Остальные же стремились как раз вырваться из города. Первое время они покоряли скалы по уже подготовленным маршрутам, где было не так опасно, где имелась нижняя и верхняя страховка.

Именно там он впервые осознал, что такое скала, научился чувствовать её, узнавать её, даже контактировать с ней. Узнал, как важно контролировать свои эмоции, преодолевая страх, владеть своим телом, каждой мышцей. Ощущал очередной подъём как преодоление.

Он любил такую суровую природу. Её безмолвие манило. В ней было что-то гордое и мистическое. Эти каменные возвышения – одни были гладкие, будто отполированные, другие покрыты целыми пластами мха, словно тяжёлой тканью. А своды и ущелья казались ему пристанищем каких-то таинственных сил, чем-то сказочным.

Не всегда им удавалось собираться всей компанией – работа, дела выдёргивали из команды то одного, то другого. Но понемногу они научились составлять своё расписание, да и приоритеты теперь значительно сместились. Только один из их компании был женат, да и жена разделяла увлечение мужа, ведь познакомились они именно на скалодроме.

Друзья колесили по горным местностям, совершая сумасбродные длительные вояжи, чтобы отработать свои навыки уже по непроторённой трассе на невысоких валунах и скалах.

Изредка кто-то участвовал в соревнованиях – на скорость, на трудность (подъём на вершину за определённое время) и даже в мультипитче, состязании в связках на длинном и довольно сложном маршруте. Впрочем, больших успехов в спорте у них не было, но они всегда поддерживали друг друга. Ребята стали, можно сказать, братством, семьёй, ведь не раз приходилось полагаться на плечо товарища или выручать на опасном подъёме.

Он, тем не менее, был больше одиночкой. И потому ему нравился такой вид, как on-sight, то есть преодоление скалы тут же, немедленно, без подготовки, и экстремальное соло.

Вот и сейчас парень смотрел на каменную преграду, изучал её, оценивал, готовясь к восхождению. Подошёл вплотную к скале и присел, проверяя скальники на ногах. Затянул покрепче шнурки и выпрямился, задрав голову вверх. Дотронулся ладонью до шершавого камня, нагретого солнцем. Он видел щель, небольшие уступы, за которые можно держаться. Пара мгновений, и вперёд.

Левая рука заскользила по направлению к щели, натренированные пальцы ухватились крепко. Правым ботинком нащупал выступ и хорошенько укрепился ногой. Мужчина подтянулся, подался вперёд, почувствовав, как привычно заработали мышцы. Теперь правая рука, левая нога.

Он карабкался по отвесной стене, поднимая голову и выбирая, за что ухватиться в очередной раз, перемещаясь то левее, то правее. В этих движениях было что-то животное, будто человек двигался на одних инстинктах, отрешившись от себя самого, подчиняясь только ловкости, гибкости, силе рук.

Он поднялся уже достаточно высоко. Руки вытянуты, ноги согнуты в коленях, каждый следующий шаг продуман и выверен. Он изучал скалу, говорил с ней. Рука по локоть скользнула в щель, пальцы встали уголком – скалолаз отдыхал.

Ступня нащупала небольшое углубление, пришлось немного подтянуться, переместившись вправо. Тело качалось, послушно выполняя команды, ступни цепко перебирали по стене. Он уже был почти в горизонтальном положении – спина параллельно водной глади, а скала нависала над ним. Постепенно он подбирался к самому краю выступа, который загораживал обзор. Скалолаз двигался практически вслепую, ощупывая поверхность пальцами рук и ступнями. Перекинул левую руку в обнаруженное углубление и подтянулся.

Вдруг что-то произошло. Небольшой уступчик, за который цеплялись пальцы правой руки, шевельнулся, будто скала хотела увернуться от его прикосновений. Сверху посыпалась крошка. Устойчивость вмиг была потеряна. Он крепче схватился другой рукой, но достичь баланса не удавалось. Пока ещё он держался, но…

Все органы чувств были обострены. Страх на долю мгновения сковал мышцы, сердце ухнуло вниз, по спине пробежал холодок… Верхолаз напряг силы, завёл свободную руку за спину, где был мешочек с порошком магнезии. Зачерпнул смесь и растёр её пальцами. Дав телу чуть отдохнуть, чтобы собрать внутренние резервы, он очень осторожно, аккуратно заскользил рукой, ощупывая поверхность.

Не было ни уступа, ни щели. Стёртые пальцы натыкались лишь на сухие колючки. Он висел над пропастью, жилы натянулись, как канаты. Бывало не раз, когда они поднимались с ребятами по скалам, возвышающимся над морем, и кто-то срывался, просто уходил под воду. Конечно, удар не очень приятен, но всё же ничего страшного. Сейчас же он видел – слишком высоко… Слишком. Не паниковать, не паниковать…

Мужчина приник к скале, распластался под ней. Казалось, что он чувствует её дыхание – да, он никогда не считал камни мёртвой природой. Он сам стал частью скалы, повторяя своим движением её рельеф.

Сейчас он будто настраивал своё дыхание в унисон. Грудь вздымалась, от напряжения слегка застучало в висках. Нечеловеческим усилием воли он заставил себя чуть оторваться, переместив центр тяжести. И почувствовал, что скала покорится. Рывок – и он перебросил ногу, подтянувшись на руке и одновременно зацепившись пальцами другой за найденную вслепую небольшую трещинку.

И вот он уже быстро стал карабкаться вверх, словно сама скала указывала путь, а ему только оставалось хвататься за протянутую каменную руку и взбираться на подставленную скальную спину.

Уступы нависали прямо над головой, но человек двигался уверенно, периодически смещаясь, и каждый раз оказываясь всё выше. Только когда последний подъём был преодолён, он почувствовал, как онемели пальцы, спину свело, мышцы рук гудели, ноги подрагивали.

Он поднялся на вершину скалы. Напряжение постепенно отпускало. Стоя в полный рост на щётке жёсткой травы, он уже не чувствовал себя песчинкой, как у подножия или как там, в городе. В городе, где воздух заполнен выхлопами автомобилей, шумом, духотой, мельтешением…

Здесь же была тишина, умиротворение. И свобода. Полная свобода. Ветер вился вокруг, трепал волосы, майку, подныривая под локти, обвивая тело. Человек вдохнул чистейший разряженный горный воздух, и его победный клич устремился куда-то в толщу облаков. Он был полноправной частью этого бескрайнего мира, где небо почти лежало на его плечах. А там, внизу, плескалось море, и волны бились о скалы…

Каждое его движение было выверено. Его руки, превращающие грубые куски дерева в предметы интерьера, были подобны рукам скрипача, смычок которого рождает музыкальное произведение.

Именно Константину поручали делать разметку под отверстия и крепежи на готовых деталях. А сборку он производил так ловко и быстро, что опытные мастера только диву давались.

В перерыве семейные принялись доставать из пакетов собранные жёнами обеды, парень же обычно брал что-то из фастфуда в магазинчике напротив или беляш сомнительного вида в ларьке за углом – молодой желудок пока справлялся. Сегодня Костя выбрал второй вариант.

Иногда он просто выходил покурить на поверхность. Вдыхал воздух, прикуривал, затягивался и, выпуская струйку дыма, щурился на бликовавшее в луже солнце, где плескалась стайка воробьёв. Раздавив окурок носком кеда, он снова спускался вниз по выщербленным кое-где массивным ступеням лестницы.

В полосках света, проникающих через узкое оконце под самым потолком, двигались частички пыли. Косте чудилось, что там идёт какая-то своя жизнь, параллельный мир. Он опять вспомнил про сон…

Что же ему снилось? Какой-то простор, невероятное ощущение восторга… Но шум мешал сосредоточиться. В подвале почти постоянно стоял гул работающих станков. В редкие мгновения затишья с улицы доносилось дребезжание спешащего трамвая, шум автомобилей да лай собак.

Незаметно рабочий день подошёл к концу, и мебельщики потянулись к выходу.

– Костян, ты чего, уснул там? Мы по пиву. Ты с нами? – донеслось с лестницы.

Костя вздрогнул и отмахнулся:

– Не, мужики, дела… пройдусь.

На самом деле он уже не первый вечер задерживался после работы. Он мастерил табуретку. Но не обычную, стандартную, а совершенно удивительную – с круглым сиденьем, гнутыми резными ножками тёмного дерева и потайным ящичком для хранения. Он сам нарисовал чертёж, придумал конфигурацию деталей, подобрал материал. Показал эскиз хозяину, но тот лишь махнул рукой. Мол, не выгодно, долго возиться, большие затраты. То ли дело по-быстрому выпускать стандартные изделия.

Тогда Костя решил всё-таки самостоятельно изготовить уникальную вещь, купил на свои необходимые материалы, в надежде, что когда начальник увидит его шедевр, передумает, и они перейдут на новое производство. А там, глядишь, ещё какие мысли появятся.

Проектов было полно, да вот хозяин пока их не одобрил – ни собственноручный чертёж табурета-стремянки – удобнейшая вещь, убеждал Костик (начальник смотрел неодобрительно)… Ни детского табурета с маленькими выдвижными колёсиками – «Ты, чего, в игрушки не наигрался?». Но не таков был Константин, чтобы опускать руки. Голова его фонтанировала идеями. Конечно, не фонтаны Петергофа, но и не пересыхающий ручей.

Табурет был почти готов. Да, это была вещь! Константин очень аккуратно обработал сиденье фрезом, прошёлся наждачкой, сдул мелкие частицы, осмотрел со всех сторон, поднеся к глазам, и принялся делать разметку в местах крепления ножек.

Ножки лежали тут же. Сколько времени он потратил, придавая им нужную форму, выпиливая резьбу, постоянно что-то подправляя, пока не остался доволен результатом.

Сейчас же нанёс разметку в местах креплений, высверлил отверстия и принялся собирать табурет. Его рука была точна, но ошибиться было нельзя. Хотелось, чтобы его работу оценили по достоинству. Он склонился над каркасом, укрепляя сиденье. Оставалось покрыть лаком.

Костя поднял табурет и вертел его и так, и эдак, любуясь своим произведением и, в то же время, придирчиво его осматривая. И тут только почувствовал, как устал.

Вдруг какой-то странный звук донёсся через узкое окно с улицы. Парень поднял глаза – там было уже совсем темно. Сколько же времени он так просидел? Он встал на стремянку – в круглосуточном магазине напротив что-то происходило. Но через маленькое окно разглядеть было невозможно. Костя попытался подтянуться и приникнуть ближе.

Двери были стеклянные и, наконец, он увидел… Продавщица вжалась в стену, над ней нависал человек в маске. Костя ринулся наверх из подвала. Холодный ночной воздух вмиг проник за ворот, парень невольно поёжился. Было совершенно темно, в глухом переулке не было ни одного фонаря, не было тут и жилого дома, окна которого давали бы освещение.

Константин пробежал за кустами, из-под ног шмыгнула в сторону кошка. Он остановился за углом здания и услышал какие-то приглушённые голоса. И тут только увидел, что так и сжимает в руке табурет. Вот балбес, надо было взять телефон… Костя в раздражении на самого себя прислонился лбом к холодной стене.

Что делать? Бежать обратно? Вызывать полицию? Вряд ли это понравится хозяину, снимавшему подвал полулегально. Да и времени, похоже, нет…

В этот миг дверь брякнула, и налётчик выволок женщину, зажав ей рот. Та еле перебирала ногами. Тётка споткнулась и стала заваливаться. Грабитель отвёл руку, и… Костя оторопел – в руке было оружие. В луче света от магазина он отчётливо это увидел.

Совершенно неосознанно Костя сделал два шага из укрытия к спине бандита в тёмной куртке и обрушил на его голову свой изысканный табурет. Звук получился глухой. Голова, видимо, была крепкая – сиденье лопнуло, каркас треснул, и вся конструкция развалилась. Во все стороны полетели деревяшки.

Налётчик, не успев охнуть, ткнулся лицом в асфальт, пистолет, или что там это было, выпал и проскрежетал в темноту дороги. Бледная продавщица, видимо, потеряв дар речи, только вращала глазами и разевала рот, пытаясь что-то сказать.

Костя шагнул ей навстречу, но вдруг голова его качнулась назад, и он неожиданно изменил траекторию, почувствовав только резкий удар в лицо. Он не знал, что в припаркованной машине с выключенными фарами сидел сообщник налётчика.

Костя, вскинув руки, упал на спину и схватился пальцами за переносицу. Он никак не мог встать. Едва различимый силуэт второго нависал над ним…

– Стоять! Р-ру-к-ки в гору! – голос был явно женский. Пронеслась мысль, что у него галлюцинации, и тут…

Звук выстрела был таким громким, что заложило уши. Мастер табуретов прирос к месту, а когда открыл глаза, перед взором предстала поразительная картина. Давешняя тётка, сжимая двумя руками ствол, держала на прицеле второго бандита. Когда она успела подобрать оружие?.. Видимо, пока сам он катался в пыли.

Наряд полиции прибыл довольно быстро. Похоже, когда продавщицу вытаскивали из магазина, она успела нажать тревожную кнопку. Налётчиков забрали. Оказалось, что этот «дуэт» промышлял в городе уже не одну неделю.

Пока стражи порядка совершали необходимые действия, женщина и парень пытались понемногу прийти в себя.

– Круто вы его… – только и смог сказать Костя, а про себя подумал: "Затаскают теперь…".

– Ерунда, тебе спасибо, парень. Если бы не ты… Они же, паразиты, всю кассу у меня выгребли. А я что… занималась стрельбой по молодости. Тот ведь на тебя с ножом пошёл, пришлось… по колёсам… Раньше-то я лучше стреляла, – добавила женщина и, отвернувшись, вздохнула. – Жалко… Красивая была.

– Да вы и сейчас очень даже, – промямлил Костик.

Тётка принялась хохотать, видать, её отпустило или, наоборот, от стресса, а, просмеявшись, ответила:

– Я не про себя, про неё.

Костя проследил за взглядом продавщицы – в пыли валялось то, что осталось от его замечательной табуретки, и улыбнулся:

– Ничего, новую сделаю!

По легенде в незапамятные времена в этих местах обитал огромный летающий змей. Он повелевал приливами, дождями и ветром. Местные племена почитали его, ведь дракон следил за ураганами, не позволял слишком сильно разливаться рекам, а ливням – затапливать угодья, низвергая из своей клыкастой пасти огненную лаву и осушивая наводнения. Говорили, что он даже останавливал неприятеля, сметая войско своими мощными кожистыми крыльями. Однажды в селении случился страшный пожар. Огонь, возникший по вине одного нерадивого хозяина, удалось потушить, хотя и пострадало несколько дворов. Но люди забыли о добрых делах и защите дракона, обвинив его в поджоге, и решили покончить со змеем. Когда в очередной раз тот поднялся в воздух, жители обрушили на него сотни стрел и каменьев. Крылья дракона лопнули, и он упал с большой высоты на камни, разбившись… Мёртвая пасть его была разинута, он будто что-то пытался сказать предавшим его людям.

С тех пор на этом месте образовалась пещера, очертания которой напоминали контуры драконьего тела, а вход – голову гигантского ящера, оскаленную острыми зубами. На деревню одно за другим с той поры посыпались несчастья, ведь защиты больше не было. Жители пытались задобрить гиганта, принося добытые в сражениях немногочисленные богатства и сокровища, но пасть поглощала дары безмолвно и безвозвратно. В конце концов селение исчезло с лица Земли, а к пещере то и дело наведывались искатели клада, но пока никому не удалось его обнаружить.

Проводник рассказывал, что система залов и лабиринтов здесь огромна, что она не изучена полностью до сих пор. Цепочка людей потянулась внутрь, будто в раскрытую пасть доисторической рептилии.

Глеб, как и все, был в удобной обуви и куртке – это было оговорено заранее, ведь внутри было довольно холодно и влажно.

Несколько залов, соединённых каменными галереями, они прошли довольно быстро. В самых первых были выставлены предметы быта доисторических людей – глиняная незамысловатая посуда, черепа и шкуры животных, жернова, сделанные из камня. Иногда приходилось низко нагибаться – сверху тут и там свешивались сталактиты, похожие на зубья. Осторожно переступая по мокрым камням, он вместе с группой переходил в следующий зал, который неожиданно оказался огромным.

По всему периметру в стенах, покрытых известняком, пролегли глубокие поперечные трещины, отделяющие верхние пласты от нижних. С пола величественно поднимались столбы сталагмитов из полупрозрачной породы. Экскурсовод долго рассказывал, как они образуются из осаждающихся минералов, и обращал внимание на необычные формы и рельефы. Действительно, было на что посмотреть.

Будто загадочные изваяния, некоторые, походившие на фигуры людей, другие – на каких-то странных существ, взирали безмолвно пустыми лицами на толпившихся вокруг туристов. Одни словно присели ненадолго отдохнуть после трудной дороги, другие стояли в полный рост, как-то ссутулившись или задрав покатые плечи и наклонив квадратные головы.

Глеб непроизвольно протянул руку к одной «фигуре», но проводник тут же сделал запрещающий жест, мол, трогать нельзя ни в коем случае – это может повлиять на их рост или даже изменить цвет.

Путешествие по лабиринтам продолжалось. В следующей части пещеры вместо камня и породы стены образовывали толстенные пласты глины. На одной стороне виднелись причудливые изображения. Откуда они появились, кто и когда их создал… Он так погрузился в созерцание линий, буквально приковавших взгляд, что не услышал слов проводника.

Где-то внизу текла подземная речушка. Через широкую трещину в полу можно было увидеть её прозрачную воду, которая бежала змеёй практически беззвучно.

В сумраке пещеры тут и там вспыхивали точки искусственного освещения, оборудованного для туристов. Но даже этот элемент цивилизации не мешал путникам ощутить себя словно в ином измерении.

Пещера, допустившая людей в своё нутро, холодно открывала за каждым поворотом всё новые и новые залы. Стены и своды были покрыты целыми ансамблями то редких, то массивных карстовых форм. Одни породы были гладкими и выпуклыми, другие представляли собой нечто, похожее на каменную драпировку.

Экскурсовод продолжал вещать о геологических особенностях пещеры, перечислял названия залов, рассказывал их историю, обращал внимание на особо интересные экспонаты, если можно так назвать природные творения. И вдруг, сделав несколько шагов по очередной галерее, путешественники очутились в совершенно необычном месте. Низкие своды резко ушли вверх – и перед взорами людей предстал круглый зал с множеством камней. Отвесные стены смыкались на огромной высоте, образуя подобие купола. Высоченные столбы из камня, напоминающие по форме трубы, были похожи на рукотворное чудо.

Вдруг на одной из поверхностей в самом верху почудилось какое-то движение… В ту же секунду отделилась тень, и зловещее существо бесшумно заскользило над головами, расправив перепончатые крылья. Одна из женщин ахнула.

– Летучая мышь! Как? В таком подземелье, без света и жизни…

– Да, в этом зале, где не такая сильная влажность и больше воздуха, они, действительно обитают, – ответил экскурсовод, успокаивая публику.

Они ступали по волнообразному полу – проводник что-то говорил о застывшей породе известняка. Здесь было не так сумрачно, тем более пол и колонны были значительно светлее, чем в прочих местах.

Глеба поразило то, что жизнь в пещере будто была, но по каким-то причинам застыла. И казалось, вот-вот эти каменные изваяния оживут и придут в движение… Его манило дальше и дальше, словно там должны были открыться неведомые загадки, спрятанная от посторонних глаз пещерная жизнь, а, возможно, и ответы на извечные вопросы.

И тут экскурсовод объявил, что путешествие закончено, надо выбираться на поверхность. Но для небольшой группы избранных смельчаков предстоит исследование самого интересного участка. Туда могут отправиться те, кто готов к экстриму в затопленной водой части пещеры, кто в силах карабкаться по камням, дабы увидеть настоящее сокровище – грот с изумительными, поражающими красотой сталактитами.

Глеб, заворожённый увиденным, сделал шаг вперёд. Его спросили, хорошо ли он плавает, нет ли панических атак, проблем с дыханием и давлением. Нет, он абсолютно здоров. Приятели, с которыми они проводили время в горах, не разделили его рвения, пытались отговорить. Но он чувствовал, что хочет попробовать свои силы…

С детства он был привычен к прогулкам по пересечённой местности, к тяжести рюкзака за спиной и ночёвке в палатке – родители были любителями походов по лесным массивам и горам и всюду таскали за собой сына. Глеб любил запах костра и потрескиванье сухих поленьев, пряный травяной дух и темноту неба, прошитого далёкими звёздами. Дядя его, к тому же, был спелеологом, и в студенческие годы он несколько раз проходил с ним несложные маршруты. Тогда он не особенно вдохновился пещерами, а вот сейчас чувствовал, что ему ещё рано покидать «Пасть дракона».

Но группа экстремалов не торопилась принимать его в свои ряды. Они с сомнением взирали на худощавого парня – загорелся, наслушавшись местных небылиц, но, как он поведёт себя при прохождении сложного маршрута, по ходу которого возможны обвалы, затопления, возникновение различного рода препятствий – колодцев, узких щелей, завалов и тому подобного…

Однако тот толково ответил на все вопросы, видно было, что разбирается в снаряжении. И ему было дано добро. Новичку выдали необходимую амуницию, фонарь и каску для защиты от ударов о стены и возможного падения камней. Обувь и одежда были подходящими. При себе опытные спелеологи имели всё, что нужно: устройство для спуска и подъёма, пробойники для отверстий в породе под крепёжные элементы, спиты для крепления верёвки к стене, болты-анкеры, карабины, страховку. Естественно, карту, компас и ещё какие-то инструменты, а также средства связи, батарейки, аптечку и питьевую воду.

Тщательно всё перепроверив, группа выдвинулась в путь. Сухопутный маршрут завершился в этой части пещеры. Дальше нужно было отправляться на резиновой лодке по извилистой подземной речке. В группе смельчаков было пять человек, включая самого Глеба. Возглавлял её опытный спелеолог, мужчина лет 35-ти. Была и одна девушка, оказавшаяся любительницей исследования подземных лабиринтов.

Тут же развернули и накачали лодки, обвязанные леером из шнура по периметру бортов, и люди погрузились в них. На носу и корме каждой имелись кольца для крепления верёвок и маневрирования. Предстояло преодолеть один из сифонов – узкий ход, где между поверхностью реки и тяжёлым каменным сводом имелась прослойка воздуха, свободного пространства.

Сказать, что плыть было не просто, не сказать ничего. Река, протекающая в каменном коридоре, была довольно узкой. Лодки цеплялись бортами за выступы пещеры. Нужно было прикладывать немалые усилия, чтобы продвигаться вперёд. К тому же, гребцам приходилось постоянно пригибаться в тесном тоннеле, где свод нависал прямо над головами. Глеб несколько раз приложился каской, и на него обернулись.

По ходу движения то и дело раздавались лёгкие всплески – от падающих камешков и песчинок. Неожиданно первая лодка застряла в узком колодце, и старший группы никак не мог развернуть своё плавсредство. Наконец, ему это удалось, и уже через пару мгновений он подал знак рукой – пригнуться ниже. Ещё более тесный коридор с очень узким потолком будто втягивал с неохотой лодки с людьми, дерзнувшими заглянуть в глотку дракона.

И вот тут Глеба накрыло. В прямом и переносном смысле. Он вдруг понял, что лезть туда ему совершенно не хочется. Зачем он это сделал, почему не послушал друзей? Стало труднее дышать, было очень сыро и зябко. Руки застыли то ли от холода, то ли от страха. Но взглянув на девушку (кажется, её звали Алисой), он почувствовал укол самолюбия. Она, казалось, была совершенно бесстрастна, только методично выполняла свою работу, помогая протискивать лодку в пещерное горло. «Прямо Алиса в стране чудес», – хмыкнул про себя Глеб и налёг на весло.

Путникам пришлось практически распластаться. Казалось, что нависающий потолок с острыми выступами вот-вот ухнет на их головы и потопит в холодной подземной реке. Наконец, первый из трудных участков был преодолён. Они, если так можно выразиться, ступили на берег, а вернее, поднялись по колодцу, имевшему крепления для верёвок. Глеб не отставал, работая руками и ногами, ведь ему хотелось поскорее покинуть реку, текущую в каменной глотке.

Группа отправилась дальше. Мужчины и девушка пробирались по обвальным залам, преодолевая уступы, карнизы, глыбовые навалы, помогая друг другу. То поднимаясь по шахтам, выложенным ребристой породой, то спускаясь в сужениях-калибрах, переходя из одного подземного колодца в другой. Глеб даже представить не мог, сколько здесь лабиринтов, он давно потерял счёт времени, оно просто остановилось, замерло, как та драконья голова тысячелетия назад.

Сумрак и тишина действовали угнетающе. Свешивающиеся с потолка сталактиты уже не вдохновляли, а только будто давили на плечи парня и спину. Казалось, миг, и они вонзят свои острые зубы в плоть человека. Он вдруг почувствовал, что как-то… теряется в пространстве пещеры. Нет, вокруг были стены, камни были сверху и снизу, и от того было не ясно, то ли он стоит на ногах, то ли свешивается вниз головой.

Перед глазами проплывали своды, сложенные из белого и красноватого песчаника, бледно-зеленоватого известняка. Вдруг пласты породы задрожали и поехали в сторону, открывая пространство. Глеб замер на миг и коснулся ладонью лба, прогоняя наваждение. А когда открыл глаза, Алиса протягивал ему бутылку с водой. Он жадно сделал пару глотков и окончательно пришёл в себя. Оказалось, они добрались до большого зала и собираются устроить привал.

У группы были с собой и спальники, и запас продуктов, и всё, что нужно для приготовления еды в походных условиях. Ведь, как ему объяснили, в пещере может случиться всякое, можно оказаться запертым в каменном склепе, потому нужно быть готовым выживать в подземном лабиринте.

Опустившись и с наслаждением вытянув натруженные ноги, Глеб прислушивался к тихим разговорам спелеологов, скорее, чтобы остаться в ясном сознании, не зацикливаясь на окружающем «ландшафте». Отдохнувшая и набравшаяся сил группа двинулась дальше, готовая к очередному рывку.

На их пути вновь возникла подземная река. Тут участок был небольшой – всего несколько метров, но преодолеть его можно было только вплавь. Всем выдали гидрокостюмы. Над полоской воды, слабо шелестевшей в каменном желобе, была протянута верёвка, держась за которую следовало плыть на спине.

Глеб поначалу запаниковал, но, на удивление, более-менее спокойно преодолел дистанцию. Свет, отражённый от воды, рисовал на выступе свода удивительной красоты картины. Парень почувствовал себя дайвером, и даже несколько отдохнул, расправив спину. Потом люди снова карабкались по каким-то выступам в пещерном чреве и скоро выбрались на небольшую площадку.

Гидрокостюмы сменились прежней одеждой, которую тоже переправили по реке. Глеб заметил, что выражения лиц экстремалов стали как-то собранней, а движения – сосредоточенней. Он нутром почувствовал, что впереди самый сложный участок. Страха не было. Он тоже внутренне подобрался и просто делал то же, что все, стараясь следовать указаниям старшего группы.

Перед ними была щель, так называемая «щука», или «щучка» – длинный и невероятно узкий лаз, для преодоления которого нужна не только физическая ловкость, но и запас терпения и недюжинного хладнокровия. Старший объяснил, как двигаться, протягивая себя вперёд, и проходчики друг за другом стали протискиваться в пещерное нёбо.

Двигались, отталкиваясь одними пальцами ног, а пальцами рук отыскивая зацепы, хватаясь за них, подтягиваясь, изгибаясь и протаскивая себя в каменную «щуку». Глеба, как новичка поставили третьим в цепочке. Мало-помалу он приспособился к движению в щели, хотя было ужасно неудобно продираться между пластами породы, натыкаясь на зазубрины камней. Воздуха не хватало; казалось, что он попал в гигантский жернов, и пещерная мясорубка прокрутит его, выплюнув с презрением фарш.

И вдруг… он понял, что всё… Дальше не проходит. Слишком тесно. Стоп. Он ещё не успел запаниковать, а только попробовал чуть повернуться. Но ничего не вышло. За ним шла Алиса. Сообщить ей, что не может сдвинуться? Нет, это совершенно не годилось. Его проинструктировали, что обратного хода нет. Нет…

Глеб попытался немного сместиться назад, одежда стала задираться, и он оказался в ловушке, подумав тут же: «Какой дурак! Говорили же, задний ход давать нельзя – цепляться не получится, куртка наползёт на горло…». Он потихоньку стал сообщать впереди идущим, что не проходит. Старший, чтобы разрядить обстановку и как-то подбодрить новичка, преувеличенно бодрым голосом стал давать какие-то советы и вроде даже шутил. Но Глеб его не слышал…

Каменные пассатижи зажали его. Почудилось, что дракон наступил массивной лапой на грудь и наклонил оскаленную пасть над головой беспомощного человека. Никак не получалось вдохнуть. Глебу показалось, что он ощущает огненно-смрадное дыхание чудовища. Каска мешала, испарина стекала по лбу, заливая глаза. Но самое ужасное, что щупальца страха уже поползли от ступней вверх и тянулись к грудной клетке.

Глебу нестерпимо хотелось встать, распрямить грудь и плечи, вдохнуть свежего воздуха, ощутить дуновение ветра. Перед глазами расплывались цветные круги. Какого… он полез в эту пещеру, кому доказать и что?..

И тут до него, наконец, донеслись слова руководителя группы: «…чуть назад и расстегнуть куртку». Парень сжал кулак: вот она, здесь, его воля! Соберись! Он пошевелился, разгоняя кровь, заставляя работать мышцы, и почувствовал, что слегка сдвинулся. Потом дотянулся до замка-молнии, протащив его немного вниз. Стало как будто легче дышать.

И рванулся из всех сил вперёд. Не в отчаянии, нет. А собравшись, сосредоточившись на своей задаче. С холодной головой. Ещё рывок, второй, третий…

И у него получилось! Он протиснулся, ободрав о камни грудь, исцарапав пальцы. Выбрался сам, и остальные протиснулись вслед за ним. Из горла Глеба непроизвольно вырвался глуховатый стон, парень закашлялся, но всё-таки успел наклониться и протянуть руку Алисе.

Как же здорово было подняться на ноги, пусть и в подземелье, и вновь обрести способность двигаться и дышать… Его ободряюще хлопали по плечам, пожимали руку:

– Молоток! С боевым крещением! Ну, наш ты теперь, парень, наш!

А он до сих пор не верил, что выбрался и почти не чувствовал боли, кожу только слегка саднило, да будто звенели натянувшиеся жилы.

Оставалось совсем немного до цели их маршрута. И вот они очутились в поистине сказочном гроте. Он образовался когда-то в результате обрушения породы, которую унесло водотоком. Те, кто был здесь впервые, как и Глеб, ахнули…

Узкая расщелина вдруг обернулась широким входом. Где-то внизу плескался подземный водоём. Над ними был сводчатый потолок, с которого свисали и светились затейливые сталактиты будто каменные шторы – фантастический рельеф и фигуры, что образовались под действием воды и известняка. Сама природа творила подобно художнику и скульптору, создавая удивительные композиции.

Пещера, словно испытав людей, допустила их к своим тайнам. Глеб чувствовал себя причастным к этой группе, к чему-то важному. Сказочный грот, увиденное в нём, было своего рода наградой этим людям. Но не только из-за подземных красот… он понял сегодня многое. Нет, не зря он отправился в «Пасть дракона», не зря проделал этот полный опасностей путь…

Когда они выбрались из пещеры, уже начинало смеркаться. Глеб опустился на один из валунов и думал о том, как прекрасно дышать полной грудью, провожать летний вечер, слушать шелест ветра – звуки, которые поглотила пещера, снова вернулись.

Где-то там, внизу, раскинулся палаточный лагерь. Глеб обернулся и увидел Алису – она тоже отдыхала неподалёку. «Какие у неё глубокие серые глаза, – подумал Глеб. – Надо же, совсем девчонка, а какая сильная, бесстрашная».

Прожитый день клонился к закату, солнце медленно катилось за горизонт.

А вечером солнце садится, и на снегу проступают длинные тени от стволов и фигур людей, а небо из голубого порой окрашивается чуть сиреневым. Солнце даже ещё не зашло, когда появляется луна (хотя… мне всегда нравился тонкий месяц). Когда же темнота сгущается, начинают зажигаться звёзды. Не знаю, как кто, а я всегда чувствовал себя частичкой чего-то огромного и важного, будто не только я смотрю на звёзды, но и они смотрят на меня со своей невероятной высоты…

Мне очень нравились птицы. Никто не мог бы сказать, как я улавливал звуки, но я любил слушать музыку. Нет, в парке зимой она не звучала, но я различал мелодии во многих обыденных вещах, будь то шелест ветерка и голос бурана, детский переливчатый смех и басовитый тембр взрослого, карканье вороны и щебетанье синички.

Наверное, и вам доводилось любоваться синицами, бойкими и весёлыми – лимонное брюшко и белые щёчки, тёмная спинка с отливом, на голове – будто шапочка. А как они летают – махнут несколько раз маленькими крылышками, а потом летят, словно по инерции.

В наш парк из леса перебралась целая стая синиц, с одной из птах я и подружился – синица садилась на мою руку или даже прямо на голову и цепко держалась загнутыми коготками. Не смотрите, что птичка маленькая – лапки у неё сильные! Она рассказывала, что интересного происходит в округе, или же просто пела свою песенку. Синица, это вам не сорока, которая трещит без умолку.

Трескотню сороки слушать устанешь, а летают они красиво – вон какой размах крыльев. А ещё я обратил внимание, что они очень любопытные и умные. Как-то через парк шла торопливо девушка. Не знаю, может, на свидание спешила… Вдруг у неё зазвонил телефон. Она остановилась, открыла сумочку и долго там копошилась, видимо, не могла его найти. И обронила круглое зеркальце. Девушка, ничего не заметив, пошла дальше. А сорока тут же подскочила к блестящему предмету, схватила его и была такова. Я потом увидел, что она пристроила зеркальце к стволу и долго перед ним красовалась, рассматривая своё отражение. Другие птицы не могли понять, чем она занята.

Родная душа

Через пару дней на поляне в парке появились и другие снеговики. В общем, я обзавёлся «роднёй», ну, или друзьями.

Мы даже стали общаться. Конечно, мы не могли, как люди, крикнуть: «Привет, дружище! Как поживаешь?». Но мы разговаривали на своём снеговиковском языке.

Вижу, ваши брови поползли вверх. Уверены, что нет такого языка?.. Я заметил, что люди очень часто убеждены в вещах, в которых мало смыслят. Или попросту не хотят посмотреть дальше своего сознания. Уж извините.

Мы, снеговики, смотрели друг на друга кто глазами-пуговками, кто разноцветными лоскутками, кто камешками и даже большими бусинами, а некоторые – просто нарисованными краской. У одного из наших собратьев были самые настоящие, пусть и старые, очки, за что он получил прозвище «Профессор».

Каждое утро, мы, как положено, приветствовали друг друга, а нас приветствовал дворник, дед Семён, который исправно спозаранку приходил убирать территорию.

Вскоре в нашем парке появилась…Она. Только не говорите – Снежная баба… Я готов был драться с тем, кто бы её так назвал.

Просто вдруг я Её увидел. Она как-то выделялась среди прочих, не могу сказать, чем именно. Но Она была такая…трогательная в своей шляпке с вуалью. Да-да! Вы мне не верите? Только представьте – снеговик в шляпке с вуалью…

У Неё были очень красивые глаза из каких-то продолговатых синих пуговок. На шее – шелковый шарфик. И руки… Изящные тонкие руки. И смотрела Она, как мне казалось, не прямо, как обычно радостно таращатся снеговики, а чуть в сторону, немного потупившись, будто смущалась.

Мы познакомились. Да, а что тут удивительного?.. Я, наверное, тоже смущался, не зная, как с Ней заговорить. Конечно, я не мог сказать: «Привет!», «Как дела?», «Не подскажете, как пройти в библиотеку/на такую-то улицу/к такому-то дому» или ещё что-то подобное. Мы разговаривали глазами, иногда – руками-веточками, а ещё с помощью птички-синички.

Птаха сначала подлетала ко мне, а затем к Ней, и передавала мои слова и даже небольшие подарочки. Я бы и не догадался сам, а синичка объяснила, что, когда ухаживаешь, нужно оказывать знаки внимания. Да уж… непростая эта наука…

Я просил птичку, и она вручала от меня ягодки рябины, еловую веточку, бусину, оторвавшуюся от чьей-то варежки или шапки. Снежная дама всегда смущалась, передавала «спасибо», «очень приятно» и просила не беспокоиться. Я заметил, что Она тоже любит наблюдать восход солнца, смотреть в небо, усыпанное звёздами. Мы вместе, не сговариваясь, слушали хруст снега и пение птиц, понимая друг друга без слов… Она была такая… Моя. Вот и всё.

Тот день не выделялся чем-то особенным. Если бы я знал, что всё это случится… Начали сгущаться сумерки, и небо стало тёмно-синим. Она заметила, что шарф мой совсем размотался, и попросила птиц завязать его как следует – вот же беспокойная… Мы собирались, как обычно, любоваться звёздным небом. И тут в парке появилась эта компания.

Я увидел разбитных парней, что шли по дорожке на нетвёрдых ногах и гоготали. Когда они приблизились, то начали пихать друг друга, тыкать в сторону Моей дамы руками с зажатыми в них пивными бутылками. Что-то их сильно развеселило.

Один из парней отделился от приятелей и вдруг, со всего размаха пнул ногой… Во все стороны полетели комки снега. А он всё пинал и пинал.

Я был бессилен там, приросший морозом к своему месту, раз и навсегда в этом парке. Я не мог ни оттолкнуть его, ни броситься наперерез, чтобы защитить Её. Даже отвернуться, даже просто закрыть глаза. Можете вы это понять?! Я только смотрел и смотрел…

Парни окликнули его, и они пошли дальше. На бесформенной куче осталась лежать шляпка с наполовину оторванной вуалью. Нелепая картина. Ветер трепал её и будто бил меня по щекам. Я почувствовал, что там, внутри меня, что-то треснуло и надломилось. Сам я словно окаменел, не слышал и не видел ничего вокруг.

Раздумья

Мне приходит мысль (представьте, что и снеговиков время от времени посещают мысли), что человек устроен очень странно. Природа наделила его всем: руками и ногами, слухом и зрением. Имея ноги, он мог бы отправиться далеко-далеко, в другие края (в отличие от нас, снеговиков, вынужденных торчать на одном месте).

Имея руки, человек мог бы создавать что-нибудь, гладить ребёнка по голове, здороваться с другом, обнимать близкого человека. А порой вместо этого он разрушает то, что создали другие или то, что стоит у него на пути. Просто так. Походя. Не задумываясь. Зачем?.. Я так и не нашёл ответа…

На следующее утро сороки унесли шляпку. Я остался совсем один. То есть вокруг были другие снеговики, да и в парке по-прежнему было много людей, но я был одинок.

Никто больше обо мне не волновался. Да и я тоже… Ни о ком. Дни проходили за днями. Синичка только прилетала по-прежнему и весело щебетала, сидя на моей руке-ветке.

Теперь я улыбался только мысленно, когда вспоминал о Ней. По ночам я всё так же смотрел на звёзды, но они теперь казались мне холодно-равнодушными…

Но однажды мне показалось на миг, что где-то там, в вышине, среди звёзд мелькнули глаза Моей дамы, Моей нежной.

И вдруг я понял, что был СЧАСТЛИВ, что это БЫЛО в моей жизни, а ведь выпадает не каждому. Что мир так же прекрасен вокруг, и Она помогла мне это увидеть, ведь наши чувства и мысли тогда ещё, в то счастливое время, будто умножались на два, и мы острее чувствовали то, что другим было не заметно.

Я наконец-то снова стал дышать, улыбаться солнцу и радоваться, когда видел среди звёзд любимые продолговатые глаза-пуговки.

Как-то раз я заметил на дорожке парка двоих – парень и девушка о чём-то спорили. Девушка хмурилась, сердито что-то выговаривала парню, он отвечал ей резко, размахивал руками. По всему было видно, что они ссорятся. Мне стало так жаль эту пару. Я хотел бы им крикнуть, чтобы они остановились, что время, будто песок, сочится сквозь пальцы, что потом они будут жалеть о сказанных словах и обидах… Но разве я мог? Ведь я всего лишь снеговик, которого уже давно никто не замечает.

Ссора накалилась, и девушка, мотнув головой, пошла к выходу из парка. И вдруг парень, повернувшись, увидел меня. И тут ветерок шевельнул мою руку-ветку, словно показывая молодому человеку – беги за ней, останови.

Видимо чем-то я ему приглянулся, только парень неожиданно улыбнулся и вроде даже кивнул мне. Он заспешил вслед за девушкой, а, догнав, обнял за плечи и развернул к себе. Она поначалу отстранилась, что-то опять начала выговаривать, а он показал на меня. Я, конечно же, расплылся в улыбке. Ну, разумеется, насколько это может сделать видавший виды снеговик.

Думаю, к тому времени я потерял прежний лоск, но… Вы не поверите! Девушка тоже улыбнулась. Сначала вроде бы нехотя, а потом они уже смеялись вместе. Парень помахал мне рукой, и они, обнявшись, не спеша, пошли по дорожке. Я снова был счастлив…

Моё одиночество скрашивал дворник дед Семён. Синичка теперь прилетала редко, сказав, что ей скоро строить гнездо. А дед Семён, напротив, искал моего общества. Он подходил с утра с огромной лопатой и сокрушался:

– Вишь ты, приятель, сколько снегу нынче навалило! Тудыть его в качель, – кивал дворник головой. – Я что им, трактор что ли… (кому – им, он не уточнял). Лопата у меня что, казённая?!

Я думал, что именно казённая, но, видимо, это было не важно. По понятным причинам ответить деду Семёну я не мог, да этого и не требовалось.

– Это ж какой потоп-то будет! А техники не дождёшься… Ээ-э-х! – махал старик рукой и принимался снова расчищать дорожки.

Весна

Снег в парке уже не выглядел таким белым и пушистым, он становился бугристым, на ровной поверхности появлялись ямки, будто взбитые сливки стали оседать, теряя наполнявшие их пузырьки воздуха. Иногда город накрывала волна снегопада, и на какое-то время казалось, что всё будет, как прежде. Но зима уже отступала.

Вскоре я заметил, что мир вокруг начал меняться. Будто бы звонче пели птицы, смеялись дети, у людей как-то по-другому заблестели глаза, и всё вокруг пришло в какое-то движение.

Да, и ещё… Солнце. Оно теперь выпускало свои лучи, длиннее прежних, и как-то припекало сильнее. Я впервые ощутил, что мне становится очень тепло, даже слишком. Приходилось порой утирать пот со лба.

Ещё тут и там громоздились снежные горы, но постепенно они проседали. А хруст снега под ногами прохожих, который я так любил слушать, и вовсе исчез. Я почувствовал запах весны, отовсюду доносился её голос…

Когда я впервые увидел ручейки, то очень удивился. Весело побежала мутная вода по дорожке парка, стекая из сугробов, отброшенных лопатой деда Семёна.

Снеговики как-то потускнели и потемнели. У одного из наших будто подкосились ноги… А через день он упал ничком. Мы ещё старались бодриться, но приближение чего-то нам неведомого уже вовсю витало в воздухе.

Да и небо стало другим – ярким, распахнутым. Облака, плывшие по нему, приобретали причудливые формы. То будто косяк воротившихся в родные места птиц – они были нарисованы на синем полотне штрихами. То олень, парящий в вышине. То изгиб женской фигуры с простёртыми руками над облаком пышных волос. Всё вокруг новым стало для меня.

С каждым днём становилось теплее и нестерпимее для нас, снеговиков. Говорили, что на улицах города уже кругом лужи, но в парке, среди деревьев, снег ещё держался.

Я чувствовал, что трещина, образовавшаяся внутри, расширяется, но боли и страха не было. Ежедневно кто-нибудь из наших таял. Было горько смотреть, как крепкий прежде снеговик, сверкавший белизной, превращается в серую массу, оседает и сливается постепенно с потоками талой воды…

Я старался успеть получше узнать этот мир, впитать его краски и звуки, наполниться его гомоном и благоуханием. Не знаю, почему я простоял дольше других. Дольше всех в этом парке. Возможно, меня защищала тень от раскидистого дерева, а, может, дед Семён, каждое утро возникавший передо мной со своей широкой лопатой.

В конце концов, мне стало очень сыро на своём месте. Согласитесь, что мало приятного, когда под ноги течёт вода. Но уйти, как вы понимаете, я не мог… К тому же я довольно сильно просел и немного сместился набок.

…Когда бурный поток подхватил меня, все три комка снега, я уже знал, что так и должно быть, я отправился в путь. Влекомый стихией, я успел увидеть и небо, и солнце, и верхушки парковых деревьев. Мне кажется, я даже махнул им своими веточками. Я знал, что растаял, что стал водой. И знал также, что часть меня воспарит к облакам, а часть напоит эту землю, просыпающуюся после долгого сна, и я прорасту травой и цветами.

И тогда, набрав побольше воздуха, я крикну: «Любите этот мир, наслаждайтесь его красотой и каждым мгновением, творите добро и дарите радость, берегите друг друга. Я здесь! Я снова с вами…».

Море лежало перед ней необозримым пространством, сверкающим, голубовато-зелёным. И даже берег бухты не мог скрыть его бесконечности. Тысячи солнечных бликов отражались в воде. И всё оно, это бескрайнее море в белых от света барашках, было какое-то живое, дышащее солнцем, прохладой, свежестью, жизнью.

Где-то там, на горизонте, будто раскрашенное акварелью небо стекало, сливаясь с водной стихией, а местами выныривало и уносилось вверх, в пушистые лохмы облаков.

Девушка подставляла лицо солнцу и ветру. Казалось, она вся пронизана ими и прочно стала частью пейзажа. Удивительно, но она даже не пыталась защититься от яркого света. Напротив, она вглядывалась вдаль.

Вдали на волнах покачивалась лодка с парусом. Белый треугольник как будто вырастал из воды. Под таким парусом ушёл в море её брат. Её старший брат.

Она вглядывалась в море, будто вопрошая, где он… Безмолвно шевелила губами и просила ветер направить парус к дому, просила море вернуть его обратно, прибить его лодку к берегу.

Но море молчало. Только волна подкатывала к песку и, отражаясь зелёным, растекалась белой пузырящейся пеной. Только слышался плеск воды и далёкий редкий крик чаек. А ветер метался в бухте, словно манил море заполнить собою всё вокруг и тут же отталкивал, гнал прочь.

Брат

…Когда она была совсем маленькая, бегала за братом по пятам, а он из-за этого называл её «Хвостик». Брал крепко за маленькую пухлую ручку и уводил с улицы в дом:

– Хвостик, побудь дома, мы с ребятами на море, – говорил он строго, а она через несколько мгновений, как он выходил из дома, с куклой под мышкой выбегала следом и мчалась вдогонку.

Она часто вспоминала большие руки брата, которые качали её, баюкая, или подбрасывали высоко-высоко, заставляя сердце замирать от детского восторга.

Брат, можно сказать, заменил ей отца, которого она никогда не знала. Вся мужская работа в доме, которой было немало, легла на его плечи, когда он был ещё мальчишкой. Соседки часто говорили матери, какой хороший у неё сын.

Сын и брат. Брат, который вырезал для неё дудочки, а потом наигрывал незамысловатые мелодии. Приносил с моря удивительной красоты раковины и круглые гладкие камешки, отполированные водой до блеска. Всё это своё нехитрое «богатство» она бережно складывала в подаренную мамой шкатулку с откидывающейся крышкой и замочком – настоящий ларец драгоценностей.

Вчера она тоже приходила на берег, принесла ту самую шкатулку. Присела на корточки у воды, подоткнув подол. Пробежала пальцами по красивому замочку, откинула крышечку и высыпала свои прежние детские ценности на ладонь.

– Вот, – сказала она волне. Та подкатила поближе, словно желая рассмотреть. – Вот это всё, что у меня есть. Это подарил мне брат, давно, когда я была маленькая. Это же твоё, да? Если хочешь, забирай, только принеси его лодку обратно, к дому. Я оставлю себе одну раковину, чтобы услышать твой шёпот, когда он вернётся обратно.

С этими словами она вскочила на ноги, размахнулась и зашвырнула горсть камней и ракушек далеко-далеко. Они рассыпались и тут же погрузились в свою стихию.

Наивная, скажете вы. Может быть… Но иногда нам нужно верить в чудеса. А для этого, хотя бы на миг, мы должны стать, как дети…

Всю ночь она лежала, прижимая ракушку к уху. Но так ничего и не услышала. Она вспоминала, как они с братом ездили на ярмарку. И там он покупал ей разноцветные ленты, конфеты, красивый переливающийся леденец. Жили они небогато, и мать не могла баловать детей сластями. Потому тот леденец казался девочке каким-то сказочным лакомством.

Она впервые тогда каталась на самой настоящей лошади, а брат придерживал её, хотя она вовсе не боялась. А потом они уже вместе кружились на высокой карусели, и у обоих захватывало дух.

Вечерами брат мастерил деревянные корабли. Он зачитывался книгами о моряках и кораблестроителях, часами мог рассматривать карты. А сестрёнку восторгали его самодельные парусники – барки, бригантины, каравеллы, шлюпы, фрегаты, шхуны, яхты. Она выучила их все наизусть. Сестра только и слышала: косой парус, корма, нос… А уж грот-мачта, фок-мачта, бизань-мачта, трисель, топсель – вообще казались ей какими-то заклинаниями.

Когда брат вырос, он стал моряком. Подрядился на рыболовецкое судно и подолгу отсутствовал дома. А возвращался смуглым, с выгоревшими волосами. Он был полностью пропахшим ветром, морем, рыбой, пропитан солнцем и солью.

Он сам выстроил свою лодку, сделал паруса. Ведь это была его мечта с детства. Он отправился в море, уверяя, что справится, что сестра и мама ещё будут им гордиться, что он привезёт им красивые ожерелья, каких нет ни у кого в округе. И ушёл в море…

Ожидание

Вместе с матерью они ждали его возвращения, занимаясь своими делами. Мать была очень хорошей портнихой. А дочь, когда подросла, научилась мастерить шляпки, цветы и разные украшения из соломки, ткани, сухих цветов и трав. Свои изделия девушка сдавала в лавку дамских мелочей в городе. У неё превосходно получались розы, пионы, астры – просто, как живые – они украшали женские головки, ленты, сумочки и поля головных уборов.

Шло время, но брат не возвращался. О плохом они старались не думать…

Будто что-то вспомнив, девушка воскликнула:

– Ожерелье, которое он привезёт, я подарю тебе, ты слышишь?.. Море, ведь ты живое, правда? Ты всё понимаешь…

Девушка наклонилась, коснувшись ладонью воды, она заструилась сквозь пальцы. Потом выпрямилась и в который уже раз вгляделась вдаль. Чья-то лодка всё так же качалась в такт движению волн…

– Нет, это не его парус. Парус брата я узнаю из тысячи других парусов, из любой дали.

Пейзаж

…Внезапно девушка почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Обернувшись, она увидела молодого мужчину. Он чуть улыбнулся и проговорил:

– Нет, пожалуйста, стойте так. Вы… Вы и моя картина, мой морской пейзаж… Вы будто оттуда.

Барышня из-за плеча смотрела во все глаза, не понимая.

– Не бойтесь, я художник. Мою работу выставили первый раз. Вы так долго стояли перед ней…

Девушка, сжимая в руках соломенную шляпку с белой розой в ленте, выглядела смущённой. Она двинулась к выходу из зала галереи изящных искусств. Художник крикнул ей вслед:

– Вам понравилось?

– Да, – девушка остановилась и обернулась на миг. – Просто… я никогда не видела море…

Осенью появлялись у него плоды – похожие на стрекоз плоские крылатки. Они поначалу крепко держались за «отца», птицы их почти не клевали, разве когда появлялись клесты. А потом эти крылатки срывались и улетали далеко-далеко, и Клёну хотелось думать, что где-то там вырастут его дети – упадут в землю семена и станут такими же, как он, красивыми клёнами.

Долго-долго оставался он чаровником, когда прочие растения уже тускнели, когда тут и там возникали осенние лужи, грязь, да и сам город постепенно приобретал серый наряд. На кленовые ладошки падали тяжёлые холодные капли дождя, под их весом листочки трепетали и прогибались.

Но вот уже и листья Клёна по краям бурели, срывались под натиском ветра и падали наземь, уносимые дождевой водой. Ничего не попишешь, такова жизнь, и сам Клён знал, что совсем скоро придут холода, и как бы хороша ни была причёска из резных листьев, а приходится расставаться – скоро выпадет снег.

Пришла зима. Клён совершенно замело. Сначала снежные хлопья лежали на ветвях белой пушистой массой, но с каждым днём их становилось всё больше, белые наросты промерзали на морозе и тяжелели. Клён даже слегка поскрипывал, но переносил стужу и метели довольно стойко.

На соседней берёзе кто-то из жильцов укрепил кормушку, и стайки воробьёв с утра паслись подле, впархивая внутрь и просыпая крошки на снег. Тут же появлялись упитанные голуби, которые в силу комплекции, забраться в кормушку не могли, но расхаживали вокруг берёзы, отгоняя с утоптанной тропинки воробушков.

Этой снежной зимой в городе появилось очень много птиц. Видимо, не могли они прокормиться в лесу, вот и перебрались на время поближе к людям. Во двор даже залетел снегирь. Он тоже подбирался к кормушке, но внутрь забраться не пытался, а расхаживал по снегу в поисках крошек. Красногрудый птах оказался довольно нахальным – распрямлял крылышки и, нападая на воробьёв, отгонял их от «завтрака». Те не связывались с залётным гастролёром, ведь он их крупнее, целее будешь.

Снегирь был совсем один и приноровился сидеть на кленовой ветке. Это же не воробей – такой красоте спрятаться ещё надо уметь. Клён уж ему советовал:

– Эй, Снегирь! Тебе бы к рябине, поближе к её красным терпким ягодам. Вот где можно затеряться!

Но Снегирь только отмахнулся маленьким крылышком:

– Я бы рад, да склевали их лесные свиристели. Рябинка теперь совершенно раздетая, ни одной ягодки не осталось. А свиристели, видно, обратно в лес подались – нечего им больше тут делать.

Через пару дней, правда, и снегирь исчез. Может, кошка какая сцапала, а, скорее, полетел к своим – всё же одиноко ему было в городе.

Так и зимовал Клён, укрытый снегом. Не страшна ему была лютая стужа и злые ветра. Знал он, скоро весна, вот уже и солнце стало как-то ярче, и теплеет с каждым днём.

А жильцы дома всё сокрушались, сколько снегу нынче да какой паводок предстоит. Однако первое весеннее тепло перемежалось лёгкими заморозками, и снег таял постепенно. Конечно, и талой воды было немало. Одно время Клён стоял посреди небольшого озера. Но солнце припекало, вода потихоньку уходила.

В кору куста врезалась когда-то услышанная от одного из жильцов фраза, пенсионера-физкультурника Игнатьича с третьего этажа: «Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья!». Клён был полностью согласен.

Думаете, деревья не понимают человеческую речь? Как бы не так. Всё они отлично понимают. Столько лет растут на одном месте, тут поневоле научишься!

Клён чувствовал всё острее, как пробуждаются в нём новые силы, поднимаются соки, как набухают почки на его ветвях. Ещё немного и снова махнёт он своими ладошками окружающему миру, солнцу, людям и птицам.

Погруженный в свои мысли, он не сразу заметил траншею, протянувшуюся вдоль дома. Клён только вздрогнул от неприятных звуков – металлического скрежета гусениц. Странное чудище приближалось. Оно было ярко-жёлтое, Куст даже подумал, что его ладошки такого же цвета осенью.

Тут же ему пришла мысль: «Что это они, вырыли траншею, трубы что ли менять? Как бы не повредили мои корни…».

Больше Клён подумать ничего не успел. Длинная рука экскаватора с металлическими когтями поднялась над его головой и с глухим ступенчатым звуком опустилась.

Куст задрожал, не успев даже охнуть, нелепо изогнулся, когда зубья ковша взрезали кору, пригибая ствол Клёна к земле. Ещё несколько ударов, и на комьях чернозёма остались только порубленные ветки. Вскоре подъехала грузовая машина, и двое рабочих быстро побросали остатки дерева в кузов.

…Солнце светило ярко-ярко, день обещал быть по-летнему тёплым. Птицы распевали на все лады. Ветерок поглаживал пробивающуюся траву. Только ветви берёзки, на которых уже появлялись серёжки, почему-то поникли. Да воробьишка метался над местом, где раньше стоял Клён.

Он смотрел по сторонам, ничего не понимая, потом запрыгал по насыпи к выпавшей из грузовика маленькой ветке, на которой вот-вот должны были пробиться зелёные кленовые ладошки.

Больше, кажется, никто ничего не заметил. Из раскрытого окна на втором этаже доносилась спокойная красивая мелодия:

Ливень накрыл весь город. Город был в его власти. Шумел заливистый хохот – дождь смеялся, глядя, как люди спешат поскорее укрыться – кто распахивает зонт, кто норовит юркнуть в подъезд, а то и просто заслониться руками от его сноровистых назойливых капель.

И вдруг дождь на мгновение замер, увидев странное движение у себя под ногами. Эти двое, казалось, бегут не от дождя, как все нормальные люди, а в самую его гущу, под его проливающийся плащ. А, возможно, они попросту его не замечали…

Мужчина и женщина. Он темноволосый, в рубашке с коротким рукавом, джинсах и шляпе. Она с распущенными, перепутанными ветром волосами, в платье с широкой юбкой, схваченной на талии тонким поясом. Дождь был изумлён – двое танцевали. Молодой человек держал девушку за руку, не сводя с неё глаз, а она кружилась, мотая головой, так что капли дождя с её длинных волнистых прядей разлетались во все стороны.

Они бежали по лужам, припечатывая воду ногами, выписывая замысловатые па, и брызги летели вверх косыми стрелами. Несколько коротких шагов, ударов ступнями, и поворот, наклон, длинное движение. И снова подъём, шаги по воде, и кружение.

Дождь никак не мог разглядеть их лица, он наклонялся, но двое всё время отворачивались. Тогда он решил их проучить. Он обрушил на головы безумцев шквал воды. Капли застучали с новой силой по плечам, полям шляпы, открытым рукам. Но те, казалось, только радовались, не понятно чему. Они смеялись, поднимая головы навстречу дождю, отфыркивались, продолжая свой странный танец. Она обняла его за шею, а он заслонял её от стихии, принимая удары своей спиной. А дождь лупил, не переставая.

Тут налетел ветер, и вместе с дождём они принялись куролесить – ветер подхватывал струи дождя, наматывал их на руку, а потом отбрасывал, швырял во все стороны. Дождь ловил движения ветра и пытался подстроиться под них, брал его под руку, и хотел так же танцевать, как эти люди. Но две стихии постоянно сбивались с шага, не попадая в сильные доли, выбиваясь из ритма. Ведь каждый вёл свою партию, и никто не хотел уступать, и один не слышал другого.

В конце концов, дождь устал, излился, вымотался на ветру. Да и ветер, этот непостоянный франт, изрядно вымок в дожде и полетел дальше, бросив своего спутника посреди дороги. Отправился туда, где суше, теплее, просторнее, чем в серых глухих стенах города. Таковы ветра, и с этим ничего не поделаешь.

Да и дождю надоело это пустое занятие – сбивать с ног тех, кто не боится. Он поднял повыше ногу, да и перешагнул свои же потоки, перепрыгнул канавы. Запахнул плащ и, как-то ссутулившись, задрав плечи, зашагал прочь, дальше, дальше, по другим улицам, вон из города.

Вскоре дождь начал замерзать. Он полез во внутренний карман плаща и зачерпнул капель. Когда же выставил вперёд руку и раскрыл свою ладонь, мельчайшие частицы, словно по мановению волшебной палочки, стали превращаться вдруг в огромные снежинки.

Подхваченные ветром, они летели вперемешку с нитями воды, повисали на них, подобно бахроме или затейливым элементам вышивки. В это время дождь уже почти нагнал ветер, а тот, увидев снег, закружил вокруг и, раздувая щёки, принялся развеивать по воздуху застывшие кристаллики воды, больше похожие на пушинки.

Будто где-то лопнула подушка невиданных размеров, и невесомый лебяжий пух посыпался на город сверху. Снежные хлопья, полупрозрачные, лёгкие, воздушные закружились, подхваченные ветром. Они сцеплялись и разлетались, их становилось всё больше, словно кто-то тряс и тряс, даже и не подушку уже, а нечто вроде гигантской перины. Но снежинки эти были вовсе не зимние, не морозные, не прочные. Не долетев до земли, они уже проливались каплями и, легко касаясь луж, таяли без следа.

Дождь, весь облепленный снегом, смотрел на город сверху своими серыми блестящими глазами, и в них плясали то ли хлопья, то ли смешинки, то ли лёгкая грусть. Всё же это был дождь весенний, и потому грусти в глазах его было, несомненно, меньше, а больше жизни, пробуждения, ожидания скорого тепла.

Но вдруг солнце ухватилось длинными пальцами за края тучи, сначала погрузившись во что-то плотное, холодное. И вот уже края поползли в стороны подобно старой обтрепавшейся материи, открывая узкую щель, и светило заглянуло в неё поначалу одним глазком, как-то робко и удивлённо: «Что ж это делается, разве не весна?».

Дождь зажмурился от этого взгляда, заслонился узкой своей ладонью, замотал головой, стряхивая последние снежинки, и вскинул руки, будто сдаваясь:

– Всё-всё, уже ухожу!

Он запахнул свой серый мокрый плащ, застегнулся на все пуговицы, присел на корточки, упёршись руками о бордюр. Оттолкнулся и поехал вперёд, опрокинувшись на широкую свою спину. Он мчался с потоком воды, жмурился на выглянувшее уже солнце и хохотал бурливым заливистым смехом.

А потом встал и пошагал вверх подобно трюкачу, что поднимается по отвесной стене и переходит на потолок, свешиваясь вниз головой. Дождь сейчас взмыл, вознёсся над городом, над всей землёй, затерялся в облаках. Но придёт время, когда он вновь распахнёт свой серый плащ, накроет им всё вокруг и спустится сверху, чтобы снова шагать, и это будет уже другое путешествие, другая прогулка.

Даже Сильва перестала лизаться и смотрела, не мигая, своими изумрудными зрачками на белых невиданных птиц. Через двор бежала Вера – девица из соседнего подъезда.

– Зря… Зря Верочка на таких каблуках, – проговорил Фёдор Петрович, жуя котлету. – Ведь навернётся, гололёд страшенный…

Воистину говорят, что мысль материальна. Вылетевшая из уст Петровича фраза будто подтолкнула девушку в спину, и Вера, взмахнув руками и два раза качнувшись туда-сюда, шмякнулась, неловко загребая конечностями, и поехала по склону, теряя на ходу сумочку, перчатки, шапку…

– Ну вот, – констатировал Федик.

– Дали ему год, – прозвучало от двери так неожиданно, что Фёдор чуть не поперхнулся. Пока он пытался вдохнуть и прокашляться, Аким (а это был именно он) продолжил:

– А он сидит, ругается, говорит, ему два полагается! – улыбался сосед своей обезоруживающей улыбкой.

– Ты как здесь? – недоумевал Петрович.

– Да Степанна твоя на площадке с Михалной лясы точит, вот я и прошмыгнул. Петрович, будь человеком…

– Нет денег, – развёл Фёдор руками. Могу только угостить, у меня тут заначка – осталось чуть коньячку. Хозяин квартиры жестом заправского фокусника извлёк невесть откуда две рюмки и фляжку. Быстро разлив коричневатую жидкость, он проговорил:

– Только мигом, Аким! Смаковать некогда. Моя, если нас застукает, сам понимаешь…

– Не дурак, – ответствовал сосед и молниеносно опустошил ёмкость. – Петрович, ты… ты – человечище! – и исчез, будто его и не было. Уже поднимаясь по лестнице, Аким думал: «Нет, не зря, не зря я к Петровичу зашёл…».

Аделаида, которая выходила только за тем, чтобы снять показания электросчётчика, да разговорилась с соседкой, ничего не заметив, вернулась в квартиру. Насытившийся Федик уже возлежал на диване, успев, правда, составить грязную посуду в раковину. А на улице в это время разворачивались интересные события. Верочка, пребольно ударившаяся при падении, никак не могла подняться. Волосы у неё растрепались, да ещё сломала ноготок. И стало до того себя жалко, что она уже кривила губки, собираясь расплакаться. Вдруг кто-то наклонился над ней, помогая подняться и подавая потерянную сумочку. Вера подняла глаза – на неё не без интереса смотрел симпатичный парень.

– Как Вы? – участливо спросил он. – Кости целы? Голова не кружится?

– Вроде нет, нормально, – пролепетала девушка.

– Не бойтесь, я живу в соседнем доме, давайте я Вас провожу.

Как будут дальше развиваться события, оставим воображать нашего Читателя. Автор только может прибавить, что Верочка подумала: «Нет, не зря, не зря я надела эти сапожки…».

Между тем Аделаида и Фёдор коротали вечер дома. Тишину нарушил телефонный звонок.

– Мама, – закричал в трубку сын, который проводил каникулы у бабушки в деревне. – Я сегодня катался с та-а-акой горы! А потом мы лепили снеговика!!! А у деда Мити та-а-акая лошадь!

– Эдик, сынок, ты как там? Как бабушка? Одевайся хорошо, смотри не простудись! – затараторила Аделаида. Потом трубку взял отец и стал наставлять Эдуарда, чтобы тот «слушал бабушку и был осторожен с лошадью». Жена устроилась в кресле, муж заботливо укрыл ей ноги пледом, а Сильва забралась на колени и заурчала. «Нет, не зря, не зря я не купила ту кофточку. Вот вернётся Эдик, пойдём выберем ему коньки, давно же просил…» – думала Аделаида, поглаживая кошку.

Стало тихо. Только из комнаты доносился звук работающего телевизора, да на кухне тикали часы.

«Надо бы сменить номер», – сказал, обращаясь к перебирающему лапками паучку, Анатолий.

На улице слепило солнце, отражаясь в лужах и россыпи дождевых капель, покрывающих листву. Летний ветерок досушивал волосы и платье. Уже подходя к дому, Катя услышала какой-то писк из канавки, образовавшейся, видимо, во время ливня. Присев на корточки, девушка увидела котёнка, барахтающегося в воде. Он был такой смешной, рыженький и усатый.

– Что ж такое, – весело сказала Завитушкина. – Ты чей, рыжик? Ты мой? – и, выудив животное, прошествовала в подъезд. Котёнок, кажется, не возражал.

Следующим утром Катя Завитушкина проснулась рано. В пятку ей тыкался мордочкой рыженький усатик. Она сладко потянулась в постели, почесала малыша за ушами и выглянула в окно. День обещал быть погожим. Вставало солнышко, ветерок будто качал зеленые ветки берёзы на руках.

Зазвонил мобильный телефон. Катя ответила и чуть не свалилась с кровати, когда услышала:

– Екатерина Завитушкина? Вы приняты на работу. Ваш текст оказался одним из самых дельных. Пресс-релиз и статья просто выше всяческих похвал! На следующей неделе будем ждать Вас в офисе.

– Спасибо, спасибо! – только и смогла выговорить девушка. Она подхватила котёнка и принялась кружить по комнате.

Кот, правду сказать, не разделял её радости. Хотя вчера его искупали, накормили и уложили в хозяйскую постель, он своим кошачьим нутром чуял, что хозяйка досталась ему не простая, проблемная. «Ну, ничего, – думал котёнок. – Была бы крыша над головой, а уж девицу я воспитаю».

Она побежала на кухню, сварить кофе. Котёнок увязался следом. Когда Катя проходила по коридору, взгляд упал на сумочку. «А что, не так уж она и пострадала, почистить немного и всё», – подумала хозяйка.

Когда же она принялась оттирать грязные следы со своего аксессуара, из сумки выпала визитка. Набрав номер, Катерина быстро заговорила:

– Тимофей, это Вы? Это Катя из автобуса. Дело в том, что вчера я, кажется, забыла на сиденье свой зонт и…

Тим не дал ей договорить:

– Катенька, как я рад, что Вы позвонили. Ведь я собирался уже караулить Вас на остановке. Ваш зонт у меня, не волнуйтесь. Давайте увидимся…

Котёнок у ног Завитушкиной нетерпеливо мяукнул, как бы говоря: «Что ж такое? В этом доме кормить собираются?».

Из дома напротив вышла тётка с рыжим толстым котом на руках. Она перешла дорогу и направилась в сторону бельевых верёвок. Опустила кота на травку возле куста сирени, мол, погуляй на природе, а сама залюбовалась цветами и, блаженно зажмурившись, вдохнула аромат. Кот, однако, не разделял её пристрастий и восторгов. Потому, отщипнув для вида какой-то зелени, он через пару мгновений сиганул через проезжую часть, заставленную автомобилями жильцов, обратно к своему подъезду. Как раз кто-то выходил, и кот шмыгнул в образовавшуюся очень кстати щель. Хозяйке животного ничего не оставалось, как проследовать за ним.

Лора, наблюдавшая эту сцену, хмыкнула себе под нос: «Вот и прогулялись…». К своему боку сама она двумя руками прижимала внушительных размеров пластмассовый таз модного в этом сезоне глубокого синего цвета. В тазу горой высилось мокрое бельё.

Одета хозяйка была просто, но со вкусом – спортивного вида брючки за колено и футболка с цветастым принтом. На ногах у неё были домашние туфли без задников с меховыми помпонами. При ходьбе по асфальту вычурные тапки весело клацали.

Лора несла себя гордо, хотя бы и с тазиком в руках. Мелированные волосы красиво переливались в лучах солнца. Образ дополняло ожерелье на бельевой верёвке из ярких прищепок всех цветов радуги, которое явно затмевало массивную золотую цепочку, опоясывавшую шею дамы. Прошествовав к месту сушки, Лорик (так называл её муж) наклонилась, опустила таз на траву и принялась выуживать из него содержимое.

Женщина встряхивала очередную вещь, так, что мелкие брызги летели во все стороны, орошая травку и листву. Свежее бельё, ловко прихваченное Лориными прищепками, постепенно заполняло протянутую от берёзы верёвку, и, подхваченное ветром, раздувалось подобно парусам корабля.

Прямой парус представляли простыни и пододеяльники. Наволочки и полотенца (махровые банные и вафельные кухонные), ночнушки и бюстгальтеры хозяйки, детские маечки и штанишки, в зависимости от формы изделия и способа крепления, составляли косые паруса – бермудские или даже латинские. А вот мужнины спортивные штаны были ни чем иным, как разрезным фок-парусом.

Битва под парусами

Небо начинало затягиваться облаками, лёгкий прежде ветерок усиливался. Трава уже просто стелилась по земле. Бельё рвалось вслед за ветром, и казалось, ещё чуть-чуть, и вся эта площадка сорвётся с места, взмоет вверх и поплывёт, словно парусник. Нос корабля, с его наклонной мачтой – бушпритом (который в данном случае представлял покосившийся столбик), разрезая воздух, устремится вперёд, а на корме будет красоваться колонна бизань-мачты – стройной берёзы. На капитанском мостике будет стоять Лорик и, приложив ко лбу ладошку козырьком, вглядываться вдаль.

Однако, вглядывалась пока не Лора, а жительница дома напротив. В тазу оставалась ещё пара вещей, когда молодая женщина почувствовала, так сказать, приближение бури, откуда не ждали. Прямо на неё шла Антонина Аркадьевна из дома напротив. В руках у неё был точно такой же таз, только красный. Немалые габариты облегал парадно-выходной халат с павлинами, на голове горкой высились бигуди.

– Это что ж делается, – возопила Антонина, озираясь по сторонам, словно призывая прохожих в свидетели. – Я, понимаешь, настирала, а моя верёвка занята!

– С добрым утром, Антонина Аркадьевна! – Лора мигом сориентировалась, она была не из тех, кто теряется перед опасностью. – Это где ж написано, что верёвка ваша?

– Давай, Лора, освобождай место, мне вешать надо, – не отвечая на вопрос, заявила Аркадьевна.

– Что значит, освобождай, – возмутилась соседка. – И не собираюсь освобождать. Взяли моду тут порядки устанавливать. В окно поди увидели, что я с бельём вышла, и тоже стирку затеяли?

– Да ты как со старшими разговариваешь, – Антонина упёрла руки в боки. – Этому тебя мать с отцом учили?!

– А вы мне возрастом не тычьте, не на ту напали!

Обе женщины, увлечённые ссорой, не замечали, что ветер усилился. Он поднимал вверх клубы пыли с дороги, нагибал кусты, толкал прохожих в спины.

– Сымай, говорю, моя эта верёвка! – Антонина наступала, перехватив тяжёлый таз поудобнее. Соседка помоложе, раскинув руки с зажатыми в них двумя последними тряпками, стояла, защищая свою бельевую композицию, подобно сигнальщику на палубе корабля.

– Может, и берёза ваша? – не сдавалась Лора, убирая со лба пряди, которые нещадно трепал разгулявшийся ветер. Наконец, он отступил и принялся за халат Антонины.

– Моя! Муж мой собственноручно её посадил.

– Да, неужели?! – хохотнула молодуха. – Этой берёзе лет сто. Вам, выходит, больше!

– Что-о-о?.. – рявкнула Аркадьевна и, оправив халат на внушительной груди (павлины при этом затрепетали), пошла на абордаж. Попыталась обойти бойкую соседку с левого фланга, но «неприятель» не отступал, загораживаясь пустым синим тазиком, как щитом.

Тогда Антонина бухнула свой красный таз прямо под ноги Лоре, подхватила лежавшую сверху белоснежную наволочку и принялась трясти ею, обдавая соперницу фонтаном брызг. Дальнобойная артиллерия в виде нахрапа и ругани не доставала цели, сбить такелаж и рангоут вражеской армады никак не удавалось.

Словно по команде «Свистать всех наверх!» жители обоих домов прильнули к окнам. На балконах тоже наблюдалось оживление. Вышедший покурить дед из крайнего подъезда с интересом смотрел в сторону баталии. Что там дед, две кошки, выскочившие из подвала в надежде пообедать, замерли, выбирая, так сказать, между хлебом и зрелищем. Разумно рассудив, что сердобольные люди не оставят их голодными, они остались досматривать представление.

Буря

Природная буря тем временем разыгралась не на шутку. Небо затянули серые тучи, а ветер из шаловливого озорника превращался в беспощадный ураган. Птицы галдели и носились в поднебесье, будто разом решили взлететь с насиженных мест. Ветер ломал с кустов ветки, одна из них больно стукнула Лору по щиколотке. Бельё тоже было готово сорваться с натянутой до звона верёвки, но соседки не обращали на это внимания.

Бой за «место под солнцем» достигал своего апогея. Маневренная и быстрая бригантина – Лора – легко уходила от неповоротливого галеона – Антонины Аркадьевны, однако же, и атаковать ей было нечем.

– Приходите после обеда, – выкрикнула молодая сквозь завывания ветра. – Высохнет, сниму, тогда своё и вешайте.

– Ты у меня сейчас в два счёта высохнешь, – загудела соседка постарше и от злости тряхнула головой так, что подобно снарядам, из причёски выстрелило несколько бигуди. Антонина рванула вперёд, и в этот миг раздался страшный треск…

Белоствольная берёза под натиском стихии переломилась пополам и обрушилась с высоты своего роста с душераздирающим стоном. Кошки прыснули наутёк, воробьи взмыли на тополь. Огромный обрубок дерева вместе с кроной придавил сушильню… Как в замедленном кино, за мгновение до катастрофы, Лора, каким-то чудом опомнившаяся первой, подхватила Антонину Аркадьевну под мышки, толкнула со всей силы влево, и обе, не удержавшись, покатились в траву.

Антонина, кое-как приподнявшись, не могла понять, что стряслось. Клейкая берёзовая ветка прилипла к волосам, халат был весь в пыли, ладони содраны. Лора, которая выглядела ничуть не лучше, суетилась вокруг соседки:

– Антонина Аркадьевна, вы не расстраивайтесь, бельё от-от-стирается, – она почему-то заикалась. К ним уже бежали люди.

– А Лорка-то тебя спасла, Аркадьевна, – сказал кто-то.

Наконец, обе женщины поднялись на подрагивающих ногах, держась друг за дружку.

– Что ты, милая, – у Антонины дрожали губы. – Какое бельё, да шут с ним. Сама-то цела?

Соседки стукнулись лбами, обнялись, плечи их сотрясались. Было не понятно, то ли они плачут, то ли смеются.

От такого невероятного запаха и нежданной удачи у Кота даже слегка закружилась голова. Он придвинул морду поближе к тарелке, усы его и вибриссы над верхней губой и под подбородком затрепетали. Не только нос, но и рот уже наполнился будоражащим духом, исходившим от представленной, так сказать, инсталляции.

Левая лапа сама собой потянулась вверх и заскользила к блюду. Казалось, что и подушечки на ней ощущают через деревянную поверхность импульсы, посылаемые отварным куриным мясом, и чувствуют его теплоту, мягкость и вкус. Кот, пребывая в предвкушении скорого обеда, завёл глаза к потолку, взор его затуманился и…

И вдруг он наткнулся взглядом на фотографию в рамочке, висевшую на стене. Какое-то время назад фотограф запечатлел Бабушку в домашнем платье и своей обычной причёске кудельками, сидящую на венском стуле у окна, где в горшке распустился любимый Бабушкин цветок. На коленях у женщины, а, вернее, даже на руках, ближе к сердцу, восседал он сам – то есть Кот – Бабушкин баловень, объект ласки и заботы.

Лапа остановилась в полушаге от тарелки. Кот будто забыл о курице и уставился на портрет. «Куда же ушла Бабушка и когда она вернётся? – привычно подумал пушистый жилец. – Как же она могла уйти, так и не начав обедать и не накормив его – своего любимца? Разве так поступают с котами?».

Может, она вышла на две минутки к соседке? Кот соскочил со стула и ринулся в прихожую. Нет, тапочки стояли у половика. Значит, Бабушка ушла в уличной обуви. Но что случилось? Что за спешка? Кот снова побежал в комнату и устроился на стуле. Но как он ни старался смотреть только на тарелку, в поле зрения всё равно попадалась фотография на стене.

Вот так вот запросто съесть курицу… не поднималась лапа. Кот вдруг вспомнил, как попал к Бабушке маленьким котёнком. Она подобрала его, пищащего и беспомощного, на улице. А точнее, в городском саду, в кустах, где он любовался цветком колокольчика.

Как он там очутился, припоминалось с трудом. Кажется, предыдущие хозяева просто выбросили котят. Где его братья и сёстры, он тоже мог представить смутно. А вот ему повезло, что уж говорить. Бабушку покорили его чистые голубые глазки и маленький носик. Она всю дорогу приговаривала:

– Бедняжка, какой же ты нечёсаный… И совсем один, такой кроха! Голодный, наверное…

С последним замечанием трудно было не согласиться. Женщина принесла его в дом, накормила, а он первое время только дрожал от страха и звал свою маму-кошку. Но вскоре понял, что теперь живёт в новом доме и надо осваиваться. Освоился он, правда, очень быстро. И зажили они с Бабушкой вдвоём.

Та в котёнке не чаяла души и, похоже, искренне полагала, что делает доброе дело. Кот не возражал. Бабушка вскоре подарила ему совершенно замечательную игрушку – мышонка.

Мышонок был, как настоящий, только крупнее. Пушистый, с носом пуговкой, полукруглыми большими ушками и прищуренными глазками. Казалось, он ухмыляется, глядя на Кота.

Котёнок попятился – нагловатая мордочка будто выражала всё, что думает мышиное племя о кошачьем. Взять в зубы игрушку, да и просто тронуть лапкой было боязно. Сцена встречи почему-то Бабушку тогда очень позабавила.

«Что взять с этих людей, – размышлял котёнок. – Что у них в голове? Но куда деваться, так уж устроена жизнь, что мы, коты, должны сосуществовать рядом с человеком. Иначе без нас он пропадёт».

Однако вскоре котёнок уже вовсю играл с мышью. Более того, он обожал игрушку, всюду таскался с мышонком, спал с ним в обнимку и доверял все свои кошачьи тайны. Мышонок стал его верным другом – во всём соглашался, никогда не спорил, не докучал и готов был играть, сколько котёнок пожелает.

Кот рос, совсем окреп и разнежился на Бабушкиной жилплощади. Из смешного неуклюжего малыша превратившись в серого пушистого красавца с выразительными глазами, вокруг одного из которых белело симпатичное пятнышко, придавая облику хозяина некую загадочность.

Вынырнув из сладко-сливочного облака воспоминаний, Кот вернулся к созерцанию куриной ножки. Почему-то он никак не мог сосредоточиться только на ней. Отвлекал портрет Бабушки.

«Выходит, Бабушка не успела пообедать. Но что случилось, куда она ушла?» – вопросы едва помещались в кошачьей голове.

– Есть или не есть? Вот в чём вопрос!.. – пропел Кот приятным бархатным тенором, скосив свои выразительные большие глаза к фотографии. Та молчала.

Не удивляйтесь, что Кот обладал музыкальным слухом и голосом. Они с Бабушкой вечерами частенько слушали концерты классической оперы по радио. К тому же у Бабушки имелся старенький проигрыватель. И хотя работал он неважно, но иногда хозяйка ставила какую-нибудь пластинку, и Кот замирал на коленях. В такт мелодии только изредка подрагивали усы, а на особо значимых пассажах оркестра Кот порою вскакивал и принимался хлопать лапой по Бабушкиной ноге.

– Куда, куда ты удалилась?.. – известное произведение, немного перефразированное и обращённое к хозяйскому портрету, составило второй номер кошачьего концерта. Ответа не последовало и в этот раз.

Кот искренне недоумевал, что происходит. Почему просто не взять и не стащить со стола аппетитную курицу. Кто его за это осудит? Разве сие действие не есть суть кошачьего организма? Почему его не слушается лапа, почему она замерла, не дойдя до блюда?

Кот сорвался с места и ринулся в прихожую, размышляя по дороге: «Видимо, мои когти затупились… Надо срочно их поточить!». Усердно поработав с когтеточкой, Кот вернулся, горделиво ступая, обратно в комнату. «Ну, курица, держись!» – словно говорил весь его облик. На этот раз он подбадривал себя арией Фигаро:

– Я скажу тебе без лести – / Ты способен воевать. / Так спеши на поле чести / Славы воинской иска-а-ать!

Взобравшись на стул, Кот постарался сосредоточиться полностью на обеде. Упершись передними лапами о столешницу и приняв тем самым начальственный вид, он буравил глазами содержимое тарелки. Затем простёр одну лапку вперёд, как бы изображая повелителя куриных ног и гипнотизёра посуды. Расправляя лапу и выпуская когти, а затем, подбирая их и сжимая пальцы в кошачий кулачок, «повелитель» сглотнул слюну. Какой-то звук привлёк его внимание – это фотография покачнулась на гвоздике, вбитом в стену. Лапа предательски задрожала, и Кот возопил:

– Часто мучения нам страсть приносит. / Но увлечения всё ж сердце просит. / Ласки их лю-бим мы, хоть они лож-ны. / Жить не-воз-мож-но без на-слаж-дений…

Тут в прихожей раздался щелчок открываемой двери, и через несколько мгновений на пороге комнаты возникла Бабушка:

– Ах, ты мой умница, дождался, дождался, ни кусочка не отломил, – всплескивала она руками. – Сейчас-сейчас, я мигом, и будем обедать.

Кот ответил на тираду и бестолковую болтовню арией Калафа из «Турандот»:

– Исчезни, о ночь! Меркните, звёзды! / Меркните, звёзды! На рассвете я одержу победу!