В воздухе носился запах какого-то чужого праздника, хотя я и был, далеко не последней его причиной.

Эллен не понимает моего пристрастия к военной форме.

— Ты носишь её даже дома, — говорит она, задумчиво глядя в окно, — это свойственно глубоко закомплексованным людям, которые, за счет такого фетишизма, поддерживают свой слабый, но импульсивный характер.

Я снисходительно улыбаюсь, поправляя перед зеркалом фуражку и застёгивая парадную портупею. Я не хочу ей возражать — ей только этого и надо, чтобы завязался бесполезный спор.

Где-то в недрах камина раздался гулкий стук, словно туда упал трубочист.

— Пойми, — продолжает Эллен, — рано или поздно ты останешься один. Это закон лидерства.

— Я не останусь, тем более один, — зачем-то отвечаю я ей, — нас много!

— Но любая идея когда-нибудь исчерпывает себя, — подхватывает она любимую тему, — вспомни, хотя бы хиппи или битников!

Мелко зазвенели оконные проёмы, словно муха попала между стёкол. Над силуэтом городской ратуши, проплывали китообразные туши бронированных цепеллинов «Красный Сентябрь», ощерившихся бронированными стволами башен, орудий головного калибра…

Я с некоторой теплотой поглядел в след этим гигантом, и всем тем, невидимым людям, из их экипажей.

— У нас нет идеи, — отвечаю я устало, — у нас есть лишь стремление быть самими собой.

— Самими собой?! — Она округлила глаза, — смертные казни и резервации, ты уж меня прости, что я об этом, как-то мало сочетаются с внутренней гармонией.

Лязгая ступоходами по брусчатке прошагал взвод «Стальных Тореро», выпуская из проклёпанных медных котлов, с опознавательными цифрами, струи сжатого ватного пара, и блестели на солнце раструбы перископов.

— Ты прекрасно знаешь, это временные меры.

— Но тебе же будут мстить! Зачем ты заигрываешь с этой сопливой интеллигентской философией? Ты — диктатор, ты — узаконенный убийца, то есть судья. Имей смелость признаться себе хотя бы в этом!

Совершенно не кстати, за окном раздалась громкая и торжественная музыка. В такт ритму раздался стук молотка — рабочие разбивали статую предыдущим правителем.

— То, что я — диктатор, — произнес я медленно, отбивая ритм своих слов стеком по сверкающим сапогам, — это тоже временная мера. Я хочу быть равным среди равных, Эллен, устраивает тебя это или нет.

Я пытался контролировать гнев.

— Диктатор должен быть лишь там, где есть стадо! Ты что, хочешь себя сравнять с ними? — Она кивнула в окно, где под звуки оркестра маршировали отборные части гвардейской дивизии, а праздничная толпа махала флагами, — для них всё это — весёлое шоу.

Стек со свистом описал дугу, сбив три бутона в пышном розовом букете на трюмо, которые отлетели к носкам моих сапог.

— Для меня это — тоже весёлое шоу. Диктатор — это не тот, кому все лижут задницу по уставу. Это не тот, кто захватывает власть и наслаждается ею! Это человек, структурирующий общество, дорогая моя. Это тот, кто строит школы, больницы и тюрьмы. Это тот, кто направляет, а не управляет. Я не Господь Бог! Я просто занимаюсь своим делом!

Щёлкнув каблуками, я развернулся и, чеканя шаг, вышел из комнаты.