства кардинала Ришелье!

— Но… — священник слегка потерялся, — откуда Его Высокопреосвященство знает о нашей ситуации?

— Его Высокопреосвященство знает все! — нахмурившись, сообщил я.

— Да-да, я нисколько не сомневался, — заволновался священник, пытаясь восстановить стройность мыслей, — все мы добрые католики и верные слуги церкви…

Народ вокруг пока безмолвствовал, пытаясь сообразить, что происходит. Я прекрасно знал, что любое мое неверно произнесенное слово может оказаться тем самым камешком, который пробьет плотину. И тогда уже ни пистоли, ни шпаги не помогут. Толпа нас просто сметет и затопчет. Ох уж этот д'Артаньян с его несгибаемым гасконским нравом и любовью к красивым женщинам. Я бы скорее послушал фон Ремера и проехал мимо. Хотя тевтонец, как мне показалось, попросту терпеть не мог ведьм. Может быть, у него были на то личные причины.

— Освободите эту женщину, мы забираем ее с собой. Она предстанет перед судом в Париже и будет казнена там!

В глазах ведьмы загорелась надежда. Но на помощь к священнику уже спешил один из тех богато одетых людей, явный представитель местной власти.

— Милостивые господа! Мое имя Томази, я — городской голова. Я нисколько не сомневаюсь в правах Его Высокопреосвященства, но не могли бы вы для начала назвать нам ваши имена, а так же предъявить бумаги, подтверждающие ваши слова. Хотелось бы видеть приказ, подписанный лично господином кардиналом. Для порядка, знаете ли! Исключительно для порядка!

Голос его лился елеем, но взгляд был неожиданно злой и цепкий. И еще он явно не желал выпускать ведьму из своих рук.

Люди одобрительно зашумели. Им не хотелось лишаться занимательного зрелища, чтобы потом обсуждать это событие еще много месяцев за кружкой-другой сидра. Развлечений в провинции было не особо много, а тут последнего норовят лишить. Ведь если мы заберем девушку, то всем останется лишь разойтись по домам.

Толпа сдвинулась за нашими спинами. Теперь если прорываться, то только с боем. К счастью, городок был слишком мелким и незначительным, и гарнизона в нем не имелось. Но и простые горожане вполне могли задавить нас своим числом.

— Шевалье де Ла Русс, шевалье д'Артаньян, шевалье фон Ремер. Особые порученцы Его Высокопреосвященства.

Наши имена, конечно, ничего не говорили мэру. Пусть фамилии были дворянскими, но ни одного знатного и богатого рода никто из нас не представлял.

Поэтому я начал давить.

— И, разумеется, уважаемый! Я покажу вам бумаги! Но сначала отвяжите ведьму от столба. Еще не хватало, чтобы она тут у вас подохла раньше времени. Ей предстоят великие мучения перед гибелью, а костер — это слишком просто. Если я не доставлю ее к кардиналу, то всех нас ожидают большие неприятности. Его Высокопреосвященство очень не любит, когда его приказы выполняются неточно.

Местный мэр немного подумал и подал знак. Девицу живо отвязали от столба, оставив руки связанными за спиной, и подтащили поближе к краю помоста.

Словно из ниоткуда, вокруг нас начали собираться крепкие мужчины. В руках у них на первый взгляд ничего не было, но я был уверен, что по первому же сигналу они выхватят припрятанные ножи, а то и дубинки.

Я лихорадочно соображал, что делать. Д'Артаньян яростно водил глазами по сторонам, кажется, только сейчас начиная соображать, во что он нас втянул. Фон Ремер в очередной раз тяжело вздохнул и приготовился к бою. Этот немец нравился мне все больше. Он не искал лишнего риска или опасности, но и не бежал, когда находил их против своей воли.

— У вас есть с собой деньги? — тихонько спросил я тевтонца.

— Триста пистолей на дорожные расходы и еще пятьсот нужно отдать людям, которые доставят наш груз в Гавр.

— Хорошо, приготовьте триста пистолей. Они нам сейчас понадобятся.

Одна мысль мелькнула у меня в голове, хотя я не был уверен, что все получится. Но попробовать все же придется — других вариантов попросту не имелось. Разве что схватить ведьму и пытаться прорваться сквозь толпу. Оставим это на крайний случай.

Я подвел лошадь вплотную к помосту и поманил пальцем мэра и священника. Они переглянулись и подошли.

Смерив местных представителей власти долгим взглядом, я достал из кармана расписку на двадцать тысяч ливров, выписанную мне кардиналом, и свернул ее таким образом, чтобы прочитать можно было лишь окончание фразы: «По моему приказу, Ришелье».

Помост был не слишком высоким — метра полтора, но мэру и священнику все равно пришлось слегка нагнуться, чтобы суметь прочитать текст записки.

— Надеюсь, вы узнаете почерк Его Высокопреосвященства? — снисходительно поинтересовался я.

— Однажды я удостоился чести быть принятым среди прочих… — путаясь в словах, невпопад взволнованно ответил священник и добавил, собравшись: — У меня сохранилось распоряжение о моем назначении в местную епархию. Руку кардинала опознаю.

— Так опознавайте!

Я водил распиской перед ними, не выпуская листок из рук. Священник шевелил губами, читая написанное, потом долго щурился, пытаясь разобрать автограф Ришелье, и, наконец, решительно заявил:

— Это писал господин кардинал собственной рукой! Я узнаю его почерк!

Мэр Томази недовольно покачал головой, явно ожидая иного результата экспертизы, но протестовать не стал. А вот народ, сообразивший, что представление отменяется, заволновался.

— Ведьму сюда! — коротко приказал я, и мне повиновались.

Кто-то подтолкнул девицу в спину, и она, едва не упав, сделала несколько шагов вперед, оказавшись на самом краю помоста.

Д'Артаньян одним движением сдернул ее с возвышения и бросил поперек седла прямо перед собой.

Недовольный гул начал переходить в откровенный ропот. Я не стал ждать, пока у местных жителей не выдержат нервы, и, приподнявшись в стременах, крикнул, обращаясь к собравшимся:

— Уважаемые горожане и гости города! Великий кардинал Ришелье требует от нас, его слуг, беспрекословного подчинения. Я с превеликим удовольствием позволил бы сжечь эту проклятую ведьму и порадовать вас, верных подданных благословенной Франции сим зрелищем. Однако я, шевалье де Ла Русс, вынужден забрать эту нечестивую особу и доставить ее в Париж, чтобы там, в мрачных застенках Бастилии, подвергнуть ее многочисленным пыткам и выяснить все подробности о кознях дьявола! Подобные случаи не должны повторяться! И мы положим им конец!

Люди слушали мою речь с недоверием и явным подозрением, но к непоправимым действиям пока не переходили. Нужно было поставить финальный аккорд.

— Ваш кошелек! — повернулся я к тевтонцу.

Он тут же вручил мне требуемое. Кошель был увесист и глухо позвякивал. Жалко было расставаться с деньгами, но жизнь дороже.

— Великий кардинал Ришелье всегда щедро платит за услуги! — продолжил я, стараясь охватить взглядом как можно больше людей. — А вы, друзья мои, несомненно оказали большую услугу церкви!

Мне показалось, или тональность толпы немного изменилась. Что же, закончим начатое.

— В этом кошельке триста пистолей! И все они ваши! Да здравствует кардинал Ришелье!

— Да здравствует кардинал! — подхватила толпа.

Легким движением фокусника я развязал завязки кошелька, и широким жестом бросил монеты веером в толпу.

Один из пистолей прямо на лету подхватил плюгавенький мужичок, тут же попробовал монету на зуб, и радостно заорал, заводя толпу:

— Это золото! Настоящее золото!

Про нас и ведьму тут же забыли. У людей нашлось дело поважнее. В мгновение ока толпа превратилась в свалку тел, где каждый пытался отыскать и урвать для себя монету-другую в пыли под ногами. Сделать это было непросто, одна за другой вспыхивали драки.

Кто-то уже вцепился соседу в волосы, пытаясь вырвать из его рук сверкающую монету, другой самозабвенно размахивал кулаками направо и налево, успев за короткий период свернуть пару челюстей, третий просто ползал на коленях в поисках золота.

Бабы визжали, дети плакали.

Самое время делать ноги. Проезд справа от помоста освободился, и мы, недолго думая, двинули испуганных лошадей вперед. Те и сами рады были покинуть это негостеприимное место.

Мэр Томази и безымянный священник безуспешно пытались навести порядок, но их никто не слушал.

Д'Артаньян быстрым движением подхватил один из тлеющих факелов, приготовленных для ведьмы, и кинул его на помост. Факел удачно попал прямо в связку сухого сена, которая тут же занялась.

Через секунду помост уже пылал ярким пламенем.

Но любоваться делом рук своих не было времени, мы пришпоривали лошадей, стараясь как можно быстрее убраться из этого городка.

Нам повезло, никто и не подумал организовать погоню, поэтому проскакав километра три и убедившись, что нас никто не преследует, я сделал знак остановиться на короткий привал.

Слева от дороги мелькнуло озерцо и мы повернули лошадей в ту сторону, через десять минут добравшись до места.

Ведьма, которая все это время так и висела кулем на лошади д'Артаньяна, обессилено свалилась на землю и долго лежала там, пытаясь отдышаться.

Ей никто не мешал.

Гасконец походя перерезал веревки, связывающие руки девушки, и занялся лошадьми, отведя их к воде и давая напиться. Фон Ремер помогал ему.

Я же нервно бродил по берегу озера, размышляя о дальнейших перспективах моих взаимоотношений с кардиналом Ришелье. Было ясно, что пока мы путешествуем, Его Высокопреосвященству уже успеют доложить о наших приключениях, и то, что мы совершили, прикрываясь его именем, вряд ли перевесит уже оказанные мною услуги. Кажется, о намечавшемся баронстве можно забыть, как и о покровительстве кардинала. Не думаю, что ему понравится подобное самовольство. Так же, возможно, придется распрощаться и с обещанными мне двадцатью тысячами. Думаю, к моменту нашего возвращения Ришелье уже аннулирует расписку. Жаль все же, что я не забрал деньги до отъезда.

Вот так одним махом лишиться заработанных с трудом привилегий было обидно. И ради кого?

Я бросил взгляд на девицу. Она уже слегка оклемалась, массируя затекшие руки, и теперь изучала нашу троицу, прикидывая, какие пакости ей стоит ожидать. Выглядела она не ахти — вся чумазая и побитая, одежда грязная и рваная, взгляд настороженный. И все же имелась в ней природная живость, которую ничем было не скрыть, и которая и стала причиной всех ее бед и неприятностей.

Фон Ремер покопался в одной из сумок и достал оттуда кусок сыра и ломоть хлеба, завернутые в тряпицу.

— Ешьте! Вам нужны силы! А потом умойтесь, у вас помои в волосах! — он почти насильно вручил сыр ведьме, глядя на нее безо всякой приязни, и рыжая это чувствовала, но сыр и хлеб взяла и тут же впилась зубами в угощение. Перед казнью ее явно забыли покормить.

Тевтонец тем временем подошел ко мне и заявил тоном, не предполагавшим возражений:

— Я вычту триста пистолей из вашей доли!

Вот ведь немец-перец-колбаса! Недаром слово «бухгалтер» пришло из немецкого языка. Первым делом считает деньги, нет бы порадоваться, что мы остались живы и здоровы.

— Вычтем их из доли шевалье д'Артаньяна, — предложил я в ответ. — В конце концов, это была его идея. Слышите, д'Артаньян, вы только что потеряли триста пистолей!

Гасконец подбежал к нам. Вот у него с настроением было все в порядке. Его глаза сияли чистой и незамутненной радостью.

— Триста пистолей? Какая мелочь, право слово! Вычитайте! Тем более, я все равно до сих пор не знаю, сколько мне причитается.

— Вы ему не сказали? — удивился фон Ремер.

— Не люблю делить шкуру еще неубитого медведя.

Д'Артаньян переводил взгляд с тевтонца на меня, но в итоге сказал совсем о другом:

— Вы видели, как я там все поджег? Думаю, огонь мог перекинуться и на соседние дома, а там, если повезет, весь городок запылает!

Я не мог слушать гасконца, это было выше моих сил.

— Что вы планируете делать с ведьмой? — тем временем деловито поинтересовался тевтонец. — Можно разложить ее прямо здесь на полянке, а потом отпустить. Мы ее спасли, в знак благодарности она обязана дать каждому хотя бы раза по три.

Вот еще на мою голову сексуальный террорист. Хотя нет, насильно он бы рыжую не завалил, но по всем писанным и неписанным законам, она должна была раздвинуть ноги перед спасителями. С нее, мол, не убудет.

— Вы не забыли, что у вас дома осталась невеста? — ехидно поинтересовался д'Артаньян. — Она вас ждет, вы должны быть ей верны!

— Измены в боевом походе за измены не считаются, — уверенно ответил фон Ремер, и глазом не моргнув. — Тем более это всего лишь ведьма, а значит не совсем женщина.

— А не боитесь, что она вас проклянет, и мужское достоинство перестанет работать? — я слегка припугнул излишне ретивого тевтонца.

Тот надолго задумался и замолчал. Надеюсь, он придет к правильным выводам и отбросит свои притязания на ведьму.

Рыжая как раз умылась в озере, очистившись, насколько возможно, от грязи и помоев. А так же непонятно каким образом, но сумела прикрыть все выступающие сквозь дыры в платье оголенные части тела. Выглядела она на удивление свежо и бодро. Одно слово, ведьма!

— Милостивые господа, — тон у нее был ласковый, голос нежный, а во рту не хватало левого клыка, — позвольте поблагодарить вас за чудесное избавление от смерти и узнать ваши планы касательно моей дальнейшей судьбы! Правда ли, что вы отвезете меня в Париж на личный суд кардинала?

На прямой вопрос положен столь же откровенный ответ. Я долго не раздумывал над словами:

— Сударыня, никто вас в Париж не повезет. В данный момент мы направляемся в прямо противоположную сторону. Можете с этого момента считать себя свободной во всех отношениях, но я бы не советовал вам возвращаться в тот городок. Прекрасно понимаю, что в данную минуты вы крайне стеснены в средствах, поэтому вот вам десяток пистолей — на первое время хватит.

Я достал кошелек и отсчитал монеты, но ведьма приняла их без воодушевления. Перспектива остаться одной у озера ее не прельщала.

— А не могла бы я еще немного попутешествовать с вами? Я прекрасно езжу верхом, а у вас несколько заводных лошадей. Хотя бы до ближайшего крупного города, а там я избавлю вас от обузы в моем лице… Если желаете, могу отблагодарить вас прямо здесь и сейчас в том виде, в коем женщина может отблагодарить мужчину. Всех разом или каждого по отдельности!

Фон Ремер встрепенулся.

— Я же говорил!

Я остановил его взмахом руки.

— Сударыня, вы можете и дальше ехать с нами, но, как видите, на лошадях нет дамских седел. Что же по поводу вашего щедрого предложения, вынужден отказаться от лица всех. Мы не смогли проехать мимо вашей беды, и требовать за это награду было бы не по-мужски.

Ведьма нахмурилась, и я быстро добавил, примерно представляя, как работает женский разум:

— Не сочтите это за оскорбление! Вы прекрасны! Но это против законов чести…

Фон Ремер в очередной раз тяжело вздохнул, окончательно сообразив, что в этот раз ему ничего не обломится. Д'Артаньян же откровенно забавлялся, слушая наш разговор, но никак в него не вступая.

Черты лица ведьмы разгладились. Она впервые улыбнулась и присела в глубоком книксене.

— Меня зовут Лулу, и я с благодарностью принимаю ваше предложение, милостивый господин!

Прибавление в команде нисколько не замедлило наше продвижение вперед. Ведьма Лулу сидела в седле уверенно, по-мужски, с лошадьми обходилась ласково.

Еще помогало то, что теперь мы могли менять лошадей прямо в пути, поэтому остановки наши сократились, и животные не так сильно уставали. Пару раз нам все же пришлось заехать на постоялые дворы, накормить лошадок и дать им напиться, да и нам самим требовался хотя бы минимальный отдых. Но теперь мы выбирали самые отдаленные, и прежде внимательно изучали обстановку вокруг.

Только д'Артаньян, железный человек, постоянно рвался вперед. Дай ему волю, он бы мчался вовсе без остановок. Казалось, этот человек не знал усталости. Даже фон Ремер, для которого наше путешествие значило столь многое, удивленно качал головой, глядя на гасконца.

И не только тевтонец бросал в сторону д'Артаньяна многозначительные взгляды. Лулу, каким-то образом узнавшая, что именно он настоял на ее спасении, теперь старалась держаться поближе к гасконцу. На стоянках она ему первому несла кружку с вином или тарелку с кашей, а во время пути ехала прямо за д'Артаньяном.

Но тот вряд ли замечал эти знаки внимания, а если и замечал, то игнорировал их. Он спас девицу не за спасибо, а по велению сердца. А как спас, тут же позабыл про нее. Широкая душа. На такую душу девиц не напасешься.

День близился к закату, когда тевтонец поравнял со мной свою лошадь и спросил:

— Где вы планируете остановиться на ночь, шевалье?

Само собой получилось так, что руководство экспедицией легло на мои плечи, и это никто не оспаривал. Д'Артаньяну в принципе было плевать, кто главный, его больше занимала сама дорога, чем цель, о которой он толком ничего и не знал. А фон Ремер чудным образом переложил ответственность на меня.

— Я бы предпочел вновь переночевать под открытым небом, но нашим лошадям требуется уход. Придется вновь рискнуть и заехать на какой-нибудь постоялый двор. Надеюсь, у ваших врагов не такие длинные руки, чтобы дотянуться до каждого отеля на всем пути!

— Знаете, я был бы рад ошибаться, но уже ни в чем не уверен. Лошадям надо дать хорошенько отдохнуть, вы совершенно правы. Иначе, мы не доберемся у завтрашнему вечеру до Гавра. Корабль с грузом должен прибыть в порт послезавтра после обеда, если все пройдет по плану, и в этот момент мы уже должны быть на месте.

— Должны — значит, будем! — согласился я.

Теоретически, времени вполне хватало. Несмотря на задержки в пути, за два дня мы преодолели большую часть расстояния, находясь сейчас в окрестностях Руана. Даже если к следующему вечеру мы не доберемся до цели, то уж к послезавтрашнему полудню успеем сто процентов. При условии, что нас ничто не задержит в пути.

— Тогда решено — ищем подходящий постоялый двор!..

Нам повезло, еще не окончательно стемнело, как мы подыскали ночлег на окраине очередного городка в предместьях Руана.

Сам Руан был крупным городом с населением более полусотни тысяч жителей, но заезжать в него я не намеревался, планируя объехать его с юга. Так что эта ночевка должна была стать последней точкой перед Гавром, и желательно было хорошенько отдохнуть, чтобы завтра со свежими силами совершить долгий и утомительный переход.

Именно в такой момент вспоминаешь все прелести автомагистралей и высоких скоростных режимов. То расстояние, которое в наше время мы проехали бы за пару часов, не особо напрягаясь, сейчас занимало три-четыре дня пути в ускоренном режиме.

Двое слуг-пацанов лет по десять, не старше, приняли у нас лошадей. Я проследил, с какой заботой они отвели их в стойла и начали чистить от дорожной грязи, расседлывать, поить и кормить. Меня все устроило в местном сервисе, нужно не забыть с утра вручить им по лишней монете за старания.

Сам постоялый двор тоже не вызывал претензий. Все было просто, но чистенько и уютно.

Посетителей было не слишком много: за одним из столов ужинали двое дворян — они поприветствовали нас кивками, мы ответили тем же; да за длинными лавками сидели местные буржуа, человек десять, не больше — они больше пили, чем ели, но держали себя в рамках приличий.

Нас быстро разместили в дальнем углу, за большим квадратным столом. Я сел по привычке спиной к стене. Остальные устроились, как получилось, не особо заморачиваясь проблемами безопасности.

Хозяин — высокий, крепкий мужчина, поджарый, совершенно без лишнего веса, что удивительно для его профессии, сообщил, что свободных комнат хватает, и для дамы найдется отдельная, а еда будет буквально через минуту.

— А мне здесь нравится! — д'Артаньян полулег на лавку, бросив тут же на пол плащ, перевязь со шпагой и шляпу. — Если еще и вино принесут достойное, клянусь богом, я не буду жечь это место!

Из его уст это звучало, как комплимент.

Фон Ремер устроился рядом с ним, а Лулу, отлучившейся на четверть часа по своим естественным надобностям, пришлось сесть подле меня.

Она слегка пришла в себя за время, проведенное с нами. Сейчас ведьма выглядела гораздо лучше. Синяки и ссадины испарились с ее лица, рук и шеи, словно сами собой. Она даже умудрилась соорудить некое подобие прически, и сейчас восседала за столом с видом, как минимум, герцогини.

Мои мысли невольно переключились на де Шеврез. Где-то сейчас прячется Мари? Увидимся ли мы еще когда-нибудь? Честно говоря, я бы предпочел больше не встречаться. Зная крутой нрав герцогини, боюсь, при следующей нашей встрече мне нужно будет очень постараться, чтобы остаться целым и невредимым. Герцогиня никогда не простит мне предательство и обязательно постарается отомстить.

Служанки уже тащили на наш стол яства и напитки в большом количестве. Я, ради спокойствия, подозвал хозяина и предложил ему поднять кружку за здоровье короля и кардинала. Тот, не раздумывая, согласился. Мы выпили из общего кувшина — теперь хотя бы не буду подозревать, что вино отравлено. Вчерашняя схватка научила меня осторожности.

Но, вроде бы, здесь опасность нас не подстерегала, и я слегка расслабился.

Ужин прошел спокойно. Густой говяжий гуляш с тушеными овощами оказался выше всяческих похвал, хотя фон Ремер во время еды все повторял, что вот у них в замке гуляш, да и вообще любую еду, готовят гораздо лучше, а во Франции, мол, совершенно ничего не понимают в правильной кухне. Однако, свою порцию он прикончил до дна и чуть не вылизал ее.

Мы выпили пару кувшинов слабенького вина, и я решил для себя, что на сегодня достаточно и пора отдохнуть.

Комнат мы сняли целых три. Первую для фон Ремера, как заказчика и формального главы экспедиции. Вторая для Лулу, как единственной женщины в нашей компании. А третью мы поделили с д'Артаньяном на двоих, нам не привыкать.

Ведьма поднялась из-за стола сразу после ужина и, сославшись на усталость, ушла в свои апартаменты. Практически сразу следом за ней ушли и мы с фон Ремером, разойдясь по комнатам. Д'Артаньян не выглядел усталым и сказал, что придет позже. Я попросил его постучать три раза в дверь особым способом, чтобы я отодвинул засов изнутри. На этом и разошлись.

Я уснул едва моя голова коснулась подушки и проспал крепким сном без сновидений сам не знаю сколько времени, ровно до того момента, пока в дверь не заколотили.

Дьявол! Неужели нас нашли и здесь! И где д'Артаньян? Его до сих пор не было в комнате. Вокруг царила темнота, единственная свеча, которую вручил мне хозяин двора, давно погасла.

Заряжать пистоль было некогда — слишком муторное дело возиться с чертовым колесцовым замком, да и темно, поэтому я выхватил рапиру из ножен и только тогда подошел к двери.

— Кто там?

— Откройте, шевалье, это я, д'Артаньян!

Судя по голосу, это, и правда, был несносный гасконец. Какого дьявола происходит?

Я отодвинул засов в сторону и в проеме двери возник будущий маршал Франции со свечей в руке. Вид у него был пьяный и слегка потрепанный. Взгляд его блуждал.

— Вы забыли, мы договаривались, что вы постучите определенным образом, когда придете ночевать?

Гасконец звонко шлепнул себя по лбу.

— Простите, совершенно вылетело из головы! Не подскажете, куда я положил свой пистоль, ключ, пули и порох?

— А зачем они вам понадобились в такой час? — мне очень не нравился вид гасконца.

— Видите ли, любезный шевалье, это долгая история…

— Так расскажите мне ее поскорее, а потом я бы еще немного вздремнул!

Д'Артаньян вздохнул и начал рассказ:

— Вы ушли в комнаты, а мне все не спалось. Те двое дворян, что ужинали за дальним столом, затеяли игру в кости. Знаете, было скучно, и я подошел поближе, с интересом наблюдая за забавой. Сам я не игрок, но почему бы одному благородному господину не поглядеть, чем развлекаются другие благородные господа?..

— И вы стали с ними играть! — я обличительно поднял вверх указательный палец.

— Увы, да! — покаялся гасконец. — Они сказали, что новичкам всегда везет. И поначалу мне, и правда, очень везло. Но после третьего круга, когда передо мной на столе лежало не менее пятисот пистолей, я, видимо, исчерпал лимит везенья новичка и перешел в разряд опытных игроков. И удача пропала…

Я начал лихорадочно одеваться в полутьме, предчувствуя худшее. Д'Артаньян, между тем, продолжал свою историю.

— Сначала я проиграл обратно те пятьсот пистолей. Но это мелочи.

— Что вы проиграли затем? — я замер на одной ноге с сапогом в руках.

— Я проиграл двух заводных коней.

— Вы остановились на этом?

— Каюсь, нет. В свое оправдание могу сказать, что я планировал отыграться. Думал, фортуна вновь повернется в мою сторону лицом. К сожалению, я увидел лишь ее крепкий крупный зад. За следующие полчаса я проиграл свою лошадь, вашу лошадь и лошадь фон Ремера. Вместе с седлами, благо, они не слишком дорогие.

Прекрасно! Теперь мы пешеходы! Как чувствовал, что нельзя оставлять гасконца одного. Сам виноват. Черт-черт-черт!

— Это еще не все, — осторожно заметил д'Артаньян.

— Что еще вы могли проиграть? — не понял я. — У вас же больше ничего не было! Или вы играли в долг?

— Нет, те господа отказались от моей расписки, хотя я предлагал. Они сказали, что у них крайне мало времени, и что они через два дня убывают в Англию, поэтому взыскивать возможные долги им не с руки. Тогда мы стали играть на ведьму.

— На Лулу? Боже мой! Д'Артаньян, вы с ума сошли!

Гасконец пожал плечами.

— А что такого, девка она видная. Тем господам она сразу приглянулась. И я был уверен, что в этот раз уж точно не проиграю.

— И? — нетерпеливо подстегнул я рассказчика.

— Проиграл, — вздохнул гасконец. — Сожалею!

— Сами будете с ней объясняться, — пожал я плечами. — И вообще, стоило ли спасать беднягу, чтобы тут же проиграть ее в кости.

— Судьба переменчива. Но и это еще не конец истории.

У меня больше не было слов, поэтому я просто уставился на гасконца, как черт на ладан, опасаясь его дальнейшего рассказа.

— Как вы понимаете, больше проигрывать мне было нечего, но и оставить все в том положении, которое сложилось, я не мог. Я должен был спасти Лулу от печальной участи, на которую ее обрек. Мы обсудили это с господами, они со мной согласились, и мы вместе нашли простой, но достойный выход.

— И?

— Мы стали играть на жизнь и смерть!

Я несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь, но ничего не вышло. Нервы ни к черту!

— Скажите еще раз, шевалье, на что вы стали играть? Я плохо слышу по ночам.

— На жизнь и смерть, — как ни в чем не бывало повторил гасконец. — Согласитесь, это единственная достойная дворянина ставка!

— И в чем именно заключалось ваше пари?

— Все просто, любезный де Ла Русс. Тот из нас троих, кто выкидывал наименьшее число очков, должен был пойти в свою комнату и застрелиться.

— Поэтому вы ищете пистоль? — заподозрил я самое худшее. Только этого нам не хватало. У д'Артаньяна хватит благородства на самом деле пустить себе пулю в висок, если он считает, что обязан это сделать. И слово чести для него не пустой звук.

— Понимаете, сначала я поставил на кон свою жизнь, но взамен потребовал вернуть Лулу. Мне повезло, и я отыграл ее обратно. Тогда я вновь сыграл на Лулу, попросив вернуть на кон трех лошадей, и опять выиграл. Но когда я потребовал сыграть на запасных лошадей в надежде вернуть и их, мои соперники не согласились, заявив, что им скучно попросту тратить время, и тогда мы все же начали играть на жизнь и смерть. Мы бросали по две кости. Первому моему противнику не повезло, у него выпало две двойки. Но второму не повезло еще больше — он выкинул двойку и единицу! Редкая неудача!

Я слушал, как завороженный.

— А потом кубики кидал я, — продолжил историю д'Артаньян. — Такого броска не ждал никто!

— Вы выкинули две единицы?

— Именно! Это было невозможно, шанс один на миллион, но я это сделал! И теперь мне придется застрелиться. Мне жаль, шевалье, вы были прекрасным товарищем, но все имеет свой конец. Главное, трое лошадей остались при вас, как и Лулу. Поэтому вы сможете продолжить экспедицию. Прощайте!

Я лихорадочно соображал. Может, просто вырубить гасконца, потом связать ему руки. Но д'Артаньян слишком гордый, он мне этого никогда не простит. Но при этом он все же останется жив — это главное!

Я уже начал было приноравливаться, как бы половчее осуществить задуманное, как д'Артаньян повернулся ко мне.

— Шевалье, это мой долг чести, и я должен его исполнить. Ступайте! Все будет хорошо!

Покачав головой, я вышел из комнаты, прихватив рапиру, и спустился на первый этаж. Два давешних дворянина в одиночестве сидели в обеденном зале. Взгляды у них были злые и трезвые. Они ждали.

Раздался приглушенный стенами выстрел.

Неужели?

Дворяне довольно переглянулись между собой.

По лестнице в зал спустился д'Артаньян. Его слегка пошатывало. В руке он держал еще дымившийся пистоль. Взгляд гасконца блуждал.

Один из дворян шагнул ему навстречу.

— Где вы были, шевалье?

— Я стрелялся!

— Но почему вы еще живы?

— Промахнулся! — горестно ответил д'Артаньян.

Я выдохнул с облегчением. А вот господа дворяне начали возмущаться. Пришлось приглядеться к ним внимательнее — до этого момента я особо их не разглядывал.

Оба одеты в неброские, но явно не дешевые дорожные одежды. Рядом на столе лежат их шпаги в дорогих перевязях, шитых золотом, и тут же по паре пистолей на каждого, причем с ударно-кремневыми замками — такие не надо было заряжать специальным ключом, причем, как я заметил, курки у всех пистолей были уже на боевом взводе.

И лица этих дворян мне не понравились. Жесткие, неприятные. Взгляды оценивающие. Фигуры крепкие. У меня возникло сильное сомнение, столь ли случайным образом д'Артаньян оказался вовлечен в игру. Господа эти повадками и обликом походили на профессиональных катал моего времени. Сначала они дали гасконцу немного выиграть, чтобы он почувствовал азарт, а потом обобрали его до нитки. Более того, приговорили к смерти. То что он отыграл трех лошадей и ведьму — тоже часть задуманной ими комбинации. Нельзя выигрывать постоянно — клиент взбунтуется. Тут же внешне все было честно. В чем-то повезло, в другом — нет. Не придерешься!

К счастью, д'Артаньян оказался умнее, чем они посчитали, и передумал стреляться. Но это значило, что грядут большие разборки.

Когда дело дойдет до драки, главное — не дать им схватить пистоли. Иначе, шансов нет. Четыре выстрела в упор мгновенно решат исход поединка. Еще и тевтонец дрыхнет без задних ног, его присутствие сейчас не помешало бы.

— Прошу объяснить, что все это значит? — высокомерно потребовал один из дворян.

— Что вам неясно, господа? — я встал рядом с д'Артаньяном, положив руку на эфес рапиры. — Мой товарищ выполнил все обязательства перед вами. К сожалению, он был слишком пьян и не попал в цель, но это не его вина.

Дворяне переглянулись между собой, после чего дружно шагнули к столу, где было свалено их оружие. В этот момент на лестнице показался фон Ремер. Был он напряжен и готов к драке, в одной руке держал пистоль, в другой — рапиру.

Если не промахнется, то одного из дворян он пристрелит, а уж потом втроем мы как-нибудь да прикончим оставшегося.

Наши противники это тоже осознали.

— Господа, мы не имеем к вашему другу ни малейших претензий.

— Вот и славно, — кивнул я. — Мы тоже не имеем к вам претензий. Проигранные лошади по праву ваши. Можете забрать их из конюшни.

Мне очень не нравились бросаемые дворянами в нашу сторону взгляды, но убивать их просто так, без повода было нежелательно. В очередной раз гостить в Бастилии я не хотел. Сейчас проще было разойтись краями.

С другой стороны, было бы весьма интересно поспрашивать этих господ, случайным ли образом они оказались на нашем пути или кто-то их подослал.

За окнами начало светлеть. Ночь миновала.

Дворяне собрали свои пожитки и молча вышли из дома. Я проследил, чтобы они забрали с конюшни двух худших лошадей. Господа не протестовали, и через десять минут уже покинули двор.

Нам тоже пора было убираться отсюда. Как бы обиженные дворяне не вернулись с подкреплением!

Я зашел обратно в обеденный зал. Вниз как раз спустилась отдохнувшая и посвежевшая Лулу. Сладко потянувшись, девушка сказала:

— Я так прекрасно выспалась, господа. Рада, что эта ночь прошла спокойно!

Д'Артаньян нервно хмыкнул в ответ. Фон Ремер осуждающе покачал головой.

— Выдвигаемся! — приказал я. — У нас мало времени. И, д'Артаньян, прошу вас, не жгите здесь ничего.

Лошадей, благодаря д'Артаньяну, у нас осталось только три, поэтому теперь ведьма ехала за спиной гасконца, обхватив его руками за талию. Не знаю, было ли ей удобно — все же не байк, но выглядела она вполне довольной.

Фон Ремер время от времени бросал в их сторону завистливые взгляды. Долгая разлука с невестой самым отрицательным образом сказалась на тевтонце. Все его мысли витали вокруг крепкого зада Лулу, аппетитно подпрыгивающего на крупе лошади. Германец даже облизывался время от времени, сам того не замечая.

В этот раз постоялому двору повезло, гасконец его не поджег, хотя настроение у д'Артаньяна было смутное, и дай ему волю, дом уже полыхал бы синим пламенем. Вдобавок, он не спал ночь и совершенно не отдохнул, но здоровьем горец обладал на редкость крепким, и внешне не выглядел усталым.

Ничего, до вечера дотянет, а там выспится, и завтра вновь будет бодрячком.

Отсутствие запасных лошадей вновь сбило нас с темпа, приходилось делать больше остановок, и я уже чувствовал, что к ночи мы до Гавра не доберемся, опять придется искать постоялый двор где-то по дороге, либо же в этот раз не рисковать, и переночевать под открытым небом. Двух заездов на постоялые дворы хватило, чтобы понять — там нас подстерегают сплошные проблемы.

Руан мы миновали стороной еще с утра, и часам к трем дня подъехали к Кодбеку. От него до Гавра оставалось всего полсотни километров.

Город, раскинувшийся на берегу Сены, был красив, а шпили местного собора возвышались над крышами домов и были видны еще издали.

У меня внезапно промелькнуло воспоминание. Кажется, я был здесь когда-то в прошлом, точнее — в далеком будущем. Прокатился на кораблике по реке, прошелся по улочкам города, поглядел на собор, который тоже назывался Нотр-Дам. Экскурсовод рассказывал много интересного, но в память мне врезался лишь один эпизод. Когда немцы в 1940 году подступали к городу, жители дружно решили драпать на другой берег Сены на пароме, устроили там толкучку и давку. Немцы удивились и принялись бомбить паром, но промахнулись и вместо парома подожгли город, который горел еще три дня и выгорел почти дотла.

Мы сделали в Кодбеке часовой привал, плотно пообедав и дав лошадям отдохнуть.

Лулу все ластилась к д'Артаньяну, но в какой-то момент подлый тевтонец негромко заметил:

— Зря стараешься, дорогуша, этой ночью он проиграл тебя в карты.

Ведьма вскочила на ноги, негодующе уставившись на гасконца, но тот лишь невозмутимо ответил:

— Но потом-то я отыграл ее обратно!

Лулу это не убедило, она злобно зашипела и отскочила в сторону. Сущая ведьма, право слово!

В Кодбеке мы запаслись кое-какими припасами — до завтрашнего дня должно было хватить с избытком, и потом до самой темноты пробирались в сторону Гавра.

После привала, ведьма отказалась ехать на одной лошади с д'Артаньяном. Тот лишь недоуменно пожал плечами, совершенно не понимая причины перемены настроения Лулу.

Тевтонец, широко улыбаясь, тут же предложил девице путешествовать рядом с ним, но я быстро пресек этот маневр. Не то, чтобы мне было жалко, если бы озабоченный немец всю дорогу лапал спасенную барышню, вусмерть обиженную на гасконца. Просто я не любил, когда внутри команды процветали интриги, тем более из-за женщин.

Поэтому я наказал германца, лишив его удовольствия, и посадил ведьму перед собой в седло.

Не могу сказать, что я пожалел об этом решении. Тело ее было мягким и податливым, а я, уже позабывший о потребностях молодого организма, ощутимо напрягся именно тем местом, которому свойственно напрягаться.

Лулу, будь она неладна, сразу почувствовала возникшее между нами обстоятельство, и захихикала в свойственной ведьмам подлой манере.

И чем дальше мы ехали, тем значительнее становилась наша проблема.

Будь мы вдвоем, я бы давно свернул в ближайший лесок и отымел бы ведьму по полной программе. Исключительно из принципа.

Сейчас же приходилось терпеть, и я прекрасно понял чувства фон Ремера, положившего на девицу глаз, но не имевшего возможности реализовать свои желания.

Бедра рыжей были теплыми и упругими, а руки мои, держащие поводья, нет-нет, да и касались случайно ее полной груди.

А Лулу, словно специально, время от времени слегка терлась об меня, и улыбалась, стерва, понимая мое состояние.

Ну к черту, пусть лучше едет с тевтонцем, чем так мучиться! Пересажу ее на привале!

— А ведь я не даю кому попало! — негромко сказала девушка, полуобернувшись ко мне. — Они все хотели, но я отказывала, поэтому и решили сжечь!

— Я слышал разговоры на площади…

— Вряд ли там хоть кто-то слово молвил в мою защиту. Кому нужна вдова, без денег и желания раздвигать ноги перед первым, кто предложит? Нет уж! А предлагали все, даже священник. Я отказала. Нечего бога на девку менять. Не повезло, немного не рассчитала. Не думала, что жечь решат. Там еще бабы постарались. Жены! Завистливые твари! Жирные, злобные и завистливые!

Времена меняются, люди остаются такими же.

Не то, чтобы мне было особо интересно, но я все же спросил:

— Как думаешь жить дальше?

— Придется податься в портовые шлюхи, господин. Выбора нет! Вы же в Гавр едете? Там спрос имеется. Жить-то на что-то надо…

Я промолчал, не зная, что ей ответить. И возбуждение естественным образом сошло на нет. Спасли, понимаешь, девку от одной участи, чтобы обречь ее на еще более худшую жизнь.

Надо подумать. Может, взять ее с собой в Париж? Пристроить там на хлебном месте. Не бросать же на произвол судьбы? Мы в ответе за тех, кого приручили? Или плевать? Жила же она как-то до встречи с нами. Да уж, жила… и все чуть не окончилось костром. Ладно, окончательно решение ведьминой судьбы я оставил на более подходящий момент.

Дороги были хорошие, и мы смогли проехать еще километров двадцать, заночевав в очередном подлеске.

Костерок горел, давая достаточно света. Перекусили остатками припасов — хватило. А после устроились тут же возле огня спать.

Ночевать на сырой земле, даже летом, мало приятного. Ночью холодно, как ни пытайся согреться, а с утра поясница просто не будет гнуться.

В этот раз я не стал выставлять дозоры — толку от них ноль, лишь люди с утра квелые. Да и д'Артаньяну нужно было хорошенько отдохнуть, после прошлой ночи он держался в седле чудом.

Собственно, он первый и вырубился, едва прилег, подложив седло под голову.

Фон Ремер весь вечер павлином ходил вокруг Лулу, всячески намекая неразумной девице, что именно с ним этой ночью она может обрести свое женское счастье. Но ведьма не принимала его ухаживаний, отшивая озабоченного тевтонца сначала в легкой манере, а потом все грубее и грубее. Германцу это вроде даже нравилось. Только БДСМ мне тут не хватало, извращенцы чертовы!

Наконец, все успокоилось, и каждый устроился на своем месте на ночлег. Не сказать, чтобы было уютно, но одну ночь перетерпеть можно, а завтра до полудня мы уже будем в Гавре.

Несмотря на усталость, мне не спалось. Я лежал на спине, глядя в июльское звездное небо, слушая ночные звуки леса, и думая о чем-то далеком.

Незнакомка с портрета. Теперь я знал ее имя — Ребекка де Ландри. Фамилия мне ничего не говорила, но, судя по богатому платью, слугах, портшезу — девушка была из состоятельной семьи.

Вернусь в Париж, первым делом наведу о ней справки. Черт! Да мне плевать, будь она хоть трижды замужем! Она стала мне ближе, чем все прежние подруги вместе взятые, хотя до этого я мог лицезреть лишь ее лицо и фигуру на портрете.

Я схожу с ума? Может быть. Главное, чего я боялся сейчас, это разочарования. Узнаю ее получше, и наваждение пройдет. Она окажется обычной недалекой девицей, пошлой и заурядной. А я потеряю не только ее — я потеряю мечту об идеале. Вымышленном, выдуманном, нереальном. Ребекка.

Кажется, я все же задремал, потому что в следующую секунду проснулся, ощутив нежные женские руки, порхающие по мне.

— Господин мой! — Лулу уже развязывала мои штаны, прижимаясь ко мне всем телом. — Возьмите меня! Мне это очень нужно!

И тут же ловким движением, она опрокинулась на спину, заваливая меня поверх себя. Прямо борцовский приемчик!

Корсет ее был распущен, юбки приподняты, белые ляжки блестели в свете костра, моя рука тут же невольно захватила ее грудь и сжала.

Чертова ведьма! Она была горяча и послушна, понятлива и покорна, словно читала все мои мысли.

Я задрал ее юбки до бедер и вошел в нее резко и грубо — сказывалось воздержание последних дней, но рыжая не протестовала. Наоборот, она подалась всем телом ко мне, подстраиваясь под ритм моих движений.

Я чувствовал ее возбуждение, оно подстегивало. Ведьма негромко постанывала, и я прикрыл ее рот рукой, чем возбудил ее еще сильнее.

Лес, ночь, река, костер — да это же Грушинский фестиваль, не хватало, чтобы из темноты выступили бородатые барды с гитарами и запели бы «Солнышно лесное».

Благо, комары за жопу кусали не слишком активно.

Мы даже не меняли позы. Я сверху, она подо мной. Банально, но естественно.

Все кончилось столь же стремительно, как и началось. Мы оба шумно выдохнули, я отвалился от ее тела, перевернувшись на спину. Сейчас бы сигарету! Сто лет не курил.

— Надеюсь, сегодня я понесу ребенка, — внезапно сказала Лулу.

— Чего?

— Мой муж не мог иметь детей, а я всегда хотела нескольких. Если повезет, хотя бы одного рожу, пока еще молодая.

Этого еще не хватало! Итак, соблазнила, отымела и теперь еще родить желает. Надо было оставить ее гореть на том костре! Бабе палец дай, руку по локоть отгрызет!

— Давай-ка спать! Иди на свое место, нечего, чтобы нас с утра вместе видели.

Она даже не стала спорить, чему я удивился. Через пару мгновений я вновь остался один, и лишь развязанные штаны напоминали о произошедших событиях.

Фон Ремер со своего места громко покашлял. Вот же, сука! Он явно все слышал.

Надо избавляться от ведьмы при первом удобном случае. Женщина на корабле — к беде! Во всех смыслах.

Доберемся до Гавра, дам ей еще денег и попрощаюсь. Решено!

Я уснул, а когда проснулся, уже наступило утро. Д'Артаньян купал лошадей в озерце, Лулу распоряжалась завтраком, не глядя в мою сторону, фон Ремер отлучился в кусты.

Солнце уже светило вовсю, день обещал быть жарким. Я полной грудью вдохнул свежий воздух, чистый и прозрачный.

Здесь вам не Париж с его непрестанной вонью, запахами гнили и испражнений. Если мне суждено провести свою жизнь в этом времени, то я явно найду себе подобное местечко и построю там дом, подальше от крупного города. Собственно, такое задание я и дал мэтру Жоли — разузнать, какие земли продаются вблизи от Парижа. Будем надеяться, что он справится.

Позавтракав, выдвинулись в дорогу. Я планировал успеть до полудня прибыть в Гавр. Лулу я вновь посадил рядом с собой. Отдавать сейчас ведьму на растерзание фон Ремера было бы неправильным, а на д'Артаньянаона до сих пор обижалась. Рыжая слегка тормозила наше передвижение, но времени хватало. Мы успевали в срок.

Сена к этому месту сильно расширилась, воздух был чистый и свежий, пахло морем. По реке плыли многочисленные баржи и паромы.

С Лулу в дороге мы не разговаривали. Она, казалось, полностью удовлетворилась произошедшим ночью и сейчас просто двигалась по течению собственной судьбы. Но я ей не слишком-то верил. Ведьма была слишком своенравна и независима, чтобы отдать кому-то право решать за нее.

Ладно, бог с ней, на месте разберемся.

Чем ближе мы подъезжали к городу, тем больше встречали груженых повозок — в основном единичные, но иногда попадались целые караваны с вооруженной охраной. Одни следовали в порт, другие — из него.

Неудивительно, Гавр — один из главных портов Франции с прямым выходом к Северному морю и проливу Ла-Манш. Это одновременно и центр торговли и ключевая точка, куда приходят корабли с товарами со всех частей света, даже из Америки. При этом по сравнению с Парижем, Гавр был маленьким городом с населением пятнадцать-двадцать тысяч человек.

Мы въехали в город с восточной стороны и остановились в первой же попавшейся таверне, дать лошадям нормальный отдых и заодно узнать дорогу до портовой части города. Фон Ремер, знавший название судна, перевозившего его груз, сам выспрашивал подробности маршрута у местных. Мы ему не мешали.

Д'Артаньян взял кувшин вина, разлил по двум кружкам, и мы выпили. Кислятина! Аж до костей пробирает! Но я уже начал привыкать.

Вскоре подали еду и мы плотно перекусили. Неизвестно, удастся ли еще поесть в нормальных условиях. Как только фон Ремер заберет груз, решено было, не теряя времени, сразу же выезжать в Париж. Как показала практика, лучше иметь фору во времени, мало ли что может произойти в дороге.

Лулу ела мало, ограничившись куском хлеба и сыра, а потом и вовсе вышла из зала. Тевтонец весь день был не в настроении и к трапезе тоже проявил мало интереса. Дорогу он вроде бы узнал, и теперь нетерпеливо поглядывал на нас с д'Артаньяном, ожидая пока мы насытимся.

Мне надоело, что он каждые десять секунд заглядывал мне в рот, и я посоветовал ему подышать свежим воздухом снаружи и дать нам спокойно поесть.

Фон Ремер неожиданно зло зыркнул на меня и нервно вышел.

— Чего это он? — чавкая, спросил д'Артаньян. — Обиделся на что-то?

— Понятия не имею.

— Все дело в бабах! — наставительно сообщил гасконец. — Когда появляется баба, даже умная и красивая, всегда начинаются проблемы. Он, поди, слышал, как вы ночью кувыркались, вот и злится, что ему она не дала, а вам дала.

— Вы тоже все слышали? — я не смутился, ничего в этом такого не было. Просто я был уверен, что гасконец крепко спал всю ночь, а оказывается и сквозь сон можно следить за событиями вокруг. Ну уж если он слышал, то тевтонец — и подавно. Тогда понятно его настроение.

— Да там не захочешь, а услышишь! — рассмеялся д'Артаньян. — Горячая девица!

— Это точно… Думаю, дать ей немного денег, и пусть себе катится. В конце концов, мы в портовом городе, тут ей найдется место.

— Быстро же она вам надоела! В шлюхи пойдет, — уверенно заключил гасконец. — Более некуда. Или рыбой торговать, но там через неделю так насквозь провоняешь, что до конца жизни запах не выветрится. А через месяц руки огрубеют, станут красными и мозолистыми. Она так не захочет. Все же ведьма!..

— Ее выбор. Ладно, пора заканчивать с едой. Нужно решить наше дело.

В зал зашел растерянный фон Ремер. Был он необычайно бледен и полностью дезориентирован.

У меня появились отвратительные предчувствия, как в ту ночь, когда д'Артаньян проигрался в карты.

— Что случилось? Вы словно не в себе!

Тевтонец невнятно начал:

— Шевалье, у нас огромная проблема…

— Да говорите уже понятнее!

— Я потерял все деньги — пятьсот пистолей, которые должен был заплатить перевозчикам груза. Без оплаты мне его не отдадут. А где взять такую сумму за пару часов, я не знаю…

Вот ведь черт! Это действительно была проблема. Конечно, у меня оставалась расписка кардинала Ришелье, но в Гавре мне ее не обналичить, это можно сделать лишь в Париже. Ну а помимо расписки, у меня в кошельке набралось бы не больше пятидесяти пистолей.

— Вас обокрали? — д'Артаньян схватился за шпагу. — Мы отыщем негодяев, они явно не успели далеко убежать!

Тевтонец замялся, я почувствовал неладное.

— Расскажите-ка, что именно произошло?

Фон Ремер почесал нос, затем громко высморкался на пол и начал свою историю, старательно не смотря мне в глаза:

— Понимаете, шевалье, это все проклятая ведьма виновата! Она вскружила мне голову, мне необходимо было овладеть ей хотя бы раз! А лучше два или три… Иначе, я бы свихнулся… А прошлой ночью она так стонала…

Я покрутил головой по сторонам. Лилу отсутствовала.

— Продолжайте!

— Когда она вышла на улицу, я пошел за ней. Сказал ей о своей страсти. Думал, начнет смеяться, но она была серьезна. Ответила, что я тоже ей нравлюсь, и что она вовсе не против пообщаться поближе. Мы отправились на конюшню. Наши лошади были накормлены и готовы к дороге. Там был стог сена…

Я обратил внимание, что несколько соломинок застряли в волосах тевтонца. Он растеряно умолк.

— Говорите же! — подстегнул его д'Артаньян. Он слушал рассказ, изо всех сил пытаясь удержаться от смеха, но получалось у него слабо. Поэтому гасконец временами похрюкивал, маскируя вырывающийся хохот.

— В общем, она помогла мне снять штаны — там столько чертовых завязок, и когда я уже вознамерился было завалить ее прямо в стог, то споткнулся и упал в него сам. Ведьма незаметно связала мне ноги этими самыми завязками, да так ловко, что я развязывал узел не меньше пяти минут! А потом еще столько же надевал обратно эти проклятые штаны! За это время она вывела одну из наших лошадей из стойла и ускакала в неизвестном направлении. И, как оказалось, умудрилась прихватить мой кошель, который я прятал на теле. Там были все деньги!

Тут гасконец не сдержался и заржал самым издевательским образом. Фон Ремер замолк, обиженно посмотрел на него и, после краткого раздумья, заявил:

— Это вы ее спасли там на костре. Значит, с вас еще пятьсот пистолей! Плюс те триста, что я уже выдал, итого восемьсот!

Д'Артаньян опешил настолько, что чуть было не подавился собственным смехом.

— У меня такое впечатление, — сказал гасконец, наконец, откашлявшись, — что после нашей экспедиции я не то, что ничего не заработаю, а еще останусь вам должен!

Мы все трое даже не сомневались, что искать ведьму бесполезно. Слишком ушлая девица! Обладая лошадью и пятиминутной форой, она уже наверняка спряталась так, что не найти.

Но профуканные сексуальным террористом фон Ремером пятьсот пистолей необходимо было срочно вернуть. Правда, у германца сработал странный бзик: он все никак не хотел признавать вину за собой, а пытался переложить ее на д'Артаньяна. И я видел, что того сложившаяся ситуация начинает раздражать.

— Мне кажется, сейчас я сверну ему шею! — сообщил мне гасконец, когда Ремер вновь вышел на улицу, в отчаянии схватившись за голову.

— Это было бы слишком простым решением. Не забывайте, мы планируем заработать на этом деле хорошие деньги. Я вам не рассказывал, что хочу стать бароном и купить небольшое поместье? Охотничий лес, пара озер, луга. Обязательно приглашу вас, друг мой, в гости! Вот только надо доставить этот груз по назначению.

Д'Артаньян удивленно взглянул на меня.

— Значит, вы съезжаете с моей комнаты?

— Вы тоже съезжаете оттуда, шевалье. Вашей будущей доли хватит, чтобы купить себе собственный дом.

— Неужели, речь идет о столь большой сумме?

— Нам было обещано сто тысяч ливров на двоих, если мы доставим груз в Париж вовремя.

У гасконца округлились глаза, и его узкое лицо словно еще больше вытянулось.

— Сколько-сколько?

— Сто тысяч, шевалье. Разумеется, за вычетом восьмисот пистолей, которые фон Ремер желает получить с вас. И я не знаю, как его переубедить.

Д'Артаньян отмахнулся.

— Да дьявол его забери с этими пистолями! Пусть забирает!

— Не забывайте, что у нас нет денег, чтобы оплатить доставку груза. А без груза мы не получим денег.

Шевалье забеспокоился.

— Полагаете, без груза нам не видать наши сто тысяч?

— Уверен в этом.

— Значит, надо срочно раздобыть проклятые пятьсот пистолей! Эх, знал бы я раньше…

— Не стали бы спасать ведьму?

— Стал бы, — ухмыльнулся д'Артаньян, — но следил бы за ней лично! И днем, и ночью. Итак, времени у нас всего пара часов и совершенно нет плана. Предлагаю разделиться. Город большой, ведь не может случиться так, что никому из нас троих не повезет? А через два часа встречаемся здесь же и подобьем результаты.

В его словах был некий резон. Как альтернатива, можно было собраться и устроить мозговой штурм. Каждый бы предложил свои варианты решения проблемы, а потом… Нет, бред! Я что в прошлой жизни был эффективным менеджером? Боже упаси!

— Хорошо, шевалье, так и поступим. Встречаемся через два часа. Надеюсь, кому-то из нас подфартит. С богом!

Д'Артаньян тут же выскользнул из таверны, зато внутрь зашел фон Ремер, и я быстро обрисовал ему наш план. В ответ тевтонец только горестно покачал головой.

— Все бесполезно! Небеса против нас! Бедная моя невеста! Я застряну в этой стране навсгда!

— Послушайте, — прервал я поток его причитаний, — еще ничего не потеряно. В крайнем случае, если никто из нас не найдет денег, мы просто нападем на этих ваших перевозчиков и силой отберем у них груз. Вы не думали о такой возможности?

Немец просветлел лицом.

— Вы — гений! Конечно же! Ведь можно их просто убить и ничего не платить! Как же я сам до этого не додумался! Де Ла Русс, вы возвращаете меня к жизни!

Что-то мне не понравился разгорячившийся германец. Как бы таким образом я не привил ему мышление в стиле «святые девяностые», когда все решали проблемы подобным способом. Убить и не платить! Сначала перевозчиков, а потом, глядишь, и нас с гасконцем? Неи уж! Я все же надеюсь получить мои гребанные сто тысяч!

Ладно, в очередной раз — будем решать вопросы по мере их поступления. Сейчас нужно найти деньги, значит, займемся этим.

— Через два часа, фон Ремер, здесь, на этом месте!

Я вышел на улицу, совершенно не представляя, куда мне идти и что делать дальше. Ситуация, конечно, аховая. Ну, Лулу, попадись ты мне сейчас по руку, устрою реальный террор!

Минут пятнадцать я бессмысленно шел по улицам Гавра, столь же кривым и бестолковым, как и в Париже. И только уткнувшись в небольшую рыночную площадь, где было много людей, летали жирные мухи и сильно пахло рыбой, я задумался, а где, собственно, гипотетически можно найти деньги за два часа в незнакомом городе?

Первая мысль — взять в долг. Вот только ни один ростовщик не даст заем ни мне, ни моим товарищам. Не поверят честному слову дворянина!

Тогда вариант номер два: выиграть требуемую сумму в кости или в любую другую азартную игру. Но тут тоже не складывалось. Нужно найти того, кто бы согласился сыграть со мной. Ну и требуется обязательно выиграть, а с этим могли возникнуть сложности.

Третий вариант. Банальный грабеж. Выбрать хряка пожирнее и обчистить его. Не достойно дворянина? Плевать. Мы в походе, а в походе законы меняются. Все, что нужно для успешного достижения цели признается правильным и верным. Но где так быстро отыскать хряка? Без связей и знакомств, без наводки со стороны. Сложно.

Неужели, и правда, придется отбивать груз силой? Когда я рассказал об этом варианте фон Ремеру, то, признаюсь честно, всерьез я об этом не думал. Теперь же, поразмыслив, пришел к выводу, что идея на данный момент самая перспективная. Втроем мы справимся. Ну или попытаемся убедить перевозчиков повременить с оплатой. Я даже готов вычесть эти гребанные пятьсот пистолей из своей доли. Хотя, с другой стороны, пусть платит д'Артаньян, раз уж он на это сам согласился. Я не жадный, а честный и справедливый!

Примерно через час я вернулся в таверну, так ничего и не придумав, и, конечно, без денег. Фон Ремер уже сидел там с поникшей головой, д'Артаньяна еще не было.

— Моя невеста так и умрет девственницей! — сообщил мне тевтонец.

Я не стал его разубеждать. Немецкие фрау — те еще проказницы. И если в невесте германца темперамента хотя бы на треть от жениха, то, боюсь, фон Ремера будет ждать огромный сюрприз по возвращению.

За три четверти часа до максимального назначенного времени, д'Артаньян ввалился в трактир с сияющей улыбкой. Он сходу налил себе вина, выпил и заявил:

— Я решил нашу денежную проблему. Почти.

Фон Ремер радостно вскочил из-за стола, желая то ли обнять гасконца, то ли станцевать национальный немецкий танец. В итоге, он просто замер на месте, словно суровая тевтонская скульптура. Я видел подобных творений немецкого гения сотни, если не тысячи, и все они были ужасными и отвратительными.

— Что означает ваше «почти», любезный друг? — осторожно поинтересовался я.

— Деньги есть, я знаю — у кого. Надо только их отобрать. Но с этим я уже разобрался. Через полчаса нас ждут тут неподалеку. Будем драться. Убьем их и заберем деньги. Там хватит!

Фон Ремер вновь заулыбался. Предстоящие убийства его нисколько не смущали.

— А кто наши противники в этот раз, шевалье? — осторожно спросил я. С гасконца стало бы зацепиться с самыми знатными дворянами города, которые привели бы с собой несколько друзей… числом человек в двадцать… и нас бы по-тихому прикопали в ближайшем подлеске.

Но д'Артаньян лишь пренебрежительно отмахнулся.

— Да это так, поляки. Плесень. С торгового корабля. Кричали там про какую-то Речь Посполитную, если я правильно запомнил. Черт его знает, что это такое. И все «курва», «курва»… Понимать бы, что это значит?.. Бедные люди, очень скудный язык.

Ладно, вроде не самый худший вариант. Поляки — народ с самым большим эго в Европе и соответствующими комплексами. За всю свою прошлую жизнь я встречал всего одного поляка, не озабоченного будущим величием Польши. И тот был на половину эстонец.

— Ваш план принимается, шевалье. Вот только у нас не хватает одной лошади. Кому-то придется идти пешком. Что скажете, фон Ремер?

Тевтонец намек понял и сказал:

— Моя вина, признаю. Я пойду пешком.

— Можете сесть позади меня, — великодушно предложил д'Артаньян. — Тут недалеко.

Но Ремер отказался от этого щедрого предложения, опасаясь, что прохожие будут над ним потешаться. И, как только мы покинули постоялый двор, побежал рядом с лошадью гасконца, держась рукой за стремя. Как по мне, это выглядело еще более забавно, чем если бы они поехали вдвоем на одной кобыле.

Мы выбрались обратно за городские стены, миновав кладбище, и вскоре оказались в небольшом лесочке, который шел до самой реки. Тут на полянке у небольшого пруда нас уже ждали трое.

Точно, поляки. Одеты ярко и броско, по стилю скорее напоминая турков, чем европейцев. На каждом был жупан — этакий полукафтан с длинными рукавами и вышитыми золотыми нитями узорами, причем у каждого из троицы цвет жупана был разный. У первого — красный, у второго — желтый, а у третьего — зеленый. Поэтому я сразу обозначил их для себя, как «трио-светофор». На головах у каждого особые шапки с отворотами, подбитые мехом, разрезанные надо лбом. Все трое подпоясаны кожаными поясами, на которых висели кошели-сумки, при виде которых д'Артаньян заметно оживился. Из оружия — ножи и чуть изогнутые венгерско-польские сабли с богато украшенными эфесами, подвешенные к поясам.

А их кони — отдельная песня! Бархатные седла, расшитые золотом и серебром покрывали спины животных, а удила казались на вид из чистого серебра.

— Жирные караси! — довольно заключил фон Ремер после первичного осмотра поляков.

Между тем, полякам тоже не терпелось. Красный (я для себя решил называть их по цветам кафтанов) шагнул вперед и презрительно прокричал, коверкая французские слова:

— Эй, курва, как ващ тамч! Як дулго ишо ждач?

Акцент у него был сильнейший, я едва разбирал слова. Фон Ремер по сравнению с ним говорил идеально.

Его речь подхватил Желтый:

— Француже, зараз умжеш!

Польский я не знал, но общий смысл уловил. Нам грозили немедленной смертью. Что же, я не напрашивался на этот бой, но выбора не было. Очень деньги нужны.

Мы с д'Артаньяном спешились и потянули рапиры из ножен. Фон Ремер уже был готов, нетерпеливо подпрыгивая на месте.

— А скажите, любезный друг, какой официальный повод для этой драки вы выбрали? — спросил я гасконца.

— Я сказал им, что их саблями только дрова рубить, и что они ничего не стоят против хорошей рапиры!

— Сказали бы им просто — «пшеки»! Этого было бы достаточно.

— Почему пшеки?

— А вы слышали, как они разговаривают между собой? Пше-пше-пше! «Не пепш, Петше, пепшем вепша, втэды шынка бэндже лепша!» — процитировал я по памяти.

— Что это значит? — изумился гасконец.

— «Не перчи, Пётр, перцем свинину, тогда ветчина будет лучше!»[25]

Д'Артаньян засмеялся, как сумасшедший. На него недоуменно глядели и поляки, и тевтонец, а гасконец все не мог успокоиться. Его согнуло пополам, из глаз лились слезы, но остановиться у него не получалось.

— Че твои пржчиятэль есть здрове?

— Здоров, здоров, — подтвердил я, легко хлопая д'Артаньяна по спине. — Одну секунду!

Наконец, гасконец пришел в себя. Лицо у него было лиловым от прилива крови, он вытер глаза перчатками.

— Господи, шевалье, — сказал он, когда обрел возможность связно говорить, — теперь я точно знаю, за что я их убью. За их дьявольский язык!

— Приступим! — кивнул я шляхтичам.

Мне достался пан Красный, самый говорливый. Д'Артаньян схватился с Зеленым, а тевтонцу остался Желтый.

Мой поляк был тертый калач: кряжистый, но еще гибкий и ловкий. Умирать сегодня он явно не собирался.

Но там, где он учился, я преподавал.

На нас не смотрели, каждый был занят делом, и я воспользовался моментом. Удачно поднырнув под удар саблей, я даже не пытался воспользоваться своей рапирой, а коротко ударил Красного в солнечное сплетение, тот резко согнулся, пытаясь вдохнуть хотя бы каплю воздуха, но я тут же рубанул его ребром ладони по шее, и когда шляхтич упал на колени, попросту взял его шею в захват сзади.

Мы покатились по траве, но захват я не отпускал, вдобавок обхватив пана ногами, чтобы не дергался. Движение удалось остановить у самой воды, к этому моменту поляк уже лишь судорожно подергивался, жизнь уходила из его тела вместе с доступом кислорода.

Мучить людей и животных я никогда не любил. Поднапрягшись, резким движением я свернул ему шею. Нет ничего лучше проверенных методов, и когда тебя никто не обвинит в нечестной игре, то нечего изобретать велосипед.

Быстро поднявшись на ноги и мимоходом отряхнувшись от прилипшей к одежде земли и травы, я осмотрелся по сторонам.

Д'Артаньян еще фехтовал с Зеленым, у них все шло стандартно, постепенно гасконец брал верх.

А вот у фон Ремера дела были плохи. Желтый пан так наступал на него, что тевтонец уже получил пару ранений, к счастью, легких, но кровь явственно проступила сквозь одежды, и я видел, что еще максимум пара минут, и немцу конец.

Рапира — в первую очередь колющее орудие, и всегда имеет преимущество перед саблей. Один точный укол — и дело в шляпе. Но Ремер попросту не справлялся с опытным противником. Тот был слишком силен для него.

Недолго думая, я подхватил свою рапиру с земли и вступил в поединок рядом с фон Ремером — правила это дозволяли. Против двоих шляхтичу было не выстоять. Сначала я достал его ударом в плечо, потом Ремер удачно ткнул своей рапирой поляку в пузо, и контрольный — в сердце. Фаталити!

Д'Артаньян все еще сражался, и я, чтобы не затягивать неизбежное, помог и ему. Гасконец возмутился было, потом махнул рукой, и мы в две рапиры так же быстро прикончили Зеленого, не оставив ему ни малейшего шанса.

Я торопился, не хотел терять время. Мне почему-то казалось очень важным как можно скорее забрать груз и убраться из этого города. Не нравилось мне тут.

Нет, свежий морской воздух — это прекрасно, когда он не перебивается запахом тухлой рыбы. И легкий бриз, бередящий душу, и крики вечно голодных чаек, и силуэты кораблей вдалеке.

И вообще: «На небе только и разговоров, что о море… Стоишь на берегу и чувствуешь солёный запах ветра, что веет с моря. И веришь, что свободен ты и жизнь лишь началась… И губы жжёт подруги поцелуй, пропитанный слезой»[26].

Все это было замечательно, но мне хотелось свалить отсюда прямо сейчас — чем быстрее, тем лучше. Предчувствие.

Между тем, д'Артаньян и фон Ремер уже оттащили трупы в ближние кусты и там проверяли их карманы, срезали кошельки и выковыривали ножами драгоценные камни из эфесов сабель и сдирали с них золотые бляхи.

Боже, наша компания за короткий срок превратилась в банду мародеров. Ладно хоть, убили панов по всем правилам. Не считая моего Красного пана, которого я прикончил не совсем честными для этого времени методами. И все же, как-то слишком лихо мы стали вырезать людей направо и налево. Не зарваться бы в следующий раз. Надо попридержать коней, иначе рано или поздно все кончится плохо.

— Богатая добыча! — радостно воскликнул тевтонец, потрясая увесистыми кошелями. — Тут хватит на все и еще останется!

— И камни ценные, — подхватил д'Артаньян. — Я не ювелир, но эти рубины оценил бы в изрядную сумму.

— Потом будем разбираться, забирайте поскорее трофеи и убираемся отсюда!

— А может, мы сожжем тела? — с надеждой спросил д'Артаньян.

— У нас нет времени на развлечения. У меня плохие предчувствия.

Мой тревожный тон подействовал на всех должным образом. Через несколько минут мы покинули полянку, оставив за собой лишь пятна крови, быстро впитавшиеся в землю, вытоптанную траву, и три трупа в кустах. Лошадей мы, разумеется, забрали с собой.

Одну оседлал фон Ремер, двух остальных мы вели в поводу.

Моя нервозность передалась и другим. Мы ехали молча, нервно поглядывая по сторонам, словно ожидая, что из-за ближайшего угла на нас нападут очередные враги.

Но пока все было спокойно. Город жил повседневной жизнью, люди спешили по своим делам, и нашей группой никто не интересовался.

Порт встретил нас собственной атмосферой, присущей подобным местам. Разномастные матросы слонялись от таверны к таверне, пьяные вусмерть, и при этом счастливые, тратя кровно заработанные. Портовые шлюхи предлагали свои услуги всем желающим, бесстыдно демонстрируя голые сиськи и мясистые ляжки.

Тут же просоленные морем и ветром бабы торговали рыбой. Их красные от ветра лица выражали лишь бесконечную усталость. Детишки всех возрастов носились кучками в разные стороны, пытаясь урвать для себя случайный заработок или своровать, что плохо лежит.

Торговцы грузили бочки и ящики на телеги прямо с кораблей, тщательно подсчитывая и проверяя доставленные грузы. Охранники отгоняли мелких воришек и обильно потели под лучами послеобеденного солнца.

Десятки кораблей, барж, сотни лодок, тысячи мачт и парусов — порт был забит судами, как селедки в бочке. И в море я видел паруса подходящих судов с флагами всех дружественных на данный момент Франции стран.

— Вот нужный пирс, а вот вроде бы и наш корабль! — фон Ремер указал пальцем в нужном направлении.

Корабль внушал уважение. Полуторамачтовый парусный галиот, метров двадцать в длину и где-то восемь в ширину — типичный грузовой корабль ганзейского периода.

В этот момент как раз шла разгрузка. К кораблю подтянулась целая вереница телег, и грузчики споро выкатывали многочисленные бочки, выносили заколоченные ящики и тюки, которые тут же укладывались сообразно списками и развозились по складам.

Заведовал разгрузкой крепкий мужчина лет сорока. Он беспрестанно орал на грузчиков, что-то отмечал в толстом гросс-бухе и при этом курил трубку, пуская в небо хлопья дыма.

— Он-то мне и нужен! — хищно вычислил свою жертву фон Ремер. — Интендант. Ждите меня здесь, я сам с ним поговорю…

Мы остались на пирсе, наблюдая за разгрузкой. Пара девиц с низкой социальной ответственностью попытались было привлечь наше внимание, но я жестом показал, что сегодня мы не в деле, и девицы, презрительно фыркнув, удалились на поиски более покладистых жертв.

— Мясистые! — заметил д'Артаньян, кидая взгляд вслед уходящих мамзелей. — Нашему тевтонцу бы понравились.

— Хорошо, что он их не заметил. Лови его потом по местным борделям.

Фон Ремер, тем временем, уже поднялся на борт и подошел к интенданту, недолго переговорил с ним, и тут же интендант подозвал своего помощника, чтобы тот заместил его на время, и они с германцем скрылись из виду.

— Вы знаете, шевалье, что из Нового Света и с Антильских островов, постоянно везут живой груз? — д'Артаньян, чуть прищурившись, оглядывал корабли вокруг.

— Вы имеете в виду рабов?

В глазах д'Артаньяна разгорелось пламя.

— Именно! Краснокожих и черных людей. Трюмы половины судов в порту забиты ими под завязку. Так и сжег бы все! Ненавижу рабство!

— Держите себя в руках! Мы здесь не за этим.

Д'Артаньян кивнул, но я видел, что он не успокоился. Еще не хватало, чтобы бешеный гасконец поджег бы пару кораблей в знак солидарности с принужденно депортированными неграми и индейцами, с него станется.

На трапе показался фон Ремер. Двое моряков следом за ним несли увесистый сундук, со всех сторон обитый деревом и даже закованный в цепи. На сундуке было целых три крупных замка.

Сойдя на пирс, моряки поставили судук на землю, и тут же ретировались, не слушая возражений тевтонца, который требовал, чтобы они несли груз дальше.

Тогда фон Ремер обратил свой взор на нас с д'Артаньяном.

— Господа! Вы не поможете? Я один не справлюсь!

Мы переглянулись с гасконцем и дружно покачали головами.

— Пусть стоит здесь, мы будем охранять. А вы найдите телегу, а лучше — карету. Вот таскать на себе — извольте…

— Хорошо, — согласился германец, — ждите здесь! Сейчас я все организую. Главное, половина дела сделана. Груз мы получили. Теперь нам нужно просто вернуться в Париж!

И лишь в глазах д'Артаньяна я заметил легкую тоску от невозможности реализовать собственное желание. Порт Гавра, а то и весь город избежали очищающего пламени. Повезло.

— Поспешите, — подстегнул я фон Ремера. — Нам нужно убираться отсюда как можно скорее.

Фон Ремер не поскупился. На вырученные после убийства поляков деньги он купил карету и пару лошадей в придачу. Мы погрузили сундук в карету и, не задерживаясь, двинулись в обратный путь.

Меня все время не покидало предчувствие — надо уезжать из города со всей возможной скоростью. Никогда прежде в своей жизни я не ощущал подобного выверта подсознания, теперь же оно просто кричало открытым текстом — поторопись!

Уже на выезде из Гавра, на четверть часа завернули в ближний постоялый двор, напоить лошадей перед дорогой. Пока гасконец и тевтонец этим занимались, я выглянул на улицу, и тут же нырнул обратно во двор.

По дороге в сторону порта галопом неслась группа всадников, человек двадцать-тридцать. Все вооружены и на вид крайне опасны. Во главе ехал тот самый тип, который руководил напавшими на нас людьми в трактире, сожженном д'Артаньяном пару дней назад. Этот отряд точно прибыл по нашу душу! И от них мы уже не отобьемся.

Как же вовремя мы уехали из порта, предчувствие не обмануло.

— Убираемся отсюда! — крикнул я, бросившись к лошадям. — Быстрее!

Видя мое лицо, никто и не подумал задавать лишние вопросы. Не прошло и десяти минут, как мы уже выезжали за городские ворота и со всей возможной скоростью двинулись в сторону Парижа.

Фон Ремер правил каретой, позади которой на длинной привязи бежали запасные лошади. Мы же с д'Артаньян прикрывали тыл.

Сколько времени пройдет, пока преследующие нас люди поймут, что груз мы уже забрали и выехали из города? Скажем, час — это максимальная наша фора. Потом они выдвинутся за нами в погоню, и, учитывая, что едут они налегке, настигнут нас по прямой дороге примерно через два-три часа.

Значит, нужно успеть проехать наибольшее расстояние, а потом свернуть с основного тракта и ехать проселочными дорогами. И нашим противникам либо придется разделиться на более мелкие группки, с которыми мы уже справимся, если случится открытый конфликт, либо же нестись всем табором по прямой до самого города Парижа и поджидать нас уже там, перекрыв все западные ворота.

Ни один из вариантов мне не нравился. В любом случае, без проблем нам не обойтись, и кто знает, не отвернется ли госпожа удача от нас в этот раз.

Д'Артаньян что-то негромко напевал себе под нос, но я не мог разобрать ни слова. Настроение у гасконца было превосходным, грядущие проблемы его нисколько не волновали. Вот бы мне его нервы, беззаботность и фатализм!

Тевтонец же изрядно нервничал. Видно, планировал еще в этой жизни встретиться со своей невестушкой, но видел, что шансы на это становились все меньше и меньше.

До вечера мы ехали без приключений. Заночевали опять у берега реки, выбрав подходящее, закрытое со всех сторон деревьями и холмом от случайных взоров место.

Мы почти не общались между собой, каждый понимал, что сейчас не время для бесед. За ужином даже не пили вина, лишь съели всухомятку вяленое мясо и хлеб.

Деньги и ценности, снятые с тел убитых поляков, мы разделили поровну. Сумма оказалась изрядная — на каждого пришлось примерно по шесть тысяч ливров. Поляки были зажиточными. Фон Ремер свою долю вложил в оплату груза, а так же в карету и лошадей, взяв ее деньгами. Мы же с гасконцем в основном делили камни. Д'Артаньян сказал, что это даже лучше, можно попытаться выручить за них существенно больше, чем мы оценили на скорую руку.

Следующий день прошел ровно так же. Мы продвигались в сторону Парижа со всей доступной скоростью, но дело шло медленно, учитывая, что мы избегали всех главных дорог.

— Хочу поступить на службу в мушкетерскую роту, — сообщил мне на очередном привале д'Артаньян. Фон Ремер в этот момент задремал, утомленный многочасовым переездом.

— Вас не пугает, что с того момента вы уже не будете принадлежать себе? Служба — это служба. Рутина. Если мы заработаем эти чертовы деньги, то они откроют для нас обоих массу перспектив. Вы еще не думали об этом? Я вот, к примеру, собираюсь прикупить свободные земли и небольшой особняк, заделаться бароном и жить в свое удовольствие.

Д'Артаньян задумался. Я отчетливо видел, как на его обычно непроницаемом лице играют эмоции. Вечно бедный и полуголодный, гасконец пока еще смутно представлял для себя, что такое — быть богатым человеком. На данный момент в пирамиде Маслоу он стоял на нижних ступенях, куда уж там до понятий «самоактуализации», «познания» и «самовыражения». Тут бы пожрать сытно вечером, да выпить немного вина — вот день и удался.

— Я не знаю, что делать с деньгами, — сказал, наконец, д'Артаньян, после глубокого раздумья. — У меня их никогда прежде не было. Я планировал разбогатеть, но никогда не думал, что стану делать со своим богатством. Может быть, вы, шевалье, дадите мне дельный совет?

— Купите себе доходный дом, желательно с видом на Гревскую площадь, или другое место, где проводят казни. И сдавайте комнаты по часам. Тогда у вас всегда будет стабильный доход, достаточный, для достойного существования, и вы при этом сможете заниматься, чем вам вздумается. Хотите, идите служить в мушкетерскую роту, или в роту гвардейцев — там перспектив существенно больше. Я бы составил вам протекцию у кардинала, да, боюсь, сейчас я и сам впал в немилость после истории с ведьмой. Либо же просто живите в свое удовольствием. Средств вам хватит.

— Спасибо, де Ла Русс. Я всерьез подумаю над вашими словами.

Чем ближе мы приближались к Парижу, тем больше я волновался. Враги фон Ремера не могли так просто дать нам доставить груз, значит где-то нас ожидала грандиозная засада.

Та группа, которую я заметил в Гавре, имела достаточно времени, чтобы добраться до столицы или ближайших окрестностей и перекрыть нам дорогу. Благо, никто из них не знал, каким конкретно путем мы будем ехать. Даже мы этого не знали. Д'Артаньян прокладывал наш маршрут только ему ведомым способом. Но мы продвигались вперед, при этом пока ни разу не попав в неприятности.

Погода постепенно портилась. Небо темнело вдалеке грозовыми облаками, ветер усилился.

Фон Ремер нервно правил каретой, надеясь, что непогода пройдет стороной, но в итоге влетел колесом в яму. Карета перевернулась на бок, а сам тевтонец кубарем скатился на землю, к счастью, ничего себе не повредив.

Мы с д'Артаньяном спешились и поспешили на помощь германцу. Тот был цел и невредим, чего нельзя было сказать о карете. Колесо отвалилось и откатилось в сторону. Самим этого не починить, придется искать местных специалистов-кузнецов, но сколько времени займет ремонт — бог знает.

Впереди виднелась небольшая деревушка, и я отправил тевтонца поискать там помощи. Он недовольно скривился, но спорить не стал и отправился в деревню.

Д'Артаньян, тем временем, осматривал внешние повреждения и вдруг изумленно вскрикнул.

Я обернулся к нему, недоумевая.

— Поглядите-ка, де Ла Русс! — гасконец заглянул внутрь кареты и подозвал меня к себе.

Я подошел и тоже глянул. Сундук от удара перевернулся на бок и раскрылся, а его содержимое горой рассыпалось внутри кареты. Как видно, фон Ремер снял заранее все замки и цепи, чтобы проверить содержимое сундука, и недостаточно надежно запер его после этого.

Бросив мимолетный взгляд, я присвистнул от изумления. Сундук был просто набит драгоценными камнями и ювелирными изделиями самой тонкой работы. Тут были и изумруды, и рубины, и сапфиры, и чистые бриллианты, и разного рода самоцветные камни — полный набор. Все крупные, сверкающие. И тут же россыпью валялись жемчужные бусы, золотые колье, украшенные камнями, массивные перстни, серьги, броши, заколки и булавки.

Вот, значит, какое подношение королю и кардиналу решили предложить ганзейские купцы. Богато!

Если бы перевозчики знали, что именно они доставили в Гавр, то не видать бы фон Ремеру заветного сундука. За такие деньги можно было купить не то, что новый корабль — а целый флот с командой в придачу!

— Да здесь миллионы ливров! — выдохнул я.

— Целое состояние! — согласился гасконец.

— Это больше, чем состояние. С такими богатствами вы, мой друг, сможете стать одним из богатейших людей Франции. И, конечно, получите титул — не барона, это слишком мелко, а графа или даже герцога. Купите угодья, размером с Гасконь. Наймете тысячи людей на службу. Это настоящий клад, сокровище, великое богатство!

Д'Артаньян задумался, а потом осторожно спросил:

— И что вы намереваетесь делать?

Я три раза подряд глубоко вдохнул и выдохнул воздух, провел рукой по лицу, смахивая выступивший пот. Заманчиво. Прикончить тевтонца и поделить содержимое сундука. Одним мигом разбогатеть до неприличия. Стать местным олигархом, творить, что душе угодно, менять ход истории.

Пауза затянулась и я, наконец, ответил:

— Намереваюсь доставить груз в Париж, как и было уговорено. У вас есть иные предложения?

Д'Артаньян широко улыбнулся.

— Нет, что вы. Я полностью с вами согласен, просто на минуту мне показалось…

— Вам показалось, шевалье.

— Я этому рад.

Фон Ремер прервал нашу беседу самым бесцеремонным образом. Он появился на дороге, а за ним следом шел кряжистый, как лесной пень, мужик. Кажется, тевтонец все же отыскал кузнеца.

— Прикройте чем-нибудь сундук, — приказал я, — не нужно, чтобы кто-то еще это увидел…

Осмотр кареты привел к вполне приемлемым результатам. Несколько часов, и мы сможем двигаться дальше.

Кузнец отправился обратно за инструментом, мы же дружными усилиями перевернули карету обратно, вернув ее в нормальное положение. Фон Ремер, несомненно, заметил непорядок с сундуком, но нам с гасконцем ничего не сказал. Пока мы ждали возвращения кузнеца, он залез в карету, сложил все рассыпавшиеся ценности обратно и на этот раз запер все надежно.

Хорошо, будем считать, что и мы ничего не видели.

Не прошло и двух часов, как карета вновь обрела способность к передвижению. Тевтонец рассчитался с мастером, и мы продолжили путь.

О драгоценностях, находившихся в сундуке, никто не сказал ни слова.

На четвертое утро, когда до Парижа оставалось всего ничего, а нам так никто и не встретился, д'Артаньян предложил:

— Объедем город по окружности. Все ждут нас с запада, мы же въедем с востока. Потеряем полдня, зато избежим возможных проблем.

Весь день шел дождь, и дороги размыло. Мы продвигались вперед медленно, а объезд лишал нас еще нескольких часов времени, и все же я согласился:

— Хорошая идея! Принимается.

План гасконца сработал. У наших противников, скорее всего, попросту не хватило людей, чтобы перекрыть все парижские ворота. Вероятно, они сосредоточились на западных, как и предположил д'Артаньян. Поэтому когда мы вечером въезжали в восточные ворота Сент-Антуан, то никого, кроме городских стражников, не увидели.

Заплатив за проезд кареты несколько су, мы промчались по улицам города со всей возможной скоростью. Фон Ремер сообщил адрес дома, которое выделили императорскому посольству на время парижского визита, и я нисколько не удивился тому, что дом этот оказался на уже знакомой мне Королевской площади, где я катался на карете с кардиналом. Здесь на площади находилась лишь временная резиденция, сам же посол и его свита, а так же большая часть охраны проживали в хорошо укрепленном особняке в получасе от Парижа.

Стражники, патрулирующие площадь, сильно удивились нашему весьма потрепанному внешнему виду и забрызганной грязью карете. Нас окружили, велев остановиться.

Фон Ремер спрыгнул с козел и пошел объясняться. Он долго разговаривал с сержантом, жестикулируя и то и дело показывая руками на нужный павильон, но сержант никак не хотел уступать в споре и отказывался пропускать карету дальше. Не соответствовали мы местному дресс-коду с нашими бандитскими рожами. Мы и сами это понимали, но сдать груз было необходимо.

В конце концов тевтонец плюнул под ноги и пешком отправился в резиденцию. Уже через четверть часа он вернулся в сопровождении нескольких дюжих молодцев и одного расфуфыренного, как индюк, пожилого франта.

Тот, с грубым немецким акцентом, который он и не собирался маскировать, через губу заговорил с сержантом, велев пропустить карету дальше. Но сержант оказался крепким орешком, и на все приказы односложно отвечал отказом.

Франт багровел лицом и уже практически орал, а сержант лишь чуть улыбался в густые усы и стоял на своем. Видно было, что он просто не любит немцев и сделает все, чтобы им досадить хотя бы в мелочах. Чем бы окончилась эта эпическая битва, неизвестно, но фон Ремер вновь плюнул под ноги и приказал помощникам вытащить сундук из кареты и нести его в дом на руках.

Такой вариант сержанта вполне устроил. Престарелый франт и подручные, прихватив сундук, пошли через площадь. Старый немец по дороге презрительно фыркал в сторону сержанта, но тот и бровью не вел.

— Встретимся завтра, друзья мои, — сказал на прощание тевтонец. — Где я могу вас отыскать?

— Постоялый дом «Папаши Джозефа» — там живет д'Артаньян, меня же ищите в заведении «Святой Фиакр» на улице Сен-Мартен. Карету и всех лошадей вы найдете там же, мы их устроим и обо всем позаботимся.

— Договорились! Вы честно выполнили все условия нашего договора, и я, со своей стороны, так же честно выполню свои обязательства.

Когда фон Ремер, наконец, ушел, д'Артаньян спросил меня:

— Значит ли это, что мы с вами, наконец, богаты, шевалье?

— Пока что это означает лишь то, что сказал фон Ремер. Мы выполнили свои обязательства и вправе требовать оговоренную награду. И я очень надеюсь, что ее не придется выбивать силой!

— Пусть только попробует нарушить слово. Сундук мы у него не отобрали, но от своих денег не отступимся!

Д'Артаньян помог мне перегнать наш караван из кареты и заводных лошадей на улицу Сен-Мартен, с интересом осматриваясь по сторонам.

Дом, арендованный Перпонше, за прошедшие дни претерпел существенные изменения. Во-первых, на фасаде висела свежая вывеска, еще пахнувшая краской: «Святой Фиакр. Прокатные экипажи для всех!» — все точно, как я наказал. Во-вторых, пока мы продвигались по улице, от дома отъехало минимум три экипажа — значит, бизнес начал работать, и, более того, процветал. Ну а в-третьих, во дворе дома кипела жизнь, что говорило о состоянии дел гораздо больше, чем все прочее. Людей заметно прибавилось, и каждый знал свое дело: кто-то приводил в порядок двор, другие водили лошадей по кругу, давая им возможность немного разогреться, третьи до блеска начищали фиакры, стоявшие во дворе. И сами фиакры — во дворе образовался уже целый автопарк. Тут были и открытые двуколки, по типу английских кэбов, где кучер сидел сзади, и крытые четырехместные кареты, и еще какие-то другие, которые я не успел толком разглядеть.

С удовольствием я заметил у ворот сержанта Пиверта и пару человек подле него. Теперь я был более спокоен за сохранность нашего молодого бизнеса.

Сержант заметил меня и приветственно замахал руками. Я махнул им тоже, но пообщаться решил чуть позже. Сначала требовалось передохнуть с дороги.

— Я вижу, вас ждут! — одобрительно кивнул д'Артаньян и тут же откланялся, отправившись домой приводить себя в порядок.

Работники Перпонше распрягли лошадей и отвели их в стойло. Сам же хозяин бизнеса, выкатившись из дома, кругами носился возле меня, охая и размахивая руками.

— Милостивый государь Вы ужасно выглядите, словно в канаве извалялись! Срочно-срочно в дом, вам наберут теплой воды — мыться и отдыхать!

— Еды вели подать! — приказал я, позволяя увести себя под руки в тепло и уют внутренних комнат. — И гасконского вина! Сегодня мне требуется напиться вхлам…

Мне нравилось, как устроил все в этом доме Перпонше. Каждый работник был на своем месте и при деле. Никто не слонялся и не глазел на меня. Мы пришли в ту же комнату, что и в прошлый раз. Деревянное корыто уже стояло на месте, и его быстро наполнили водой.

Я с огромным удовольствием скинул грязные вещи и залез в корыто.

Блаженство! Это не передать словами. Я безжалостно тер свою кожу железным скребком до красноты, потом с головой нырнул в корыто — благо, оно было достаточных размеров. Грязь буквально слоями сходила с меня, вода потемнела, но менять ее на второй раз я не стал. Просто вылез, вновь почувствовав себя живым человеком.

Перпонше уже ждал наготове с большим куском ткани в руках — вместо полотенца.

— Ваши костюмы уже доставлены, мой господин. Какой предпочтете надеть?

Он открыл сундук и показал аккуратно сложенные вещи — те, что я заказывал мэтру Жилю. Перпонше по очереди продемонстрировал мне все три камзола: серебристый, красный и темный. Я выбрал темный.

Великолепно пошито — все по фигуре, минимум дурацких лент, кружев и завязок, которые так раздражали меня в местной моде. Я остался доволен.

— Надеюсь, ты щедро расплатился с мэтром?

— Все оплачено до последнего су по его списку, плюс прибавка за срочность. Все денежные расписки я внес в приходную книгу, можете ознакомиться в любое время!

— Я видел, как от дома отъезжали экипажи. Дело пошло на лад?

Толстое лицо Перпонше расплылось в довольной улыбке.

— Еще как! От клиентов нет отбоя! У нас заказов уже на месяц вперед, поэтому нужны дополнительные фиакры и люди. Вот только есть проблема… — он слегка замялся.

— Говори!

— Мне сказали, что наш успех уже вызвал зависть некоторых жалких людишек, и со дня на день должно открыться еще несколько подобных предприятий.

В этот момент я порадовался своей предусмотрительности. Если Ришелье не отменил распоряжение, то у нас имелось разрешение на монополию в «службе такси» по городу Парижу. Нужно только в срочном порядке получить соответствующие бумаги, и дело в шляпе. Для этого мне нужен мой молодой друг, адвокат мэтр Жоли. Интересно, съехал он со своей квартиры в более пристойную? Вот и узнаем.

— Те парнишки, которых я отправил к тебе, как они себя проявили?

Перпонше вновь заулыбался.

— Хмурые малые, как зверьки. Недоверчивые, угрюмые. Но дело знают и, удивительно, но не воруют. Я их приодел за счет конторы, и теперь с утра до вечера они раздают листки с «рекламой» — кажется, так вы это называете?

— Пошли одного из них от моего имени рано с утра к мэтру Жоли. Он проживает на улице Турнон. Пусть сразу идет сюда, мне нужно с ним срочно переговорить.

— Будут ли еще распоряжения?

— Пока нет. Подавай ужин, я дико голоден.

— Будет исполнено, мой господин, — Перпонше направился к выходу из комнаты, но по пути хлопнул себя по лбу и воскликнул: — Ой, совсем забыл! Пока вы мылись, вам доставили письмо от господина д'Артаньяна.

— От д'Артаньяна? — удивился я. — Мы же только распрощались с ним час назад.

— Посыльный передал на словах, что господин д'Артаньян обнаружил это письмо у себя в комнате, когда явился домой. Но предназначено оно для вас.

— Давай уже, балбес, скорее! Забыл он!

Перпонше вручил мне свернутый лист бумаги, запечатанный на сгибе сургучной печатью, и скрылся с глаз. От письма неуловимо приятно пахло. Я аккуратно вскрыл печать и развернул листок.

Изящным женским почерком на нем было выведено следующее: «Милый друг! Вы так искали новой встречи со мной, поэтому сообщаю вам, что я уже вернулась в Париж. И если вам будет угодно, я буду ждать вас в ближайшую субботу в шесть часов вечера в доме номер три на Королевской площади. Назовите свое имя, и вас пропустят! R.L.»

Ребекка! Моя незнакомка с портрета! Она все же написала и пригласила меня на свидание!

Письмо датировалось вчерашним числом, значит время еще не упущено, до субботы оставалось еще несколько дней. Но вновь, уже в который раз за последнее время судьба вела меня на Королевскую площадь — место, где обитают исключительно сильные мира сего.

Что же, если меня не убьют до субботы, то я обязательно наведаюсь в дом номер три на Королевской площади.

В дверь постучали.

— Да что там еще! — недовольно спросил я.

И вновь в приоткрывшуюся дверь просунулась круглая голова Перпонше. На этот раз он и сам выглядел слегка озадаченным.

— К вам посетители, мой господин… точнее, хм, посетительница.

Кого еще принесла нелегкая? Неужели, герцогиня не сбежала из Парижа и каким-то образом вычислила мой адрес? Маловероятно. Но тогда кто? Иных близких знакомых женского пола в Париже у меня не имелось.

— Зови!

Перпонше пошире отворил дверь шире и, чуть бочком, в комнату зашла весьма знакомая мне девица.

Лулу, чертова рыжая ведьма! Но как она здесь оказалась?

— Мой господин, — она притворно потупила глаза, изобразив смущение, и присела в глубоком книксене, — вы же простите вашу скромную рабу за ее былые прегрешения? У меня совершенно не заладились дела в Гавре, и я решила поискать свое счастье в Париже!

Я даже потерялся немного от такой смеси наглости и непосредственности.

Выглядела ведьма гораздо лучше, чем при нашей последней встрече. Новое платье, хоть и не по последней моде, но чистое и опрятное. Корсет подчеркивал ее тонкую талию, низкий вырез на груди был отделан кружевной тканью, а волосы сложены в замысловатую прическу.

Лулу повернулась сначала одним боком, потом другим, демонстрируя все свои достоинства. Но все равно, когда она улыбалась, отсутствующий клык бросался в глаза, не давая забыть о ее простом происхождении.

— Ты, дорогуша, украла у фон Ремера пятьсот пистолей и лошадь. Помнишь ли ты об этом?

— Глупости! — отмахнулась Лулу. — Ничего я не крала! Ваш товарищ сам предложил мне вознаграждение за то, что я прогуляюсь с ним на ближайший сеновал. Он просто не обозначил границы этого вознаграждения. Так же он не обозначил действия, которые намеревался совершить со мной на упомянутом выше стоге сена. Поэтому, когда я посчитала, что выполнила свои обязательства, а именно дошла до стога, позволила себя облапать и обслюнявить с ног до головы, то решила получить обещанную награду. Надеюсь, у вас нет ко мне иных претензий, мой господин.

Боже! Да ее бы в помощницы к мэтру Жоли, в адвокатуру, уж там бы она дала жару своими речами. Жаль, что до женщин-адвокатов еще много столетий вперед.

— Где ты научилась так складно изъясняться? — с любопытством спросил я, придвинув табурет для Лулу.

— Мой отец — дворянин, он обрюхатил мою мать, когда ей было всего пятнадцать лет. Бедняга умерла родами. Но отец не оставил меня умирать, пристроил в монастырь и даже оплатил мое содержание. По крайней мере, так мне рассказывали монахини. Имени своего родителя я не знаю, но в монастыре получила достойное образование. Умею читать, писать и считать. Знаю церковные гимны. Могу вести приходно-расходные книги. Но из монастыря я убежала. Стыдно сказать, но монашки начали приставать с глупостями. Потом жила то тут, то там, вышла замуж за одного хорошего человека. Не повезло, его убило упавшим деревом. Дальнейшее вы знаете. Хотели пустить по рукам — не далась. Тогда решили сжечь — вы спасли.

Интересно, придумала она свою биографию сейчас на ходу или действительно рассказывает правду? По большому счету, мне все равно, и все же…

Я задумчиво смотрел на нее с минуту, а потом произнес:

— Из-за того, что ты исчезла с деньгами, у нас были большие неприятности.

— Я решила, что такие бравые господа, как вы трое, легко справятся со всеми сложностями. Неужели, я ошиблась?

— Мы справились, ты права, но едва не упустили время. Задержись мы еще на пару часов, и мы были бы уже мертвы.

— Мне очень жаль, — рыжая вновь потупила взор, но я не верил ни на грош в ее смирение и покаяние.

Ее вид не выражал особого раскаяния, но я на это и не рассчитывал. Она действовала исходя из своих жизненных интересов. И, кстати, не пыталась манипулировать нашей случайной связью той ночью. Разве что ее разговоры о ребенке, которого она желала зачать… но не думаю, что с первого раза это удалось.

— Кстати, меня зовут Луиза! А Лулу — это так, для всех прочих…

Что же с ней делать? Гнать ее взашей? Жалко девку. С другой стороны, пригреешь такую, потом сам останешься без последней рубахи. Кстати, у меня остались к ней еще вопросы!

— Тебе что, мало денег, которые ты украла у тевтонца? На пятьсот пистолей ты могла бы жить безбедно несколько лет. И скажи-ка мне, Луиза, каким образом ты так быстро добралась до Парижа и отыскала этот дом?

Девица явно ждала иных слов, а то и удара по лицу, поэтому изумилась и ответила вполне искренне:

— Да чего там добираться то? Быстро продала лошадь за столько, сколько дали без торгов, купила платье. Покрутилась по городу, там мрачно. Три раза звали работать в бордель, отказалась. А деньги — они сегодня есть, а завтра нет. Без покровителя бедной девушке не выжить в наше время! Подумала и решила искать вас, больно уж у вас характер покладистый, это я сразу поняла. Потом соблазнила почтаря, он довез меня в карете Королевской почты до Парижа, делая лишь короткие остановки в пути и меняя лошадей. Нет, почтарю я не дала, не думайте! Он, конечно, хотел, но не всякий, кто хочет — обрящет. А адрес? Да вы сами как-то называли его месье д'Артаньяну! Я услышала и запомнила. Делов-то!

Я медленно обошел вокруг нее, раздумывая. Ведьма нервничала, это было заметно, как ни пыталась она держаться свободно и независимо.

В принципе, я действительно мог сдать ее на суд Святой инквизиции, а там уж ее судьба была бы совершенно непредсказуема. Или же я мог просто повесить ее в дальней комнате на потолочной балке за воровство, и был бы в своем праве. А мог продать в публичный дом на пять-десять лет, и уже через два года она стала бы беззубой безумной старухой.

Но я решил позлить фон Ремера, который явно будет беситься, когда узнает обо всем, и сказал:

— Будешь работать на меня! Пока что поможешь по хозяйству здесь, комнату тебе выделим. Дом большой, работы много. А дальше поглядим. Или тебе это не по нраву, дворянская кровь играет?

Лулу невесело улыбнулась и пожала плечами.

— Может, и нет ее вовсе, крови той. А к простой работе я с детства привычная. Все могу, все умею. Пусть только всякие руками под юбки не лезут — пальцы поломаю!

— Только учти, наш тевтонец злопамятный, он обязательно потребует пятьсот пистолей обратно. Грозить будет!

— Пусть грозит, сам виноват, а пистолей тех, считайте, уже и нет. Женщины — такие легкомысленные существа, разве могут они удержать деньги в руках…

— Договорились! — кивнул я, ничуть не поверив в то, что она растратила все пистоли фон Ремера, и тут же крикнул громче: — Перпонше!

Слуга тут же появился в приоткрытую дверь. Поди, подслушивал, мерзавец, да вряд ли много услышал.

— Знакомься, это мадам Луиза. Ее нужно взять на полное довольствие в дом. Помогать будет в меру сил своих. Размести в отдельной комнате и плати ей десять ливров в неделю. Предупреди всех — кто хоть пальцем ее тронет, лично уши отрублю!

Перпонше понятливо улыбнулся, мол, чего тут, господская девка, сами пользовать будут, чужим нельзя.

Он поманил пальцев рыжую, и она тут же понятливо выскользнула из комнаты, благодарно взглянув на меня напоследок.

Возможно, я сделал сейчас главную ошибку за все время моего здесь пребывания, но я просто физически не мог выставить эту девицу на улицу. Нравилась она мне! Независимая, умная, бойкая — жаль будет, если пропадет ни за грош.

Перпонше я жестом попросил задержаться и сказал ему негромко, чтобы ведьма не услышала:

— Смотри за ней в оба глаза! Ни в коем случае не подпускай к финансам. Очень уж она шустрая девушка. Поручаю ее тебе. Если хорошо проявит себя и будет стараться, поощряй. Все понял?

— Как тут не понять, — мрачно ответил Перпонше, улыбка с лица которого пропала еще при первых моих словах. — Привели в дом незнамо кого, а я отвечай…

— Не ворчи. Просто делай, что сказано. А пока подай, наконец, мой ужин!

Накормили меня вкусно и сытно. К счастью, более никто не потревожил мой покой этим вечером. Устал я от людей. Хотелось провести хотя бы несколько часов в тишине и спокойствии.

После ужина, я велел принести мне несколько бутылок вина, как обычной кислятины, так и крепкого гасконского, и до утра не беспокоить.

Налакаться хотелось безумно, но я стальной волей ограничил себя одной бутылкой анжуйского, и запер двери на ключи и засов изнутри.

Пришла пора воспользоваться эликсиром мэтра Бомарше и попытаться растормошить мои воспоминания. А лучшей возможности для этого действия было и не придумать. Сегодня, впервые за долгое время, я оказался предоставлен сам себе. Более того, у меня есть отдельная комната, так что я не напугаю д'Артаньяна, если начну бредить под действием эликсира.

Решено! Я разделся для сна, сел на кровати и приготовил пузырек.

Как там говорила герцогиня де Шеврез? Пять капель на бокал вина?

Я отсчитал нужное количество, глубоко вздохнул, и выпил вино залпом, не чувствуя вкуса. Потом принялся отсчитывать секунды. Интересно, как быстро подействует эликсир? В прошлый раз я вырубился практически сразу, сейчас же держался уже с полминуты и пока не ощущал никаких побочных эффектов.

Разве что меня слегка нервировал зеленый крокодил, заглядывающий в окно. Он-то что здесь делает в столь неурочный час? Я хотел было встать, подойти и объясниться с Геной, но ноги внезапно отказались мне повиноваться.

Тело стало ватным, мозг расплавился, я рухнул навзничь на кровать, и на этом вселенная для меня свернулась в исходную точку.

В этот раз воспоминания хлынули не просто жиденьким ручейком — а девятым валом.

Я словно прожил свою прежнюю жизнь заново: от первого крика до последнего вздоха. Детский сад и девочка со смешными косичками. «А давай целоваться, а как вырастим — поженимся!» Не поженились. Даже имени ее не помню. Школа с прописями, а потом в старших классах: «После уроков жду тебя за школой, и смотри, не зассы!» Страшно было, но не зассал. Вломили они мне втроем — жуть, две недели с синяками ходил. Но главное — не зассал! Потом универ, но не потянул, вылетел через семестр, и армейка по весеннему призыву. Кирзачи — наше все! Вытянул, и даже больше — пошел на контракт после дембеля. А там завертелось, закрутилось. Десять лет — словно не было. Сплошные разъезды, и каждый раз — на волоске. Десяток компаний, но выжил. Две войны. А потом отпустило, решил, хватит. Ушел. Но если отпустило меня, не значит, что меня отпустили. Нашли, убедили, подобрали слова. И началась другая жизнь, с короткими, но крайне опасными заданиями, и долгими перерывами, скрашенными элитными шлюхами, бухлом и теплыми морями. И только иногда в памяти мелькали лица родителей, которые меня так и не дождались. На моем швейцарском счете уже красовалась сумма под двадцать миллионов евро, и это всего за пять лет новой работы. И тогда я подумал вновь — хватит. И попытался уйти так же решительно, как и в прошлый раз. И как и в прошлый раз, никто меня не отпустил. Я знал — дергаться бесполезно, и все же я дергался. Собрал материалы, припугнул, где-то подмазал, могло фартануть. Не фартануло. Пуля в лоб, и вот я здесь, почти четыреста лет назад, в теле наваррца, молодого и задиристого, которого жизнь тоже потрепала будь здоров. И главное, возвращаться, похоже, некуда. Там в будущем меня точно прикончили, пристрелили, без всякой жалости. А тело давно уже прикопали в подлеске. Назад пути нет. Я обречен жить здесь. Навсегда. То есть до самой смерти. Благо, умереть в Париже не проблема. Я помнил лицо отца. Помнил маму. Помнил все от начала, до конца. Кроме своего имени. Его я так и не вспомнил. А нужно ли мне оно? Какая разница, как мне звали. От того, что я вспомню имя, ничего не изменится, и назад я не вернусь. Отныне и во веки веков, я — шевалье де Брас, барон де Ла Русс, французский дворянин, родом из Наварры. Именем Господа, и во славу Его!

Постепенно сознание успокаивалось, воспоминания перестали донимать меня, действие эликсира подходило к концу. Наверное, я кричал, не знаю.

Потом я просто уснул крепким сном без сновидений.

А когда проснулся, впервые за все время не почувствовал себя шизофреником. Обе личности, наконец, гармонично сошлись в единое целое. Я принял тот факт, что теперь это мой мир и мое время, хочу я того или нет. Назад дороги нет. И это было даже хорошо.

Я широко потянулся, хрустнув всеми суставами, и словно в первый раз ощущая свое новое молодое, пусть и слегка измученное и израненное тело.

Слева в кровати кто-то пошевелился.

Я перекатился вправо, выхватывая дагу, которую всегда держал на полу под рукой. Полуголый, с оружием в руках, я откинул покрывало, не соображая, кто там может быть.

Лулу, она же Луиза — рыжая ведьма раскинулась на постели в позе звезды. Ладно, хоть не голая, в каких-то легких одеждах, и даже слегка похрапывает и присвистывает сквозь отсутствующий клык.

Блять! Дверь же была заперта изнутри и на ключ, и на засов!

Я осторожно тронул ее за плечо — ноль эффекта. Тогда, уже не стесняясь, я основательно потряс девицу, в надежде, что она проснется, но ведьма лишь фыркнула что-то злобное вполголоса сквозь сон и перевернулась на другой бок.

Мне хотелось схватиться за голову, чтобы собраться с мыслями. Казалось, это лучший способ. Я на всякий случай проверил окно — заперто. Дверь — на засове. Так какого хрена она тут делает!

В дверь тревожно застучали.

— Иду! — крикнул я и начал лихорадочно одеваться.

Минимум завязок и веревочек в костюме, все, как я просил у мэтра Жиля. Главное — чтобы собраться можно было как можно скорее. Никаких гребанных бантов — тьфу на них!

Я отпер засов, за дверью стоял Перпонше. Сволочь! Как же ты можешь каждое утро выглядеть столь свежим и отдохнувшим. Не пьешь, что ли, сука?

— К вам пришли, господин! Адвокат, как приказывали!

Сюда звать его не стоит, нечего ему любоваться на полуголую ведьму.

— Пусть ждет внизу! Сейчас спущусь.

Перпонше пытался было взглядом проникнуть за мою спину, но я прикрыл дверь, чтобы он не заметил Лулу.

— Господин!..

Я стремительно обернулся. Луиза проснулась и потягивалась то так, то этак, демонстрируя все преимущества своей фигуры.

— Ты! — я одним прыжком оказался рядом с ней и навис над ведьмой всем своим телом. Я реально готов был убить ее в эту секунду. — Как ты оказалась в моей комнате? Отвечай! Живо!

Ведьма всерьез перепугалась. Она сжалась, как затравленный зверек, и как-то вся ощетинилась колючками. Я почувствовал их, хотя и не видел, и был уверен, что они ужалят, если я нападу.

— Вам было плохо, господин, — легкой скороговоркой заговорила ведьма, — я услышала, пришла помочь. Дурной сон, дурной! Я немного умею, смогла открыть запертое. Вы хоть что-то помните?

— Тебя не помню. Сон — да. Прежде мне не удавалось… значит, это ты помогла? Спасибо…

— Меня ведь не просто так кличут ведьмой, — прямо и открыто посмотрела мне в глаза Лулу. — Кое-что я умею. Не много, жаль. Но иногда помочь могу. Как в эту ночь. Я помогла действию эликсира, он не идеальный, в нем не хватает пары ингредиентов. Я лишь чуть расширила границы вашего восприятия. Надеюсь, вы получили, что хотели… А засовы — ерунда. Вы сами открыли их, впустив меня. А я заперла вновь. Не бойтесь меня, господин. Вы спасли мою жизнь, и теперь эта жизнь принадлежит вам.

— Но… там был не только я. Д'Артаньян и фон Ремер…

— Меня спасли вы, и точка, — безапелляционно заявила ведьма. — Я побегу, у меня много дел по дому. А вас, кажется, ждут внизу!..

Она выскользнула за дверь, словно ее и не было. А я спустился вниз, там в небольшой комнате, уже устроенной под кабинет, среди конторок и шкафов, меня ждал мэтр Жоли.

Он нисколько не изменился с момента нашей последней встречи, разве что стал выглядеть чуть более уверенным, и сменил костюм на более приличный.

— Шевалье де Брас! — он буквально кинулся мне на встречу, и я одобрительно похлопал его по плечу. — Я так рад, что вы живы и вновь в Париже!

— Давайте сразу к делу, мэтр. В прошлый раз я поручил вам некое задание. Справились ли вы с ним?

— О, да, ваша милость! Я все сделал, как вы хотели. Извольте глянуть список!

Жоли вывалил на ближайшую конторку россыпь пергаментных листов, испещренных мелким почерком, и вдобавок, огромную карту, свернутую в трубочку.

— Что это?

Я едва сдержался, чтобы не выругаться. Наверное, зря. Мэтр недоуменно поглядывал на меня, не понимая причин раздражения.

Я постарался пояснить:

— Словами, мэтр, словами! Ваши бумаги для меня — пустая трата древесины. Объясните, что вы отыскали!

Жоли шумно выдохнул, а потом внезапно взял из шкафа графин и кружку и налил себе изрядную порцию сидра, выпил залпом, вытер губы рукавом, после чего сказал:

— Я начинаю понемногу привыкать к вашим методам ведения дел, сударь. Простите меня за мою нерасторопность. Итак, вот, что я нашел…

Он развернул карту прямо на полу и начал пальцами указывать нужные точки.

— На данный момент к продаже предоставлены следующие угодья. Первый номер, бывшее поместье барона де Клемо. Вот, глядите, к нему прилагаются следующие земельные угодья, — Жоли легко водил перстом по карте, — а так же мельница, кузня, две скотобойни, вот эти поля, две деревни, которые исправно платят налоги…

Я кивал, пытаясь вникнуть, но информации было слишком много, причем информации специфической. Понятия не имею, как ее оценивать.

— Второй номер, шато у реки Луары. Хозяин, к сожалению, почил. Наследники хотят продать земли. Смотрите, тут виноградники, охотничьи угодья, лес, опять же возделанные поля…

Мы углубились в изучение бумаг и планов. Вариантов было не слишком много, и большая часть из них оказалась совершенно неподъемна по деньгам, даже, учитывая ту сумму, что должен мне фон Ремер.

Среди прочего попадались и отчужденные земли, то есть те земли, которые король своей волей изъял у бывших владельцев за разного рода прегрешения. В основном, конечно, за измену короне.

В числе прочих, я увидел и знакомый мне замок барона де Пьемона. Вот, значит, чем кончается любовь и покровительство Гастона Орлеанского. Сам королевский брат жив и здоров, чувствует себя отлично, отстранившись от заговора, в котором принимал самое непосредственное участие. А все прочие… Королева-мать в ссылке, с десяток заговорщиков уже кончили свои жизни на плахе — правосудие в эти времена штука быстрая. А имущество их, ровно как и земли, перешли в собственность короны.

И вот теперь я официально могу попытаться приобрести замок барона де Пьемона вместе со всеми прилегающими территориями, коих, судя по картам, было весьма изрядно. Причем приобрести по бросовой цене — сейчас мало кто желал выкупить эти владения.

Некрасиво получается. Сдал барона, отправил его на казнь, а теперь наглым образом граблю его наследство.

— Давайте-ка мы с вами, уважаемый мэтр Жоли, встретимся еще раз через некоторое время и обсудим все более досконально. А пока я изучу все бумаги и подумаю, какой вариант мне более подходит.

Мэтр кивнул, соглашаясь. Он стал выглядеть солиднее, когда у него появились деньги и клиентура, хотя бы лишь в моем лице. Ничего, мы еще сделаем из него первого адвоката Парижа!

— Кстати, у меня к вам еще пара дел, но несколько иного толка. Вы разбираетесь в монопольном праве? Смотрите, мне срочно нужно составить вот такую бумагу…

К моменту, когда мы окончательно разобрались с мэтром Жоли, наступил полдень. За работой время летит быстро. Но главное, мы обговорили все насущные вопросы, и мэтр обязался все решить даже без моего участия, включая получение монопольной лицензии на каретный извоз. А это было очень важно! Конкуренты, сука, не спят, а мне не хотелось бы физически воздействовать на каждого, кто попытается подхватить наше начинание с целью собственной наживы. Защита законом — лучшее средство от конкурентов!

Единственное, что я не поручил Жоли — забрать от моего имени двадцать тысяч ливров по расписке от кардинала. Это я сделаю сам.

Честно говоря, я не больно-то верил, что Ришелье сдержит слово. Ведь кое-что произошло с той поры, и вовсе не в мою пользу. Нельзя было использовать имя великого кардинала в истории с ведьмой! Я прекрасно понимал, что это перебор. И за это меня могли арестовать в любую минуту.

Мэтр Жоли давно ушел, а я все сидел на табурете в пустой комнате и задумчиво глядел в окно.

Мне хотелось собраться с мыслями и немного наметить свои будущие планы. Прошлая ночь сыграла свою роль, теперь я мысли иными категориями. Прежде всего, я перестал надеяться на гипотетическое возвращение обратно, я полностью смирился с тем, что жить мне предстоит здесь и сейчас.

Во-вторых, я обрел собственную религию, не похожую ни на одну из существующих. Теперь я точно знал, что после смерти может быть иная жизнь. Лучше ли, хуже — вопрос спорный. Но смерть — это еще не конец! И даже буддизм и прочие религии, верившие в переселение душ, мне были не конкуренты. Потому что они лишь в это верили, а я знал точно!

Правда, у меня имелся лишь единичный опыт собственной смерти. Если же я погибну еще раз, попаду ли я в следующее тело или же на этом все окончится?

В общем, моя религия требовала существенной проработки. Пока что все было сыро, так мне не стать великим гуру, за которым пойдут тысячи поклонников, а лучше — поклонниц. Хотя чем я хуже всех этих «мэнсонов» и прочих ублюдков? Собственно, ничем.

Ладно, никакую секту я не собирался организовывать. Куда мне тягаться с официальной религией?.. В нынешней политической ситуации я придерживался линии кардинала Ришелье, как крепкого политика, ставящего интересы страны выше своего личного благополучие.

Ночной сеанс возвращения памяти заодно заставил меня вспомнить известную фразу: «Признак взросления — когда в „Трёх мушкетерах“ начинаешь болеть за Ришелье — государственника, которому мотали нервы четыре алкоголика, три проститутки и дегенерат в короне».

И это притом, что одного из упомянутых «алкоголиков» я знал лично. Правда, в моем случае он оказался еще и пироманом. Но это мелочи.

Мое одиночество прервал Перпонше. Он выглядел необычайно взволнованным и даже напуганным. В руках он держал мушкет.

— Что еще случилось?

— Там во дворе… они пришли за вами! Бегите, мой господин! Бегите прочь! Второй раз они вас не отпустят! Я их задержу!

Я поднялся на ноги и проверил, как рапира выходит из ножен. Перпонше судорожно заряжал мушкет.

— Убери оружие! Если меня арестуют, сообщи об этом шевалье д'Артаньяну, он проживает в таверне «Папаши Джозефа». Передашь ему вот эту расписку, он разберется, что с ней делать, — я вытащил из кармана заветный лист с автографом Ришелье и отдал его Перпонше. Он спрятал его за пазуху.

Я вышел во двор.

Деятельность фирмы по прокату фиакров была временно приостановлена. Весь двор оккупировали серьезно настроенные вооруженные люди. У всех в руках шпаги, а у некоторых — пистоли.

Работники же сгрудились кучей с краю двора и ожидали, чем разрешится ситуация. Сержанта Пиверта и его людей оттеснили на другой край, но пока никакой явной агрессии пришельцы не проявляли.

— Наконец-то, шевалье! Давненько я вас не видел!

Мне навстречу шагнул, широко улыбаясь, граф Рошфор. У него, в отличие от остальных, оружия в руках не было, но выглядел он, сука, в тысячу крат опаснее прочих.

— Граф! — кивнул я, лихорадочно решая, что делать. Бежать — не вариант. Драться — без шансов, убьют. Сдаться — так лучше уж драться.

Стоп! А что ему вообще от меня надо? Ведь при последней встрече с Ришелье мы вроде бы утрясли все вопросы, а история с ведьмой вряд ли успела достигнуть Парижа, да и не так важна она была, чтобы присылать целый отряд для моего захвата.

— Прокатитесь со мной, шевалье? — спросил Рошфор. — Карета за воротами. Нам есть, что обсудить…

Предложение, от которого невозможно отказаться.

— Разумеется, граф. Я целиком к вашим услугам!

Я заметил, что Пиверт его люди приготовились к бою. Вот уж точно — бесстрашные! Перевес явно был не на нашей стороне. Перпонше держал мушкет, еще человек пять крепких и здоровых мужчин прихватили кто дубинки, кто вилы и тоже готовы были вступить в драку, но пока выжидали.

— Все в порядке! — я сделал широкий знак рукой, стараясь одновременно успокоить всех присутствующих. — Мы с господином графом прокатимся по делам. Перпонше, если я не вернусь к ночи, сообщи д'Артаньяну, что я уехал с графом де Рошфором, и пусть он сообщит об этом кардиналу. Все запомнил?

— Как Отче наш! — поклялся Перпонше, в котором прежде я не замечал особых христианских добродетелей.

Сержант Пиверт проводил нас весьма подозрительным взглядом до самых ворот, он явно понимал, что дело нечисто, но проявлять инициативу не стал.

Та же самая черная карета ждала нас прямо на выезде из двора, перегородив всю улицу. Тут же топтались лошади людей Рошфора.

Мы сели в карету с графом, остальные поехали верхом. Карета тут же тронулась с места под лихой присвист кучера.

Шторы были полуприкрыты, но внутри было вполне светло. Я молчал, не собираясь первым вступать в диалог. Рофшор молчал тоже, весьма недобро поглядывая на меня. Что-то будет! Графу явно не понравилось, что я перепрыгнул через его голову и напрямую вышел на кардинала. А кому такое может понравиться? Я сам бы за подобное свернул шею без раздумий, так что на миролюбие Рошфора я и не рассчитывал. Оставалось придумать, как выпутаться из этой ситуации с минимальными потерями. Да бог с ними, с потерями — живым бы уйти! Граф — очень опасный человек, наверное, опаснее всех, кого я встречал до сих пор. Избавиться от меня для него ничего не стоит, а перед Ришелье он как-нибудь да выкрутится, даже если д'Артаньян придет с жалобами на мое внезапное исчезновение и приведет с собой пятнадцать человек свидетелей. Бесполезно. Бывает, люди просто пропадают навсегда.

Игра в молчанку затянулась, никто первым так и не вступил в диалог. Что же, поглядим, что задумал граф.

Мы выехали за пределы Парижа, воздух стал значительно чище. За окном замелькали поля, потом мы въехали под лесные кроны и некоторое время двигались вперед, пока, наконец, карета не остановилась. Рошфор все так же молча открыл дверцу и вышел наружу. Я пожал плечами и вышел следом.

Мы оказались на невзрачной прогалине в глубине леса. Вокруг не было ни души, если, конечно, не считать людей графа, которые расположились широким кругом и наблюдали за происходящим.

Рошфор стоял, слегка небрежно облокотившись на шпагу. Я встал напротив него, так и не произнеся не слова.

Некоторое время мы мерили друг друга взглядами. Я мог играть в гляделки до бесконечности.

И граф не выдержал первым.

— Шевалье, — начал он, — вы понимаете, что нарушили все, что только можно нарушить, и теперь единственное наказание, которое можно к вам применить — смерть!

Я начал закипать, но старался говорить вежливо.

— Вам есть, что мне предъявить? Предъявляйте!

Рошфор слегка опешил, но быстро взял себя в руки. Он бы неплохо смотрелся на разборках в девяностые, где подвешенный язык ценился не меньше, чем калашников в багажнике.

— Хотите полного разбора? Извольте. Вы перешли мне дорогу несколько раз. Вам было сказано докладывать обо всем раз в день — вы не выполнили этот приказ. Вы проникли в Лувр и встретились с кардиналом, хотя не имели на это ни малейшего права. Вы дрались с гвардейцами Его Высокопреосвященства и убили минимум одного из них, а второй, по случайному стечению обстоятельств, пропал без вести. Вы что-то можете ответить на эти обвинения?

Рапира и дага все еще были при мне. Я мог атаковать Рошфора и успеть ранить его или даже убить. Потом, несомненно, меня бы прикончили, но меня прикончат так и так, хорошо бы забрать главного врага с собой в могилу.

Граф что-то заметил в моем взгляде, потому как отступил на пару шагов, не из страха, из банальной осмотрительности. Ему-то есть, что терять.

— Все ваши обвинения беспочвенны, — ответил я. — Лишь обстоятельства вынудили меня действовать вопреки нашей договоренности. А после сам великий кардинал дал мне право докладывать ему напрямую, минуя вас. Понимаю, обидно. Я — новичок в Париже, а вы здесь давно! Но ничем не могу помочь. Что касаемо ваших гвардейцев — следите за ними сами! Я не сыщик!

— Дерзите!

— В чем я не прав, за все отвечу. Но лишнего на себя не возьму! Есть еще претензии или на этом разойдемся?

Рошфор иронично взглянул в мою сторону. Кажется, его все происходящее даже забавляло.

— Скорее всего, шевалье, вы умрете здесь и сейчас, на этой поляне посреди Булонского леса. Видите, у одного из моих людей с собой лопата. Вы возьмете ее и выкопаете себе могилу. Как говорится, для себя стараешься лучше всего!

— Вот как? — усмехнулся я в ответ, хотя на душе у меня было вовсе не весело. Лопату я давно приметил — страшная, кривая, с заостренным деревянным полотном, такой и убить можно, если воткнуть в тело. — Без суда и следствия? Лишь вашей волей? Не много ли вы на себя берете, граф? Ришелье обязательно узнает обо всем, вы же это понимаете?

— Понимаю, — согласился Рошфор, — но это ерунда. Он не осудит. Вы — не тот человек, из-за которого у меня будут неприятности. Вы просто исчезнете, и все.

Я верил ему. Моя жизнь на самом деле совершенно ничего не значила. Но что-то еще тревожило Рошфора, помимо всех этих мелочей, которые он мне предъявил. Вот только что именно — я никак не мог понять.

— Вы знаете, шевалье, у меня было трудное детство, — внезапно заговорил граф немного иным тоном, сделав при этом знак своим людям отступить чуть дальше, чтобы они не могли слышать наш разговор. — Мой отец — человек сложной судьбы, возненавидел меня после смерти моей матери. Он решил, что именно я — виновник ее гибели, хотя я был на тот момент простым младенцем. Нет, он от меня не отказался, но я рос сам по себе, волчонком бегая по окрестным лесам, не имея ни достойного дворянина образования, не обладая никакими умениями. Так шло ровно до тех пор, пока мой крестный Мишель де Марийяк, случайно заглянувший в наши земли, не обнаружил меня в таком незавидном положении, и не ужаснулся. Он забрал меня с собой, отмыл, одел в приличные одежды и вернул отцу, потребовав, чтобы тот заботился о своей сыне подобающе. Но все было бесполезно, отношение отца ко мне не переменилось, я был ему чужд, хотя сам я любил его и всех его детей от нового брака всем сердцем. И в итоге я сбежал с цыганским табором, с которым скитался много лет, ведя образ жизни, не слишком достойный дворянина.

Оказывается, интересной биографии этот граф. Потрепала его жизнь с самого детства, нечего сказать. Даже моя юность, по сравнению с ним, была безоблачной и чистой.

— Вы хотите, чтобы я вас пожалел? — засмеялся я. — Извольте! Мне вас жаль!

— Я воровал, шевалье, грабил и даже убивал, — продолжил, между тем, Рошфор. — Ровно до той поры, пока не решил, что надо думать о будущем, и не поступил в армию. Позже я попал на службу к кардиналу, но об этом мне нечего вам сказать.

Да уж, нечего! Этот человек, разоблачающий заговоры, влияющий своими действиями на политику Франции, на решения Ришелье, мог бы очень многое поведать, если бы захотел.

— Зачем вы мне все это рассказываете, граф?

— Просто хочу, чтобы вы поняли меня и мои мотивы.

Меня внезапно озарило.

— Вас волнует нечто совсем иное, не так ли? Не то, что я общался с Ришелье через вашу голову, и не то, что у меня были проблемы с некоторыми гвардейцами.

Рошфор внезапно грустно улыбнулся. И мне показалось, что вот именно после этой улыбки, невольным свидетелем которой я стал, мне и наступит конец.

— Де Брас, до меня дошли сведения, что в этот субботний день у вас назначено некое свидание?

Сука! Так вот в чем дело! Моя незнакомка с портрета, Ребекка де Ландри — ведь именно за ней следил Рошфор в то воскресенье во время утренней мессы в Нотр-Дам, и это не было случайностью. И все мои сегодняшние неприятности вызваны не тем, что я перешел дорогу графу и не тем, что вышел на прямой контакт с Ришелье. Нет! Все дело в одной молодой девушке.

В этот момент я понял, мы не договоримся. По такому вопросу невозможно договориться. Можно лишь отойти в сторону или вступить в бой. Третьего не дано.

Граф не тот человек, который будет оставлять живых соперников за спиной. Кажется, мне все же придется сегодня копать себе могилу. Или ее выкопают за меня.

— Вы не расслышали мой вопрос, шевалье? — негромко повторил Рошфор, весь как-то собравшись, напрягшись, словно заведенная пружина.

— Что вам от нее надо? — я начал свирепеть.

— Мне надо от вас, чтобы вы позабыли и ее адрес, и ее имя!

— Вы выкрали письмо? Но как это возможно? Ведь я прочел его лишь вчера вечером, и все это время оно оставалось в моей комнате.

— Я получил копию письма еще до того, как оно попало к вам. Последний раз предупреждаю: забудьте о ней!

Если бы речь шла о ком-то другом, возможно, я бы согласился. Но тут… я не мог пойти на попятную даже притворно… граф бы понял, если бы я слукавил.

Я медленно потащил рапиру из ножен, на меня тут же навели с десяток пистолей, но Рошфор сделал знак не стрелять и чуть отстраненно наблюдал за моими действиями.

— Буду иметь честь атаковать вас, граф!

Я поклонился и приготовился умереть.

— Значит, вы отказываетесь? — холодным тоном спросил Рошфор.

— Отказываюсь.

— Что же, тогда прощайте, шевалье.

Он все так же стоял, чуть накреняясь, как боевой парусник у пирса. Я ждал его отмашки. Один взмах рукой, и мое тело разорвет на части десяток пуль. Не спастись и не сбежать. Можно лишь просить пощады, но это слишком и для де Браса, и для меня. Хорошо хоть, могилу не выкопал. Пусть другие постараются за меня.

Пауза затянулась. Если я сейчас прыгну вперед, то вполне смогу зацепить графа острием рапиры. А там — как карта ляжет!

Я внутренне собрался и приготовился. Сейчас!

Но Рошфор внезапно махнул рукой своим людям и приказал:

— Уходим!

Никто и не подумывал оспаривать команду. Секунда — и двадцать человек уже в седлах, а граф, остановившись на ступеньке кареты, обернулся ко мне и сказал:

— Можете не спешить на субботнее свидание, шевалье. Ваша дама на него не придет!..

И прежде чем я сумел что-либо ответить, он уже сел в карету, захлопнул дверцу, и экипаж лихо сорвался с места, в мгновение ока умчавшись вдаль. Следом за ним исчезли и всадники.

Я остался один на полянке, с рапирой наголо, и лопатой, воткнутой в сырую землю. Солнце стояло в зените. За утро произошло столько событий, а день едва перевалил за середину.

Что это вообще было?

Судя по всему, граф помешался на Ребекке, зациклился на ней, и ни за что не отступится от цели — не тот он человек. И надо же было случиться, что помешался он именно на моей незнакомке с портрета. Именно поэтому, и я тоже не отступлюсь. У меня с ней непонятная, незримая связь сквозь столетия — это дорогого стоит.

И что значили прощальные слова Рошфора — «дама не придет на свидание». Неужели, он, гад такой, похитил девушку?!.. Где теперь ее искать? Граф мог спрятать ее где угодно, придется прибегнуть к помощи великого кардинала. Только он, если захочет, сможет повлиять на Рошфора. Или попытаться отыскать родственников Ребекки? Может, у нее еще жив отец, или есть брат. Наверняка, они тоже не слишком-то обрадуются похищению. Если же девушка сирота, то все гораздо хуже. Когда нет покровителя и защитника, то произойти может все, что угодно. Собственно, это и доказал Рошфор.

Обдумывая ситуацию, я шел сквозь лес в направлении, в котором уехала карета и всадники. Лопату я прихватил с собой на память. Где-то через четверть часа я выбрался на опушку, отыскал дорогу и пешком пошел в сторону Парижа.

Мимо проезжал крестьянин на телеге. Я тормознул его универсальным жестом — вытянутая рука, большой палец вверх, — и за десяток су договорился о проезде.

В телеге лежали несколько мягких тюков, я примостился между ними и задремал, пристроив лопату рядом. Ехала телега лишь чуть быстрее, чем идет человек, но движение убаюкивало, и я задремал на тот часок, что занимал путь до Парижа.

— Прибыли, сударь! — крестьянин осторожно тронул меня за плечо.

Я огляделся по сторонам, резко пробуждаясь. Мы как раз миновали ворота Монмартр, отсюда до дома Перпонше десять минут ходу.

Рассчитавшись с крестьянином, я быстрым шагом направился в нужную сторону с лопатой в руках. Дурные предчувствия вновь одолевали меня. День сегодня явно не задался, а до вечера было еще изрядно.

Как ни прискорбно, но я не ошибся.

Во дворе меня уже ждали трое: Перпонше, фон Ремер и д'Артаньян, и у всех были траурные лица. Лулу предусмотрительно не высовывалась из дома. Сейчас было вовсе не до ее разборок с тевтонцем.

— Все плохо, друзья? — сходу поинтересовался я и вручил лопату Перпонше. — Держи, в хозяйстве пригодится!

Мой слуга взял инструмент и, неодобрительно качая головой, убрел куда-то в сторону.

— Вы живы — это уже хорошо! — ответил д'Артаньян, провожая взглядом Перпонше. — Но у меня для вас скверная новость. Кажется, то письмо, что предназначалось вам, было вскрыто и прочитано. Как только я это понял, сразу бросился сюда, но вас уже не было на месте… Перпонше сказал, что вас увезли в черной карете в неизвестном направлении?

— Граф Рошфор захотел со мной побеседовать.

— И чем закончилась эта беседа?

— Ничем хорошим. Расскажите еще про письмо. Вы не знаете, кто именно его вскрыл и прочел?

— Знаю, — гасконец потупил взор, словно в чем-то каялся. — Это была она, наша общая знакомая…

— Мари?

— Да, Мари Мишон. Я застал ее вчера у себя в комнате, когда вернулся. Потом… хм… в общем, наутро ее уже не было. Письмо лежало в моей комнате и, увидев его, я тут же отослал его с мальчонкой к вам сюда. А потом сообразил, что мимо письма Мари точно не могла пройти, очень уж любопытная особа. И эти капли воска на полу… в общем, уверен, она его вскрыла и прочла. Надеюсь, это не слишком страшно?

— Это страшно, шевалье. Из-за этого письма похитили молодую девушку. И теперь ей грозит опасность…

Гасконец громко хлопнул себя ладонью по бедру.

— Так я и знал, тысяча помойных крыс! Эта Мари — коварная бестия!

Значит, герцогиня не сбежала из Парижа, а все это время пряталась где-то в городе. Дождавшись возвращения д'Артаньяна, она переспала с ним — а как иначе объяснить некое смущение гасконца и тот факт, что пропажу Мари он обнаружил только утром, — вскрыла письмо, узнала о назначенном мне свидании. А дальше? Дальше просто. Лишившись всех своих обычных возможностей, но горя желанием мне отомстить, она пошла на сделку с графом Рошфором. Как именно это ей удалось — я не знал. Но она попала прямо в яблочко! Граф, помешенный на Ребекке, ухватился за письмо, как утопающий за соломинку. Вероятно даже, этим Шеврез вымолила себе частичное прощение или защиту графа. Не важно. Важно то, что Рошфор, не дожидаясь субботы, выкрал Ребекку из дома на Королевской площади, а потом приехал разобраться со мной. Но в процессе разборок почему-то решил оставить меня в живых. Почему? Понятия не имею.

Фон Ремер нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Вид у него был еще более печальный, чем у д'Артаньяна, но вступать в наш разговор он не спешил.

— А у вас что случилось?

— Фсе есть плохо! — безапелляционно заявил немец. — Das Geld ist weg![27] Денег не будет, нас обманули!

— Что значит, денег не будет? — рассердился д'Артаньян. — Так не пойдет, любезный! Уговор есть уговор! Я уже начал обдумывать покупку одного дома рядом с Гревской площадью, вы говорите, нас обманули…

— Я сделал все, что мог, господа. Но если это вас устроит, возьмите мою жизнь взамен! Я готов умереть!

Немец одним движением вытащил рапиру и протянул ее мне на ладонях.

— Убейте меня, господа! Я недостоин жить! Я нарушил данное слово, потерял честь. А жить без чести невозможно!

— Не горячитесь, фон Ремер, — остановил я его причитания резким жестом. — Лучше объясните подробнее, кто украл наши деньги!

Рассказал тевтонец следующее. Представителям ганзейского союза, которые и собирались вручить драгоценности кардиналу Ришелье, сундук не достался. Его перехватили люди Альбрехта фон Валенштайна, герцога Фридландского и Мекленбургского, имперского генералиссимуса и адмирала флота, одного из самых богатых людей в Богемии. Именно они и устроили охоту за фон Ремером и нами, в том числе.

К моменту нашего приезда настроения в посольстве сменились на прямо противоположные. Фон Валенштайн требовал от Фердинанда возврата займа, который тот брал на войну с протестантами в Силезии, Ангальте и Дании. Но у Фердинанда денег не было, зато они еще имелись у ганзейских купцов, которые своими (точнее, нашими) руками и доставили их прямо к месту назначения.

Купцов быстро перерезали, тела их спрятали. Человек фон Валенштайна — тот самый франт, который встречал Ремера на площади, отказался исполнять всяческие обязательства, данные третьим лицам (то есть нам) купцами. Он вообще отказался признавать, что купцы существовали. Не было, и нет. И драгоценностей нет.

После этого посольство в полном объеме перебазировалось из павильона на Королевской площади в особняк за городом, туда же увезли сундук, а через два дня был запланирован отъезд. Переговоры с Людовиком не удались.

Фон Ремеру еще повезло, что и его не прикопали вместе с остальными. Сказалось знакомство его отца лично с фон Валенштайном.

Наш тевтонец чуть не плакал, рассказывая обо всем случившемся. Я видел, что он не врет, и что его не подкупили. Он честно выполнил поручение, но был так же обманут, как и все прочие.

Этого и следовало ожидать. Никогда, етить-колотить, никогда ничего не случается, как запланировано! Особенно, когда речь идет о деньгах. Каждый раз, заработав, тебе приходится выбивать долги силой, либо становиться терпилой и лишь горестно качать головой, мол, опять обманули.

Мы с д'Артаньяном терпилами быть не желали. Фон Ремер, судя по всему, тоже. Его настроение сменилось с меланхоличного на взбешенное. Теперь он уже не мечтал умереть, а горел желанием отомстить и покарать.

— Предлагаю вернуть наши деньги! — сказал д'Артаньян. — Я уже настроился на тот домик, и менять планы не намерен.

— Поддерживаю, — кивнул я. — Мне тоже предложили несколько вариантов для покупки земли, а без денег сделать это будет затруднительно.

— Я пойду с вами, господа! — торжественно заявил фон Ремер. — Я дал вам слово, а мое слово — кремень!

Мы все трое поочередно торжественно пожали друг другу руки по римскому обычаю за предплечья.

— Господа, — подытожил я. — Имею честь предложить вам этой ночью штурмовать посольство Священной Римской империи!

Следующие несколько часов мы разрабатывали план. Сначала я выслушал все предложения, поступившие от фон Ремера и д'Артаньяна, быстро забраковал их, и начал обдумывать нечто более реальное.

Кавалерийский наскок не годился. По самым скромным прикидкам, усадьбу охраняли от сорока до ста человек. Во-первых, тот отряд, что я видел в Гавре, уже вернулся в Париж. Во-вторых, собственная охрана посольства и особняка. В-третьих, посол и его свита. В-четвертых, слуги, которые тоже могли сыграть свою значимую роль.

А нас было всего трое. И подкрепления не предвиделось.

О том, чтобы прорываться с боем, и речи идти не могло. Нас положили бы еще на подходе.

Значит, нужно было действовать методами, не привычными этому столетию Иначе говоря, я замыслил диверсионную операцию.

— Наша главная цель, — объяснял я, ходя туда и обратно по комнате, которую мы выбрали под штаб-квартиру компании, — это возврат наших денег. Нас не интересуют ни защитники дома, ни прочие ценности. Исключительно деньги!

Мои товарищи отозвались одобрительным бурчанием. Вино я пить запретил в виду исключительного случая, и все потягивали легкий сидр.

Перпонше раздобыл где-то большой пергамент и графит, и прикрепил его на стене. Фон Ремер, хоть и не обладал художественным талантом, смог более-менее схематично изобразить план дома. Причем я заставил его нарисовать каждый этаж по отдельности, а так же прилегающие территории и возможные схемы передвижения охраны.

Д'Артаньян смотрел на это дело с нескрываемым удовольствием. Первоначально он предложил просто напасть на главные ворота, а там как судьба поведет. Но я отказался от столь упрощенной системы. Будем делать все по-взрослому!

— Как добиться поставленной задачи? Шевалье?

Д'Артаньян задумался. Конечно, он бы действовал иначе, но гасконец быстро уловил ход моих мыслей.

— Пойдем ночью? — предположил он, и заслужил мой одобрительный кивок. — Постараемся уничтожить патрули, желательно без особого шума. Но это будет очень сложно сделать!

— Правильно! Фон Ремер, расскажите нам все, что знаете!

Немец начал водить графитом по карте.

— Вот сам центральный особняк, вот дом-казарма — там ночуют солдаты. Есть еще домик для слуг, конюшня и склад. Офицерам выделены комнаты в главном здании, так же как и всем членам посольства. Внешний периметр каждые полчаса обходит караул из четырех человек, они проверяют все подозрительное, до самых стен. Есть еще внутренний периметр, он ограничен зданием особняка. Второй караул, уже из трех человек, так же делают регулярные обходы. Здесь главный вход, вот три боковых выхода, у каждого стоит по два человека в постоянном охранении, они сменяются раз в четыре часа. У казармы так же дежурят двое солдат. Все входы, а так же боковые флигели в ночное время освещены факелами. Мне кажется, миновать все патрули незаметно попросту невозможно! И убить их без шума не получится…

— Нам не нужно убивать их всех, можно даже вообще никого не убивать. Нам требуется отыскать путь внутрь. Давайте поглядим вот на это изображение! — я указал пальцем на левый угол пергамента, где корявыми штрихами тевтонца был изображен третий этаж особняка. — Нас интересует угловая комната — кабинет посла. Именно там находятся все самые ценные предметы, которыми владеет посольство. Окна комнаты особо укреплены стальными решетками снаружи, так что снаружи в нее не попасть. Придется идти через дом.

Фон Ремер, до этого момента внимательно слушавший мою речь, внезапно психанул.

— Нам не дойти до кабинета! Нас обнаружат гораздо раньше, и тут же убьют!

— Спокойствие, только спокойствие! — я жестом остановил панические настроения соратника. — Мы попытаемся все сделать очень аккуратно. Доверьтесь мне!

— Лично я вам верю, де Ла Русс! — д'Артаньян открыто, по-мальчишески улыбнулся. — В конце концов, если у нас не получится, то мы умрем, как храбрецы. Я об этом мечтал всю жизнь!

— Не торопитесь умирать, мой друг, вы еще должны стать маршалом Франции — это ваша судьба!

— Вы полагаете? — задумался гасконец. — Мои амбиции пока так далеко не заходили.

— Мыслите шире, шевалье, и вам откроются новые горизонты!..

Перпонше заглянул в комнату и принес заказанные мною вещи. Он сложил их в три стопки на столе, поглядел на дело рук своих, и вышел.

Я проверил, все ли на месте, и довольно кивнул.

— Слушайте меня внимательно! В этот раз, д'Артаньян, нам понадобится ваш талант. Знаю, вы еще не открыли его в себе, но, поверьте, он в вас присутствует. Вам придется кое-что подорвать — это как жечь таверны, только еще веселее! Перпонше по моей просьбе купил два бочонка с порохом, а вот фитили подходящей длины. Итак, действовать мы будем следующим образом…

Особняк занимал весьма значительную площадь, включающую парк, сад и многочисленные строения. Высокие каменные стены по всему периметру, серьезные молчаливые люди у ворот. И вооруженные солдаты, патрулирующие территорию, как уже рассказал фон Ремер. Будь исключительно моя воля — я бы сюда не лез, тем более такой миниатюрной группой из трех человек.

Но случаются в жизни такие ситуации, когда нельзя отступить или выждать. Понятно, что месть подается холодной, но это не наш случай. Наша месть будет очень горячей, и бочонки с порохом тому подтверждение.

Мы расположились на холме в прямой видимости усадьбы. До Парижа отсюда было не более получаса езды, но, как в случае с Москвой, отойди на десять километров от города, и ты попадешь в глубокую провинцию, где люди живут по иным законам.

Но представители посольства сделали правильно, перебазировавшись сюда с Королевской площади. Здесь у них было гораздо больше шансов противостоять неожиданной атаке. Вот только мы не собирались нападать прямо, а против ниндзя-диверсантов методов еще не придумали.

Мы по очереди разглядывали территорию в подзорную трубу. Было еще относительно светло, часов десять вечера, но еще полчаса, и наступит необходимая для нашей операции темнота.

— Вижу патруль, — сообщил д'Артаньян. — Делают обход. Проверяют каждый камень.

— Германская нация — очень дотошный народ! — сообщил фон Ремер. — Наши солдаты есть лучший солдат на свете!

— Ну-ну, успокойтесь, — осадил его я. — Вы вообще за кого сегодня воюете?

Тевтонец умолк, пряча национальную гордость до лучших времен.

На самом деле, ситуация выглядела не ахти, и я это прекрасно понимал. Если бы подготовка моих товарищей была более специфической, то мы имели бы все шансы проникнуть в главный особняк, взобравшись по одной из стен прямо на третий этаж. А там уж, как бы бог послал. Но из нас троих только я один имел представление о подобной тактике и обладал соответствующими умениями, но в одиночку тут явно не сдюжить.

Перпонше с фиакром наготове ждал в ближайшем подлеске неподалеку. Если у нас что-то выгорит, мы дадим знак, и он тут же подберет нашу троицу. Так что с транспортом для отступления все было готово. Оставалось только совершить задуманное.

Мы трое были одеты в темные одежды, причем одежды нижних сословий — грубые, домотканые, зато простые и удобные. Никаких кружев, бантов, рюшек, подвязок и прочей гадости. Все лаконично. В таких одеждах в темноте ты становишься практически невидимкой.

Из оружия я посоветовал всем взять кинжалы и обязательно — пистоли. Долго думал, брать ли с собой рапиры — очень уж неудобно их таскать, перебираясь через стены. Но в итоге решил, что надо брать. С иным оружием было туго. Не тащить же с собой неудобные в зарядке массивные мушкеты? Да еще два бочонка с порохом, которые требовалось перевалить через стену и доставить до места, тоже требовали свободных рук.

На лица мы накинули простые черные тканевые маски, головы повязали платками на пиратский манер.

— Главное — действуйте скрытно, насколько это возможно, — напутствовал я гасконца с тевтонцем. — Если хотя бы одного из нас обнаружат, поднимется шум, и тогда миссии конец. И нам тоже. Живыми оттуда нас не выпустят.

Д'Артаньян презрительно сплюнул в траву, фон Ремер перекрестился.

Солнце все ниже опускалось к горизонту, еще четверть часа и начнет стремительно темнеть.

— Приготовиться! — скомандовал я.

Для штурма мы выбрали одну из боковых стен, подальше от ворот, где шанс столкнуться с патрулем был минимальным. И все же риск существовал.

Наконец, солнце ушло за горизонт, окрасив небо в пугающие багрово-черные тона. Поднялся сильный ветер. Еще и грозовые тучи пошли в нашу сторону. Если пойдет ливень, это может существенно помешать моим планам. Будем надеяться, гроза обойдет нас стороной.

— Вперед!

Действовали мы слаженно, недаром я больше десятка раз объяснил порядок действий, и растолковал каждому, кто и за что отвечает.

Я и д'Артаньян подхватили лестницу, которую мы привезли с собой — достаточно длинную, чтобы достала до верха стены, окружающей периметр усадьбы. Фон Ремер тащил под мышками два бочонка с порохом — не слишком большие, но чертовски опасные в умелых руках. Не знаю, сколько мощности в бочонках было в тротиловом эквиваленте, но уж энергии, чтобы подорвать пару зданий вполне хватило бы. А большего и не требовалось.

Темнота упала на окружающий нас мир с неимоверной скоростью. Летом всегда так: день кажется бесконечным и солнце ласковым, но короткие сумерки мгновенно перерастают в ослепительно черную ночь.

Длины лестницы оказалось достаточно. Я забрался на самый верх и осмотрелся. Вроде, спокойно.

— Подавайте! — негромко скомандовал я.

Д'Артаньян залез примерно на середину лестницы, принимал бочонки снизу от фон Ремера и передавал их мне наверх. Благо, стена была в пару кирпичей толщиной, и сверху имелась достаточно поверхности, чтобы я поставил оба бочонка рядом, придерживая их для надежности руками.

Через минуту и гасконец, и германец уже были рядом со мной. Д'Артаньян ловкими движениями подтянул лестницу наверх, они с фон Ремером быстро перекинули ее на другую сторону стены, и мы спустились вниз без особых сложностей, так же аккуратно транспортировав туда оба бочонка. После этого мы положили лестницу вдоль стены, постаравшись по-быстрому прикрыть ее ветками и листвой. В такой темноте вряд ли заметят, если не будут искать специально. Вот только и мы ее уже столь же вряд ли найдем, даже если будем знать, где искать — слишком темно и мрачно вокруг.

— Д'Артаньян, вы все помните? — шепотом спросил я.

— Конечно! Первая бочка у казармы, вторая — у особняка. Я все сделаю!

Очень на это надеюсь. План был весьма сомнительным, но в то же время реальным. Проникнуть в особняк, забрать деньги, отвлечь внимание взрывами и под шумок скрыться. Я рассчитывал взять сверх оговоренного еще тысяч пятьдесят-шестьдесят в качестве процентов.

Убивать было решено без сожаления, но и без фанатизма. В меру надобности.

Фон Ремер, кстати, не протестовал. В эти годы еще не было столь четко, как в наше время, определено было понятие «государство» и принадлежность к нему. Французы прекрасно резали французов, немцы — немцев, и так далее. Плевать всем было, где ты родился. Важно было — как ты умрешь.

Дворяне кочевали из страны в страну, в поисках покупателя на свои кулаки и шпаги. Кто больше заплатит — тот и босс. Конечно, в приоритете были собственные владыки, но если те не хотели платить — то плевать, найдутся и другие. Поэтому в той же Франции в войсках служили и швейцарцы, и испанцы, и германцы, и кого там только не было.

Так что, я был уверен, Ремер не станет кобениться и выстрелит в другого тевтонца, если придется.

— За мной!

Я пошел первым, чуть пригнувшись и стараясь не появляться на открытом пространстве. За мной, как два пирата, с бочонками в руках и платками на головах следовали д'Артаньян и фон Ремер.

Из-за непогоды небо было черным, и я с трудом видел шагов на десять вперед. Это и плюс, и минус. Шанс нарваться на патруль вырос, но и солдаты заметят нашу группу лишь в последний момент.

Пока нам везло, никто не попадался навстречу, и мы довольно быстро добрались до задней стены казармы, где пристроили первый бочонок. Д'Артаньян заботливо прикрыл его ветками и листвой, приладил короткий фитиль, рассчитанный на тридцать-сорок секунд горения, и кивнул мне, — готово.

Но поджигать было еще рано. Сначала нужно было заложить второй заряд и скрытно проникнуть в особняк. Взрывы планировалось осуществить после, когда нужно будет прорываться в обратном направлении. Бочонок, заложенный у казармы, сильно повредить ей, по идее, не мог — слишком мало пороха внутри, но вот шандарахнуть должно было знатно.

— Замерли!

Я уловил движение впереди и постарался слиться со стеной казармы. Гасконец и тевтонец последовали моему примеру. Темные одежды спасали, позволяя оставаться максимально незаметными.

Буквально в пяти шагах от нас шел патруль.

Солдаты переговаривались между собой на немецком, обсуждая ужин и какую-то красотку Мадлен, два раза в неделю привозящую молоко и мясо в особняк.

— Клянусь, в следующий раз я завалю ее на спину и хорошенько отымею, как ее еще никто не имел!

— Ха-ха, Ганс, да тебе даже наша старая кухарка не даст, куда уж тебе до Мадлен! Тем более мы возвращаемся домой, здесь долго не задержимся. А там тебя ждет жирная женушка, уж она тебе яйца быстро открутит, если заподозрит в измене!

— Я сказал, что завалю ее, значит завалю. Никогда еще Ганс Фикбаум[28] не нарушал своего слова!

Остальные двое солдат лишь посмеивались, никак не комментируя прелести неуловимой Мадлен.

Нас не заметили, слишком уж увлечены были разговором.

И тут фон Ремер оглушительно чихнул, да так громко, что заглушил на мгновение даже мощные порывы ветра и далекие раскаты грома. Д'Артаньян подпрыгнул на месте, я глухо выматерился.

Патрульные обернулись, недоумевая, и сделали несколько шагов в нашу сторону. Сука! Как же не вовремя!

Я держал наготове заряженный пистоль, д'Артаньян тоже. Ветер шумел так, что выстрелов никто не услышал, и два трупа тут же рухнули на землю: тот, кто подначивал бедолагу Ганса и сам невезучий трахатель Фикбаум.

Фон Ремер уже был рядом с двумя оставшимися, и первым же выпадом пронзил грудь одному, я кинул рыбацкий нож, который прихватил с собой на всякий случай, и точно попал в шею последнему. Д'Артаньян методично обошел тела и добил всех кинжалом. Тевтонец в этот раз не блевал, глядя на это жуткое в своей безжалостной рутине зрелище. Начинал привыкать к методам гасконца.

— А кто-то говорил, убивать только по необходимости… — проворчал д'Артаньян.

— Я же не виноват, что фон Ремер чихнул, — пожал плечами я. — Кстати, будьте здоровы!

— Вашими молитвами, — отмахнулся тевтонец и показал пальцем на тело Фикбаума. — Смотрите, господа, какие у него чудесные сапоги! Откуда у простого солдата такие хорошие сапоги? Мне как раз нужны подобные!

— Стыдитесь, фон Ремер! Зачем вам вторые сапоги? Вы что, собираетесь жить вечно?

Мы быстро и дружно оттащили тела в кусты и прикрыли их, как только было возможно. Сапоги остались при покойном. Судя по всему, мы уничтожили внешний патруль, обходивший периметр усадьбы. И если только они не шли прямиком на смену, то у нас образовался некий запас времени, пока их не хватятся.

— После такого я вряд ли смогу вернуться на родину, — тоскливо произнес фон Ремер. — Бедная моя невеста…

— Не бойтесь, нас еще не схватили, и, надеюсь, не схватят, а ваше лицо прикрыто платком. Никто и не узнает, что вы сегодня были здесь.

— Дело еще не сделано, господа, — напомнил о реалиях д'Артаньян. — Потом будем думать о невестах и прочих приятных вещах…

Пока мы обходили казарму, я мимоходом заглянул в широкое боковое окно, полуприкрытое тяжелыми ставнями. Солдаты еще большей частью бодрствовали. Кто-то доедал поздний ужин, другие пили вино и играли в кости за длинным столом, некоторые дремали, улегшись на узких двухъярусных кроватях, похожих на нары. Нам очень повезло, что непогода заглушила выстрелы. Если бы все эти люди выскочили на улицу, нам тут же пришел бы конец.

Со вторым бочонком в руках мы двинулись дальше. Фон Ремер, неплохо знавший территорию, вел нашу группу вперед. Мы миновали какие-то хозпостройки, я помнил их по карте, там ничего ценного, и затаились в прямой видимости главного особняка.

С этой точки был виден второй патруль, курсировавший, словно крейсер, вокруг трехэтажного здания, вытянувшегося в длину и ширину на десятки метров. Главный вход тоже был виден, там дежурили еще двое.

Чуть левее располагалась одна из конюшен. Лошади пугались далеких раскатов грома и ржали.

— Через эти двери не пойдем, там в холле еще несколько человек, не получится без шума, — пояснил фон Ремер гасконцу, тот понятливо кивал в ответ.

Когда немец объяснял мне устройство особняка, то я зацепился за одну деталь. Слуги часто проветривали помещения, и некоторые окна практически никогда не закрывались, обеспечивая приток свежего воздуха. В основном то были окна второго и третьего этажей, но и на нижнем нет-нет, да и забывали запереть одно-два окошка. На это и был расчет. Если удастся отыскать такое незапертое изнутри окно, то нужно проникнуть сквозь него в особняк, пробраться наверх в кабинет главы посольства, где хранились все ценности и изъять наши кровно заработанные деньги. Элементарно!

— Предлагаю второй бочонок нужно взорвать прямо внутри, — сказал д'Артаньян. — Эффекта будет больше!

Я подумал и кивнул, он прав. К тому же я все опасался, что дождь потушит фитили.

Полный круговой обход особняка занимал у патруля не меньше получаса. Тем более что двигались они неспешно, даже вразвалочку, не ожидая никаких неприятностей. Их явно не проинформировали, что в особняке находится сундук, в котором, даже по самым скромным подсчетам, хранится годовой бюджет Франции. Иначе, они вели бы себя осторожнее. Жирный куш притягивает авантюристов всех мастей.

Мы выждали, пока патруль вновь показался в нашем поле зрения, хотя за прошедшие полчаса д'Артаньян весь извелся. Ему не терпелось, он не мог вот так просто лежать в засаде и наблюдать, он хотел движения.

— Пора, — наконец произнес я, когда патрульная тройка вновь скрылась за левым флигелем.

Я прекрасно понимал, что весь наш план — чистейшей воды авантюра, и что при самой мелкой неудаче все посыпется на части.

Если бы я был начальником местной охраны, я бы увеличил число патрульных в несколько раз. Слишком мало их сейчас для столь обширной территории. Но, видно, местные военачальники не сомневались в собственной безопасности. Нам же лучше!

Мы бегом пересекли открытый кусок пространства правее главного входа. Чуть дальше, за углом находился боковой вход в особняк, но он был нам не нужен. Фон Ремер восхитительно помпезным жестом указал на одно из окон, прикрытых ставнями.

— Я же говорил! Эти нерадивые слуги ничего не могут сделать, как положено!

— И нам это только на руку…

Окно было прикрыто, но не заперто. Д'Артаньян подставил свои плечи, и я первым залез внутрь, оказавшись в небольшой комнатушке, служившей либо курительной, либо комнатой отдыха. Ромбовидный стол, несколько стульев и одна широкая лавка — вот и все, что тут находилось.

Я принял бочонок и поставил его на пол, потом одного за другим вытянул наверх гасконца и тевтонца, после чего плотнее прикрыл окно, не запирая его. Мало ли, вдруг придется уходить этим маршрутом.

— Если я правильно ориентируюсь, через три комнаты направо будет выход к лестнице, — шепотом сообщил фон Ремер. — Затем нам нужно пройти два этажа вверх.

— Пистоли заряжены? — напомнил я. Д'Артаньян тут же спохватился и начал судорожно искать зарядный ключ. Я лишь покачал головой. Всегда так — сам не проконтролируешь, обязательно кто-то все сделает не так.

— Идем тихо, лица скрываем. Если что — прорываемся с боем и подрываем бочонок. Шевалье — в случае беды, поджигайте фитиль и просто кидайте его в солдат — это их остановит!

— Очень хочется поглядеть, каков будет взрыв, — чуть застенчиво ответил д'Артаньян. — Я все сделаю, не волнуйтесь!

Нам повезло, в соседних комнатах никого не было. Мы миновали полутемные помещения, вскоре очутившись в хорошо освещенном нижнем холле. Где-то вблизи слышались громкие голоса, но до сих пор никто не попался нам на встречу.

Это надо было использовать. Я сделал знак ступать по возможности осторожно, мы краем пересекли холл, добравшись до лестницы. Голоса отчетливо доносились откуда-то слева, скорее всего, судя по выкрикам, там шла игра в кости, но на наше счастье никто так и не высунулся проверить холл за то время, что мы в нем находились. И даже слуг не было видно. Вероятно, они уже ушли в свои помещения и готовились ко сну. Но все равно нужно было оставаться настороже — дежурные слуги, как и солдаты, обязаны были присутствовать на каждом этаже.

Сам посол, поди, давно уже спал в своих комнатах, но кабинет в любом случае должен охраняться.

До второго этажа мы поднялись быстро, только д'Артаньян слегка кряхтел, таща бочонок с порохом, который он никому из нас не хотел доверять. На пару секунд остановились, чтобы сориентироваться на небольшой площадке, от которой начинались в обе стороны многочисленные комнаты, и тут же продолжалась широкая круговая лестница на третий этаж.

Где-то в анфиладе комнат мелькнул слуга, не обративший на нашу троицу не малейшего внимания.

Голоса внизу зазвучали громче и отчетливее. Я глянул сквозь широкий пролет и заметил человек пять-семь, вышедших в нижний холл. Вовремя мы оттуда убрались!

— Быстрее, наверх!

Мы с фон Ремером почти бегом преодолели оставшиеся ступени и тут же лицом к лицу столкнулись с парой дежуривших наверху солдат.

К счастью для нас, они не сразу сообразили, что мы тут чужие, и даже не успели выхватить шпаги, как я уже оказался возле первого противника и вонзил рыбацкий нож ему прямо в горло, и пока он, задыхаясь и захлебываясь кровью, согнулся и упал на колени, я уже подсек под колени второго, навалился на него сверху, зажимая его рот рукой, а тут вовремя подоспел фон Ремер и одним ударом рапиры пронзил ему сердце.

Я дождался, пока конвульсии не стихнут, и только потом, оттолкнув от себя труп, поднялся на ноги. Д'Артаньян, тем временем, аккуратно поставил бочонок на мраморные плиты пола и педантично добил первого солдата.

Все вокруг было просто залито кровью, это уже не скрыть, и все же мы в три секунды оттащили тела в ближайшую комнату и оставили их валяться у стены. Авось, не заметят еще некоторое время!

До сих пор никто не поднял тревогу, но подобное везение не могло продолжаться вечно.

— Осталось чуть-чуть! — фон Ремер уже не впадал в панику при виде очередных трупов, наоборот, у него появился азарт и нездоровый блеск в глазах.

Он пошел первым с рапирой в руке, и тут же в соседней комнате лицом к лицу столкнулся с одним из слуг, совсем молодым пареньком, тащившим связку дров.

Фон Ремер, не останавливаясь, ударил его справа эфесом рапиры в голову, попав в висок. Парень рухнул, как подкошенный, вдобавок крепко приложившись головой об пол.

Никогда не любил убивать гражданских. Я нагнулся и проверил пульс на шее слуги. Вроде еще пульсирует. Если повезет, выживет. И этого оттащили к портьере, прикрывающей стену, замаскировав там.

Следующие несколько комнат мы прошли без происшествий. До цели оставалось всего ничего.

Мы просчитались. Кабинет главы посольства охраняли целых семь человек. И мы выперлись прямо на них, удивив и их, и себя.

— Ешкин-матрешкин! — вырвалось у меня сквозь зубы, и тут же я выстрелил, уже не думая, услышат нас внизу или нет. Фон Ремер выстрелил параллельно со мной.

Я попал прямо в грудь солдата, тот рухнул. Ремер умудрился слегка промазать и лишь зацепил руку своего противника.

Д'Артаньян поставил бочонок на пол и выхватил рапиру.

— За родину, сука, за Людовика! — крикнул я, сам толком не понимая, что несу. — За Францию и двор еб…шу в упор!

Шестеро против троих — это сложно, пусть даже один из них слегка ранен. Повезло, что комната, где все происходило, была достаточно мелкая — особо не развернуться. Поэтому наши противники изрядно мешали друг другу, не давая толком действовать.

И все же первичный размен оказался не в нашу пользу. Фон Ремера почти сразу же ранили в ногу, д'Артаньяну достался укол в левое плечо, мне же прошлись рубящим ударом по груди, к счастью, лишь порвав куртку и слегка оцарапав. Мы же пока больше защищались, чем нападали, и это еще больше воодушевляло наших соперников.

На помощь они не звали, дрались молча, видно, посчитав, что звуки боя и так будут слышны внизу, и вскоре сюда прибежит подмога. Если это случится — нам конец.

Я все же достал одного самым краешком рапиры, очень удачно чиркнув его по горлу, по сути, перерезав ему глотку. Бедолага свалился, схватившись обеими руками за шею и судорожно пытаясь остановить кровотечение, но я видел, что это бесполезно. В тот же миг, я принял на дагу сильный удар от еще одного охранника, воспользовавшегося моментом, пока я отвлекся.

Кто-то пинком выбил у меня рапиру из рук, но я уже сблизился с одним из противников и крепким ударом кулака опрокинул его на доски пола, и тут сам же получил сокрушительный удар в спину, упал рядом, удачно сгруппировавшись и ничего себе не повредив при падении, кувырнулся и вскочил на ноги, уже вновь лицом к врагам.

Краткого взгляда хватило, чтобы понять — дела у нас идут хреново! Фон Ремера зажали к стенке, он пропустил уже несколько ударов, и кровь сочилась из него, как сквозь сито. Зато д'Артаньян вколотил свою дагу прямо в печень одного из немцев, но на него тут же навалились и сбили с ног.

Я походя добил раненного в самом начале солдата, и мы остались трое против троих. Вот только фон Ремер уже почти не держался на ногах, а гасконца в этот момент оседлал один из стражников и всеми силами пытался зарезать его.

Пришлось пожертвовать своим последним оружием, чтобы спасти д'Артаньяна. Я швырнул дагу, практически не целясь, но попал. Вот только не острием, а тупым концом, зато прямо в затылок оседлавшего гасконца гада. Удар получился крепким, тот ошарашено затряс башкой, а большего д'Артаньяну и не надо было.

Гасконец изловчился, скинул с себя противника, и ударом двух ног одновременно отшвырнул его назад, а потом сам запрыгнул на него сверху, тут же начав душить правой рукой, а левой наносить равномерные удары по голове. В этот момент и фон Ремеру улыбнулась удача, он, наконец, проткнул своего соперника, но сам сполз по стене, истекая кровью.

Напротив меня стоял последний выживший, лихорадочно озиравшийся по сторонам. Мои руки были пусты, рапира валялась в стороне, дагу я тоже профукал. И немец рискнул, бросился на меня, намереваясь насадить на шпагу, как бабочку на булавку. У него бы получилось, деваться мне было некуда, но ему банально не повезло.

На всем ходу он споткнулся о вытянутую ногу одного из своих мертвых товарищей и полетел на меня головой вперед. Я отступил на полшага в сторону, поставив подножку, и солдат со всего маха впечатался головой в стену. Дельше — дело техники. Захватить шею так, чтобы он и дернуться не мог, и давать, давить, давить, пока тело противника не станет безвольным, несколько раз конвульсивно не дернется и душа его не покинет наш мир. Минута. Готово.

Дыхания не хватало. Я отдал все силы в этой схватке, и сейчас меня мог бы победить даже ребенок-карлик.

К счастью, д'Артаньян в этот момент как раз добил своего немца, а больше живых врагов вокруг нас не наблюдалось.

Фон Ремер все так же и сидел, прислонившись к стене.

— Вы живы? — тяжело дыша, поинтересовался я.

— Не уверен, — отозвался тевтонец. — Если я умру, передайте моей невестушке Брунхильде, что я любил ее до последнего вздоха!..

— Сами и передадите…

Удивительно, но на звуки драки так до сих пор никто и не прибежал. Неужели там внизу не слышали два выстрела? Да и сама схватка, хоть и была скоротечной и длилась не дольше трех-четырех минут, все же оказалась достаточно шумной. Правда, никто не кричал, не звал на помощь, не стонал. Неужели, повезло?

Д'Артаньян вернулся в предыдущую комнату и прислушался, я видел его сквозь дверной проем, потом гасконец отрицательно помотал головой. Тишина.

Надо этим воспользоваться!

Я помог фон Ремеру подняться на ноги. Тевтонец был плох, но жив. Лицо его казалось бледным, как полотно, но идти самостоятельно он мог.

— Далеко до кабинета?

— Собственно, мы пришли…

Ремер рукой указал на дальнюю часть комнаты, где произошло сражение, там виднелась темная дверь. Получается, мы перебили охрану посла здесь, в предбаннике, и теперь дорога к деньгам открыта. Почти открыта.

Д'Артаньян потрогал дверь. Заперто изнутри.

— Выбиваем!

Вышибить дверь получилось лишь с третьего раза. Фон Ремер не участвовал, он с каждой минутой все больше бледнел, и я уже начал опасаться, что сейчас он потеряет сознание. Тевтонец держался каким-то чудом.

Дверь вырвало с петель от сдвоенного удара, кто-то с той стороны громко вскрикнул. Я забежал внутрь, гасконец подхватил бочонок и последовал за мной. Фитиль был уже прилажен, оставалось лишь поджечь.

В кабинете находились два человека. Один — массивный, с тяжелым подбородком, одет в ночную сорочку, колпак и мягкие домашние туфли. Сам господин посол, ближайший родственник фон Валенштайна.

А второго мы придавили дверью, да еще и наступили сверху. Когда д'Артаньян изволил вытащить его оттуда, перед нами появилась помятая физиономия того самого франта, который принимал наш груз на Королевской площади.

— Was ist los? Was wollen Sie von mir?[29] — возмущенно спросил посол.

— Мы всего лишь хотим получить наши деньги, — устало ответил я. — Мы сделали работу и требуем оплату!

— Что? Какие деньги? А-а-а! Это вы — те самые перевозчики? Наверное, и предатель фон Ремер среди вас?

— Я здесь, — тевтонец снял платок с лица и тяжело опустился на один из стульев, ноги его почти не держали. Он начал крутить ключ, заряжая пистоль.

— Как вы посмели? Вам там это с рук не сойдет! Вы будете казнены, фон Ремер, а ваши земли конфискованы!

— Дворянин должен держать свое слово, — безжизненным голосом ответил тевтонец. — Я свое держу!

Он поднял пистоль и выстрелил послу в лицо. На стену позади брызнуло кровавой кашей из мозгов и осколков костей черепа.

Франт, только что вылезший из под двери, тихонько заскулил от страха. Д'Артаньян посмотрел на дело рук фон Ремера, тяжело вздохнул и одним ударом прикончил помощника посла.

— Никто не должен видеть вас в лицо, фон Ремер! Наденьте платок обратно!

Тевтонец повиновался. Д'Артаньян тем временем изучал кабинет. В дальнем его углу, у самой стены стоял тот самый сундук, который мы с таким трудом доставили из Гавра. Он был приоткрыт и на вид так же полон, как и тогда в карете, когда мы впервые заглянули в него.

Все на месте: камни, украшения, золото. Битком набито.

— А деньги где? — этот вопрос крайне волновал гасконца.

— Все, что у них было, сейчас в этом сундуке. Они готовились к отъезду и все ценности сложили в одно место, — пояснил тевтонец.

Мы с д'Артаньяном переглянулись и синхронно кивнули.

— Что вы надумали, господа? — полюбопытствовал Ремер.

— Заберем сундук с собой, а там видно будет.

— Боюсь, я не смогу вам помочь его нести…

— Ничего, мы справимся.

С двух сторон у сундука были приделаны специальные металлические ручки для переноски. Мы взялись за них с гасконцем и приподняли сундук. Тяжеловато, но терпимо, килограмм пятьдесят.

Вытащив сундук в приемную, мы поставили его на более-менее чистое от крови место.

— Подождите минутку, я сейчас! — воскликнул д'Артаньян, метнулся обратно в кабинет, схватил оставленный там бочонок с порохом и факел с одной из стен, и умчался куда-то в сторону лестницы.

Я лишь махнул рукой. Не гнаться же за ним.

Минуты через три ухнуло и стены затряслись, послышался звон стекла. Гасконец взорвал свой бочонок!

Я выждал пару минут, но д'Артаньян все не возвращался. Не зацепило ли его взрывом?

Поднатужившись, я потащил сундук в одиночку волоком прямо по полу. Фон Ремер, пошатываясь, шел следом. Мне помочь он никак не мог, ему было уже совсем плохо.

Комната, вторая, третья. Площадка у лестницы.

В этот момент где-то за окнами громыхнуло во второй раз. Второй бочонок? Значит, д'Артаньян уже выбрался из особняка и подорвал казарму!

Каналья! Он шустрый, как сам сатана, и такой же смертельно опасный.

Я с грохотом поволок сундук по ступеням вниз. Когда я добрался до второго этажа, на лестнице показался довольный жизнью гасконец. Ничего не говоря, он подхватил сундук со второй стороны, помогая. В две руки мы мигом дотащились до нижнего холла, фон Ремер ковылял следом.

Тут царила разруха и хаос. Я и не думал, что простой бочонок с порохом может устроить такие масштабные разрушения.

Во-первых, повсюду валялись мертвые тела. Видно, почти все население особняка как раз в момент взрыва собралось здесь внизу. Тут же они и остались. С огромным удовольствием среди убитых я заметил знакомое лицо предводителя людей, напавших на нас по дороге в Гавр.

Двери тоже вышибло взрывом, придавив ими двух солдат снаружи.

— Быстрее-быстрее, — поторопил меня гасконец, — нужно уходить!

Мы выбрались на улицу. И тогда я понял, что первый бочонок рванул еще очень слабо. А вот второй…

Казармы больше не существовало, она сложилась от взрыва, как карточный домик, погребя под собой всех, кто находился внутри.

— Д'Артаньян, — ошеломленно произнес я, — вы устроили настоящий геноцид немецкого посольства! Тут же не осталось никого живого…

— Не люблю их язык, гавкают, как собаки! — пожал плечами гасконец, потом обернулся на фон Ремера и добавил: — Не принимайте на свой счет…

Тот лишь устало кивнул в ответ.

Перед входом стоял экипаж, запряженный парой лошадей.

— Откуда это? — я уже потерял способность удивляться.

— Конюх как раз подогнал, я его пинком-пинком, убивать не стал. Я подумал, не ждать же нам вашего Перпонше, пока он еще соизволит нас забрать. Сами доберемся!

Мы засунули сундук внутрь, туда же затащили и фон Ремера, который все же потерял сознание.

Д'Артаньян сел на козлы, я пристроился рядом, заряжая свой пистоль.

— Ну что, друг мой, осталось совсем немного? Выбить ворота и домчаться до Парижа?

— Пара пустяков! — улыбнулся д'Артаньян и тронул вожжи.

Париж, мы идем! И сам дьявол не остановит нас!

— Господин де Брас… или нужно говорить барон де Ла Русс? Вы понимаете, что натворили? — кардинал Ришелье, забыв про все свои многочисленные болячки, высился надо мной, грозно подняв указательный палец к небу.

— Не совсем понимаю, Ваше Высокопреосвященство!

— Ах, вы не понимаете? Что же, тогда я вам объясню! Вы знаете, что вчера ночью неизвестные напали на особняк, где размещалось посольство Священной Римской империи? Говорят, нападавшие оставили после себя неисчислимые разрушения. Убит посол, убит его помощник. Убиты солдаты и офицеры, охранявшие посольство. По самым скромным подсчетам, погибло более сотни человек!

Ого! Взрывы д'Артаньян причинили гораздо больше вреда, чем я думал. Страшный человек этот гасконец!

— Мне очень жаль, Ваше Высокопреосвященство, но я не совсем понимаю, причем здесь я?

— Вас опознали, де Брас, когда вы въезжали ночью в Париж на украденной карете! Вы были одним из нападавших! А кто остальные? И зачем вы уничтожили посольство?

— Ваше Высокопреосвященство, — я решил сыграть ва-банк, к тому же, у меня было, что предложить Ришелье, — насколько я знаю, переговоры все равно зашли в тупик, и послы должны были отбыть из Франции через день-другой.

— И что? — не понял кардинал. — Убивать их за это?

— Дело в том, что мы совершили некую экспедицию в Гавр по просьбе ганзейских купцов, входивших в состав посольства, и доставили в Париж тайный груз, который те самые купцы планировали передать вам в качестве знака доброй воли и намерений о дальнейшем сотрудничестве…

— И где тот груз? — удивился Ришелье. — Мне никто ничего не передавал! А о вашем путешествии я уже наслышан. Кажется, вы спасли некую ведьму, приговоренную к сожжению?

— Девушку приговорили несправедливо, без суда и следствия. Дворянская честь не позволила нам проехать мимо и оставить беднягу в беде.

— Да плевать на ведьму, что с грузом? — Ришелье начал выходить из себя, что случалось в его жизни всего пару раз.

— А груз был у купцов отобран, сами же купцы убиты. Посол решил отдать этот груз фон Валенштайну в счет долга. Я же не мог допустить подобного. Поэтому мы с товарищами решили вернуть груз тому, кому он предназначался изначально, то есть вам.

— И где вы взяли столько товарищей, барон? Чтобы причинить подобные разрушения, вас должно было быть не меньше пяти десятков человек!

— Нас было лишь трое.

— Вы хотите сказать, — не поверил Ришелье, — что вы втроем разрушили посольский особняк и убили более сотни людей, находившихся внутри?

— Убили, или взорвали, или как вам будет угодно, Ваше Высокопреосвященство!

— А где же двое других молодцов?

— Ждут в вашей приемной вместе с сундуком. Разрешите их пригласить?

— С сундуком? — задумался кардинал. — Что же, зовите!

Через минуту в кардинальский кабинет в Пале-Рояль вошли два гвардейца, тащивших сундук, а следом за ним д'Артаньян и фон Ремер. Последний едва держался на ногах, однако пропустить визит к кардиналу решительно отказался.

— Вот эти двое и есть ваши товарищи?

— Это господин д'Артаньян, гасконский дворянин. Он мечтает служить Вашему Высокопреосвященству верой и правдой. А это фон Ремер, он помог нам не дать свершиться несправедливости.

— Что же, любопытная компания, — задумчиво протянул Ришелье, оглядывая нас троих с ног до головы. — И они тоже участвовали в похищении той ведьмы?

— Ее хотели сжечь! — пылко воскликнул д'Артаньян.

— Я не люблю, когда женщин жгут на костре. Или когда им отрубают головы, — Ришелье посмотрел на гасконца, словно подозревая его в чем-то, еще не совершенном. — Запомните это!

Гасконец истово закивал головой.

Тем временем, я открыл крышку сундука. Кардинал подошел и заглянул внутрь. Потом посмотрел мне в глаза, затем опять заглянул внутрь.

— Вы понимаете, сколько вы мне принесли, барон?

— Примерно, — не стал лукавить я.

— Вы могли оставить эти средства себе, став первыми богачами Франции.

— Чужие деньги счастья не принесут. А свои мы никому не отдадим!

— Вы уже что-то взяли оттуда? — правильно догадался Ришелье.

— Только то, что нам задолжали за перевозку груза, ну и немного сверху. Остальное принадлежит лишь вам и Франции. Будем считать, что задание ганзейских купцов выполнено полностью, груз доставлен лично в руки получателю. Самим купцам это уже не поможет, но возможно их цель будет достигнута, вам решать.

Кардинал лишь ошеломленно кивнул. Он не находил слов.

— Кстати, Ваше Высокопреосвященство, у меня в кармане до сих пор лежит та ваша расписка на двадцать тысяч ливров. Могу я получить эти деньги?

— Боже меня упаси, барон, попытаться не отдать то, что вам причитается! Вы наглядно показали, что бывает с вашими должниками. Так что можете получить эти деньги в любой момент у казначея. Но то — дело прошлое. Скажите мне, все трое, какую награду вы считаете достойной за ваш подвиг? Денег, как я понимаю, вам предлагать бесполезно. Вы и так уже взяли все, что считали нужным взять…

Мы, и правда, вытащили из сундука примерно триста тысяч ливров, по сто тысяч на брата, частично золотом, частично бриллиантами, и уже разделили их между собой сегодня утром, перед поездкой к кардинальскому дворцу. Ведь всякое могло случиться, нас прекрасно могли арестовать на месте. Так что свою часть добычи я припрятал у Перпонше. Не самое надежное место, но лучшего у меня не было. Что сделали с деньгами мои товарищи, я не интересовался.

— Господин д'Артаньян, — продолжил допрос Ришелье, — говорите прямо, что желаете?

Гасконец смущенно улыбнулся.

— Признаюсь, я желал разбогатеть. Никак не думал, что это случится столь быстро. Еще я желал служить вам и Его Величеству, и эта моя мечта никуда не делась.

— Хотите быть мушкетером Его Величества или, может, желаете поступить в гвардейский полк? — кардинал испытывающее смотрел на гасконца.

— Я готов служить там, где смогу принести больше пользы! — ни секунды не сомневаясь, ответил д'Артаньян. — И если в гвардейском полку, где на плащах носят красные кресты, есть вакантные места, я с удовольствием займу одно из них. Прошу только месяц отсрочки, нужно уладить все дела. А еще хочу наведаться в университет, поспрашивать о свойствах пороха и способах усиления заряда. Очень уж это занятная штука, как оказалось!

— Хорошо, — кивнул Ришелье. — У меня найдется для вас вакантное место в полку. Приходите ровно через месяц. И, полагаю, с такими талантами недолго вам ходить обычным гвардейцем. Я очень ценю преданных и полезных людей. Обещаю, если проявите себя, через год получите патент лейтенанта.

Д'Артаньян глубоко поклонился.

— А вы что желаете, господин тевтонец? — кардинал обратил свой взор на фон Ремера.

Тот коротко кивнул и отрапортовал:

— Благодарю вас, мне никаких наград не требуется. Я сделал то, что сделал, потому что так велел мне долг чести. Как только я залечу свои раны, сразу отправлюсь домой. Там меня ждет невеста, самая прекрасная девушка на свете!

— Что же, ваше право. Если передумаете, у меня найдется для вас служба.

Фон Ремер еще раз кивнул. Вся эта встреча крайне утомила его.

— Ну а вы, барон? Присмотрели уже себе достойные ваших амбиций угодья? Все наши прежние договоренности в силе. Мне доложили, что ваш адвокат уже затребовал монопольные бумаги на перевозки в Париже. Могу я еще что-то для вас сделать?

Черт! Самое время рассказать о графе Рошфоре. Кардинал точно поможет мне вернуть Ребекку, но… нет, я этого делать не буду. С графом я разберусь сам, по-мужски. И пусть он молится всем своим цыганским богам, чтобы я оставил его в живых. А Ребекку я отыщу, чего бы мне это ни стоило.

— Мне ничего не надо, Ваше Высокопреосвященство. Я и так получил больше, чем заслуживаю.

— Ну-ну, — покачал головой Ришелье, и я увидел, как он сильно устал за время нашего разговора, — вы обладаете удивительной способностью поднимать шумиху при каждом своем появлении. И вечно встречаете в неприятности. Я думаю, что знаю, чем вас отблагодарить за ганзейский сундук.

Кардинал подошел к столу и написал что-то на листе бумаги. Еще одна расписка на получение денег?

— Держите это, — он протянул мне свернутый лист. — Все ваши прошлые прегрешения официально вам отпущены. С этой секунды вы чисты перед богом и законом, барон де Ла Русс. Но я настоятельно советую вам в очередной раз покинуть Париж, желательно на пару месяцев. Пусть о вас слегка позабудут. Это пойдет вам на пользу.

— Сделаю все, как вы приказываете, Ваше Высокопреосвященство! Я и сам чувствую, что мне нужно на свежий воздух… все эти бескрайние поля, синее небо над головой и никаких неприятностей.

— Тогда выполните одно мое поручение?

— С превеликим удовольствием!

Ришелье подошел к секретеру и вытащил оттуда запечатанный конверт.

— Мне нужно передать личное послание в одно аббатство. Не соизволите ли побыть курьером, раз это у вас так неплохо получается? Это письмо ни в коем случае не должно попасть в чужие руки.

— Обещаю вам, что доставлю письмо по назначению.

— Сделайте это как можно скорее, барон. А теперь прощайте, меня ждут государственные дела!..

Мы дружно поклонились и вышли из кабинета.

— Хотел я быть мушкетером, но быть гвардейцем тоже неплохо! — заявил д'Артаньян, пока мы спускались вниз по лестнице.

Я раскрыл тот первый лист, что отдал мне Ришелье. Это была не расписка.

Четким и красивым почерком было начертано: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. Ришелье».

Бог мой! Да это же индульгенция за любые мои будущие проступки! Вот уж поистине царский подарок.

— Я планирую на время снять квартиру, подлечить раны, — сказал фон Ремер.

— Живите у меня! — щедро предложил д'Артаньян. — Все равно господин барон съехал и отправляется отдохнуть на природу.

— Благодарю, — кивнул тевтонец. — Пожалуй, я воспользуюсь вашим предложением…

Я же мимоходом глянул на адрес, указанный на конверте, который мне предстояло доставить.

Опять судьба вступила в игру, не иначе.

На конверте значилось: «Аббатство Руамон. Лично в руки аббату-настоятелю».

Я уже слышал не столь давно название этого аббатства и даже встречал аббата-настоятеля лично. Шевалье де Бриенн, блондин с глазами убийцы, изобретатель ширинки, убийца королевского кабана, человек, знающий русский язык.

Значит, пришло время нам встретиться. Что же, я готов!

Синее-синее небо над головой, слева и справа обширные желто-красно-зеленые поля, за ними густые охотничьи леса. Поют птицы, легкий ветерок обдувает лицо. Красота!

Я неспешно ехал по дороге, приближаясь к аббатству Руамон. С момента встречи с кардиналом Ришелье прошло три дня, я слегка залечил раны, полученные в битве за сундук, решил все текущие дела в Париже и с чистым сердцем и спокойной совестью отправился в путь.

Грядущая встреча с де Бриенном меня немного пугала. Кем окажется этот человек? Пошатнет ли он мою, уже сложившуюся картину мира. Или опять наш разговор пройдет впустую, как в первый раз?..

Поглядим.

Я все же наведался на Королевскую площадь, дом номер три. Но слуги сообщили мне, что хозяйка срочно уехала несколько дней назад, и когда вернется, неизвестно. Причастен ли к ее отъезду граф Рошфор? Скорее всего, да. Но я не верил, что он причинит Ребекке вред. Скорее всего, он ее не похитил — это было бы чересчур, а просто хитростью выманил из Парижа. Ведь и меня он хотел убить, но так и не убил. Пожалел? Или передумал по какой-то ведомой только ему причине? Ответа у меня не было. Единственное, что меня по настоящему беспокоило в этой истории — роль Мари де Шеврез. Как бы герцогиня не попыталась отыграться за свои неудачи на Ребекке. Но в данный момент я ничего поделать не мог. Ни Мари, ни Рошфора в Париже тоже не было, и как их отыскать я не знал.

Поэтому все, что мне оставалось — это выполнить приказ кардинала и убраться из города. И оказалось, что мне вполне достаточно чистого воздуха, прекрасной погоды и отсутствия врагов вокруг. Не так уж и много требуется для счастья!..

Впереди показались стены обители, еще четверть часа, и я доберусь до места.

Чем ближе я подъезжал к аббатству, тем больше мелких деталей подмечал. Слева на лугу паслось стадо баранов, охраняемое монахом и собакой. Удивительно, но монах не пил вино и не дремал в тени деревьев.

На полях тоже работали монахи, и тоже не отлынивали. Несмотря на жаркий полдень, все трудились в поте лица.

Добравшись до ворот аббатства, меня ожидал еще один сюрприз. На входе дежурили два молодых монаха с явственной военной выправкой. В руках они держали заряженные мушкеты — весьма непривычное зрелище для святой обители.

— Что вы хотели, господин? — вполне вежливо поинтересовался один из них.

— Желаю видеть отца-настоятеля, у меня к нему личное послание, — нейтральным тоном ответил я.

— Попрошу вас обождать минутку, сейчас позовем начальника караула. Он решит ваш вопрос!

Боже, как серьезно и строго. У меня было ощущение, что я стою на проходной Челябинского танкового училища, а монахи — те же срочники, только с мушкетами вместо автоматов.

— Ничего, я подожду.

Через несколько минут прибежал начальник караула — крепкий монах средних лет с внимательным взглядом.

— Что вы желаете, господин?

— А вам не доложили? — я начал понемногу выходить из себя. — Мне нужно встретиться с аббатом, у меня для него письмо.

— Отдайте его мне, я передам!

— Нет, это личное послание, и вручить его я должен лично. Это понятно?

Начальник караула смерил меня долгим взглядом, потом что-то прикинул про себя, и сказал:

— Хорошо, следуйте за мной! О вашей лошади позаботятся…

Я спешился без возражений и пошел за ним, с любопытством оглядываясь по сторонам. Это была очень странная обитель господа, совершенно не такая, как я себе представлял.

На большой площади, как на плацу, по кругу бегали монахи. Лица у всех были печальны, взгляды — тоскливые. У некоторых виднелись свежие и не очень свежие многоцветные синяки.

Одному из монахов снайперским выстрелом на голову какнула птичка, но он лишь уныло обтерся рукавом сутаны, ни на мгновение не снижая темпа движения.

За монахами следом, практически наступая им на пятки, бежали еще два монаха, здоровых, как кабаны, со злыми, бандитскими лицами и палками в руках.

Шлеп!

Палка в руках одного из детин взвилась в воздух и сочно впилась в жирную спину молоденького монашка, слегка отставшего от основной группы.

— Господи помилуй, господи помилуй! — тот взбрыкнул, поддал ходу и вырвался в лидеры.

Да что тут, вашу мать, происходит?!?

Монахи гнусавыми, фальшивыми голосами громко затянули строевую песню:

Эта песенка всколыхнула что-то полузабытое в моей душе. Видак «Supra», кассета с двумя фильмами, подписанными синей ручкой на белой наклейке сбоку, пацаны из двора рядом, с интересом уставившиеся на экран старенького советского телека.

Неужели?

Впереди виднелась высокая часовня. Мы дошли до ее входа и остановились.

— Прошу обождать пару минут, сейчас я позову аббата-настоятеля!

Я лишь кивнул, все еще находясь под впечатлением от услышанной старой песенки. Начальник караула скрылся в часовне.

Монахи все бегали по кругу, тренируясь до седьмого пота, причем и за страх, и за совесть — так мне показалось.

— Вы меня звали, шевалье? — раздался знакомый голос.

Я обернулся. На ступенях часовни стоял кавалер де Бриенн, облаченный в белую аббатскую сутану. На вид он нисколько не изменился с момента нашей последней встречи. Все тот же пронзительный взгляд голубых глаз, те же повадки опытного убийцы, совершенно не типичные для столь юного возраста.

— Шевалье… — я чуть сбился. — Святой отец, у меня для вас послание от кардинала Ришелье.

Я вручил ему конверт, де Бриенн коротко глянул на подпись и кивнул.

— Я очень ждал это письмо. Вы меня крайне обязали, доставив его лично мне в руки.

— Именем Его Высокопреосвященства!

Я смотрел на него и не знал, что еще сказать. В принципе, моя миссия была выполнена — письмо доставлено адресату, можно было разворачиваться и уезжать. Но я все топтался на месте, переступая с ноги на ногу, и думая, не ошибся ли я?

Де Бриенна, судя по всему, тоже обуревали некие мысли. Не мог же он забыть тот диалог на поляне месяц назад.

— А что мешает двум благородным донам провести этот вечер за бутылочкой-другой вина из монастырских запасов? — внезапно спросил де Бриенн на чистом русском языке.

— Двум благородным донам ничто не может помешать! — ответил я тоже по-русски и широко улыбнулся.

Автор благодарит:

russe(фр.) — русский.

(нем.) Невозможно!

(нем.) Вы сдаетесь, месье?

(исп. La Destreza) Дестреза — испанская техника фехтования.

Лупьяк — город, в котором родился д'Артаньян.

(фр.) «Отель святого Фиакра».

Пон-Нёф (в переводе — Новый мост, фр. Pont Neuf) — старейший из сохранившихся мостов Парижа через реку Сену.

В повести «Граф Калиостро» Алексея Толстого фигурирует портрет, в то время, как в фильме Марка Захарова «Формула любви» речь идет о статуе.

Келлербир и его разновидности: цвикельбир, цойгльбир (Kellerbier, Zwickelbier, Zwickl, Zoiglbier) — нефильтрованное, непастеризованное натуральное пиво.

Reinheitsgebot — закон о производстве, принятый в 1516 году. Главная норма: при производстве допускается использование только воды, ячменя и хмеля. Закон запрещал использование различных суррогатов.

Речь идет о Тридцатилетней войне 1618–1648 гг.

Мирный договор между Священной Римской империей и Данией.

Указ Фердинанда II Габсбурга об урезании прав протестантов.

Священная Римская Империя германской нации (Sacrum Imperium Romanum Nationis Teutonicae) — замечательное политическое учреждение, сохранявшее в продолжение десяти веков (800—1806) одну и ту же форму, одни и те же притязания.

Ганзейский союз или Ганза — крупнейший торгово-экономический союз средневековой Европы, в который входили сотни городов.

(фр.) — К бою!

Жюстокор (justaucorps с фр. —  «точно по корпусу») — тип мужского кафтана, появившийся в 1660-х годах и являвшийся до конца XVIII века обязательным элементом европейского придворного костюма, наряду с камзолом.

(нем.) Островная обезьяна.

Речь идет о книге Эриха Мария Ремарка «Триумфальная арка».

В реальной истории «День дуралеев» или «День одураченных» (фр. journée des dupes) случился чуть позже, в ноябре 1630 года, но привел примерно к таким же последствиям. Когда все ждали отставки Ришелье, король внезапно еще более приблизил его, а королеву-мать отправил в вечное изгнание.

(нем.) Дерьмо!

(нем.) «Германия превыше всего» — строка из национального гимна Германии, которая ныне не исполняется.

Льё или лье (фр. lieue) — старинная французская единица измерения расстояния. Сухопутное льё равно 4445 метрам (1/25 градуса меридиана; 4,16 версты), морское — 5557 метрам (1/20 градуса меридиана), почтовое — 3898 метрам.

Автор слов Леонид Дербенев, песня к кинофильму «Мушкетеры 20 лет спустя».

Первая строка из стихотворения Яна Бжехвы.

«Достучаться до небес» (англ. Knockin’ On Heaven’s Door).

(нем.) Деньги пропали!

Fickbaum (нем.) — фамилия, образования от двух слов «трахать» и «дерево».

(нем.) Что случилось? Что вы хотите от меня?

Строевая песня американских солдат из фильма «Горячие головы», в переводе Михалева.